Слепой котёнок
Пролог
Посвящается
моей половинке Ларисе
(без которой я бы никогда не решился)
лучшим друзьям Игорю и Вике
неугомонному и наглому Симону,
который всегда со мной.
14 сентября 1970 года, Марокко
Старик стоял на коленях уже несколько часов, продолжая неистово молиться. Юный бог приходил в его фруктовый сад, широко раскинувший ряды ухоженных деревьев по благодатной долине Тадла, не каждый день, а зачастую и не каждую неделю, и только в сезон созревания плодов. Но Хассан Абди всегда был рад его приходу, искренне считая, что на него самого, на его землю и на его семью падает тень благословения от силы Его.
Маленький алтарь, что Хассан соорудил под Его любимым деревом, никогда не пустовал: финики и инжир в глиняном горшочке, спелые гранаты, истекающие соком при малейшей попытке разломить их, апельсины и лимоны в корзине, заботливо укрытой тяжёлой белой тканью, фисташки в пиале и, конечно же, мандарины, которые юный бог любил больше всего. Старик заботливо обновлял дары каждый день, меняя фрукты на свежие, а когда ему нездоровилось, всегда посылал одного из правнуков, спокойного и тихого черноглазого Насима, позаботиться о святом месте. Родные давно смирились с причудами патриарха, беззлобно шутя между собой над главой многочисленной семьи Абди, но всегда делали это, только убедившись, что старика нет рядом, потому как спины многих из них помнили удары тяжёлого посоха Хассана. Выточенный из кривоватой ветки мандаринового дерева руками самого старика, посох незамедлительно шёл в дело, когда Хассан хоть краем уха слышал пересуды об алтаре, разложенных фруктах и странном мальчике, непонятно как пробирающемся в сад и морочащем старику голову.
Иногда Он оставлял что-нибудь на алтаре в ответ, забрав подношения. Его дары были необычными, а иногда даже странными: никогда не виденные Хассаном за его долгую жизнь фрукты и ягоды, очень вкусные маленькие орехи в коричневой твёрдой скорлупе, ядовито-зелёного или тёмного цвета сладкий лимонад в стеклянных бутылках. Особенно любил старик крупную, с ноготь величиной, кислую и терпкую чёрную ягоду, что иногда появлялась на алтаре к исходу лета. Однажды это и вовсе была плитка шоколада с изображением голубоглазого младенца в платке на обёртке. Шоколад Хассан отдал правнукам, а упаковку спрятал у себя в вещах. Пророк говорил, что в День Воскресения жестокой каре подвергнутся те, кто создаёт образы, но рука не поднялась выкинуть или сжечь бумагу с необычным притягательным рисунком. Иногда Хассан, сидя поздней ночью у костра, доставал эту обёртку и долго рассматривал: казалось, в колеблющихся отсветах пламени младенец так внимательно смотрит на него, что взгляд голубых глаз проникает до самых глубин изрядно зачерствевшей за прожитые десятилетия души. Чтобы загладить свой грех, приходилось потом молиться до самого рассвета, но патриарх был так стар, что ночное бдение для него было скорее обыденностью, нежели испытанием.
Бывало, что юный бог, закатав рукава своей странной одежды, садился на ковёр, разложенный в тени мандаринового дерева, рядом со стариком, и что-то рассказывал на незнакомом, грубовато звучащем языке, который никак нельзя было назвать певучим и ласкающим слух. В ответ Хассан неторопливо говорил о своей семье, о любимом саде, обо всём том, что увидел и узнал за долгую жизнь. Да, Хассан Абди никогда не покидал пределы долины Тадла, но воспоминаний у него накопилось достаточно, и всегда было что рассказать: первая увлечённость молодой девчонкой из соседней деревни, свадьба, рождение старшего сына, да много чего. И хотя собеседники не понимали друг друга, старику казалось правильным поделиться своей историей в ответ на Его историю. Они пили из маленьких стаканчиков атай – мятный чай, что так хорош в жару, ели бастилу или бриуаты, которые так вкусно готовила его средняя дочка Амина, и говорили каждый о своём. И им было хорошо и спокойно. Члены семьи иногда видели их сквозь просветы в ровных рядах цитрусовых деревьев, но никогда не подходили – патриарх строго запрещал беспокоить Его.
Но сегодня всё было не так. Тяжкое испытание пришло в дом семьи Абди, и старик с самого рассвета стоял на коленях возле алтаря, вознося молитвы и призывая на помощь юного бога, веря и надеясь, что Он услышит и придёт. И если Он потребует жизнь за жизнь, то старик без колебаний был готов к ахирату, концу пути и началу загробного существования правоверного мусульманина. Хассан закончил очередную молитву, достал свой старый кинжал куммию и неторопливо, с достоинством и выдержкой провёл бритвенно-острым, чуть загнутым к концу лезвием по ладони. Богам нужны жертвы, ведь так? Струйка крови полилась на алтарь, а старик смотрел, как густые алые капли красят светлый камень. Вскоре седая склонённая голова повернулась чуть влево. Ветра сегодня не было, и в тишине сада хорошо был слышен звук приближающихся шагов. Он пришёл.
Глава 1
6 мая 1965 года, Берёзовка
Зинаида Павловна Синичкина нависала надо мной, словно ледокол «Ленин» над ледяным торосом. В одной из книжек, что валялись у нас дома ровным слоем на большинстве горизонтальных поверхностей моей половины комнаты, я видел картинку с этим могучим кораблём, продирающимся сквозь льды Арктики. Было очень похоже. Я сжимал в опущенных руках тонкий учебник по русскому языку за третий класс, делал покаянное лицо и внимательно следил за обстановкой вокруг, собираясь максимально быстро отскочить в случае попытки рукоприкладства в свой адрес.
Наш классный руководитель, Лидия Ивановна, сидела за учительским столом, склонив голову немного набок, и постукивала кончиком остро заточенного карандаша по стопке тетрадок. В центре класса вольготно расположились «Монтекки» и «Капулетти» этого четверга. Намечалась большая весенняя уборка, поэтому все парты и стулья были сдвинуты к стенам и окнам, образуя в центре помещения свободную площадку. Напротив меня стоял мой одноклассник Сашка Синичкин, чей распухший нос сейчас походил на крупную перезрелую фиолетовую сливу, а под глазами уже начали наливаться тёмные круги. Его огромная мамка, шириной почти в дверной проём класса, цепко держала Сашку за плечо, потряхивая сыном, словно нашкодившим щенком, при декламации каждой обвинительной фразы в мой адрес. Старший Синичкин, высокий и лысоватый тракторист Владимир, которого все на селе называли не иначе как «Вова-трансформатор» за регулярное разгульное гудение после получки, сидел на парте у стены, хмурился и недовольно жевал нижнюю губу – вместо обеденного «забивания козла» с мужиками он был выдернут в школу по абсолютно незначительному, на его взгляд, поводу: ну подрались пацаны и подрались, обычное же дело.
Мама с отчимом стояли за моей спиной, выслушивая громогласную сторону обвинения, поэтому в данный момент времени я их не видел. Зато прекрасно слышал громкое недовольное сопение Артурчика и затылком чувствовал неотвратимое приближение карающей длани своей любящей, но строгой родительницы. Надо было срочно как-то выкручиваться из сложившейся ситуации.
Зинаида-ледокол сверлила меня маленькими злобными глазками, широко расставив ноги-тумбы, уперев огромный окорок руки в могучий бок, и, раскачивая из стороны в сторону другим окороком растрёпанного Сашку, ревела пароходным гудком на весь класс:
– Не верю, что ты изувечил сыночку этой тонкой книжицей! Ему же половину лица разнесло. Признавайся – ударил стулом или ногой! Покажи, покажи мне, как ты это сделал!
Я удивлённо воззрился на неё и резко, без замаха, саданул Сашку ребром учебника по носу снизу вверх, ровно как и в первый раз, на уроке. Со всей дури заехал, изо всех своих невеликих силёнок. Оппонент взвыл так, что меня слегка оглушило звуковой волной, и шлёпнулся на зад, закрыв лицо ладонями.
– Вот прям так и ударил, Зинаида Пална, видели? – Синичкину, казалось, «обнял дед Кондратий», как любила говаривать моя бабка. В классе повисла тишина, только крупная майская муха гулко билась об оконное стекло, да Сашка подвывал на одной ноте.
Зинаида, наконец, отмерла и замахнулась на меня своим розовым окороком, сделав такое страшное лицо, что им легко можно было напугать до мокрых штанов роту гитлеровцев в штыковой атаке. Привыкшая тягать огромные кастрюли в столовой при совхозе, Зинаида вполне могла, например, взять меня за шкирку одной рукой, раскрутить над головой и перекинуть через школьный забор. Я понял, что если не увернусь, от меня и мокрого места не останется, поэтому со всей поспешностью отскочил в сторону и незамедлительно перешёл в наступление:
– За то, что ваш сын сегодня сказал при всём классе про мою маму, я каждый день буду бить его, пока весь не посинеет. А ведь повторял он ваши слова, Зинаида Пална!
– Та-а-ак, а ну-ка, Витя, что там было сказано Александром? Дословно! – мама, напряжённая, словно пружина, шагнула так, чтобы встать между Зинаидой и мной, прикрывая меня от покрасневшей разъярённой фурии. Мужчины подобрались, Трансформатор поднялся со своего места, по привычке отряхивая брюки – не такие уж у нас грязные парты. Лидия Ивановна привстала, явно готовясь как-то разрядить ситуацию.
– Он говорил так: «А моя мамка сказала, что твоя мамка – главнейшая шалава на селе». – чётко продекламировал я, передразнивая тонкий и гнусавый голосок одноклассника.
Завертелось. Хищной тигрицей, одним прыжком мама подскочила к Зинаиде и вцепилась той в волосы. Видели когда-нибудь кошку, которая защищает котят от здоровенной собаки, бесстрашно бросаясь прямо на оскаленную пасть? Мама, хоть и была на голову выше Синичкиной, но в весовой категории явно сильно проигрывала, поэтому, когда Зинаида начала метаться от боли по классу, маму просто мотало за ней. Выглядело это так, будто ковбой на родео пытается удержаться на обезумевшей лошади, кое-как вцепившись руками в поводья.
Вова-трансформатор, сжав кулаки, бросился вперёд, но был оперативно остановлен Артурчиком. Воспользовавшись ситуацией, я с разбега вскочил на парту у окна и оглядел поле боя. Синичкина уже стряхнула с себя мамку, но явно проигрывала в рукопашной, короткими руками с трудом отбивая ловкие оплеухи моей родительницы. Мужчины же, каждый прихватив своего оппонента за лацкан пиджака, свободной рукой портили лицо противника со всем прилежанием. Классная так и застыла с открытым ртом, явно растерявшись. Сашка самозабвенно ныл, сидя на полу посреди развернувшегося Бородино, и размазывал кровь и сопли по лицу.
– Они сошлись. Волна и камень,
Стихи и проза, лёд и пламень
Не столь различны меж собой.
Сперва взаимной разнотой
Они друг другу были скучны;
Потом понравились; потом
Съезжались каждый день верхом,
И скоро стали неразлучны!
Я громко декламировал стихотворение, перекрикивая шум драки. Возымело действие: женский дуэт распался на отдельные, злобно зыркающие друг на друга растрёпанные составляющие. Главы семейств так и застыли с занесёнными для удара кулаками, ошарашенно глядя на меня.
– Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция! Ура, товарищи! – выкрикнув лозунг, почерпнутый на осенней демонстрации трудящихся, в которой я участвовал вместе с родителями прошлой осенью, я выпрыгнул в раскрытое окно, благо наш класс располагался на первом этаже здания школы. Одним местом чую, надо тикать, пока всем не до меня. Лучше подожду родителей за забором. Сзади раздался крик наконец-то пришедшей в себя Лидии Ивановны:
– Немедленно прекратите это безобразие, или я вызову милицию! Вы не на базаре, в конце-то концов, а в учебном заведении! Бело-о-ов, а ну, вернись в класс!
Нашла дурака.
Глава 2
6 мая 1965 года, Берёзовка
В ожидании родителей я уселся на гранитный валун, с незапамятных времён лежавший недалеко от большого дуба, росшего напротив входа на территорию школы. Когда-то строители поленились вывезти эту здоровенную каменюку после окончания возведения двухэтажного школьного здания, так она и прижилась под деревом, уже уйдя в землю на пару ладоней. Гранит был приятно прохладным в этот тёплый майский день. Сердце постепенно успокаивалось, а взмокший от пота лоб быстро высох под порывами лёгкого ветерка. Поёрзав на валуне и прикинув, что мать с Артурчиком вряд ли скоро освободятся после того знатного переполоха, который устроили все действующие лица недавнего представления, я начал наблюдение за потоком солнечного света, медленно крадущимся к припаркованному в тени здания директорскому «Запорожцу».
Солнце, как охотящаяся на осторожную птичку кошка, по паре сантиметров в минуту приближалось к благородно-красному «запору», а мои мысли вольготно разбежались по бескрайнему полю научных и не очень экспериментов, которые я готовился провести над собой. Кто другой на моём месте сейчас бы мучился и страдал, ожидая неизбежную и серьёзную кару за сегодняшние проделки, но я давно перестал бояться по пустякам. Дед по матери, Мирон Матвеич, накрепко вдолбил в мою маленькую голову народную пословицу: «Сам заварил, сам и расхлёбывай». Все известные мне наказания я давно испробовал на собственной шкуре и находил более утомительными, нежели страшными. Было даже слегка любопытно, как сегодня выкрутятся родители в попытке подыскать для меня что-то новенькое.
***
Странности со мной начались с год назад, правда, поначалу их никто не замечал, даже я сам. Однажды тёплой летней ночью, когда к селу медленно подползала ворчливая гроза, моя старшая сестра Наталья решила попугать перед сном «мелочь пузатую» привезёнными из пионерлагеря страшными историями. Наташке тогда было тринадцать, средней сестре Таньке десять, а мне восемь. Близнецам Ваньке и Петьке было по три годика, и их, в силу малолетства, на вечер ужастиков не позвали. Рассказчица, накинув для пущего эффекта на голову мамкин платок и светя себе на лицо снизу вверх утянутым у отчима электрическим фонариком, страшным-престрашным хриплым голосом рассказывала нам с Танькой про Гроб на колёсиках, про Чёрные башмачки и всякое такое. Надо сказать, что получалось у неё здорово, мурашки маршировали по моей спине стройными колоннами, участвуя в своей мурашкинской демонстрации и развернув маленькие транспаранты с надписью «Нам страшно!».
На истории про Летающий Глаз, который парит над селом по ночам и следит, чтобы дети не гуляли по тёмным улицам, а если кого-нибудь увидит, то стреляет в него электричеством из зрачка и от ребёнка остаётся только дымящаяся обувь, в самый захватывающий момент рассказа в дерево на соседнем с нашим участке ударила молния. Я на секунду ослеп, оглох и испугался так, как никогда до этого, заорав во все свои восьмилетние лёгкие. Мне показалось, что в это мгновение я взорвался изнутри. Со всех сторон раздался треск и звон, на голову что-то посыпалось. На мои вопли и визг девчонок прибежали родители: свет в комнате не включался, мама кричала, сёстры вторили ей, а отчим, для разнообразия, ругался нехорошими словами. Странная фраза – разве можно ругаться хорошими словами? Танька и я разревелись, нам вторили из соседней комнаты испугавшиеся тарарама близнецы.
Когда суета хоть немного улеглась и мама принесла керосинку, выяснилось, что в помещении разбились или потрескались все хрупкие или стеклянные предметы: оконное стекло осыпалось во двор, осколки лампочки устилали мою кровать, большое зеркало в углу покрылось паутиной трещин, а фонарик в руках Наташки остался без стёклышка и наотрез отказывался работать. При этом у соседей, на участке которых и находилось то злополучное дерево, чья верхушка осыпалась мелкой щепой по всему двору, треснуло пополам только одно оконное стекло.
Хотя, казалось, что мы не были виноваты в случившемся, всё равно получили на орехи всей командой: Наташке и Таньке на две недели запретили гулять на улице, мне надавали по заднице ремнём и всех озаботили повышенной дозой работ по хозяйству. Наташке так вообще прилетело больше всех, поскольку позаимствованный ею фонарик, как оказалось, был подотчётным у отчима на работе. Она надулась на всех и некоторое время изображала холодную и неприступную Миледи из Трёх Мушкетеров, пока не получила от мамки мокрой тряпкой по лицу и не перестала выкобениваться.
Осенью того же года произошёл ещё один непонятный случай. Мы с пацанами полезли за яблоками в совхозный сад, где наелись от пуза, побегали всласть от сторожевой овчарки Динки, а самый неповоротливый, круглолицый и румяный Федька Кулагин с соседней улицы отхватил крупной солью из ружья сторожа пониже спины. На следующий день отцов всех незадачливых воришек, в том числе и Артурчика, вызвали в сельсовет и как следует пропесочили на тему воспитания подрастающего поколения. А когда отчим с перекошенным лицом ввалился в дом, на ходу сдёргивая с брюк ремень, я успел забежать в свою комнату и вцепился изо всех сил в дверную ручку, пытаясь хоть на пару секунд отсрочить неизбежный воспитательный момент. Артурчик подбежал к двери и дёрнул на себя – дверь не открылась. Дёрнул сильнее – дверь даже не шелохнулась. Дёрнул со всей дури, вкладывая весь свой вес: раз, другой, третий – и улетел на пол, сжимая в руках вырванную с мясом ручку. Я приоткрыл дверь и недоумённо смотрел на распластанного отчима, сжимающего в одной руке ремень, а в другой дверную ручку, а он непонимающе таращился на меня снизу вверх. Естественно, дело закончилось тем, что ещё два дня я ел стоя, но чесал затылок и крякал Артурчик тогда до самого вечера.
А вскоре после Нового года и моего девятого дня рождения мы с Толькой Ковровым и Мишкой Гончаренко втайне от родителей убежали на Крутую Горку кататься на санках. Есть в паре километров от нашего села такой здоровенный и очень крутой холм, относящийся к южноуральскому предгорью, как объясняли нам на уроке природоведения. Поскольку Крутая Горка вся заросла лесом, взрослые настрого запрещали детворе бегать туда кататься, но когда это подобные запреты кого-либо останавливали? Любая зима не обходилась без сломанных ног, рук и разбитых носов, а уж количество изничтоженных санок не поддавалось исчислению.
Мишка и Толька – это мои одноклассники и лучшие друзья, и мы неразлучны уже третий год. Знакомство наше состоялось в первом классе, в первый же учебный день. Сначала я на перемене нечаянно оттоптал ногу Мишке, мы немного потолкались, затем расквасили друг другу носы, а потом уже и познакомились. А после уроков ошалевший от науки Мишка, несясь с выпученными от счастья глазами по коридору навстречу долгожданной свободе, снёс плечом серьёзного мальчика Анатолия. Новое знакомство завершилось двумя симметричными фингалами и торжественным рукопожатием. С тех пор мы трое – не разлей вода.
В общем, тем зимним днём Мишка подбил нас уйти с наскучившего и относительно плоского спуска для мелюзги и попробовать скатиться с самой вершины холма – ведь мы уже почти взрослые, всего год каждому до юбилея остался. Сказано – сделано: за четверть часа мы, пыхтя как три уставших ежа и волоча за собой санки с тщательно отшлифованными широкими деревянными полозьями, доползли до вершины. С высоты открывался захватывающий дух вид на Берёзовку, наше родное село, широко раскинувшееся по долине, и белую ленту речки Бобровки вдалеке. А под ногами на добрый километр простирался заросший деревьями крутой склон, при одном взгляде на который колени начинали предательски дрожать.
Мы долго спорили, кому выпадет честь первым испытать новый спуск. Боялись-то все трое, но старались не подавать виду, опасаясь быть высмеянными за трусость. В конце концов, я вытребовал у Тольки его шапку-ушанку, поглубже натянул её на свою бестолковку, гордо крикнул в зимнюю пустоту «Поехали», подражая Гагарину, и покатился со склона вниз.
Первые метров пятьдесят было не так уж и страшно, а потом моя скорость, казалось, приблизилась к первой космической. Меня накрепко сковало страхом – по-хорошему, надо было переворачиваться вместе с санками и тормозить в ближайший пухлый сугроб, но я мужественно пытался управлять этим полётом в неизвестность, перебирая по снегу конечностями, ведь космонавты не должны бояться! Сначала слетел валенок с левой ноги, а затем и я с намеченного маршрута. Последнее, что запомнилось – летящий прямо на меня огромный ствол сосны, слегка припорошённый снежком. Рот открылся было в крике, но внезапно наполнился снегом, казалось, аж до самого желудка. Кое-как отплевавшись, я вынырнул из сугроба и огляделся.
В десяти метрах вверх по склону от того места, где я барахтался в снегу, вокруг ствола дерева были разбросаны куски моих санок. Морщась от ощущения начинающего промокать на ноге шерстяного носка, я побрёл осматривать место крушения. И не поверил своим глазам: колея от полозьев, прекрасно видная на идеальной снежной поверхности склона, упиралась прямо в ствол, на котором остались выщербины от столкновения. По спине пробежал озноб, и я добрую минуту непонимающе смотрел на открывшуюся картину, разом забыв про холод, страх перед кожаным ремнём со звездой на бляхе и мокрую ногу. Никаких сомнений не было – я должен был разбиться о сосну, возможно, насмерть. Сзади послышались голоса: это парни, не рискнув съехать вслед за мной, пробирались сквозь редколесье. Не до конца осознавая свои действия, я схватил самый большой обломок санок и быстро разбросал снег вокруг, стараясь зачем-то скрыть следы того, чему не было никакого разумного объяснения.
– Витька, как здоровски ты полетел вниз, прям ух! – Мишка аж захлёбывался от распиравшего его возбуждения, немного подпрыгивая на месте.
– Ага, Витёк, ты прямо как Гагарин в космос усвистал, быстро-быстро, а потом бабах, и тишина. Мы кричим тебе, а ты молчишь, не отвечаешь, ну мы и побежали за тобой, ты как, сильно побился, болит чего? – тараторил рядом с ним Толька.
– Парни, я в порядке, но есть проблема. – Я поднял из снега левую ногу.
– Так, быстро бежим вниз, там мы тебя довезём до дома. Останавливаться нельзя, поморозишь ногу и её отпилят, как у дядьки моего прошлой зимой, – деловито высказался Мишка. Его дяде и правда с год назад отняли ногу – в новогодние праздники тот шёл пьяный с одного застолья на другое, и заснул прямо перед чьей-то дверью. Хорошо, что вскоре об него споткнулся в темноте кто-то из гостей. Я посмотрел в сторону вершины холма – искать валенок на склоне было бессмысленной затеей, тем более что в голове не отложилось точное место, где тот слетел.
Как сбежали вниз с Крутой Горки, помню плохо. Я тогда ещё не пришёл в себя после стремительного спуска и неожиданного спасения. Но дорогу до села запомнил навсегда. Я ехал на Мишкиных санках, то растирая начинающую неметь ногу, то закутывая её в Толькину цигейковую шубу, которую друг отдал мне. Вечерний мороз прихватывал нос и щёки, начинал обкусывать конечности. Парни, шумно сопя, тянули вдвоём санки по свежему снегу, проваливаясь местами по колено. В тот раз я отделался покрасневшей от лёгкого обморожения ногой, облупившимся кончиком носа, разбитыми санками и потерянным валенком. Дома, конечно же, получил по полной программе – крики, ремень и тёмный угол. Лишение прогулок получилось само собой, ибо запасных валенок у меня не было. Поэтому, пока отчим не достал через две недели новую пару, я успел прочитать всего Конан Дойля, который нашёлся в школьной библиотеке. Вместе с гениальным Холмсом и смелым Ватсоном днём я распутывал детективные загадки, а по вечерам делал под тусклой лампочкой переданные одноклассниками домашние задания.
***
Именно тогда я впервые задумался о необычности происходящего со мной. Побитые в грозу стёкла и зеркало, дверь без замка и засова, которую не смог открыть сильный взрослый мужчина, а теперь и разбитые санки с одной стороны дерева, и снежный дельфин Витя Белов с другой. Не так давно я вычитал в одной детской книге, написанной доходчивым и понятным школьникам языком, про научный подход. Там было сказано, что основой для получения учёными данных являются наблюдения и эксперименты. Это когда они сначала просто смотрят на всё вокруг и проводят опыты. Потом для объяснения наблюдаемых фактов выдвигаются гипотезы и строятся теории, на основании которых формулируются выводы и предположения. На этом этапе учёные просто придумывают объяснения – почему происходит именно так. Но придумать мало, надо потом проверить экспериментально, и не один раз, чтобы подтвердить верность полученных выводов и собрать новые факты для последующих исследований.
Я, как заправский учёный, разложил на столе несколько чистых листов и пару острозаточенных карандашей и принялся записывать всё, что мог вспомнить необычного за свою недолгую сознательную жизнь. Потом, походя с важным видом из угла в угол, я решительно повычёркивал из списка случаи, которые можно было отнести к необычным весьма условно. Например, как я на спор с первого раза попал снежком в соседскую собаку с добрых двадцати метров, одарив проигравшего Мишку десятью щелбанами, или как упёр из чьего-то огорода на соседней улице полные карманы крупных слив, а они все до единой оказались червивыми.
В конце концов на листке бумаги остались три строчки, написанные моим корявым почерком. Пятёрки по русскому языку мне не видать никогда в жизни. Зачастую я сам был не в состоянии прочитать недавно написанное своей же рукой, и никакие прописи мне не помогали. Да и не старался я, если честно, считая все эти упражнения в каллиграфии бесполезной тратой времени. Три пункта списка гласили: бабах в грозу, бабах в лесу и трах-тарарах Артурчику – в книжках все уважающие себя шпионы шифруют свои записи, чтобы враги не догадались.
Подойдя к окну, я состроил высокомерную гримасу, задрав подбородок кверху, и, сделав максимально сложное лицо, принялся обозревать открывшийся моему взору вид. Посреди расчищенного от снега внутреннего двора Полкан, наш молодой сторожевой пёс, увлечённо копал очередную яму. На днях Артурчик, возвращаясь вечером с работы домой, в темноте наступил в такой вот собачий раскоп и вывихнул ногу. Но даже отбитая фанерной снегоуборочной лопатой пушистая задница не остановила археологические работы этого пустобрёха.
– Товарищи, рассмотрим же факты! – растягивая слова, низким голосом проговорил я и сбился, глупо захихикав. Закончив веселиться, взаправду призадумался, пытаясь найти общую закономерность во всех трёх случаях. Время суток каждый раз разное: ночь, день и вечер. Обстоятельства произошедшего не совпадают, место действия – два случая в доме, третий на Крутой Горке. Действующие лица: две сестрёнки, фонарик и гроза в первом случае, Артурчик, его ремень и дверь во втором, Мишка с Толькой и санки – в третьем. Навернув по комнате ещё с десяток кругов и чуть не расквасив себе нос, запнувшись о табуретку из-за устремлённого в дощатый потолок взгляда, я пришёл к однозначному выводу: единственное, что объединяло все три случая, это я сам и моё неординарное эмоциональное состояние – страх. Я испугался удара молнии, до чёртиков испугался разъярённого отчима и невообразимо перепугался той огромной сосны на склоне холма.
Сформулируем гипотезу: когда я сильно боюсь, происходит необъяснимое, невероятное и неведомое. Теперь требуется экспериментальное подтверждение. А ещё мне периодически начал сниться кошмар: я еду на санках прямо на дерево, от страха закрываю лицо руками, а когда убираю руки, то впереди ещё одно дерево, и свернуть никак не получается. А потом всё повторяется раз за разом: дерево, темнота, дерево и так до бесконечности.
Глава 3
Над способами хорошенько напугать самого себя я ломал голову весь тот январский день. Задача оказалась не такой уж и простой. Я перебирал варианты один за другим, но ничего не лезло в голову. Попросить Таньку напугать меня, неожиданно крикнув из-за угла? Не сработает, ведь я буду знать об этом заранее. Залезть к соседям на участок, чтобы на меня напала собака? Но я опять-таки буду готов к облаиванию и обкусыванию, да и мамка за ещё одни драные штаны прибьёт, она обещала. А что, если прыгнуть в колодец? Разобьюсь вряд ли, не та высота, но испугаюсь ли я достаточно? Да и выбираться-то потом как, околею за пять минут. Выпросить у кого-нибудь из пацанов санки, да пойти ещё раз скатиться с Крутой Горки, правя прямо в дерево? Вот это хороший вариант, так я точно испугаюсь. От одного воспоминания об охватившем меня ужасе при виде стремительно надвигающегося соснового ствола перехватило дыхание. Но если моя странность не сработает, то я разобьюсь о дерево, да и санки чужие сломаю при любом исходе – нехорошо.
Так и не придя в тот день к какому-либо решению, я, помаявшись ещё с час, сел за домашку. Но идея не оставила меня, вынуждая раз за разом возвращаться к обдумыванию способов подтвердить или опровергнуть мои теоретические выкладки.
В первый же учебный день после вынужденного перерыва в посещении школы я отозвал на перемене своих бандитов под предлогом обсуждения Очень Важного Дела. Морщась от боли в ногах – новые валенки пришлись не совсем по размеру, и теперь предстояло долго их разнашивать, ведь других мне никто не даст – я завёл парней за угол школьного здания, где незамедлительно их и озадачил:
– Пацаны, мне нужно сильно напугаться, но знать заранее, когда именно я испугаюсь, мне нельзя, – не стал тянуть резину я.
– Вить, ты не приболел часом? – вытаращился на меня Мишка.
– Нормально всё со мной, это для дела нужно. Я провожу важный эксперимент, чтобы подтвердить свою первую научную гипотезу, – пришлось подпустить тумана.
– Понятно, опять умных книжек начитался, – припечатал Мишка. – А покуролесить получится?
Покуролесим – это было тайное пацанское слово, которое означало очередную безумную выходку. Наша троица регулярно отмачивала что-нибудь эдакое, давно став притчей во языцех всего села. В последний раз, к примеру, мы утащили ведёрко дёгтя у старика Пахома, который на минуту отвернулся от промазывания своей древней прохудившейся в куче мест лодки. Дождавшись ночи, мы пробежались по селу и измазали дёгтем десяток ворот, стараясь выбирать те дома, в которых жили девки на выданье. Вы спросите, зачем? А дело в том, что накануне Толька подслушал застольный рассказ подвыпившей родственницы, как в её юности одной из молодых соседок по улице кто-то намазал дёгтем ворота. А это значило, что в доме проживает гулящая девка, и, соответственно, позорило всех домочадцев.
Суета, ор и визги с утра пораньше в тот день выдались на загляденье, кое-где даже до мордобоя дело дошло. Кто-то нас всё-таки рассмотрел в темноте, поэтому в итоге сельчане смогли разобраться в случившемся. Влетело тогда крепко, но вспоминали мы об этом переполохе всегда с большим удовольствием.
– Куда же без этого, но сначала включите фантазию, добры молодцы! С меня четыре пирожка с капустой, – мотивировал я бойцов. Парни зашевелили извилинами. Толя прикусил губу, что делал каждый раз, когда о чём-либо крепко задумывался, Мишка же прислонился к стене школы и начал подкидывать и ловить вытащенный из кармана ластик. Я прохаживался перед ними туда-сюда, заложив руки за спину.
– Есть идея! – разродился первым Мишка, – возьмём у моего бати тротиловую шашку, метр бикфордова шнура и детонатор. Я знаю, где он свои запасы для рыбалки хранит. Отойдём поглубже в лес, разведём костёр, рядом прикопаем шашку, а ты недалеко заляжешь. Жахнуть оно жахнет, а вот когда точно – неизвестно. Возьми с собой запасные штаны, собственные наверняка обделаешь, – и товарищ ухмыльнулся во все свои двадцать шесть зубов.
– Гениально, Холмс! – обрадовался я такой шикарной идее. – А ты шашку собрать-то сможешь?
– Обижаешь, меня батя научил летом, когда на заводь с ним рыбачить ходили. Гони пирожки! – проглот Михаил требовательно протянул руки.
Лопая выпечку, мы окончательно утвердили план по организации испуга в одном отдельно взятом Витьке, назначив для этой цели ближайшие выходные. Шашки было решено взять три, чтобы незамедлительно повторить эксперимент в случае неудачи.
***
Время до субботы пролетело быстро. Пришлось поднапрячься, чтобы наверстать пропущенное по школьной программе. Лидия Ивановна, которая вела у нас большинство предметов, мне спуску не давала – слава о моих подвигах давно вышла за пределы той окраины села, где я жил, и классная активно занималась моим перевоспитанием через дополнительную учебную нагрузку. Поэтому вызывала она меня к доске по три раза на дню. В первый же выходной, в темпе вальса раскидав с утра всю гору домашних дел, что навалили родители, я оделся потеплее, набрал из поленницы рюкзак дров, взял газету и спички для растопки, краюху хлеба и термос с чаем и пошёл на своих стареньких лыжах к опушке леса. Само собой, что никому из домашних о грандиозных планах на вторую половину дня я не сказал – кто б меня тогда отпустил?
Мои верные мушкетёры уже поджидали меня. Круглолицый, кареглазый и черноволосый Мишка сидел на поваленном стволе дерева и обнимал свой брезентовый рюкзачок, которым очень гордился, поскольку сшил его сам под приглядом родителей. Высокий для своего возраста и худющий Толька, ёжась от морозца, делал зарядку, размахивая руками, словно ветряная мельница. Голубые глаза и кудрявые волосы красивого пшеничного оттенка привлекали к парню повышенное внимание и являлись предметом гордости его матери. То и дело какая-нибудь из подружек Любови Ковровой непременно заявляла во всеуслышание: «Ну какой же жених растёт, первый парень на селе будет, скоро всех девок перепортит». Каждые несколько месяцев Толька отчаянно затевал драку, как только окрестные пацаны в очередной раз начинали дразнить его «женихом» и «скоропортом».
– Ну наконец-то, чего так долго? – торопыга Мишка соскочил в снег и начал прилаживать рюкзак на спину, одновременно пытаясь нацепить на руки темляки лыжных палок. Инвентарь у нас троих был самодельным – к самой лыже на винтах крепился кусок фанерки с наклеенной поверх резинкой, а между фанеркой и лыжей проходила кожаная петля для валенка. Дёшево и сердито, и можно соорудить и отремонтировать самостоятельно. Старшее поколение ещё с дошкольного возраста приучало нас заботиться об инвентаре: не можешь сам сделать лыжи – сиди дома и смотри в окошко.
– Ага, мы тут уже почти околели, – поддакнул Толька, доставая из снега огромную вязанку сухих дров и лопату.
– Да я с самого утра как Золушка впахивал: воды натаскай, овощи в погребе перебери, в сарае подмети и всё такое. Пошли уже, надо до темноты управиться. Миш, самое главное при тебе?
– А то! Три комплекта, Михайло Гончаренко слово держит, – гордо вздёрнул подбородок наш главный подрывник.
Шли долго, отмахали по зимнему лесу часа полтора – надо было забраться поглубже, ведь мы собирались как следует пошуметь. Наконец, уставшие и вспотевшие, мы вывалились на небольшую прогалину, и Толька восторженно завопил:
– Смотрите, какой кедр, давайте прямо под ним бахнем, шишек натрясём!
Лесной гигант и правда внушал: прямой, высокий, густо усыпанный кедровыми шишками. Эта порода деревьев – редкость для наших краёв, но иногда встречается.
Копая посменно, кое-как расчистили от снега место под кострище. Выдолбили немного мёрзлой земли, сделав углубление. Затем Мишка прогнал нас на другой край поляны, а сам аккуратно начал прилаживать к шашке детонатор и бикфордов шнур. Потом прикопал взрывчатку с края ямы и начал выкладывать поленья. Я тем временем советовался с Толькой, где мне лучше разместиться.
– Вон на тот пень и садись, там метров десять от костра, наверное, будет. А взрыв вверх уйдёт, я видел, как мужики рыбу глушат – там же столб воды прям в небо бьёт. Шуганёшься как надо, только спиной сядь и голову руками накрой, мало ли что, – авторитетно заявил главный сельский красавчик.
Я с сомнением посмотрел на вышеупомянутый трухлявый пень.
– Ладно, я пошёл, рюкзак подержи. – Мишка как раз запалил костёр и призывно махал рукой.
Прошла минута. Где-то неподалёку громко и хрипло закаркала ворона, как будто ругаясь на нас, бестолковых. Парни спрятались метрах в тридцати, но подсматривали из-за стволов деревьев. Я, подобравшись, сидел на неровном пне и ждал взрыва. Огонь позади меня разгорался всё сильнее, дрова тихонько потрескивали, неспешно тянулись минуты. В голове крутилось: «Не думай о взрыве, не думай о взрыве». Но как можно не думать о взрыве, если ты сидишь спиной к костру со взрывчаткой и ждёшь, пока бабахнет? Я не нашёл ничего лучше, чем закрыть глаза и начать считать овец. И в тот момент, когда девятое парнокопытное, с довольной улыбкой на морде, растопырив ноги, прыгало через некрашеный деревянный заборчик, я слетел с пня.
Как бы подробнее описать свои ощущения. Это как в футболе, когда нападающий пробивает штрафной по воротам соперника – разбегается как следует и наносит пушечный удар по мячу. Только мячиком был я сам, а гигантским футболистом была взрывная волна. Внезапно я увидел, что истоптанная нашими следами заснеженная поверхность поляны стремительно приближается. Спина выше поясницы, шея, предплечья и голова одновременно и заболели, и онемели, в плечо сзади сильно стукнуло что-то твёрдое. Пролетев пару метров, я зарылся лицом в снег и замер, пытаясь разом собрать и осмыслить все сигналы нервной системы. Болело, саднило, стонало почти всё тело целиком, а в ушах звенело и тоненько пищало. Я поднял голову из снега и попытался рукавом протереть глаза. С неба падал странный дождь: куски земли, камни, ветки, шишки – всё это густо летело сверху вниз. Большую часть снежного покрова с этой стороны поляны сдуло взрывом, и падающие предметы местами подпрыгивали, ударяясь о землю. Правую ногу ниже колена ожгло резкой болью – по ощущениям, туда с неба упал не меньше чем метровый валун.
Кое-как я поднялся на ноги и попытался сфокусировать расплывающуюся перед глазами картинку. Парни, дёрнувшиеся было ко мне, вдруг резко остановились. Лица их исказились в безмолвном для меня крике, они замахали руками, явно пытаясь о чём-то предупредить. Растерявшись в первое мгновение, я обернулся – в мою сторону падал окутанный снежной пылью, подбитый у самых корней лесной великан. Казалось, он застилал всё небо целиком, и уже явно прошёл те первые медленные метры, когда дерево ещё раздумывает, падать ли ему в одну сторону или качнуться в другую.
Времени бежать уже не было, и я рыбкой прыгнул в сторону трухлявого пня, на котором ждал взрыва последние несколько минут. Боли от падения на землю я не почувствовал – тело до сих пор семафорило о повреждении всего Витьки целиком. Первые ветки коснулись земли, когда я сжался в комок и напряг все мышцы, ожидая невероятной силы удар в спину. Свет в глазах померк.
***
В себя я пришёл от дикого холода, как будто окунул голову в реку зимой. Нехотя разлепил веки – это Толька, набрав пригоршню снега, размазывал начинающую таять снежную кашу мне по лицу. Я лежал спиной на земле, парни склонились надо мной, стоя на коленях. Мишка плакал, утирая слёзы рукавом своего пальтишка, перешитого из старой отцовской шинели, да и у Тольки подозрительно блестели глаза.
– Не реви, – кое-как выдавил из себя я.
– Живой! – растянул непослушные губы в улыбке Мишка. – Как ты, где болит?
– Дурак, всё болит, помогите лучше сесть, – я затрепыхался, и с помощью парней неловко утвердился на пятой точке. Ощущения в теле были такие, будто меня долго били палками.
– На, только не надевай сразу, у тебя кровь на голове, – Толька протянул мне мою кроличью шапку. Я берёг её, как зеницу ока – это был шикарный подарок от родителей на девятый день рождения.
– Ага, шапка твоя долетела до края поляны, представляешь! А ещё мы тебя еле-еле из-под веток выковыряли, – Мишка уже успокоился и почти что вернулся в своё обычное, как говаривала его родительница, «чрезмерно бодрое состояние духа».
Подняв руку, я ощупал бестолковку и обнаружил на затылке начинающую набухать здоровенную шишку. Пальцы оказались перемазаны кровью, и я отложил драгоценный головной убор в сторону – мамка не простит, если я его уделаю всего через месяц после дарения. Оглянувшись, я увидел рядом следы – парни явно волокли мою бессознательную тушку по снегу. В нескольких метрах начиналось бесконечное зелёное море лежащего на земле лесного исполина, чьи торчащие в разные стороны ветви местами всё ещё были густо усыпаны крупными тёмно-коричневыми шишками.
– Прикиньте, как много шишек мы наберём! Что сможем допереть до села, то всё наше будет! – Мишка уже был готов кинуться на сбор.
– И куда ты их собирать хочешь? У нас всего два рюкзака и твоя котомка, – остудил его пыл рассудительный Толька.
– А давайте мы их все соберём, тут где-нибудь спрячем, а потом вернёмся с мешками!
– А дома увидят нашу добычу и вся конспирация коту под хвост? Ты как объяснишь, откуда у тебя воз кедровых шишек? Добрые белочки поделились? – попытался я вернуть замечтавшегося друга на грешную землю.
– Что-нибудь придумаем, скажем, помогли зимовку охотникам расчистить, или дерево упавшее нашли, – Мишка не унимался. Потоптался рядом, а потом схватил мой рюкзак, вывалил из него всякую оставшуюся после разведения костра мелочёвку и умчался собирать лесные дары. Может, ему было неловко перед нами за слёзы. Толька остался со мной, пытаясь хоть немного привести мою одежду в порядок.
– Дома с тебя шкуру спустят, – вскоре буркнул он.
Я оглядел себя. Нос одного валенка был серьёзно помят, правая штанина пропиталась кровью, а на голени и вовсе красовалась рваная дыра. Фуфайка на левом плече была вспорота – в стороны торчали большие куски материала, в прореху был виден когда-то серый вязаный шерстяной свитер, который сейчас был местами чёрный от набившейся в дыру земли, местами красный от пятен крови.
– Хуже всего со спины. Там твоя фуфайка просто лопнула посредине от шеи до задницы, вата торчит, свитер сильно грязный и штаны рваные, – «обрадовал» меня Толька.
– Да-а, приплыли. Найди мне палки вместо костылей, с ногой совсем беда. Я на лыжах обратно не дойду – стоять не смогу.
Толька отошёл соображать мне подпорки, я же, кряхтя, как старый дед, скривив рот от боли во всём теле, поднялся на ноги и похромал обратно к кедру. Надо было осмотреть место, из которого парни меня достали.
Дорога домой в итоге заняла добрых часа четыре. Мушкетёры, хоть и разгрузили меня по максимуму, таща на себе все мои вещи и лыжи с палками, скорости прибавить мне не могли. Самодельные костыли, которые Толька вырубил своим маленьким туристическим топориком из ветвей того же кедра, позволяли мне еле-еле тащиться по засыпанному снегом лесу. А после середины пути я начал отключаться от холода, голода и усталости. На ходу доставал из кармана мятый кусок хлеба, оставшийся от взятой в лес краюхи, жадно кусал и запивал водой из фляги. Не помогало. Последний километр, уже в темноте, парни тащили меня под руки, спешившись и сложив весь лыжный инвентарь под приметный куст, а я всё норовил потерять сознание.
– Витька, держись, вон уже твоя калитка. Барахло завтра занесём, и, это, удачи тебе там, – подбодрил меня Мишка. Ребята прислонили меня к воротам, хлопнули по целому плечу в знак поддержки и разбежались по домам. Всё правильно сделали. Полкан бы их всё равно на двор без взрослых не пустил – молодой да глупый, но уже в своей собачьей службе соображает. Я кое-как доковылял до двери дома, ввалился в сени и без сил опустился на лавку. Щёлкнул выключатель.
– Витька, что с тобой? – Танька, выскочившая встретить меня, ахнула и прижала тонкие ручки к груди.
– С обрыва скатился неудачно, синяков набил, ерунда. Вот с одеждой совсем беда.
– Сейчас я Наташку позову, – заполошно метнулась Танька вглубь дома.
Прибежала старшая сестра, покрутила меня со всех сторон, осмотрела и выдала вердикт:
– Конец тебе, Витька, всю одёжку уделал, одна шапка целая.
– А она просто сразу с головы слетела. Тань, прикройте дурака, должен буду как земля совхозу, – из последних сил взмолился я.
– Повезло тебе, что родители к Терентьевне на праздник в гости ушли – вернутся поздно. Но смотри, потребуем с тебя желание за спасение, добрый молодец, – улыбнулась сестра.
– Ещё как потребуем! – поддакнула рядом Наташка. – Должо-о-к за тобой! Долж-о-ок, – гнусаво протянула она, подняв указательный палец к потолку. Мне было уже всё равно, сил оставалось только кивнуть в ответ.
В четыре руки сестрички раздели меня до трусов, дотянули до кухни. Танька тряпкой и водой из рукомойника отмыла меня от грязи и крови, замазала йодом царапины и шишки, напоила горячим чаем с сахаром. Наташа же умчалась застирывать, отскребать и хоть как-то зашивать грязные и порванные вещи. Как добрался до комнаты, я уже и не помню. В ту ночь мне снилось, что я стремительно несусь по лесу, а слева и справа падают прямо на меня огромные деревья. Я уворачиваюсь, пытаюсь разогнаться ещё быстрее, но никак не получается.
Глава 4
Следующие два дня я отлёживался в кровати, пришлось даже пропустить школу. Артурчик поворчал по этому поводу, но, когда я стянул через голову майку и показал ему полностью сине-фиолетовые спину и плечи, продлил мне больничный ещё на сутки. Побило меня знатно: лёгкая контузия с прилагающейся головной болью и тошнотой, синяки на половину тела плюс шишка на затылке. Родителей, на удивление, моё объяснение вполне устроило. Головомойки я, само собой, не избежал, но пороть меня на этот раз не стали. Отчим, было, потянулся за ремнём, но мать так на него глянула, что он сразу вспомнил про какие-то неотложные дела.
Одежду Наташа отстирала и зашила вполне неплохо, на мой взгляд. Матери всё равно не понравилось, и плечо у фуфайки она перешила сама. Забежавший на следующий день Мишка приволок мои вещи и, весь в расстроенных чувствах, поведал, что успел смотаться с мешком к кедру, но опоздал – его уже обирали какие-то взрослые незнакомые мужики, возможно, даже не с нашего села. В Берёзовке проживало аж четыре с лишним тысячи человек – всех упомнить было невозможно.
– Я близко подходить не стал, испугался, из кустов поглядел, да и домой побежал, – оправдывался он.
– Всё правильно сделал, мужики бы тебе по шее надавали и не более того. И потом, что ты им сказал бы? Что шишки динамитом добывали? Что, впрочем, и так понятно, если посмотреть на дырку под деревом. До бати твоего дошло бы и всё, хана котёнку, – я откинулся на подушку и устроился поудобнее, пытаясь найти наименее болезненную позу.
– Это да, сидел бы потом дома до самого лета, – согласился Мишка, – а тебе как, здорово влетело?
– Сеструхи прикрыли, отмыли да заштопали. Повезло, что родителей дома тогда не было. Но месяц без прогулок мне впаяли «для профилактики идиотизма», – передразнил я Артурчика.
– Ну, ещё легко отделался. Толька был уверен, что тебя выдерут на полгода вперёд.
– Обошлось. Ты лучше скажи, чего так жахнуло-то сильно, что кедр упал? – задал я однокласснику назревший после обдумывания вчерашних событий вопрос. – Он же здоровый был, вдвоём не обхватить.
– Ты меня прости, – Мишка потупился и шмыгнул носом. – Я решил, чтобы трижды костёр не палить, и тебя наверняка напугать, сразу все шашки рвануть. А вы не видели, я же вас сам прогнал от дерева, когда взрывчатку снаряжал.
– Вот ты дундук. Я помереть мог! – не сразу нашелся с ответом я.
– Извини, я не думал, что так получится, – совсем пригорюнился однокашник.
– Ладно, прощаю, – я протянул Мишке руку, он осторожно пожал её.
– Вить, а эксперимент твой как, получился? Не зря всё было? – сменил тему главный оболтус нашего отряда.
Я задумался, вспоминая вчерашние события. Когда я, шипя сквозь зубы от боли, дохромал до того места, где меня настигло падающее дерево, передо мной предстала любопытнейшая картина. Старый пень, под которым я пытался укрыться от рушащегося кедра, исчез. Вместо него я обнаружил только мелкую щепу и древесную пыль. На том же месте, куда я упал ничком, в земле была выдавлена двухметровая круглая вмятина, с вытянутым углублением там, где располагалось моё тело. Глубина этой странной ямы плавно сходила на нет к краям. Выглядело это так, будто кто-то огромный и сильный поставил оттиск продолговатой выпуклой печатью на поверхности земли. Уж точно это всё никак не походило на следы, которые должны были остаться от удара деревом по земле или по человеческому телу. Бросилось в глаза то, что могучая ветвь кедра, толщиной с мою ногу, была сломана пополам аккурат над центром вмятины. Мушкетёры не обратили внимания на странно выглядевшее место происшествия, занятые эвакуацией моей бессознательной тушки, но я-то знал, куда смотреть.
– Получился, Миш. Но вопросов после него стало ещё больше, чем было до этого. И теория моя не подтвердилась, надо разрабатывать новую.
– Витька, не расстраивайся, обязательно что-нибудь придумаешь, ты же умный! – Мишка уже перестал грустить и щербато улыбался – два передних зуба он потерял прошлым летом, когда мы со скуки бегали кидаться грязью в коров из совхозного стада. Животные отворачивали морды и сердито мычали на нас, пока Толька особо удачно не залепил молодой тёлке комком жидкой грязи прямо в нос. Мы рванули от неё со всех ног, а Мишка споткнулся и неудачно упал, потеряв при этом пару зубов. Я кинулся отвлекать животину, чуть сам не оказавшись на рогах, а Толька в это время выдернул боевого товарища из-под копыт.
Мы ещё поболтали с Мишкой немного, он выпросил у меня ломоть хлеба, посыпанный сахаром, и убежал к себе делать домашку. А я вытянулся на кровати, еле найдя для ноющего тела удобное положение, и уставился на обструганные и потемневшие от времени доски потолка, глубоко задумавшись. Происшествие на поляне можно было разделить на два эпизода. Первый – это взрыв, который сбросил меня с пня, прилично побил тело и располосовал одёжку. В тот момент я сидел спиной к костру, мысленно отвлёкся и, вроде как, не боялся. Или всё-таки боялся, но не сильно? Смотрел на скачущих овец, закрыв глаза, и загнал чувство страха куда-то на задний план сознания? В любом случае, идея не сработала, и я огрёб по полной.
Второй эпизод – это падение дерева. И вот здесь от странностей было уже не отмахнуться. Пока Толька вытёсывал мне топориком костыли, а Мишка набивал котомку шишками, я внимательно рассмотрел и круглый след, оставшийся неведомо отчего на земле, и сломанную ветку, которую в обычных условиях надо было рубить топором минут двадцать, чтобы рассечь пополам. Эта ветка однозначно должна была размазать меня по земле, а не лопнуть посредине. Да если бы вместо меня на том месте лежала железная наковальня, то и тогда кедровая ветвь скорее спружинила бы от удара, чем сломалась.
Прокручивая в голове раз за разом чётко отпечатавшиеся воспоминания, я представлял мельчайшие детали произошедшего. Вот я вижу испуганные лица товарищей, вот поворачиваюсь назад, замечаю кренящийся в мою сторону кедр, весь окутанный снежной пылью, сбитой с иголок и ветвей взрывом, вот я прыгаю под пень и вжимаюсь в землю. От воспоминаний об охватившем меня при виде падающего дерева ужасе мышцы спины чуть не свело судорогой. Выругавшись себе под нос, я расслабился и закрыл глаза.
Выводы, товарищ начинающий учёный? Странность сработала только тогда, когда я чётко видел и осознавал угрожающую мне опасность. Как и в случаях с санками и заклинившей дверью. Из логического ряда выпадал только эпизод с ударом молнии в дерево неподалёку.
Гипотеза номер один: странность должна сработать, если опасность будет угрожать кому-то другому, дорогому для меня человеку. Как проверять будем, Ломоносов? Рискнёшь посадить под падающее дерево сестричек, Тольку или Мишку? Нет, конечно, слишком высока будет цена ошибки.
Гипотеза номер два: странность произойдёт, если под угрозой будет жизнь или здоровье кого-то незнакомого мне. А хватит ли уровня испытываемого мной страха? И где проходит грань значимости для меня объекта, по которой странность будет определять, сработает она или нет? Вот мой одноклассник Валерка Верещагин, регулярно задирающий меня и постоянно нарывающийся на драку, насколько он мне дорог? Тихая отличница Даша Мартова, беспрекословно дающая всем оболтусам и лентяям списывать математику, шебутная Машка Толоконникова, которая может и обнять, и камнем в тебя кинуть, и всё это на одной перемене, классуха нашего третьего «бэ» Лидия Ивановна – а с ними получится, или они пострадают, или даже погибнут?
Так и не придя ни к какому чёткому выводу, я отложил проверку своих умозаключений на потом. Отлежался несколько дней, вернулся в школу, вечерами корпел над домашними заданиями. Гулять мне снова было запрещено, поэтому я набрал в школьной библиотеке книг и зачитался с головой. Я был на хорошем счету у пожилой библиотекарши и, по совместительству, школьного медика, поскольку с первого класса был постоянным посетителем её тихой обители. Видя моё неугасимое стремление к знаниям и бережное отношение к книгам, Тамара Павловна не только выдавала мне на руки произведений больше, чем положено по правилам, но и регулярно советовала мне те или иные публикации. Иногда приносила из дома для меня что-то особое, чего в библиотеке не было – вот, например, и в эти дни я с головой занырнул в «Занимательную геометрию» Якова Перельмана. Понимал далеко не всё, но было чертовски интересно, а непонятные моменты всегда можно было прояснить позже, у взрослых или в школе.
Не проходило и дня, чтобы я не размышлял над происходящим. Пробовал заставить себя бояться, но это было очень сложно сделать, сидя в своей комнате, где каждый предмет давно тебе понятен и знаком. Я закрывал глаза и пробовал представить себя то отважным полярником, штурмующим ледяные торосы Арктики, то парашютистом, выпрыгивающим из самолёта, то солдатом, кидающимся в штыковую атаку на врагов – мечтать о таком было даже приятно, но никакого результата, увы, не было.
***
Постепенно рутина однообразных дней поглотила меня полностью. Февраль закончился, потихоньку начиналась весна. Вокруг происходила куча событий: например, в сельский кинотеатр привезли новый интересный фильм «Ко мне, Мухтар», и мы с пацанами четырежды сходили на сеанс, каждый раз после просмотра бурно обсуждая увиденное. Мишка загорелся завести немецкую овчарку и надоедал с этим всей родне. К нам в класс перевелась новая девочка Светка Ледащева, семья которой недавно переехала в нашу Берёзовку из соседнего района. В первый же день Толька, чтобы представиться по всей форме, дёрнул её за косу и был мгновенно отоварен по голове тяжёлым портфелем – стало быть, знакомство состоялось. В соседней Потаповке пропала семиклассница, которая за каким-то лешим попёрлась в марте в лес – несколько дней сотни добровольцев выходили на поиски, дважды прочесав цепью все окрестные леса, но девчонку так и не нашли.
Я опять подрался с Пашкой Вяловым, кретином-пятиклассником, уже третий раз за учебный год. История наших с ним регулярных драк началась ещё прошлой осенью, когда этот остолоп решил потрясти второклассников на мелочь. На просьбу поделиться деньгами я закатал Пашке в ухо, а он мне в живот. Результатом стала куча мала, порванная рубашка и выволочка у директора. Ну откуда у меня могут быть деньги, если даже сдачу из магазина, когда меня в него посылали, родители забирали до последней копейки?
Ваньке и Петьке, моим младшим братьям, исполнилось четыре года. Артурчик, приходящийся пацанам родным отцом, по такому поводу устроил дома застолье, хоть на работе у него и была горячая пора – отчим был старшим механиком в совхозе и отвечал за готовность техники к полевым работам, срок начала которых был всё ближе. По такому случаю припахали помогать и сестричек, и меня. Прошло всё весело и шумно, в конце мероприятия пара мужиков даже вышла подраться во дворе, что-то не поделив, чем изрядно взбудоражили Полкана. Посаженный на цепь по случаю праздника кобель выдрал из земли своё собачье жильё и радостно прискакал поучаствовать в драке, сбив прыгающей за ним будкой обоих бойцов с ног и изрядно развеселив всех присутствующих.
Заканчивавшая в этом году седьмой класс Наташка, которой в феврале исполнилось четырнадцать, была замечена гуляющей под руку со своим одноклассником какой-то бдительной соседкой. Незамедлительно оповещённая мать вечером отходила сестру кухонным полотенцем и кричала обычное в таких случаях: «Принесёшь в подоле – убью!». Поскольку я уже не раз наблюдал у соседей нечто похожее, то пришёл к выводу, что это такой тайный женский ритуал признания девочки повзрослевшей. Когда спросил о происходящем у зарёванной Наташки, она дала мне подзатыльник и обозвала дураком – значит, я правильно угадал. Второй подзатыльник я получил за вопрос, что именно она не должна принести в подоле.
***
26 апреля 1965 года, Берёзовка
В конце апреля установилась необычная для этого времени года жара. Учиться в классе, чьи окна выходили на юг, стало невмоготу, поэтому в один из дней я слинял с математики купаться. Мушкетёров в тот день на уроках не было: Тольку оставили дома помогать с ремонтом, а Мишка умудрился простыть, напившись ледяной воды из колонки, и валялся с температурой. Другие же одноклассники мою идею прогулять урок не поддержали.
Наша речка Бобровка протекала по краю села. Я сделал большой крюк, прошмыгнув огородами и тихими улочками, чтобы не наткнуться на взрослых, которые незамедлительно прицепились бы на предмет того, почему я не в школе. Забравшись поглубже в лес, я вышел к берегу реки и начал искать удобный спуск к воде. Нашёл небольшую песчаную отмель, разделся и сложил школьную форму под раскидистый куст. Воды в реке было много, течение было быстрым, видимо, в верховьях Бобровки недавно прошёл хороший дождь. Потоптавшись на песке, я зашёл в реку по колено и начал обтираться холодной водой. Попривыкнув, погрёб вдоль берега саженками, затем пару раз переплыл реку поперёк. Держался на воде я хорошо, спасибо отчиму, который три года назад убил целый летний месяц на обучение меня плаванию.
Вволю набултыхавшись и замёрзнув, я нырнул последний раз перед тем, как выбраться на берег. Оттолкнулся от дна и почувствовал резкий рывок – правая нога за что-то зацепилась. Глянул вниз и с трудом разглядел в темноте огромный клубок рыбацкой сети, разлёгшийся на дне. Забарахтался, пытаясь левой ногой освободить правую, но только ещё сильнее запутался. Испуганно рванулся к поверхности, активно размахивая конечностями, и сеть натянулась, прочно удерживая мою ногу. Обе руки при этом почти до локтя оказались в воздухе, а лицом я не доставал до поверхности воды совсем немного, каких-то несколько сантиметров. Я видел искажённые преломлением света деревья и кусты на берегу, чистое голубое небо над ними, но не мог ничего сделать. Накрыла паника. Я бился в воде, как пойманная рыба, лёгкие уже жгло огнём, а тело требовало сделать вдох, несмотря на отсутствие воздуха вокруг. В рот уже набралась вода, горло от страха свело спазмом, и я понял, что допрыгался – времени нырять и распутывать ногу просто не осталось.
Все мысли разом вылетели у меня из головы. Остались только какие-то первобытные инстинкты, как у животного. Сжавшись в комок, я всем своим существом захотел оказаться там, на песчаном берегу, где горячий песок обжигает кожу, тёплые лучи солнца пронизывают всё вокруг, и деревья еле слышно шумят под порывами лёгкого ветерка. Перед глазами мелькнуло желто-зелёным, и я рухнул на песок с высоты, отбив колени, живот и подбородок. Минуты три я корчился от боли, жадно дыша и отплёвываясь от попавших в рот воды и песка. Не сразу, но до меня дошло, что всё обошлось, что я выжил – невероятным чудом, но выжил. Мозг захлестнуло волной эйфории. Я перевернулся на спину и замер, улыбаясь и млея от счастья быть живым.
Постепенно я успокоился настолько, чтобы начать обдумывать произошедшее. Никаких вариантов – случилась очередная странность, которая снова меня спасла. Но в этот раз у меня было кое-что заготовлено для подобной ситуации: в своих бесконечных попытках воспроизвести случившееся со мной ранее я приучился маленькой частью сознания постоянно прислушиваться к ощущениям организма, представляя это для самого себя как постоянную запись воображаемым карандашом в тетрадный лист бесконечной длины. Не сразу, но я приучился отслеживать, где что болит, или чешется, или ещё как-то чувствуется в теле. И сейчас я быстро считывал эти невидимые строки, пока они не потускнели и не затёрлись новыми воспоминаниями.
Сначала в груди, в районе солнечного сплетения, появился некий тёплый сгусток, который, казалось, грел меня изнутри. Он как будто плохо помещался на своём месте и давил во все стороны, вызывая ощущение тесноты. Сгусток появился сразу после того, как я перепугался, когда пульс кратно подскочил и кровь застучала в ушах.
Затем, когда я сжался в комок и изо всех сил захотел оказаться на берегу, от солнечного сплетения во все стороны по телу прошла волна жара, наподобие взрыва: в руки, ноги, в макушку. И я взаправду перенёсся из воды на берег.
Голову прочно заняла одна мысль, полностью вытеснив все другие – срочно надо попытаться повторить эти действия, закрепить в памяти, пока ещё помню, как это сделать. Я перекатился на живот и встал на четвереньки, глухо заныли отбитые колени. Глубоко задышал, разгоняя кровь по телу и стремясь вспомнить недавно испытанные ощущения. Впился взглядом в место на песке в нескольких метрах впереди себя, невероятно сильно желая оказаться там. Вот оно! В груди появилось маленькое солнце, которое с каждой секундой становилось всё плотнее и горячее, сдавливая всё вокруг. И в тот момент, когда стеснение стало невыносимым и стало казаться, что меня сейчас разорвёт изнутри, каким-то шестым чувством я позволил этому солнышку выплеснуть своё пламя наружу. Мир снова сдвинулся, видимая картина рывком приблизилась ко мне на несколько метров, и я опять зарылся носом в рыхлый песок, грохнувшись с высоты.
Левую руку дико ожгло болью. Я не то заорал, не то завыл, попытался отдёрнуть конечность, но не смог – что-то держало её мёртвой хваткой. Сквозь застилающий мокрые веки песок я судорожно пытался разглядеть, что так режет кисть руки. Дыхание перехватило от боли и страха – сквозь перепонку между большим и указательным пальцем пророс коричневый побег кустарника, на конце которого располагалось несколько маленьких зелёных листочков. Я осторожно попытался приподнять руку от песка и чуть не отключился: боль была невыносимая, всё тело мгновенно покрылось испариной, несмотря на то, что я только выбрался из реки, где прилично замёрз.
Осторожно перенеся вес тела на колени, я свободной правой рукой попытался разгрести слой песка под насаженной на отросток куста левой ладонью. Побег уходил вглубь, цепко удерживая меня. Он врос в кожу снизу и выходил из перепонки сверху, по всей видимости, прорастая прямо сквозь плоть. Крови не было видно, просто кожа перепонки между пальцами в какой-то момент переходила в растение. Неудивительно, что нервы в руке сошли с ума, обнаружив в тканях тела инородный предмет. Надо было срочно что-то делать: я откопал ещё немного песка, обнажив несколько сантиметров побега под рукой, зажал зелёный отросток между пальцами правой руки и дёрнул, обрывая. В глазах потемнело, и через пару шагов меня вывернуло на песок остатками завтрака.
В себя я пришёл, уже роясь в школьном портфеле. Левая кисть плохо слушалась, её постоянно сводило от боли, поэтому использовал для поисков здоровую руку. Наконец, удалось нащупать складной перочинный нож – подарок от сестёр на день рождения. Чтобы вытащить лезвие, пришлось использовать зубы, кроша эмаль. Я зажал левую руку между коленями, раздвинул немеющие большой и указательный пальцы, стиснул в трясущейся правой руке нож и резанул перепонку от края к чёртовому побегу, что решил стать со мной одним целым. Потекла кровь. Резанул ещё раз и выдрал инородный предмет из руки. И стало легче: разрывающая меня боль, степень которой сложно передать словами, сменилась на обычные неприятные ощущения от глубокого пореза, пусть и в нежном месте с кучей нервных окончаний. Как будто вынул руку из кастрюли с кипятком и засунул под холодную воду – болит, конечно, ещё сильно, но это уже совсем другой уровень ощущений.
Кое-как отдышался. Струйка крови тем временем дотекла до локтя и капала с него на песок. Добрёл до реки и сунул кисть в воду. Надо было что-то делать, но мыслей не было вообще никаких. От боли я просто отупел. Разрез был небольшой, около сантиметра, но обильно кровил. Бинтов, марли или ваты с собой, естественно, не было. Полностью голый, я сидел на корточках, держа одну руку в воде, а в другой сжимая раскрытый окровавленный перочинный нож. Если сейчас кто-то выйдет на берег, он либо хлопнется в обморок, либо впадёт в панику. В любом случае, вопросов ко мне возникнет целая куча.
Глава 5
– Где ты так руку распахал, говоришь? – сельский фельдшер набирал что-то в стеклянный шприц, пока молоденькая медсестра выкладывала на металлический поднос иглу, йод, какие-то инструменты и бинт.
– В лесу играли в разбойников, дядь Слав, а я упал неудачно, там бутылка разбитая была, – самозабвенно врал я.
– Это ты дома рассказывать будешь, синея от ремня, – припечатал меня дядя Слава. – Припёрся расхристанный, весь в песке и с мокрой головой. Порез на руке явно от ножа, не рассказывай мне сказки, я таких ранений насмотрелся за свою жизнь.
Он пощёлкал пальцем по шприцу и поддавил поршень, стравливая воздух, пока не брызнула тонкая струйка лекарства.
– Варенька, душенька, зафиксируйте пациента, – медсестричка двумя руками придавила пострадавшую конечность к металлической поверхности стола. Я только сдавленно пискнул, а фельдшер уже ловко сделал укол рядом с раной.
– Две минуты, и будем зашивать. Значит так, больной Виктор Белов, слушайте, как всё было. Вы изволили сбежать из школы, не отпирайтесь, я знаю расписание уроков. Пошли купаться на реку, что неудивительно в такую жару, отсюда мокрая голова и следы песка в носу и ушах. Закончив водные процедуры, вы игрались с ножом, нанесли себе травму, после чего отрезали низ у белой школьной рубахи, обмотали им повреждённую кисть и притопали сюда. Я ничего не упустил? – пожилой фельдшер, прошедший всю войну, которая навсегда отметила его глубокими шрамами от осколков с одной стороны лица и лёгкой хромотой, казалось, видел меня насквозь.
– Круто, дядь Слава, вы как Шерлок Холмс использовали метод дедукции на мне и раскрыли дело! – я восторженно смотрел на врача.
– Отставить подлизываться, молодой человек! Матери вашей я позвоню сам, как выпровожу вас отсюда. И сдайте холодное оружие, раз не умеете им пользоваться. Верну родительнице, когда она за ним зайдёт, – от строгого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. Я достал перочинный ножик из кармана и аккуратно положил на край стола.
– Варенька, пожалуйста, уберите посторонний предмет в шкаф, и приступаем, – вскоре мной занялись всерьёз. Я с любопытством смотрел, как мне промывают и зашивают рану. Вот честно, после той боли на пляже ощущения от изогнутой медицинской иглы, протыкающей мою плоть, были вполне терпимыми. От обезболивающего меня развезло, я во все глаза следил за работой медиков и болтал, не затыкаясь ни на секунду.
– А почему эта иголка сделана полукругом?
– Это результат длительной эволюции медицинской науки, – меланхолично рассказывал дядя Слава, – такой иглой удобно работать, легко контролировать глубину погружения и место выхода острия, и можно без затруднений сшить разрез, выполненный на относительно ровном участке организма, например, на спине.
– А почему кровь уже давно остановилась, хотя рана ещё была раскрыта? – не унимался я.
– Благодаря естественному физиологическому процессу под названием гемостаз, который защищает организм от потери крови и инфекции. Сначала происходит спазм мелких сосудов, что замедляет кровоток в месте раны. Затем тромбоциты, это такие клетки в составе крови, пристают к краям раны и слипаются друг с другом, что формирует «пробку», останавливающую кровотечение. А ещё через краткое время происходит свёртывание крови, или коагуляция, когда белки плазмы образуют сетчатый каркас, который укрепляет пробку из тромбоцитов.
– Интересно, надо найти книжку в библиотеке и почитать подробнее.
– Всё, мы закончили. Крови, смотрю, ты совсем не боишься? Молодец, на врача сможешь выучиться, как вырастешь, – фельдшер похвалил меня за стойкость, угостил леденцом и отправил домой, с наказом зайти через неделю для снятия швов. Варя довела меня до калитки, благо было недалеко, и сдала с рук на руки старшей сестре, которая уже пришла из школы домой.
***
Вечером, ожидаемо, мне влетело на орехи: за прогуливание уроков, за безвозвратно испорченную рубашку, за разрезанную руку и, отдельно, за перочинный нож. Я признал себя виновным по всем пунктам обвинения, был немилосердно выпорот слегка пьяненьким Артурчиком и отправился на весь вечер в угол. Глядя на маленького паучка, терпеливо обтягивающего паутиной пространство между шкафом и стеной, я размышлял о произошедших событиях, почёсывая саднящую задницу и морщась от боли в забинтованной руке.
Итак, я волшебник, насколько можно судить об этой области знаний из детских книжек со сказками народов мира и сборников мифов и легенд. Наука категорически отрицает магию и волшебство, поскольку не может подтвердить их существование. Во всяком случае, так пишется в доступных мне книгах, и это всё, что известно мне об этом вопросе. Но как же тогда я? Со мной регулярно происходят непонятные вещи, а сегодня я переместился в пространстве дважды подряд. При этом второй раз я это сделал целенаправленно, чётко осознавая свои действия, пусть результатом и стали травма и поход к врачу.
Естественно, что теперь передо мной в полный рост встал вопрос: «Как быть дальше?» В голове невольно всплыли воспоминания о том, как через несколько дней после происшествия на Крутой Горке я за ужином задал вопрос отчиму, существуют ли на самом деле магия и волшебство и как он относится к этим явлениям. Артурчик весьма грубо и язвительно раскритиковал меня, пройдясь в том числе и по моим умственным способностям. Он сказал, что в советском обществе нет места дуракам, верующим во что-то, кроме науки и плодов прогресса, ведущих человечество к светлому будущему. Мне же следовало незамедлительно выкинуть из головы «дурацкие сказки», за которые он ещё «накрутит хвоста» дедушке с бабушкой. Мать ничего не возразила, а Наташка добавила, что с такой чушью в голове меня никогда не примут в пионеры. Только Танька призналась, что хотела бы наколдовать нам скатерть-самобранку и сапоги-скороходы: мы ели бы одни вкусности и бегали за покупками в райцентр, а то и в саму Москву. Взрослые от души посмеялись, близнецы же хихикали просто за компанию, ещё ничего в силу возраста не понимая.
Получается, рассказывать домашним про мои странности нельзя. В лучшем случае запретят колдовать и всыпят ещё ремня, а в худшем поведут меня по врачам. Докторов я побаивался. У них всегда было либо больно, либо неприятно. До сих пор помню, как стоматолог расковыривал мне воспалившийся зуб – ревел я тогда так, что глаза потом долго были покрасневшие.
И какой толк будет от того, что я научусь перемещаться на несколько метров? Да ещё и с такими последствиями, как прорастающие сквозь тело кусты. Эта способность в перспективе виделась, конечно, интересной, но бесполезной. Немного быстрее ходить в школу или в магазин – ради этого осваивать настолько опасную магию как-то глупо. Я начал прикидывать, где могла бы пригодиться такая способность. Пригрезилась только одна ситуация, в которой я вырос, стал пожарным и смог пробиться в горящее здание к попавшим в огненную ловушку людям. Дальше мысль стопорилась: спастись в своих фантазиях из огня удавалось только мне одному, а вот люди неизбежно погибали.
Паук доплёл свою паутинку и спрятался в темноте за шкафом. Я пробовал выманить его, теребя кончиком пальца одну из нитей паутины, но восьминогий на это не купился. Со скуки я начал пытаться ощутить в груди тот сгусток тепла. Не сразу, но получилось – ведь примерно представлял уже, что надо делать. Как истинный учёный, кем я себя и воображал, решил дать чёткие определения понятиям, которые использую. Так, сгусток стал Ядром, а способность перемещаться – Прыжком. Волны тепла, которые могло испускать из себя Ядро, я назвал Энергией – банально, но лучше ничего не смог придумать.
Ядро тихонько сидело у меня в районе солнечного сплетения, ничего не испускало, только воспринималось как новая часть тела, если тщательно прислушаться к своим ощущениям. Как третья рука, например. Поколебавшись, я мысленно обратился к Ядру и пожелал ему доброго вечера. Оно ожидаемо не отреагировало: было бы странно, если часть твоего тела начала вдруг с тобой разговаривать.
Время тянулось невыносимо медленно. Прибежали разыгравшиеся близнецы, поприставали с глупыми вопросами и умчались во двор гладить Полкана.
Я попытался сконцентрироваться и мысленным усилием заставить Ядро испускать Энергию. Сначала ничего не получалось, но через несколько минут оно дёрнулось, и по груди пробежала еле заметная тёплая волна. Это произошло, когда я добавил к концентрации свежие воспоминания о пережитом сегодня страхе и те неприятные ощущения, которые я испытывал, когда запутался в сети. Гипотеза: Ядро просыпается, когда я боюсь или вспоминаю о том, как боялся и что при этом чувствовал.
Постепенно Ядро начинало вести себя всё более активно. Ещё через полчаса волны Энергии гуляли уже по всей верхней половине тела, что ощущалось непривычно и немного щекотно. Я попробовал навести порядок в этом хаотичном движении и направить Энергию в руку. Получилось: кончики пальцев налились огнём, с каждой секундой мне становилось всё больнее, пальцы, казалось, сейчас разорвёт изнутри. Я перепугался, упёрся рукой в стенку шкафа и пожелал выпустить Энергию наружу. Раздался хруст, и сразу стало легче, а пальцы слегка онемели.
Наклонившись, я попытался в полутьме угла разглядеть, что опять натворил. Лампочка под потолком давала мало света, и я помогал себе, ощупывая стенку шкафа пальцами. От места, куда упиралась моя рука, во все стороны расходились трещины. Самая длинная была больше ладони. Вывод из эксперимента: кроме Прыжка я могу что-то ещё. Нужны дополнительные исследования. В целом я не особо удивился: ведь случаи с разбившимся окном в грозу, упавшим на меня кедром и с заклинившей в доме дверью явно не подпадали под описание принципа действия Прыжка, а значит, это было нечто другое. Да и где вы видели волшебника, который мог колдовать только одно заклинание?
– Ты тут всю ночь собираешься стоять, никак понравилось? А ну, марш в койку, утром в школу. Пойдёшь в серой рубахе, другой нет, – вошедшая в комнату мать выгнала меня из угла. Так и завершился этот бесконечный день.
***
27 апреля 1965 года, Берёзовка
Утром я проснулся с температурой. Левая рука припухла, а из раны начал понемногу сочиться гной. Мать поворчала, смазала кисть какой-то вонючей мазью, забинтовала и приказала оставаться дома и читать учебники. Близнецы опять гостили у бабушки с дедушкой, сёстры убежали в школу, а родители ушли на работу вообще самые первые. Валяться в кровати я не собирался, как и выполнять наказ матери по сгрызанию гранита науки – впереди была куча дел.
Наскоро запихнув в себя оставленный на кухне завтрак, я позаимствовал с Танькиной половины комнаты настольную лампу и приготовился священнодействовать. Уселся за свой письменный стол и достал из кармана брюк завязанный узелком маленький кусочек ткани, когда-то бывший частью подола школьной белой рубахи. Как учёный, я просто не мог уйти с реки, не забрав с собой результат эксперимента, и полученные в процессе травмы меня не остановили, поэтому от рубахи мной вчера было отрезано две ленты: одна для перевязки, вторая для упаковки образца. В узелке лежал тот самый кусочек побега кустарника, вырезанный мной из собственной ладони. Я приготовил пинцет, линейку, острый кухонный нож и маленькую складную десятикратную лупу. Положив под лампу тетрадную промокашку, вытряхнул на неё то, что гордо обозвал «образцом номер один».
Побег, зелёный с двух концов, был буро-коричневым в своей центральной части на протяжении примерно двух сантиметров. Похоже, что этот необычный цвет был чем-то средним между красным цветом крови и зеленью самого растения. Я аккуратно сделал срезы сначала с одной стороны побега в его зелёной части, затем с другой. Посмотрел на срезы через увеличительное стекло: обычное растение, ничего странного. Я уже раньше неоднократно рассматривал всё подряд через сильную лупу, поэтому знал, что должен увидеть.
На всякий случай сделал продольные срезы отсечённых концов побега и тоже не заметил ничего необычного. Приступил к самому интересному – сделал поперечный срез той части побега, что проросла через мою ладонь. Промокашка под образцом начала приобретать бурый цвет – из среза сочилась соответствующего оттенка жидкость. Я отделил от коричневой части образца кусочек и рассёк его вдоль напополам. Затем попытался тщательно просушить о промокашку все получившиеся лабораторные образцы и начал внимательно разглядывать результат. Вот тут уже всё пошло не так, как должно было быть: образцы медленно истаивали на промокашке и в пинцете, прямо на глазах превращаясь в однородную бурую массу. Зуб даю, это, скорее всего, была смесь крови, клеточного материала, древесного сока и волокон растения, но вещество перестало держать форму, как будто я своим ножом проткнул оболочку заполненной резиновой грелки, и сейчас вода, выливаясь через дырку, принимала произвольную форму.
В итоге я выкинул всё в мусорку, расстроившись из-за того, что ничего не понял. Но, почесав затылок, завёл себе новую тетрадь, подписав её «Эксперименты лаборатории имени В. Белова», и тщательно перенёс на её страницы все свои действия, выводы и результаты, а кое-что даже зарисовал. Ещё решил зайти на днях в школьную библиотеку и выпросить какую-нибудь книгу, где бы объяснялось строение вещества.
Закончив препарирование растения, я пошёл и осмотрел при дневном свете боковую стенку шкафа, которая вчера пострадала от моих рук. Лакированное дерево немного скрывало повреждения, что давало мне шанс подольше избежать наказания за порчу мебели, а то шкура уже и так не успевала заживать. Со стороны результат выплеска Энергии выглядел как паутинка трещин, идущих от небольшой вмятины в дереве.
Забрался на кровать с ногами, сев по-турецки: видел такую позу в какой-то брошюрке по физкультуре. Закрыл глаза и разбудил Ядро, заставляя потоки Энергии бегать туда-сюда. Затем соединил ладони вместе и принялся толкать Энергию по кругу, прогоняя волны сначала по одной руке от плеча до ладони, а затем по второй от ладони до плеча. Немного защипало зашитую рану, я испугался и прекратил эксперимент. Размотав повязку, не увидел ничего страшного. Подождав полчаса и попив чаю, я продолжил изучать новые возможности. Погоняв волны Энергии по кругу ещё какое-то время, ощутил сильный голод, хотя ел совсем недавно.
Осмотрел руку: опухоль спала, покраснение практически сошло на нет, только гноя натекло прилично. Не успел я закончить перевязку, как прибежала из школы Танька, и дальше продолжать научную деятельность я уже нормально не мог. Единственное, выделил время и дополнил свои наблюдения в тетради.
Мамка вечером слегка удивилась темпам заживления раны, отчитала за наполовину съеденную за день кастрюлю щей, назвала «лодырем и прогульщиком» и велела завтра зайти к фельдшеру в медпункт. Артурчик неожиданно заступился, сказав: «У парня организм растёт, это вы, девочки, на двух яблоках и пирожке весь день бегать можете, а он мужик, ему мясо нужно». Лёг спать я опять голодным, хотя и плотно поужинал. Прокрался на кухню за куском хлеба и, стоя у окна в темноте, жевал и раздумывал, связаны ли как-то мои сегодняшние занятия с ускоренным заживлением ладони и приступами неутолимого голода. Необходимо проверить.
Я доел горбушку и стряхнул крошки с подоконника, заметая следы. Немного полегчало. Тихо вернулся в комнату и нырнул под одеяло. Сон не шёл, в голове хороводом кружились мысли, планы, страхи и фантазии. Наконец, разгорячённый мозг всё-таки выключился, и, как обычно, это произошло незаметно для меня самого.
Глава 6
28 апреля 1965 года, Берёзовка
Получив от классухи нагоняй за побег с уроков в понедельник и за полностью пропущенный вторник, я уселся на своё место в заднем ряду парт у окна и начал вникать в новую тему по русскому языку. Мишка, мой бессменный сосед по парте, наклонился ко мне и шёпотом спросил:
– Что с рукой, брат-мушкетёр?
– Клинок проклятых гвардейцев кардинала, мой верный товарищ! – в тон другу ответил я.
– Белов и Гончаренко, сейчас выставлю за дверь! – сделала нам замечание Лидия Ивановна.
– Простите, миледи, больше не повторится, – понесло меня дальше.
– Белов, дневник на стол!
Получив запись: «Опять играл на уроке в мушкетёров» и двойку по поведению, больше шептаться до звонка я не рискнул. На перемене к нам присоединился Толька и сразу выдал новость:
– Парни, в пятом «а» шухер, они учительницу вроде бы обокрали. Там сейчас директор и завуч, всех трясут!
– Ух ты, побежали смотреть! – сорвавшегося с места Мишку уже было не остановить.
В коридоре сразу стал заметен эпицентр событий – напротив одного из кабинетов собралась целая толпа любопытных, пытающихся подслушать и подсмотреть происходящее в классе. Сильно напрягать слух не приходилось: директор школы, седой и плотно сложенный Василий Фёдорович, фронтовик и орденоносец, так громогласно распекал провинившийся класс, что в курсе произошедшего был весь этаж:
– Я не потерплю подобных происшествий в моей школе! Пусть тот, кто это сделал, найдёт в себе мужество признаться в своём проступке! В таком случае обещаю ему смягчение наказания до минимально возможного, иначе вор ответит по всей строгости! Даю вам время до обеда!
Фёдорович выскочил из класса, чуть не зашибив дверью самых любопытных, и, оглядев собравшуюся толпу, гаркнул на весь коридор:
– Марш по кабинетам, недоросли! Конец представления! – мы послушно потянулись к своим классам, на ходу обсуждая произошедшее.
– Кранты воришке, это ж надо было додуматься, училку обокрасть. Узнаю кто – нос расквашу! – тряс кулаком Мишка.
– Что спёрли-то? – поинтересовался я.
– Да вроде говорят, что кошелёк, – отозвался Толька.
Никто из пятого «а» до обеда так и не признался.
***
После школы я поплёлся к дяде Славе в медпункт. Они с Варей сидели в кабинете и пили чай с баранками, явно не страдая от наплыва пациентов. Увидев меня, фельдшер нахмурился:
– Белов, рука, что ли, воспалилась? Давай посмотрю.
Размотав бинты, дядя Слава хмыкнул и долго рассматривал мою левую кисть со всех сторон. Сначала осторожно, затем смелее понажимал на края раны, после чего подозвал медсестру, возившуюся в углу кабинета с автоклавом для обеззараживания инструментов:
– Варенька, подойдите, пожалуйста, сюда, хотелось бы услышать ваше мнение о темпах выздоровления пациента Белова.
Медсестра, взглянув на руку, тихо ахнула, покрутила кисть, аккуратно понажимала на шов, убедилась, что я не морщусь от боли. Наконец перевела взгляд на врача:
– Владислав Аркадьевич, я бы сказала, что степень заживления раны примерно соответствует сроку в семь суток с момента ушивания. Но я лично ассистировала вам приблизительно сорок восемь часов назад с этим пациентом. Необычно высокая степень регенерации, видимо, обусловлена молодостью.
– Здесь на молодость столько не спишешь: на данный момент у Белова только должна заканчиваться стадия воспаления, и это в том случае, если не произошло дозаражения. Иначе говоря, место ранения просто обязано быть опухшим, покрасневшим, должен сочиться гной. А тут уже заканчивается стадия пролиферации, или, иными словами, роста новой ткани. Разрез практически полностью затянулся, гной не выделяется.
– Вчера тёк до вечера очень сильно, дядь Слав, – вставил свои пять копеек в беседу я.
– Повезло тебе, Белов, с наследственностью, очень повезло. Молодость, конечно, это замечательно, но не объясняет явление полностью. Варенька, несите инструменты для снятия швов.
Пришлось попотеть всем присутствующим. Я морщился и шипел, так как нитки шва отказывались добровольно покидать мою руку, вцепившись в заросшую плоть намертво. Медицинский персонал добросовестно потел, пытаясь удалить нитки с минимальными повреждениями тканей пациента – на коже выступали небольшие капельки крови. Дядя Слава попутно продолжал читать лекцию Вареньке:
– Таким образом, мы наблюдаем типичный пример пропущенного правильного времени для снятия шва с уже зарубцевавшейся раны. В среднем для небольшого шва на конечности корректное время составляет от семи до десяти суток, но варьируется шире в зависимости от возраста, диеты и других факторов, относящихся к пациенту. Поскольку время упущено, шовный материал начинает врастать в ткани, и его снятие вызывает определённую боль. Если бы Белов пришёл ещё через несколько дней, то после удаления шовного материала у него могли остаться незаживающие или очень медленно заживающие отверстия, наподобие тех, что остаются при проколе ушных раковин у женщин.
Хорошо, что рана была небольшая и мучения закончились достаточно быстро. Варя дезинфицировала многострадальную перепонку между пальцами, и я, наконец, был отпущен домой.
***
Наташка, уже вернувшаяся из школы, пока я гостил у медиков, с ходу озадачила меня поручением от родителей – надо было натаскать из колодца в бочки воды для полива огорода, чтобы та хоть немного нагрелась к вечеру. Заполнив первую огромную деревянную ёмкость, я сел передохнуть во внутреннем дворе возле распахнутой настежь двери дровяника, где в сухости хранились стратегические запасы дров.
Наше подворье сильно отличалось от соседских. К углам задней стены основного дома были пристроены давно заброшенный курятник и дровяник, а к ним, в свою очередь, примыкал сарай для инструментов и всякого прочего. Эти четыре строения образовывали прямоугольник, обрамлявший закрытый внутренний дворик размером шесть на пять, где всегда было тихо, спокойно, и никто не видел, чем ты занимаешься, ни с улицы, ни из дома – на внутренний дворик не выходили окна. Только периодически забредающий сюда Полкан нарушал тишину и уединение этого заповедного места. Рядом с сараем, на противоположной от дома стене дворика была калитка, которая открывалась в наш большой огород. Двое взрослых да пятеро детей – вкалывать на грядках приходилось всем нам, иначе было не прокормиться. Даже колодца у нас было два: второй располагался посреди огорода, и его далеко не всегда хватало летом для полива, особенно если погода долго стояла засушливая.
Дом со всеми постройками, насколько я знал, построил мамин дед ещё до революции. Ему помогала вся родня, тогда ещё многочисленная, поэтому строили с размахом. Время не пощадило род Беловых: Первая мировая война, две революции, Великая Отечественная – и сейчас нашу фамилию в селе носили только мать да её родители, мои дедушка с бабушкой. Это если не считать меня и близнецов с сёстрами.
Просто сидеть и отдыхать на лавочке мне, конечно же, было скучно. Поэтому я достал из дровяника небольшое полено, поставил его перед собой и принялся глубоко дышать, разгоняя пульс. Цель эксперимента была – повторить то, что произошло вчера со стенкой шкафа. Мы с Ядром уже попривыкли друг к другу, и вскоре оно послушно направило волну Энергии в руку. Я дождался, пока пальцы не начали болеть, приложил их к полену, и то негромко хрустнуло. Присмотревшись, я увидел еле различимую трещину в древесине. Повторив эксперимент ещё четыре раза, я почувствовал, что выдохся: спина покрылась потом, рука дрожала, а Ядро отказывалось работать. На полешке появилось несколько мелких трещин – и всё. Тоже мне, могучее заклинание – ерунда, а не магия.
– Витька, ты чего полено обнимаешь? – Танька, как всегда, подкралась незаметно.
– Соскучился по природе, – буркнул я, смущённый ситуацией.
– Наполняй вторую бочку, юный натуралист, вечер скоро, – пихнула меня в плечо младшенькая из сестёр.
***
Сидение в кустах опостылело ещё полчаса назад, а пронзительные визги и того раньше. Как же не вовремя девчонки решили сходить искупаться на реку, да ещё и в то самое место, в котором я чуть не утонул на днях. Решив не тратить время зря и заняться хоть чем-то полезным, я засел на пригорке спиной к реке, чтобы не отвлекаться, и, соединив руки, гонял Энергию по телу. Всё шло хорошо, пока мне в ухо не вцепились мокрые холодные пальцы.
– Так вот кто здесь засел! А нам любопытно стало – чья это майка сквозь кусты просвечивает. Белов, тебя не учили, что подглядывать нехорошо? Мы же там почти без одежды, – Ледащева неслышно подкралась со стороны реки и теперь пыталась отодрать от моей головы левый локатор.
Скривившись от боли, я без труда освободился из захвата, воспользовавшись тем, что Светка не вытерла как следует руки после купания.
– Да будто нужны вы мне очень. И без одежды вы ещё большие дуры, чем в ней. Я, вообще-то, спиной к реке сижу, не заметила? – хмуро пробурчал я в ответ, делая вид, что не замечаю, как ко мне подкрадываются одноклашки Толоконникова и Мартова.
– Раз так говоришь, значит, точно подглядывал! Девчонки, давайте его в воду кинем! Держи Витьку! – Светка накрепко вцепилась мне в плечо, спасибо, что не зубами.
Убежать я не успел, и через несколько секунд Машка, Дашка и Светка уже тащили моё тощее тельце по направлению к воде. Я дёргался, пытаясь вырваться, но куда там. А в целом и ладно, день тёплый, а одежда потом высохнет прямо на мне.
– Зинка утонула!!! – донёсся с воды вопль, полный отчаяния. Воспользовавшись тем, что меня перестали волочь по песку, я приподнялся и посмотрел на водную гладь. В реке, не так уж и далеко от нашего берега, размахивала руками незнакомая мне девчонка со светлыми волосами.
– Что случилось? – закричала ей Машка.
– Она нырнула и не выплыла! – незнакомка, судя по голосу, вот-вот должна была разреветься.
Я резко дёрнулся, вырываясь, вскочил на ноги и помчался в воду. Ориентиры примерно совпадали, и я догадывался, что случилось с этой самой Зинкой.
Так и оказалось. Под поверхностью воды в тусклых солнечных лучах было видно, как маленькая и худая, словно щепка, темноволосая девочка отчаянно загребала руками, пытаясь выплыть на поверхность, а чёрная пелена рыболовной сети вцепилась ей в лодыжку. Я поднырнул ниже и крепко ухватил Зинку за ступню, тут же получив другой ногой прямо по макушке. Хорошо, что распутать сеть получилось быстро, но воды девчонка всё-таки под конец нахлебалась.
Ревели все. Плакала спасённая, еле откашлявшаяся после того, как я выволок её на берег. Рыдала навзрыд обнимавшая её пухленькая беловласка, которую девчонки называли Тонькой. Даже боевая Машка, закусив губу, размазывала кулаком слёзы, явно стесняясь. Про тихоню Дашу и говорить нечего – она плакала так усердно, как будто за это тоже будут ставить оценку, и нужна была пятёрка. Только Светка держалась, гладя Тоню по голове, но и у неё глазки подозрительно блестели.
– Чего ревёте-то? – недоумевал я, глядя на это. – Всё же хорошо вышло.
– Дурак, а если б она утонула? – Ледащева ткнула меня кулачком.
– Ну не утонула же, – я пожал плечами и попытался переключить внимание честной компании:
– Там сеть на дне, надо бы её срезать, пока ещё кто-нибудь не вляпался. Ножика ни у кого нет?
Сработало – слезопад иссяк. Толоконникова сбегала домой за ножом, и я за три нырка срезал, насколько смог, плотно застрявшую в дне сеть. Вытащив добычу на берег, я скомкал её в шар и засунул подальше в густые кусты. Успокоившись, девчонки засобирались по домам, только несостоявшаяся утопленница активно упрашивала всех не болтать, а то ей от родителей влетит. Толку-то, всё равно вся Берёзовка через день будет в курсе, это же девчонки.
Неожиданно поотставшая от галдящей стайки Светка приподнялась на цыпочках и чмокнула меня в щёку.
– Ты чо? – опешил я.
– Ну, так надо. Спасибо тебе за Зинку, – ответила Ледащева, усердно разглядывая траву под ногами.
– В смысле надо, кому?
– В коромысле! – маленький кулачок прилетел в бок, и Светка, сверкая голыми пятками, побежала догонять своих подружек. Косичка её рыжих волос смешно шлёпала по лопаткам, проступающим из-под майки.
– Бешеная белка какая-то, – хмыкнул я, потирая рёбра.
И только подходя к нашей улице, я вспомнил, зачем вообще припёрся к Бобровке. План был осмотреть место своего двойного Прыжка, в надежде накопать что-то важное и интересное. Я махнул рукой – все следы были уже безнадёжно затоптаны, и ничего я там не найду.
***
Спустя пару дней я внезапно осознал, что постоянно нахожу разные предлоги, которые позволяют мне отложить эксперименты с Прыжком на потом. Я просто боялся, покрываясь холодным потом при одном воспоминании о той боли, которую испытал, влетев рукой в маленький побег во время использования этой способности. Поэтому я собрался с духом и… сознательно отложил исследование Прыжка на неопределённый срок, сосредоточившись на работе с Ядром и тренировке Разлома. Да, я решил назвать своё второе умение Разломом – потому что оно ломало всё, к чему прикасались мои пальцы.
Я временно превратился в маленького демона разрушения. Фарфоровая чашка, получившая выплеск Энергии в белоснежный бочок, разлетелась осколками по всей кухне. Помидорный кустик сломался в местах прикосновения моих пальцев, причём изломы ствола растения были хорошо так размочалены. То самое полено я всё-таки заставил треснуть с третьего захода, и оно раскололось сразу на шесть неровных кусков. Не поддавались только жидкости – по воде расходились круги, как от мелкого камушка, брошенного в лужу, но и только. И пальцы ещё начинали сильно саднить после применения Разлома в жидкостях. В воздухе использование умения вызывало лишь негромкий щелчок, как от сработавшей мышеловки.
Эксперименты продолжились: в книге образовалась вмятина, носовой платок порвался в месте использования способности, кусок хлеба слегка приплющило – меня было уже не остановить, но все результаты тщательно фиксировались в лабораторной тетради. Разные предметы вели себя неодинаково, но ломались или деформировались практически все. Неизменным оставалось только одно – Энергии хватало лишь на пять использований, потом требовался длительный перерыв. Я как будто был колодцем, воды в котором хватало всего на пять вёдер, а затем нужно было ждать несколько часов, пока она снова наберётся.
Ещё мне постоянно хотелось есть. Не так, конечно, как в тот день, когда зарастала рана на руке, но почти постоянное чувство голода ужасно раздражало. Мать уже обратила внимание на мой разыгравшийся аппетит и пообещала особо противное средство от глистов, если я не перестану «жрать как поросёнок».
Получив по шее за разбитую чашку и полкило сахара, умыкнутого и съеденного с хлебом, я пригорюнился. Ну почему учиться волшебству оказалось настолько сложно, что одним из ограничителей является простая еда? И ведь только начало мая на дворе, по садам и огородам села вдоволь не полазаешь, а на наших грядках ещё даже редиска не созрела. Впрочем, зуд первооткрывателя не давал мне прекратить эксперименты, несмотря на голод.
***
3 мая 1965 года, Берёзовка
В понедельник мы с мушкетёрами засели в пустующем классе на втором этаже и играли в снайперов. Раскрытые настежь окна располагались над центральным входом в здание, поэтому расстреливать покидающих школу после окончания уроков учеников сушёным горохом было одно удовольствие. Рогатка, а то и несколько, имелась у каждого уважающего себя пацана, а их изготовление являлось практически официальной дисциплиной соревнований в мальчуковой табели о рангах.
Первое своё дальнобойное оружие я смастерил в шесть лет. Увы, прослужило оно всего день – рогатулька была очень тонкая и быстро сломалась. Но настрелялся я тогда от души, так что следующее поделие не заставило себя долго ждать. В ход шло всё: кожаные вставки от старой обуви, аптечные жгуты, резинки от белья, камеры от велосипедных колёс и волейбольных мячей. В качестве снарядов использовались камешки, горох, рубленая проволока, шишки, рябина. Самые крутые боеприпасы получались из шарикоподшипников, но их достать удавалось очень редко, и счастливчик мог выменять идеально круглые стальные шарики практически на что угодно.
На пустырях периодически устраивались соревнования на дальность, кучность, точность и пробивную силу самоделок. У некоторых умельцев, к числу коих относился и я, был целый набор рогаток – каждая под свой вид соревнований. А если удавалось найти побольше спичек, то изготавливались «бомбочки» – это когда комочки серы вместе с запалом заматывались в матерчатую изоленту или что-то похожее. При игре в войнушку было самое то стрельнуть таким снарядом – враги разбегались в разные стороны, как тараканы.
Вот и сейчас мы выжидали, пока ученики дойдут по асфальтовой дорожке практически до выхода со школьной территории, после чего стреляли, стараясь попасть горошиной в филейную часть. Жертва вздрагивала, оборачивалась на школьные окна, пытаясь нас разглядеть, но расчёт был безупречен: стреляли мы из глубины кабинета, встав на стул, поэтому увидеть нас в полутёмном классе с ярко освещённой солнечными лучами улицы было сложно. Сразу после выстрела мы спрыгивали на пол, и, хихикая, слушали ругань в свой адрес. Большая часть окон в здании была открыта из-за тёплой погоды, поэтому того, что нас вычислят, мы не боялись.
Обстрелу подвергались даже старшеклассники, да и девчонки не оставались без внимания. Единственное – видя в прицеле платьица, мы старались не усердствовать с натяжением резинок. Ручеёк учеников, покидавших школу после окончания уроков, постепенно иссякал: вот зигзагами поскакал под нашим обстрелом Сашка Синичкин, вот высокая семиклассница с толстенной косой получила горохом в ляжку и, обернувшись, погрозила в нашу сторону кулаком, после чего быстро ретировалась за забор. Вот какому-то считающему ворон первоклашке прилетело по портфелю, и, пока он хлопал ушами, ещё и под коленку. Мы уже собирались топать по домам, когда с крыльца школы донеслись тонкие девчоночьи голоса.
– Моя очередь! – Мишка вскочил на стул и встал на изготовку. Я аккуратно выглянул за окно, чтобы убедиться, что не обознался: это покидали учебное заведение наши одноклассницы. Плотно сбитая Толоконникова, безошибочно узнаваемая со спины, что-то увлечённо рассказывала худеньким Ледащевой и Муравьёвой, которые шли слева и справа от неё, внимательно слушая. Белые банты при взгляде сверху напоминали красивых бабочек, расправивших крылья и греющихся на тёплом солнышке.
– О, сейчас новенькую подстрелю, – ухмыльнулся Мишка и натянул жгут, прицеливаясь. Я, недолго думая, подскочил к нему и лупанул по руке, сбивая наводку. Негромко хлопнула резинка, застучала по классу отскочившая от пола горошина.
– Ты чего? – обиженно посмотрел на меня друг.
– А кто сегодня хвастался новой рогаткой так, что половина класса слышала? Думаешь, Толоконникова не догадается, кто это здесь такой меткий засел? Заложит нас со свистом, опять огребём. С тех пор, как Машку командиром моей звёздочки назначили, она ко мне пристала, как банный лист со своей дисциплиной!
– Машка точно сдаст, – подтвердил от крайнего окна Толя.
– Ладно, – насупился Миха, – но я ещё не сошёл с тропы войны! – и потряс в воздухе рогаткой, видимо, представляя, что это индейский топор.
– Валим отсюда, бледнолицые закончились – засмеялся я в ответ.
Глава 7
6 мая 1965 года, Берёзовка
Родители вышли из ворот, ведущих на школьный двор, примерно через час. Я спрыгнул с валуна и медленно побрёл им навстречу. Зрелище было ещё то: Артурчик подсвечивал улицу здоровенным фонарём и то и дело морщил разбитые губы – кулаки у старшего Синичкина были размером с половинку кирпича. Мать же щеголяла частично оторванным от белой блузки воротником, парой царапин на щеке и прилично растрёпанной причёской.
Смотрелись они вместе, кстати, здорово. Мамка у меня высокая, красивая, стройная, хоть и родила пятерых детей. Чёрные чуть вьющиеся волосы и голубые глаза, длинные ресницы – да она в свои тридцать три до сих пор почти не пользовалась косметикой, только иногда подкрашивала губы, если собиралась в гости. Работала в отделе кадров администрации совхоза, поэтому могла каждый день одеваться не только практично, но и нарядно, не боясь запачкаться. Завистниц её должности и привлекательности было с избытком, но маму держали в администрации не за красивые глаза – она досконально разбиралась в своих обязанностях, зная в лицо и по имени всех работников совхоза, а ведь тех насчитывалось больше тысячи.
Отчиму было тридцать шесть. Он также был высокого роста, стройный и мускулистый – профессия механика постоянно требовала возни с тяжёлыми железками. Тёмные волосы, стрижка «бокс», мужественное лицо и карие глаза – неудивительно, что мамка с ним сошлась. Свадьбу они сыграли пять лет назад, и близнецов мама родила от Артурчика, а мне с сёстрами он приходился отчимом.
Вообще, матери не везло с личной жизнью. Вышла замуж в восемнадцать за парня из соседнего села, родила через год Наташку, а молодой отец возьми, да и замёрзни по пьяни той же зимой. Кое-как, с помощью родителей, мама выжила в тяжёлое послевоенное время и сберегла дочь. Через три года вышла за другого, родила Таньку, но новоиспечённый муж вскоре сел за пьяную драку, в которой погиб один из участников, да и сгинул в тюрьме. Как появился я и кто был моим отцом, мамка не говорит. Родив по ребёнку от трёх разных мужчин, она стала главным объектом сплетен и пересудов на селе. А ведь я родился ещё и вне брака, и поэтому узнал значение слова «ублюдок» ещё года в три. Спасибо «добрым» людям – доходчиво объяснили.
Такие испытания выковали у матери железный характер и несгибаемую волю. По Берёзовке не утихали пересуды, как она одним днём отбила Артурчика у его тогдашней зазнобы, проведав, что та являлась основным источником небылиц про её личную жизнь: мама заявилась прямо на ремонтную базу, разговорилась с привлекательным механиком, сорвав рабочий процесс, и тем же вечером Артур уже гулял с ней под ручку по главной улице села. Отчим был вдовцом, да и вообще не местным: приехал в Берёзовку для налаживания работы совхозной машинно-тракторной станции, да так здесь и остался.
В школе дети меня регулярно дразнили ублюдком и безотцовщиной, да и взрослые в целом нет-нет да и шипели гадости в мой адрес. И если со взрослыми я ничего поделать не мог, кроме как исполнить какую-нибудь пакость позаковыристее исподтишка в ответ, то с каждым школьником, рискнувшим открыть свой поганый рот, я незамедлительно кидался в драку, несмотря на разницу в возрасте и весе. Один раз под раздачу попал даже семиклассник. Мне тогда прилетело существенно сильнее, и я пропустил три дня занятий, но в школе снискал репутацию задиры и неадеквата, и многие уже опасались нарываться. Сашка Синичкин сегодня что-то забылся, повторив мне в лицо услышанные дома слова, и справедливо огрёб книжкой в нос.
Отчим молча сунул мне в руки брошенный при побеге из класса школьный портфель, и мы пошли в сторону дома. Через полминуты я не выдержал:
– Круто вы их отдубасили! Я с парты хорошо всё видел, Артур Вове бац в ухо, бац в нос! Мам, ты вообще пантера! Я думал, ты Синичкину загрызёшь там.
– Сама виновата, стервь, она давно напрашивалась, слухи про меня распускала. Но ты всё равно дома получишь, не обессудь. Из-за тебя нас с Артуром вызвали в школу, и чуть до милиции дело не дошло.
– За благое дело не страшно и получить, перетерплю. Но просто слушать, как меня кличут безотцовщиной, а тебя, гм… а про тебя гадости говорят, я не собираюсь. Один раз проглотишь, потом хоть в школу не приходи. А у самого на краю сознания промелькнула любопытная мысль, что свежие рубцы на заднице – прекрасный повод для эксперимента с заживлением ран Энергией.
– Витька хоть и заноза, но правильно говорит, – подал голос Артурчик. – Нельзя спуску давать, заклюют. Да, классная руководительница сказала, что с милицией про тебя говорить будет, проблемный ты стал слишком. Так что готовь задницу к ремню, тебе полезно. Меня батя ещё похлеще в детстве драл, и ничего, человеком вырос.
– К ремню мы привычные, – растянул губы в улыбке я, – только сильно высоко не бери, в позапрошлый раз, когда вечером бил, потом бок болел с одной стороны и красным пи́сал на следующий день.
Врал, само собой, но лишнего ремня вкушать не хотелось. Мать недобро зыркнула на отчима, тот сделал вид, что не заметил её взгляда. Навстречу попалась мамина подружка с соседней улицы, которой сразу же загорелось выяснить, что произошло и почему мы в таком помятом виде по селу ходим. Артурчик махнул рукой, давая понять, что это надолго, и дальше мы побрели вдвоём.
– Неправильно это всё. Я с фонарём, Катя с царапинами и порванной блузкой, а ты целым умудрился выйти. Вот для симметрии и получишь, – шёл и бурчал отчим.
– Ты лучше скажи, как там немцы? Синичкины, то есть.
– О-о, немцы в лучшем виде, – улыбнулся Артурчик, явно вспоминая детали. – Вовка с двумя фонарями ушёл, с разбитым носом, да и одно ухо в два раза больше другого стало. А жена его вообще отоварилась на квартал вперёд – страшно твоя мамка дерётся, чуть глаза Зойке не вынула, и вся морда расцарапана. Ваша порода, «Беловская».
– Жизнь приучила, – важно поддакнул я, ввернув стянутую у кого-то из взрослых реплику. Артур сегодня прямо вырос в моих глазах. Вообще, мы с ним друг друга недолюбливали, но взаимно терпели из-за мамки. Я и Артурчиком его называл только про себя, передразнивая мать – она иногда ласково так к нему обращалась. Отчим пришёл в наш дом и наводил свои порядки на правах старшего. Доставалось в основном мне, но иногда и сёстрам прилетало. Я же считал его чужим строгим дядькой, без которого мы и так прекрасно жили. Высказал как-то в свои лет пять или шесть это мамке на кухне и огрёб так, что помню до сих пор. С той поры и помалкиваю на эту тему – взрослые сами разберутся.
***
Дошли до дома. Из комнаты выглянула Танька и застыла с открытым ртом, увидев разувающегося отчима, подсвечивающего себе в полутьме добротным фонарём на половину лица. Я скорчил страшную гримасу, и сестра тихонько прошмыгнула на кухню греть обед.
– Сейчас пороть будешь? – деловито поинтересовался я. Практика давно показала, что проще было вытерпеть порку, чем часами её ожидать.
– Иди уже с глаз моих, великий воин, пока и правда не всыпал, – отозвался отчим, дал мне лёгкого леща и ушёл к себе. Я мысленно поставил Артурчику плюс один балл. Похоже, эксперимент с регенерацией кожи пока откладывается.
Прибежал Ванька, обнял меня за ноги, задрал мордаху вверх:
– Опять махался, Витька?
– Не опять, а снова, – отшутился я и потрепал его по русой макушке.
– Расскажи, ну расскажи, – заканючил брат. Этот вцепится, как клещ, не отвяжешься. Пришлось повествовать благодарным слушателям о великой битве за правду. Во множественном числе – потому что где Ванька, там и Петька. Я разошёлся, в лицах пересказывая всю эпопею от начала до конца. Парни, раскрыв рты, благоговейно внимали:
– А мамка на злую Зойку как прыгнула, прямо на загривок, и давай её на лоскуты рвать, только клочки по закоулочкам полетели! – на лицах близнецов отражались полнейший восторг и восхищение.
Оставив братьев под впечатлением от рассказа о сегодняшних событиях, я дотопал до нашей с Танькой комнаты, где наконец-то смог скинуть с себя надоевшую школьную форму. На уроки я ходить не любил, и если бы не общение с друзьями, то вообще бы сбегал с занятий через день. Знания давались мне легко, и за партой я отчаянно скучал. Учителя, подмечая моё безразличие к учебному процессу, в основном меня недолюбливали, из-за чего иногда страдали получаемые мной оценки. Материал я знал, у доски отвечал уверенно, так что обычно табель за четверть почти сплошняком состоял из одних пятёрок, если не принимать во внимание стабильную двойку за поведение и тройку за прилежание.
Частенько во время занятий я читал взятые в школьной библиотеке книги, что также раздражало учителей. Почему они против, мне было искренне непонятно: сижу тихо, никого не трогаю, не отвлекаю, узнаю что-нибудь интересное. Можно подумать, было бы лучше, если бы я переговаривался с другими учениками на уроке, отвлекая их. Тем более что нередко я читал что-то относящееся к школьной программе: энциклопедии, учебники за пятый класс и старше, справочники. Что интересного удалось раскопать в библиотеке, то и поглощал.
Хорошо, хоть дома не сильно доставалось за оценки. Маме вообще не было особого дела до наших с сёстрами табелей – она считала, мы сами должны понимать, что без знаний в жизни ничего путного не добиться и хорошей работы не найти. На эту тему она несколько раз с нами серьёзно разговаривала. Единственное – за «неуд» по поведению меня стабильно наказывали, но, поскольку мне и так прилетало ремнём почти каждую неделю за разнообразнейшие выходки, я уже перестал обращать на это внимание. От порки я давно не плакал, притерпевшись к боли.
Также мне повезло, что я был третьим по старшинству – Наташка и Танька учились на четвёрки и пятёрки, и к ним всегда можно было обратиться, если возникали какие-то вопросы.
***
После обеда, когда родители ушли обратно на работу, я вместо домашки засел во внутреннем дворике тренировать Ядро. Меня очень интересовало, можно ли его как-то увеличить или заставить работать лучше, ведь сейчас запас Энергии был так мал, что его хватало всего на несколько применений способностей.
Положив рядом тетрадку «Экспериментов лаборатории имени В. Белова» и механический будильник, позаимствованный из спальни родителей, я сбросил весь запас Энергии в свежее полено, сумев сделать в нём пару трещин, подождал ровно час, перечитывая «Робинзона Крузо», затем снова использовал Разлом до упора. Вышло три раза.
Опять сделал перерыв на один час, но теперь отложил книжку и сосредоточенно гонял Энергию по верхней части тела, непрерывно теребя Ядро. А когда взялся за полено, то выдал целых шесть Разломов и сумел отколоть приличный кусок. Получилось! Вывод: работа с Ядром ускоряет восстановление Энергии. Довольный, я записал наблюдения в тетрадь.
Во двор забежала Танька, подсела рядом на лавочку:
– Витька, что делаешь? – цапнула тетрадку.
– Дай сюда, это моё. Я же в твой дневник не лезу! – выдрал я свои записи из рук сестрёнки. Танька смутилась и густо покраснела.
– Дурак! Дневник нельзя брать, это личное!
– Я и не беру, больно надо, девчачьи глупости читать, – пожал я плечами.
– И вообще, откуда ты знаешь?
– Петька с Ванькой нашли и мне притащили – хотели, чтобы я им почитал, они же ещё сами не умеют. А близнецы услышали, как мама с отчимом обсуждали твой дневник, – разулыбался я от уха до уха.
– А ты что? – замерла испуганно Танька.
– Я им сказал, что это личные записи, если хотят, пусть тебя и просят почитать. И велел положить, где взяли.
– А сам смотрел? – сестра взволнованно заглянула мне в глаза.
– Нет, у каждого есть право на свои тайны, – улыбнулся я в ответ. – Да и что там может быть интересного, небось, одни ваши женские глупости. Кто кому нравится и подобная ерунда.
– Витька, ты замечательный братик! – сестра порывисто обняла меня и ускакала в дом. Наверное, собралась искать захоронку получше.
А я, было, начал обдумывать следующий эксперимент, как внезапно замер от пришедшей в голову мысли: в любой момент могут найти и мою тетрадь с описанием экспериментов, а там ведь с каждым днём всё больше записей. Тренировки подождут. Надо подумать, как можно обезопасить дневник от чужих глаз.
***
Спустя полчаса, так ничего не придумав, я решил отвлечься. Мне нравилось закрывать глаза и вслушиваться в разнообразные, доносящиеся со всех сторон звуки, коими так богата сельская жизнь. Люди, животные, природа – все безостановочно шумят: вот наша соседка слева хлопнула дверью сарая, попутно обругав попавшую под ноги курицу, вот с другого двора доносится скрип колодезного ворота. Живущая дальше по улице брехливая собака опять облаивает прохожего. Полкан гулко гавкает, мол, притихни, и брехунок сразу же замолкает. Где-то вдалеке перекрикиваются две женщины, слов не различить, но вроде не ругаются. Листья деревьев шумят под порывами ветерка, который приносит с собой отдалённое свиное хрюканье.
Внезапно на грани слышимости раздался тонкий писк. Я повернул голову, пытаясь определить направление, и вскоре запищали снова. Как будто котёнок. Странно, учитывая, что ни у нас, ни у соседей не было ни кошек, ни котов. Соскочив с лавочки, я начал медленно двигаться в сторону дровяника, и писк слышался отчётливее с каждым шагом. Да ну, не может быть.
Оказалось, может. За большой поленницей, в дальнем углу сарая, где с незапамятных времён высилась груда разнообразного барахла, я нашёл маленький серый комочек. Прямо в пыльной выцветшей фуфайке, небрежно брошенной поверх какого-то сломанного стула, ползал маленький котёнок. Елозил на пузике, ещё не в силах встать на лапки, поворачивал ушастую головку с узкими щёлочками не открывшихся глазок то в одну сторону, то в другую и звал, звал кошку-мамку.
– Ты откуда здесь, бедолага? И почему один? – я присел на корточки и задал котёнку глупый, но так напрашивающийся вопрос. Он повернул слепую мордочку в мою сторону и погрёб прямиком ко мне, с трудом преодолевая складки фуфайки. Тоненько и смешно чихнул, надышавшись пылюки, и снова начал отчаянно пищать.
– Будь здоров, – ответил я и задумался, что со всем этим делать. Оставить мелкого тут до завтра? А если кошка за ним не вернётся, то он может и не дожить до утра. Я мало что знал о котятах, у нас их никогда не было, поэтому решил обратиться за помощью.
– Тань, у нас в дровянике котёнок маленький лежит и мяучит, наверное, голодный, – сестру я нашёл в нашей общей комнате, из-под кровати были видны только пятки. Понятно, ищет, где пристроить свой дневничок получше. Как по мне, бестолковая идея – надо не в комнате прятать, а вне стен дома, а то быстро найдут.
Из-под кровати выглянула растрёпанная Танька:
– Ты серьёзно? Пойдём, покажешь!
Через минуту мы вдвоём склонились над фуфайкой. Серый комок пищал, не переставая.
– Что нам делать? Я про котят ничего не знаю, – растерянно посмотрел я на сестрёнку.
– Как что? Надо его согреть и накормить, ну ты чего? – как на идиота посмотрела на меня Танька.
– А если за ним кошка вернётся?
– Тогда вообще замечательно. Но, скорее всего, это кошка-кукушка, – Танька почесала пальцем кончик носа.
– Что ещё за кукушка? Это же птица, – не понял я.
– Кукушка, потому что подкинула нам птенца, то есть котёнка, и сбежала! Всё, иди отсюда, сейчас мы с Наташкой что-нибудь придумаем. Лучше проследи, чтобы родители в сарай не зашли, а то они его сразу выкинут.
Танька сбегала за старшей сестрой, после чего я в четыре руки был выпихнут обратно во двор, чтобы не мешался под ногами и не привлекал лишнего внимания. Серый комок был напоен тёплым молоком через платок, если я всё правильно понял. Фуфайку обложили чистыми тряпками, с боков приладили пару бутылок с горячей водой. Девчонки устроили посменное дежурство, потому что кормить и греть котёнка надо было часто. Да и менять тряпки на новые. Ну-ну, посмотрю, как быстро родители вычислят этих заговорщиц.
Глава 8
7 мая 1965 года, Берёзовка
В школе сегодня я был в центре внимания. Слухи успели разлететься по селу: одноклассники видели только первый эпизод пьесы, с попаданием учебника в нос Сашке, который сегодня благоразумно отсутствовал на занятиях, но кто-то из жителей села видел семейство Синичкиных после вчерашнего побоища, а кто-то – моих родителей. Учитывая, что целиком ситуацию знали совсем немногие, сплетни разрослись до небывалых масштабов. Перед первым же уроком, едва я, отчаянно зевая, вошёл в класс, ко мне подлетели мушкетёры короля:
– Витька, это правда, что твой отчим зарезал Вовку-трансформатора вчера? – выпалил нетерпеливый Мишка. Я аж подавился очередным зевком:
– Тебе кошмар, что ли, ночью приснился?
– Да все говорят! А мамка твоя Зойке всё лицо расцарапала и нос откусила! Так правда или врут?
Я начал рассказывать, как было дело. Естественно, через минуту вокруг меня собрался весь класс:
– А Синичкина всё кричит, мол, покажи да покажи, как ты моего сыночка покалечил. Ну я взял, да снова ему в морду зарядил – мне не жалко. И говорю ей: «Хорошо разглядели, или ещё разок Александра вашего отоварить, может, плохо видно было?» – заливался я соловьём.
– Врёшь ведь, Витька, – покачала головой Машка Толоконникова. – Это даже для тебя перебор.
– Малость привираю, конечно, но совсем чуть-чуть, для красоты речи, – раздухарился я.
– Класс, по местам! Звонок уже был! – вошедшая в кабинет Лидия Ивановна разогнала наше сборище. Была она явно не в духе.
– Белов, встань. Ты совсем распустился: затеял драку при пяти взрослых в помещении, сломал Синичкину нос в присутствии его же родителей! Происшествие доведено до директора. Василий Фёдорович будет решать, что с тобой делать. Готовься. Я сегодня же поговорю на твой счёт с Василием Арсентьевичем, нашим участковым, пусть он тобой займётся, раз ты такой неадекватный. Что можешь сказать в своё оправдание?
– Лидия Ивановна, вы сами вчера слышали причину драки. Я поступил правильно, и если Синичкин не извинится, то снова в клюв получит.
– Ну-ну, юморист, доиграешься до спецшколы. И в пионеры тебя вряд ли с таким поведением возьмут, не посмотрят на хорошие оценки. Садись. Класс, начинаем урок, открывайте учебники.
***
Забегая вперёд, скажу, что Синичкин отсутствовал две недели, появившись только перед самым концом учебного года, чтобы не пропустить итоговые контрольные. Он промямлил извинения, рассматривая пол под ногами, я тоже что-то выдавил в ответ, мы для вида пожали руки и разошлись. Дома я опасался выяснять, чем же закончились межсемейные разборки, чтобы не нарваться на дополнительную трёпку, но разведка в лице Наташки донесла, что мужики через пару дней замирились, раздавив пузырь, а вот мамка с Зойкой теперь окончательно на ножах и показательно отворачиваются при виде друг друга.
Были и другие последствия. Некоторые одноклассники перестали со мной общаться. Через Машку и Светку удалось узнать причину такого поведения ребят и девчат. Оказалось, что машина сплетен в лице Зои Синичкиной включилась на полную мощность, поливая меня и мою семью грязью. Вот родители некоторых одноклассников и решили оградить своих детей от дурного влияния моей шайки-лейки и лично от меня. Надолго этого запрета, естественно, не хватило, и вскоре всё стало почти как прежде.
Это был не первый случай обструкции и общественного порицания, применённого к нашей троице. Шалостей разного калибра за нами числилось столько, что не хватит пальцев на руках и ногах, хотя известно широким массам было далеко не всё. К примеру, одной особо вредной Толькиной соседке мы устроили целое представление: затащили на крышу пристройки козу, рога которой густо обмазали гуталином, да намотали на голову платок, утянутый Мишкой у этой же бабки. Хозяйка была глуховата, поэтому всё мероприятие было успешно завершено в кратчайшие сроки посреди ночи. С рассветом вся улица покатывалась, глядя на гордо взирающую сверху вниз животину, оглашающую всю округу задорным меканьем. Никто нас в темноте не видел, а мы не признались в содеянном, запираясь до последнего.
Бывали проделки и посерьёзнее. Однажды наша банда решила устроить в кроне раскидистого дуба штаб, для чего со всей округи были утянуты явно ненужные, по нашему мнению, строительные материалы: листы шифера, доски, колёса, несколько простыней и одеял. К мероприятию подошли серьёзно, поэтому экспроприации подверглись даже целые листы стекла с совхозного склада. Удивительно, но мы смогли их допереть до тайника, не разбив. Накрыли нас по горячим следам ещё до начала активной фазы строительства, поэтому удалось вернуть всё спёртое обратно, практически в неиспорченном виде. Только взрослым пришлось потратить какое-то время на то, чтобы установить владельцев всего этого добра. Ремня мы тогда отхватили как следует, но надолго, естественно, прививки от озорства не хватило.
Уже через две недели мы пробежались через длинный ряд огородов большой стайкой пацанвы, объедая малину, крыжовник да смородину. Не столько съели, сколько наследили на рыхлом грунте, кое-что и потоптали. Вот после этого впервые родители запретили парням, участвовавшим в набеге, с нами водиться.
Нам едва исполнилось по восемь, а большая часть села уже прослышала о шальной троице младшеклассников, и теперь к нашим родителям шли разбираться в первую очередь, даже если виноват был кто-то другой. Мы гордились такой известностью, хоть нам иногда несправедливо прилетало за чужие грехи. Мишка даже настаивал на том, чтобы нарисовать флаг банды с каким-нибудь весёлым девизом и повесить его над одним из наших домов, но идея провалилась на этапе обсуждения – каждый хотел забрать символ непослушания себе. Сделать три флага нам тогда в голову не пришло, а позже к этой идее мы охладели.
***
Следующие три дня я, отложив всю свою учёную работу, выдумывал шифр для записей. Мы уже не раз играли с мушкетёрами в «разведчиков и гестапо» и пробовали писать тайные послания, подменяя в тексте буквы цифрами или другими буквами. У меня выходило расшифровать записи минут за десять или около того, если длина кодированного текста была достаточно большой. Пацаны же мучились часа по два. Дело в том, что самыми распространёнными буквами в русском языке являются «о», «е», «а», «и», а из согласных – «н». Кроме того, если слова разделены пробелами, то можно быстро вычленить самый частый предлог «в» и личное местоимение «я».
Зачем я вообще взялся за шифровку своих записей об экспериментах? Да потому как пришёл к выводу, что если мамка доберётся до моего дневника, то, конечно, не сдаст в сумасшедший дом, но однозначно затаскает по врачам. А если в тетрадь залезут враги родины или какие-то недоброжелатели? Тот же придурок Вялов, например. Да и со временем в записях может появиться по-настоящему ценная информация. Поэтому я отчаянно скрипел мозгами, пытаясь придумать что-нибудь позаковыристей. Попутно пробовал научиться разгонять Ядро на автомате, не сосредотачиваясь на этом полностью, но получалось очень плохо: как только отвлекался от Ядра, оно засыпало.
Так родилась идея создать нечто среднее между алфавитом и иероглифами. О китайских иероглифах я недавно вычитал в одной из книг про азиатские страны, взятой в школьной библиотеке, и был очарован этим способом записи информации. Обычно любой значок-иероглиф обозначал одно слово или понятие. В итоге я решил придумать свои значки для каждого сочетания из двух или трёх букв, идущих в тексте подряд, причём эти сочетания не должны были совпадать со слогами русского языка. Например, слово «хлопок» состоит из двух слогов: хло-пок. А у меня это три значка, обозначающие буквосочетания: хл-оп-ок. А слово «макароны» – это мак-ар-оны. Также я убрал все пробелы, чтобы затруднить посторонним лицам и вражеским шпионам поиск предлогов и частиц, и разрешил значкам содержать в себе последние буквы одного слова и первые буквы следующего.
Получилась простыня непонятных постороннему человеку символов с расшифровкой их значений на несколько страниц мелким почерком. Новые значки я сразу же допридумывал по мере возникновения в них потребности. Разложил шпаргалку перед собой, аккуратно вырезал из лабораторной тетради ранее исписанные страницы и перенёс информацию из них обратно, шифруя на ходу.
Иллюзий по поводу невозможности распутывания подобного кода я не питал – как мне казалось, профессионал разведки должен разобраться меньше чем за час. Но мне нужно было скрыть записи об экспериментах по волшебству от обычных людей, например, от родителей или сестёр. Я не мог позволить себе попасться, во всяком случае, не в девять лет.
***
10 мая 1965 года, Берёзовка
Только я притопал из школы домой, размышляя по дороге о дальнейших экспериментах с Ядром, как попал в цепкие лапы старшей сестры. Наташка увела меня во внутренний дворик, подальше от любопытных глаз и ушей, и усадила на лавку. Села рядом, немного помялась и выдала:
– Витька, мне нужна твоя помощь. На тебе с зимы должок, когда всю одежду на покатушках подрал, помнишь?
– Конечно, ты меня тогда здорово прикрыла от родителей. Что сделать надо?
– Одной дуре отомстить. Только как именно я пока не сообразила.
Я недоверчиво посмотрел на сестру. Из всего семейства Беловых она была самой спокойной и правильной, привыкнув отвечать перед родителями за порядок в доме и следя, чтобы четверо младших не разнесли всё в щепки.
– Давай подробности, будем думать.
– В общем, я поцапалась… Есть у меня в классе такая Верка Щербакова, и нам с ней один и тот же мальчик немного нравится. – Наташка густо покраснела. – И эта гадина начала в классе про меня гадости рассказывать, да так, чтобы он услышал.
– И что говорила?
– Что одеваюсь я некрасиво, что обувь старая и семья у нас плохая. В общем, достала она меня хуже горькой редьки, поругались мы на перемене при всех.
– Плохо, что уже зацепиться успели, на тебя, в случае чего, первой подумают, – сразу высказался я.
– Знаю, поэтому надо дождаться удобного момента. В эти выходные мама едет по делам в облцентр, заночует у подруги. Я напросилась поехать с ней, по магазинам походить вдвоём.
– В детективах это называется «алиби», когда ты можешь всем доказать, что тебя не было на месте преступления.
Мы немного помолчали.
– Что сделать-то точно надо? Дом ей поджечь или, может, сарай? – не выдержал я.
– Ты что, с ума сошёл? – вскинулась Наташка. – Нельзя же так, это слишком, Вить!
– Ладно, думаем дальше. Скажи, Верка эта с парнем каким уже общалась, гуляла по селу?
– Да, даже с двумя, весной ещё. Сначала с одним, потом с другим, сейчас вот на Валеру моего заглядывается, – сестра даже кулачки свои сжала от негодования. Смотрелось очень мило.
– Ну и отлично. Давай я ей окно из рогатки высажу? Мстящий парень так бы и сделал.
– А не поймают? – засомневалась Наташка. – Если попадёшься, нам обоим мало не покажется.
Мысли в голове забегали, как растревоженные мыши по сараю.
– Найди мне мужскую обувь старую, любую, на взрослого дядьку. Только чужую, не Артурчика, и чтобы туго затягивалась сверху шнурками. Я ноги тряпками обмотаю, до дома этой Верки ночью добегу, там «липовую» обувь надену, наслежу как следует, а потом прикопаю или в реку кину.
– Ну и ты выдумщик, Витька, – сестра аж рот приоткрыла от удивления. – Хорошо, кажется, в сарае валялись старые-престарые башмаки.
– Ерунда, а сейчас пошли в сельпо. Есть пятьдесят копеек?
– Найду, а зачем тебе?
– Жрать хочу, сил нет, а мамка ругается, что много ем. Купишь мне батон и сахара полкило, а по дороге дом этой Верки покажешь заодно.
– Ладно, пошли, а кушать ты и правда за троих стал.
– Я расту, мне и надо много есть, – пробурчал я. Эта фигня с постоянным чувством голода уже достала.
***
Котёнок дрых в импровизированном гнезде, еле слышно посапывая розовым носиком. Танька, которая и затащила меня в дровяник, как только мы с Наташкой вернулись с прогулки, начала тихонько нашёптывать мне на ухо, что она от меня хочет:
– Нужно навалить побольше всего, чтобы совсем отгородить этот угол. Оставь только дырку, чтобы Наташка влезть могла, не больше, а родители не смогли протиснуться. А то Васька громко плачет, услышат со двора.
– Васька? – переспросил я. – Вы чего, без меня его назвали?
– Тебя не было! – начала оправдываться сестра.
– Так вы меня сами выгнали отсюда, – удивился я.
– Ну тебе жалко что ли, пусть Васькой будет, пожалуйста! – Танька аж руки к груди прижала и скорчила максимально просительную гримаску.
– Да пусть будет, не кричи только, – шикнул я на неё. Но было поздно, со стула раздался громкий требовательный писк.
– Ну вот, ты его разбудил! – уже в голос возмутилась сестрёнка. Я аж рот раскрыл от такой наглости. Потом махнул рукой и принялся за дело.
Через полчаса строительные работы были закончены: пока Танька кормила обжору, я перераспределил старую мебель и прочую рухлядь по-другому, стараясь, чтобы с внешней стороны котоубежища изменения были минимально заметны. Потом попросил Таньку спеть котёнку колыбельную, вылез через образовавшийся лаз к двери дровяника и прислушался. Песенку было слышно, но негромко. Я полез обратно.
– Стало лучше, но звук всё равно пробивается. Давай я дров к печкам натаскаю побольше, может, родители тогда и не заглянут сюда в ближайшее время?
– Хорошо, только следи за дровами каждый день тогда! – Танька кивнула, косички её при этом смешно подпрыгнули.
– Ладно, как там Васька? – я вытянул шею, пытаясь разглядеть, как дела у пушистого колобка. После моей перепланировки стало совсем темно, только через щелястые стены просачивался слабый дневной свет.
– Наелся и спит, – улыбнулась сестрёнка, гладя котёнка одним пальцем, еле касаясь серой шёрстки, – Ему хорошо, ему завтра в школу не топать.
– Кошка за ним не приходила?
– Не-а, я же говорила, это кукушка. Думаю, и не придёт.
– А ничего страшного, что мы все в школу с утра уходим? Нас же половину дня, получается, нет, – задал я ещё со вчера беспокоивший меня вопрос.
– А мы с Наташей будем по очереди прибегать на большой перемене, чтобы Ваську покормить, – Таня серьёзно посмотрела на меня, – Вот что с близнецами делать, мы так и не придумали.
– А с ними что? – не понял я.
– Найдут Ваську, и либо замучат по дурости, либо родителям сдадут.
– Точно, – я задумался, почесав щёку, – Может, скажем им, что здесь бабайка живёт?
– И они его сразу искать побегут, – скептически поджала губки сестра.
– Эти могут, – протянул я, глядя в тёмный потолок, – Давай тогда тщательно следить за ними. Когда котёнок немного подрастёт, то сам сможет удрать от Петьки с Ванькой. И Наташу надо озадачить, может, что придумает.
***
А вечером в доме разразилась гроза. Артурчик припёрся выпивши и без настроения, и поцапался с матерью. Мы все тихо сидели по своим комнатам, даже близнецы затаились где-то у старшей сестры. Я не подслушивал, но временами родители начинали кричать, и отдельные реплики пробивались через закрытую дверь:
– Сколько можно водку жрать, уже через день на рогах приползаешь! Половину зарплаты пропил! – вот это мамка разошлась.
…
– Да на меня в коллективе уже косо смотрят из-за сыночка твоего! Вовка расстарался: язык, как у бабы. Вот и пришлось проставиться! – так, это Артурчик на меня бочку покатил.
– Он теперь и твой тоже! Ты меня сам под венец потащил, я не просила!
…
– Не прикрывайся ребёнком, ты взрослый мужик!
Что-то разбилось. Громко хлопнула дверь комнаты, по коридору, злобно сопя, протопал отчим. Бурча под нос, обулся и вылетел на улицу. В доме наступила такая тишина, что я отчётливо различал сопение Таньки, сидящей с учебником в руках на своей кровати. На грани слышимости едва доносился тихий плач. Я, нахмурившись, посмотрел на Таньку, таращившуюся на меня широко раскрытыми глазами, и мотнул головой, указывая на дверной проём. Сестрёнка кивнула, сползла с кровати на пол и побежала утешать мамку.
Глава 9
13 мая 1965 года, Берёзовка
И снова за углом школы собрался кружок юных заговорщиков. Шла большая перемена, мы лопали батон на троих и строили великие планы:
– И бабка там живёт, ух, и вредная, надо достать дрожжи да закинуть ей в сортир. Удобрим огород сверхпланово! – захихикал неугомонный Мишка– Она меня в прошлом году поймала в саду под кустом малины, так чуть ухо не оторвала и палкой по спине отходила со всей дури.
– Это ей мы зимой камнями простыню побили? – подключился Толька.
– Ага! Витька, представляешь, бабка простыню сушиться во дворе повесила, та замёрзла на морозе, а мы в неё камнем бац, а она такая хрусь и пополам!
– Бабка, что ли? – особо не слушая, невпопад спросил я.
– Шутить изволите? Простыня пополам! – нарочито обиженно поджал губы этот мелкий хулиган.
– Влетело?
– Не, обошлось. Но дрожжи закину обязательно, будет знать! Помогите достать только. – Мишку было не заткнуть. Слушая его нескончаемую трескотню, я снова вернулся к размышлениям последних дней.
Я долго раздумывал, стоит ли посвящать друзей в свою тайну. С одной стороны, похвастаться, конечно, очень хотелось. Временами аж распирало с кем-нибудь поделиться. С другой стороны, не было уверенности, что парни не растреплют такую интересную новость на всё село, а это могло принести мне кучу проблем. Недавно я прочитал «Человека-невидимку» Герберта Уэллса. Произведение меня очень впечатлило, поскольку я постоянно проводил параллели между собой и главным героем. Молодой учёный по фамилии Гриффин сделал себя невидимым и сразу стал изгоем в обществе. Он так же, как и я, обрёл необычный и уникальный дар. Его боялись, затем преследовали. Он превратился в злобного одиночку, неспособного жить в обществе, голодал и бродяжничал. А в конце произведения Гриффина выследили и забили насмерть, когда он открылся одному знакомому, и тот сдал его властям.
Да и чем я могу сейчас подтвердить свои россказни друзьям? Ядро находится внутри меня и не двигается с места. Энергии не видно, даже огонь из ноздрей не идёт. Прыжок я до сих пор боюсь использовать, не получается себя заставить. Остаётся только Разлом, но он как-то… не впечатляет что ли.
В разговоре возникла пауза, да и батон кончился. Я потянулся и как бы мимоходом сменил тему:
– Парни, слушайте, я вот недавно осилил «Человека-невидимку», и по итогу прочтения возник такой вопрос: вот если бы мы узнали, что у кого-нибудь из взрослых есть странные способности, и он их скрывает ото всех, как нам в таком случае надо было бы поступить? Рассказать про него всем или промолчать?
– Да рассказать, конечно, ты что, такая обалденная новость, всё село бы на уши встало! – тут же отозвался Мишка.
– А какие у него способности? – более рассудительный Толька решил сначала уточнить детали.
– Ну… Например, невидимость, как в книжке. И ещё, допустим, предметы может двигать силой мысли, – почесал затылок я.
– Однозначно сдать его надо властям, ещё и учёным для опытов тоже – пусть расскажет свои секреты, чтобы все смогли предметы двигать. Только представь, как бы это классно было: вот попросит меня мама огород вскопать, я сижу под деревом в тенёчке, а лопата сама в земле ковыряется, как в сказке. Или на железной дороге шпалы можно укладывать силой мысли, они, знаешь, какие тяжёлые? Или многоэтажку в городе строят, а ты кирпичи и вёдра с раствором не на горбу таскаешь, а мысленно закидываешь наверх, – излагал Толька свои соображения.
– Ага, а ещё стал невидимым и в сельпо все конфеты можно выгрести! Или ты мысленно меня поднял повыше, и я самой спелой вишни нарвал! – Мишка разошёлся, глаза загорелись.
– Балда ты, Михаил. Это же неправильно – конфеты без оплаты таскать. Если все так поступят, то конфеты кончатся, – Толя отвесил другу воспитательный щелбан.
– А на заводе ещё сделают! И вообще, я как не захожу в сельпо, Марьяна-продавщица сладости ест всё время, в дверь скоро не пройдёт уже. Вот никогда не поверю, что она за них платит – у неё получка меньше, чем она за месяц съедает, – парировал Мишка, потирая лоб. Дискуссия явно свернула куда-то не туда.
– Толь, а почему ты так сразу решил? Ну, про учёных? – спросил я.
– Я читал «Человека-амфибию» Александра Беляева. Там главный герой может дышать под водой, очень сильный, видит в темноте и всё такое. И как только про него узнают – один мужик его сразу хочет поймать и показывать за деньги, как редкого зверя в цирке, а другой, учёный, желает его поймать, а затем вскрыть и посмотреть, как тот устроен внутри и почему столько необычного может. И вообще – это ты же у нас всё мечтаешь стать учёным, опыты разные проводишь – сам должен понимать, насколько важен такой человек для науки!
Беляева я ещё не читал, поэтому тут же насел на Тольку, чтобы после уроков он подробно пересказал сюжет произведения. В любом случае, вывод из разговора неутешительный: делиться тем, что я волшебник, нельзя ни с кем, даже с лучшими друзьями.
Ещё вчера я собирался попросить парней помочь с экспериментом по заживлению ран в качестве подопытных, но после этого разговора передумал. Пока получилось ускорить регенерацию только у себя, а было очень любопытно, можно ли использовать эту способность на других. Буду выжидать удобного момента, например, когда кто-то поранится.
***
16 мая 1965 года, Берёзовка
Готовясь к операции «Тайный Мститель», я успел подремать часик днём, плотно поужинал и припрятал возле забора свёрток с экипировкой. Мама с Наташкой уехали в Челябинск, отчим весь день возился по хозяйству, припахивая и меня заодно, зато умаялся и рано ушёл к себе. Танька уложила близнецов и уже тоже тихо посапывала. Я для надёжности провалялся ещё час в кровати, едва не отрубившись – пришлось периодически больно щипать себя – затем тихо встал и, не обуваясь, прокрался во двор. Свёрток обнаружился в лапах у Полкана. Этот балбес уже успел его слегка пожевать. Я потрепал пса по холке, отобрал у него добычу и тихонько переоделся в заранее подготовленные чёрные треники и серую майку.
Тщательно обмотав ноги тряпками, я засунул в карман верёвку, рогатку и заранее приготовленный круглый камешек, за пазуху спрятал где-то добытые Наташкой жутко старые ботинки, «просящие каши», забрался на высокую будку Полкана, приделанную к забору, и перемахнул на улицу. Постоял минуту, прислушиваясь и привыкая к темноте, и тихо пошёл в нужную сторону, стараясь держаться самых тёмных мест. Дорога была неблизкой. Периодически я пугался внезапных взбрехов собак, которые меня прекрасно слышали и чуяли. Один раз пришлось на пару минут залечь в траву, пережидая, когда мимо пройдёт группа подвыпивших парней, громко обсуждавших какую-то зазнобушку. Фу, неужели я тоже буду говорить только о девчонках, когда вырасту? Они же глупые и вообще дуры, бе-е-е. Ну, может, кроме Ледащевой.
Добравшись до дома Щербаковых, я в нерешительности замер в густой тени, прямо напротив нужного мне забора. Причина была самой простой – я боялся. Темно, страшно, чужой двор. Сердце забухало в груди. Ядро проснулось и запустило гулять по организму первую волну Энергии. Я шагнул вперёд и снова замер: ноги отказывались идти, безумно захотелось сделаться совсем незаметным, например, превратиться в одно из деревьев и спокойно расти себе дальше из года в год, не тревожась по пустякам. Вот бы остаться на месте и никуда не лезть, но я обещал сестре помочь, и она надеется на меня. Ядро совсем разволновалось. Энергия перехлестнула через края моего тела, и через ступни ушла в землю. Я почувствовал, как клочок почвы под ногами стал каким-то знакомым, ощущался, если можно так выразиться, родным, как порог собственного дома. Необычно и требует осмысления.
Немного успокоившись и обретя толику уверенности, я начал выискивать приметное дерево с развилкой, чтобы без приключений залезть в показанный Наташкой двор. Нужное окно располагалось сбоку дома, и для обстрела с улицы было недоступно, даже если залезть на ветку одного из деревьев, в изобилии росших вдоль заборов. Ещё позавчера я нарочно пару раз прошёл мимо, подобрав подходящий вяз. Взлетев по дереву в один присест, я кое-как зашнуровал на ногах ботинки, бывшие раза в полтора длиннее, чем мои ступни. Чуть не навернулся в процессе. Затем прокрался по нависавшей над забором ветке и привязал к ней заранее припасённую верёвку на узел булинь, подмеченный в морской энциклопедии, и аккуратно, на руках, спустился вниз. Сердце застучало, спина взмокла, Ядро часто-часто начало запускать по телу волны Энергии.
Трава во дворе у этой Верки-злодейки почти не росла, поэтому ботинки оставляли на почве чёткие следы. Ну пусть потом погадают, кто здесь был. Отойдя вбок метров на пять, чтобы нужное окно показалось в поле зрения, я тихонько достал из кармана рогатку со снарядом и только начал натягивать резинку для выстрела, как та порвалась. Чёрт, ну почему я не пристрелял оружие днём. Вот же балбесина! Испугавшись, что звук лопнувшей в тишине резинки привлечёт внимание, я решил просто запустить камнем в окно и убежать. Замахнулся посильнее и, желая кинуть как следует, неосознанно использовал Разлом на камушек при броске. Громкий хлопок совпал со звоном разбитого стекла, рука сильно заныла, ноги ослабели, а за домом отчаянно залаяла собака, несясь в мою сторону, причём, судя по тембру лая, она была размером с медведя. А про собаку ни я, ни Наташка даже не подумали. Хреновые из нас диверсанты: при предварительной разведке объекта собачью будку я не увидел.
В два скачка я вернулся под дерево, на ходу сунув в карман штанов рогатку, и одним рывком взлетел по верёвке вверх, но всё равно не успел. Ляжку ожгло, как огнём – по ощущениям, мне выгрызли кусок задницы. Я на голом испуге использовал Прыжок, отчаянно желая перенестись за забор, и без всякого перехода со всей дури гробанулся на дорогу, отбив задницу и локти.
От падения с большой высоты на твёрдую землю из меня вышибло дух, и я рефлекторно свернулся от боли в клубок. Собака заливалась лаем, кидаясь на забор. В доме включился свет. Кое-как встав на четвереньки, я подхватил с земли свои огромные ботинки, слетевшие с ног при падении, и стартанул вдоль по улице, не разбирая дороги и выжимая из себя максимум доступной мне скорости.
Бежал я минут десять, но не в сторону дома, а совсем в другом направлении, к речке. В книжках герои всегда старались увести погоню за собой, запутать преследователей, а затем сбить их со следа. Внезапно накатила дурнота, голова закружилась, пришлось остановиться и несколько минут пересидеть в кустах, пока не полегчало. Добравшись до обрыва реки, я перехватил обувь поудобнее, чтобы закинуть её подальше от берега, как вдруг осёкся и начал тщательно ощупывать ботинок, а затем и второй. Не поверил своим ощущениям и полез по карманам искать коробок спичек, прихваченный с собой на всякий случай.
Поставив ботинки на землю, нагнулся над ними и запалил спичку. Глаза резануло – я зажмурился и несколько секунд привыкал к свету. Наконец, кое-как смог рассмотреть обувь и не удержался от тихого возгласа. У ботинок отсутствовали носы, примерно сантиметра по три или четыре. Срез был ровный и гладкий, как будто лихой казак рубанул своей остро заточенной саблей прямо мне по ногам. На спину щедро плеснуло мурашками – придись разрез ещё на пару сантиметров ближе в сторону пяток, и я бы искалечился. К чёрту Прыжок! Одно дело вырезать вросший в ладонь побег, а другое – разом лишиться пальцев на обеих ступнях.
Не выходя на прибрежный песок, я зашвырнул с обрыва ботинки как можно дальше и начал пробираться в кромешной темноте к родному двору. Завтра, после хорошего отдыха и сна, стоило тщательно обдумать произошедшее. Никто меня не преследовал, но всё равно дорога заняла больше часа – луны на небе не было, а звёзды не особо помогали видеть путь перед собой. Да и укус разболелся, из-за чего я начал сильно прихрамывать.
Кое-как перелез через забор, обнял выбежавшего меня встретить Полкана, избавился от измочалившихся в пути тряпок на ногах и прокрался к себе в комнату. Танька разметалась по кровати, во сне сбросив одеяло на пол, и не проснулась от моего появления. Я тихо лёг на своё спальное место и моментально отрубился.
***
Утром отчим дал задание набрать воды для полива огорода, а сам ушёл колоть дрова. Я безбожно хромал на укушенную ногу, совершая моцион от колодца до бочки, и на свежую голову обдумывал ночные приключения.
Наблюдение первое: при использовании Разлома на камушке я, очень на то похоже, ускорил снаряд, передав ему Энергию из руки. Исследование этого феномена сразу стало приоритетным в списке запланированных экспериментов.
Поморщившись от боли, я переложил ведро в другую руку. Пальцы на правой кисти, которой я и запулил ночью камушек, распухли и слегка посинели.
Наблюдение второе: я совершил Прыжок, не видя, куда перемещаюсь. Раз за разом прокручивая в памяти этот эпизод, я всё больше убеждался в том, что моё текущее понимание механизма работы Прыжка в корне неверно. Старая теория гласила, что Прыжок состоит из следующих частей: удержания взгляда на точке перемещения, разгона Ядра с испусканием волны Энергии по всему телу и сильного желания переместиться. А прыгнул из двора на улицу я в тот момент, когда карабкался по верёвке на дерево и мой взгляд был направлен в тёмную крону и проглядывающие сквозь листву звёзды. Да и даже если бы я вглядывался в тот момент в сплошную темноту улицы, то не смог бы сфокусироваться на конкретной точке.
Прибежали радостные близнецы, благоговейно показали мне Самую Огромную В Мире Улитку и унеслись знакомить её с Артурчиком.
Наблюдение третье: положение тела относительно земли при Прыжке сохраняется. Переместившись не так давно из воды на пляж, я упал на живот и колени, ведь над дном реки в момент совершения Прыжка я находился примерно в таком положении. Сегодня ночью я перемещался, цепляясь руками за верёвку, подтянув при этом ноги максимально высоко – и отбил пятую точку и локти, грохнувшись на дорогу. И это было важно: если я прав, исключалось приземление вниз головой или на шею при более или менее подготовленном Прыжке.
Наконец, наблюдение четвёртое: я приземлился точно на ту точку, куда за несколько минут до Прыжка плеснул из ног Энергией. Да я и хотел перенестись именно туда – место чувствовалось близким и безопасным, я ведь сам, вроде как, сделал его таким. Требует экспериментальной проверки, просто огромной кучи проверок. Если новая теория верна – я смогу успешно прыгать вслепую.
Закончив работу, я занёс наблюдения и выводы в лабораторный дневник, проклиная самого себя за слишком сложный шифр. Воспользовавшись тем, что Танька с близнецами копались в огороде, выпалывая сорняки, а Артурчик всё ещё стучал топором во дворе, я достал из-под кровати треники и майку, в которых бегал по селу ночью. Вещи были все в грязи, мятые и рваные. Особо выделялась большая дыра там, где меня куснула собака. Кое-как застирав вещи в ведре и развесив сушиться на верёвках во дворе, я занялся осмотром боевого ранения. Такое впечатление, что ляжку жевал крокодил – фиолетово-красный синяк, размером с небольшую тарелку, пугал одним своим видом. Что же там за собака такая. Надо будет потом сходить и посмотреть на это чудовище.
Мысленно потирая руки от внезапно свалившейся возможности провести эксперимент по ускорению заживления ран, я встал на колени, кое-как положил обе ладони на синяк и начал прогонять Энергию из одной руки в другую через пострадавшую ногу. Примерно то же я уже делал, когда удалось заживить себе порезанную кисть.
Было чертовски неудобно, руки еле доставали до тыльной стороны ляжки, но я, скрючившись, выдержал так минут двадцать. Ядро бурлило, Энергия гонялась по кругу, синяк прилично щипало и жгло. Наконец, полностью истощив Ядро, я блаженно вытянулся на кровати. Боль утихла, резко накатил голод, пришлось бежать на кухню и давиться всем, что попадалось под руку. Опухоль на пальцах заметно уменьшилась, что сильно порадовало – надоело калечиться при каждом использовании способностей.
Вернувшись в комнату, я изогнулся и посмотрел на след от укуса. Не смог удержаться от радостного вопля – цвет синяка сменился на жёлто-коричневый, и сам он выглядел так, будто был минимум недельной давности. Довольный как слон, я поскакал на огород упрашивать Таньку заштопать мне порванные собакой штаны – сам я шить умел, но получалось очень коряво, а дырка была большая.
***
После обеда я вынес Ваську погреться на солнышке, воспользовавшись тем, что дома находились только сёстры и я. Глазки у котёнка всё ещё не открылись, но ползал он активнее. За неделю мелкий прилично прибавил в весе, даже и не думая помирать: всё громче пищал, требуя еды, несколько раз уже выползал за пределы своей фуфайки и даже пробовал прикусить подносимый к мордочке палец.
Под тёплыми солнечными лучами котёнка быстро разморило. Он растёкся пушистой медузкой по моей ноге и затих. Я осторожно гладил его по спинке и размышлял над своими злоключениями. Все мои эксперименты и тренировки – всё вдруг показалось мне какой-то нелепой самодеятельностью, беспорядочными метаниями из стороны в сторону без понимания того, что и как я делаю.
– Я такой же, как ты, – тихонько обратился я к Ваське, – такой же слепой котёнок, понимаешь? Тыкаюсь носом в невидимые и непонятные преграды, ползаю на пузе туда-сюда, а толку практически ноль. И спросить не у кого, и прочитать негде. И что делать дальше – непонятно.
Васька, заслышав мой голос, приподнял мордочку и негромко пискнул. Ушки котёнка шевелились – он пытался внимательно меня слушать.
– Но ты скоро начнёшь видеть окружающий мир, а вот я… Не знаю, получится ли у меня нормально пользоваться своими способностями, или я заброшу колдовать, когда наиграюсь. Удовольствия пока никакого, только себя калечу, – я дотронулся пальцем до пушистого уха. Васька дёрнул им и недовольно запищал.
– Ладно, не кричи. Давай просто посидим вместе и подумаем каждый о своём. Согласен?
Котёнок молчаливо одобрил предложение и снова уткнулся розовым носиком в мою ногу.
Глава 10
18 мая 1965 года, Берёзовка
Очередной учебный день пролетел незаметно – я витал в облаках, строя грандиозные планы по дальнейшему познанию своих способностей. Лидия Ивановна сегодня придиралась ко мне больше обычного, гоняя к доске почти на каждом уроке и язвительно комментируя всё, что её не устраивало в моих ответах. Даже обычно невозмутимый Толька на перемене посочувствовал мне по этому поводу, я же нисколько не расстраивался – большую часть материала я знал, спасибо хорошей памяти и природной любознательности, благодаря которой я обычно читал все учебники заранее, немного опережая школьную программу. Не ради желания получать высокие оценки, а потому что мне было любопытно, как всё вокруг устроено. Я сам тянулся к любой новой информации.
В конце последнего урока Лидия Ивановна, сидя за столом, продиктовала домашнее задание по математике и закрыла учебник:
– Напоминаю, что завтра первого урока не будет. Все свободны. Белов, останься.
Мишка хлопнул меня по плечу, мол, держись, и свинтил в коридор. Классный руководитель дождалась, пока мы останемся вдвоём, отложила учебник, откинулась на спинку стула и строго посмотрела на меня:
– С тобой сегодня хочет поговорить наш участковый, Василий Арсентьевич. Где находится опорный пункт милиции, знаешь?
– Знаю, – ошарашенно ответил я.
– Он тебя ждёт, иди сейчас же к нему. Сам дойдёшь или тебя отвести? – Лидия Ивановна выжидательно посмотрела на меня.
– Не надо, я сам. Ну, я пошёл тогда?
– Ступай. И учти, я потом выясню, ходил ты в опорный пункт или нет.
***
18 мая 1965 года, Берёзовка
Старший лейтенант милиции, участковый уполномоченный Василий Арсентьевич Серков замер над чистым листом бумаги, вертя в руках наливную чернильную ручку. Несмотря на то, что в столе у него лежала большая редкость – шариковая, подарок на тридцатилетие от бывшего сокурсника Кольки, а теперь капитана Николая Ивановича, ему больше нравилось писать чернилами. Буквы выходили ровные, гладкие, строй знаков письменности выглядел как солдаты на параде в честь Дня Победы – смотреть было одно удовольствие. А шариковая ручка – очень дорогое баловство, рука к ней непривычна, да и почерк портится. Стоит это новомодное изобретение несколько рублей, стержня хватает всего на неделю, с его-то объёмом писанины, да и тех не достать – вот и пылится дорогой подарок в недрах канцелярского стола. Колька, лучше всех из их набора окончивший Свердловское юридическое училище, смог перевестись в Подмосковье, откуда была родом его жена, и успешно делал там карьеру. Василий же угодил в участковые уполномоченные Берёзовки, где и прозябал по сию пору, уже целых восемь лет.
Участок ему достался сложный – без малого пять тысяч сельского населения Южного Урала, люди одновременно и суровые, и в лихих делах отчаянные. Скучать не приходилось: пьяные драки, в основном пьяные же смертоубийства, хулиганство, воровство и грабёж. Да одно только сельпо при нём подламывали уже шесть раз. Другое дело, что подавляющее большинство преступлений раскрывалось по горячим следам, буквально за несколько часов.
Вот взять то же злополучное сельпо, рядом с которым впору было устраивать постоянную засаду. Трижды это оказывались местные мужики, которым не хватило водки и самогонки, и они шли, будучи в дымину пьяными, добывать горячительное. Вспомнилось, как четверо работников совхоза ночью вынесли пять ящиков «Московской особой», и были найдены в соседнем с селом овраге в окружении наворованного. Василий нашёл их за полчаса просто по той причине, что они пёрли пьяным буром прямо по огородам, оставляя чёткие следы. Да ещё тот силач, который по жадности своей хапнул сразу два ящика, периодически терял по пути бутылки. Дали тогда ребятам по пятёрке, и то только потому, что никто из них ранее не был судим.
Ещё два раза сельпо грабили подростки: сначала совсем дети, высадили окно, пропихнули сквозь прутья решётки самого тощего, набрали полные карманы конфет и убежали, а затем уже девятиклассники и по-крупному: выломали зимой две доски в двери да обчистили как следует. Следующим утром одного из них за ухо привела в отделение мать, сразу смекнувшая, что сами по себе в углу сарая ящики и коробки с товарами не появляются.
Ну и в последний раз злосчастный магазин обнесли залётные из соседней Мартыновки. Впятером унесли много, но жадность их и подвела – на полпути до своей деревни они выдохлись и спрятали половину награбленного в буреломе, где в тот же день на схрон наткнулись бабы, ушедшие в лес за грибами да ягодами. Дальше оставалось только устроить засаду и взять всех с поличным, когда воришки вернутся за добычей.
Позавчера, прекрасным воскресным утром, его выдернули из постели на рассвете. Проклиная свою работу, эту злосчастную Берёзовку в целом и её неугомонных жителей в частности, Василий, наспех накинув рубашку и брюки, выпал из сеней во двор, так толком и не проснувшись. По своей неотложной надобности его посетил главный агроном местного совхоза «Трудовая слава» Фома Щербаков. Василий выругался про себя – такую значительную по местным меркам фигуру просто так не пошлёшь – придётся разбираться:
– Доброго утра, Фома Валерьевич, что случилось?
– Ничего оно не доброе, Василий Арсентьевич. Стреляли в окно комнаты, где спала моя дочка, Вероника, – посетитель заметно нервничал, переминаясь с ноги на ногу и размахивая руками.
– Девочка не пострадала? И когда стреляли?
– Нет, слава богу, лежала в кровати, пуля намного выше прошла. Точное время не посмотрел, около двух часов назад всё произошло. Пока разобрались, что случилось, пока Верку успокоил, потом жену с её истерикой перетерпел, да всех детей по комнатам разогнал – уже утро наступило, к тебе пошёл. Не обессудь, что рано так, но дело серьёзное.
– Понимаю, при подобных обстоятельствах надо незамедлительно всё осматривать. На месте преступления ничего не трогали, пулю в руки не брали?
– Порядки знаю, дочь к жене в комнату отправил и наказал там сидеть. Пуля пробила дверцу платяного шкафа и застряла где-то в нём, я даже внутрь не заглядывал. Калибр только, по виду, очень большой – дыра в дверце будь здоров и окно выстебало целиком. Похожее попадание только на войне, от пулемёта мессера видел.
– Ну, вряд ли посреди ночи фрицы спикировали на твой дом, Валерьевич. Сейчас сумку возьму и идём к тебе.
***
Осмотр места преступления породил такое количество вопросов, что Василий поначалу растерялся. Он молча фиксировал все детали в блокнот, изредка уточняя что-то у хозяина дома. Судя по всему, злоумышленник был один. Забрался с улицы во двор по дереву, ствол которого удобно раздваивался на небольшой высоте от земли, а затем просто прошагал по нему над забором. К самой толстой ветке, заходящей во двор, была привязана простым узлом верёвка, не достающая до земли около двух метров. Другой кусок, длиной почти в метр, валялся тут же, под деревом, и явно был отрезан ножом. Третий лежал на другой стороне улицы и был длиной почти полтора метра. Похоже, будто все три обрывка раньше составляли одно целое.
Под местом, где свисала верёвка, валялись два небольших предмета, которые при осмотре оказались носами старой мужской кожаной обуви коричневого цвета. Эти странные улики были четыре сантиметра в длину, а срез был идеально гладким – добиться такого было невозможно даже остро наточенным ножом. Топор тоже вряд ли подходил. Кроме французской гильотины в голову ничего упорно не лезло, но это была идея наподобие атаки на дом пикирующего мессершмитта – голая фантастика.
От того места, где к ветви дерева была привязана верёвка, вдоль стены дома тянулась аккуратная цепочка следов мужской обуви в сторону повреждённого окна. Отпечатки были неглубокими – сам Василий оставлял намного более чёткие следы, из чего можно было сделать вывод, что преступник имел очень маленький вес. Размер обуви был сорок второй, а шаги были небольшими – преступник осторожно крался до нужного ему места.
Василий прошёл по цепочке следов параллельным курсом. Вот здесь ночной гость остановился, достал оружие и выстрелил. Судя по расположению преступника относительно окна, траектория пули должна была заходить в комнату под приличным углом. По всей видимости, выстрел всполошил собаку, и та погналась за нарушителем. Обратное расстояние до дерева тот преодолел буквально в три больших прыжка, после чего, похоже, залез обратно на ветку и покинул двор тем же путём, которым в него и забрался. Место под деревом было прилично потоптано лапами крупной кавказской овчарки, которую хозяин посадил на цепь позади дома, чтобы не мешала осмотру. Под свисающей верёвкой следы от лап были особенно глубокими – животное подпрыгивало, пытаясь достать преступника.
– Фома Валерьевич, почему собачья будка расположена за домом?
– Так она дурная у меня. Поначалу-то будку я ей поставил под забор, как положено, но Марта лаяла, не переставая, на любого, кто проходил мимо участка, и днём, и ночью. Поэтому и пришлось будку убирать на задний двор, а спускаю я Марту с цепи только на ночь, – отозвался стоявший неподалёку хозяин.
Василий подобрал с земли нос от ботинка, повертел в руках, приложил к одному следу, ко второму – подходило идеально. Заметил в стороне клочок чёрной ткани со рваными краями, поднял, осмотрел, подозвал Фому:
– Не узнаёте этот предмет? Не ваше?
– Точно не скажу, но, скорее всего, нет. Двор я в пятницу лично приводил в порядок. Когда убирался, ничего такого не было, – развёл руками главный агроном.
– По всей видимости, собака успела укусить преступника, когда он забирался обратно на дерево.
– Лучше бы Марта его спугнула до того, как он до окна добрался. Дурная собака, говорю же, избавлюсь я от неё. Лаем своим надоела, так ещё и охраняет плохо. А что это у тебя в руках, Василий Арсентьевич, на кусок ботинка похоже?
– Пока не знаю. Пойдём в дом, осмотримся.
В помещении вопросов только прибавилось. Пуля залетела в оконный проём под углом и на приличной высоте и попала в платяной шкаф, располагающийся вдоль боковой стены комнаты. Окно и правда почти полностью осыпалось внутрь, хотя при выстреле из пистолета обычно в стекле образуется маленькая дырочка и несколько трещин. Отверстие от попадания пули в деревянную дверцу шкафа было неестественно большим, около трёх сантиметров в диаметре, и располагалось на высоте почти полтора метра над уровнем пола. Василий включил фонарик, аккуратно открыл пострадавшую дверцу и посветил внутрь. Выше перекладины, на которой висела женская одежда, в задней стенке шкафа виднелось выходное отверстие от пули. Приблизив фонарик поближе, участковый вгляделся внимательнее и ругнулся себе под нос.
– Что там, Василий Арсентьевич? – встревоженно поинтересовался Фома.
– Двигаем шкаф, берись за тот край, – по тону участкового было понятно, что дальнейшие расспросы сейчас будут неуместны.
Мужчины, кряхтя и ругаясь, кое-как сдвинули шкаф в угол комнаты. Василий снова включил фонарик и направил его на выбоину в стене, приблизив источник света вплотную. Хозяин дома подошёл, всмотрелся и заковыристо матюгнулся.
– И что это такое получается, товарищ участковый? – повернулся он к Василию.
– А это значит, что стреляли непонятно чем и непонятно из чего. И уж точно не из пистолета или ружья.
Из выбоины в стене торчал гладким белым боком плотно засевший в красном кирпиче округлый… камень.
***
Участковый стоял во дворе дома Щербаковых и рассматривал извлечённую пинцетом из стены «пулю». Василий, конечно, не был геологом, но снаряд, пробивший насквозь окно, шкаф и застрявший в кирпичной стене, очень напоминал обычный речной окатыш почти идеально круглой формы. Замеры показали, что в наибольшей проекции объект достигает двадцати восьми миллиметров. Сколов не было – камень оказался очень прочным. Василий поднёс снаряд к носу и глубоко вдохнул. Стоявший рядом Щербаков вопросительно приподнял брови, глядя на участкового.
– Порохом не пахнет. Я в областной центр на экспертизу этот камень, само собой, отправлю, пусть проверят, но не похоже, чтобы им выстрелили с использованием порохового заряда. А жаль, версия с самопалом была хороша, – задумчиво проговорил участковый, продолжая крутить в пальцах камушек.
– Пошли, Фома Валерьевич, поможешь мне. Но сперва сходи к жене и найди мне шнур или бечёвку подлиннее и кусок пластилина.
Минут через десять мужчины начали проводить следственный эксперимент. Шкаф с помощью грубой силы и пары крепких слов был придвинут на исходное месторасположение, ровнёхонько так же, как он стоял раньше. Конец толстой суровой нитки, вытребованной Щербаковым у супруги, фиксировался в выбоине от снаряда, затрамбованный куском пластилина, одолженным у младшего сына. Марина Владимировна, жена главного агронома, была маленькой, худенькой женщиной субтильного телосложения, до сих пор бледной от ночных переживаний. Она было сунулась следом из любопытства, но глава семейства довольно грубо загнал её обратно в дом.
Василий встал на то место, где заканчивались следы ночного гостя, а Фома Валерьевич, стоя в комнате, командовал, в какую сторону отклонить натянутую нить, чтобы она не касалась краёв отверстий, пробитых в шкафе.
– Ещё левее! Ещё совсем чуть-чуть! Теперь чуть ниже! Всё, вот так!
– Спасибо, Фома Валерьевич! Подойди-ка сюда, пожалуйста.
Щербаков вышел из дома во двор, подошёл к Серкову, который так и замер, не двигаясь, сжимая в руке нить.
– Да, Василий Арсентьевич?
– Теперь мы видим траекторию снаряда. Предположим, что злоумышленник стрелял, приложив, э-э… ну пусть будет ружьё, к плечу. Что можно сказать о росте стрелявшего?
Фома чуть присел, подстраиваясь под нитку, прикидывая. Разогнулся, на автомате пригладил волосы, помолчал немного:
– Чушь какая-то, это или карлик, или подросток, почти ребёнок. Мы точно правильно с тобой намеряли, Василий Арсентьевич?
– Встань на моё место и держи нитку, только чтобы не двигалась. Я схожу в комнату, проверю.
Не прошло и пяти минут, как он вернулся:
– Скорость снаряда была очень большая, масса – как для пули, так просто огромная. Стекло не должно было существенно изменить траекторию. Нитка проходит через оба отверстия в шкафу, не касаясь краёв, и тянется во двор на то место, где преступник остановился для выстрела. Но есть ещё вариант, что стреляли не «в прикладку», уперев в плечо, а «с руки», держа оружие на уровне груди, а то и вовсе «с бедра». Но в пользу малого роста преступника говорит и глубина отпечатков обуви. Сам посмотри, как глубоки наши с тобой следы, по сравнению с его.
Хозяин дома присел на корточки, долго вглядывался, затем аккуратно прошёлся по двору до забора и обратно. Вернувшись, с уважением посмотрел на участкового:
– А я ведь и не заметил, Василий Арсентьевич.
– Нас же учили следственной работе. С осмотром мы в основном закончили, теперь давайте по подозреваемым. Вспоминайте, Фома Валерьевич, кому вы настолько насолили, чтобы не лень было по ночам вам окна бить?
Главный агроном крепко задумался. С большим трудом из него удалось вытянуть три фамилии, и то: последним подозреваемым оказался работник совхоза, у которого Щербаков отбил будущую супругу. Вот только приключилась эта история восемнадцать лет назад. Тем не менее, всех надо было допросить и установить наличие алиби на момент совершения преступления.
– С вами всё понятно, Фома Валерьевич. Но если вспомнить возможный небольшой рост подозреваемого и сложить с тем, что выстрел был произведён в окно спальни вашей дочери, то…
– Я понял, одну минуту, – главный агроном поднялся на крыльцо и заглянул внутрь дома:
– Верка! Верка! Вертихвостка этакая, быстро сюда подошла! Товарищ участковый с тобой разговаривать будет!
За соседним забором замаячила голова любопытного соседа, привлечённого необычным для раннего утра воскресенья зрелищем. Вот и первый кандидат на допрос подтянулся. Чувствуется, день будет долгим.
Глава 11
18 мая 1965 года, Берёзовка
В дверь кабинета негромко постучали. Серков поднял голову от листа бумаги, на котором за целый час появилась только шапка документа – докладная начальству упорно не желала составляться. Василий был даже рад, что появился повод отвлечься:
– Войдите!
В приоткрывшуюся дверь заглянул младший лейтенант Валентин Покрышкин, свежеиспечённый выпускник училища, которого месяц назад прислали в село набираться опыта под крылом старшего товарища. У Василия вновь затеплилась надежда вырваться из опостылевшей Берёзовки, оставив через какое-то время пост участкового уполномоченного населённого пункта младлею. Было бы замечательно в этом году напомнить о себе начальству, раскрыв какое-нибудь громкое дело, например, о покушении на жизнь главного агронома совхоза. Но в этом расследовании пока было столько вопросов и несостыковок, что он скорее получит по шапке, если предоставит сейчас наверх полный отчёт по делу в его текущем виде.
– Что там, Валентин?
– К вам третьеклассник Виктор Белов, говорит, что его сюда направила классная руководительница Федосеева Лидия Ивановна.
– А, вспомнил, пусть заходит.
В дверь осторожно вошёл мальчик в серой школьной форме, высокий для своего возраста, но очень уж тощий. Сознание Серкова само разложило внешность парня на составляющие, выделило и запомнило основное – годы обучения и практики довели этот навык до автоматизма. Худощавое телосложение, чёрные прямые волосы, короткая, немного неровная стрижка – явно стригли дома, чтобы не тратить лишнего. Правильные черты лица, слегка загорелая, несмотря на весеннее время, кожа без веснушек. Немного выпирающие скулы, прямой нос, ровные брови и редко встречающиеся глаза ярко-зелёного цвета. Особых примет не было. Из-под коротковатой в рукавах школьной формы, которую парень явно перерос, виднелись тонкие запястья. Брюки также были малы Белову, полностью открывая лодыжки. Василий достаточно на своём веку повидал недоедающих, чтобы сразу понять, что парень явно недополучает калорий. Странно, подумалось ему, вроде семья бедовать не должна, отчим – главный механик при совхозе, мать в отделе кадров там же. Правда, детей в семье вроде как пятеро – надо будет уточнить.
Громко хлопнула дверь, и парень слегка вздрогнул. Покрышкину помог притворить её сквозняк в помещении – май выдался жарким, поэтому окно в кабинете уже не первый день было нараспашку.
– Проходи, Виктор, присаживайся, – указал Василий рукой на стул, приставленный боком к его столу. Машинально потянулся за пачкой сигарет, но отдёрнул руку, всё-таки при ребёнке дымить не стоило.
– Я не против, если вы закурите. Отчим у меня курит, – Виктор спокойно пристроился на стуле, поставив на пол возле ног свой сильно потёртый школьный портфель. Серков машинально отметил, что парень немного нервничает, хоть и отлично это скрывает – выдавали чуть резкие движения. Впрочем, вызов в милицию для третьеклассника – однозначно весомый повод для переживаний.
Участковый откинулся на спинку стула, неторопливо достал папиросу, примял, чиркнул спичкой, затянулся, выпустил дым в сторону. Давнишняя привычка – длинная пауза перед началом разговора давит на собеседника. Некоторые за эти три минуты умудряются дозреть до чистосердечного признания. Так поясняли в училище, да и за годы практики Василий уже не раз убеждался в действенности этого приёма. Парень с любопытством оглядывал небогатое убранство помещения.
Серков проследил, как скользит по комнате его взгляд: железный сейф, на котором пристроились графин с водой и гранёный стакан, типовой плакат «Служим народу!» с улыбающимся чему-то своему милиционером, круглая тарелка радиоточки, вбитый прямо в стену крючок с висящим на нём кителем и фуражкой, небольшой бюст Ленина на подоконнике и портрет первого секретаря Брежнева, простая лампочка под потолком. Отдельного внимания удостоился стол с телефонным аппаратом и небольшой печатной машинкой, письменным прибором, справочником участкового инспектора милиции и кодексами.
Василий дождался, пока паренёк закончит осмотр кабинета и сосредоточит взгляд на его хозяине, после чего произнёс:
– Ну, давай знакомиться. Зовут меня Василий Арсентьевич Серков, я являюсь участковым уполномоченным Берёзовки.
– Здравствуйте, Василий Арсентьевич, – откликнулся юный посетитель. Не «здрасти», а выговорил целиком. – А я Виктор Анатольевич Белов, учусь в школе номер один, в третьем «бэ» классе.
Серков чуть улыбнулся:
– Как думаешь, Виктор, почему я вызвал тебя в участок? – ещё одна маленькая хитрость. Иногда с помощью такого простого вопроса можно получить новую информацию, которую совсем не ожидаешь услышать. Некоторые собеседники теряются и говорят про себя лишнего.
– Так Лидия Ивановна вам про меня наябедничала. Она при всём классе пообещала, что вы мной займётесь. Это было после того, как я с одноклассником подрался на перемене.
– Наслышан, наслышан, – Василий наконец-то понял, что его смущало – парень не боялся. Немного нервничал, да, но никакого страха в нём не чувствовалось, а ведь все подростки, первый раз оказавшиеся в этом кабинете, боялись, поскольку у каждого за душой были какие-то грешки.
– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь, Виктор? – вопрос явно застал мальчика врасплох.
– Учёным, Василий Арсентьевич.
– А почему именно учёным?
– Ну, мне нравится узнавать всё новое: как что устроено, почему работает так, а не иначе. И хочу открыть что-нибудь важное.
– А учёным у тебя стать не получится, если судить по поведению. За последние два года на вашу троицу, включая Коврова и Гончаренко, поступали многочисленные жалобы от жителей Берёзовки: хулиганство, кражи, поджог, мелкие пакости просто без счёта. Ты прогуливаешь занятия, сбегаешь с уроков сам, да ещё и подбиваешь на это своих одноклассников. Отвратительно ведёшь себя в школе, конфликтуешь со взрослыми и сверстниками. В классном журнале у тебя в графе «поведение» за учебный год стоит «неудовлетворительно». При окончании школы, если ты вдруг до него дотянешь, а не загремишь в колонию для несовершеннолетних, у тебя будет такая характеристика, что ни в одно высшее учебное заведение тебя не примут – это я тебе точно говорю. Да что далеко ходить: будь у тебя двойки и тройки по основным предметам, тебя бы уже могли оставить на второй год, приняв во внимание неудовлетворительное поведение. Хоть учишься хорошо. Что скажешь в своё оправдание?
Парень опустил голову и начал рассматривать некрашеные доски пола, потемневшие от времени и истёртые тысячами ног. Помолчал немного, затем поднял на Василия свои ярко-зелёные глаза:
– Практически всё, что вы перечислили, правда, врать не буду. И в оправдание сказать особо нечего. Почти всё, что мы делали, это мои идеи. Мишка и Толька – хорошие ребята.
– Выгораживаешь приятелей? – усмехнулся Серков.
– Мы всегда друг за друга, как мушкетёры короля. Один за всех и все за одного. Читали Дюма?
– Читал, конечно, но ты давай, не отвлекайся. В чём причина твоего отвратительного и антиобщественного поведения?
Длинная пауза. Виктор глубоко задумался, нахмурив тонкие брови и глядя в угол кабинета.
– Наверное, нам просто скучно. Заняться особо нечем, я большую часть школьной библиотеки перечитал, учебники свои все тоже. Родители ничего не выписывают, только «Правду», а она неинтересная. Вот и шатаемся весь день по селу. Другие пацаны нас даже в футбол играть не берут, говорят, что мы мелкие и только мешаться под ногами будем.
Василия удивил довольно взвешенный и спокойный ответ парнишки, скорее подходящий взрослому. Не ревёт, не размазывает сопли по щекам, как это делают в подобной ситуации его сверстники. Значит, и разговаривать с ним надо с позиции логики.
– А с поджогом как получилось?
– Утянули из дома папиросу, спрятались за тем старым сараем, да пробовали курить, как старшаки. Один из нас закашлялся, нечаянно выронил окурок, и сразу сухая трава занялась. Да так быстро, что не успели затоптать. Это прошлым летом в самую жару было. Мой отчим и отец Тольки помогли деду Пахому новый сарай поставить, доски купили. Влетело нам тогда так, что вспоминать страшно.
– И как, курить понравилось?
– Не-а, голова сильно заболела, а Тольку вообще стошнило. Больше не пробовали.
– А с отчимом у тебя как? – участковый что-то пометил в блокноте. Парень чуть скривился, видно было, что эта тема ему не очень нравится.
– Нормально, уживаемся. Лупит сильно, но только за дело. Мама его любит.
– Ты чего худой такой, с едой нормально у вас?
– Да, просто есть последнее время всегда хочется. Отчим говорит, что я расту.
Ещё одна запись в блокноте.
– Вещи с бельевой верёвки у Тамары Проскуриной с Летней улицы вы украли?
– Нет, это не мы.
– А кто украл, знаешь?
– Не-а, – помотал головой Виктор.
– А к Щербаковым кто в ночь на воскресенье залез? – парень как-то весь подобрался.
– А кто это?
– Щербаков – главный агроном совхоза. И ночью выбили окно в спальне его дочери, да повредили шкаф. И с этой самой дочкой твоя старшая сестра на днях крепко поругалась, насколько мне известно.
– А, это точно не Наташка, у неё алиби, она с мамкой на выходные в Челябинск ездила.
– Ты откуда слово «алиби»-то знаешь? – удивился Серков.
– Читаю много, – улыбнулся Виктор.
– Понятно. Ничего добавить по этому поводу не хочешь? – решил надавить участковый.
– Не, не знаю я, кто это, – наработанное годами чутьё подсказывало, что, скорее всего, врёт, паршивец. Но упёрся, сам не расколется.
– Если что узнаешь – приходи.
Дальше разговор пошёл ни шатко, ни валко. Безрезультатно опросив пацана по текущим делам отделения и персоналиям возможных подозреваемых, Василий приступил к заключительной части беседы:
– Слушай внимательно. Чтобы стать учёным, необходимо получить профильное образование в высшем учебном заведении. В свою очередь, для поступления в вуз нужны не только пятёрки в табеле, но и хорошие характеристики из школы и комсомола. Путь в комсомол лежит через пионерию, где надо зарекомендовать себя с лучшей стороны. Однако с таким поведением, как у тебя, в отряд попасть практически невозможно. И времени на исправление ситуации у тебя осталось мало – в пионеры сейчас принимают почти всех в четвёртом классе. Осознал?
– Осознал, – погрустнел Белов.
– Есть и другой путь. За все твои выходки, по совокупности, я уже должен поставить тебя на учёт в детско-подростковой группе отдела милиции за многочисленные правонарушения и асоциальное поведение. Затем на тебя сформируют дело и отправят его в комиссию по делам несовершеннолетних, поставят на внутришкольный учёт как трудного подростка, могут отправить на обязательные общественные работы. И если ты не исправишься, то пойдёшь на психолого-педагогическую экспертизу и после неё отправишься в спецшколу-интернат закрытого типа. А это, считай, что уже тюрьма для малолетних преступников. Ну а дальше воспитательная колония, и всё – судимость, ограничения при поступлении в вуз, при устройстве на работу – будешь дворником или разнорабочим, а не учёным. Но я дам тебе один шанс исправиться. Всего один, слышишь, Белов?
– Да, – тихо ответил Виктор.
– Но при серьёзном правонарушении у меня не будет другого выхода, кроме как запустить весь этот процесс. Это моя работа – помогать советскому обществу воспитывать трудных подростков. И наказывать тех, кто не желает исправляться. Подумай хорошенько над всем, что я сказал. Захочешь поговорить – всегда можешь зайти ко мне. И если узнаешь о чём-либо из того, что я у тебя спрашивал – тоже приходи, помощь советской милиции тебе зачтётся, уж поверь мне. Или если узнаешь о каком-то преступлении. Вопросы, пожелания, предложения?
– Не одолжите Уголовный кодекс?
– Зачем он тебе? – не смог скрыть своего изумления Серков.
– Ну все пугают постоянно, говорят, что стану уголовником. Нельзя то, нельзя это. А почему и что именно нельзя и какое будет наказание – не объясняют толком, и в школе на уроках мы это не изучаем. И самому прочитать негде, в школьной библиотеке его нет, я уже спрашивал зимой. А у вас вон на столе лежит, – парень кивнул на стопку кодексов, в которой на самом верху оказался не так давно принятый УК РСФСР тысяча девятьсот шестидесятого года.
– На три дня могу дать, устроит? – после паузы ответил участковый.
– Да, я успею прочитать, спасибо большое!
***
Выйдя из опорного пункта милиции, я медленно побрёл по улице, волоча потяжелевший на вес кодекса школьный портфель. Состояние собранности, в которое я себя загнал перед встречей с участковым, рассеялось, и на меня накатило чувство внутренней опустошённости и апатии. Как же много, оказывается, знает обо мне и о наших с парнями проделках Василий Арсентьевич: что у меня отчим, а не отец, про сгоревший сарай и всё прочее. Поперебирав в голове мысли, я пришёл к довольно простому выводу: работа участкового и заключается в том, чтобы знать как можно больше обо всех жителях села. Да и Лидия Ивановна явно рассказала Серкову всё, что у неё накопилось на мой счёт: про прогулы, драки и годовую оценку поведения. А история с битвой семейств Беловых и Синичкиных прямо в школьном классе вообще стала на какое-то время главной сельской сплетней.
Отдельно волновали вопросы по поводу моего ночного визита к дому Щербаковых. Неужели я где-то так сильно прокололся в своей вылазке? Нет, вряд ли. Будь участковый хоть немного уверен в моей причастности, он бы уже поговорил с родителями, да и диалог со мной вёл бы совсем по-другому. Но как он умудрился узнать, что Наташка с этой Веркой поцапались? Всё-таки милиция – это вам не хухры-мухры, как любит повторять дедушка.
Разговор с участковым заставил меня здорово приуныть. Такое будущее, как обрисовал мне Василий Арсентьевич, меня пугало: комиссия, спецшкола, колония. Взрослые пацаны в этой спецшколе наверняка окажутся пострашнее самых отъявленных местных хулиганов – ведь те, кого туда законопатили, своё по улицам городов и сёл уже отгуляли.
Я скосил глаза на значок октябрёнка, прицепленный к школьному пиджаку слева, напротив сердца. Годами я носил его просто потому, что этот значок мне выдали в первом классе на линейке, как и всем моим одноклассникам. При этом взрослые говорили много красивых и умных слов, а мы, семилетки с ветром в голове и шилом в тайном месте, просто получили по значку и забыли о нём уже к вечеру, снова погрузившись в свои детские дела. Поэтому общество регулярно брало нас за коллективную шкирку и макало носом в мир, где есть не только права, но и обязанности. Нас привлекали к разнообразным октябрятским делам: мы помогали одиноким старикам, собирали макулатуру и металлолом, подтягивали отстающих в учёбе одноклассников, поддерживали чистоту и порядок в школе, участвовали в трудовых десантах – да много чего. Классы поделили на звенья по пять человек и назначили командиров, которые следили за успеваемостью и поведением остальных членов своей группы и служили координаторами наших активностей. Машке вот сильно не повезло иметь в своей пятёрке такого хулигана и вольнодумца, как я.
Но все мероприятия для школьников начальных классов были всего лишь подготовкой к следующему этапу. Скоро я закончу третий год обучения, а уже осенью начнётся приём в пионеры. И надо за лето решить, буду ли я дальше одиночкой, на которого снисходительно будут смотреть одноклассники, уже надевшие пионерский галстук и гордящиеся оказанным им доверием, или начну играть по правилам и стремиться стать частью коллектива. В голове нарисовалась картина того, как весь класс в пионерских галстуках тычет в меня пальцем, крича при этом: «Он недостоин!» От ещё несуществующей обиды в носу засвербело, а в глазах предательски начала скапливаться влага.
Встряхнувшись, я пошагал бодрее. Надоело киснуть. Внезапно вспомнилось ошарашенное выражение лица участкового, когда я попросил у него почитать Уголовный кодекс. Я расплылся в улыбке от уха до уха, затем рассмеялся в голос. Из кустов рядом с дорогой испуганно порскнул вдоль забора чей-то всклокоченный котище, и я засмеялся ещё громче. К чёрту пока что эту пионерию, ведь до четвёртого класса ещё целое длинное жаркое лето!
Глава 12
18 мая 1965 года, Берёзовка
Радостные визги и писки с нашего двора были слышны издалека. На душе потеплело – братья носились непредсказуемыми зигзагами, играя в догонялки, а за ними краем глаза присматривала сидевшая на скамеечке и что-то читающая Танька.
– А где Наташка? – кинув портфель на лавку, поинтересовался у сестрёнки я.
– На кухне, обед готовит, – оторвавшись от произведения, ответила Танька. Читала она, кстати, «Дети капитана Гранта» Жюля Верна.
– Нравится книжка? – сам я уже многократно перечитывал роман, каждый раз представляя себя путешествующим вместе с героями по всей тридцать седьмой параллели южной широты.
– Ага, очень интересно, даже за уроки пока не бралась, – для аккуратистки Таньки, привыкшей делать домашку сразу после школы, это было что-то из ряда вон.
Я кивнул и потопал на летнюю кухню. Там возле печки хлопотала Наташка. Широко прадед хозяйство закладывал, на семью побольше нашей. До сих пор некоторые, как я слышал из обрывков разговоров родителей, шипят по углам, почему у Беловых не отобрали подворье в первые годы после революции. Слово-то какое – подворье. Перед глазами сразу встают картины боярских усадеб да монастырей из романа Алексея Толстого «Пётр Первый».
– Привет! – плюхнулся я на табуретку.
– А, пришёл наконец. Что-то ты задержался сегодня, – повернулась ко мне старшая сестра. – Сейчас обедать будем.
– А я в милиции был, – радостно выпалил я. Наташка выронила из рук полотенце, недовольно зашипела на саму себя, подняла и отряхнула.
– Что опять натворил?
– Про-фи-лак-ти-чес-кая беседа. Пугали колонией, короче говоря.
– Ну, тебе полезно, совсем распоясался, – погрозила пальцем Наташка, неплохо копируя мать.
– Про ночную вылазку к Щербаковым отдельно спрашивали, – ещё шире улыбнулся я. Наташка резко побледнела.
– Они что… узнали?
– Не-а, участковый меня вообще про всё подряд спрашивал, что на селе случилось за год и про это тоже.
– Гад мелкий, я чуть в обморок не упала! – следующие две минуты я, веселясь, метался по кухне и уворачивался от шлепков влажным полотенцем. Ванька с Петькой, услышав со двора нашу беготню, радостно присоединились к догонялкам. Наташка, поостыв, выставила их наружу и прикрыла дверь:
– Он точно на тебя не подумал?
– Вряд ли. Просто спросил, знаю ли я что-нибудь об этом. А Верка как себя ведёт?
– Тихая сидит второй день, как мышь под веником. Зыркает, конечно, исподлобья, но мы же в ссоре. Главное, что языком трепать перестала и на Валерку зенки свои не пялит.
– Шалость удалась, и должок списан? – уточнил я.
– Само собой. А утром в воскресенье, по слухам, у Щербаковых такая суета была, что папка Веркин аж в пять утра приволок участкового, и они долго там ходили по двору и что-то искали.
– Ну и пусть ищут кого-то с большими-пребольшими ногами.
Наташка порывисто обняла меня, затем дала щелбан и отправила переодеваться.
***
Участковый уполномоченный Берёзовки меланхолично курил у открытого окна, стряхивая пепел наружу. Настроение было отвратительным – даже тёплый солнечный день и безоблачное небо за окном не радовали Василия. Мечты раскрыть громкое, по меркам села, дело о покушении на жизнь главного агронома и выделиться в глазах начальства растаяли, как сигаретный дым. Допрос соседей Щербакова ничего не дал – все спали, и даже на лай бестолковой Марты не проснулись – привыкли. Беседа с двумя предыдущими ухажёрами Щербаковой-младшей также зацепок не дала. С первым из них, высоким и плечистым для своих лет одноклассником, та рассталась ещё зимой. Со вторым загуляла под ручку практически сразу после разрыва с предыдущим. Парни даже успели разбить друг другу морды, как это принято в природе у молодых самцов. Ростом второй был пониже почти на голову, да и размер обуви практически подходил – сорок первый против сорок четвёртого у дылды-одноклассника, вот только весил ухажёр ещё больше предыдущего, будучи раза в полтора раза шире.
– Акселераты! – из уст Василия термин прозвучал ругательством. – На комбикорме вас, что ли, выращивают нынче?
Участковый перегнулся через окно, сплюнул, утёр рукавом рот. Проблема с этими двумя подозреваемыми была в том, что весили они примерно как сам Серков – следовательно, оставить следы на месте преступления не могли. Участковый даже сверился с методическими пособиями, валяющимися без дела годами в нижнем ящике стола – злоумышленник, исходя из глубины следов обуви, должен был весить около тридцати килограммов. И сорок второй размер обуви, ага. И траектория снаряда говорила, что рост преступника, предположительно, меньше полутора метров. Выходило, что во двор к агроному влез злой карлик-силач с огромными ногами.
Серков выкинул окурок в окно, сплюнул ещё раз и вернулся на своё рабочее место, побарабанил пальцами по столу.
– Валентин! – крикнул он громко. За дверью забухали тяжёлые шаги.
– Да, Василий Арсентьевич? – Покрышкин заглянул в кабинет.
– Возьми, внутри улики из дома Щербакова. Отправь сегодня же в Челябинск, в лабораторию, Стефанович ждёт, – участковый указал рукой на обёрнутую в плотную бумагу коробку, лежащую на краю стола. Сверху было размашисто написано: «Улики с места происшествия по адресу ул. Суворова, д.12, изъято 16.05.1965 г. Изъял участковый уполномоченный по с. Берёзовка ст. лейтенант Серков. Направляется в КЛ УВД г. Челябинска для экспертизы».
– Хорошо, займусь, – Покрышкин подхватил коробку со стола и скрылся за дверью.
Эксперт-криминалист Стефанович из челябинской криминалистической лаборатории очень заинтересовался, когда Василий в телефонном разговоре обрисовал ему необычную ситуацию по делу Щербаковых. Опытный пятидесятилетний трасолог за длительное время службы повидал всякое и собирал как истории о применении необычных видов стрелкового оружия, так и сами образцы. Подавляющая часть коллекции представляла собой разнообразнейшие огнестрельные самопалы, зачастую собранные «на коленке» в каком-нибудь сарае с помощью напильника, куска металлической трубки, гвоздей и верёвки. Неудивительно, что Стефанович немедленно попросил прислать ему тот самый камушек, который Серков позавчера выковырял из кирпичной стены дома главного агронома, а Василий вложил в отправление ещё и два куска ботинок, найденные на месте происшествия. Пусть эксперт глянет, хуже не будет.
***
Ближе к вечеру я, забив на домашку, удрал со двора. Все мысли занимало желание попробовать повторить бросок камушка, который так хорошо удался в ночной вылазке во двор к Верке-разлучнице. Он был явно намного сильнее любого, который смог бы сделать пацан моего возраста – посиневшие пальцы не дадут соврать. Да и участковый в беседе проговорился, что в доме Щербаковых повреждён шкаф. Это явно было чересчур для броска камня размером в пятикопеечную монету.
Вчера я потратил много времени, собирая подходящие, на мой взгляд, камни. Утянул из шкафа свои старые варежки, чтобы не так сильно доставалось пальцам, и придумал себе мишень в виде плетёной корзины не пойми из-под чего, валявшейся с незапамятных времён у нас в сарайке для инструментов.
Забравшись поглубже в лес, я нашёл прогалину, оставшуюся со стародавней вырубки. Пристроил корзину на пеньке, коих здесь было в изобилии. Отошёл метров на десять, натянул две варежки на одну руку и замер, глубоко дыша и усилием воли разгоняя Ядро. После чего несильно, опасаясь снова повредить руку, размахнулся и швырнул камень в корзину, плеснув в ладонь Энергией. Еле слышно хлопнуло, терпимо отдало в пальцы. Снаряд улетел куда-то сильно выше цели – глухо стукнуло в одно из деревьев дальше в лесу.
Отлично, удалось воспроизвести новую способность с первого раза! Попрыгал на месте от радости. Повторил бросок, затратив чуть больше Энергии – попал в пень, на котором стояла корзина, и срикошетивший камушек едва не отлетел в меня, просвистев над головой. Сделал пару шагов назад и продолжил пуляние.
Вскоре выяснились сразу две вещи: корзину мой снаряд пробивает насквозь, и Энергии пока хватает только на шесть несильных бросков, каждый из которых намного слабее того ночного. Очень негусто. Я уселся на пенёк и начал гонять Энергию по телу. Дырявая плетёная цель так и осталась валяться под ногами. Солнце постепенно клонилось к закату, где-то над головой истошно закаркала ворона. Мысли плавно перетекали одна в другую, заставляя меня отрешиться от окружающего мира.
Подведём итоги. Получается регулировать силу броска, больше или меньше напрягаясь перед оным и расходуя разное количество Энергии – это плюс. Точность пуляний такая низкая, что скорее отсутствует: в корзину я попал случайно – это минус. Энергии хватает на пяток бросков – это тоже минус. Скорость полёта снаряда превосходит минимум в десять раз ту, что я могу выдать без использования способностей – это плюс. Итого два плюса на два минуса.
– Эй, парень, ты чего тут сидишь, скоро уже солнце сядет! – я вздрогнул и обернулся. На поляну из кустов выбрался один из друзей отчима, который вместе с ним и работал в мастерских, и частенько употреблял горячительное. Котомка на плече, дуло ружья торчит из-за спины – и кого он там в мае добывать-то ходил?
– Здравствуйте, дядя Стас! Голова заболела от уроков, прогуляться решил, сейчас немного отдохну да ужинать пойду.
– Ну ладно, сиди, бате привет передавай, – мужик кивнул мне и вскоре скрылся с другой стороны поляны.
– Не лес, а проходной двор, – буркнул я себе под нос, устраиваясь поудобнее и продолжая теребить Ядро.
После второй серии бросков у меня закончились камни, и солнце действительно начало закатываться за горизонт. Потратив всю накопленную Энергию за четыре бесполезные попытки попасть в корзину, снова водружённую на пень, я здорово разлохматил верхнюю из двух варежек, зато придумал, как назову свою новую способность. Недавно я брал в библиотеке учебник по физике для старших классов. Не всё, как всегда, понял, но усвоил оттуда новый термин – Импульс. Вот так и назову. Я явление открыл, значит, мне и выбирать название, как настоящему учёному! Прокравшись огородами на задний двор, закинул корзину обратно в сараюшку и потопал ужинать. Аппетит от занятий с Энергией разыгрался такой, что в желудке началась резь – я сейчас и варёную подошву от сапога, наверное, слопал бы.
***
19 мая 1965 года, Берёзовка
– Белов, ты ходил к участковому? – зашедшая в кабинет Лидия Ивановна сразу после общего приветствия решила поунижать меня перед классом. Все тут же принялись на меня пялиться.
– Да, хороший дядька, мне понравился! Я у него Уголовный кодекс взял почитать, интересно очень, – я и правда вчера после ужина засел за взятую у Василия Арсентьевича книгу, ведь обещал вернуть её через три дня.
– Изучай, тебе точно пригодится, – ехидно заулыбалась классуха.
Поймал на себе изумлённый взгляд Мишки. Чувствую, на перемене из меня вытянут все подробности посещения опорного пункта.
***
– А ты чего? – не унимался Мишка. Мы стояли за углом школы. Большая перемена позволяла покинуть здание и подышать свежим воздухом.
– Я ему и говорю, не знаю, мол, ничего, Василий Арсентьевич, кто там какое бельё стянул, – поняв, что никуда от расспросов не деться, я сам выволок Тольку с Мишкой на улицу.
– А он чего?
– О-о, а вот и наш главный хулиган и негодяй, Виктор Белов! – неспешно протянули за спиной.
Я обернулся – так и есть, Пашка Вялов с дружками – тот ещё типчик. Самая большая заноза в заднице среди пятиклассников.
– Октябрятский привет тебе, Вялый, от третьеклашек! Как дела? – Пашка скривился. За постоянные и разнообразные выходки в пионеры его так до сих пор и не приняли.
– Пока не родила, гы-гы, – трое подпевал Пашки заухмылялись. – Тебе, в натуре, в пионеры тоже не светит: уже в ментовку, по слухам, прописался.
– Как родит, ты скажи, отпразднуем, – опять он попался на тупую шутку. – Как не стыдно кошелёк у своей же учительницы было воровать, а?
– Может, тебе нос разбить, Белый? – набычился Вялов.
– Свали в туман, Пашка, – слева от меня встал отлепившийся от стены Толька. Мишка молча подтянулся справа.
– Дерзкие больно стали, мелочь? – явно рисуясь, противники выстроились в рядок перед нами.
– Слушай, а не ты бабское бельё с верёвок повадился таскать? А то участковый всё про это выспрашивал, кажись, на тебя намекал, – подначил я Вялова. Раз уж драки не избежать, то надо хотя бы завладеть инициативой.
– Хана тебе! – Пашка кинулся на меня, как молодой бычок. Я сделал шаг назад, и его размашистый удар не дотянулся до моего носа, а вот мушкетёры не сплоховали – в Пашку влетело сразу с двух сторон, в ухо и в живот. Схема отработанная, уже выручала в массовых драках. Я подскочил и зарядил согнувшемуся бычку коленом в лицо. Пашка отвалился на спину и скрючился, растеряв весь боевой задор.
– Теперь всё по-честному, три на три! – я шагнул вперёд, сжимая кулаки. Противники растерялись и не спешили нападать. Я глубоко задышал, готовясь к драке. Ядро проснулось и затрепыхалось в груди.
– Что у вас тут происходит? – Ну всё, опять залетели. Это Леонид Васильевич, школьный учитель математики, вынырнул из-за угла здания. – Все семеро прямо сейчас к директору шаго-ом марш! И Вялова подберите с земли, простудится.
***
– Витька, а ну-ка подошёл сюда! – я глубоко вздохнул. В голосе Артурчика, зовущего меня со двора, отчётливо чувствовались надвигающиеся неприятности.
– Что? – доплёлся я до порога и выглянул наружу.
– Я тебе штокну сейчас по заднице! Ты какого хрена вчера в лесу вечером делал? – понятно, опять «под мухой» припёрся.
– Гулял, голова от учебников заболела.
– Тебе девять лет, а ты в пяти километрах от села один шарахаешься? А если медведь?
– Убегу.
– Дурак, медведь вдвое быстрее тебя бегает! А корзину зачем испортил? И зачем она тебе вообще понадобилась в середине мая?
– Случайно, а корзину под грибы брал.
Из летней кухни выглянула мать, очевидно, слышавшая наш диалог:
– Какие грибы в такое время, что ты мелешь, Витька? Вы о чём вообще?
Отчим развернулся к маме:
– Представляешь, Кать, прихожу я сегодня на работу, а мне Стас и говорит – наткнулся, мол, вчера вечером в лесу на твоего оболтуса, почти в часе ходьбы от дома, сидит на пне, не шевелится, у ног дырявая корзина валяется, а на руке варежка зимняя, вы бы его врачу показали, что ли?
– Вить, ты чего придумал опять? – мать удивлённо уставилась на меня. – Девку с Потаповки вон, до сих пор найти не могут, а ты, никому не сказав, в лес учесал. Пока по жопе не получишь, голова не включается?
– Да гулял я! – решил стоять на своей версии до конца. Надо сменить тему. – Мам, а тебя завтра к директору вызывают, на нас пятиклашки напрыгнули, мы с парнями подрались немного.
– Иди сюда, сейчас за всё сразу начислю, чтобы по первое июня хватило, – отчим расстегнул ремень и начал вытягивать его из штанов. Я терпеливо дождался, пока средство укрощения малолетних оболтусов целиком перекочует в руку, и кинулся на задний двор – там калитка на огород должна быть ещё открыта.
– Куда, паразит, стой, хуже будет! – донеслось из-за спины. Затем раздался звук падения тела. Я обернулся – Артурчик не смог нормально бежать за мной в сползающих штанах и сейчас, ругаясь, пытался подняться с земли.
– Ты когда пьяный, дерёшься сильно, давай попозже выпорешь! – крикнул я ему издалека и продолжил тактическое отступление. Надо спрятаться где-нибудь на пару часов.
***
Я сидел в кустах за грядками и предавался унынию. В последнее время мне совсем разонравилось ходить в школу – Лидия Ивановна надоела своими постоянными придирками хуже острого камушка в ботинке. У неё на мне как свет клином сошёлся. К другим ученикам такого странного отношения не было. После сегодняшнего посещения кабинета директора «неудовлетворительно» по поведению в годовом табеле напротив моей фамилии было торжественно исправлено классухой на «очень неудовлетворительно», то есть на «единицу». Действие сопровождалось обязательными язвительными комментариями на мой счёт.
Ну да, я опять подрался. Но деваться было некуда, дашь слабину – и заклюют, как отчим иногда говорит. Первый раз я подрался уже и не упомню, в каком возрасте, наверное, как только научился стоять на ногах. Чаще проигрывал, само собой, но никогда не сдавался, и, в конце концов, большинство задир от меня отстали, зная, что словами со мной не разойтись и за оскорбление обязательно последует удар в нос или в пузо. В школе, например, сейчас меня доставал только неугомонный Вялов, а раньше задир было минимум десяток.
Артурчик тоже надоел со своим вечным рукоприкладством. Весь последний месяц он приходил домой пьяный почти каждый день и уже несколько раз ругался с мамкой. Слышал краем уха, что его даже лишили премии, когда поймали нетрезвым на рабочем месте.
Я вздохнул, сожалея о том, что не успел захватить из дома Уголовный кодекс, и принялся тренировать Разлом, откалывая прикосновением пальцев куски от подобранной тут же сухой ветки. Вскоре снова неудержимо захотелось жрать. Зато, когда по темноте прокрался домой, отчим уже завалился спать – расчёт оказался верен. Обрадовавшись тому, что сегодня удалось избежать ремня, я отправился в набег на кухню.
Глава 13
20 мая 1965 года, Берёзовка
Сегодня меня припахали забирать близнецов после школы. В садик два моих младших брата не ходили, поэтому в будние дни с самого утра кто-то из домашних отводил их к дедушке с бабушкой, а после школы либо Наташка, либо Танька забирала сорванцов домой, заодно немного помогая старикам по хозяйству.
Моя бабушка, Марфа Петровна, последние годы часто хворала, больная спина не давала ей много ходить, отчего ей трудно было справляться с домашней работой. А ведь, в отличие от нас, старики держали дойную корову, чтобы снабжать нас полезным для детей молоком, и три десятка кур. В нашем хозяйстве животных, кстати, не было совсем, что для Берёзовки было большой редкостью – у мамки была странная особенность: она почему-то не переносила животных и была категорически против завести даже курицу. Бабы на селе завидовали, что она не утруждается хозяйством, и шушукались ещё пуще, в пересудах называя её «барыней». Любви к нашему семейству в глазах общественности это, естественно, не добавляло.
Зайдя во двор, я аккуратно прикрыл за собой калитку – вездесущие курицы за две секунды могли сбежать на улицу, умаешься их потом ловить. Участок у дедушки с бабушкой был не такой большой, как у нас: дом, сарай, хлев с птичником да огород на пять соток, но маеты с хозяйством им хватало за глаза – сказывался возраст.
Бабушка выглянула во двор, всплеснула руками:
– Витька, ты заболел, али шо? Чего такой худющий стал, одна кожа да кости?
– Отчим сказал, я расти быстро начал, – уже привычно соврал я.
– Рано что-то, небось, как отец твой, высокий будешь. Пошли в дом, соберём на стол, поешь как следует.
Помог бабке, тяжело уже ей одной поворачиваться в кухонном углу. Пока ждали близнецов и деда, я осторожно спросил, пристроившись на лавке у окна:
– Бабушка, а каким был мой отец, как мать с ним вообще сошлась? Она никогда не говорит об отце, только сердится, когда спрашиваю.
– Отож понятно, что сердится. Он же ей голову вскружил, да сбёг разом, даже месяц с ней не погулял, – примостилась на соседнюю лавку бабушка.
– Расскажи, пожалуйста, а то всё, что я об отце знаю, – что его Толей звали, ведь у меня отчество Анатольевич в документах.
– Ох-ох. Катьке не говори только, обещаешь?
– Обещаю, ба.
– Ну смотри. Весной пятьдесят пятого дело было. Дед ещё работал, здоровье позволяло. Мы все тогда ещё в старом доме жили – ну, где ты сейчас обретаешься: я с дедом, да Катька с дочками. Наташке четыре вроде было, а Танька совсем кроха, только годик исполнился. И вот собралась Катька с подружками в клуб на танцы, совсем её тоска заела дома сидеть. Не хотела я её пускать, да куда там. Она всегда своевольная была. Возвращается вечером, глаза горят, щёки красные. Говорит, объявился на танцах парень – прям красавец писаный, весь из себя городской, да одет богато. Пинжак новый, туфли лаковые, волосы уложены. Все девки рты пораскрывали, а Толька – тот сразу к ней, и давай хвост распускать. Парни наши сельские его было на двор повели, перья попортить, а он, вроде как, пятерых раскидал, да снова на танцы.
– А откуда отец в Берёзовку приехал?
– Да кто же его знает, небось, в командировку какую от начальства городского. Мне Катька про него сильно не болтала. В общем, загуляла она с ним. Толька при деньгах был, дом пустующий снял у кого-то из совхозных, там и поселился. И вроде мы уж с дедом обрадовались, попробуй дважды замужнюю в третий раз-то пристроить, как Катька однажды прибежала вся в слезах, ревмя ревёт. Я к ней, а она и говорит, что попрощался с ней этот беспутный. Спасибо только за любовь и сказал. Дед кинулся было, как мужик с мужиком, с ним поговорить, даже топор, на всякий, прихватил, а только не было твоего отца в избе уже – в ночь прямо и сбёг. А через неделю почтальон перевод принёс: денег, стало быть, этот кобель прислал. Врать не буду, много. И потом ещё присылал. Да только кобель и есть. Вот и мамка твоя про него даже слышать не хочет, до сих пор не простила.
– А фотографии его у тебя случайно не осталось? – я аж придвинулся поближе, боясь что-либо упустить.
– Да какой там. Помню только, что волосы и глаза как у тебя, вообще похож ты на него сильно. Вот если б до свадьбы дошло, уж была бы фотография, а так откуда, – бабушка склонила голову, погрузившись в свои воспоминания.
Бухнула дверь, послышались звонкие мальчишеские голоса. Затем хриплый, степенный голос деда, увещевавшего расшалившихся близнецов. Я улыбнулся. Подбежал Ванька, полез обниматься:
– Витька, а мы с дедкой на речку ходили, трёх лещей поймали! – я потрепал брата по макушке. Мимо степенно протиснулся на лавку Петька. Хоть и близнецы, а какие разные характеры: Ванька намного подвижнее, веселее и ласковее, а Петька поспокойнее, посдержаннее. Интересно, как так получается, если они всё время вместе.
– Сейчас ещё по лещу поймаете, куда за стол с грязными руками? Марш умываться! – дед наконец-то дохромал до меня, протянул свою лапищу. – Здорово, внучок! Помоги братьям с рукомойником, не достают пока до него.
Дед, Мирон Матвеич Белов, был высок и широк в плечах. На старых фотографиях – очень красив в молодости. Сразу становилось понятно, в кого мамка уродилась. Судьба его здорово потрепала – прошёл всю войну артиллеристом, воевал с августа сорок первого, а закончил в Польше. Четырежды был ранен, с той поры сильно хромал на левую ногу – повредило сустав осколком. А под Варшавой был контужен, попал в плен, затем в концлагерь, хоть и ненадолго совсем. После освобождения из плена Красной Армией оказался арестован и отправлен в лагерь далеко в Сибири, где посреди бескрайней тайги работал на золотом прииске. Провёл он там полтора года, затем был отпущен домой, но затаил тихую, лютую обиду на власть, которая, не особо разбираясь, «законопатила его на каторгу», как он сам это называл.
В сорок седьмом году дед вернулся в Берёзовку, где его дожидалась бабушка Марфа, а вот из четверых детей осталась в живых только Катя – моя мама. Пока дед Мирон был в плену, на войне погиб его старший сын, а две дочери, сёстры моей матери, умерли от болезней, когда дед сидел в Сибири. В прошлом году, когда все уже разошлись после застолья и мы остались с ним вдвоём, изрядно выпивший дед, роняя скупые слёзы на скатерть, рассказывал мне, как винит себя, что не смог быть с роднёй в трудную минуту. Как ненавидит власть, что оторвала его от семьи и тем самым убила его дочерей. Как не смог простить односельчан, которые не помогли его жене, когда та нуждалась. И такое страшное горе в тот день я увидел в обычно сильном и спокойном дедушке Мироне, что навсегда запомнил этот разговор.
– Что ж ты, Витька, безобразничаешь? Мамка на тебя жалуется, – дед дождался, пока мы останемся вдвоём. Обед уже прошёл, я помог убрать со стола и теперь мыл посуду. Сейчас бабушка повела близнецов в птичник, показывать им недавно появившихся цыплят.
– Не знаю, деда, оно как-то само получается, не со зла, – пожал я плечами.
– Вижу, что нет в тебе зла, одна дурость, но она пройдёт, как подрастёшь. Все озоруют по малолетству, но меру всё равно знай, – дед пристукнул ладонью по столу.
– Постараюсь. Отчим достаёт последнее время, пьёт каждый день, ремень скоро об меня сотрёт, – попробовал я перевести разговор на другую тему.
– Терпи. Об меня в своё время и стулья ломали, и грабли, бывало. Не доходит через голову – дойдёт через задницу, так люди говорят.
– Хорошо, деда. Я что спросить хотел – мамка о моём настоящем отце не желает ничего рассказывать, может, от тебя хоть что-то узнаю?
– Правильно делает, об этой сволочи меня и не спрашивай даже. Если я его когда увижу – все рёбра переломаю, – дед разозлился, под конец почти сорвавшись на крик.
– Ладно, не буду, – я вытер полотенцем последнюю тарелку и поставил её на полку возле печки.
Дед помолчал.
– У мента, поговаривают, был? – наконец спросил он, успокоившись.
– Был, классуха меня к нему силком отправила. Заклевала она меня совсем в этом году, – устроился я поудобнее на лавке напротив деда, облокотился на стол.
– Стервью Лидка была, стервью и осталась. Мстит до сих пор. У сучьего племени память долгая, – задумавшись о чём-то своём, буркнул дед.
– Мстит? Мне? Я ей не делал ничего, – здорово удивился я, услышав такое о своем классном руководителе.
– Мамке твоей мстит. Катька же у Лидки Сергея отбила, отца Танькиного. Там уже и родители успели сговориться, лай тогда на всё село поднялся. Мы с Лидкиным отцом и кулаки друг о друга почесать успели, и выпить на замирение.
– Вот это да, – раскрыл рот я. – И что мне теперь делать?
– Что делать, что делать… Муравью флаг приделать! Через месяц у тебя младшая школа заканчивается, а в четвёртом классе другую училку дадут, дотерпишь. Что мент-то от тебя хотел? – дед сдвинул брови. Представителей власти он недолюбливал особо.
– Пугал. Что пойду по наклонной дорожке, попаду в спецшколу, потом в колонию. Спрашивал обо всём в селе, обо всех, – ох, чую, сейчас дед Мирон совсем рассердится. Но врать не хотелось.
– В стукачи тебя, стало быть, вербует, прям с малолетства. Вот краснопёрые пошли, никакого понятия. Ты же молчал?
– Угу. С чего вдруг мне перед ним душу открывать.
– Молодец, – дед перегнулся через стол, хлопнул меня по плечу так, что аж перекосило слегка. – Так и держи себя. За своё – сам отвечай, а за чужое – пусть с чужих и спрашивают. Пошли на двор, с дровами поможешь, совсем сегодня нога разнылась, будь она неладна.
***
Ведя близнецов домой, я задумался об услышанном от бабушки Марфы. Нечасто, но накатывали на меня фантазии о другой жизни, где у меня есть настоящий, родной отец, а не отчим. Не спорю, от Артурчика бывает польза – как мамка замуж за него вышла, мы жить получше стали. Но всё-таки отчим мне чужой, и я ещё помню время, когда его с нами не было.
В моих грёзах отец приезжал, обнимал меня, говорил, какой я уже большой вырос, выгонял из дома Артурчика и оставался жить с нами. Правда, что было бы дальше, я нормально придумать не мог. Сложно мечтать о подробностях, когда речь идёт об абсолютно незнакомом тебе человеке и ты даже не знаешь, как он выглядит. Поэтому в фантазиях отец всегда представлялся в виде безликой расплывчатой фигуры, как будто сотканной из тумана. Да, вряд ли он даже знает о моём существовании – насколько я понял, отец бросил мать и не возвращался.
Глупые мечты, но иногда затягивало в них, особенно когда мне было грустно.
– Витька, ты чего молчишь? – задёргал меня за руку шедший рядом мелкий.
– Что, Вань?
– Я про цыплят говорю! Давай одного домой возьмём, баба Марфа разрешила? – скорчил просящую рожицу младший брат.
– Двоих, я тоже хочу! – возмутился держащий меня за другую руку Петька.
– Так мамка против будет, выкинет их, – расстроил я братьев.
– А мы их спрячем, домик им сделаем, она и не найдёт, – Ванька не отставал.
– А они пищать будут, родители услышат! – я улыбнулся, глядя на сосредоточенные просящие мордашки.
– А мы им клювики замотаем, они пищать и не смогут!
Так, дурачась, наша весёлая ватажка и доползла до дома. Глупые мысли бесследно растворились по дороге, перестав мучать меня.
***
21 мая 1965 года, Берёзовка
В приоткрытую дверь негромко постучали, затем в кабинет просунулась растрёпанная голова Белова. Покрышкин умотал на дальнюю сторону села допрашивать свидетелей по очередному делу о пропавшей курице, поэтому Серков корпел над бумагами в одиночестве.
– Проходи, Виктор, присаживайся, – участковый откинулся на спинку стула и указал рукой напротив.
Парень поздоровался, прошёл в кабинет, уселся и аккуратно положил на письменный стол одолженный на время Уголовный кодекс. Уверенно себя чувствует во второй раз, ни страха, ни смущения, автоматически отметил старлей.
– И как, понравилось? – с лёгкой усмешкой кивнул участковый на книгу.
– Да, Василий Арсентьевич, внимательно прочитал, узнал много нового и сделал выводы, – кивнул ему Виктор.
– Какие же, если не секрет?
– Например, что возраст уголовной ответственности в СССР наступает с шестнадцати лет, а по некоторым статьям – с четырнадцати. И меня ещё четыре с лишним года нельзя посадить в тюрьму или отправить в колонию для несовершеннолетних. Понял разницу между кражей, разбоем и грабежом, а то раньше считал, что это одно и то же. Или вот такой момент: за одинаковое преступление можно получить разное наказание. Допустим, я кого-то побил – тогда меня должны осудить в зависимости от того, насколько сильно пострадал избитый мной человек.
– Ты не против, если я закурю? – Серкову нужно было время, чтобы обдумать ситуацию. Начало разговора ему категорически не понравилось.
– Да, конечно.
Василий, не торопясь, проделал обычный ритуал курильщика, медленно затянулся и долгое время молчал, задумчиво глядя на тлеющий кончик сигареты. Парень напротив тоже не спешил разбавить густую тишину кабинета, уперев взгляд в угол и погрузившись в себя.
– Знаешь, Виктор, твои наблюдения прозвучали так, будто бы ты уже готов бежать и совершать преступления, зная, что ещё несколько лет будешь неподсуден. А я, выходит, сам дал тебе в руки разрешение на это всё. Так получается?
– Нет, я совсем про другое. В целом, из книги я понял, что за любое преступление меня потом накажут, и если в первый раз не так строго, то за последующие похожие нарушения закона – намного сильнее. И про возраст уголовной ответственности тоже всё не так. Вы же в прошлый раз мне подробно объяснили, что есть комиссия по делам несовершеннолетних, спецшколы и так далее.
– Рад, что ты запомнил, – участковый выпустил в сторону от стола струю дыма. – А то мне показалось, будто ты решил: управы на тебя ещё долго не найдётся. Кстати, а что за драка была позавчера в школе?
– Как обычно, Вялов с пятого класса со своими дружками пришёл поиздеваться, – спокойно пожал плечами мальчик. – Мы за этот год который раз уже дерёмся. Позавчера он первым подошёл, первым замахнулся, первым и на землю упал.
– Понятно, – затушил окурок в пепельнице участковый.
– Вы просили сообщить вам, если я узнаю что-то интересное? – неожиданно заулыбался парень.
– Да, конечно. И что ты узнал? – с любопытством подался вперёд Василий.
– Вчера случайно выяснил, почему наша классуха, Лидия Ивановна, придирается ко мне без конца. Оказывается, моя мамка у неё много лет назад жениха увела, представляете?
– Думаешь, это важно? – скептически поднял бровь участковый.
– Очень важно! Ведь я же у вас тут из-за её жалобы оказался, – совсем развеселился Витька.
Серков вздохнул, потёр ладонью уставшие от бесконечной писанины глаза.
– Больше ничего мне сказать не хочешь?
– Не, кроме этого ничего не узнал, – парень помотал головой.
– А по делу Щербакова?
– Это тот агроном, которому на выходных окно выбили? Нет, не слышал об этом ничего.
И опять у Василия сработала чуйка: врёт Белов, точно врёт.
***
23 мая 1965 года, Берёзовка
В этот пасмурный воскресный день я скакал по внутреннему дворику, отталкиваясь от земли двумя ногами сразу и высоко подпрыгивая, так как радость требовала выхода. Впервые тренировки дали какой-то прогресс – я дважды за утро смог применить Разлом семь раз подряд, заметно излохматив свежее полено. Значит, способности можно развивать. Тогда, вполне вероятно, от них когда-нибудь даже появится толк. А то достижения в виде разбитого окна и дырявой корзины как-то не впечатляют.
Сбегав на кухню за очередным куском хлеба и стараясь не попасться родителям на глаза, я вернулся во дворик и, лопая горбушку всухомятку, записал шифром результаты сегодняшних экспериментов. Потом напился из колодца и забрался с ногами на лавку – как всегда, после моментальной траты накопленной Энергии на способность наступило время плотной работы с Ядром. Настроив процесс выжимания Энергии из своего внутреннего аккумулятора, я уплыл мыслями куда-то вдаль, вспоминая позавчерашний поход к участковому. Василий Арсентьевич второй раз спрашивал про Щербакова. По всей видимости, я умудрился где-то накосячить в этом своём приключении. Детально перебирая воспоминания о ночной вылазке, начиная с момента обматывания собственных ступней тряпками, я вскоре наткнулся на что-то очень необычное. То место на улице, куда я перенёсся из двора агронома, спасаясь от страшной собаки… я его чувствовал!
Вспоминая в подробностях тот пыльный и твёрдый кусок дороги, который чуть не вышиб из меня дух, я прямо сейчас, сидя с закрытыми глазами, точно осознавал, в каком направлении и на каком расстоянии он от меня находится. Бросив мурыжить Ядро, я вскочил на ноги и рванул к огороду – меня накрыл исследовательский раж. Нет, Прыгать я не собирался. Мне до сих пор иногда снились кошмары, где я на берегу реки не могу выдернуть ладонь, застрявшую в траве, и испытываю при этом неимоверную боль. Просто хотелось проверить, не подводит ли меня моя богатая фантазия, действительно ли я чувствую что-то необычное.
Пробежав несколько минут вдоль задов огородов, выходящих к опушке леса, я забился в кусты, закрыл глаза и попытался успокоиться и повторить то состояние мыслей и чувств, в котором пребывал, сидя на лавке во дворе. Получилось! Сосредоточившись на месте ночного Прыжка, снова физически ощутил его расположение. В этот раз направление немного сместилось, но ведь и я убежал далеко от дома. Расстояние стало чуть меньше, поскольку я перебрался немного ближе к улице, где проживал главный агроном со своим семейством.
Повторив замеры ещё три раза, постоянно меняя диспозицию, я получил экспериментальное подтверждение: ту точку улицы Суворова я теперь чувствую откуда угодно – достаточно закрыть глаза и сосредоточиться. Нахмурившись, я брёл домой. Сегодня загадок стало на одну больше – почему я чувствую это место и только его? Другие участки села и его окрестностей я уже пробовал представлять, но никаких посторонних ощущений при этом не возникало.
Глава 14
25 мая 1965 года, Берёзовка
Скучный школьный вторник медленно полз к своему финалу. На большой перемене Мишка чуть ли не силком затащил нас с Толькой за угол и выдал прямо в лоб:
– Сегодня идём отмечать мой день рождения, парни! Я вишнёвую наливку у матери упёр!
– Ты выпить, что ли, предлагаешь? – уточнил осторожный Толька.
– Да! Мне десять исполняется, круглая дата, юбилей, а юбилеи всегда отмечают! – Мишка приоткрыл портфель и показал горлышко бутылки, замотанной в какую-то тряпицу.
– Надо что-то на закуску придумать, – почесал я затылок. – А то скопытимся быстро. Куда пойдём-то, это же спрятаться как следует надо?
– Да в лес за Крутую Горку подальше свалим. А насчёт закуски – когда пойдём домой переодеваться после школы, пусть каждый что-нибудь притащит с собой, вот и закусь! – Мишка, похоже, всё продумал заранее.
***
– Парни, хорош, час уже топаем. Нормальная полянка, – Толя демонстративно поставил рюкзак на землю. Мы с Мишкой молчаливо подтвердили согласие, примостив свою поклажу рядом.
Развели костёр. Я напихал под него картошки, чтобы запекалась. Это единственное, что мне удалось незаметно стащить из дома. Мишка принёс варёных яиц, а запасливый Толька порадовал нас хлебом и большим куском сала в промасленной бумаге.
– Живём! – потёр руки Мишка.
– Нарезай, – пихнул я Тольку в бок. После того как фельдшер дядя Слава отобрал у меня мой первый в жизни личный ножик, я так и не смог обзавестись новым. Оставалось ждать десятого дня рождения: вдруг удастся намекнуть сёстрам, чтобы они подарили мне ещё один.
Разлили по разнокалиберным кружкам вишнёвку. Я встал и максимально торжественно поздравил Михаила Ивановича с его первым в жизни юбилеем, передразнивая взрослых. Присутствовал пару раз за столом на праздниках, насмотрелся. Поржали, чокнулись, я отпил из кружки и закашлялся – дыхание перехватило. Рядом со мной, выпучив глаза, как рак, нарисованный в иллюстрированной детской книжке, хватал ртом воздух Толька. Один Мишка всадил содержимое залпом, скривившись, как будто кусок хозяйственного мыла проглотил, и спешно зажёвывал выпитое бутербродом с салом.
– Вы чё, правда первый раз пьёте, что ли? – именинник недоумённо посмотрел на нас. – Дыхание задержите и закусывайте быстрее.
– Слышь, бывалый, в твоей бормотухе градусов-то сколько? – покосился на него Толя.
– Понятия не имею, но вроде вишнёвая всегда слабенькая, я слышал.
Мы с Толькой кое-как допили остаток, заели, а юбиляр уже снова наливал.
– Между первой и второй – перерывчик небольшой! – глаза у Мишки заблестели. Он всунул кружки нам в руки и пафосно потребовал:
– Товарищ Ковров, тостуйте, будьте любезны! – и захихикал.
Толя не менее напыщенно, чем я, задвинул практически полноценный тост – тоже, небось, где-то подслушал. К концу его речи мне шарахнуло в голову, лес вокруг немного закружился, а во рту пересохло. Чокнулись, выпили. В этот раз я закашлялся уже после того, как проглотил всё содержимое кружки.
– Мих, честно, вишня вишней, а гадость неимоверная – язык заплетался, а товарищи начали съезжать из поля зрения куда-то вбок. Я с заметным усилием сфокусировал взгляд на парнях, но удержать его удалось всего на секунду, и они тотчас снова поплыли вправо и вверх.
– Да ладно, сейчас картошка допечётся, перебьём вкус. Добиваем бутылку? Тут немного осталось.
– Не, я пас, – Толька осоловел и залип, глядя в огонь костра.
– Мне тоже хватит, башка кружится так, что даже сидеть сложно, – махнул я рукой.
– Слабаки! – прокомментировал именинник и, рисуясь, отхлебнул половину оставшейся наливки прямо из горлышка. Закашлялся, утёрся рукавом, откусил прямо от шмата сала.
Толя спёкся первым. Кое-как подскочил, прошёл пару метров в сторону от костра, и его вывернуло. Потом ещё раз. Поглядев на него и услышав весь сопутствующий набор звуков, я тоже почувствовал тошноту, но смог кое-как сдержаться. Мишка вскочил на ноги, но через шаг упал. Потом, не рискнув больше подниматься, пополз на четвереньках куда-то в сторону, под раскидистую ель, опустившую свои широкие зелёные лапы почти до земли, и скрылся из виду. Послышались звуки тошноты, полоскало его ещё похлеще, чем Тольку. Последний уже закончил прочищать организм, свернулся клубком там же, в густой траве, и затих.
Я начал глубоко дышать, стараясь удержать внутри себя содержимое желудка. По привычке после нескольких глубоких вдохов отозвалось Ядро, и я сосредоточил внимание на нём. Немного полегчало.
– Па-рни, – Мишка, громко икая, выполз из-под еловой ветви. – Там но-га.
– Какая нога, Мих? – попытался я сфокусировать взгляд на крутящемся перед глазами однокласснике.
– В чуньке, – выдавил из себя именинник, плюхнулся пузом на землю и затих.
Я перевалился на четвереньки и пополз по следам первопроходца. Долго стирать коленки в подъёлочной полутьме не пришлось – буквально через пару метров из-под слоя опавшей рыжей хвои и впрямь торчала почерневшая человеческая нога, обутая в грязную войлочную чуню с тёмного цвета подошвой. Ощутимо попахивало тухлятиной. В глаза бросилась жёлтая вышивка ромбиками, украшавшая голенище и носок обуви. Буквально в шаге от ноги, на хвое, валялась вторая чуня, уже без страшного содержимого. В один миг пришло осознание, что я вижу ногу, очевидно, принадлежащую человеческому трупу, и вдыхаю запах его разлагающейся плоти. Сознание пропустило пару кадров. В себя я пришёл уже на полянке возле Мишки, сжимая в руках чуню и с ужасом глядя на друга.
Мой лучший друг раз за разом конвульсивно содрогался и дрожал, глаза его закатились, а губы посинели и отчётливо выделялись на бледном лице. Я потряс его за плечо, раз, другой, громко позвал по имени, больно ущипнул за ухо – он совсем не реагировал. Толя, так и лежавший в траве неподалёку от нас, вообще не шевелился. Ужас сковал меня, и я Прыгнул.
***
Как всегда, при использовании способностей не обошлось без травм – я потерял равновесие, здорово приложился коленями о землю, перекатился набок и зашипел от боли. Признаться, в первое мгновение я растерялся. Сложно воспринять тот факт, что ещё секунду назад ты стоял посреди густого леса, а сейчас распластался на обочине одной из главных улиц села, прямо под чьим-то забором, на земляном холмике, покрытом травой.
Впрочем, в данный момент моё сознание было полностью поглощено одной мыслью – парни умирают. Мишка ошибся и вместо наливки принёс из дома какой-то яд. Я подскочил и побежал со всей возможной скоростью в сторону фельдшерского пункта, а до него отсюда было минут десять пешком. Улица виляла перед глазами, кровь громко стучала в ушах – казалось, я сейчас оглохну. Мне всё время мерещилось, что я опаздываю, что уже опоздал и парни померли. Стиснув зубы до боли, я добавлял и добавлял скорости. Затуманенное алкоголем сознание плохо воспринимало действительность, но даже в таком состоянии какой-то ещё работающий участок мозга удивлённо пискнул, что скорость бега явно для меня чрезмерная. Картинка плыла, деревья и кусты хаотично скакали перед глазами. Вот и нужное крыльцо, и… я не смог остановиться. По инерции меня пронесло дальше по улице, до середины соседнего участка. Там я запнулся и покатился кубарем, обдирая локти, колени, предплечья и лицо о твёрдую землю. Вскочил, игнорируя боль, и кинулся обратно.
***
Владислав Аркадьевич Тармашев, он же для большей части села «доктор» или даже «дядя Слава», аккуратно поставил опустевшую кружку на письменный стол. Умершая три года назад супруга когда-то давно ездила погостить к своим родственникам в Тулу, откуда и привезла это самодельное керамическое великолепие, пузатое и немного кривое на один бок, густо расписанное травинками и цветочками. И теперь каждый раз, когда фельдшер пил чай, он с теплотой вспоминал свою Настеньку, но при этом постоянно опасался разбить неосторожным движением глиняное чудо, которое было ему очень дорого.
– Нет, Василий Арсентьевич, никто ко мне не обращался по поводу укуса крупной собаки. Злоумышленник ваш, должно быть, дома отсиживается, или травма была не такая уж и серьёзная.
Участковый Берёзовки сидел за столом напротив и задумчиво догрызал баранку. Они у Тармашева в медпункте всегда были свежайшие. И откуда только появлялись с завидной регулярностью – не иначе, кто-то здесь в селе пёк специально для фельдшера. Дело Щербакова опять не клеилось. Сегодня утром у Василия состоялся длинный телефонный разговор с криминалистической лабораторией УВД Челябинска. Стефанович первые пять минут не давал ему и слова вставить, зачитав основное из отчётов с итогами проделанных экспертиз:
– Опущу шапку и канцеляризмы. Предмет исследования (улика № 1): один твёрдый круглый объект, далее именуемый «снаряд», извлечённый из кирпичной стены дома по ул. Суворова… Форма – близкая к сферической, частично окатанная. Цвет – светло-серый, с вкраплениями. Размер в наибольшем диаметре 28 мм, масса – 52 грамма. Поверхность – гладкая, без следов коррозии, с единичными мелкими царапинами и вкраплениями посторонних веществ. Методы исследования: микроскопия, эмиссионный спектральный анализ, химические тесты.
– На поверхности снаряда обнаружены микроскопические осколки прозрачного хрупкого материала, содержащего кремнезём и оксиды натрия и кальция, по химическому составу идентичного оконному стеклу. Также выявлены вкрапления светло-коричневого вещества, содержащего целлюлозу и лигнин. Микроструктура соответствует хвойной древесине сосны. Некоторые частицы обуглены, что является признаком высокоскоростного трения. В микротрещинах обнаружены белёсые налёты, содержащие известь и мел. Состав соответствует стандартному материалу побелки. Расположение следов указывает на контакт после прохождения внутреннего пространства помещения. И последнее – вдавленные частицы красновато-коричневого цвета, содержащие оксид железа, глину и кварц, соответствуют материалу красного кирпича. Частицы вдавлены глубоко, часть запеклась – признак высокого давления при остановке снаряда.
– Вывод: исследуемый предмет не является огнестрельным снарядом. На поверхности обнаружены микроскопические следы материалов от оконного стекла, деревянной доски, внутренней побелки помещения и красного кирпича стены. Отсутствуют следы пороха, копоти, свинца и меди, что исключает версию о применении огнестрельного оружия. Кинетическая энергия, необходимая для совершения подобного выстрела, значительна и предполагает использование метательного устройства (рогатки большого размера, пневматического ускорителя, катапульты). Рекомендуется провести дополнительный осмотр прилегающей территории на предмет обнаружения остатков метательного устройства (резиновые жгуты, деревянные основы конструкции, следы установки). Доклад окончен!
Серков помолчал несколько секунд:
– Константин Илларионович, давай начистоту. Не первый год знакомы. У меня тут село в заднице географии Южного Урала. Римские когорты речку Бобровку не форсируют, если с самогонкой не перебирать. Какие, нахрен, катапульты?
– Всё понимаю, Василий Арсентьевич, только против химии с физикой не попрёшь. И на более ранние следы использования этого снаряда, до его применения в доме Щербаковых, ситуацию не спишешь. Ищи, из чего стреляли, и будь другом, отзвонись мне, если что прояснится. Я всю голову сломал уже.
– А по второй улике что удалось узнать?
В телефонной трубке послышалось шуршание листов бумаги:
– Та-ак. Улика № 2: два фрагмента носовой части мужского ботинка коричневого цвета. Методы исследования: микроскопия, макрофотография повреждений, химический анализ следов на срезах, сравнительный анализ геометрии срезов.
– Характеристика фрагментов: из натуральной кожи, коричневого цвета, с признаками сильного износа. Форма: полукруглая, соответствует носовой части мужских ботинок 42-го размера, длина среза – 45 миллиметров, глубина среза – 40 миллиметров. Подошва – кожаная, толщиной 8 миллиметров. Срезы идеально гладкие, без зазубрин, заусенцев или следов сколов. Поверхность срезов зеркально ровная, кожа и подошва перерезаны одним движением, без размочаливания волокон. Микроскопическое исследование не выявило следов термического воздействия. Не обнаружено следов металла, что исключает контакт с ножом, топором, другим холодным оружием, а также с лезвием или гильотиной станка.
– Исследование загрязнений на фрагментах обуви, если опустить детали, показало вот что: следы песчано-глинистой пыли, характерные для вашей местности, и следы органических масел, идентичных техническим смазкам. Доклад окончен.
– А выводы где, Илларионыч? – осторожно спросил участковый.
В трубке вздохнули, затем эксперт продолжил:
– Выводы: повреждение ботинок нанесено неизвестным способом, исключающим применение холодного оружия или известного технического устройства. Предположительно применялся станок неизвестного типа с технологией высокоскоростного реза, обеспечивающей сверхвысокую режущую способность. Применялось лезвие из сверхтвёрдого материала, не оставившего следов на срезах. Рекомендуется провести дополнительный осмотр прилегающей территории на предмет обнаружения остатков механизмов и установить, не наблюдался ли вблизи места происшествия необычный шум.
– Илларионыч…
– Василий, первый раз за свою почти четвертьвековую службу в лаборатории у меня возникло столько вопросов по, казалось бы, элементарному анализу улик. Военные объекты вокруг Берёзовки имеются?
– Ни разу не слышал. Впрочем, это совсем не исключает их наличие.
– Вот тебе сразу ещё вариант: ищи кустаря-изобретателя. Если найдёшь этого Кулибина – со всем почтением, за шкирку и к нам, со всеми игрушками. Или я сам на место приеду, вызовешь через Управление. А сейчас извиняй, работы навалили, не продохнуть.
Стефанович повесил трубку, не дожидаясь ответа собеседника, но участковый не обиделся. Каждый раз, когда его заносило к экспертам, он видел объёмы работы этих ключевых специалистов Управления, горы бумаг и картонных папок на письменных столах и характерные следы недосыпа на самих экспертах, свидетельствующие о недостатке времени на приведение себя в относительно нормальный вид.
Сейчас же Серков просто отдыхал в гостях у фельдшера, наслаждаясь чаепитием и неторопливой беседой. За годы работы в одном населённом пункте он наладил с Тармашевым хорошие отношения, которые давно вышли за профессиональные рамки. Фоном в голове крутилась мысль: стоило ли отправлять в Челябинск найденные вокруг места преступления у дома Щербаковых куски верёвки? Раз уж Илларионыч настаивает на версии метательного орудия. Надо же, катапульты за Уралом. Сюрреализм какой-то…
– Василий Арсентьевич, я извиняюсь, у тебя на кителе сзади пятно птичьего помёта.
– Вот тварь! Прости, Аркадьевич, меня эта ворона достала уже, третий раз за месяц форму поганит. Понятия не имею, когда и чем ей так насолил, но, такое впечатление, что она на меня просто охотится. Ладно, спасибо за угощение, пора и работу работать.
Серков допил последний глоток чая, взял под мышку свою любимую кожаную папку с бумагами, которую использовал в качестве планшетки, привстал, собираясь было прощаться с фельдшером. Входная дверь распахнулась и хлопнула о стену так, что с потолка сыпануло хлопьями побелки. Испуганно вскрикнула медсестричка, перебиравшая что-то в шкафу с инструментами. На пороге возник грязный, взъерошенный мальчишка, сразу кинувшийся к столу Тармашева:
– Дядя Слава, там Мишка с Толькой в лесу умирают!
Только по голосу участковый опознал Виктора Белова, хотя совсем недавно дважды имел с ним беседу – слишком отличался образ третьеклассника в чистой школьной форме от того, что влетело в медпункт.
Буквально за секунду опытный фельдшер из расслабленного состояния человека, только что спокойно пившего чай с баранками, перешёл в напряжённо-рабочий режим медика, готового незамедлительно оказать первую помощь пострадавшему. Серков внутренне восхитился скоростью преображения пожилого врача. Одним движением Владислав Аркадьевич встал, сделал два шага, выйдя из-за стола, развернул мальчика к свету поудобнее и начал осматривать.
– Белов, быстро, сжато и чётко доложи о ситуации! – командным голосом произнёс Тармашев, взял одной рукой Витьку за подбородок, а второй аккуратно прощупал ушибы и ссадины на голове пациента.
– Мы втроём забрались за Крутую Горку, отмечали десять лет Мишки Гончаренко – он, я и Ковров. Пили наливку, меньше полной кружки каждый, но парням быстро стало плохо. Через некоторое время оба упали и не двигаются, я потряс – не реагируют. Мишка дёргается на земле, у него лицо белое и губы синие. Дядя Слава, помогите им, пожалуйста, они отравились! – частя, как пулемёт, выпалил Витька.
– Дыхни, – скомандовал фельдшер и наклонился. Белов послушно выдохнул ему в лицо.
– Ого, первач на вишне. Идиоты. Василий, давай со мной, я обоих не унесу. Варя, подай мне шприц-двойку и ампулу с кордиамином. Василий, держи термос.
– Белов, а что у тебя в руках? – внезапно спросил участковый. Витька недоумённо посмотрел вниз. Он по-прежнему цепко сжимал пальцами перепачканную чуню с жёлтой вышивкой ромбиками. И как только не выронил по дороге, со всеми этими падениями.
– А, дядь Вась, Мишка под ёлкой труп нашёл, это его обувка, трупа, то есть.
– Привиделось тебе спьяну, побежали уже! Варенька, готовьтесь к приёму детей! – Тармашев выхватил у Вари шприц и ампулу, сунул в карман халата и направился к двери.
– Дай сюда, – Серков забрал у Витьки чуню, присмотрелся, потом аккуратно положил на стул, вместе со своей папкой для бумаг и сказал медсестре уже на ходу: – Обувь не трогать, никого не подпускать, это улика, рассчитываю на тебя, – и выбежал за дверь вслед за мальчишкой.
***
Прохожие на улицах оборачивались им вслед, кое-кто пытался спросить, в чём дело. На два шага впереди бежал, прилично виляя из стороны в сторону, Витька, за ним, трусцой, фельдшер в белом халате и участковый в милицейской форме и с термосом в руках.
– Труп там, скорее всего, и правда есть, – проговорил на бегу Серков, поравнявшись с Тармашевым, – обувка приметная, проходила по ориентировке. Девчонка, что в Потаповке по весне пропала.
– … мать, – только и ругнулся сквозь зубы Владислав Аркадьевич. Продолжать диалог ему не хватало дыхания.
На полпути к Крутой Горке Витьку таки стошнило – он еле успел опереться о ближайшую сосну. «Только бы довёл до места, – подумал участковый, – мы без него детей сами не найдём». Но Белов только утёрся рукавом и припустил ещё быстрее.
Через четверть часа бега Василий дал себе зарок вернуться к заброшенным в позапрошлом году утренним тренировкам. Давно перестало хватать дыхания, рубашка под кителем промокла от пота, ноги болели, в боку кололо. Несколько раз он оборачивался назад – высокий сухощавый фельдшер всё больше отставал, начиная ощутимо прихрамывать, но ещё держался в пределах видимости.
***
На нужную поляну я выскочил внезапно. К этому моменту головокружение почти прошло, но упасть лицом вниз хотелось с каждой минутой всё сильнее. Вслед за мной из леса вывалился багровый и потный участковый, ещё через полминуты – дядя Слава.
Толя лежал в той же позе, свернувшись в высокой траве, губы и щека его были в собственной блевотине. Когда Серков потряс его за плечо, он даже приоткрыл один глаз. Мишка перестал дёргаться, но выглядел бледнее, чем когда я улетел с поляны. Фельдшер быстро осмотрел его, вколол что-то из шприца, отломав головку стеклянной ампулы. Я плюхнулся на землю, пытаясь отдышаться.
– Василий, отпаивай Коврова, вижу, он в сознании, – сказал дядя Слава, оттянув у Мишки веко и смотря на реакцию зрачка, – повезло, что наш юбиляр отключился лёжа на животе.
Участковый аккуратно усадил Тольку на землю и начал осторожно вливать в него что-то из колпачка термоса. Вскоре именинника стошнило.
– Продолжай его поить отваром, пусть желудок чистится, – проговорил фельдшер, не прекращая возиться с Мишкой.
Через несколько минут Толька уже мог сидеть без посторонней помощи, а наш самый опытный алкоголик начал подавать признаки жизни. Серков отдал термос с остатками питья Тармашеву, а сам подошёл ко мне:
– Где вы тело-то нашли?
– Вон, под большой ёлкой, почти у самого ствола. Но туда ползти надо, – показал я на дерево. Серков матюкнулся себе под нос и, кряхтя, полез в еловые ветви. Через минуту выполз с другой стороны дерева, в процессе немного помяв и испачкав форму, и направился к нам. Дядя Слава поднял на него глаза:
– Ну что?
– В наличии, – мрачно ответил участковый, – прикопана, сильная степень разложения. Понятно, почему зимой не нашли – кто-то хорошо постарался, чтобы спрятать тело, если бы не эти юные пьянчуги, то и не отыскали бы никогда. Надо в Управление звонить, пусть экспертов присылают.
– Эх! А я до последнего надеялся, что девка просто из дома сбежала. У Гончаренко сильная алкогольная интоксикация, необходимо быстрее доставить его в село, ко мне. Придётся тащить нам с тобой по очереди – далеко.
– Надо – потащим. Белов, на тебе доволочь до фельдшерского пункта Коврова, потом, никуда не заходя, сразу идёшь ко мне на допрос, и только попробуй не прийти. Родителей ваших я сам оповещу. Пошли, Аркадьевич.
Участковый подхватил на руки Мишку, который до сих пор не пришёл толком в себя, и они с фельдшером быстрым шагом направились в обратный путь. Я кое-как поднял с земли Тольку, закинул его руку себе на плечи, приобнял, и мы медленно побрели вслед за взрослыми, поминутно спотыкаясь. О вещах, оставленных нашей троицей на поляне, никто даже и не вспомнил.
Глава 15
26 мая 1965 года, Берёзовка
Седалище болело немилосердно. Артурчик перестарался. Я стоял в углу, жутко хотелось есть и спать, болели ноги. Вчера вечером, когда злая до чёртиков мамка вывела меня из кабинета участкового, мне показалось, что она меня сама прибьёт. Пока шли домой через половину села, я успел получить несколько затрещин и узнать пару новых выражений. Дома я попался отчиму, который, видя жену в разъяренном состоянии, руку сдерживать не стал. В итоге после попойки, тошноты, Прыжка в село, быстрого бега обратно в лес и ковыляния в обнимку с Толькой в медпункт, меня оставили без ужина, от души выпороли и поставили в угол на всю ночь. Хорошо, хоть Танька дождалась, пока родители угомонятся, и притащила мне из кухни кусок хлеба и кружку с водой. Естественно, ночью я отрубился прямо на полу, за что утром получил по шее и наказ не ходить в школу, а стоять в углу весь день.
Ситуацию осложнял тот факт, что мамка не ушла утром на работу, как обычно, а почему-то осталась дома и следила, чтобы я не филонил. Со скуки я начал вспоминать вчерашний день. Толю, который по дороге в село немного очухался, я сдал на попечение медсестре Варе. Как вечером мне шепнула Наташка, которая всегда всё знала, его забрала домой тётя Люба Коврова, мама Толика, которая навешала ему лещей прямо во врачебном кабинете, несмотря на все протесты дяди Славы.
Мишку оставили у фельдшера на ночь под наблюдением. Ему было плохо, хоть судороги и закончились. Как выяснилось, он украл из дома не вишнёвую наливку, а очень крепкую самогонку с запахом вишни, потому нам и было так плохо с одной бутылки на троих. Да и выпил он из нас всех больше всего.
В отделении милиции, куда, как мне было приказано, я пошёл сразу после медпункта, участковый дотошно выспросил все подробности нашего очередного приключения. Мама сидела на соседнем стуле и прожигала во мне дырку взглядом. Пришлось честно выкладывать Серкову всё, начиная с решения отпраздновать день рождения Мишки и заканчивая тем, как я, с обувкой покойницы в руке, вбежал в медпункт. Естественно, про Прыжок я ему ничего не сказал - наплёл, что бежал от самой Крутой Горки через лес, был сильно пьян, отчего так и ободрался по дороге.
Кстати, про Прыжок. Подпирая лбом стену дома, чтобы не упала, я дошёл до вполне логичной мысли, что опять получился не заранее подготовленный эксперимент, а полная ерунда. Прыгнул я без подготовки, не видя конечной точки переноса, да ещё и на расстояние километров в пять. Аж вздрогнул, когда представил, что мог бы телом влипнуть в какой-нибудь предмет, да хотя бы в травинку. С другой стороны – целых пять километров! Вообще не подозревал, что такое возможно. Вдобавок ко всему, я оказался на той самой точке посреди улицы Суворова, которую теперь мог чувствовать отовсюду. Хорошо, что никто меня не видел. Надеюсь. Вот оно – настоящее поле для исследований. Как у меня вообще получается отмечать точку в пространстве, чувствовать её незнамо каким образом, да ещё и перемещаться в неё?
Почесав ещё раз зудящие задние полушария мозга, я сделал шаг назад из угла и сосредоточился. Пробудил Ядро, погонял Энергию по телу кругами, немного подлечив многочисленные синяки и ссадины, а потом сильно-сильно пожелал, чтобы кусочек пола под ногами стал мне надёжным убежищем, представил, что он часть меня, и щедро плеснул Энергией в ноги. Сразу понял, что получилось – что-то внутри меня теперь подсказывало, что это место отличается от всех других. «Чертовщина страшенная», как иногда говорит баба Марфа.
Накатила слабость, потемнело перед глазами. Еле успел шагнуть к стене и привалиться к ней спиной. Организм сообщал, что у него закончилось топливо и эксперименты пора прекращать. Всё равно я в этом волшебстве разберусь, да хотя бы из природной вредности.
Прибежала из школы Танька, аккуратно повесила пионерский галстук на спинку стула, кинула портфель на свою кровать. Сунула пару карамелек мне в руку, сказала «держись» и упорхнула на кухню помогать матери. Меня к столу так и не позвали.
Чуть позже старшая сестра привела от бабушки близнецов. Я со скуки перечитывал в углу учебник по физике за восьмой класс – не зря я упросил Тамару Павловну выдать мне несколько невостребованных учебников за старшие классы. Их было хотя бы интересно читать, не то что мои, давно вызубренные наизусть. Через час пришла Наташка, принесла мне остатки от обеда. Потрепала по голове, назвала «горем луковым» и сказала поторопиться поесть, пока Танька ответственно отвлекает маму. Замечательные у меня всё-таки сёстры.
С шумом прискакали близнецы. Ванька попробовал выманить меня из угла поиграть, я развёл руками и сказал, что наказан. Петька предложил тогда играть в «наказание». В итоге, когда мать в очередной раз заглянула в комнату проверить меня, она увидела трёх сыновей, стоящих по разным углам комнаты и дружно распевающих «Чунга-чангу». Это я их научил. Улыбнувшись, она шуганула мелких из комнаты и села на мою кровать.
– Ты подумал над своим поведением? – мама сделала строгое лицо, значит, будет воспитывать.
– Да.
– И что надумал?
– Пить вредно, и потом бывает очень-очень плохо. Я больше не буду.
– А ещё?
– Проверять надо, что пьёшь. Рюкзак жаль, в лесу остался. Одежду опять перепачкал, прости, пожалуйста.
– Сам постираешь и зашьёшь. Сестёр не проси, как зашьёшь, так и будешь ходить. Что ещё? – мама заложила ногу за ногу.
– Доски пола твёрдые, когда в углу спишь. И попа от ремня болит.
– Самое главное и не усвоил.
– Что?
– Головой надо думать, тогда ничего болеть не будет. Соображай, к чему приведут твои поступки.
– Я постараюсь, мам, – повинно склонил голову я.
– И я запрещаю ходить тебе в лес. Совсем. В девять лет нечего тебе там делать. И это не обсуждается.
– Я понял.
– Иди поешь нормально, а то вся семья ему куски таскает, будто я не вижу. С углом закончили, хватит тут бездельничать. Приведешь в порядок одежду, потом до ночи пропалываешь сорняки на огороде и поливаешь грядки заодно. Приду и проверю.
Так закончилась эра «углостояния». Впереди меня ждал наш бескрайний огород.
***
Любопытство меня победило: не удержался и на закате забился в дальний угол огорода. Уселся прямо на землю, закрыл глаза и сосредоточился, пытаясь почувствовать сначала точку для Прыжка на улице Суворова, а потом ту, что сделал сегодня в углу своей комнаты. Минут через пять открыл глаза – ощущений от кусочка земли возле дома Верки-разлучницы больше не было, направление и расстояние определялись только на родной угол в комнате. Перешёл в противоположный конец огорода и повторил. Всё верно, точек не стало две, просто первая заменилась второй. По идее, это даже хорошо – при опасной для жизни ситуации лучше Прыгать в свою комнату, чем на открытую посторонним взглядам улицу с риском напороться на ненужного свидетеля. О своих способностях никому рассказывать нельзя, и так количество проблем в жизни растёт с каждым днём.
Уже заканчивая полив последних грядок, наконец-то придумал название для новой способности. Раз я помечаю кусок пространства для самого себя, то назову это Метка. Я волшебник, как хочу, так и называю. Получается, что в моём распоряжении уже четыре способности: Прыжок, Разлом, Импульс и Метка.
***
27 мая 1965 года, Берёзовка
Лидия Ивановна сегодня была в ударе. Уже несколько минут она громко высказывалась перед всем классом о нашем с парнями загуле в лесу вместо того, чтобы начинать урок русского языка. При этом эпитеты в основном доставались мне одному, хотя Толя тоже стоял рядом со мной – классная, по традиции, подняла нас с мест. Мишки не было – фельдшер до конца недели прописал ему домашний режим.
– И вот эти безграмотные малолетние идиоты стоят перед нами и молчат, будто воды в рот набрали! Полюбуйтесь-ка на них. Отвечай, Белов, пьянь, нечего сказать?
– Есть чего сказать, – поднял я голову. – Например, что звонок давно прозвенел, а начинать урок вы и не думаете. И перестаньте обзываться, вы же учительница.
– Ты ещё мне поуказывай, что делать, сопляк! Стой и слушай! – упёрла руки в бока классуха.
– Со своим несостоявшимся женихом Серёжей вы так же разговаривали? Неудивительно, что он вас бросил прямо перед свадьбой и ушёл к моей маме. Вот вы на мне который год и отыгрываетесь, у вас просто больше не на ком! – Всё, она меня достала. Прости, деда, терпеть уже нет сил.
В классе наступила невозможная, просто абсолютная тишина. Лидия Ивановна мгновенно покраснела, а глаза у неё стали бешеными, и из груди вырвался не то стон, не то хрип. Я испугался, Ядро сжалось и быстро-быстро запульсировало. Внезапно Лидия Ивановна подхватила за спинку стоящий рядом с ней учительский стул и, размахнувшись, метнула его прямо в меня. Ожидая чего-то подобного, я всё равно еле успел пригнуться. Стул пролетел прямо надо мной, чиркнув по волосам. Сзади раздался глухой удар, а через секунду звонкий девичий визг. Я обернулся – визжала Машка Толоконникова, а её соседка по парте Светка Ледащева, закатив глаза, съезжала на пол, и через весь её лоб протянулась длинная кровавая полоса.
***
Мучительно долго тянулись минуты. Я стоял перед дверью в кабинет директора школы и ждал судилища. Вычитал это слово в какой-то книге про старые времена, и оно мне очень понравилось. Есть просто «суд», а есть большой и страшный – целое «судилище». Василий Фёдорович отправил меня из класса сюда, а сам остался разбираться с происшествием. Давно уже прозвенел звонок с урока. Коридоры школы наполнились галдящими детьми, которые снова попрятались по классам после следующего звонка. Больше часа я провёл перед выкрашенной грязно-жёлтой краской деревянной дверью, подбирая в голове слова для оправданий. Получалось не очень, я всё ещё был на взводе.
Наконец в коридоре гулко затопал директор школы. Молча открыл ключом дверь, махнул мне рукой, предлагая проследовать за ним. В кабинете Василий Фёдорович сел за свой стол. Я замер в нескольких метрах перед ним – стул мне не предложили. Директор сложил руки на столешницу, как примерный ученик, пожевал губами и поднял на меня взгляд:
– Вот что, Белов. Описание произошедшего от твоих одноклассников я слышал в нескольких вариантах. Опросить Федосееву сейчас не могу – она в невменяемом состоянии в медкабинете, похоже на нервный срыв. Теперь я хочу выслушать тебя. Что произошло на уроке?
– Простите, пожалуйста, я сейчас всё расскажу, но что со Светой?
– Похвально, что ты беспокоишься о пострадавшей однокласснице. Ледащеву увезли в фельдшерский пункт, но она уже в сознании. Теперь ответь на мой вопрос.
Я слово в слово пересказал сначала весь монолог классухи, а затем и последовавший обмен репликами между нами. Лицо директора посуровело:
– Ты от себя ничего не добавил?
– У меня прекрасная память, Василий Фёдорович, я могу пересказать свои учебники по любому предмету практически наизусть. И длинные стихотворения быстро учу. Хотите, «Бородино» Лермонтова расскажу?
– Не надо. Федосеева часто называла тебя подобным образом?
– Нет, обычно она просто язвила и издевалась. Занижала оценки, каждый урок опрашивала у доски и всегда была недовольна ответами, даже когда я наизусть пересказывал весь параграф учебника. Но сегодня она перешла на оскорбления. Не спорю, повод для выговора имелся, но это было уже слишком. И уж Толик Ковров точно не заслужил таких обзывательств – я был доволен тем, как хорошо получилось сформулировать ответ. Не зря битый час шевелил мозгами в коридоре.
– Нда, ситуация… – директор задумался, легонько постукивая пальцами по столешнице.
– Разрешите вопрос, Василий Фёдорович?
– Говори.
– Вы знали о том, что моя мать увела жениха у Лидии Ивановны?
Директор помолчал, затем ответил:
– Да, знал. В своё время эта история разошлась по всему селу.
– Тогда почему я попал именно к этой учительнице, ведь у меня четыре класса в параллели?
Пожилой фронтовик и орденоносец, прошедший всю войну командир танкового экипажа, смутился. Поджал губы, на секунду отвёл взгляд в сторону, затем посмотрел мне прямо в глаза:
– Видишь ли, Виктор, перед началом учебного года учительницы младших классов самостоятельно распределяют первоклашек между собой: составляют списки, следят, чтобы количество мальчиков и девочек было примерно одинаковым и детей в классах было поровну. На память я тоже не жалуюсь. Три года назад, в списке Федосеевой, ты был вписан первым номером, хотя той осенью было набрано несколько детей с фамилией на букву «А». Тогда я обратил на это внимание, но принял, по всей видимости, ошибочное решение. Не стал исправлять списки, чтобы не отвечать на вопросы Федосеевой и не поднимать ту старую историю.
Я подождал немного, но продолжения не последовало.
– Спасибо за ответ, Василий Фёдорович. Это очень важно для меня.
– Ты хорошо учишься, сумел закончить год почти без троек с такой… с такими сложностями. «Кол» по поведению только в следующем году исправь. И ещё одно. До меня дошли подробности вашего похода в лес, точнее, что именно вы там обнаружили, – участковый всё рассказал, не иначе. – Как ты себя чувствуешь? Мы можем, кхм, обсудить эту тему, если хочешь.
Директор явно не знал, как разговаривать с третьеклассником о найденном на поляне полуразложившемся трупе. Он поправил галстук, затем взял со стола карандаш и начал крутить его в руках, пристально глядя на меня.
– Всё в порядке, Василий Фёдорович. Участковый и мама со мной долго обо всём этом разговаривали – на самом деле ничего в порядке не было. Сегодня я проснулся от кошмара, в котором мне мерещились чёрные ноги, во множестве торчащие отовсюду: из земли во дворе, из деревянного пола в комнате, даже из потолка торчала парочка.
– Хорошо, Белов, тогда ступай.
Я вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Зачем-то остановился и прислушался. Через полминуты донёсся протяжный вздох, затем пара непечатных слов, стукнул ящик стола, звякнуло и забулькало. Я тихонько поплёлся в класс за вещами. Конец учебного года что-то не задался.
***
Дома тоже было всё не слава богу. Не успел я разуться, как из моей комнаты послышался строгий голос мамы, зовущей меня. И, судя по тону, ничего хорошего не ожидалось. Я притормозил на минутку, обдумывая, за что мне сейчас прилетит, но так и не вспомнил за собой свежих проступков. Картина маслом: сёстры, опустив глаза в пол, стоят по стойке смирно посередине комнаты, а на Танькиной кровати, закинув ногу на ногу, сидит мама и сверлит их взглядом. Наташка же обеими руками прижимает к груди нашего серого приблуду. Понятненько, нас накрыли.
– Явился! Теперь все в сборе, – с места в карьер от нас полетели клочки по закоулочкам. – Почему я узнаю последней о том, что в доме появился кот? – мама сурово изогнула одну бровь. Вот как у неё так получается? Я долго корчил рожи перед зеркалом, но повторить этот трюк так и не смог.
– Потому что мы боялись, что ты рассердишься, – максимально честно ответил я, пристраивая портфель на угол своего письменного стола. – И, похоже, не зря.
– Я же запретила вам разводить живность, откуда вы его приволокли и зачем? Вам что, одного Полкана мало?
– Его кошка принесла в дровяник, спрятала в фуфайку и не вернулась. Она его бросила-а, или её волки съели-и, – Танька не выдержала и разревелась, спрятав лицо в ладонях.
– Он был совсем маленький и ещё слепой. До утра бы помер, – дополнил я, вставая третьим в расстрельный ряд.
– Ну какие волки, – мама фыркнула, закатив глаза. Удивительно, но Васька как чувствовал, что решалась его судьба – прижавшись к старшей сестре, он сидел тихо-тихо, поглядывая на нас ярко-голубыми глазами. Видеть окружающий мир котёнок начал всего несколько дней назад.
– И что мне с вами делать? – уже более спокойно спросила нас родительница.
– Разреши нам оставить Ваську, ну, пожалуйста! Он ещё слишком маленький, не выживет, и мы будем сами за ним ухаживать, – я выдал максимально просительную интонацию, на которую только был способен.
– Он крыс будет давить, ты же сама говорила, что в огороде крысу недавно видела, – наконец-то нашла аргумент молчавшая до этого Наташа.
– Чтобы дома и духа его не было, – сдалась под нашим натиском мама. – Пусть живёт на улице. Надеюсь, это все плохие новости на сегодня?
– Нет, – уставился в пол я, – давай лучше сам тебе всё расскажу, чем дойдёт сплетнями враньё какое-нибудь.
– Хоть один день ты можешь ничего не вытворять! Что опять? – мама встала с кровати и нависла надо мной.
Я пересказал события этого дня. К концу моего рассказа Танька даже плакать передумала, заслушавшись.
– В итоге классуха у медсестры, Светку увезли к дяде Славе, а стул чуть не снёс мне голову, – подбил я итоги первой половины дня. Обе сестры смотрели на меня круглыми глазами, и только Васька отвлёкся на кружащую у потолка муху, вертя пушистой башкой.
– Пойду-ка я прогуляюсь до вашей школы, – очень тихим и напряжённым голосом проговорила мама и торопливо вышла из комнаты.
– Капец там всем, – прошептала Наташка.
– Зато про мелкого она уже забыла, – весело ответил я, пристраиваясь рядом и щекоча котёнку ушки.
Глава 16
28 мая 1965 года, Берёзовка
Серков закрыл на ключ участковый пункт милиции и спустился с крыльца. Ноги привычно понесли его в сторону дома, где ждал горячий ужин, любящая жена и пара шалопаев-погодков семи и восьми лет от роду – Антошка и Маринка. Но Василий не замечал тёплого, почти летнего пятничного вечера, глубоко погружённый в собственные мысли. Последние три дня выдались едва ли не самыми трудными и изматывающими за всю его милицейскую карьеру.
Сначала безумная гонка по лесу за пьяным третьеклассником, затем откачивание его бессознательных товарищей. Допрос Белова, потом его дружка Коврова, а впоследствии и Гончаренко, который и обнаружил тело. Ещё и в присутствии родителей, поскольку дети. Звонок в областное управление и доклад о происшествии. Приезд старшего следователя из областной прокуратуры, оперуполномоченного уголовного розыска, эксперта-криминалиста и судмедэксперта. Поскольку Серков знал, что за последние несколько лет были зафиксированы ещё несколько случаев пропажи молодых девушек в разных районах области, он затребовал областных экспертов. По Управлению давно шептались о возможном серийном убийце в регионе Южного Урала.
Группа смогла добраться до Берёзовки только к обеду следующего дня. Все, кроме судмедэксперта, у которого срочно случились какие-то обстоятельства – поэтому пришлось срочно привлекать к мероприятию Тармашева, хотя бы для первичного осмотра. Затем, вместе со специалистами и понятыми, состоялся осмотр места преступления и извлечение тела. Ну и оформление бумаг, занявшее сегодня всё свободное время, так до сих и не было полностью завершено. В голове сами собой всплыли свежие воспоминания, упорно не желающие добровольно покидать память. Серков сбился с шага и поморщился, припомнив, как пару раз пришлось-таки прочистить желудок…
***
Больше всего участкового удивил Татарский – эксперт-криминалист группы. Он бурно обрадовался, обнаружив, что труп четырнадцатилетней девушки был прикопан под елью зимой, в промёрзшую землю, и это поспособствовало его хорошей сохранности. Прошло ведь более двух месяцев с момента подачи родителями заявления о пропаже школьницы.
– Просто отлично! Повезло! Удивительно, что звери до сих пор не раскопали трупик – относительно неплохое состояние будет! – Татарский широко улыбался и экспрессивно размахивал руками. Василию пришла в голову мысль, что это и есть та самая профдеформация, о развитии которой с течением времени предупреждали преподаватели в годы учёбы. А ещё самую малость захотелось дать эксперту в зубы.
– Пошли копать уже, так и до ночи не уедем, – прокурорский следак Тарасов, младший советник юстиции, был мрачен и немногословен. Он курил сигарету за сигаретой, пока они втроём с Серковым и опером угрозыска Воробьёвым, меняясь каждые пять минут, спиливали толстенные нижние ветви у ели, чтобы обеспечить нормальный доступ к месту будущих раскопок. Пока группа пробиралась через лес за Крутую Горку, участковый сумел выудить из Тарасова, что только за последние четыре года по Челябинской области числится шесть бесследно пропавших девушек. И это первый случай, когда удалось найти тело.
– Товарищ старший лейтенант, а что тут за выемка грунта? Относительно свежая, ещё края не осыпались и идеально ровная. Подойдите, пожалуйста! – Татарский махнул рукой, подзывая участкового. И интонация, прозвучавшая в этой реплике, сразу выдавала всю гамму испытываемых криминалистом чувств: недоумение, растерянность и что-то ещё, что Серков не смог распознать.
Василий передал пилу поморщившемуся Воробьёву, который, похоже, уже умудрился набить мозоли ручкой ножовки на непривыкших к тяжёлому труду руках, и подошёл к эксперту. Недалеко от дерева в траве и правда виднелась проплешина, на которую Серков при первом посещении поляны не обратил внимания – не до того тогда было. Взору участкового открылось округлое углубление в земле диаметром чуть меньше метра и глубиной сантиметров в двадцать, лишь слегка размытое прошедшим ночью дождиком. Пара тоненьких корней соседнего дерева, видневшихся в стенках ямы, были срезаны, будто хирургическим скальпелем, но больше всего бросался в глаза находящийся почти на дне углубления камень приличного размера. Булыжник с виду был самый обычный, с пару мужских кулаков. Похожих по цвету и структуре Серков в изобилии насмотрелся за годы, проведённые в Берёзовке и её окрестностях, но дело было вовсе не в какой-то уникальности горной породы. Камень был идеально вырезан по всей видимой поверхности, повторяя и продолжая строгую геометрическую форму грунтовой выемки. Это точно не был скол или обычный плоскостной срез материала – поверхность дугообразно загибалась к краям камня.
– Что думаете об этом, товарищ участковый? – негромко и как будто осторожно спросил Татарский.
– Круглая ровная большая яма, но нет земли рядом. Ни крошки! А хоть что-то должно было просыпаться с лопаты, даже если грунт тут же, на месте, разложили по мешкам и унесли. Нет следов воздействия на землю любым инструментом или механизмом, – тщательно подбирая слова, ответил Василий, – камень на дне выглядит заранее отполированным и прикопанным, а сами стенки ямы слишком ровные. Похоже на то, будто сюда сверху давило что-то очень тяжёлое, весом от нескольких тонн, оставив вмятину.
– Это посреди тайги-то? Да и не от давления сверху этот след, земля бы по краям, в таком случае, образовала валик, – Татарский был заметно озадачен.
– Тогда… так не бывает, – внезапно для самого себя выдал Василий.
– Не бывает, – эхом отозвался криминалист. – Никому сюда не подходить! Надо сфотографировать.
Откуда-то из глубины ели послышалось шипение, а затем тирада Воробьёва, в котором он без единого матерного слова очень нецензурно описывал, где и в каком виде наблюдал это прекрасное дерево, этот чудесный лес и эту великолепную пилу.
Вскоре три здоровенные ветви, которые мужчины аккуратно вынесли на руках из-под дерева, стараясь наследить по минимуму, лежали в стороне. Стали хорошо видны проплешина в толстом слое опавшей хвои и полузасыпанная почерневшая нога, обутая в чуню.
Василию сказали обождать, пока эксперт вдоволь наползается вокруг захоронения в поисках улик, и он отошёл к другой стороне поляны, где, держа кепки в руках, топтались и курили педагог из школы потерпевшей, а также двое немолодых уже работников совхоза. Тех выцепили по дороге в лес, добровольно-принудительно позвав быть понятыми при следственных действиях.
– Товарищ участковый, ну вы за нас словечко перед бригадиром замолвите, что мы вам помогали, а не забухали в кустах? – от мужичка ощутимо пахнуло самогонкой.
– Я же обещал – значит, сделаю. Спасибо вам за содействие советской милиции, граждане, – казённо-протокольно ответил Василий, стараясь не морщиться. Контингент, однако.
– Да мы ж завсегда, как не помочь-то, ежли просят, – выпятил грудь второй.
От ели махнул рукой Тарасов: значит, надо идти помогать. Серков глубоко вздохнул, представив, как будет от него пахнуть после окончания всех работ по эксгумации несчастной.
***
29 мая 1965 года, Берёзовка
Субботним вечером я читал близнецам сказку на ночь. В маленькой комнате стояла у стены пара детских неказистых кроваток, заказанных Артурчиком у совхозного плотника за пол-литру с закуской, небольшой шкаф и низенький деревянный квадратный столик с парой маленьких лавочек, на одной из которых я сейчас и примостился. Столик был завален детскими книжками и игрушками, многие из которых когда-то были моими, а ещё раньше принадлежали сёстрам: явно сшитые ещё старшими поколениями растрёпанные и замусоленные мягкие зверушки и куклы, пупсы, пирамидки, собранные из кружочков, парочка помятых и поцарапанных металлических машинок, детский конструктор и деревянные кубики, окрашенные в разные цвета. Гордостью же коллекции была модель машины ГАЗ-12, которую этой весной Ваньке и Петьке на четырёхлетие подарили, скинувшись, коллеги Артурчика. У машинки уже не хватало одного колеса, что не мешало мелким продолжать катать её по дому и смешно рычать при этом, изображая звук двигателя.
– Колобок обрадовался, что его песенку похвалили, прыгнул лисе на морду, да и запел: «Я Колобок, Колобок!..» А лиса его – гам! – и съела.
Я поднял голову и посмотрел на кроватки. Братики лупали на меня глазёнками – одна сказка их не усыпила.
– Ещё! – потребовал Петька. Я перевернул страницу и начал читать «Кот, петух и лиса».
Эта сказка была мне хорошо знакома, поэтому я, неторопливо проговаривая текст, погрузился в размышления. Меня давно занимал вопрос, существуют ли другие волшебники и сколько их. В то, что я один весь такой из себя уникальный, категорически не верилось. Население планеты насчитывает три с лишним миллиарда – так говорили в школе. Логика подсказывает, что должны быть ещё подобные мне, пусть даже и не с такими же способностями, но с чем-то особенным и безумно интересным.
Но тогда где все? Почему о них не говорят? Почему, когда я поднял тему волшебства за столом, меня высмеяла собственная семья? При этом всякая магия постоянно упоминается в сказках. Спящая красавица укололась проклятым веретеном, и чары были такими сильными, что заснуло всё королевство. Русалочка взяла у колдуньи зелье, которое превратило хвост в две ножки. А в сказке «По щучьему велению» вообще описана говорящая щука, которая ещё и Емелю научила колдовать. Да и волшебных вещей вокруг не видать: где сапоги-скороходы, гусли-самогуды, скатерть-самобранка и десятки других, перечисленных в сказках, предметов? А вот в энциклопедиях ничего подобного нет, как и в более серьёзной литературе, например, в книгах Дюма или Жюля Верна.
В дверь заглянула Наташка, на правах самой старшей сестры следившая за порядком в нашем зоопарке. Улыбнувшись нам, она помахала близнецам рукой и ушла готовиться ко сну.
Продолжаем думать. Напрашивается очевидный вывод: взрослые прячут всё странное друг от друга. Но тогда почему они рассказывают о нём детям? Если магия у взрослых под запретом, то волшебников, ну, или людей с необычными способностями, они должны хватать и куда-то запирать под замок. Может, и какие-то открытия, плодами которых мы все сейчас пользуемся, были подсмотрены у волшебников? Сразу представился привязанный к лабораторному столу мальчик, к которому подключены многочисленные провода, а вокруг стоят учёные в белых халатах и изобретают электричество. Мальчик плачет, по его телу гуляют маленькие молнии, а в комнате вдоль стен гудят приборы и мигают лампочки.
Нафантазировав себе подобную картину, я сбился с мысли и понял, что давно перестал читать. Присмотрелся – близнецы сопели в четыре дырочки на двоих. Я тихо положил книжку на столик, аккуратно прокрался к двери и потушил свет, стараясь не очень громко щёлкнуть выключателем. Оглянулся на братьев. А вдруг они тоже будущие волшебники? Но если это и так, нужно обязательно проследить, чтобы об этом никто не узнал.
***
31 мая 1965 года, Берёзовка
Последний день учебного года выдался необычным. Лидия Ивановна не появилась к началу урока. В прошлый четверг она показывала классу навыки метания мебели, а в пятницу её уже заменяла другая учительница. Ребята и девчата, немного притихшие со звонком на урок, всё больше начинали вставать на уши: кто-то уже кидался бумажками и ластиками, девчонки сбились в кучку возле одной из парт заднего ряда, шушукаясь о чём-то своём. Мы с Толей в полный голос обсуждали недавно добравшийся до нашего сельского кинотеатра фильм «Сказка о потерянном времени», просмотренный на выходных.
– Да согласись, что Петя Зайцев должен был остаться стариком! Это было бы честно! Он же самый ленивый и наглый: опаздывал, не делал уроки, смеялся над учителем. Несколько лет вёл себя как дурак, а потом один раз сыграл в благородство и всё – прощён? Это несправедливо! Если бы он остался стариком – был бы ему урок, а так, получается, можно сказать «извините» – и тебя все должны простить? – Толька «влез на броневик», горячо отстаивая свою точку зрения.
– А мне кажется, фильм не про наказание за проступки, а про надежду на то, что никогда не поздно попытаться всё исправить, про готовность пожертвовать собой ради других и про подвиг! – я тоже повысил голос, войдя в раж.
Внезапно открылась дверь, гундёж моментально оборвался, а половина класса серыми мышками метнулась по своим местам. В кабинет неспеша протиснулся директор школы, сегодня особенно сильно благоухающий одеколоном и в хорошо отглаженном костюме – последний учебный день как-никак, торжественные мероприятия и всё такое.
– Садитесь. Белов и Ковров, вас слышно на весь коридор. И что за птичий базар, третий «бэ»? Отсутствие преподавателя ещё не означает, что надо срывать другим классам учебный процесс.
Василий Фёдорович неторопливо сел за учительский стол, достал платок, вытер вспотевший лоб.
– Сразу отвечу на все вопросы, которые вертятся у вас на языке, чтобы не терять времени. Время ведь самое ценное, что есть у нас в жизни. Так, браты-акробаты? – директор посмотрел на нас с Толькой. Наш спор, как выяснилось, вышел весьма экспрессивным.
– Да, Василий Фёдорович, – гаркнули мы хором, вскочив с мест.
– Сядьте. Так вот. Лидия Ивановна неважно себя чувствует, поэтому сегодня её не будет. Список литературы на лето я вам сейчас зачитаю, прочие вопросы по учёбе проясню. С осени у вас будет новый классный руководитель. Ваша одноклассница Светлана Ледащева в районной больнице – пошла на поправку и скоро её выпишут. После окончания беседы вместе со мной тихо идём в библиотеку сдавать учебники, а если кто-то в коридоре откроет рот, я лично устрою ему особо напряжённую трудовую практику!
Василий Фёдорович пристально оглядел притихший класс, удовлетворился увиденным и полез в портфель за перечнем книг для самостоятельного чтения на каникулах.
***
После школы я, не особо торопясь и помахивая заметно схуднувшим портфелем взад-вперёд, топал в сторону участкового пункта милиции. Прямо перед тем, как я собирался слинять домой, в библиотеку припёрлась важная из-за возложенного на неё поручения пионерка-пятиклассница и, раздуваясь от гордости, торжественно передала мне директорский наказ «незамедлительно явиться к участковому уполномоченному». Разве что по стойке смирно не встала и руку к голове не приложила, а так смотрелось очень смешно. Толя заржал, как молодой конь. Пионерка обиженно на него фыркнула и ретировалась за дверь.
Пункт милиции в Берёзовке располагался на одной из центральных улиц в большом здании из красного кирпича, которое было построено не так давно и потому смотрелось нарядно на фоне деревянных домов сельчан, стоявших по соседству. По традиции я задержался у служебного мотоцикла с коляской. Тёмно-синий корпус украшала красная полоса, а на боку было белыми буквами написано «милиция». Я не удержался и погладил большую фару, закреплённую на руле. Этот трёхколёсный агрегат мне очень нравился, и я мечтал приобрести похожий, когда вырасту.
Взбежав на крыльцо здания, я потянул на себя массивную деревянную дверь и заглянул внутрь. Сильно и очень вкусно пахло свежей выпечкой, хотя ничего съедобного в помещении я не увидел. За столом сидел, углубившись в газету, помощник Серкова, недавно приехавший к нам Покрышкин. Ни разу не родственник того самого лётчика-аса, как первым делом уточнили охочие до новостей сельчане. Двадцатидвухлетний рыжеволосый, усатый и конопатый парень смотрелся для наших мест необычно, и за глаза его поддразнивали, в том числе за необычное имя Валентин, но милицейская форма всё равно внушала жителям села определённое уважение. Младший лейтенант посмотрел на меня поверх края газеты:
– Здравствуйте! Виктор Белов, к товарищу участковому! – улыбнувшись, выпалил я.
– Привет и проходи, ждёт, – кивнул Покрышкин на дверь и снова погрузился в чтение.
Серков сегодня был непривычно мрачен. Стоя у открытого окна на фоне серых туч, потихоньку заволакивающих небо к обеду, участковый курил, стряхивая сигаретный пепел на улицу.
– Присаживайся, Белов. Как жизнь молодая?
– И вам здравствуйте, Василий Арсентьевич. Уроки отменили сегодня: книги вот сдал, и вся учёба на этом закончилась – иду домой, – я примостился на уже привычный, неудобный стул.
– Слышал я про историю с твоей классной руководительницей, – задумчиво протянул Серков. Помолчал немного, вздохнул.
– Вот скажи мне, Виктор, как так получается, что ты постоянно оказываешься в эпицентре какого-то бардака? Ходишь ко мне регулярно, видимся мы уже каждую неделю, да не по разу. А? – участковый выкинул окурок за окно и развернулся ко мне, сунув руки в карманы форменных брюк и прислонившись к подоконнику.
– Не знаю, Василий Арсентьевич. Как-то оно так само получается, – недоумённо пожал я плечами. Складывалось впечатление, будто Серков захандрил.
– Пойдём, пройдёмся, покажу тебе кое-что. Портфель пока тут оставь.
Мы вышли назад в большую комнату. Здесь вдоль стены помещения тянулась решётка из вертикально расположенных железных прутьев, которые одним концом были вделаны в пол, а другим – в потолок. Получалось, что часть комнаты размерами примерно два на пять метров была отгорожена от основного помещения, как клетка для большого зверя. За решёткой располагалась тяжеленная на вид лавка длиной во всю стену, а в углу зачем-то стояло ведро с крышкой.
– Валентин, сходи, пожалуйста, в сельпо, купи чего-нибудь к чаю, – попросил Серков у молодого милиционера. Тот бросил на начальство удивлённый взгляд, взял со стола фуражку и молча вышел за дверь. Я насторожился.
Участковый, ничего не говоря, сгрёб меня за шиворот одной рукой, второй же открыл незамеченную мной поначалу дверцу в импровизированную клетку и пихнул меня внутрь. По инерции я сделал пару шагов вперёд и вытянул руки, чтобы не разбить нос о дальнюю стену. Сзади металлически хлопнуло, лязгнуло. Я обернулся. Запоздало пришёл испуг, кровь застучала в ушах, перестало хватать дыхания. Ядро яростно запульсировало в груди. Создалось впечатление, что организм уже был готов совершить Прыжок без моей команды. Серков, заперев меня в клетке, спрятал ключи в карман брюк, затем вернулся к столу помощника и позаимствовал один из стульев.
Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Витька, твою дивизию, удрать ты всегда успеешь. Скорее всего, клетка меня не удержит, да и через решётку обратно в комнату я, по идее, должен смочь переместиться, вижу ведь финишную точку Прыжка. Василий Арсентьевич, тем временем, подтащил стул почти вплотную к решётке с той стороны и уселся, аккуратно поддёрнув брюки.
– Страшно, Белов?
Пришлось помедлить с ответом, постепенно приходя в себя. Витя, ты мечтаешь стать учёным, а учёные не паникуют. Они надевают белый халат и много думают. Анализируй вопросы, подбирай варианты ответов. Хорошенько шевели извилиной, прежде чем открывать рот. Просчитай, чего от тебя хочет участковый. Пришла холодная злоба, в голове прояснилось.
– Конечно, страшно, Василий Арсентьевич. Меня первый раз в жизни запирают в клетку, как льва.
– Как льва? – Серков усмехнулся. – А почему именно как льва?
– У меня в одной из детских книжек, в рассказе про зоопарк, есть картинка льва за решёткой. Выглядело очень похоже.
– Понятно. Только это не для львов. Это помещение называется камерой временного содержания задержанных, в простонародье – «обезьянником».
– А почему «обезьянник», если должно быть «людятник»? Ведь сюда сажают людей, а не мартышек.
Участковый коротко хохотнул.
– Всё время забываю, что тебе девять – серьёзный ты слишком для своих лет. Дело в том, что сюда обычно попадают перебравшие с алкоголем и потому буйные товарищи. А поведение у них не особо отличается от обезьяньего, отсюда и такое название.
Я оглянулся, угнездился на жёсткой лавке, откинулся на стену. Серков внимательно следил за моими движениями, будто пытаясь что-то приметить.
– Чего замолчал?
– Жду, пока вы объясните, зачем я в клетке.
– Хм. Помнишь нашу первую беседу?
– Конечно.
– Я уже говорил, что в мои обязанности, возложенные на меня государством, входит помощь советскому обществу в воспитании трудных подростков.
– А, так запихивание меня в «обезьянник» – это часть воспитания? – разулыбался я.
– Зря лыбишься. Да, именно так. Хорошенько запомни свои ощущения, которые ты только что пережил – когда тебя, как нашкодившего котёнка, забросили в камеру, за стальную решётку. Запомни охвативший тебя страх и чувство беспомощности. Если ты заработаешь лишение свободы от государства, то будешь находиться в подобной тюремной камере несколько лет. Скорее всего – придётся сидеть вместе с очень плохими людьми: ворами, убийцами и жуликами. Тут уж как повезёт. Без возможности выйти, день за днём видя одни и те же опостылевшие рожи, голые бетонные стены и убогую обстановку вокруг. Поверь, ты будешь очень сильно жалеть, когда окажешься в тюрьме. О том, что когда у тебя был выбор, совершать преступление или нет, ты пренебрёг правильным вариантом.
Мне и правда стало как-то не до смеха. Буйная фантазия немедленно нарисовала тёмную, мрачную комнату с каменными стенами, покрытыми влажным мхом, дышащий холодом скользкий пол, узкую бойницу зарешеченного окошка под потолком, сквозь которое никогда не проникают солнечные лучи. Всё потому, что я недавно прочитал «Граф Монте-Кристо» Александра Дюма и сильно впечатлился романом.
– Вижу, проникся, – пристально глядя на меня, произнёс участковый.
Вместо меня очень громко ответил желудок, ведь сильный запах выпечки из помещения так никуда и не делся.
– Ладно, покормим задержанного, – улыбнулся Серков. Легко встал, дошёл до стола, наклонился и вытащил на свет плетёную корзину, накрытую белым полотенцем. Вернулся к «обезьяннику» и протянул мне через решётку огромную сдобную булку, густо посыпанную сахаром. Я вгрызся в сдобу так, будто не ел неделю – мой неутолимый аппетит за эти дни так никуда и не делся, вынуждая меня через день бегать подъедаться у бабушки с дедушкой и тянуть с кухни всё, что удавалось стащить.
Участковый сел на стул, примостил корзину к ногам, достал ещё одну булку и бутылку, заткнутую куском газеты. Некоторое время мы молча ели, передавая молоко друг другу через решётку. Я умял свою долю за пару минут, утёрся рукавом и посмотрел голодными глазами на корзину.
– Такое впечатление, что ты ещё похудел за последние две недели, – покачал головой Серков, достал из корзины новую булку и протянул мне. Свою он не доел даже до половины.
– Спасибо, – поблагодарил я. Вторую сдобу я поглощал уже не торопясь и не пытаясь подавиться насмерть каждую минуту.
– Бабка тут одна неподалёку живёт, иногда покупаю у неё – очень люблю домашнюю выпечку. Делает на совесть, вон сахара сколько, – Серков положил свою недоеденную сдобу обратно в корзину, накрыл полотенцем. Я молча жевал.
– Ладно, с профилактической частью закончили. Давай вернёмся к минувшим событиям. Помнишь, как ты прибежал в фельдшерский пункт, чтобы позвать Владислава Аркадьевича на помощь своим друзьям? – я кивнул.
– Тогда объясни мне, пожалуйста, почему ты прибежал с противоположной от Крутой Горки стороны? По направлению – не из леса, а от центра села? – в ответ я удивлённо приподнял брови.
– Тебя видели несколько человек. Ты нёсся по Берёзовке, словно рекордсмен на чемпионате по лёгкой атлетике, поэтому тебя хорошо запомнили. Позже я изучил следы там, где они ещё сохранились к тому времени. У тебя, кстати, весьма приметная обувь. И да, ты прибежал не из леса. Как так получилось?
– Не знаю, – делая максимально честное лицо, ответил я, прожевав кусок. – Я же пьяный был, вообще не помню, как добежал от поляны до дяди Славы. И дальше всё припоминаю только отрывками.
– Не помнишь, значит, – участковый откинулся на спинку стула. – А обувь с трупа зачем с собой из леса приволок?
– Понятия не имею, – здесь даже врать не пришлось. – Я заметил, что держу чуню в руке, только когда вы у меня про неё спросили. И на этот вопрос я уже отвечал в тот же день, когда вечером вы меня допрашивали.
– Очень удобно – тут помню, тут не помню. Но держался ты как для в стельку пьяного слишком хорошо, только бежал по синусоиде.
– Голова сильно кружилась, – пожал я плечами. Булка кончилась, и я начал облизывать пальцы, перепачканные в сахаре.
– А зачем вы там яму выкопали на той поляне, где пили самогон? Да ещё такую большую? Что искали?
– Э-э, – я изобразил на лице удивление. – Я точно ничего не копал. Да и парни не могли: инструментов у нас с собой не было. Никаких ям на поляне не видел.
– Понятно. Ещё раз спрошу: пили вы одинаково?
– Да, только Мишка потом ещё и из горла отхлебнул, так что он больше выпил.
– При этом твои боевые товарищи не то что ходить, глаза открыть толком не могли, а ты пробежался в одну сторону, чёрт его знает какой дорогой, а затем и с нами обратно на поляну. Как так?
– Не знаю.
– Вот чувствую, что врёшь, а доказать не могу. Пока не могу, – хлопнул себя по коленям участковый, встал и открыл дверь камеры.
– Гражданин Белов, вы свободны. Вон в том шкафу лежат рюкзаки с вещами всей вашей разгульной троицы, которые вы оставили в тот день на поляне. Забирай и занеси Гончаренко и Коврову их вещи.
И ещё одну булку Василий Арсентьевич мне с собой дал, когда прощался. Может, он и не такой уж плохой дядька. А строгим ему по должности быть положено.
Глава 17
31 мая 1965 года, Берёзовка
Выйдя от участкового, я направился к дому Гончаренко, который был ближе всего. Появился прекрасный повод проведать Мишку, ведь он до сих пор не ходил в школу, по предписанию врача отлёживаясь дома. Настроение было ниже среднего, всё-таки сегодняшнее общение с Серковым здорово выбило меня из колеи. Немного успокоившись, я смог по достоинству оценить трюк с запихиванием меня в клетку – ловко придумано! Мысленно примерив ситуацию на своих одноклассников, я не мог не согласиться с тем, что практически на всех пацанов такой фокус произвёл бы неизгладимое впечатление. С точки зрения воспитания трудных подростков, может, это всё и правильно, но… очень неприятные ощущения, когда за твоей спиной лязгает замок, запирая дверцу в железной клетке. Размышляя над тем, сволочь участковый или молодец, я медленно брёл по улице.
А эти его вопросы и подозрения на тему того, почему я прибежал за помощью с противоположной от леса стороны. Ну не мог же я, в самом деле, ответить, что Прыгнул с полянки за Крутой Горкой к набившему нам обоим оскомину дому Щербаковых, а потом бежал через половину села за фельдшером. Стоп. Бежал! Бежал!!! Я замер прямо под раскидистой алычой, растущей возле забора. В голове скорым поездом промчались ранее затёртые переживаниями и алкоголем воспоминания и ощущения.
Кадр первый. Я разгоняюсь всё сильнее и сильнее, начинают стрелять болью колени и ступни, которые раньше никогда при длительном беге не давали о себе знать. Бывало, что срывало дыхалку, кололо в боку, это да, но не более.
Кадр второй. В ушах свистит ветер, дома проносятся мимо один за другим. А ведь в тот день был штиль, это я хорошо помню.
Кадр третий. Я пробежал мимо крыльца фельдшерского пункта, хоть и начал тормозить чуть заранее. Непонятно, как умудрился запнуться и полететь на землю кувырком, пропахав разными частями тела несколько метров и здорово ободравшись. Позже, вечером, пришлось даже подлатать себя с помощью способности – так всё болело и саднило в разных местах.
– Эй! – в плечо ударили. Я обернулся. На меня смотрела слегка рассерженная Наташка. – Ты совсем глухой?
– Извини, задумался, – повёл я затёкшими плечами и перехватил поклажу поудобнее. Всё-таки тащить портфель и три рюкзака с вещами было для меня тяжеловато.
– Задумался он. Иду по улице, смотрю, стоит наш Витька под домом Грубиных и гипнотизирует алычу. Я его зову – а он и ухом не ведёт. Ты о чём так задумался, болезный? – Наташка расслабилась и даже слегка улыбнулась.
– Да опять участковый вызывал, одно и то же спрашивал по кругу, – кое-как нашёлся я с ответом.
– Пусть деньги платит тогда! Ты уже к нему как на работу ходишь, – совсем развеселилась сестрёнка.
***
Мишка жил в большом доме, попроще нашего подворья, конечно, но тоже немаленьком. Семья у него была полная: мать, отец, сам Мишка и его младший брат, первоклассник Сашка. Привычно толкнув выкрашенную в необычный тёмно-красный цвет калитку, я погладил подошедшую поластиться Майку, старенькую уже, здоровенную дворнягу неопределённой породы, которая прекрасно меня знала и спокойно пропускала к дому. Я не стал подниматься на крыльцо, а повернул за угол и постучал в оконце Мишкиной комнаты. Да, у него была аж целая личная комната, я даже немного ему завидовал. Подождал, постучал ещё раз. Хлопнула входная дверь, и послышался голос хозяйки дома:
– Кто там в окно долбится, иди-ка сюда!
– Здравствуйте, тётя Надя, – вывернул я из-за угла, – а Миша дома?
Мишкина мама, круглолицая, улыбчивая блондинка, с длинной косой до пояса, явно хлопотала над обедом – через плечо было перекинуто кухонное полотенце. Она всегда ко мне хорошо относилась и была подружкой моей мамы, они и познакомились, когда обе родили нас с Мишкой в один год.
– И тебе не хворать, Витька. Нету здесь больше твоего дружка-алкоголика.
– Как это нет, тёть Надь? – я замер от удивления.
– Рот закрой, муха залетит! – рассмеялась Мишкина мама. – Отправила я его к своей сестре, в Костромскую область, на всё лето. А то вы тут от безделья, с одним шилом в заднице на троих, всю Берёзовку раскатаете по брёвнышку. Посовещались мы женским коллективом с твоей мамкой и с Кругловой, да решили разлучить вас до сентября.
– Эх, – неподдельно расстроился я. – А как он себя чувствует?
– Получше, – посерьёзнела тётя Надя, – но голова вечерами ещё побаливает. Учудили вы, конечно. Хорошо, что ты за Тармашевым быстро сбегал.
– Простите нас, пожалуйста, – сказал я, потупившись от стыда.
– Этот обалдуй сам виноват. Взял без спроса, что не надо было, вот и поплатился, – махнула рукой хозяйка. – Но и ты выводы для себя сделай. Это у тебя Мишкина поклажа?
– Да, участковый передал. От него иду, – я снял с плеча столь ценимый другом самодельный рюкзак и поставил на крыльцо.
– Василий Арсентьевич что-нибудь говорил про ту несчастную, которую вы на поляне нашли?
– Дождёшься от него, только вопросы и задаёт, – махнул я рукой.
***
Гуляя в сторону дома Ковровых, я решил завернуть к фельдшерскому пункту, благо было по пути. В голове снова и снова прокручивались обрывки воспоминаний прошлого вторника, но хотелось выяснить больше, поэтому и решил осмотреть то место, где так сильно расшибся. Вскоре мои подозрения окрепли – я точно помнил, как докувыркался до столба с электрическими проводами, которые тянулись вдоль улицы, потому что едва не разбил о него свою нетрезвую голову. Когда вернулся обратно и измерил расстояние от крыльца до столба, получилось двадцать три широких шага. Появилась ещё одна тема для экспериментов: похоже, я как-то ускорил бег за счёт своих способностей. Я мечтал с окончанием школьных будней возобновить свою научную деятельность, но последние дни было совсем не до этого – только и успевал, что иногда тренировать Ядро.
Заходить к дяде Славе не стал, мне до сих пор было перед ним немного стыдно. Ведь по нашей вине ему пришлось в уже немолодом возрасте бегать по лесам, а потом ещё и тащить Мишку на руках в село. Поэтому пошёл в сторону дома Щербаковых, по пути пытаясь разглядеть следы своего движения, о которых сегодня упоминал участковый. Действительно, в одном месте в мягком грунте нашёл несколько отпечатков своей обуви. И расстояние между следами было слишком большим даже для быстрого бега. Попробовал пристроиться рядом и допрыгнуть с места на такое же расстояние, но не удалось. Неужели это новая грань моих талантов?
Возле дома Верки-гулёны обнаружилось ещё кое-что интересное. Ровно на том месте, где стояла моя Метка и куда я Прыгнул с лесной поляны, лежала приличная куча грунта, покрытая давно увядшей травой. Хорошо, что всё это располагалось под забором, а не на середине улицы – прохожие давно распинали бы земляной холмик. Я подошёл и задумчиво поковырялся носком ботинка в куче. Теперь стало понятно, о какой яме на поляне выспрашивал Серков: получается, что при переносе я забрал с собой тот кусок земли, на котором стоял, и это сильно демаскирует использование способности. Вот и выявилась ещё одна проблема, будто у меня их недостаточно. Потоптавшись ещё немного, продолжил движение в сторону жилища Ковровых.
***
Дом моего второго друга сильно отличался от Мишкиного, и не в лучшую сторону. Ещё на подходе сразу бросался в глаза местами заросший, неухоженный участок и потемневшая от времени изба со старыми, кое-где потрескавшимися наличниками. Даже забор и тот покосился в сторону улицы, с каждым годом кренясь всё больше. Разгадка была проста: Любовь Андреевна Коврова была матерью-одиночкой, воспитывающей Толю и его младшую сестру-второклассницу Светлану.
Когда-то давно молодая ещё девушка Люба, бросив институт, приехала в село вслед за своим женихом: Валера Ковров устроился работать в совхоз трактористом, Люба – туда же дояркой. Они расписались, родился сначала Толька, а затем и Светка. А потом Валера закрутил роман с лучшей подругой жены, и они уехали куда-то дальше. Толина мама осталась одна с двумя маленькими детьми на руках в чужом краю и без родни. Характер у неё совсем испортился, а ещё она после неудачного брака избегала новых отношений и недолюбливала всех мужчин на свете. Толя как-то жаловался на мать, что та выпивает вечерами и, будучи под мухой, наказывает его ни за что, придираясь к какому-нибудь пустяку. И приговаривает при этом, что все мужики сволочи, и Толька тоже вырастет сволочью.
Собаки у Ковровых не было, поэтому я смело толкнул скрипучую калитку, зашёл во двор и повторил манёвр со стуком в окошко. За стеклом замаячила вихрастая голова, и Толя показал пальцем в сторону крыльца дома. Через минуту я уже всучил самому запасливому мушкетёру его нелёгкий рюкзак, изрядно оттянувший мне плечо за время прогулки.
– Слышал, Мишку к родственникам законопатили на всё лето? – выдал я главную новость дня.
– Так меня тоже, – Толька скорчил грустную гримасу.
– А тебя-то куда?
– Мамка как-то выбила мне путёвку в летний лагерь под Миассом на озере Чебаркуль, да ещё и на три смены подряд. Это почти до сентября получается.
– Так вот что имела в виду тётя Надя. Она сказала, что нашу команду договорились разлучить на лето. Это мамкин заговор, Толь, это серьёзно! – я поднял палец вверх и сделал важное лицо. Толька заулыбался.
– Белов, ты? Вот и хорошо, не придётся к вам идти, – на крыльцо вышла тётя Люба. – Сына, марш в дом, я с твоим дружком побеседовать хочу, – тон женщины не предвещал ничего хорошего.
– Ну мам!
– Не мамкай, не маленький уже. Иди в комнату, говорю! – разозлилась и повысила голос Любовь Андреевна.
Дождавшись, пока сын зайдёт в дом, она подчёркнуто суровым тоном заговорила:
– Белов, я запрещаю тебе общаться с моим сыном!
– Это почему? – сказать, что я удивился, было бы преуменьшением.
– Потому что ты на него дурно влияешь. Все дети, как дети, а у вашей троицы каждый месяц скандал на всё село – мне уже людям в глаза стыдно смотреть! Постоянно дерётесь, пьёте самогон в девять лет, труп в лесу отыскали. И ты там главный заводила! Чтобы не смел даже подходить к моему сыну! – тётя Люба нависла надо мной, уперев руки в бока.
– Нет, Толя наш друг, и мы будем продолжать общаться, нравится вам это или нет, – еле сдерживаясь, чтобы не повысить голос, нарочито спокойным тоном ответил я. После разносов матери и общения с буйным во хмелю Артурчиком криками меня было не напугать, наоборот, я начинал злиться.
– Ты глянь на него, перечит мне эта сопля малолетняя! Я тебе сейчас уши-то надеру!!! – от первой затрещины я легко увернулся – ожидал чего-то подобного. Руки распускать Толина мама любила.
С поля боя я отступил без потерь. Тётя Люба вскоре запыхалась от бега за мной по двору, волосы её растрепались и торчали в разные стороны, придавая женщине немного пугающий вид. На улицу она выходить не стала, опёрлась на свой кривой забор и продолжала громко костерить меня на всё село, не особо стесняясь в выражениях. Я улыбнулся, помахал ей рукой и, стараясь казаться спокойным, пошёл к себе домой, хотя внутри всё кипело.
***
В последний день мая наша октябрятская звёздочка шустрила по двору подшефной, стремясь сделать как можно больше, чтобы с чистой совестью разбежаться на каникулы. Баба Уля сидела на лавке у избы, грелась на солнышке и умилялась нашей кипучей деятельности. Несмотря на плюс двадцать градусов тепла, её седая голова была повязана вылинявшим зелёным платком, а тонкие ноги утопали в не по размеру больших, многократно штопанных валенках. Девчонки под руководством Толоконниковой убирались в избе, а я наводил чистоту и порядок снаружи, изредка поглядывая на хозяйку дома и вспоминая её местами жуткие, но интересные рассказы.
Жизнь Ульяны Кузьминичны Угрюмовой выдалась непростой. Родилась в тысяча восемьсот девяностом году, ещё в Российской империи, в зажиточной крестьянской семье. В огромной избе на несколько жилых комнат проживала целая династия: патриарх семейства с супругой, четверо его сыновей со своими жёнами и две взрослые дочери. Ну и дюжина разновозрастных детишек, куда же без этого! Глава семьи был чрезвычайно строг и выделять доли в огромном хозяйстве сыновьям, чтобы те обособились и зажили своим умом, не хотел. И дочек замуж выдавать отказывался: «Что в семье появилось, то в семье и останется», – частенько приговаривал Кузьма. Такое количество крепких рабочих рук позволяло не только полностью обеспечивать себя всем необходимым, но и продавать на сторону масло, мясо, мёд и прочее. Даже зимой, когда полевых работ нет и суеты по хозяйству немного, изготовление товаров не прекращалось ни на день – мужчины тачали сапоги и шили сёдла, а женщины ткали льняные рубахи и валяли валенки.
Кузьма Угрюмов больше всего напоминал вставшего на дыбы медведя: необычайно высокий, плечистый, сильный до изумления и заросший так, что сквозь длинные волосы и могучую бороду виднелись только глаза и нос. Густые вечно насупленные брови и колючий взгляд довершали образ.
Семьёй он управлял единолично, не позволяя никому даже высказывать своего мнения, а любое недовольство тут же гасил кулаком, одинаково жестоко расправляясь с бунтовщиком независимо от пола – женщинам доставалось ничуть не меньше. Да что там говорить, если своего первенца и наследника, посмевшего на тридцатилетие потребовать отделения от семьи, он страшно бил до тех пор, пока тот не потерял сознания, а через три дня и вовсе умер, так и не очнувшись. А когда молодая вдова попыталась созвать сельский сход, чтобы общим собранием жителей заставить старосту пригласить уездного исправника, который бы мог отдать под суд главу семьи за убийство, – Кузьма задушил её, а старосте сказал, что невестка подавилась костью за обедом.
Патриарха боялись до дрожи в коленях: баба Уля рассказывала, что женщинам в её семье не позволялось смотреть в глаза главе дома при разговоре. И впоследствии ей пришлось долго учиться глядеть на собеседника, а не себе под ноги.
В тысяча девятьсот шестнадцатом всех оставшихся сыновей Угрюмова-старшего забрали в армию – страна третий год с переменным успехом воевала с Германией и Австро-Венгрией, постепенно теряя территории и солдат, и всеобщая воинская повинность выкачала из села большую часть мужчин, оставив его на грани вымирания. Раньше от призыва Угрюмовы всегда уходили, нанимая «заменщиков» – за большие деньги неудачники да пьяницы часто добровольно шли на воинскую службу, подменяя зажиточных рекрутов – но в тот момент забирали практически всех. С войны вернулся только самый младший сын, да и то – спустя четыре года. Судьба же остальных так и осталась неизвестной. Как выяснилось, Фёдор Кузьмич Угрюмов дезертировал в семнадцатом году из имперской армии, как и тысячи других, уставших от бесконечной войны солдат, но не поехал в родную Берёзовку, а вступил в ряды Красной армии, обретя в идеях коммунизма новую веру.
Фёдор яростно бился с беляками в составе Первой Конной армии Будённого по всему югу страны, раздираемой на части Гражданской войной. Под Воронежем получил тяжёлое ранение в ногу, обернувшееся сильной хромотой и постоянными болями. С таким увечьем продолжать воевать он уже не мог, поэтому подался в родные края в качестве командира продотряда – молодой стране требовался хлеб, в города неумолимо прокрадывался голод.
Продразвёрстка. Страшное слово для любого крестьянина той поры. Впервые её ввели ещё при царском режиме, в конце шестнадцатого года – хлеб требовался фронту. Потом уже Временное правительство сразу после Февральской революции семнадцатого издало «Закон о передаче хлеба в распоряжение государства». В третий раз продразвёрстку ввела в январе девятнадцатого года советская власть. Продовольствие изымалось у крестьян практически бесплатно, так как денежные знаки были полностью обесценены, а промышленные товары взамен зерна государство предложить не могло в связи с падением производства в период войны и интервенции.
Недовольство и сопротивление крестьян при изъятии продуктов подавлялись вооружёнными отрядами комитетов бедноты и продармии, а также частями особого назначения Красной армии. Вот так в холодный январский день тысяча девятьсот двадцатого года в Берёзовку въехало три пустых телеги, предназначенных для реквизиции продовольствия. На них расположились восемь бойцов с винтовками. Девятым был Фёдор. И направился он первым делом в отчий дом.
Кузьма, который практически не изменился с момента их расставания, только чуть больше седины стало в бороде и волосах, молча выслушал родного сына. Тот не кинулся обнимать отца и даже не потрудился слезть с телеги, а громко и уверенно, размахивая наганом, излагал на всю округу что-то про постановления, изъятие и кару за сокрытие излишков продовольствия. Глава рода одним движением сдёрнул Фёдора за ногу с его импровизированной трибуны и, прежде чем кто-либо успел среагировать, свернул тому шею. Восемь комбедовцев с руганью и хеканьем кое-как закололи Кузьму штыками, потеряв при этом двоих бойцов, придавленных могучими руками патриарха.
Из окон избы раздались выстрелы – за оружие схватилось молодое поколение Угрюмовых. Огонь открыли сыновья Фёдора, на глазах которых только что дед убил их родного отца. Их поддержали двоюродные братья, кто с ножом-свиноколом, а кто и с припрятанной до поры саблей. Когда скоротечный бой закончился, выяснилось, что комбедовцев выжило четверо, да почти все раненые, а мужчин рода Угрюмовых на свете не осталось вовсе.
Озверевшие пришлые перебили всех, кто находился в избе, не щадя даже детей. Повезло только Ульяне, которая, превозмогая боль от проткнутого штыком бока, притворилась мёртвой, и её старшей сестре Лукерье, схоронившейся у соседей. И когда телеги, набитые всем, что только нашлось в доме и закромах, потянулись из села, Уля заползла на печь и застыла, повернувшись лицом к стене. Разум отказался принимать случившееся.
Лукерья выходила Ульяну, но беды на этом не закончились. Вскоре новая власть выселила их из родного дома – огромная изба на несколько комнат лучше всего в Берёзовке подходила для организуемой в селе школы. Сёстрам взамен выдали заброшенную развалюху на окраине, да помогли пережить самые голодные годы. Со временем они устроились на работу в новообразованный совхоз, так как податься обеим было некуда и не к кому. Семейное счастье тоже не сложилось – слишком мало после двух войн в Берёзовке осталось мужчин и очень на селе не любили когда-то зажиточных, сильных и страшных Угрюмовых.
А ещё через несколько лет Ульяна крепко поссорилась с Лукерьей: та искренне ненавидела советскую власть, которую винила во всех бедах – в том, что от крепкой, огромной, богатой семьи остались только две одинокие бессемейные «вековухи», кое-как выживающие в старой избе на «подачки от голытьбы». Уля же видела в новом порядке долгожданное освобождение от бесконечной пахоты на тирана, который как будто по какому-то страшному недоразумению оказался её отцом, от беспрестанных побоев и ежедневного унижения.
И когда в пылу ссоры Ульяна, захлёбываясь от бешенства и впервые в жизни перейдя на крик, вывалила на сестру всё, что десятилетия копилось на душе, – та развернулась и молча ушла во двор. А на рассвете Кузьминична-младшая нашла Лукерью висящей в верёвочной петле, кое-как перекинутой через ветку ближайшего к дому дерева.
Последняя Угрюмова с той поры очень редко улыбалась. Давно уже она ушла из совхоза по состоянию здоровья – тяжёлая, изнуряющая работа с раннего детства и до самой старости иссушила её тело, практически лишив его подвижности. Но Правление помнило о своей бывшей работнице и ежегодно выделяло продукты и прочее. Целыми днями бабушка Уля сидела на деревянной скамье и смотрела подслеповатыми глазами куда-то вдаль. Иногда соседи слышали, как она разговаривала сама собой, жалели одинокую старуху, заходили к ней без особой на то надобности, угощали чем могли.
Люди не забыли о ней, и внуки тех детей, которые когда-то сидели за свежевыструганными партами в просторных комнатах бывшего дома Угрюмовых, теперь два раза в месяц прибегали помогать по хозяйству, наполняя избу и двор радостным смехом и гомоном. И тогда глаза бабы Ули искрились от счастья – ненадолго она превращалась в молодую красивую девчонку и искренне улыбалась, когда смотрела на скачущих вокруг октябрят. А потом поила уставших помощников свежим парным молоком или горячим чаем с выпечкой и рассказывала им о былых временах, о той страшной старой жизни, которую никто из них не видел, и, дай бог, никогда не увидит.
***
Вечером, сидя во внутреннем дворике, я сливал Энергию в очередное потрёпанное полено. Прогресс имелся – Разлом на полную мощность удалось применить целых восемь раз. Вроде и сама способность стала посильнее, но это могло только казаться – как поточнее измерить мощность волшебства, я ещё не придумал. Очень медленно, но я всё-таки развивался, что не могло не радовать. Учебный год закончился, впереди было целое лето, которое я намеревался посвятить осторожным экспериментам с Разломом и Импульсом. Прыжок и Метку я, как следует подумав, решил отложить до лучших времён. Первый был нестабилен и опасен, чётких условий его срабатывания я так и не выяснил, но использование этой способности всегда сопровождалось либо болью, либо страхом, либо и тем и другим сразу. А Метка без Прыжка сама по себе не имеет смысла. Ну его.
Ещё надо разобраться, действительно ли я могу ненормально быстро бегать, или всё это игра пьяного воображения. В общем, планов было громадьё, и впереди была не одна серия экспериментов. Жаль, конечно, что публиковаться в «Науке и жизни», как настоящему учёному, мне пока не светит, но кто знает, как оно дальше повернётся. Я уставился на растерявшее свой пыл закатное солнце и погрузился в грёзы о великих свершениях будущего меня. Может, даже какой-нибудь институт в мою честь назовут и памятник поставят – было бы здорово!
– Вот ты где спрятался! Что делаешь? – во двор зашла мама.
– Щепу на растопку колю, – похлопал я ладонью по лежащему рядом на скамье топору, принесённому мной заранее для отвода глаз. – Вот, присел отдохнуть.
– Молодец, а у меня для тебя есть новости, – мама пристроилась рядом, взлохматила мне волосы.
– Какие?
– Я договорилась, на лето пойдёшь в подпаски к Однорукому Ивану, за общим стадом смотреть. В этом году коров, люди говорят, прибавилось, он один не справится, да за ним и за самим пригляд нужен. Ты уже большой, выпивать начал, значит, и деньги в семью пора зарабатывать – сама улыбается, а глаза серьёзные.
– Издеваешься, мам? – нахмурился я.
– Совсем немного. Ты при деле будешь, под каким-никаким да приглядом – мне спокойнее. Заодно поймёшь, как тяжело достаются денежки. Может, ума прибавится.
– Да куда ещё больше ума? Голова треснет! – не выдержал я и улыбнулся.
– Ничего, забинтуем, зарастёт, – засмеялась мама.
Её смеху вторил тихий треск – это рушились мои планы на лето. Впрочем, если бы я только догадывался, что будет со мной в ближайшие недели, я бы предпочёл разогнаться и посильнее долбануться лбом о стену дома, обеспечив себе больничный с постельным режимом и приятным чтением.
Глава 18
1 июня 1965 года, Берёзовка
Первый день лета прошёл совсем не так интересно, как я себе напредставлял. Неприятности начались прямо с утра: в рамках трудотерапии меня законопатили пропалывать и поливать наш огромный огород. Дождей не было уже несколько дней, и земля успела пересохнуть. За весну, вторая половина которой была удивительно тёплой для наших краёв, огород превратился в настоящее зелёное море, а бессовестные сорняки как будто сговорились выжить с грядок наши овощи – прополку приходилось устраивать минимум раз в неделю. Однажды я поинтересовался у мамы, сколько земли у нас засеяно всякой всячиной. Она пожала плечами и ответила: «Точно больше двадцати соток, сам посчитай, если интересно».
Наташка с самого утра умотала по своим делам, компанию мне составляла только Танька, которой тоже нарезали задач по уборке дома и летней кухни. Я исправно крошил прихваченное с собой полено, стараясь не тратить всю Энергию до истощения, как обычно, а выдавать один средний Разлом после прополки целой грядки, то есть примерно каждые пятнадцать минут. Дело только близилось к обеду, когда со стороны дома послышались голоса близнецов, что было странно – обычно их приводили от бабушки с дедушкой только после двух часов дня. Я, довольный, что нашёлся повод отвлечься от надоевших за утро сорняков, вышел во внутренний дворик. Застал момент, как дед аккуратно сгружал на лавку зарёванного Ваньку, который кривился от боли, закусив губу. Петька тоже был здесь, но на своих ногах. Из дома на шум подтянулась и Таня.
– Что случилось? – задал я самый закономерный в такой ситуации вопрос. Дед давно перестал носить близнецов на руках, первым в семье заявив, что они уже взрослые парни и прекрасно могут ходить самостоятельно.
– Эти балбесы лазили по поленнице, Ванятка сковырнулся с верха на землю, да упал неудачно – поясницей на деревяшку, побился малость.
– Мы играли в разведчиков, которые ползли на гору устраивать засаду! – с самым серьёзным видом заявил Петька. Его брат утвердительно кивнул, шмыгнув красным носом.
– Разведчики фуевы! Я на минуту отвернулся, а они уже всё успели, – хмурил брови дед. – Вот что, Татьяна, пошли уложим Ваньку в кровать и пусть не двигается до вечера. Смотри за ним, чтобы не бегал по дому. Отлежится день-два, и будет как новенький.
***
Ваньку аккуратно уложили в кровать. Сестра было занялась обедом, но быстро поняла, что одновременно смотреть за шалопаями и готовить еду у неё не получится, поэтому сидеть с больным и развлекать братьев был подряжен я.
Спустя полчаса и две прочитанных вслух сказки это развлечение себя исчерпало: Петьке было скучно, он давно уже катал трёхколёсный ГАЗ-12 по комнате, а Ванька изнывал от бездействия на кровати. Я захлопнул книжку, подошёл к кроватке и решительно сдёрнул одеяло с раненого бойца. Наконец представилась возможность применить способность на ком-то, кроме себя.
– Красноармеец Иван Белов, переворачивайтесь на живот, сейчас лечить буду! – брат попробовал повертеться и захныкал, жалуясь, что ему больно. Пришлось мне самому переворачивать его спиной вверх.
Я присел на кровать и положил Ваньке на поясницу ладони, сделав между ними приличный зазор. Касался очень аккуратно, поскольку вся нижняя часть спины пациента была красно-синей – ушибся он и правда здорово. Ванька всё равно дёрнулся и заныл. Сбоку подкрался заинтересовавшийся происходящим Петька.
– Терпи! Настоящие разведчики могут стойко перенести любые пытки! – брат затих, но интенсивно хлюпал носом.
Привычно разогнав Ядро, я пустил волну Энергии из правой ладони в левую, через Ванькину поясницу.
Братик заорал.
Нет, не так.
Он ЗАОРАЛ во всё горло. У меня аж уши заболели от его крика. Петька шарахнулся от кровати, запнулся и упал на задницу. Я поспешно отдёрнул руки, прекращая использовать спину брата как проводник для Энергии. Ванька не переставал кричать, его скрючило – я испуганно вскочил и кинулся к изголовью, не зная, что делать. В глаза бросились резко побледневшее лицо, расширенные зрачки брата и выступившие на лбу капельки пота. Наконец он перестал кричать и заплакал навзрыд.
– Что случилось? – в комнату ворвалась Танька. – Я аж в летней кухне услышала крик.
– Я… я не знаю, – не оборачиваясь, выдавил я. Ваньку стошнило на подушку. Брат завозился на кровати, пытаясь перевернуться, но у него не получалось.
– Ой, он ещё и описался! Надо его отмыть и постель перестелить, поможешь мне? – Танька начала стягивать с мелкого мокрые трусики. Я кинулся к шкафчику с постельным бельём и достал чистую простыню.
– Ножки подними!
– Не могу, – пролепетал сквозь рыдания Ванька.
– Давай-давай! – сестра натужно улыбнулась и пощекотала мелкому ступню. Обычно лёгкого прикосновения хватало для мощного визга и взбрыкиваний, как у дикого мустанга. Сейчас же никакой реакции не последовало – совсем.
– Ой. Кажется, у него правда ноги не работают, – Таня с ужасом на лице уставилась на меня.
Сердце заколотилось ещё сильнее, дыхание перехватило, а простыня выпала у меня из рук. С пола на всё это, открыв рот, взирал Петька.
***
– Что ты с ним сделал??? – оплеуха пришлась в поднятые перед лицом руки. – Отвечай! Что ты сделал с братом? – вторая сильно ожгла щёку.
Мама была в ярости и пыталась выбить из меня ответ. Я не огрызался, понимая, что натворил дел, а просто отмалчивался. Врать и юлить было бесполезно – всё происходящее видели близнецы. Но сказать, что я хотел вылечить Ваньку, было бы сейчас большой глупостью. Лечат врачи, а не маленькие мальчики.
– Я просто хотел посмотреть, сильный ли ушиб, потрогал Ванину поясницу, а он закричал, – наконец-то получилось подобрать максимально обтекаемый ответ.
Ещё одна пощёчина, в голове зазвенело.
– Посмотрел? Потрогал?
Ещё одна.
Ещё одна.
Под следующую я додумался подставить нос, и от дикой боли сразу выступили слёзы, а кровь потекла ручьём по подбородку. Мать немного остыла, развернулась и ушла в комнату к близнецам.
Испуганная Танька со всей возможной скоростью смоталась за мамкой на работу. Попутно завернула к дяде Славе в фельдшерский пункт и, как смогла, объяснила ему, что произошло. Мама прибежала первой и сейчас не находила себе места от волнения, ожидая врача.
Стукнула дверь, в прихожей послышался голос дяди Славы. Я остался в своей комнате, опасаясь сейчас передвигаться по дому. Достал носовой платок, вытер кое-как перепачканное лицо и запрокинул голову, чтобы перестала течь кровь. По-хорошему сходить бы умыться, но попозже – лучше подожду, пока врач уйдёт.
Минут через двадцать в комнату заглянула Танька, сделала страшные глаза и сказала, что меня зовёт дядя Слава. Я осторожно вошёл в детскую. Мать стояла у окна спиной ко мне и смотрела на улицу. Ванька лежал под одеялом и сонно щурился, а фельдшер сидел у кровати на табуретке.
– Здравствуйте, молодой человек. Почему у вас всё лицо в засохшей крови?
– Э… упал неудачно.
– Ясно, – дядя Слава мельком глянул на мать. – Изложи-ка мне в деталях, что случилось.
Пришлось рассказывать свою версию событий и отвечать на пару уточняющих вопросов.
– В целом мне всё понятно. Ступай, Витя.
Я вышел за дверь, сделал пару шагов по коридору и замер, навострив уши. Рядом неслышно пристроилась сестра.
– Екатерина Мироновна, думаю, что не всё так страшно, как кажется на первый взгляд. По всей видимости, имеет место сильный ушиб поясничного отдела – ткани в месте повреждения с течением времени опухли и начали давить на позвоночный столб, что привело к потере чувствительности ног. Я дал ребёнку действенное успокоительное, ваша задача – обеспечить его максимальную неподвижность до завтрашнего обеда. Если я прав, то функции нижних конечностей начнут восстанавливаться. В противном случае в обед я вызову машину, и мы все вместе поедем в райцентр. Там в больнице есть рентгеновский аппарат – будем делать снимки поясницы. Сейчас я вам для памяти напишу все рекомендации.
Поняв, что самое важное уже было сказано, я прокрался в свою комнату.
***
Естественно, ничего на этом не закончилось – Артурчик, придя с работы и узнав последние новости, сильно рассердился. Мне прилетело горячих, а потом меня поставили в угол, но на этот раз коленями на высушенный твёрдый горох. Раньше я только слышал о таком методе наказания от одноклассников, а сейчас вот и самому довелось попробовать. Было очень больно с непривычки, и я на автомате начал гонять Энергию через колени, сжав ладонями ноги с боков. Помогало слабо, видимо, потому что источник боли так никуда и не девался – горошины же продолжали врезаться в кожу. Посмотревшая с полчаса на мои пыхтения Танька не выдержала, отложила «Трёх мушкетёров» и пошла выяснять, сколько мне ещё так стоять.
Вернулась она через несколько минут, заметно ошарашенная, присела на корточки рядом со мной.
– Вить, извини меня, но я не стала заходить, родители там ругаются у себя в комнате, – сестра замялась, подбирая слова. – Артур хочет, чтобы тебя отправили в интернат.
Я сразу забыл про боль в коленях.
– А мама что? – стало обидно, я же хотел как лучше. На глаза навернулись слёзы.
– Назвала его дураком, но он продолжает гнуть своё, – Танька вздохнула.
– Как там Ванька?
– Я заглянула, с близнецами сейчас Наташа сидит. Она Пете книжку читает, а Ваня так и спит после укола.
Сестра потопталась рядом ещё немного, затем ушла к себе на кровать. Я чуть поплакал, уткнувшись лицом в угол, потом начал раздумывать о том, что произошло днём. Детально восстановив в памяти последовательность событий и своих действий, я не смог найти в них ошибки. С братом я делал всё точно так же, как и с самим собой. Даже сейчас я продолжал потихоньку лечить колени, гоняя Энергию из правой руки в левую. Наконец, когда истощение уже сжало голову в своих ватных тисках, в комнату заглянула мама и тусклым безжизненным голосом сказала нам ложиться спать.
***
2 июня 1965 года, Берёзовка
Утром брату не стало лучше. Я спрятался на огороде от всех, поливая, пропалывая и напряжённо обдумывая произошедшее. В голову лезла всякая чушь. Пришла Наташка, принесла сухомятку и кружку с чаем, молча постояла рядом, затем засучила рукава и пристроилась полоть неподалёку. В обед мама с Ванькой и дядей Славой уехали в Миасс на машине скорой помощи – с огорода были слышны их голоса и звук мотора.
В интернат попадать ну никак не хотелось. Проведя всю жизнь в Берёзовке и всего один раз прокатившись совсем мелким до райцентра, я боялся покидать родное село и семью. Даже Артурчика я уже считал почти своим, привыкнув к нему за несколько лет. О заведениях наподобие интерната ходили слухи один страшнее другого, особенно от старшаков. Попавших туда часто избивали сверстники, все личные вещи немедленно становились всеобщим достоянием или отбирались парнями посильнее. Учителя относились к воспитанникам намного строже, чем в обычной школе, и за любую провинность, а то и без таковой, попасть в карцер на несколько дней было обычным делом.
Сегодня я не ходил к дровянику – трудно было бы объяснить интересующимся, зачем мне полено при прополке огорода, поэтому Разлом я сливал прямо в землю. Эффект был интересный: в почве образовывалась небольшая вмятина, от которой в сухом грунте изредка тянулись в разные стороны недлинные трещины. А ещё при использовании Разлома все насекомые вокруг места его применения начинали метаться и разбегаться в разные стороны, даже червяки и какие-то крупные жуки выкапывались из земли и норовили убраться подальше – настолько им не нравилось происходящее.
Перекуса хватило ненадолго, поэтому я тихонько подъедал первую, мелкую ещё редиску, обмывая её водой из ведра. Толку было чуть, но я на взводе вновь и вновь опустошал резерв Энергии. К вечеру я совсем расклеился, вымотавшись и физически за этот бесконечный огородный день, и морально от переживаний за брата. Обмывшись из ведра нагревшейся под солнцем колодезной водой, я устало поплёлся раздобыть что-нибудь на ужин, но наткнулся в летней кухне на пьяного в дупель Артурчика.
Бить он меня начал сразу, молча и ожесточённо, не сказав ни слова. После оплеухи, кинувшей меня в стену, он перешёл на ремень, на этот раз взяв его так, что удары по мне приходились тяжёлой металлической пряжкой. Я молчал – давно подметил, что нытьё его только раззадоривает. В первый раз я пожалел, что так тщательно весь день занимался развитием способностей – Энергия была на нуле, а Ядро в груди еле чувствовалось.
Поскольку отчим был правшой, удары пряжкой в основном приходились на левый бок, ногу и предплечье левой руки, которое я намеренно подставлял. Убежать не представлялось возможным – он загораживал собой единственный выход, а сил на Прыжок не было. Отчаянно пытаясь увернуться, я скинул с плиты кастрюлю, полную горячего супа, Артурчику под ноги, ошпарив ему голени: надеялся, что отчим отпрыгнет, и я выскочу мимо него на улицу. Он взвыл, заматерился в голос и начал забивать меня в полную силу. Пропустив удар пряжкой в голову, я «поплыл», ноги заплелись, мир покачнулся и завалился набок. Поняв, что у меня остался последний шанс хоть что-то сделать, я вытянул вперёд руку и выдал все крохи Энергии, которые смог наскрести, в нависавшего надо мной Артурчика, прямиком ему в лодыжку. По всей видимости, надорвался, так как дальше ничего не помню.
***
Я пришёл в себя от резкого запаха, дёрнулся и мотнул головой, пытаясь отодвинуться от источника вони подальше.
– Так, пришёл в себя, хорошо. Не двигайся, сейчас я тебя осмотрю, – женский голос был смутно знаком, но опознать его сразу не получилось.
Я открыл глаза, но нечёткая, расплывающаяся картинка появилась только в одном. Ярко горел свет, надо мной склонилась Варя, молоденькая медсестра из фельдшерского пункта и незаменимая помощница дяди Славы. Меня аккуратно прощупывали, я шипел и морщился.
– Переломов нет, только ушибы и синяки, небольшая рана над глазом, зашивать не требуется. Будем обрабатывать.
– Слава богу. Спасибо, Варенька. Извини, что дёрнули на ночь глядя, испугались за Витьку, а Тармашев же в отъезде сегодня, – послышался голос деда с другой стороны стола.
– Правильно сделали, Мирон Матвеевич: потеря сознания на срок больше часа – это серьёзно и требует медицинской помощи. Как ты себя чувствуешь, Виктор? – это уже ко мне вопрос. Я прислушался к ощущениям.
– Голова трещит, и один глаз ничего не видит. Ну и болит кое-где ещё.
– Кое-где, – передразнила меня заметно расслабившаяся Варя, – хорошо тебя отделали. За глаз не бойся, он заплыл от удара. Сейчас железку какую-нибудь дам, приложишь, и опухоль спадёт. Головная боль, по всей видимости, оттуда же. Мирон Матвеевич, вы можете топор в угол положить, а то я вас в таком виде побаиваюсь?
Я повернул голову. Растрёпанный, в криво застёгнутой рубахе, штопаных штанах и ботинках на босу ногу, дед стоял с мрачным видом, сжимая в руке здоровенный колун. За его спиной маячили сёстры, тоже одетые кое-как. Наташка держала за руку сонного Петьку, который топтался на деревянном полу, явно подмерзая в одной майке и трусах. Дед повернулся и молча сунул топор в руки старшей сестре.
– Извини, Варенька, меня Татьяна с печки сдёрнула, – влетела в избу с криком, что отчим Витьку убивает. Я топор из сеней хвать и бежать, сам чуть не помер по дороге со своей кривой ногой.
– Надеюсь, топор-то не понадобился, – мне сунули в руку холодный металлический поднос для инструментов, и я немедленно прислонил его к заплывшему глазу.
– Когда я прибежал, Наталья Витьку уже за ворота вытащила. Этой пьяни я только перед лицом лезвием помахал и пообещал зарубить, если Витька не оклемается, – мне бояться нечего, лагеря да тюрьмы я в жизни повидать успел. Но Артуру сейчас не до этого: ноги чем-то ошпарил, а на левую вообще наступить не может, только ползает по двору кое-как и ругается как боцман на пенсии. Чёрт его знает, что там приключилось на этой кухне.
– Он кастрюлю с горячим супом на себя скинул, – подала голос старшая сестра, – там по всей кухне суп разлит.
– Я к нему сейчас не пойду, – занервничала Варя, перестала мазать мне ссадины йодом и посмотрела на деда. – Он у вас буйный, а я одна сегодня, я боюсь!
– Да я тебя сам к нему не пущу. Сейчас детей к себе заберу, а ты домой иди. Перетопчется этот упырь до завтра.
– Хорошо, Мирон Матвеевич. Но с утра, как Тармашев приедет, Витю к нему на осмотр обязательно. Мне кое-что не нравится.
– Что такое? – я прямо услышал, как дед нахмурился.
– У него очень сильное истощение, подкожного жира нет совсем. Всё выглядит так, словно его морят голодом. Я в любом случае доведу это завтра до Владислава Аркадьевича.
Дед сжал кулаки так, что послышался отчётливый хруст.
Глава 19
3 июня 1965 года, Берёзовка
Утром я проснулся от громких голосов во дворе. Разместиться у бабушки с дедушкой всей нашей толпой сразу было негде, поэтому в дом забрали только маленького Петьку, а сестёр и меня загнали ночевать на сеновал над хлевом. Прошлогоднего сена там было совсем немного, только небольшая куча в углу – бабушкина бурёнка Рыжуха за зиму хорошенько подъела все запасы. Сестёр на сеновале уже не было, рядом валялось только смятое покрывало – наверное, они проснулись намного раньше меня. По голосам я узнал деда и мать, разговор шёл на повышенных тонах:
– Катя, я среди ночи бегал по селу с топором в руках, поднимал с кровати медичку, таскал за собой ораву раздетых детей, позорище-то какое! Твоего ненаглядного я сам оприходую, если он ещё раз что-то такое учудит!
– Папа, не лезь, мы сами разберёмся! – мама была на взводе, судя по голосу.
– Вижу я, как ты разбираешься, тьфу. Четвёртый мужик и опять неладный. Давай веди Витьку к врачу – медичка строго-настрого приказала, – сильно хлопнула входная дверь.
Наступила тишина. Затем послышался голос родительницы:
– Вить, ты там проснулся?
– Да, мам! – отозвался я с сеновала. Притворяться, что я не слышал такой тарарам, было бы глупо.
– Слезай сюда.
Через минуту я уже аккуратно спускался по наружной лестнице во двор. Ступил на землю, повернулся. Мама стояла, скрестив руки на груди. Рассмотрев вблизи моё густо раскрашенное йодом, местами всё ещё опухшее, а местами в кровоподтёках и синяках тело, она сильно поджала губы, но промолчала. Ночью у меня не было никаких вариантов полечить себя – я и так явно превысил возможности своего организма. Скорее всего, мой длительный обморок был вызван не столько ударом по голове, сколько полным исчерпанием Энергии. Я чувствовал, что её запас почти на нуле, но всё равно в пылу схватки с отчимом умудрился зачерпнуть из пустого колодца, чтобы суметь отбиться. Урок мне на будущее – всегда оставляй немного Энергии: что толку быть волшебником, если в критической ситуации ты не можешь колдануть хоть раз? Хорошо, что за ночь опухоль на лице немного спала и я мог смотреть на мир как нормальный человек, двумя глазами сразу.
– Пойдём к врачу, а ты по дороге рассказывай, что вчера произошло, – мама повернулась и пошла к воротам, махнув мне, чтобы я следовал за ней.
Я, аккуратно подбирая слова, пересказал события вчерашнего вечера.
– А потом я очнулся уже на столе в медпункте, когда Варя сунула в нос вонючую ватку. Потом она намазала меня йодом, а дедушка забрал всех к себе.
Мама никак не отреагировала на окончание рассказа, продолжая задумчиво идти вперёд. Я же, чуть прихрамывая на левую ногу, плёлся рядом.
– Мам, а что теперь будет? – не выдержал я.
– Разберёмся, – спустя какое-то время ответила она. Я понял, что сейчас большего от неё не добиться.
– Как там Ванька?
– Без улучшений, его оставили на неделю в райцентре под наблюдением. Я приехала-то за его вещами и за своими, а нашла пустой дом и охромевшего мужа. Вас на одну ночь уже оставить без присмотра нельзя! – ну вот, мама рассердилась. Я-то в чём виноват? Лишь бы не отправила меня в интернат.
***
– Н-да, – протянул дядя Слава, побарабанив пальцами по столу. Он только что закончил меня осматривать: долго щупал голову и спрашивал, не двоится ли изображение, не тошнит ли. Затем попросил раздеться до трусов и мял бока, спину и живот, даже ногам досталась доля внимания. Были странные вопросы: как у меня со сном, с аппетитом, как хожу в туалет, быстро ли я утомляюсь, часто ли чувствую усталость, не болят ли у меня сами по себе мышцы и многое другое.
– Одевайтесь, молодой человек. И выйдите, пожалуйста, за дверь, мне нужно поговорить с вашей мамой наедине.
Я быстро оделся – не по себе, когда двое взрослых ждут тебя и сверлят взглядом. Но гораздо неприятнее было то, что меня выставили на крыльцо фельдшерского пункта – стало даже немного обидно, ведь обсуждать-то они будут меня. Поэтому ничего удивительного, что я припал ухом к замочной скважине, как только закрыл за собой дверь.
– Екатерина Мироновна, я вынужден диагностировать у вашего сына атипичное истощение.
– Это что ещё такое?
– Истощение – это патологическое состояние, характеризующееся снижением массы тела из-за недостаточного поступления в организм питательных веществ или нарушения их усвоения.
– Да он ест как поросёнок уже примерно месяц, спросите у других детей, если хотите! Никто его голодом не морит!
– Я вас ни в чём не обвиняю. Но налицо резкое похудение, выступающие рёбра, ключицы и скулы, ввалившиеся глаза. Появились морщинки, отсутствует подкожный жир, который в норме должен быть у любого человека. И обратите внимание на слово «атипичное». Я задавал Виктору различные вопросы, и у него всё в порядке с самочувствием, сном, даже со стулом. Исходя из его ответов, получается, что наблюдаемые признаки истощения не влияют на нормальное функционирование организма.
– Что всё это значит, Владислав Аркадьевич?
– Скажу прямо – я не знаю, что с вашим сыном. Не так давно я думал, что у мальчика начался взрывной рост, как следствие необычайно раннего полового созревания, но после осмотра эту версию я исключил. Недавно вы брали у меня препараты для выведения гельминтов, Виктор их принимал?
– Да, дважды. Ничего не изменилось, ест больше меня, да ещё и тащит с кухни всё, что видит. Что с ним делать, доктор?
– Рекомендую, как бы это сказать… Скорректировать молодому человеку условия проживания, рацион и режим нагрузок. Возможно, это принесёт результат, или картина нарушений в организме станет более ясной. Но если так продолжится, буду вынужден настаивать на поездке в районный центр, сдаче всех доступных анализов и, возможно, помещении Виктора под наблюдение врачей.
– Господи, за что мне всё это! Сначала Ваня, теперь ещё и Витя! – в голосе мамы слышалось отчаяние.
– Крепитесь, Екатерина Мироновна. И последний момент. Только что я обрабатывал раны вашему супругу. Ничего страшного: ожоги ног и сильный ушиб лодыжки, два дня постельного режима. Понимаю, что это не моё дело, но…
– Вы всё правильно сказали, Владислав Аркадьевич, – перебила мама фельдшера. – Извините, но это касается только семьи.
– Простите. В таком случае мы закончили.
***
Неимоверно хотелось есть. Я вчера за весь день перекусил один раз, ужин остался на кухонном полу, а позавтракать сегодня мне не дала мама, с утра потащившая меня к фельдшеру. Желудок бурчал, такое впечатление, что на всю улицу. Редкие прохожие таращились на мою жёлто-синюю физиономию, побитые руки, и всё это явно не прибавляло настроения маме. Она молча шла чуть впереди, раздражённая после разговора с врачом, и заводилась тем сильнее, чем ближе была наша калитка.
– Постой здесь, не заходи в дом, я соберу твои вещи, – бросила она через плечо и быстрым шагом пошла к двери.
Вот, значит, как. Я застыл на месте, будто громом поражённый. Слёзы сами навернулись на глаза.
– Не поеду я ни в какой интернат! – выкрикнул я и припустил со двора, словно вспугнутый заяц. Соображалка отказала, только ноги несли меня куда-то вдаль. Мама что-то кричала мне вслед, но я уже не слышал. Сам не помню, как оказался среди деревьев, за околицей села.
Всё, Витька, ты допрыгался! Будет тебе теперь, где свой упрямый характер показывать. Там, по слухам, окна зарешечены, а умников и отличников бьют прямо перед завтраком, вместо зарядки. Не простила меня мама за Ваньку, стало быть. И чёрт его знает, что теперь дальше делать.
***
В этот душный четверг участковый уполномоченный Берёзовки был раздражительным сверх меры. После обеда неторопливо натягивало грозу, и где-то далеко-далеко за лесом уже глухо ворчал гром. Ощутимо побаливала голова, а работа совсем не клеилась. Рыжий младлей Валентин отпросился пораньше: у него появился объект для ухаживания среди местных работниц совхоза. Серков уже предупредил своего молодого коллегу, чтобы тот был осторожен в словах и поступках – народ здесь простой и до сих пор живёт по принципу «тронул – женись», могут и не посмотреть на погоны в случае чего.
С амуров сослуживца мысли плавно сползли обратно в болото уныния. Поступили результаты исследований найденного в лесу тела. Серков потянулся к краю стола за бумагами и начал перечитывать протоколы, отчёты и экспертные заключения заново, уже в который раз. Он всегда так делал, полагая, будто многократное чтение документов позволяет не упускать мелкие детали, а прокручивание информации в голове даёт возможность вычленить то, что сначала было сочтено незначительным, или не было замечено вовсе: противоречия в показаниях, несоответствия в хронологии или странную закономерность.
Итак, Татьяна Ивановна Алтуфьева, четырнадцати лет от роду, ученица седьмого класса. Хорошистка, активистка пионерской дружины, звеньевая. Одноклассники и учителя характеризуют её однозначно положительно: прилежная, скромная, неконфликтная. Врагов, недоброжелателей и завистников не установлено, мотива нападения не просматривается.
В день исчезновения девушка пришла из школы, переоделась и пообедала. Сказала домочадцам, что идёт к лучшей подруге выполнять домашнее задание вместе – делала так довольно часто, поэтому подозрений не вызвала. Тревогу подняли родители около девяти вечера. Впоследствии выяснилось, что в районе трёх часов пополудни Татьяну видел одноклассник в центре села, и она шла к дому подруги. До места назначения пропавшая девушка не добралась, и больше её никто не видел. Начиная с десяти часов вечера Татьяну искали по всей Потаповке, постепенно подключая всё больше людей. Последовала пауза с трёх часов ночи до семи утра, затем поиски возобновились и продолжались ещё двое суток с различной интенсивностью. В них участвовали до сотни человек, что для некрупного села довольно много.
Ситуация осложнилась тем, что в день исчезновения девушки непрерывно шёл снег. На следующее утро снегопад после небольшой паузы возобновился, и никакой возможности пройти по следам уже не было. Несколько раз осмотрели все колодцы, сараи и прочие строения – Татьяна будто по воздуху улетела, никаких зацепок. Серков и Покрышкин подключились к поискам на второй день, в том числе проводили розыскные мероприятия и в Берёзовке. Итоговая рабочая версия сразу забуксовавшего следствия – пропавшая, неизвестно с какой целью, неизвестно в какое точно время, неизвестно, одна или с кем-то, ушла в окружающий село лес. В итоге небрежно прикопанное под елью тело было обнаружено возле Крутой Горки, примерно в десяти километрах от Потаповки и в четырёх километрах от Берёзовки, группой подростков: Беловым, Гончаренко и Ковровым. Тело пролежало в лесу свыше двух месяцев и находилось в достаточно высокой степени разложения, несмотря на благоприятные для следствия, по заверениям эксперта, условия окружающей среды в указанный период.
На теле обнаружены характерные следы насильственного полового сношения, многочисленные гематомы, в том числе на голове. Смерть наступила от механической асфиксии, вызванной закрытием верхних дыхательных путей, то есть от удушения. Дактилоскопическая экспертиза ничего не дала, кроме предположения, что убийца действовал в перчатках. Вся одежда жертвы находилась на месте захоронения, в карманах обнаружены личные вещи и незначительная сумма денег – признаков ограбления нет. Следов отравления или употребления алкоголя не обнаружено. Единственный посторонний предмет на месте захоронения – окурок от папиросы «Беломорканал», найденный непосредственно под телом.
Дело само по себе было вполне типичным, но был ряд обстоятельств, которые выбивались из общей картины. Каким образом девушка незамеченной покинула Потаповку – ведь последний раз её видели в самом центре населённого пункта? Почему она не пошла к подруге, как собиралась? Зачем она вообще пошла в лес в начале марта, в снегопад, а главное, с кем? Вряд ли её тащили силком через всё село. Почему жертва оказалась так далеко от Потаповки? Неужели убийца, рискуя обнаружить себя, тащил тело по снегу несколько часов, хотя мог прикопать его под любым деревом? И десятки других вопросов.
В рамках возобновившегося расследования проверено алиби всех одноклассников и учителей мужского пола из местной общеобразовательной школы, повторно опрошены родители и окружение жертвы. Над делом работают следователь прокуратуры Тарасов, назначенный большим начальством ввиду особой важности преступления, и участковый уполномоченный Потаповки Максим Веневитин. Дополнительно привлечены сам Серков и ещё младлей-стажёр из Миасса, бегающий на подхвате. Дело находится на личном контроле начальника УВД по Челябинской области Мартынова, доклады о проведённых следственных мероприятиях от всех требуются каждые три дня. И если результат расследования будет нулевым, то по шапке прилетит всем. Но спустя десять дней с момента обнаружения тела Алтуфьевой в деле так и не появилось ни одного подозреваемого.
***
Вечер выдался жаркий и безветренный, собиравшиеся было после обеда тучи обошли село стороной. Я шарахался по лесу недалеко от околицы села, пытаясь хоть немного успокоиться и привести мысли в порядок. В итоге ноги сами привели меня к Бобровке. Весь ворох проблем и происшествий, обрушившихся на меня в последнее время, разом придавил так, что не продохнуть.
Купаться не было настроения. Я уселся на береговой откос, заросший плотной зелёной травой, обнял руками колени и погрузился в мрачные раздумья. У реки дышалось легче – кроны деревьев давали густую тень и спасали от палящего зноя. Промокшая от пота майка комком валялась рядом, и я медленно остывал под тихое журчание воды, шелест листьев и пение птиц.
Из раздумий выдернуло звонкое девчоночье щебетание и шаги за спиной:
– Ой, а тут уже занято. Пойдём дальше? – Я повернул голову. Наверху топтались чернявая Тонька, которую я пару месяцев назад вылавливал из реки, и Светка Ледащева. Лоб моей одноклассницы пересекала широкая полоса белой марлевой повязки, и на её фоне яркими пятнами выделялись рыжая макушка и пара косичек-хвостиков.
– Привет! – я невольно улыбнулся, рассматривая Светлану.
– Витька, ну что ты так таращишься, – тут же насупилась она.
– Извини, но ты похожа на раненого партизана, – развёл руками я. Девчонки прыснули со смеху.
– Вот и папка мой также говорит, – улыбаясь, ответила Ледащева. – А ты чего здесь сидишь? Ждёшь, за кем бы подглядеть? – и эти две смешинки опять захихикали.
– Ага, с утра сижу, наконец хоть кого-то принесло! – кое-как отшутился я, – Свет, я бы хотел с тобой наедине поговорить, если можно.
Девчонки переглянулись. Тонька вопросительно вздёрнула бровки, Светка же после недолгого раздумья кивнула:
– Тонь, иди на наше старое место, я тебя скоро догоню, – чернявая показала мне язык и убежала дальше вдоль берега.
– Спускайся ко мне, неудобно через плечо разговаривать, шея так отвалится, – приглашающе махнул я рукой, указывая на место рядом с собой.
– Тогда лови меня, а то по склону в реку улечу, – и рыжая бесстрашно шагнула на крутой откос. Отлов белки был произведён успешно, и уже через несколько секунд она плюхнулась на траву рядом, ничуть не боясь испачкать светло-голубенькое платьице.
– Чего хотел-то? – Светка тут же задала вопрос, поправляя сбившиеся косички.
– Извиниться, – а глаза у Ледащевой голубые, необычно смотрятся вместе с рыжими волосами.
– За что это? – недоумённо замерла она.
– Лидия Ивановна стулом кидалась в меня, я пригнулся, а тебе досталось. Прости, пожалуйста!
– Ну ты дурак! – улыбнулась Света. – А что, обязательно надо было самому отбивать головой эту гробину с ножками?
– Я же специально классуху довёл, достала она меня в тот день.
– Правильно сделал, что не стал молчать! – Светка сжала маленькие кулачки. Моё внимание привлекли сбитые костяшки на левой руке – боевитая белка-то, по всей видимости.
– Сильно тебе досталось?
– К вечеру оклемалась, но голова ещё дней пять болела. Переживаю, что шрам может остаться, но мама сказала, будто зашили хорошо – надеюсь, обойдётся.
– Прощаешь? – не отставал я. Почему-то мне важно было услышать ответ.
– Прощаю! А ты чего выглядишь так, будто с медведем подрался? Весь в шишках, синяках и ссадинах?
– Видела бы ты того медведя, он до сих пор на одну лапу припадает, – улыбнулся я. Светка засмеялась легко и звонко, словно колокольчик, и мне вдруг стало так уютно находиться рядом с ней здесь, у реки, наедине.
– Ну ладно тебе, расскажи-и, – заканючила рыжая.
Я и рассказал. Незаметно для самого себя вывалил почти всё, что накипело на душе: и про Ваньку, парализованного по моей вине, и как меня чуть отчим не прибил, и как мы с сёстрами Ваську прятали от родителей, и почему не любят нашу семью на селе, и про дурацкий поход в лес, и про труп девушки, который Мишка нашёл, и как самого Мишку потом еле откачали. Только про волшебство умолчал. А когда дошёл до истории, как Танька подслушала, что меня в интернат хотят сдать, словно ненужного в хозяйстве щенка, и мама оставила меня на улице, а сама пошла собирать мои вещи, то не выдержал и расплакался. Закрыл лицо ладонями, будто так позора станет меньше, что перед девчонкой нюни распустил. И вздрогнул, почувствовав, что Светка обняла меня. Так и сидели вдвоём на склоне: рыжая молча гладила меня по голове, а я неуклюже уткнулся ей в плечо и пытался собраться в кучу.
– Спасибо, – наконец отстранился я. – Полегчало.
– Всё у тебя наладится, главное – верить, – Света тоже начала вытирать ладонями лицо, исчерченное мокрыми дорожками слёз. Повисла неловкая пауза – я не знал, как дальше продолжить разговор.
– Тили-тили тесто – жених и невеста! – звонко раздалось сверху. Это Тонька не выдержала и вернулась за подружкой.
– Прибью! – рыжая одним рывком вскочила на ноги и ринулась вверх по склону. Звонкие визги стремительно удалялись в глубь леса, а я облегчённо выдохнул и откинулся на спину. Может, и правда – как-нибудь наладится.
***
Пиная лезущие под ноги мелкие камушки, я медленно плёлся к дому бабушки с дедушкой. Решил посоветоваться с ними – может, подскажут, как мне быть дальше.
Тихо прикрыв калитку и сделав пару шагов во двор, я испуганно замер: на большой колоде, которую дед использовал для рубки дров, сидела мама и читала книгу. У её ног лежала большая матерчатая сумка.
– Долго же ты, – мама загнула уголок страницы, помечая, где остановилась. Я слегка поморщился: меня всегда коробило такое отношение к источнику знаний. Есть же закладки, в конце концов! – Ты чего устроил днём? Какой ещё интернат?
– Танька слышала, как вы с отчимом про него говорили, – ответил я, осторожно подходя ближе.
– Опять подслушивали, не дети, а сплошное наказание, – мама вздохнула, встала и притянула меня к себе. – Здесь пока поживёшь. Артур на тебя ещё злится, а мне на вас всех не разорваться. Я сейчас обратно в райцентр к Ване поеду, и меня минимум неделю не будет. Он ещё совсем маленький, представляешь, как ему страшно в больнице лежать одному?
Я угукнул, шмыгнув носом куда-то маме в живот. Напряжение покидало меня, в горле встал ком, а на глаза снова попытались навернуться слёзы.
– В сумке тебе на первое время три смены белья и немного вещей. Пару книг ещё положила, которые ты читал в последнее время. Что понадобится – скажешь сёстрам, принесут. Пошли в дом, а то всё платье мне засопливишь, – мама отстранилась и взъерошила мне волосы, улыбаясь. – И вообще, тебе завтра рано вставать, сколько уже можно прогуливать! Первая работа в жизни, прямо как у взрослого.
Глава 20
4 июня 1965 года, Берёзовка
Утро выдалось приятно прохладным. Гроза, прокатившаяся ночью, освежила землю – трава теперь переливалась мириадами алмазных капель. Я стоял на околице села, сжимая в руке узелок с обедом, который спозаранку собрала мне бабушка, и ждал Ивана-пастуха.
Его так и звали на селе – Пастух или Однорукий, даже фамилию Ивана помнили единицы. Он уже который год был бессменным пастухом общего стада, хотя некоторые сельчане периодически предлагали нанять на эту работу кого-нибудь другого.
Дело было в том, что Иван пил каждый день, с раннего утра до позднего вечера, частенько отрубаясь на выпасе прямо между бродящими коровами. Другой бы уже давно умер от какой-нибудь болячки, вызванной обильным и продолжительным употреблением горячительного, но Ивану всё было нипочём.
Судьба у Однорукого была незавидная, как в народе говорят, – врагу не пожелаешь. Вчера вечером бабушка по моей просьбе подробно рассказала его историю – я захотел узнать, с кем мне предстоит вместе работать. Осенью сорок третьего года Иван пошёл добровольцем в Красную Армию, как только ему исполнилось восемнадцать лет. Оказался на Степном фронте, где под Полтавой в первом же бою с фашистами попал вместе со своим взводом под артиллерийский обстрел. Единственный выжил тогда из всего подразделения, но был сильно изранен и потерял левую руку по локоть. Полгода провёл в госпитале, после чего был комиссован по состоянию здоровья. Уезжал из села молодой, симпатичный, черноволосый парень, а вернулся постаревший лет на пятнадцать, худой и однорукий мужчина с сединой на висках. Когда-то красивое лицо стало страшной маской, испещрённой жуткими шрамами, чудом уцелели глаза. Часть подбородка с одной стороны лица была стёсана крупным осколком, и не было кончика носа.
Тогда-то он и начал пить. Сложно молодому парню было принять свою страшную участь, когда ещё вчера он был самым завидным женихом во всём селе и в одночасье стал страшилищем, смотреть на которое без содрогания не могли даже мужчины. Когда бабушка дошла до этой части истории, то не удержалась и расплакалась. Родители Ивана пытались пристроить сына первые пару лет хоть куда-нибудь, и им старались не отказывать, зная ситуацию. Но большинство «мужских» профессий Ивану было не по силам, с одной-то рукой. Да и там, где он пробовал работать, долго не держался: начинал пить, опаздывать и в целом никакого энтузиазма к труду не проявлял.
Так и оказался он со временем при стаде – это был распоследний вариант из всех возможных. В пастухи испокон веков брали тех, кто был мало на что пригоден: стариков, увечных, подростков или обделённых умом бедолаг. Те жители, кто держал в хозяйстве бурёнок, утром выгоняли их в общее стадо, которое проходило село насквозь. Коровы медленно брели на выпас, обычно в сторону низины между Берёзовкой и речкой Бобровкой, а вечером так же неторопливо втягивались на пыльные улицы нескончаемо длинной взмумукивающей колонной. Со временем скотина привыкала к распорядку дня: сама выходила через распахнутые хозяевами ворота, присоединяясь к стаду, а вечером сама возвращалась в стойло, стремясь на дойку, чтобы освободить разбухшее за день от молока вымя.
Став пастухом, закладывать за воротник Иван начал ещё больше, частенько валяясь пьяным посреди бела дня прямо на выпасе. Но была у него особенность. За двадцать лет его пастушества из стада не пропала ни одна корова: не нападали ни волки, ни медведи, бурёнки не удирали в лес и не объедались ядовитыми растениями до смерти, даже лихие люди ни разу не уводили животин, несмотря на периодическое отсутствие сознания в теле пастуха. Сельчане из тех, кто до сих пор верил во всякое, называли Ивана «заговорённым» или «удачливым». Сам он, впрочем, так не считал – ему вообще было всё равно, было бы что выпить под рукой.
Платили Ивану больше продуктами, чем деньгами, что его тоже вполне устраивало. Но сезон выпаса длится только половину года: часть весны, лето и часть осени, пока есть хорошая трава. Остальное же время Однорукий жил за счёт подработок. Дед Ивана, будучи сам потомственным кольщиком, передал внуку секреты мастерства – как с одного удара убивать скотину, чтобы та не мучилась. И вот с октября по декабрь, как на улице похолодает достаточно, чтобы мясо могло долго храниться, Однорукий ходил по Берёзовке и колол тех, кого закажут. Все жители знали, что лучше него в этом деле никого нет, поэтому всегда звали только пастуха. Всё получалось у него на диво просто и без осечек: Иван спокойно подходил, например, к свинье, гладил её по голове, чесал за ухом. Животное не боялось и не паниковало – почему-то не чувствовало в пастухе угрозу. Потом он брал в руку зажатый в левой подмышке длиннющий и очень острый нож и наносил точный удар в сердце. Свинья умирала с одного тычка, при этом неважно, насколько Иван был пьян – он никогда не промахивался. Может, поэтому его в глаза не задирали и не дразнили, сплетничая только за спиной.
По старой традиции кольщику отрезали кусок хорошего мяса весом в пару кило, кормили и поили. Но так везло Однорукому только до Нового года, ведь скотину обычно забивали к праздникам, а потом наступала голодная пора. Родителей Иван давно схоронил, жил в разваливающейся и неухоженной избе один, хозяйства никакого не держал. И чтобы не помереть с голоду до апреля, когда наступало время пастушить, ходил по селу и просил у жителей любую работу. Кто-то его жалел и просто кормил, другие давали лёгкие, но муторные занятия, с которыми, не особо торопясь, мог управиться и человек с одной рукой: покрасить забор, сложить поленницу или раскидать снег со двора. Бывало, что рисовал за копейки афиши для новых кинолент, которые привозили показывать в сельский клуб. Получалось криво, но претензий к Однорукому никогда не было.
Сейчас же в разгаре был июнь, посему жизнь Ивана была легка и беззаботна. Он брёл позади стада, которое уже добрых пять минут неторопливо тянулось мимо меня, и посматривал, чтобы молодые коровы, впервые попавшие на общий выпас в этом году, не разбредались по дороге. Одет Однорукий был в застиранную рубаху, полинялую настолько, что определение её первоначального цвета вызывало трудности, и в какие-то драные штаны на завязках. На голове красовалась бесформенная соломенная шляпа, такая мятая и грязная, что её цвет стал серо-коричневым, а обломанные соломинки торчали во все стороны. Сапоги были настолько сношены, что ими бы побрезговали даже бродяги, правый вообще «просил каши», и потому был перевязан бечёвкой. Дополняли образ драный мешок-сидор, носимый на ремнях за спиной, и небольшой кнут. Однорукий даже не удосужился свернуть орудие труда кольцами, так что плеть просто волочилась по траве.
Иван подошёл ко мне, молча оглядел с головы до ног, ухмыльнулся. Страшное лицо его при этой гримасе, казалось, и вовсе превратилось в какую-то нечеловеческую харю. Несмотря на то, что я видел нашего пастуха много раз, но всё равно внутренне содрогнулся, хотя и постарался не выказать испуга.
– Объявился, потеряшка? – от Ивана люто пахнуло смесью вчерашнего перегара и свежей самогонки, похоже, что он уже успел «поправиться».
– Доброе утро, э-э… Иван, не знаю, как по отчеству, – всё-таки растерялся я.
– Без политесов. Я – Ванька. Ты – Витька. Она – Машка, – Однорукий ткнул кнутовищем в проходившую мимо корову. – Все мы одинаковы, жрём да срём. Пошли, помощничек. Ты куда запропал, вроде на второе число с твоей мамкой договаривались?
– Ну. Неприятности в семье, – снова не нашёлся с ответом я.
– Ага, неприятности твои у тебя на лице прям написаны, синей краской, в основном, – загоготал Иван.
Хотя с момента драки с отчимом прошло уже два дня и я немного успел помочь телу с восстановлением, половина туловища и лицо до сих пор были расписаны всеми цветами радуги. Дальше мы шли за стадом молча, я держался сбоку от Ивана, шагах в трёх. Поначалу пошёл было позади, но выхлоп от пастуха был такой смачный, что меня замутило – сразу вспомнился Мишкин юбилей.
Коровы брели неторопливо, и пару километров до выпаса мы преодолели примерно за час. По пути Иван несколько раз воспользовался кнутом, возвращая в стадо отбившихся коров.
– Молодых много в этом году, ещё пока не научились строем ходить. Смотри, что и как я делаю, потом самому придётся. – Иван протянул мне рукоять. – На, вот, попривыкни.
Я добросовестно помахал не таким уж и лёгким кнутом в разные стороны и почти сразу же больно ударил себя по плечу. Предусмотрительно отошедший подальше Однорукий снова заржал:
– Кнут – он такой, ласку любит и аккуратность. Будешь так бестолково махать – покалечишься. Я же говорю, попривыкни сначала, – Иван забрал у меня кнут обратно. – Потом ещё попробуешь.
***
Я смотрел на лежащее неподалёку и оглушительно храпящее тело пастуха. Настроение было так себе: ещё вчера я тешил себя иллюзиями о том, как здорово пройдёт первый в жизни рабочий день и что Однорукий начнёт учить меня всем премудростям пастушьего дела и рассказывать интересные истории одну за другой. Чёрта с два! Уже часам к восьми утра Иван накидался мутной самогонки из литровой бутыли, даже не закусывая, и заснул в высокой траве, накрыв лицо шляпой. Стадо мы пригнали почти к самой реке, где коровы разбрелись по полю, усеянному застарелыми лепёхами, и меланхолично пощипывали траву.
Сходив к реке и набрав мелких камушков, я отошёл подальше на всякий случай и стал тренировать Импульс, метая гальку в реку с пригорка по очень высокой траектории. Летело до другого берега, навскидку, намного дальше, чем на пятьдесят метров. После первого же броска я скривился и стянул майку, намотав её на кисть. Подзабыл уже, как в первую тренировку саднило пальцы на руке.
Как обычно, накатило чувство голода, хоть я и плотно позавтракал перед выходом из дома. Вернулся к пастуху, присел неподалёку, развязал узелок и заглянул внутрь: большой ломоть хлеба, кусок сала, три варёных яйца и соль в спичечном коробке. Отлично, от голода не помру. Только приступил к трапезе, как Иван пробормотал из-под шляпы:
– Силён же ты кидаться, а по виду-то задохлик, – я от неожиданности больно прикусил себе язык.
– А как ты…
– Я однорукий, а не глухой, – пробухтела шляпа. Вскоре снова послышался храп. Пожалуй, в следующий раз надо отойти подальше – не учёл звуковых эффектов при бросках.
До обеда я ещё дважды сливал Энергию, для разнообразия расщепляя Разломом толстую ветку, вынесенную рекой на берег. А пока Ядро заряжало организм, я брал кнут и пытался привыкнуть к необычному инструменту. Поначалу получалось плохо, но я упорно пробовал сделать самый простой замах. Если не научусь, меня ведь прогонят – что толку от подпаска, который не может вернуть в стадо отставшую корову. Попав по самому себе ещё с десяток раз, я начал догадываться, что делаю что-то в корне неправильно.
Где-то на заднем плане промелькнула мысль, что эффективнее было бы сидеть или лежать в траве, сосредоточившись на выжимании Энергии из Ядра, чтобы перезаряжаться вполовину быстрее, но я её сразу же откинул. Жрать после таких фокусов хотелось неимоверно, организм, видимо, сжигал сам себя. До вечера я просто умер бы с голодухи.
К обеду пастух восстал из условно мёртвых, прогулялся по округе, вернул в стадо несколько далеко ушедших бурёнок и скомандовал обедать. У меня в узелке к тому моменту оставалось только два варёных яйца, которые я мгновенно умял. Иван покосился на меня, потом протянул большую луковицу и пару печёных «в мундире» картофелин:
– Лопай, проглот. Ты тощий, как черенок от лопаты, ветром шатает. Я много не ем, у меня, в основном, жидкое питание, – он ухмыльнулся одной стороной рта, снова на мгновение став жутким, как чудище из бабушкиной сказки.
А я что, дурак, отказываться от дармовой еды?
***
Вечером сидели за столом втроём: дед, бабушка и я. Сёстры с Петькой вернулись в родной дом ещё вчера, с ними ходил дед. Что там было, он не рассказывал, но обратно пришёл хмурый и сердитый, долго курил на лавке перед избой, потом выпил полстакана самогона и молча полез на печку. Меня в итоге определили спать на широченную лавку под стеной, шириной почти с мою кровать в родном доме. Жестковато, но хоть подушка под головой была большая и удобная.
– Внучок, как первый день-то прошёл? – не выдержав, поинтересовалась баба Марфа, как только мы уселись ужинать. Дед неодобрительно покосился на неё, но ничего не сказал. Он родился до революции и воспитан был ещё по старым порядкам, где за едой разговаривать было не принято.
– Эх, – вздохнул я. – Скучно, баб, я ожидал другого. Думал, Иван меня учить будет – как с кнутом работать и что делать надо. А он, как пришли, самогонки напился и уснул.
– Однорукий учить будет? – зашёлся хриплым смехом дед Мирон. – Нашёл учителя, на спирту работающего. Всё время удивляюсь, как ещё ни одна бурёнка из стада не угробилась за эти годы.
– Заговорённый он, – тихо, но отчётливо пробормотала себе под нос бабушка.
– Брось тут свои бабьи сказки плести, – пристукнул дед кулаком по столу. – Большевики бога отменили, так и неча Витьке голову забивать. Удачливая пьянь твой Ивашка, только и всего. Но сколько верёвочке не виться, а конец всё равно отыщется – однажды Пастух стадо своё проспит.
– Танька днём забегала: книги тебе приволокла, тетрадку каку-то и чернильницу с карандашами. Учиться, что ль, будешь, лето ведь? – поинтересовалась бабушка после долгой паузы.
– Ага, это я попросил! Хорошо, что она не забыла!
Я очень обрадовался. Ещё вчера, как только сёстры с братом засобирались домой, я пристал к Таньке с просьбой принести мне тетрадь «экспериментов» и пару учебников, которые снова перечитывал: физику за седьмой класс и математику за восьмой. Самый большой голод я сейчас испытывал не от недостатка пищи, а от отсутствия возможности получить ответы на интересующие меня вопросы. Например: что такое вещество, как работает электричество, как устроены человеческий организм, растения и животные. Когда я пытался поразмышлять о том, как работают мои способности, главной проблемой становилось непонимание элементарных вещей. А спросить было не у кого: перед концом учебного года я было сунулся к школьному преподавателю физики, так он меня послал далеко и надолго, не дав мне даже договорить до конца. Иди, мол, Белов, в свой третий класс, не дорос ты ещё до моего предмета. Увидимся через четыре года. Гад! Жалко ему, что ли?
Школьная библиотека мне уже практически ничем помочь не могла. Наша добрая Тамара Павловна только разводила руками – почти всё содержимое книжных полок я уже перечитал или пересмотрел, кое-что даже не по одному разу. Библиотекарша только вздыхала и сетовала на то, что хороших энциклопедий в школу не пришлют, а своей сельской библиотеки в Берёзовке так за послевоенные годы и не появилось. Говорила, что когда я немного подрасту, то смогу ездить за книгами хотя бы в райцентр, но это ещё очень нескоро будет. А мне сейчас надо – я брату ноги угробил!
– Я заглянула в тетрадку, а там всё не по-нашему написано. Чужой язык, что ли, учишь? – продолжала допытываться бабушка.
– Ага, китайский это. Вдруг пригодится. И английский ещё с осени должен начаться.
– Чего не немецкий? Если немцы опять полезут, ты им и сказать-то ничего не сможешь.
– А зачем мне с ними разговаривать, баб? «Хенде хох» я знаю, а на войне я стрелять буду и гранаты кидать, а не лясы точить, – серьёзно посмотрел я в ответ.
Дед расхохотался, сильно хлопнул меня по плечу, аж заломило:
– Беловская порода, за словом в карман не лезет. Посмешил, внучок, спасибо. Марфа, тащи бутыль самогона, надо сходить к одному человеку.
– Ты чего удумал, старый? – бабушка коршуном взвилась с лавки, упёрла руки в бока.
– Подарок Витьке выменять хочу, тащи, тебе говорят! – дед, если что замыслил, его уже не остановить. Вот и сейчас он, не слушая возражений бабушки, начал одеваться.
***
Закатное солнце било прямо в окошко напротив стола. Посуда после ужина была уже прибрана, и бабушка пристроилась ближе к свету что-то зашивать. Я смотрел в окно и обдумывал свои будущие записи в тетради. Сам не заметил, как в голове зашевелились тревожные мысли.
– Странно так получилось: я к вам переселился, а сёстры с братиком дома остались, – не выдержал длительного молчания я.
– Тебе что, с нами так плохо? – не отрываясь от шитья, спросила бабушка.
– Нет, просто не до конца понимаю. Сначала сестрёнка подслушала, как родители обсуждали отправку меня в интернат. Когда мама пошла мне вещи в сумку собирать, я испугался и убежал в лес. А в итоге оказался здесь.
– А ну-ка поведай, что там про интернат было? – встрепенулась баба Марфа.
Я рассказал, как мог, ведь тот разговор подслушала Танька, а не я.
– Ну, Катька вернётся, я ей устрою! Придумала тоже – при живых родителях и родне ребёнка чёрт-те куда сдавать! – Такой сердитой я бабушку до этого никогда не видел.
– Ба, если ты на маму наругаешься, мне же опять влетит! А последнее время влетает так часто, что заживать не успеваю.
– Вот поэтому ты у нас в доме и оказался. Мама в райцентре, а отчим тут остался, и зол он на тебя. Один раз, вон, уже сцепились. Поживёшь у нас пока, от греха подальше. Отсюда тебе и на выпас ходить будет сподручнее, здесь ближе, и нам с дедом какая-никакая помощь и забава – живой внучок дома будет, – немного нараспев, орудуя иголкой, проговорила бабушка.
– А сестёр и Петьку Артурчик не тронет? – Я всё-таки за них сильно беспокоился.
– Артурчик, хех, – бабушка улыбнулась. – При нём смотри не ляпни. Девочек он не тронет, головой же вроде не поехамши, а Петька вообще его родная кровиночка. Да и Макар его вчера застращал, не посмеет.
Помолчали.
– Да не печалься, может, и тут тебе неплохо будет, – улыбнулась мне бабушка Марфа. – Друзья твои, я слышала, уехали на всё лето. Поработаешь как взрослый, может, и сам повзрослеешь чутка. Ты вон какой шилопопый, о твоих проделках на селе такие сплетни гуляют – закачаешься. Мне иногда как понарасскажут, так я только руками машу. Ну кто в девять лет самогон хлещет, побойтесь бога!
– Про самогон не соврали, – вздохнул я, – правда, мы не знали, что это он самый.
– И как тебе? – ехидно уточнила ба.
– Ну его! Мишка чуть не помер.
– Так тоже наука вам впрок. Да и отъешься у нас, на тебя смотреть больно, кожа да кости, совсем заучился в своей школе.
Эх, знала бы бабушка, откуда моя худоба взялась. И что тогда бы она сделала? Наругалась бы, это точно. Запретила бы колдовать, наверное, потащила по врачам, а может, и что-то похуже придумала.
Хлопнула входная дверь, в избу ввалился дед. Сразу видно, что в хорошем настроении: улыбается, глаза поблёскивают, одну руку за спиной держит.
– О, и этот уже откушамши, – заворчала бабушка, – ведь вредно тебе, сам знаешь.
– Не бухти, старая, – отмахнулся дед. – Держи, внучок, подарочек тебе. Всё как полагается: после первого рабочего дня – инструмент и угощение.
Он достал из-за спины кулёк пряников и свёрнутый небольшой кнут, почти такой же, как у Однорукого, но чуть поменьше.
– Спасибо, деда! – Я подскочил и обнял его.
– Только без сырости, – погрозил мне пальцем дед Мирон, присаживаясь на лавку. – И не смотри, что кнутец не новый, хранился, как надо, ещё долго прослужит. Сейчас сходим на двор, покажу основы – Ивашке всё равно, он тебя учить не будет.
Закат застал нас с дедом слегка уставшими, но довольными – кое-что я уразумел, помогли и мои дневные тренировки. Вымотался я за день будь здоров и спать меня срубило, словно тот кедр в зимнем лесу.
Глава 21
5 июня 1965 года, Берёзовка
На следующий день я проснулся в хорошем настроении: вчера на выпасе, пока осваивал кнут, успел надумать много разного. И сейчас, бестолково переминаясь с ноги на ногу в утренней прохладе у околицы села и ожидая стадо, я решил подбить итоги размышлений.
Первое. Скорее всего, Ваньке не станет лучше в обозримом будущем. Я, конечно, очень надеюсь, но вряд ли. Что-то я там сильно испортил у него в пояснице по своей дурости и самонадеянности.
Второе. Чтобы вылечить брата, мне нужно активно развиваться, а для этого потребуются следующие вещи в порядке убывания важности: знания, еда, тренировки и подопытные животные.
Третье. Получить знания самостоятельно я могу, только пробравшись в большую библиотеку или книжный магазин. В Берёзовке нет ни того, ни другого, поэтому надо засунуть свою боязнь Прыжков себе поглубже и научиться прыгать на дальние расстояния. Надеюсь, что пять километров – это не предел. Ведь просто так уйти из дома девятилетнему мальчику никто не даст. Скорее всего, у меня возникнут трудности даже при попытке самостоятельно сесть на поезд.
Четвёртое. Для активных тренировок нужно много еды. По прикидкам – минимум в пять раз больше в день, чем я ел до того, как начал колдовать. При ускоренной перезарядке Энергии путём разгона Ядра обед или ужин переваривается примерно за час, и есть хочется снова. А хватает полноценного приёма пищи всего на одну полную перезарядку. И еда нужна жирная или сладкая. Пробовал уже набиваться редиской и луком – эффекта от них почти не почувствовал. Боюсь, в меня физически не влезет то количество овощей, которое бы хватило для полной зарядки организма. Посему выход в ближайшей перспективе только один – воровство. И как бы мне ни хотелось этого избежать, да ещё и с риском быть пойманным на месте преступления, но если я хочу вылечить брата, то придётся поступиться своими убеждениями.
Пятое. Мне нужно найти укрытие, тайное место, штаб, базу – название не имеет значения. Там мне надо спрятать тетрадь с записями экспериментов, книги и запас еды, раздобыть лабораторное оборудование и клетки с подопытными животными. Пока непонятно, с какими именно. В книгах учёные много экспериментируют на мышах, но где мышь, а где Ванька. Если даже я вылечу грызуна, то не факт, что это поможет брату. Также в укрытии можно будет спокойно колдовать, не опасаясь подсматривающих или, как вчера, подслушивающих.
Ну и ещё кое-что. Взрослые мне никак не помогают, только норовят помешать. Поэтому продолжаю скрываться ото всех, а если кто-нибудь и увидит лишнее – буду лгать. Пусть считают вруном, перетерплю.
Но есть одна проблема, решение которой я пока так и не смог найти. Мне надо знать, происходит ли Прыжок бесшумно или сопровождается каким-то громким звуком. И как решить эту задачку, не вовлекая посторонних, я не понимаю.
***
Однорукий сегодня был заметно повеселее, чем вчера. Причина выяснилась, как только он подошёл поближе: запах первача от Ивана буквально валил с ног. Уверен, что мухи его сегодня донимать точно не будут – сдохнут на подлёте. Ещё к аромату примешивался густой запах немытого тела и пота. Одежда на Одноруком была та же самая, и я начинал подозревать, что стирается она далеко не каждую неделю. А может, и вообще – когда попал под дождь, тогда и постирался.
– Не передумал ещё со мной в поле ходить? – вместо приветствия спросил пастух.
– Не-а. Скучно, но деваться некуда: мамка сказала, деньги нужны, и я чтобы под присмотром был, а не шатался по округе.
– Всё равно ведь станешь шататься? – Иван как-то по-доброму улыбнулся. Я обратил внимание, что зубы у него были все на месте, ровные и белые. Как-то это не очень вязалось с образом нищего пропойцы.
– Стану, – буркнул я.
– А и шатайся, если надо, я прикрою, – совсем уж неожиданно выдал пастух. Я растерялся, не зная, что ответить, поэтому до выпаса мы шли молча. Искоса посматривая на Ивана, я раскручивал в голове свежую идею: а можно ли поставить Метку не на конкретное место, а на человека? А стоит ли?
***
Всё шло точно так же, как и день назад. Как только мы пришли на место, Однорукий достал бутыль с самогонкой, хорошенько отхлебнул пару раз, занюхав своим же рукавом, улёгся в траву и закрыл глаза. Я немного посидел рядом с ним и пошёл к реке. На этот раз ушёл подальше, чтобы Иван точно ничего не увидел и не услышал. Спустился к воде, оставляя на прибрежном песке глубокие следы, уселся на давным-давно вынесенную половодьем на берег почерневшую от времени корягу и развязал узелок с едой. Есть я не собирался, просто на дне лежал завёрнутый в тряпку ржавый кухонный ножик, который я позаимствовал вчера в дедушкином сарае, в коробе с инструментами. Почерневшая от времени и грязи деревянная рукоять, короткое и очень узкое, сточенное годами правки лезвие с палец длиной – то, что мне было нужно. Вот только резать я им собирался не хлеб, а себя. Мало ли, в моём организме опять окажутся инородные предметы.
Размотал тряпку, взял в руки, повертел, повторно осматривая. На тронутом рыжиной лезвии выделялась даже на вид острая режущая кромка – ножом регулярно пользовался дед для подсобных работ, а я ещё и подточил его вчера до бритвенной остроты. В голову полезли воспоминания о том, как весной я на таком же песчаном берегу, выше по течению, вырезал из руки побег кустарника, вросший в неё при Прыжке. Меня передёрнуло.
Захлопали крылья, в нескольких метрах от меня на песок приземлился большой ворон. Крупный изогнутый клюв, чёрные перья с металлическим блеском и фиолетовыми переливами – птица выглядела солидно и явно была взрослой особью. Я читал, что вороны живут до ста лет – этот экземпляр вполне мог быть старше даже дедушки Мирона.
Пернатый склонил голову набок, перескочил чуть ближе и хрипло каркнул. Потом ещё раз.
– Ты голодный? – я не испугался птицы, наоборот, с любопытством смотрел на нежданного гостя, которого, по всей видимости, привлекла еда из развязанного узелка, что лежал у меня на коленях.
Я отрезал ножиком несколько маленьких кусочков сала и нащипал хлеба от того большого ломтя, что положила мне с собой бабушка. Очень плавно и неторопливо наклонился и оставил угощение на ровном участке коряги. Ворон при этом отпрыгнул назад, но не улетел. Без резких движений я встал, отошёл на несколько метров, повернулся. Птица неспешно дошагала по песку до коряги, посматривая на меня чёрным глазом, одним движением запрыгнула на тёмную от воды древесину и начала жадно склёвывать неожиданный завтрак.
– Приятного аппетита, – улыбнулся я пернатому и побрёл вниз по течению вдоль берега, так и сжимая в одной руке ржавый ножик, а в другой узелок с обедом. Обернувшись через минуту, ворона я уже не увидел. Вскоре наткнулся на десяток растущих вместе деревьев, которые прикрывали собой песчаный берег от огромного и ровного травянистого поля, и решил не искать дальше.
Вздохнув, я положил узелок и ножик на песок, встал ровно и сосредоточился. Время пришло, бесконечно оттягивать эту тренировку не получится, как бы мне ни хотелось. Дыхание участилось, и Ядро в груди запульсировало. Я вперил взгляд в точку на ровном песке, метрах в пяти от себя, и пожелал перенестись туда. Мгновенная горячая волна от Ядра во все конечности – и река одним рывком стала чуть ближе. В ноги ударило, я не удержался и упал на колени в песок. Свершилось: мой первый преднамеренный и контролируемый Прыжок осуществлён!
Эйфории, как ни странно, я не испытывал. Морщась от боли в коленях, аккуратно поднялся и начал изучать следы. На месте приземления обнаружилась небольшая кучка песка, в которой остались глубокие отметины от ботинок, как будто я свалился с невидимой ступеньки. А на том пятачке, откуда я Прыгал, осталась небольшая выемка. Осмотрел себя – ни одежда, ни ботинки не пострадали.
Теперь повторю эксперимент в тех же условиях, но кое-что поменяю. Заняв стартовую позицию рядом с предыдущей, я Прыгнул вперёд примерно на ту же дистанцию, но на этот раз намеренно вложил в Прыжок тот максимум энергии, который смог из себя выжать. Рывок, и в ноги ударило уже гораздо сильнее, к тому же я сразу глубоко увяз в рыхлом песке, выше щиколоток. Не удержался и упал набок. Переждал, пока неприятные ощущения в ногах стихнут, выдернул ступни из песка, встал и осмотрелся. Картина взору открылась интересная: на месте приземления невысоким конусом насыпана большая куча песка, на вершине которой виднеются глубокие следы ботинок. Я уже наблюдал нечто подобное – перед домом Щербаковых, только там куча была земляная и прикрыта сверху слоем травы.
На месте, откуда я прыгал, в песке виднелось немаленьких размеров углубление: метр с копейками в поперечнике и сантиметров двадцать глубиной в своём центре. По логике, на поляне в лесу должна была остаться такая же выемка в земле. Задумчиво походил с минуту вокруг ямы. Вывод напрашивался ровно один – чем больше энергии я вкладываю в Прыжок, тем больший объём вещества забираю вместе с собой. Да и точка завершения переноса смещается выше. Наверное, чтобы не допустить попадания переносимой материи в другую? Тогда какого лешего тот кустарник пророс мне в руку!
Заодно стало понятно, что за яма на поляне так заинтересовала участкового. А я всё догадаться не мог, о чём шла речь. Да уж, Виктор, следов ты оставляешь всё больше и больше, допрыгаешься когда-нибудь.
Сверху хрипло каркнули. Я поднял голову – на ветке сидел всё тот же ворон и глядел на меня. Я развёл руками:
– Сам в шоке, – пернатый ещё раз каркнул, захлопал крыльями и улетел по своим птичьим делам.
Меня начал грызть голод – нечего сливать весь запас Энергии на один Прыжок. Кое-как скрыл следы научных опытов, разбросав песок, и уселся неподалёку перекусить.
***
Наконец я добрался до места, где паслось наше стадо. Далеко же я учесал, оказывается, в поисках укромного уголка. Иван так и валялся в траве без признаков жизни. Я тихонько присел рядом, закрыл глаза и начал «доить» Ядро. Даже улыбнулся от такой ассоциации, представив, как дёргаю за соски маленькое солнце в груди, похожее на вымя. Ссобойка сегодня была чуть солиднее вчерашней, поэтому можно было себе позволить пережечь немного еды в Энергию.
Спустя час, чувствуя в груди полный заряд, я вернулся к рощице. После тренировки Прыжков сформировалась новая идея, а для неё мне нужна была помощь бабушки Марфы, поэтому я перешёл к упражнению на меткость. Ей-богу, когда обзаведусь первыми свободными деньгами в жизни, непременно куплю или закажу у мастера перчатку для соколиной охоты, которую я подсмотрел на картинке в одной из библиотечных книг. Выглядела та солидно и была сделана из очень толстой кожи. Сейчас же я достал из кармана злополучные зимние варежки, уже порядком разлохмаченные, и натянул на правую руку сразу обе. Отсчитал от ближайшего дерева пятнадцать шагов и начал тренировать Импульс, кидая подобранную тут же намытую рекой мелкую гальку и стараясь попасть в намеченную сосну.
Вскоре выяснились две вещи: хорошая и плохая. Хорошая заключалась в том, что запаса Энергии теперь хватало не на пять, как раньше, а на восемь мощных бросков. Плохая – я был мазилой, попав с такой близи в древесный ствол всего один раз. Стало очевидно, что той тёмной ночью в Веркином дворе я попал в окно дома случайно.
Прогресс, несомненно, радовал: получается, что максимальный запас Энергии за месяц вырос примерно в полтора раза. Вот только что этому поспособствовало? В какой именно момент этот параметр становится больше – когда я использую способности или сижу с закрытыми глазами и выжимаю Энергию из ядра? С другой стороны, а не всё ли равно – надо просто продолжать делать и то, и другое: тратить силы и ускоренно их восстанавливать. И здесь мы снова упираемся в еду, что уже просто-напросто злит. Хоть иди и надкусывай корову – вон их сколько пасётся.
***
Однорукий, о чём-то глубоко задумавшись, глядел в сторону реки и жевал травинку. Я неплохо провёл время до обеда, пуляя галькой по несчастному дереву, а в перерывах заполняя карандашом прихваченную из дома тетрадь для экспериментов. Записывать было много чего – в суете последних дней я позабыл про ведение тетради. Листки со шпаргалкой шифра мне уже не требовались, я быстро заучил их наизусть. Слегка улыбнулся, вспомнив один из своих любимых рассказов про Шерлока Холмса «Пляшущие человечки». А что, очень даже похоже получается.
– Иван, мне можно будет иногда уходить на весь день?
– Да. Только до вечера возвращайся. – Пастух отмер, выплюнул травинку и полез в свой заплечный мешок. – Жрать давай, что ли.
Молча жевали. Мой паёк кончился быстро, ведь большую его часть я оприходовал за утро. Однорукий пошурудил в котомке и сунул мне кусок сала и краюху хлеба:
– Налетай.
– Большое спасибо! – я держал еду в руках, но приступать не торопился. – Иван, почему ты так хорошо ко мне относишься? Гуляй, сколько хочешь, спи. И обедом делишься.
– За двадцать лет у меня подпасков было десятка полтора. – Однорукий ухмыльнулся, отчего получилась очередная неописуемо страшная гримаса. – И ты единственный, кого не хочется придушить через пять минут. Не ноешь, не трещишь без остановки над ухом, не пристаёшь с глупыми вопросами. Самогонки хлебнёшь?
– Нее, – чуть не подавился я от такой неожиданной смены темы.
– Ну и зря, – ответил Иван и приложился к бутыли.
До конца дня я, как следует заправившись, успел потренировать Импульс ещё дважды. И накидал в тетрадке список вещей для дальнего похода. Пора готовиться к вылазке за знаниями в тридевятое царство.
***
– Ивашка-однорукий тебя кормит? – дед аж рот приоткрыл от изумления. – Скоро, вестимо, снег пойдёт. Ты слышала, старая?
– Да уж не совсем глухая. Буду Витьке побольше узелок собирать. И правда ест за троих, а я думала, Катька брешет, – ответила от печки бабушка.
– Дело говоришь, негоже убогого объедать, – пристукнул ладонью по столу дед.
– Да не убогий он, – возразил я. – Мне показалось, что Иван просто другой… Себе на уме, что ли. И людей не любит.
– Показалось ему. Изба со дня на день рухнет, кусочничает каждую зиму, пьёт больше, чем ты ешь, – это не «просто другой». – Дедова борода сердито встопорщилась.
– А чего ему людей любить, его люди калекой сделали, – проворчала бабушка, вытаскивая чугунок с ужином из печки.
– То не люди были, а нелюди, фрицы! – совсем завёлся дед, аж привстал с лавки. – Помолчи, коль не понимаешь!
М-да, наверное, не стоило рассказывать про угощение от пастуха. После ужина я тихо выскользнул из избы и направился в курятник. Нет, не воровать яйца, а проводить эксперимент. Я всё-таки придумал, как проверить, громко происходит перемещение при Прыжке или нет.
На цыпочках я прокрался к дальней стене. Куры уже дремали на насестах и почти на меня не реагировали. Я сосредоточился и Прыгнул к двери курятника, буквально на пару метров. Шанс ошибки был минимален, пол был ровный, и лишней Энергии я не вкладывал – не хватало ещё здесь выкапывать большую яму. Заранее чуть присев, я спружинил ногами, когда земля ударила по ступням. Почему-то всё время оказываюсь немного выше намеченной точки переноса, хотя это и к лучшему – меньше шансов влипнуть в какое-то твёрдое препятствие. Немного грунта я с собой всё-таки перенёс, но оперативно вернул его обратно в образовавшуюся ямку и разровнял ногами.
Куры немного оживились, но совсем чуть-чуть. Значит, сильного шума использование Прыжка не создаёт ни при старте, ни при финише. Иначе птицы бы заметались по курятнику, громко квохча.
Довольный, я вернулся в дом. Улучил момент, когда дед куда-то вышел, и подсел к бабушке:
– Мне нужна какая-нибудь старая-престарая одежда, штаны и рубаха. Найдётся что-нибудь?
– А тебе для чего? – бабушка оторвалась от своего любимого вышивания и посмотрела на меня.
– С пацанами договорились в разведчиков играть, я петельки на одежду нашью и буду веточки туда вставлять для маскировки. Если правильно всё сделать, мимо меня можно будет в метре пройти и не заметить. Ну пожалуйста! – самозабвенно врал я.
– Ишь чего удумали, охламоны, – скептически поджала губы бабушка. – Ладно, пороюсь в тряпье. Но пришивать сам будешь, иголку с ниткой я дам.
– Спасибо, выручила! – я обнял баб Марфу, а она погладила меня по голове.
Глава 22
7 июня 1965 года, Берёзовка
Иван ел пустую гречневую кашу из стеклянной банки, зачерпывая ладонью, и периодически косился в мою сторону. Ложки он, по всей видимости, презирал. У банки была широкая горловина, и ладонь легко пролезала внутрь за новой порцией каши.
– Что за ерунду ты делаешь, я всю голову за два дня сломал, на тебя глядючи? – наконец не выдержал пастух.
Я, пришивая уже примерно двадцатую верёвочную петельку на старую рубаху, что отжалела мне бабушка Марфа, спокойно ответил:
– Делаю костюм разведчика, это для маскировки.
Штаны и рубаха были настолько драными и застиранными, что за их порчу меня даже совесть не грызла – такое тряпьё всё равно годилось только на ветошь.
– К коровам подкрадываться не вздумай! Не на рога подымут с испуга, так убегут – искать замучаемся, – Иван закончил трапезу, небрежно отпихнул в траву зажатую между ног уже пустую банку и потянулся рукой за бутылём.
– Хорошо, – ответил я, откусывая нитку. Шить было ещё много, за день не управлюсь, пора прерваться. И так сидел всё утро как на иголках, в предвкушении новых экспериментов.
Сегодня будет особенно интересно.
***
Почти час я шарахался вдоль берега реки, придирчиво выбирая место для забега. Задача была в том, чтобы найти относительно ровный участок без высокой травы и глубокого песка – по ним ведь нормально не разгонишься. Дистанцию выбрал примерно вдвое больше, чем на уроке физкультуры – под сотню метров, точнее было не измерить.
Очень жаль, что точное время нечем было засечь. Часы с секундной стрелкой я видел только у Артурчика да у дяди Славы. Отчим хвастался, что таким ценным подарком его наградили несколько лет назад за трудовые подвиги, когда он почти круглые сутки на протяжении целого месяца чинил машинерию во время уборки урожая. Этот жаднюк никогда не давал мне взять часы в руки, утверждая, что я непременно их разобью или поцарапаю.
Но я же собираюсь стать учёным, поэтому придумал выход из ситуации. Как следует покопавшись в сарае с дедушкиным барахлом, я нашёл древнюю помятую металлическую кружку с маленькой дырочкой в проржавевшем дне. Заранее воспользовавшись линейкой и острым гвоздиком, я превратил свою находку в измерительный прибор, нацарапав на внутренней стенке чёрточки на равном расстоянии друг от друга. Всего делений было десять, значит, и эта импровизированная мензурка могла вместить в себя десять условных единиц жидкости.
Сходил к реке и набрал воды в литровую банку, тайком позаимствованную у бабушки. Не спеша сделал небольшую разминку, как на уроке физкультуры. Затем одним махом перелил содержимое банки в кружку, наполнив ту до самого верха, и кинулся бежать. Не филонил и честно выдавал на дистанции всё, что мог, но Ядро не включал. Добежал до воткнутой в землю палки, которая отмечала конец дистанции, коснулся её рукой и рванул обратно. Финишировал красиво, упав на пузо перед ржавой кружкой – остаток в ней составлял чуть больше двух делений.
Отдышался, походил туда-сюда со сложным выражением лица, представляя себя спортсменом перед важным стартом. Разогнал Ядро, снова наполнил импровизированные «водяные часы» и дунул на второй круг. Сначала ничего не получалось, и срединной палки я коснулся, уже слегка расстроившись, но потом включил мозги и загнал усилием воли Энергию в ноги, не забывая попутно фиксировать в памяти все ощущения.
Сразу же показалось, что я стал весить вдвое легче, будто невидимый великан слегка приподнял меня над землёй. Шаги стали длиннее, почти превращаясь в прыжки, при этом ногами удавалось перебирать немного быстрее обычного. Я сразу понял, что получилось, и внутренне возликовал.
И снова произошла та же беда, что и в самый первый раз, у фельдшерского пункта. В момент отключения новой способности, а это, без всякого сомнения, была она самая, ноги замедлились быстрее, чем верхняя половина тела, и я опять закувыркался по земле, словно мешок с картошкой, который кто-то большой швырнул с размаху. В конце торможения я всё-таки приложился лицом, наелся грунта, ободрал подбородок и разбил нос. Кинулся к кружке – воды оставалось чуть меньше пяти делений. Без сил рухнул на спину и победно задрал руки вверх.
Наличие ещё одной способности подтверждено экспериментальным путём. Осталось отплеваться и прополоскать рот.
***
Ещё один забег рискнул сделать только через час. Сначала остановил кровь, текущую из разбитого носа, и погонял Энергию по телу в режиме самолечения – тяжело пока что даются подобные забеги. Заодно придумал название способности, опять свистнув его из школьного учебника по физике – Ускорение. А что, в пару к Импульсу пусть будет, чего усложнять на ровном месте. Поле для экспериментов открывается широчайшее: сидя на берегу реки и пялясь на водную гладь, я сразу стал набрасывать в голове план на ближайший месяц. Вопросов в мыслях крутилось очень много. А руки я могу ускорить? А что с координацией тела будет происходить? А грядки прополоть вдвое быстрее у меня получится, или это очередное бесполезное умение?
Во второй раз я ускорился практически со старта дистанции, а когда до торчащей палки оставалось метров двадцать, – отклонил корпус немного назад и счастливо избежал очередного кувыркания по земле. Коснувшись палки, ломанулся на Ускорении обратно, но на последнем отрезке дистанции внимание привлекло что-то необычно чёрное возле заветной кружки. Да ладно! Большой ворон опустил клюв в ржавую посудину и пил воду, косясь на меня одним глазом. Отвлёкшись на птицу, я растерял всю концентрацию, забыл отклонить назад корпус и ещё раз прокатился по земле, умудрившись опрокинуть кружку, банку и чудом не зацепив успевшего отскочить ворона, который распахнул крылья и взлетел, разразившись громким недовольным карканьем.
– Ну больше ж попить было негде, в моей кружке вкуснее всего. Эксперимент сорван, да ещё и банку раскокал, снова ругать будут, – проворчал я, перекатившись на живот, подальше от острых осколков стекла.
– Кар-р-р! – раздалось с ближайшего дерева.
– Хоть нос не раскровил заново, и на том спасибо, – ответил я птице.
***
Иван лежал там же, где я его и оставил часа три назад. Когда я подошёл, он приподнял единственной рукой край соломенной шляпы, удостоверился, что это я, и опустил эту драную жуть на лицо. Чтобы через секунду поднять её снова:
– Ты где так морду разбил, помахаться что ли успел? Или корова боднула?
– Не, упал неудачно, – отмахнулся рукой я.
– Понятно. Жрать давай, жидкое топливо – это прекрасно, но что-то кинуть внутрь твёрдое надо. А то в сортир потом не сходишь, мух не порадуешь.
– И тебе приятного аппетита, – улыбнулся я.
– Хе, ничем тебя не проймёшь, смотрю, – ухмыльнулся Однорукий.
И великий волшебник-коровопастух Виктор Разбитый Нос приступил к плотному третьему завтраку. Задумчиво уничтожая кусок хлеба со смальцем и луком-пореем, я поинтересовался у Ивана:
– Знаешь, я тут размышлял… Вот если бы ты смог летать по воздуху, то чем бы занялся?
– Известно, чем: водку бы тырил! – без всякой паузы ответил пастух, аппетитно хрустя луковицей. Глядя на него, почему-то вдруг сильно захотелось яблок – вот только созреют самые ранние месяца через два, не раньше, а прошлогодние закончились ещё зимой. А ответ Ивана на заданный вопрос столкнул мой разум в поток мыслей, который через некоторое время привёл к неутешительному выводу: обретение способностей вряд ли изменит человеческую натуру, а лишь расширит возможности для совершения всяческих поступков. И не факт, что эти поступки всегда будут хорошими.
Остаток дня я посвятил тренировке Импульса и баловству с кнутом, снова сбежав на речку. Несколько раз уже получилось звонко щёлкнуть, чем я очень гордился, да и себя цеплял всё реже и реже.
***
Солнце клонилось к закату, бабушка грела ужин, а дед Мирон, нацепив очки, чтобы видеть вблизи, вбивал новые гвоздики в подошву сапога, изредка ругаясь сквозь зубы. Я, примостившись у окошка, малевал свои секретные закорючки в не менее секретную тетрадь, подробно и в деталях занося все ощущения, мысли и результаты сегодняшних экспериментов. Хлопнула калитка, послышались голоса.
– Кого это там ещё принесло на ночь глядя? – отвлеклась от печки бабушка.
В избу шумною толпою ввалились сёстры и Петька.
– Мы в гости, пустите переночевать? – спросила Наташка, обнимая бабу Марфу. Танька повисла на деде, Петька так вообще сразу полез к нему на колени, игнорируя занятые сапогом и маленьким молоточком руки дедушки.
– Чего глупости городишь, когда это мы вам рады не были, – проворчала бабушка. – Мойте руки и за стол, как раз согрелось.
Уже перед тем, как приступить к еде, дед спросил у сестёр:
– Дома-то всё нормально?
– Да, – ответила ему Танька, хватая ложку и кусок хлеба. – Мы по хозяйству целый день хлопочем, в четыре руки еле управляемся.
Вот только я подметил, что Наташа в этот момент на секунду поджала губы и упёрла взгляд в стол. Да и весь вечер была непривычно молчалива и чем-то расстроена.
***
Петьке выделили мою лавку, кинув на пол дополнительное старое одеяло на случай, если он ночью снова свалится вниз, поэтому мне и девчонкам выпало лезть на сеновал. Несмотря на перенасыщенный физическими нагрузками день, сон всё не шёл. Минут через десять с той стороны, где легла Наташка, пару раз тихонько всхлипнули. Я приподнялся и сел. В кромешной темноте ничего не было видно. Не с первого раза, но нащупал Наташкину ногу: сестра сильно вздрогнула от моего прикосновения, но удержалась от крика. Я легонько трижды постучал ей по коленке, а потом немного потянул её за ступню в сторону лаза.
Прихватил обувь и тихонько спустился по лестнице во двор, присел на скамеечку. Через минуту послышался скрип ступенек, и вскоре рядом пристроилась сестра.
– Рассказывай, – жёстко потребовал я.
– Что? – включила дурочку Наташа.
– Всё, – отрезал я. – По тебе видно, что дома ничего не в порядке, и три минуты назад ты плакала.
– Я Артура боюсь, – всхлипнула сестра и вдруг снова расплакалась, уткнувшись мне в плечо. Я гладил её по голове и ждал, пока она проревётся. Какое странное ощущение неправильности происходящего: ведь ещё не так давно я сам прибегал плакаться старшей сестре на ту или иную жизненную несправедливость, а сегодня мы поменялись местами. Через несколько минут Наташа немного успокоилась, утёрла кое-как лицо и начала шептать:
– Как мама уехала, он каждый день приходит домой сильно пьяный, еле на ногах держится.
– Пока ничего необычного.
– Сегодня Артур пришёл совсем невменяемый, еле на ногах держался, несколько раз упал, потом на кухне притиснул меня к стене и начал целовать и руки распускать. И называл какой-то «Маринкой». Я не могла вырваться, он же ужасно сильный. Потом коленкой ему между ног заехала, и пока он корячился на полу, схватила Таньку с мелким и сюда, – после некоторой паузы пробормотала Наташа и снова всхлипнула. – Я так испугалась!
– Козёл, – я стиснул зубы, чтобы не добавить чего покрепче. Ядро в груди завелось без всякого прогрева, кровь застучала в висках. – Деду нельзя говорить.
– Я потому и промолчала. Он, не разбираясь, снова за топор схватится и к Артуру побежит. А дедушке в тюрьму больше нельзя, помрёт там со своими болячками.
– Давай ты тут поживёшь, пока мамка не приедет? – предложил я самое очевидное решение.
– Я теперь боюсь с ним Таньку одну оставлять! – опять повысила голос сестра. Пришлось тихо шикнуть на неё. Если разбудит кого-нибудь, тогда поговорить нам спокойно не дадут.
– Что думаешь, он и к ней может полезть? – почесал я затылок.
– Без понятия, но ты что, забыл, какой он дурной, когда выпьет? – задала резонный вопрос Наташка. А я очень хорошо помнил, как отчим меня чуть не прибил несколько дней назад, и шансов справиться с ним без использования способностей у меня тогда не было никаких.
– Давай бабушке расскажем?
– Это всё равно что рассказать сразу деду, – возразила сестра.
– А Танька не наябедничает деду с бабушкой? – после долгой паузы спросил я.
– Она не знает. Я ей лапши навешала, вроде, что дедушка с бабушкой нас ждут, не помню точно.
– Отчим как, нормально уже ходит?
– Ещё прихрамывает, у него, вроде, трещина в кости, – ответила Наташка, – а что?
– У меня идея родилась. Лезь обратно на сеновал и постарайся заснуть, я надолго.
– Дурак, он же тебя прибьёт, – вцепилась в мой локоть сестра. – Не ходи.
– Я тебе с Веркой помог недавно, в чужой двор полез, и всё нормально было. В своём доме я тем более не попадусь, да и Артурчик уже давно отрубиться должен, коли пьяный. Лезь давай! – сложно повышать голос, когда ты шепчешь, но я справился.
– Ладно. Но если до середины ночи не вернёшься, я всех подниму, – пообещала сестра, порывисто обняла меня и аккуратно полезла на сеновал.
***
– Сволочь! – бурчал я себе под нос, злостью разгоняя пульс и Ядро. – Мамка когда узнает – прибьёт нахрен и правильно сделает. Дебил безмозглый!
В последний момент я всё-таки додумался зайти за дом и спрятаться в глубокой тени. Закрыл глаза и сосредоточился, нащупывая шестым чувством Метку. Она ведь так и стояла в углу моей комнаты в родном доме. Никуда точка переноса не делась и не рассосалась за прошедшие дни. Я сильно согнул ноги в коленях, глубоко вдохнул и Прыгнул.
На уши навалилась тишина. Оказалось, что на улице-то шумно даже ночью: ветер, стрекотание каких-то насекомых, лай собак где-то вдалеке и так далее. Всё это сменилось полнейшей тишиной пустого дома, исключением был хорошо слышимый раскатистый храп. Вдохнул запах своей комнаты – как же я по нему соскучился! Впечатление слегка портила примешивающаяся тонкая нотка вонючего перегара. Как обычно, после переноса я стоял на куче земли, улетевшей вместе со мной. Хорошо, что в этот раз она была небольшая. Пожалуй, начать надо с уборки.
Через несколько минут я открыл окно и вытряхнул в него содержимое совка. Затем снял ботинки и перелез через подоконник, оказавшись в родном дворе. Вскоре в руку ткнулся мокрый, холодный нос, и я обнял Полкана, зарывшись лицом в густую шерсть. Соскучился я по лохматому, он по мне, видимо, тоже – облизал все щёки. Аккуратно прошёл на кухню, где соорудил себе огромный бутерброд из хлеба, масла и сахара. Спокойно и не торопясь поел, не забыв поделиться с псом, потом отнёс кусочек колбасы и немного молока Ваське, который так и прижился в своём закутке, в углу сарая. Котёнок доел, облизал мне пальцы, а затем начал тарахтеть как трактор и ластиться. Закончив с делами, влез обратно в дом через то же окошко и прокрался в комнату родителей.
Картина маслом: горит свет, Артурчик лежит на кровати, прямо в одежде, на полу валяется недопитая бутылка водки, очевидно, выпавшая из его руки. При виде отчима меня снова захлестнула волна гнева – кулаки непроизвольно сжались, лицо закаменело. Пришло чёткое осознание: я искренне ненавижу этого человека и просто годами терпел его, потому что так попросила мама. В голове промелькнула отчётливая мысль: «Я ведь могу его убить, закончить всё это здесь и сейчас. Не способностью, так обычным ножом, надо просто воткнуть поглубже». Помотал головой, пытаясь избавиться от наваждения. Это во мне говорит гнев. Я ведь хороший – как герои во всех тех книгах, что я прочитал за свою недолгую жизнь. Я не должен так поступать!
Одолели сомнения: что, если Наташа не так всё поняла? Или вообще, всё было не так, как она рассказала? Ну и что мне теперь, сидеть и целыми днями трястись от страха за сестру, гадая, произойдёт что-нибудь плохое или пронесёт? Нет, так рисковать нельзя. Я уже решил, что ненавижу отчима, что мне с ним не ужиться под одной крышей, значит надо идти до конца.
Накатили обида и отчаяние. Год назад в это время мы с пацанами играли в войнушку, стреляя друг в друга из кривых, подобранных у обочины палок, шкодничали напропалую. Почему всё вдруг внезапно стало так сложно! Почему всё уперлось в меня?
«А в кого ещё?», – спросил внутренний голос. – «Можешь повернуться и уйти спать на сеновал, это просто и легко. Но последствия будут на твоей совести».
На секунду мелькнула трусливая мыслишка бросить это всё – пусть взрослые разбираются. Но я почти сразу выгнал её драным веником из своей головы. Мама далеко, а значит я обязан защитить своих сестёр. Как могу, как сумею. Сейчас надо просто потянуть время.
Постоял в дверном проёме, подумал. У кровати валялись домашние тапки Артурчика. Попробую соорудить маленькую ловушку: прикидываю, на какое место должен наступить отчим, как только наденет тапки и сделает первый шаг к выключателю, и тихонько кладу туда подобранную с пола бутылку. Шанс небольшой, но вдруг сработает. Запоминаю точное расположение предметов в комнате, щёлкаю выключателем и жду, пока глаза полностью привыкнут к темноте, внимая музыкальным переливам храпа. В какой-то момент мне начало казаться, что Артурчик носом выпевает какую-то мелодию. Ну и глупости в голову лезут.
Четыре заранее намеченных шага к изножью кровати – ноги отчима еле-еле виднеются в темноте, немного помогает лунный свет, слабо пробивающийся через окно. Я протянул руку и выпустил заряд Энергии в подбитую неделей ранее щиколотку Артурчика. Всё, что осталось у меня после Прыжка через половину села. Всё до последней капли.
Эффект получился впечатляющий – отчим вскрикнул, скрючился и схватился за пострадавшую конечность, изрыгая интересные и разнообразные словесные конструкции. Я в этот момент уже на цыпочках крался к выходу, радуясь тому, что луна освещала другую сторону комнаты, а не мою задницу. Одежду я ещё до Прыжка предусмотрительно сменил на тёмную, чтобы не светить ночью белой майкой. Вот и пригодился снова комплект ночного партизана.
Я уже почти пересёк коридор, когда из комнаты раздался громоподобный грохот и тихий стон. Кажется, ловушка сработала. Радуясь, что Артурчик заглушает собой все создаваемые мной звуки, я подхватил со стула узелок с ботинками и одеждой и перебрался через подоконник. Притворил окно, на цыпочках перебежал двор, последний раз погладил Полкана и махнул через забор на улицу, опершись ногой на крышу собачьей будки.
Эх, была бы доступна вторая Метка, можно было бы Прыгнуть к сеновалу, чтобы не тащиться пешком обратно. Впрочем, Энергии на Прыжок всё равно не осталось, значит, и печалиться нечего. Топал я по тёмной улице в прекрасном настроении. Тот самый случай, когда сделал гадость – и на сердце радость!
Глава 23
8 июня 1965 года, Берёзовка
Выспаться мне так и не дали. В шесть утра прибежала заполошная Васильевна, немолодая уже полная женщина, что жила в соседнем с нашим «подворьем» доме. Она приходилась мне дальней родственницей, то ли четвероюродной, то ли пятиюродной. Я и проснулся-то, когда она заголосила на всю округу, распахнув дверь в избу:
– Мирон, Марфа, вставайте, там ваш зять во двор выполз, помощи просит! С ногой неладно у него! – и давай дальше частить-причитать.
Поднялась суета. Заревел спросонья ничего не понявший, но перепугавшийся Петька. Мы с сёстрами, высунув головы из лаза сеновала, взирали на это всё сверху вниз. Наташа ткнула меня в бок и тихонько спросила на ухо:
– Твоя работа? Ты чего там умудрился сделать за час такое?
Вчера переговорить нам не удалось: когда я залезал на сеновал, то оступился и упал, и проснувшаяся Танька наворчала на меня, что спать мешаю. Поэтому Наташа, удостоверившись, что вернулся я целый и невредимый, заснула без расспросов.
– Ничего я не делал! Он просто наступил в темноте на бутылку из-под водки совершенно случайно, – принял я невинный вид и нарочито удивлённо захлопал глазами.
– Артист погорелого театра, – шёпотом ответила мне старшая сестра. Танька покосилась на нас, но ничего не сказала и не спросила. Даже удивительно. На секунду мелькнула мысль, что видит и понимает она больше, чем показывает окружающим.
Оставшись без взрослых, мы самостоятельно позавтракали. Успокоившийся Петька охотно играл с Танькой в ладушки, Наташка хлопотала по кухне, а я набирал себе еды в ссобойку на весь день. Сестра только покачала головой, заметив, сколько съестного было напихано в узелок. Подошло время идти встречать стадо, и я ушёл на работу, так и не узнав, как там дела у одного алкаша и рукоблуда.
***
Сегодня Однорукий был особенно рассеян и задумчив. Он молча шёл, жуя травинку и глядя куда-то в бесконечность выше линии горизонта. Как не споткнулся в своих драных сапогах да не вспахал носом землю – непонятно. Я ткнул рукой в убежавшую далеко вбок молодую телушку, привлекая внимание пастуха, который заметил мой жест и повернул-таки голову в нужную сторону:
– Ну сходи да прибери её обратно, – буркнул Иван и снова замолчал.
Быстрым шагом я направился к потеряшке, на ходу распуская свёрнутый кнутец. Телушка успела отойти на сотню метров в сторону и продолжала неторопливо удаляться. Я догнал её, обошёл и попытался щёлкнуть в воздухе рядом с ней, чтобы напугать. Получилось хорошо, даже слишком – кончик кнута стеганул молодую коровку по носу. Ошалевшее от боли животное взмумукнуло, задрало хвост и с выпученными глазами ринулось прямо на меня, пригибая голову, чтобы ловчее насадить меня на рога.
Сказать, что я испугался – значит сильно преуменьшить. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, Ядро стартануло без всякого разогрева, а Энергии с утра было море – ещё ничего не успел потратить. Каким-то невероятным прыжком я перескочил бегущую на меня корову, мгновенно заработав острую боль в коленях, ступнях и икрах: тело явно не было готово к таким перегрузкам. Вдобавок при приземлении оступился на какой-то кочке и упал. Спиной ощущая разворачивающуюся на меня взбесившуюся корову и уже представляя вонзающиеся в тело рога, я чуть не Прыгнул, лишь в последнее мгновение осознав, что сзади меня не доносится ни одного звука.
Очень медленно обернулся, затем поднялся на ноги. Телушка стояла ко мне задом, как примороженная, и не шевелилась. Атакующие коровы так себя точно не ведут. Замерев в нерешительности, я не знал, что делать дальше. Животное тем временем аккуратно обошло меня, даже не покосившись в мою сторону, и довольно быстро потопало обратно в стадо. Я ещё постоял немного, будто одинокий столб посреди чистого поля, затем, прихрамывая, поплёлся вслед за коровой, аккуратно сматывая кнут.
И что это было? Какая-то новая способность? Я, вроде, ничего такого не делал, чтобы воздействовать на агрессивное животное, да и просто не успел бы ничего предпринять – настолько растерялся. Вернувшись к стаду, я пристроился сбоку от медленно шагающего Ивана.
– Ну что же ты так! Животина она ласку любит, а не по голове кнутом. Тебя бы так хлыстнуть, может, ума бы прибавилось, – укоризненно произнёс Однорукий. Ничего себе, он на таком расстоянии умудрился разглядеть подробности моей великой битвы с коровой. Хорошее же у него зрение.
***
Серков, ругаясь сквозь зубы, яростно оттирал скомканным куском старой газеты свежий птичий помёт с фуражки.
– Чёртова ворона, как же ты меня достала! Чтоб у тебя все перья повыпадали, клюв отвалился и окрестные воробьи над тобой ржали день и ночь!
– Что ж эта птица к вам так привязалась, Василий Арсентьевич? – Покрышкин сочувственно отозвался из-за стола, где он подшивал в папку протоколы допроса свидетелей по особо важному делу – краже штанов, сушащихся во дворе. Кому могли понадобиться чужие ношеные порты, да ещё и в населённом пункте, где большая часть жителей друг друга неплохо знает, Серков не мог взять в толк. И вообще, за неделю это была уже четвёртая кража, причём похищались каждый раз предметы, не представляющие собой особой ценности: старая пятилитровая кастрюля, небольшая ржавая наковальня, которой хозяйка подпирала ворота сарая, кадка для засолки огурцов, а теперь вот штаны. Не иначе, пора начинать искать залётных воришек – происходящее явно выбивается за рамки поведения местного населения. Но всё равно и по недавно освобождённым из тюрем жителям Берёзовки надо пройтись.
– Не знаю, Валентин, но уже хочется достать ружьё и патроны с мелкой дробью, да пристрелить эту сволочь пернатую, – в сердцах отозвался участковый.
– Как в Челябинск-то съездили?
– Как, как. Каком кверху нас там всех поставили, – проворчал Серков, – движение, мол, есть, а результата нет.
***
Поездка в Челябинск, и правда, была не располагающей к хорошему настроению. Всю группу, работающую по делу о так называемом «лесном убийце», собрал на совещание Тарасов. Заседали в кабинете старшего следователя в здании Прокуратуры Челябинской области.
Серков как участковый уполномоченный села, насчитывающего около пяти тысяч жителей, впервые залетел так высоко, но и дело здесь было резонансное. Чай, не мелкая кража и не пьяный мордобой с поножовщиной, с которыми он обычно имел дело.
Пока коллеги рассаживались, Василий с интересом изучал обстановку. К добротному дубовому столу хозяина был придвинут ещё один, более простой и длинный – для совещаний. Обычные деревянные стулья с полукруглыми спинками, гранёный графин с водой и пара стаканов, высокий металлический несгораемый шкаф в углу возле окна – обстановка была простая и функциональная. Стены, выкрашенные тускло-зелёной масляной краской, потолок в побелке. Ничего выдающегося, казённая строгость.
На одной из стен размещались детальные карты Челябинска и области, испещрённые пометками, а на другой висел портрет вождя мирового пролетариата. Угол кабинета занимал небольшой книжный шкаф с рабочей литературой.
Присутствовали, помимо Василия и хозяина кабинета, уже знакомые Серкову оперуполномоченный уголовного розыска Воробьёв из Отдела по борьбе с бандитизмом и участковый из Потаповки Андрей Веневитин. С краю, дальше всех, сидел младший лейтенант Пеньков – молодой опер, только в прошлом году окончивший милицейское училище. Видно было, что парень нервничал в большой и серьёзной компании: он то и дело теребил пуговицу кителя и избегал прямых взглядов. Серков мысленно усмехнулся, вспомнив себя в первый год после выпуска. Ничего, только так – привлечением к серьёзным делам – и воспитываются новые поколения следователей и оперов. Иначе не бывает.
Редкой птицей с другой стороны стола нахохлился судмедэксперт Панарин. Он так и не добрался тогда до Берёзовки вместе с основной группой, но именно ему в Челябинск на судебно-медицинскую экспертизу отправили тело Алтуфьевой. Обычно экспертов не дёргают на подобные оперативные совещания – вполне хватает подписанных ими заключений. Видимо, у Тарасова были на этот счёт свои особые соображения.
Но взгляд Василия постоянно возвращался к молодому парню, лет на пять младше его самого. Тщательно выбритое лицо, очки в толстой роговой оправе, терпкий, резковатый запах одеколона, пробивавшийся сквозь густую табачную вонь, которая всегда въедалась намертво в стены таких вот рабочих кабинетов, в дерево шкафов и пропитывала уставших людей с холодным взглядом, проводивших на работе больше времени, чем дома с жёнами и детьми. На петлицах аккуратно выглаженного кителя блестели две маленькие звёздочки. Стало быть, юрист 3 класса.
В самом начале встречи Тарасов представил нового участника группы – следователя прокуратуры Игоря Петровича Савельева, прикомандированного в помощь по этому делу. Затем собравшиеся по очереди отчитались о проведённых следственных мероприятиях по делу, версиях и выводах.
Воробьёв, хмуро глядя в свой блокнот, доложил об отсутствии подозрительных лиц и транспорта в районе Крутой Горки. Веневитин, явно волнуясь, перечислил слухи, собранные по дворам Потаповки, не добавив к ним ничего существенного. Панарин сухо, медицинским языком, подтвердил выводы своего первоначального заключения: смерть наступила от механической асфиксии, тело было захоронено постфактум.
После того как все приглашённые доложились, хозяин кабинета взял слово:
– Товарищи! Получается, что на данный момент мы с вами громко сели в лужу, откуда невнятно квакаем.
Тарасов прервался поморщившись, налил себе воды. Поставил графин на место, грюкнул пробкой, не торопясь, отпил. Все присутствующие молчали, предчувствуя заслуженный разнос. Серков хмуро вертел в руках карандаш, уперев взгляд в стол.
– Подытожу по существу. Мы рассматриваем шесть случаев пропажи молодых девушек в области, самый ранний из которых датируется шестьдесят первым годом. Последний – этой весной. Общие признаки: пропажа девушек из населённых пунктов или в непосредственной близости от них, а также отсутствие тел пропавших, кроме как в последнем эпизоде. Исходя из ваших докладов, у нас нет ни подозреваемых, ни явных мотивов для совершения преступления. Рабочая версия просматривается следующая: неустановленное лицо мужского пола периодически совершает похищения девушек с целью совершения полового преступления и последующего убийства жертвы. Преступления совершались в разных районах области, то есть злоумышленник имеет возможность передвигаться по большой территории, не привлекая внимания. Воробьёв, дополните.
Оперативник встал, одёрнул китель:
– Отдельно отмечу важные моменты. Первое: девушки в четырёх случаях из шести пропали прямо из населённых пунктов, и только в двух – за их пределами. Второе: ни в одном случае не удалось установить недоброжелателей жертв из числа местного населения с отсутствующим алиби на момент совершения преступления. Третье: проверены и перепроверены все граждане означенных районов, имеющие судимости по тяжким статьям. Вероятнее всего, искомый преступник ранее по таковым не привлекался. Четвёртое: после каждого преступления проходило не менее трёх месяцев до совершения следующего. Можно сделать вывод, что злоумышленник очень осторожен. Пятое: единственное обнаруженное тело не дало никаких прямых подсказок о личности преступника, кроме того, что на месте захоронения были найдены окурки папирос «Беломорканал», указывающие на его вредную привычку. У меня всё.
– Панарин, у вас есть какие-то соображения по результатам вскрытия, не вошедшие в отчёт? Не стесняйтесь.
Судмедэксперт сцепил руки, пожевал губами, собираясь с мыслями:
– Кое-что и правда пришло мне в голову при осмотре. Следы удушения немного отличаются от обычных отметин при асфиксии. Они, как бы поточнее выразиться, более обширные и расплывчатые.
– Поясните? – попросил руководитель совещания, пристально глядя на эксперта.
– Жертву, вероятнее всего, душили дольше… обычного, немного меняя при этом положение пальцев на шее. Это всё, что я могу добавить.
– Спасибо. Вопрос ко всем присутствующим. Есть мысли по поиску тел других жертв? – спросил Тарасов, во время диалога с Панариным отошедший к стене и теперь внимательно изучавший карту области.
– Учитывая совершенно случайный характер обнаружения тела последней пропавшей, прикопанного под деревом, поиск остальных силами опергруппы не представляется целесообразным, – после некоторой паузы ответил Воробьёв.
– Разрешите? – поднял голову Василий.
– Говорите, Серков, – повернулся к нему хозяин кабинета.
– Мне не даёт покоя один момент. Во всех шести случаях девушки пропадали в светлое время суток. Каким образом преступник, будучи сам не местным, совершал похищения? Неужели все жертвы следовали за ним добровольно, или можно предположить, что он хватал их днём прямо посреди улицы? Подобное поведение не вяжется с ранее озвученной чертой его характера – осторожностью тут и не пахнет.
– Верно. Товарищи, обратите особое внимание. Каким образом преступник мог совершать похищения днём в незнакомых населённых пунктах? Проработайте этот момент и все версии, которые возникнут в результате. Следующее. Воробьёв, опишите портрет убийцы, как вы его видите? Какие дальнейшие следственные мероприятия планируете предпринимать? – Тарасов сел за стол и начал делать заметки перьевой ручкой на листке бумаги.
– Учитывая мобильность преступника, скорее всего, речь идёт о мужчине средних лет, перемещающемся на автотранспорте. У совсем молодого машины нет, а слишком пожилому обычно уже не до женщин. Тем не менее другие варианты также исключать нельзя. Сконцентрируемся на всех водителях.
– Разрешите, товарищи? – вскочил на ноги младлей.
– Слушаем вас, Пеньков.
– Преступник не обязательно сам находился за рулём. Их вообще могло быть двое или больше. Вдвоём и жертву похитить намного проще, главное – сделать так, чтобы она не закричала в первый момент.
– Крайне маловероятно, но исключать нельзя. Проработайте, – кивнул старший следователь.
– Также лесникам будет негласно поставлена задача прочесать территорию вокруг населённых пунктов, где пропали девушки, в поисках следов перекопанной земли, в том числе и под деревьями, – продолжил Воробьёв.
– Правильно, что негласно, только паники среди населения нам не хватало, – согласился Тарасов, не переставая делать пометки. – Ещё доведите краткую информацию до сведения всех участковых области, пусть начинают переписывать номера незнакомых им машин, замеченных в населённых пунктах. А вообще, товарищи, нужно приложить все усилия, чтобы как можно скорее поймать этого убийцу и не допустить новых жертв. Оценка вашей работы на данный момент – «неудовлетворительно».
Совещание продлилось ещё полчаса, но серьёзных подвижек по делу в итоге так и не было. Расходились все присутствовавшие, пребывая в мрачном настроении – версии плодились, но ни одна не выдерживала критики. Серков и вовсе покинул кабинет с чувством, что они идут по ложному следу.
***
Я опять сидел на траве и пришивал к одежде опостылевшие уже петли, на этот раз к штанам. Иван спал, ополовинив любимую бутыль – горазд же он пить. Коровы разбрелись по полю, и я, занятый шитьём, не заметил, как соскользнул в свои невесёлые мысли.
Непонятно, что делать со всей этой ситуацией. Мама любит Артурчика, тот вроде бы отвечает ей взаимностью. Но, похоже, не слишком жалует чужих ему детей – сестёр и меня. Для примера своим родным сыновьям Ваньке и Петьке он зимой устроил праздник с дорогими подарками и большим застольем с многочисленными гостями, но на моё девятилетие и дни рождения сестёр ничего подобного не было. А ещё он начал часто пить, слишком сильно драться и… вот это с Наташкой. Покрутив всё это в голове, я так ничего не придумал. Накатила волна раздражения, отчего руки задрожали, и Ядро перевозбудилось. Пришлось медленно и глубоко дышать: вскоре я расслабился, отпустило. Ну откуда девятилетке знать, как правильно поступить во всей этой взрослой галиматье? Почему родители сами не могут всё решить, не трогая нас, мелких! Но если Наташа ничего не расскажет. Если мама ничего не сделает… За дело возьмусь я. Так быть не должно.
Откусил нитку, начал пришивать заранее отрезанную полосочку ткани к той же штанине, но в другом месте. Интересно, что в итоге получится из этого эксперимента с ветхой одёжкой.
Поток мыслей перескочил на другую тему – почему всё-таки волшебником стал именно я? Поперебирал воспоминания: как я обрёл необычные способности и как нащупал Ядро. Получается, всё началось с того, что я неоднократно сумел уцелеть в крайне опасных для жизни ситуациях. А остальные, стало быть, нет. Иначе – где же они все, мне подобные? Ну или прочие потенциальные кандидаты в волшебники не попадали в аналогичные переплёты – это у меня шило в попе, как любит говорить мама.
С другой стороны, если даже я, третьеклассник, пришёл к выводу, что свои способности следует скрывать от окружающих, в том числе и от семьи, то и люди со способностями должны были думать схожим образом. Так да не так. С чего вдруг я решил, что другие придут к тому же выводу? К примеру, стань волшебником Мишка – он растрындел бы всему селу за один день. Зуб даю. И какова была бы его судьба в таком случае? Не знаю, не хватает жизненного опыта для ответа на этот вопрос, но интуиция подсказывает, что ничего хорошего.
Голова разболелась от таких мыслей, а вот понимания происходящего не прибавилось. Я плюнул на шитьё и пошёл на берег экспериментировать.
***
Сегодня в программе было кое-что новенькое. Дотопав до своего любимого места – в рощицу на берегу реки – я расположился на песке, встал на колени и достал из узелка свой ржавый, но острый огрызок ножа. Засомневался в том, что делаю, почти передумал, но потом вспомнил про парализованного по моей вине брата, стиснул зубы и аккуратно полоснул ножом вдоль запястья левой руки. Разрезал немного, сантиметров пять или шесть. Оказалось, это не так уж и больно – приходилось терпеть и не такое.
Я засмотрелся, как кровь тягучими красными каплями стекала по запястью и падала на песок. Встряхнул головой, отгоняя наваждение, сцепил пальцы и пустил Энергию по кольцу, через правую руку в левую. В ране защипало, кровь перестала капать секунд через десять. Ещё через две минуты кожа вокруг места пореза сильно покраснела, и из раны начала сочиться какая-то бледно-жёлтая жидкость. А тремя минутами спустя неприятные ощущения почти полностью исчезли, заодно иссяк и накопленный за ночь запас Энергии в организме. Я встал на ноги, подошёл к воде и очень аккуратно смыл с запястья кровь. Поднял руку поближе к глазам, чтобы детально рассмотреть рану, и довольно улыбнулся: порез полностью затянулся и стал выглядеть как розовая полоска, обрамлённая покрасневшей кожей. Набравшись смелости, я потрогал порез пальцем, затем попробовал расковырять ногтем – не получилось. Всё выглядело так, будто с момента нанесения раны прошло три или четыре дня.
Только развернул узелок с едой, как с дерева, хрипло каркнув, слетел ворон и сел на песок неподалёку. Я обрадовался ему, как старому знакомому:
– Привет, есть будешь? Давай я тебе сала отрежу, – посмотрел на нож, а он выпачкан моей кровью. Пришлось очень аккуратно вставать и идти мыть лезвие, чтобы не спугнуть птицу.
Ворон, склонив голову набок, внимательно наблюдал за моими движениями. Я отрезал для него несколько маленьких кусочков сала, аккуратно положил их на песок и переполз со всем скарбом метра на четыре в сторону.
– Приятного аппетита! А я пока на тебе кое-что попробую, – нараспев продекламировал я. Вся эта вчерашняя ситуация с Наташкой и отчимом поспособствовала тому, что я вернулся к давно задуманному эксперименту: можно ли поставить Метку на живое существо. Понятно, что избрать одушевлённый объект в качестве цели для Прыжка – идея спорная, но кто знает, какие гипотезы могут появиться, если эксперимент пройдёт успешно.
Дождавшись, когда крупная чёрная птица осторожно подойдёт к угощению, я очень медленно вытянул руку вперёд и попытался поставить Метку на ворона. Способность сработала: я это хорошо почувствовал, поскольку внутренний топливный бак совсем опустел.
Дальше ели молча. Ворон справился быстрее, хрипло каркнул, как будто благодаря за угощение, и полетел куда-то в сторону опушки леса. Я проследил за птицей взглядом, дождался, пока совсем перестану различать тёмную точку на фоне голубого неба с редкими кучевыми облачками, закрыл глаза и прислушался к пространству. Ничего не понял, встал и отошёл метров на тридцать вдоль реки, где повторил последовательность действий. Потом ещё раз, отойдя в другую сторону.
Всё правильно я почувствовал, просто не поверил сразу. Метки было две: одна по направлению и расстоянию соответствовала углу для наказаний маленьких мальчиков в родном доме, а вторая была в тридцати метрах от меня, там, где я только что обедал. Итак, проведённый эксперимент позволил сделать следующие выводы: негативный – Метка на живое существо не ставится, она по-прежнему создаётся там, где я сам нахожусь в конкретный момент времени; и позитивный – я сделал маленький шажочек в своём развитии, поскольку впервые создание новой Метки не затёрло предыдущую. Осталось только подтвердить экспериментально работоспособность обеих точек для Прыжка, но это позже, сейчас я всё равно пуст, как пересохший колодец. Надо ещё покушать.
***
Солнце начало клониться к закату, когда мы с Одноруким повели стадо в село. Коровы вволю наелись травы за день и желали поскорее вернуться в родные хлева, чтобы их там подоили. Животинки сами охотно заходили в нужные калитки и ворота, которые хозяева заблаговременно для них открывали. Дойдя до улицы, где стоял дом бабушки с дедушкой, я попрощался с Иваном. Тот молча махнул рукой в ответ, даже не повернув головы, но я не обиделся – уже попривык немного к этому молчуну. Пастух, хоть и язвил иногда сверх меры, но и не лез с разговорами и расспросами, а это как раз то, что мне было нужно.
Я зашёл в ворота после Рыжухи и запер их на ночь. Проследил, чтобы корова зашла в хлев, но сам в дом не пошёл – у меня были совсем другие планы. Тихонько прокравшись в дедушкин сарай, подальше от любопытных глаз, я забросил в тёмный пыльный угол узел с вещами и, подпрыгнув повыше, переместился по Метке номер два на песчаный берег. Выбор нужного варианта получилось осуществить на удивление просто – достаточно было в подробностях представить место Прыжка, его звуки и запахи. Глаза больно резануло солнечным светом – закатное солнце отражалось от вод Бобровки, и переход из темноты сараюшки на ярко освещённый пляж получился слишком резким. На будущее, Витя, учись заранее оценивать обстановку в месте перехода. Песок уже привычно ткнулся в загодя согнутые ноги – так у меня получилось избежать неприятных ощущений хотя бы в нижних конечностях.
Я победно вскинул руки и крутанулся вокруг своей оси. Очередной мини-эксперимент завершился удачей: я прибыл на конечную точку один, без кучки грунта, аккуратно вырезанной из земляного пола сарая. Оказалось, что достаточно просто подпрыгнуть на месте в момент использования способности, чтобы не тащить с собой лишнего.
Оглянувшись и тщательно поискав глазами возможных свидетелей моего внезапного появления на пустынном берегу, я сосредоточился на углу своей комнаты в отчем доме и, по новой схеме, переместился туда. Гулко бухнула обувка по доскам пола. Чёрт, получается, Прыжок проходит либо тихонько, но с куском того, что было под ногами, либо с шумом, но без балласта. Почему всё так сложно-то?
После ярко освещённого берега реки помещение показалось сильно затемнённым. Я постоял несколько секунд, привыкая, затем вышел на середину комнаты, где сладко потянулся, разминаясь. Послышался звук приближающихся шагов, и в дверной проём зашла Танька. Я так и замер с поднятыми над головой руками.
– Ой, Витька, а что это ты тут делаешь? – удивилась сестра.
– А это… после работы вот зашёл книжек набрать, читать у бабушки в доме нечего, только газеты да поваренная книга, – я отмер, опустил руки и улыбнулся Таньке, костеря себя при этом мысленно последними словами. Прыгнул бы я на четверть минуты позднее, и сестра бы увидела моё прибытие во всей красе. Здравствуй, братик, а объясни-ка мне тёмной, как это так получилось – вот тебя нет, а вот уже и появился. Уж не волшебник ли ты часом?
– А вы тут как? И где Артурчик? – не давая Тане развивать тему, перехватил я инициативу в разговоре.
– Дедушка с бабушкой вернулись только после обеда, мы с Наташкой по хозяйству вместо них управились. Артур сломал лодыжку и копчик, представляешь? И его отвезли в Миасс, прямо в ту же больницу, где Ванька с мамкой, только в другой корпус.
– И сколько он там пробудет? – я здорово обрадовался такой новости, но не подал виду.
– Да никто ещё не знает, но точно несколько дней там будет валяться. Гипс должны наложить, рентген, наверное, сделают, – сестра достала из шкафа и дала мне авоську, глядя на то, как я сгрёб с полки десяток книг и вертел головой, не зная, в чём их нести.
– А Наташа дома или учесала куда-нибудь?
– В летней кухне, кушать готовит. А останешься с нами на ужин? Расскажешь про свою работу, про Однорукого! Правда, что он не ест, а только водку пьёт? Разве так бывает?
Я рассмеялся: Танька-болтушка, как всегда, хочет всё-всё знать и может задавать вопросы до бесконечности.
***
Пообнимавшись с Полканом, я зашёл в кухню. Старшая сестра задумчиво гипнотизировала кастрюлю, активно кипевшую на плите. Петька сидел на лавке и рассматривал картинки в сильно обтрёпанной книжке со сказками. Я поздоровался, потрепал брата по голове и плюхнулся на лавку рядом с ним. Наташа искренне улыбнулась при виде меня:
– Новости уже слышал? – ни капли переживаний, одна незамутнённая радость в голосе.
– Угу, и Таньку видел только что, когда книги набирал, – я показал сестре плотно набитую авоську. – Вы пока здесь все останетесь?
– Конечно, огород огромный, мы тут и так упашемся вдвоём, а бросить его даже на день нельзя – погода жаркая и сухая.
– Втроём! – тут же встрял Петька.
– Втроём, втроём, – засмеялся я, опять взлохматив ему шевелюру. Он насупился, отстранился и начал приводить причёску в порядок.
– А дальше? – задал я провокационный вопрос, подняв глаза на Наташу. Она смутилась.
– А вдруг там мама приедет первая? – радость сестры как ветром сдуло.
– И? – продолжал докапываться я.
– Да не знаю я, отстань, – Наташка явно начинала злиться.
– Надо что-то придумать за эти дни, – продолжал нажимать я.
– Например? – сестра скрестила руки на груди, состроив скептическое выражение лица.
– Может, маме надо всё рассказать? – при этих моих словах у Наташи в глазах отчётливо заплескался страх. Почему-то она боялась рассказывать о произошедшем даже родной матери. Сестра помотала головой в отрицательном жесте. Я в ответ поджал губы. Придётся разбираться самому.
– А что рассказать? – опять влез Петька. – Я тоже хочу знать!
– Будешь много знать, скоро состаришься, – строго ответил я брату и кинулся его щекотать. Петька завизжал, отбиваясь.
– Мойте руки, сейчас ужинать будем, – вздохнула Наташка, глядя на нашу возню.
Вечером получил от бабушки лёгкий нагоняй за то, что пропал после работы незнамо куда. Предъявил ей авоську с книгами, был отруган и немедленно прощён. Всё-таки бабушка меня любит и балует.
Глава 24
9 июня 1965 года, Берёзовка
Сегодня я ушёл глубоко в лесной массив вверх по течению Бобровки. Иван только кивнул, когда я отпросился на половину дня и сказал валить куда хочу. Забрался в глушь, решив, что хватит светиться на открытом месте, да и для сегодняшних экспериментов требовалось много деревьев. Потратил кучу времени, чтобы нарвать побольше веточек длиной примерно в метр каждая, при этом обрывал с них все листья, ведь целью была вовсе не моя маскировка. Затем оделся в те самые лохмотья, над которыми трудился последние дни, и начал вставлять прутики в пришитые петли. Спустя пять минут я был похож на облетевший осенний куст – во все стороны из меня торчали голые ветки. Петельки были нашиты не только на грудь и живот, но и на руки и ноги, а парочка даже на спину, там, где я с трудом, но мог до них дотянуться.
Выбрал несколько веточек погибче и сплёл себе подобие венка с торчащими во все стороны отростками. Аккуратно водрузил эту импровизированную «корону лешего» себе на голову.
Стараясь сильно не шевелиться, чтобы не растрясти свою кустообразность, я стал на ровное место и Прыгнул на пару метров вперёд, пытаясь контролировать расход Энергии. Первым делом обернулся проверить, сколько земли я захватил с собой. Конечно же, без стандартной схемы «кучка-ямка» не обошлось, но грунта на этот раз перенеслось не очень много. На том месте, откуда я прыгнул, осталась лежать груда поломанного хвороста. Я тщательно и придирчиво осмотрел свой наряд и недоверчиво хмыкнул – было отчего. У самых щиколоток веточки были обрезаны почти под корень – из петелек торчали обломки величиной с мой палец. Ближе к коленям их размер возрастал. На уровне бёдер длина огрызков была больше половины метра, а выше пояса всё шло наоборот – ветки становились короче и короче. Все срезы при этом оказались идеально гладкими.
Снял свою «корону» и тщательно её осмотрел: веточки были обрезаны совсем коротко, и торчащие вверх были поменьше, чем направленные в стороны – их длина составляла всего несколько сантиметров.
– Я – яйцо, – пробурчал я себе под нос, начиная расхаживать по полянке. Так думалось лучше. – Если точнее – при Прыжке я захватываю область пространства вокруг себя, которая имеет форму невидимого яйца, верхний и нижний края коего проходят прямо под ступнями и над самой головой, а вот вокруг живота и поясницы область перемещаемого пространства больше. Неужели я могу перемещать не только себя, но и ещё какой-нибудь груз?
Обмозговав случившееся, я приступил к повторным испытаниям: натыкал в петельки костюма новых веток, сплёл ещё одну «корону» и Прыгнул, вложив на этот раз в способность намного больше Энергии. Не удержался на ногах, упав на приличных размеров конусообразную кучу земли, прикрытую сверху кругляшом травяного дёрна. Как и недавно на пляже, зачерпнув из резерва по максимуму, я перенёс с собой здоровенный кусок почвы, на котором стоял.
Сполз с этого земляного холмика, поднялся на ноги и обошёл вокруг него, затем осмотрел свой костюм. Картина вырисовывалась вполне очевидная: если вложить в Прыжок кратно больше Энергии, размер невидимого «яйца» увеличивается во всех направлениях примерно на двадцать сантиметров.
Итак, что происходит при максимальной подаче Энергии, я выяснил, потратив две трети запаса. Теперь, в рамках продолжения серии научных опытов, необходимо выполнить Прыжок с затратами Энергии, уменьшенными относительно нормы. Уже начав заменять отработавшие своё ветки из костюма на новые, я вдруг замер на месте, мгновенно покрывшись холодным потом:
– Виктор, ты кусок идиота! Уменьши мысленно «яйцо», которое при первом прыжке и так проходило сразу над макушкой и под ногами. Тебе же просто отрежет ступни и голову! Вот найдут твою тушку отдельно и три куска неподалёку, да и спишут на заблудившегося в лесу средневекового рыцаря с острым, словно бритва, мечом! – ветки выпали из разжавшейся руки. Сердце учащённо билось, а во рту разом пересохло.
Я заметался по поляне, продолжая бубнить вслух:
– Вот так будущий великий волшебник чуть не убил самого себя в порыве научного энтузиазма. О, теперь стало понятно, что случилось во дворе того гнома-агронома, главного Щербакова при нашем совхозе. Прыжок на улицу произошёл, когда я висел в воздухе на верёвке, получив укус в задницу. Энергии, видимо, было мало для нормального Прыжка, поэтому у ботинок отрезало носы, ещё и кусок верёвки улетел вместе со мной. Точно, там же обувка была на сто размеров больше, чем моя ступня. Ну спасибо, что во дворе Верки-разлучницы не остались валяться Витькины пальцы ног, а со мной не улетела половина собаки. Вот это был бы номер! – и я истерически захихикал.
Сбросив напряжение через смех и утерев рукавом парочку слезинок, я решил перекусить – голод уже давал о себе знать. Механически что-то жуя, даже не ощущая вкуса пищи, я мысленно клялся никогда не прыгать без должного запаса Энергии. Одна ошибка – и конец. Спустившись к реке, я запил свою сухомятку и, уже поднимаясь обратно по пологому берегу, наткнулся на сосну с потёками янтарной смолы. Всё ещё пребывая в собственных мыслях, скатал маленький липкий шарик и положил на язык – мы с пацанами часто жевали смолку, правда, предпочитая сладенькую вишнёвую. Рот мгновенно наполнился слюной и сильным хвойным вкусом. Неимоверно захотелось проглотить смолу и съесть ещё больше – у меня даже ноги сами собой остановились.
Удивившись такой реакции организма, я вернулся к сосне, наковырял и слопал ещё пару шариков живицы, как взрослые иногда называли смолу. Хотелось больше. Спустя час я объел густые, вязкие капли со всех окрестных сосен, выпил половину Бобровки и теперь оттирал речным песком перепачканные ладони. Накатила какая-то жуткая слабость. Я растянулся на берегу и почти сразу отключился.
Проснулся я только через несколько часов. Судя по теням от солнца, обеденное время уже прошло, и я свернул свои эксперименты на сегодня. Топая обратно к стаду, я так и не смог прийти к какому-либо выводу, что со мной опять приключилось. По идее, от такого количества смолы мне должно было стать плохо, но вместо этого я срубился в беспробудный сон. Опять какие-то непонятности, как же не хватает знаний о том, что со мной происходит!
***
Остаток дня я провёл, перечитывая «Занимательную физику» Перельмана, которую утянул вчера из своей комнаты наряду с другими книгами. После шока от осознания того факта, что я чуть не совершил экспериментальное самоубийство, решил на остаток дня обойтись без тренировок. Обращаться к Ядру было откровенно страшно – надо успокоиться и подождать, пока свежие воспоминания немного потускнеют, а эмоции утихнут. Учёным нужна холодная голова и внутреннее спокойствие. Однорукий, проснувшись на очередную заправку мутным самогоном, недоверчиво покосился, увидев меня погружённым в чтение, но промолчал.
Несмотря на данное самому себе обещание, не удержался и провёл до конца дня ещё один эксперимент – попытался поставить прыжковую Метку на неподвижный объект, находясь на расстоянии от него. Я немного прогулялся, вскоре отыскав неподалёку большой валун, наполовину торчащий из земли. Попробовал применить способность с десяти шагов, напрягаясь до ломоты в висках, но Метка всё равно встала на тот кусок земли, где находились мои ступни. Зажмурившись и проверив Метки, обнаружил, что свежепоставленная затёрла самую первую, которая стояла в углу моей комнаты. Вторая же точка, на песчаном берегу реки, осталась.
Вывод: невозможно поставить Метку ни на живой объект, ни на находящийся неподалёку от меня неживой предмет, во всяком случае, пока что. Только на область земли под моими ногами. И при размещении новой Метки затирается самая первая из имеющихся. Всё это, конечно же, требует дополнительных исследований.
***
Возвращаясь вечером в дом дедушки и бабушки, я шёл за Рыжухой, следя, чтобы эта шебутная животина не забрела обожрать чужой огород. Не успел я зайти во двор, как меня окликнул выглядящий растрёпанным и взволнованным дед:
– Наконец-то явился, беги в дом! Тебя Марфа хочет видеть, плохо ей.
Я насторожился. Мгновенно забыв про голод и усталость, вбежал в избу – там на лавке, укрытая стёганым одеялом, лежала бабушка. В полутьме горницы бросалось в глаза её бледное лицо, а в воздухе чувствовался горький запах каких-то лекарств. Рядом с лавкой примостились на табуретках сёстры: Танька шмыгала носом и утирала рукавом слёзы, а Наташа сидела, поджав губы и перебирая от волнения складки на юбке.
– Что случилось? – спросил я, внутренне холодея от предчувствия беды.
– Поплохело мне, Витенька, – еле слышно ответила бабушка. – Вот, послала Мирона сбегать до внучек, а тут и ты подоспел. Поговорить мне с вами надобно, пока ещё могу.
– Всё будет хорошо, – ответила Наташа, взяв в ладони бабушкину руку, лежащую поверх одеяла. – Дядя Слава сказал, что везти тебя в больницу не надо.
– Лучше сейчас вам откроюсь, Катьке-ненадёже доверять в этом вопросе нельзя, – тихим, но твёрдым голосом ответила бабушка. – Наталья, мамка тебе про первую Белову рассказывала, что род наш здесь, на Урале, начала? Передавала ли тебе от неё наказ?
– Н-нет, ничего такого мама не говорила, я бы запомнила, – глаза старшей сестры округлились от изумления.
– Так я и думала, пустая Катькина головёнка. Всё самой надо делать. Слушайте, внучата, слушайте и запоминайте – это очень важно.
Мы притихли. Танька так вообще замерла прямо в процессе утирания носа.
– Расскажу вам всё точно так, как мне поведала матушка, ваша прабабка, в тот год, когда мне минуло тринадцать, – немного нараспев, как будто читая детям сказку на ночь, начала бабушка, – в середине прошлого века откуда-то далеко с запада сюда переехала Варвара Белова, первая из рода Беловых. Осела тут, в Берёзовке, вышла замуж, но фамилию менять отказалась, да и родила шестерых детей, одного за другим. Сказывали люди, что сила нечистая в ней пребывала, сила могучая, но пускала Варвара её не только на злые дела, но и на добрые, не только калечила, но и лечила.
Я аж дышать перестал.
– Но люди по природе своей злы и тёмны и всегда боятся того, чего не понимают. Однажды опоили соседи Варвару сонной водою, схватили её, связали и кинули в сарай. Подпёрли поленом вход, да сожгли заживо, так, что и хоронить было нечего, только ветер пепел разметал.
Танька тихонько ахнула. У меня по спине забегали мурашки, и волосы на голове зашевелились – слишком живо я представил себя перемотанным верёвкой и медленно задыхающимся в дыму пожара.
– Дети её остались живы, и успела Варвара незадолго до своей смерти передать через них послание для будущих дочерей рода Беловых. Наверное, чуяла впереди недоброе. По завету её, каждому ребёнку в роду, достигшему тринадцати лет, должна быть рассказана эта история, загадана загадка и передан наказ. И когда дети детей подрастут, история, загадка и наказ должны быть завещаны им, иначе проклятье могучее падёт на весь наш род. А если кто эту загадку решит, тому тайна великая откроется.
– А почему только для дочерей? – не утерпел я.
– Сила ведьмы она всегда для девочек, – пояснила бабушка Марфа, строго глядя на меня. – Мальчиков такая сила убивает. Но у тебя будут свои дочки, и ты должен передать им всё, что я сказала в точности на их тринадцатую весну.
Я сглотнул, в горле пересохло. Очень хотелось пить, но сейчас было не до этого. А бабушка между тем продолжала:
– А загадка звучит так. Запомните её слово в слово:
Стоя на вершине мира, выстрели в рассвет
Тот, что раз в году бывает, и найдёшь послед.
Коль зажжёшь второе солнце – свой прими венец,
Чёрные глаза увидишь – и тебе конец.
– А что это значит? – тихо спросила Наташа.
– На то она и загадка, – ворчливо ответила бабушка. – Я над ней голову ломала, и мамка моя, и бабка моя. Стало быть, не дана нам великая сила та, вот мы и не сдюжили. Может, вы справитесь или ваши дочки смогут. Но это не всё, есть ещё и Наказ. Слушайте. И бабушка нараспев заговорила, сделав голос чуть ниже и хриплее:
– Дочери рода Беловых, обращаюсь к вам Я, Варвара! Не меняйте фамилию, не предавайте свой род. Не покидайте это место, отныне Беловым быть здесь надлежит, пока не найдётся новая Великая Ведьма. Бойтесь чёрных глаз и белых глаз: не одни, так другие горе и погибель принесут вам. Бойтесь церковников, ибо цель их – уничтожить всё, что им не подчиняется. Храните эти слова сквозь века и передавайте их детям своим. А кто нарушит волю мою, на того падёт проклятье, и жизнь его кончится до срока отмеренного. Я сказала.
В тишине послышался негромкий треск. Это Наташка от волнения таки надорвала ткань своей юбки, которую комкала всё это время.
– Дайте попить, совсем в горле пересохло, и голова кружится, – тихо попросила бабушка. Сёстры отмерли и засуетились, а я неслышно пересел на дальнюю лавку и забился в угол. Пожалуй, слишком много потрясений для одного дня.
***
После ужина я вылез во двор проветриться и уселся на лавочку у сарая. Голову разрывало от мыслей, а руки до сих пор мелко подрагивали. Что ел на ужин, даже не запомнил – просто механически поглощал пищу. Полностью стемнело, и ясное небо усыпали крупные звёзды, словно кто-то вытряхнул мешок бриллиантов прямо в бездну. Этих дорогущих камней я, разумеется, вживую не видел, зато в книгах сравнение звёзд с драгоценностями встречается постоянно.
Меня всегда завораживало ночное небо, и я всерьёз обдумывал поехать после школы в Ленинград или Москву и выучиться на звездочёта, как поэтично называли наши предки профессию астронома. «Занимательная астрономия» была зачитана мной до дыр и выучена практически наизусть. Запрокинув голову, я вглядывался в сверкающую мириадами звёзд пустоту космоса и постепенно успокаивался. Сознание прекратило метаться из стороны в сторону, мысли упорядочивались, и я начал снова и снова прокручивать в голове всё, что поведала мне и сёстрам бабушка Марфа.
Итак, пункт первый. Если принять на веру услышанное, то весь наш род произошёл от «ведьмы», которая, в свою очередь, приехала на Урал неизвестно откуда, предположительно с запада. Варвара, скорее всего, имела какие-то волшебные способности: «калечила и лечила». Может, схожие с моими, может и нет – недостаточно данных.
Пункт второй. Прародительница свои способности либо не скрывала вовсе, либо допустила ошибку и раскрыла себя перед односельчанами. Ещё раз убеждаюсь в том, что сделал правильный выбор, не став рассказывать всё семье и друзьям. Кто-нибудь рано или поздно проболтается, и я тоже могу окончить жизнь на костре. Кстати, а почему Варвара не переместилась из горящего сарая? Хотя кто сказал, что у неё была способность к Прыжкам? Да и вдруг она была уже мертва в момент поджога постройки. Или была без сознания и просто задохнулась в дыму быстрее, чем смогла очнуться.
Третье. Выжило шесть детей прародительницы – и ни один из них не обладал способностями? Или просто испугался и до конца своих дней магию либо не применял вовсе, либо был очень осторожен? По возможности необходимо выяснить судьбу детей Варвары и внуков заодно.
Четвёртое. Загадка. Здесь надо думать на свежую голову. Неужели за столько лет никто из рода не справился с загадкой, ведь когда-то Беловых было чуть ли не половина села, как мне рассказывали взрослые? Текст не выглядит сложным, но есть незнакомые мне слова. Навскидку ясно одно – второе солнце, по всей видимости, это Ядро. В пользу подобной версии говорит то, что обычный человек, который не чувствует постороннее образование за грудиной, в жизни не догадается, о чём идёт речь. И, таким образом, только новая Великая Ведьма, для которой и предназначалась загадка прародительницы, сможет правильно понять эту строчку.
Эх, и почему я такой… бесполезный. Наверное, наиболее подходящее слово в данной ситуации. Моя любимая и единственная бабушка лежит в доме и, может быть, умирает, а я ничего не могу сделать. Снова в горле встал ком, что удивило даже меня самого – слишком часто я стал пускать слезу, раньше такого точно не было. И опять я не понимал причины подобного поведения организма. Надо попытаться как-то взять себя в руки.
Послышались шаги. Из темноты показался тёмный, заметно прихрамывающий силуэт. Дед Мирон, кряхтя от боли в вечно ноющем колене, с трудом опустился на лавку рядом. Помолчали – я продолжал наслаждаться звёздами в эту тёплую безветренную ночь.
– Слушай, Витька, и запоминай на будущее. Если любишь кого-то, то говори ему это почаще, пока не стало слишком поздно, – наконец нарушил тишину дед.
– Ты чего это, дедушка? – повернулся я к нему.
– Переживаю я, внучек, за Марфушеньку мою. Сорок лет почти вместе, а всё ещё не устали друг от друга. Лаемся иногда, как же без этого, но всегда быстро остываем. То я к ней подойду, извинюсь и покаюсь, то она ко мне. Даже если я был прав в споре, ну и что с того? Лишь бы она мне сызнова улыбнулась, гори оно всё синим пламенем. Вот и кажется мне сейчас, что мало я ей в жизни говорил, как сильно люблю.
– Всё будет хорошо. Просто приболела бабушка, не в первый же раз, – постарался я подбодрить деда.
– Да будто бы нынче помирать Марфа собралась. Вон и вас призвала к себе – как попрощаться захотела. Поговаривают, что девки из Беловых чуют судьбу свою заранее.
– Дедушка, а скажи, пожалуйста, у тебя фамилия что, другая была? – решил я сменить тему разговора, чтобы дед Мирон хоть немного отвлёкся. – Ты ведь тоже Белов, я твои документы как-то мельком видел. А бабушка сказала, что у неё с детства эта фамилия была.
– Ха, то давняя история. Через несколько лет после революции дело было. Приглянулись мы с Марфушенькой друг другу, заслал мой батя к её родителям сватов, со скрипом, но сговорились. Марфа там такой скандал закатила – не смотри, что тихоня – всё село слышало. Пригрозила своим, что руки на себя наложит. Наша семья-то, Татищевы, сильно победнее Беловых была – вот те и кочевряжились. Вон какую домину твой прадед отгрохал перед войной, почитай, усадьба целая. Как не отобрали большевики, да не спалил никто, сам до сих пор удивляюсь.
Дед чиркнул спичкой, подкурил папиросу. В отсвете маленького пламени я успел увидеть на его щеке мокрую дорожку, терявшуюся где-то в бороде.
– Значит, дали её родители согласие – я и обрадовался весь. А только на следующий день Марфа ко мне пришла, вызвала на двор, да и заявила, что я ей люб и мил, а только в её роду принято фамилию не менять. Мол, кто Беловым на свет появился, тот Беловым и помереть должен, а всякий, пришедший в род со стороны, тоже Беловым становится. Родоначальница у них так приказала, едрить её, вот и соблюдают до сих пор.
– И что дальше было? – я весь обратился в слух.
– Поскандалили малость, не без этого. А только пришлось мне согласиться – Марфа упёрлась, и ни в какую не желала уступать. И плевать ей с высокой колокольни было, что так в людях испокон веков принято, чтобы баба, приходя в новую семью, мужнину фамилию брала. Уступил я, и ни о чём не жалею, хоть батя и погонял меня по двору оглоблей за такой позор: дескать, выставил я Татищевых на посмешище. Он же самую малость не отказался от меня, да мамка отмолила, царствие им обоим небесное.
– Гадостей небось наслушался от людей?
– Было дело, но после пары сломанных челюстей и свёрнутых набок носов остряки поутихли, – ответил дед, чему-то улыбнувшись в бороду. – А вообще я такой не первый оказался, у Беловых и правда так всегда было заведено.
– Мама же моя тоже фамилию не меняла, хоть не единожды уже замужем была?
– Катька-то как раз в эту ерунду не сильно и верила, но Марфушенька сызнова на дыбы встала. Пригрозила, что «усадьбу» ей не оставит и от наследства отлучит, если та фамилию сменит. Поэтому все вы и Беловы, внучата, все пятеро.
– Вот оно как оказывается, – задумчиво произнёс я. – А про Варвару-прародительницу можешь что-то рассказать?
Дед крякнул, неторопливо почесал бороду. Помолчали.
– Когда я ещё малой был, в царские времена, наслушался этих сказок вдоволь. Люди чего только не брехали: будто первая Белова ведьмой была, и боялись её в окру́ге все, и что сожгли её живьём. Кое-кому и призраком она потом являлась, особливо с пьяных глаз.
– А что она могла? Ну, как ведьма? – не утерпел я.
– Да народ послушать, так вообще всё: с чертями дружбу водила, по небу летала, мертвецов из могил поднять могла запросто, на медведе по тайге скакала, как на лошади обычной. Поговаривали, мол, однажды луну с неба украла, да потом по лесу шла, запнулась, тут луна у неё из кармана вылетела и снова на небо вернулась.
– Дед, так это просто лунное затмение было. Я про такое в книжке читал, обычное астрономическое явление.
– Вот я и говорю – сплошная брехня. Была бы эта Варвара хоть вполовину такой сильной, как о ней судачат, не дала б себя сжечь – сама всех удавила. Или слово какое заветное сказала – и ушла спокойно.
Я задумчиво ковырял ногтем шершавое сиденье скамейки. В общую картину головоломки под названием «Род Беловых» добавилось ещё несколько кусочков, вот только неизвестного было на порядок больше. Впрочем, я уже наметил, в какую сторону начинать раскопки.
– Пошли спать, Витька, – нарушил тишину давно досмоливший свою папиросу дед. – Утро вечера мудренее.
– Пошли. А завтра скажи бабушке, что ты её любишь, – ответил я, спрыгивая на землю.
– Обязательно скажу. – В темноте я не видел, но по голосу деда понял, что тот улыбается.
Под утро я пробудился весь в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем. Во сне фигуры в драных лохмотьях вцепились мне в руки и ноги и, держа мёртвой хваткой, затащили в сарай. Лиц у этих фигур не было – вместо рта, глаз и носа у всех была гладкая розоватая кожа. Я очень испугался. Вдобавок тело меня не слушалось – я хотел вырваться и убежать, но не мог шевельнуть даже пальцем. Гулко бухнул засов, запирая дверь, а затем из всех щелей повалил дым. Глаза заслезились, я начал кашлять и… проснулся. Щёки оказались влажными – я и правда плакал во сне. Боясь повторения ночного кошмара, я проворочался до самого рассвета и только тогда задремал.
Глава 25
10 июня 1965 года, Берёзовка
Небо сегодня хмурилось, раздумывая, пролиться ли на землю дождём или унести влагу куда подальше. С утра было прохладно, задувал лёгкий ветерок, лениво колыхавший траву на поле. Коровы сбились поближе друг к другу, и пусть они всё так же невыносимо медленно шли на выпас, никто даже не пытался отделиться от стада.
– Иван, а что такое послед? – вслух брякнул я, вспоминая события вчерашнего дня.
Однорукий, который как раз делал затяжной глоток из бутыли, поперхнулся и зашёлся долгим, лающим кашлем, согнувшись пополам и пытаясь вытряхнуть из лёгких самогонку.
– Чтоб тебе ёжики в кружку насрали, бестолочь! – первое, что выдал Иван после того, как смог нормально начать дышать. Потом продолжил совсем нецензурно, и я так заслушался, старательно запоминая, что даже забыл обидеться.
– Извини, я ненарочно. Так ты знаешь? – Моя любознательность когда-нибудь меня погубит.
Иван развернулся и пошёл догонять ушедшее вперёд стадо. Я пристроился рядом.
– Послед – это совокупность временных органов, образующихся в процессе беременности для связи плода с матерью, включающая плаценту, плодные оболочки и пуповину, – через полминуты выдал Однорукий, глядя куда-то вдаль.
Я восхищённо-непечатно оценил его тираду, за что немедленно получил лёгкую затрещину.
– Мал ещё так выражаться, – одёрнул меня Иван. – А с чего вдруг подобный вопрос возник с утра пораньше?
– Да вчера увидел в одной книжке, ведь читаю много и каждый день, – вдохновенно начал развешивать лапшу я на давно немытых ушах своего напарника.
– Ну-ну, читатель, – усмехнулся пастух.
– А сам-то ты откуда это знаешь? Тоже ведь какую-то книгу процитировал, – не остался я в долгу.
– Да так, когда-то книжки в руки брал. Букварь, вторую и синюю, – заржал Однорукий, донельзя довольный своей шуткой.
Разговор на некоторое время оборвался.
– А как-то попроще, чтобы я понял, можешь пересказать? – спустя несколько минут размышлений попросил я.
– Ну смотри, баба ходит с ребёнком в животе, когда на сносях. Про это-то хоть знаешь? – Иван оценивающе посмотрел на меня. Я кивнул, подтверждая, что в курсе.
– Ребёнок там у неё растёт в специальном мешке, это плацента. Она соединяется с мамкой пуповиной – так дитё получает всё, что ему нужно. А когда наступают роды, то после ребёнка из бабы выходит и послед, чтобы не захламлять помещение, так сказать, – Однорукий коротко хохотнул. – Если тебе надо подробнее про это всё – иди к мамке или к бабке своей, может, и не пошлют куда подальше.
– Ого! Спасибо, не знал таких подробностей. – Искренне поблагодарил старшего товарища я.
Результат меня всё равно устроил, правда, только в плане получения информации. Как прикрутить к тексту загадки Варвары то, что мне изложил напарник, было совершенно непонятно. Но удивил меня Однорукий сегодня своими познаниями, сильно удивил.
***
Мои упражнения с каждым днём становились всё чудесатее и чудесатее, как писал Льюис Кэрролл в своей «Алисе в Стране чудес». Вчера, когда я уже почти заснул, мне пришла в голову очередная «гениальная» идея – нужно качать мышцы ног.
Цепочка рассуждений была довольно проста. У меня уже получалось перемещаться без лишнего груза, подпрыгнув в нужный момент. Земля или песок, которые я забираю с собой при использовании способности, здорово меня демаскируют – не раз приходилось тратить время на заметание следов после Прыжка. А если вырежу круглый кусок пола из своей комнаты, я вообще спалюсь по полной программе. Следовательно, надо тренироваться в перемещении из точки А в точку Б с одновременным подпрыгиванием вверх. Значит, нужны сильные ноги. Поэтому сегодня тренировка началась с сотни прыжков, где в роли скакалки выступал мой пастуший кнут.
Допрыгав, я решил, не откладывая в долгий ящик, проверить новую гипотезу в действии. Раздышался, приготовился к перемещению, подпрыгнул и перенёсся на метр вперёд. Естественно, забыл подогнуть ноги и опять отшиб ступни. Зато не забрал с собой ни грамма земли с места старта. Прислушался к ощущениям и вскоре понял, что Энергии потратилось заметно меньше, чем обычно. Повторил эксперимент ещё дважды с аналогичным результатом. Оставалось около половины запаса Энергии, и я, на кураже, решился на давно откладываемый из-за страха эксперимент.
Чтобы не дать себе времени снова засомневаться в успехе, я бегом спустился к реке, которая в этом месте была шириной метров в двадцать пять, подпрыгнул и перенёсся на другой берег. Спешка сыграла злую шутку: я немного не долетел до намеченной точки и шлёпнулся в воду, правда, на мелководье. – Витька, концентрируйся внимательнее на месте, куда хочешь Прыгнуть, а то доиграешься!
Вылив воду из ботинок, я уселся на песчаный пригорок, поросший редкой травой, и начал подворачивать мокрые штанины повыше. В душе я ликовал – с первого раза, почти без проблем, получилось перелететь через Бобровку. Желудок тоже решил присоединиться к празднованию успеха, негромко заурчав. Недолго думая, я совершил обратный Прыжок через реку, для разнообразия, практически безупречный. Ну и чтобы слить Энергию полностью, слетал ещё раз туда и обратно, уже потом сообразив, что если бы истощился, будучи на том берегу, то пришлось бы форсировать реку по старинке, вплавь.
Сидя на подвернувшемся древнем трухлявом пне и завтракая второй раз, я чиркал карандашом в захваченной из дома лабораторной тетради, записывая свои наблюдения. Пока что выходило следующее: Энергии на Прыжок тратится одинаково, независимо от расстояния, на которое я перемещаюсь. Ну или увеличение расхода такое небольшое, что я пока не могу его заметить без более точных методик измерения. Но на расход Энергии влияет посторонний груз, который я тащу за собой, например, в виде песка из-под ног. Надо будет протестировать Прыжок с булыжником в руках.
Вздохнув, я снова взялся за кнут. Сколько же ещё предстоит провести экспериментов, прежде чем я постигну все тонкости одной только способности перемещаться? Но оно того стоит. Наверное.
***
Сидя в тёмном сарае, я обнимал старое ржавое ведро и громко хрустел его содержимым. День прошёл быстро и плодотворно: потренировал Импульс с Разломом, вдоволь набегался и напрыгался, нагулял зверский аппетит. Периодически возвращался мыслями к бабушке, переживая, не стало ли ей хуже. Поэтому домой вернулся раньше обычного, подгоняя Рыжуху, как только мог. Бабушка ещё не вставала, но ей стало заметно получше: она бодрым голосом гоняла деда по хозяйству, и, судя по его растрёпанному виду, он за весь день ни разу не присел.
Плотно поужинав, я спрятался от всех в сарае, намереваясь переписать сюда одну из двух своих Меток. Выбирая укромное местечко, наткнулся на замученное тяжёлой судьбой помятое ведро, до половины набитое грязным кусковым мелом. Наверное, он использовался для разведения побелки, а может, и для чего другого. Очень захотелось попробовать кусочек. Я повертел белый припорошённый пылью обломок в руке, осторожно лизнул его там, где почище. И, сам того не ожидая, начал жадно грызть, уже не обращая внимания, с какой стороны он грязный, а с какой чистый. В эту минуту старый мел мне казался самым вкусным лакомством.
Очнувшись, обнаружил себя свернувшимся клубочком на грязном земляном полу. Опять я отрубился, как и в прошлый раз, после поедания смолы. Эти приключения начинали меня беспокоить. Вдруг я заболел? А у нас в доме не было ни одной книжки по медицине. Поспрашивать бы аккуратно нашего сельского фельдшера – надо обдумать этот вопрос и взвесить все риски.
Кое-как приведя себя в порядок и умывшись холодной колодезной водой, заторопился в избу – небось меня там уже потеряли. И только заходя в сени, я вспомнил, что Метку в сарае так и не поставил.
***
11 июня 1965 года, Берёзовка
Топая в сельпо и сжимая в кулаке мятый рубль, я пребывал в злом и подавленном настроении. Всё началось с того, что я решил в эту прекрасную солнечную пятницу отпроситься у Ивана с самого утра и спокойно заниматься плотной тренировкой способностей глубоко в лесу. Однорукий на удивление легко отпустил меня, но сказал вернуться на выпас ближе к закату:
– Если люди не будут видеть тебя, ведущего стадо вечером в село – начнут возмущаться и говорить, что платы за свою работу ты не заслужил. У пастухов выходных не бывает.
На радостях я собрал с собой целый рюкзак: «костюм разведчика», тетрадку для записей и учебник по химии для старших классов, обед в узелке и кучу всякой нужной мелочёвки. Бабушка чувствовала себя намного лучше и уже с утра поставила тесто, решив приготовить оладушек, поэтому половину узелка занимала целая горка этого замечательного печева.
Всё испортил один крупный пакостник, мелким его назвать точно было нельзя. На узкой улочке, ведущей к Бобровке, в тени забора возился с велосипедом Пашка Вялов, пытаясь натянуть слетевшую цепь на звёздочку. Драться сегодня никакого настроения не было, но и убегать обратно, чтобы поискать обходной путь, я не собирался. Вялый бросил взгляд в мою сторону, недобро ухмыльнулся, узнав, и, кинув на придорожную траву свой видавший виды «Орлёнок», направился прямиком ко мне.
Я остановился, спокойно ожидая, пока этот лопоухий крендель, заложив руки в карманы брюк, доковыляет до меня. Выгоревшие на летнем солнце русые волосы, веснушки, плотное телосложение – закончивший в этом году пятый класс Пашка был на голову выше меня, заметно шире в плечах и минимум в полтора раза тяжелее.
– Ты чо тут забыл, Белый? – вместо приветствия с ходу наехал на меня оппонент.
– Здороваться мамка не учила, Вялый? – в тон ему ответил я.
– Ну здарова, вонючий, как корова! – Пашка противно захихикал, радуясь собственному остроумию.
– И тебе поскорее сдохнуть, – не остался я в долгу. – Ты по делу, или решил оставшиеся клыки предоставить на переучёт?
Вялый нахмурился. После одной из наших драк он недосчитался коренного зуба, хоть и победил тогда.
– Чо в рюкзаке прёшь?
– О, ты опять встал на путь бандита? – не удержался я. – Тоскуешь по вытрясанию мелочи с первоклашек? Здесь тебе не обломится, разве только по роже!
– Воняет от тебя, пастушок! – зло бросил он. – Не ходил бы ты тут, не портил воздух!
– Где хочу, там и хожу, – пожал я плечами. – Освободи дорогу, меньше нюхать придётся.
– Говорят, ты своему брату спину сломал? – Вялый, естественно, не собирался оставлять меня в покое. Ярость захлестнула меня волной, сердце ускорило свой бег, и Ядро дёрнулось в груди.
– Веришь сплетням, как бабка старая? С поленницы Ванька неудачно грохнулся. Но тебе могу позвонки пересчитать, без проблем, – я хрустнул костяшками пальцев. Настроение стремительно портилось.
– Это мы сейчас посмотрим, – растянул рот в щербатой улыбке Пашка и коротко, без замаха, ткнул мне кулаком в солнечное сплетение. Я ожидал атаки, поэтому успел чуть сместиться вбок. Рюкзак, висевший за спиной, не позволял нормально двигаться, и тяжёлый удар пришёлся по рёбрам. В свою очередь, выброшенный вперёд кулак моей левой руки пусть слабенько, но въехал противнику в челюсть.
Мы оба отскочили назад, и я, воспользовавшись секундной паузой, сбросил рюкзак на землю.
– Хана тебе, ублюдок, – прорычал Пашка и кинулся на меня, делая такой богатырский замах, что его отведённый назад кулак ушёл дальше плеча. Не успев осмыслить ситуацию, на одних первобытных инстинктах я врубил Ускорение, подшагнул вперёд и пробил прямой правой ему в пузо и сразу же добавил по рёбрам. Запястье руки тут же ожгло как огнём – кривоватый удар сильно вывернул кисть.
Пашку скрючило ещё в воздухе, и он рухнул на землю, так и не разогнувшись, скорчился и захрипел. Понаблюдав за этим действом несколько секунд и не испытывая почему-то никакого морального удовлетворения от победы, а только лютую ненависть, я подхватил рюкзак и потопал в сторону реки. Пройдя несколько шагов, я остановился и замер. Я, значит, здесь спокойно тренируюсь, читаю книжки, пасу коров, наконец, а в это время Ванька по моей вине лежит парализованный в больнице. Злость требовала активных действий, поэтому я развернулся и быстрым шагом направился обратно. Проходя мимо так и не пришедшего в себя Вялого, обнимающего придорожную траву, я плюнул ему на спину и, не оглядываясь назад, пошёл домой.
***
– Деда, я сладкого хочу, можешь дать деньгу? Я схожу в сельпо за сахаром. – Хорошо хоть дедушка Мирон оказался во дворе. Он с самого утра возился, перебирая и подновляя старый инструмент.
– А варенье тебя чем не устраивает? – буркнул он, аккуратно забивая новый черенок взамен треснувшего в тулейку старой лопаты.
– Варенье почти закончилось, осталось только малиновое, а его бабушке хочу оставить, вдруг опять приболеет. Оно вроде полезное, – выкрутился я.
Дед сходил в дом, вынес рублёвую бумажку, протянул мне:
– Сдачу вернёшь. – И снова взялся за лопату.
Очень не хотелось вступать на скользкий путь правонарушений, особенно после общения с участковым, но иного выхода я не видел. Мне нужна была еда, много еды, и я собирался заполучить её, имея на руках всего один рубль.
Зайдя в полутёмное помещение сельпо, я поразился обилию мух – наверное, их тоже тянуло на всякие вкусности. Марьяна, бессменная продавщица в этом магазине, стояла за прилавком в сером застиранном форменном халате и ковыряла в зубах спичкой. Её взгляд был устремлён в бесконечность, несмотря на то, что до противоположной стены было всего несколько метров. Казалось, что продавщица окаменела, будто встретилась взглядом с Медузой Горгоной из древнегреческих мифов. Только тысяча мух, два пальца на руке Марьяны, держащие спичку, да сама спичка двигались в этом помещении. Стояла абсолютная тишина, на фоне которой жужжание насекомых звучало громче мотора грузовика.
– Чего тебе? – Марьяна отмерла, шевельнулась и недовольно посмотрела на меня. Женщина была монументальной – обхватить её руками в талии смогли бы только два, если не три взрослых человека. Круглое толстое белое лицо казалось ещё круглее из-за платка, повязанного на голове, широкие плечи, огромная грудь, лежащая на высоком прилавке, неимоверно толстые руки, подобных которым я не видел ни у одного мужика на селе. Казалось, её вытесали из каменной глыбы прямо здесь, а уже потом построили вокруг неё прилавок, полки и всё здание сельпо. Голос её был хриплым и низким, отчего по коже сразу же побежали мурашки.
Детей Марьяна не любила, норовила обсчитать и всё время гоняла из магазина – они её неимоверно раздражали своим шумом, гамом и суетой. Мелкотня отвечала Марьяне взаимностью: дразнилась обидными прозвищами да показывала языки. К женщинам продавщица относилась вполне благосклонно, никогда не упуская возможности узнать свежие слухи и сплетни, заодно и растрепать что-нибудь на всё село, а то и наврать с три короба «для интересу». Мужчин же Марьяна обожала, заигрывая буквально с каждым представителем сильного пола, который заходил в магазин.
Давным-давно устроившись работать в сельпо сразу по окончании той же школы, где учился сейчас и я, Марьяна в короткие сроки разъелась до своих необъятных размеров, что, наверное, и послужило той причиной, почему она так и не вышла замуж. Не теряя надежды окольцевать какого-нибудь мужичка, она флиртовала со всеми, надеясь однажды встретить свою половинку, ну или, скорее, четвертинку. Сильный пол от неё по большей части шарахался, не находя в себе сил на подобный подвиг. А если и появлялся кто подвыпивший, желающий зазвать валькирию от мира торговли на сеновал, то ему под нос немедленно совался кукиш размером с небольшую кастрюльку, ибо «до свадьбы ни-ни». Во всяком случае, такова была народная молва.
– Дайте, пожалуйста, килограмм сахара, – произнёс я, кладя на прилавок купюру. Марьяна сгребла рубль, с глухим стуком бухнула на одну чашу весов чугунную гирьку и неторопливо стала большим деревянным совком насыпать сахар из мешка, стоявшего под прилавком, в серый бумажный кулёк, небрежно брошенный на другую чашу.
Я огляделся. За спиной продавщицы до самого потолка тянулись деревянные полки, на которых чего только не лежало: спички, водка и вино, консервы, валенки, платки, отрезы ткани, книги, чайники и стаканы, набор кастрюль, сковородки, конфеты и шоколад, крупы, вяленая рыба, будильник и стопка постельного белья, соль, папиросы и многое другое. Особо выделялось прикреплённое на боковой стене магазина «Переходящее знамя за высокие показатели в социалистическом соревновании», выполненное из красного атла́са и украшенное жёлтой бахромой. Другая стена была увешана выцветшими уже от времени плакатами, надписи на которых гласили: «Культурно торговать – почётный труд!», «Работники лёгкой промышленности и торговли! Ваши лучшие показатели – довольные покупатели!», «Мы против хмурого лица, мы за улыбку продавца!». Последнее утверждение к работнице этого магазина ну никак не относилось.
Марьяна положила на прилавок кулёк с сахаром и небрежно кинула рядом несколько монеток сдачи. Я подошёл, сгрёб мелочь в карман штанов, не проверяя, взял сахар и, не прощаясь, вышел на крыльцо магазина. Когда-то давно Марьяна несколько раз получала по лицу за то, что обсчитывала покупателей со сдачей и угомонилась только тогда, когда к ней начала наведываться милиция, науськанная недовольными гражданами. Скорее всего, она недовесила мне сахара. Немного, чтобы не вызвать очередного скандала, но с каждого второго по чуть-чуть – вот и можно закрыть недостачу, которую она же и создавала. Мишка тогда правильно ляпнул у школы, дескать, Марьяна не платит за то, что съедает сама – никаких денег не хватит.
Недовес меня нисколечко не волновал, ведь я успел поставить Метку в углу помещения сельпо, пока рассматривал плакаты о культурной и честной торговле.
Глава 26
11 июня 1965 года, Берёзовка
Поздним вечером я, нервничая и потея, крался по двору в сторону сарая с инструментами, сжимая в руках пёструю курицу-несушку. Птица дёргалась, квохтала и норовила клюнуть меня побольнее. Я героически терпел, больше переживая о последствиях своего очередного безумного эксперимента. Когда я резал себе руки, исцеление сработало как надо, в то время как попытка вылечить брата привела к его парализации. Логично, что следующая проба способности должна была состояться на живом объекте, а поскольку белых лабораторных мышей поблизости не наблюдалось, равно как и серых, – мой выбор остановился на курице. Пеструху я выбрал потому, что услышал на днях, как бабушка Марфа жаловалась деду, будто та состарилась и почти перестала нестись.
Присев на корточки посреди сарая, я сжал курицу с боков и пустил Энергию из одной руки в другую прямо через птицу. Несчастное пернатое заорало так, что я испугался и непроизвольно разжал руки. Курица осела на землю и немного завалилась набок, не переставая истошно голосить, при этом двигались у неё только шея и голова – крылья безвольно распластались по земле, ноги тоже не шевелились. Пребывая в панике, я попытался зажать ей клюв, но не получилось. Вскочил на ноги и лихорадочно принялся искать что-то подходящее, чтобы оборвать мучения несушки. Кур я до этого не резал, но один раз видел со стороны, как дед топором отсёк птице голову, и тушка потом долго бегала по двору, разбрызгивая кровь из обрубка шеи. Дедушка посмеялся тогда над тем, как я от испуга при виде такого зрелища забился под лавку, а потом и разревелся со страху.
Схватив с верстака первое, что попалось под руку, а это оказалась тяжеленная для меня кувалда, я кое-как вскинул эту дуру над головой и со всего размаху уронил на курицу. Во все стороны полетели земля и красные капли. Наступила тишина.
Сзади раздался скрип открывающейся двери, и в сараюшку почти вбежал дед. Да, зрелище, наверное, было то ещё. В полутьме на земляном полу лежала мёртвая курица, голова которой превратилась в кашу, а над ней, с кувалдою в опущенных руках, слегка забрызганный кровью, возвышался я.
– Витька, ты чего это тут делаешь? – непривычно хриплым голосом спросил дед.
– Я курицу зарезал, деда, бабушке на супчик! Бульон очень полезен, когда болеешь. Мне так мама говорила, когда я зимой простыл, – я с усилием улыбнулся. Если что-то пошло наперекосяк – сделай вид, что так и было задумано.
– Да кто тебя просил вообще? – дед нахмурился. – И кувалдочку-то положь, что ж ты не по-людски птицу режешь, изверг? Топором надо и на колоде!
– Сюрприз хотел сделать, – пролепетал я. – А топора не нашёл. Я же слышал, что Пеструха почти перестала нестись, и пора её того.
Недолго думая, аккуратно вернул инструмент обратно на верстак. Дед вскинулся:
– Куда! Протри сначала кувалду, заржавеет же. И столешницу тоже протри. Вот же ядрёна вошь… – дед подошёл, поднял с земли обвисшую перепачканную тушку, повертел в руках.
– Ладно, пойду птицу отмою и бабке отнесу, что ж теперь делать. Будет вам суп. А ты это, умойся, сходи и отряхнись, гроза курятника. И спрашивай на будущее, если что задумал, а то уши оборву за такие фокусы!
Оттирая пучком травы грязь с кувалды, я записал в память результат эксперимента – птица оказалась парализована ниже шеи. Что-то я категорически делаю не так. Не могу взять в толк, почему абсолютно одинаковое применение исцеляющей способности на самом себе лечит, а других калечит. Нужно больше экспериментов, может, надо поменять направление подачи Энергии на обратное, из левой руки в правую? Только вторую курицу мне сегодня уже не простят, и думать нечего.
***
Получив нагоняй ещё и от бабушки и потолкавшись немного по дому, я сделал вид, что лёг спать. Взрослые забрались на печку, и вскоре наступила тишина. Глаза слипались, и пришлось тихонько щипать самого себя за бок, чтобы не уснуть. Наконец, с печки раздались первые задорные рулады – дед храпел весьма музыкально, и как только бабушка с ним столько лет вместе спит.
Выждав для верности несколько минут, я бесшумно выбрался во двор. Петли на входной двери я смазал ещё днём, и две известные мне скрипучие половицы удалось перешагнуть без ошибки. Снова в ход пошла «одежда партизана», спрятанная на сеновале. Переписав вторую Метку в дальний угол дедова сарая, я переоделся в уже ставшие мне маленькими тёмные штаны и майку. На ноги намотал пару старых тряпок, а на руки надел варежки – лучше ничего не нашлось, а в немногих прочитанных мной за жизнь детективах все порядочные преступники носили перчатки, чтобы не оставлять отпечатки пальцев на месте преступления.
Пора было Прыгать в сельпо, а я всё тянул время. Дело было не в боязни вломиться в запертый на ночь магазин, а в колебаниях, вступать ли мне на скользкую дорожку криминала или можно как-то обойтись без этого. Ведь получается, что ненавидящая меня Лидия Ивановна в итоге оказалась права – тюрьма по мне плачет.
– Говорят, ты своему брату спину сломал? – в ушах снова зазвучал ехидный голос Пашки. Я отбросил сомнения, подпрыгнул и переместился.
Оказался в полной темноте, отчего растерялся и не удержал равновесия при приземлении. Хорошо, что обошлось без травм на ровном месте, отбитая коленка не в счёт. В нос тут же полезли разные перебивающие друг друга запахи: шерсти, ткани, кожи, бумаги, табака, чего-то съестного. Ругнулся на себя сквозь зубы – не додумался позаботиться об освещении. Ну что стоило свечку заранее где-нибудь найти, хотя бы в нашу «усадьбу» вечером забежать? А сейчас, даже если прыгнуть по Метке сарая с дедовым барахлом, я ничего толкового подсветить себе уже не найду.
С другой стороны, огонёк свечи могли увидеть через окно. В помещении было два окошка: без занавесок, зато забранные решётками от воров и алкашей – такая мера защиты только выглядела грозно, не сильно мешая особо желающим периодически проникать в сельпо. Верхний свет включать нельзя, отблеск от свечи или фонарика тоже может кто-нибудь увидеть, а рисковать не хочется. Ну что, таинственный полуночный грабитель в портянках на босу ногу и в драных зимних варежках – вперёд! На волю, в пампасы!
Некоторое время я двигался маленькими шажками, вытянув перед собой руки. Уткнувшись в деревянный прилавок, начал смещаться вправо, где располагался проход. Наконец, через несколько минут черепашьих продвижений, я оказался среди полок с товаром. В кои-то веки пригодился нос, чтобы побыстрее найти интересующие меня продукты. Правда, попутно я уронил стопку каких-то небольших коробок, но вроде получилось сложить их обратно в нужном порядке.
Поскольку я собирался частенько наведываться в магазин, вести себя здесь надо было как можно более деликатно. Поэтому я, действуя медленно и на ощупь, набил один карман брюк первыми попавшимися конфетами, а во второй положил плитку шоколада, чем сегодня и ограничился. Днём удалось запомнить, куда именно наклонялась продавщица, набирая для меня сахарный песок, поэтому в темноте искомый мешок удалось найти без приключений – сняв варежку, рукой наполнил литровую банку, свистнутую с полки у бабушки и предварительно отмытую. Бережно прижав стеклянную тару к груди, выбрался из-за прилавка, сосредоточился, подпрыгнул и оказался в сарае. Почувствовал, как часть сахара просыпалась на утоптанный пол при приземлении – как всегда, Витька «не подумал». Ну что стоило взять на кухне вместо банки полотняный мешочек с завязками? Теперь первым делом с утра надо собрать с пола сахарный песок, чтобы у деда не возникло ненужных вопросов.
Завернув добычу в одёжку для вылазок, я запихал всё в старое ведро, которое, в свою очередь, отправилось в дальний угол сарая, за гору какого-то хлама. Наконец-то можно и поспать.
***
12 июня 1965 года, Берёзовка
Рано утром я топал на окраину села, будучи в прекрасном настроении, хоть и отчаянно зевал. Изучив до завтрака добычу с ночной вылазки, я обнаружил, что разжился парой горстей «Кара-Кума» и плиткой шоколада «Юбилейный». Конфеты с нарисованными на фантике верблюдами я пробовал до этого всего один раз в жизни, и они мне очень понравились. Распихал половину «верблюдиков» и шоколадку по карманам, остальное же сложил обратно в импровизированный тайник.
Знакомая дорога сама стелилась под ноги, и постепенно мои мысли свернули в рабочее русло. Пришло время хорошенько поломать голову над загадкой Варвары. Как же там было-то:
Стоя на вершине мира, выстрели в рассвет
Тот, что раз в году бывает, и найдёшь послед.
Коль зажжёшь второе солнце – свой прими венец,
Чёрные глаза увидишь – и тебе конец.
«На вершине мира» – скорее всего, подразумевается горная вершина. Но какая? Вряд ли самая высокая, которая в справочнике называется Эверест, – в прошлом веке не факт, что в нашей местности вообще про неё знали. Логически подходящими выглядят Уральские горы, причём, скорее всего, их южная часть, рядом с которой и располагается Берёзовка. Не просто же так Варвара запретила покидать село, пока не найдётся её преемница на посту Великой Ведьмы. Задача – нужно выяснить, какая вершина самая высокая в округе, заодно просмотреть вообще все горы Челябинской области и как они называются – вдруг дело в названии, а не в высоте.
«Выстрелить в рассвет». Предположим, что это сказано буквально. Из чего вообще можно выстрелить в рассвет? Из огнестрельного оружия, из арбалета и лука. Ну и из рогатки ещё, но это вряд ли. Варвара же девочкой была – они рогатками не балуются. Если я правильно помню историю войн, то лук перестал быть основным дальнобойным оружием очень давно, поскольку его вытеснил огнестрел, а арбалеты всегда были дорогими и в целом мало использовались на Урале. Даже не слышал, чтобы у кого-то в селе был дома арбалет. Впрочем, наличием лука у соседей я тоже никогда не интересовался. Допустим, что мы оставляем только ружьё и лук, который ещё в прошлом столетии вовсю использовали охотники.
«Выстрели в рассвет», который «бывает раз в году». По идее, это указание на направление. Как там было в учебнике по географии из школьной библиотеки – солнце встаёт каждое утро немного в другом месте из-за движения Земли по орбите вокруг светила и наклона земной оси к плоскости эклиптики. Точка, откуда показывается солнце каждое утро, смещается вдоль линии горизонта сначала в одну сторону, затем в другую. По всей видимости, «раз в году» указывает на крайние положения этой точки, а именно на дни летнего и зимнего солнцестояний – двадцать второе июня и двадцать второе декабря. И до ближайшей из этих дат остаётся всего десять дней.
Так ружьё или лук? У стрельбы должен быть какой-то практический смысл. Если пальнуть из ружья во встающее солнце – пуля улетит настолько далеко, что её будет не найти. А при выстреле из лука стрела упадёт на землю достаточно близко, чтобы её можно было найти и подобрать. Упадёт на землю, и на этом месте будет «и найдёшь послед». Как там Однорукий цитировал: «совокупность временных органов, образующихся в процессе беременности для связи плода с матерью». Ну вот точно не в прямом смысле это подразумевается. Тогда что, «последний»? Найдёшь «последний»… что? Чушь какая-то, отложим.
«Коль зажгла второе солнце» – проще всего, это про Ядро в груди. Оно обычно так и ощущается, когда Энергии много: будто нагретый в печке камень вытащили из костра и засунули в грудную клетку. Бабушка зимой так иногда деда лечит – нагреет камней да обкладывает ими дедовы ноги под одеялом. Больной поворчит, что дурость это, но сам ведь лежит и греется. Ладно, отвлёкся. «Свой прими венец» – не знаю, о чём это. Венец — это же головной убор, как корона у короля? Не уверен.
«Чёрные глаза увидишь – и тебе конец» – полностью непонятная строка. Ещё и отдельно про эти глаза в Наказе говорилось. Очевидно, что какое-то предупреждение, только о чём? В конце пути я должен повстречать кого-то с чёрными глазами, и его надо опасаться?
Вот, пока не забыл. Нужно узнать, на какую дистанцию бьёт обычный лук. А ведь, насколько я помню, их всяких-разных было огромное количество. М-да. Думается, загадка Варвары не должна быть слишком сложной: ведь она явно создавалась с расчётом на уровень знаний середины прошлого века. Иначе новая Великая Ведьма рискует не справиться с заданием. Это я забуксовал, имея в голове слишком маленький объём информации.
***
Сегодняшняя тренировка выдалась на редкость качественной, и всё благодаря конфетам и шоколаду в дополнение к обычному обеду из сала и хлеба, а также двум большим котлетам, которыми поделился со мной Иван. Я в ответ угостил его несколькими «Кара-Кумами». Пастух молча принял конфеты, хоть и удивлённо поднял брови.
Как выяснилось опытным путём, сладкое кратно ускоряло восполнение Энергии, пусть эффект и был кратковременным. В итоге удалось восстановить внутренний резерв целых пять раз за день вместо привычных двух-трёх. Половину дня я носился по полю, учась управлять телом под Ускорением, и вполне удачно – навернулся всего два раза, здоровски отбив коленку. Был и минус – левый ботинок, не выдержав издевательств, «запросил каши». Придётся уговорить деда подлатать обувку, другой-то у меня нет. Ну и на будущее – надо снимать обувь при использовании Ускорения. Сбитые ноги я ещё могу залечить, а вот купить новые ботинки денег у меня нет. В карманах было не найти даже пяти копеек, ведь все взрослые были уверены, что девятилетке деньги не нужны.
После обеда тренировал Импульс. Точность метания гальки заметно выросла за последние дни, да и рука попривыкла к нагрузке. Только варежкам совсем каюк настал – надо выдумывать замену.
Когда я вернулся домой, бабушка хлопотала у печки, что-то тихонько напевая, а вот деда нигде не было видно. Я поздоровался, кинул кнутец и узелок под лавку, умылся из рукомойника и подсел поближе к столу.
– Баб, ты не сильно занята? – вкрадчиво поинтересовался с лавки я.
– Как видишь, ужин вам грею.
– Я хотел спросить насчёт той истории, что ты нам с сёстрами рассказала на днях.
– Тогда сначала Загадку поведай, а потом уже спрашивай, – повернувшись ко мне, строгим голосом ответила ба. – Девок я поспрошала, только ты остался.
Я без запинки оттарабанил текст, поскольку сегодня прокрутил его в голове раз пятьдесят.
– Теперь давай всё остальное пересказывай. И старайся, тебе ещё лет через двадцать это всё детям своим передавать, – не отставала от меня бабушка.
С честью справился и с этим испытанием.
– Молодец, повторяй хотя бы раз в год это всё, тогда не забудешь. Спрашивай, что ты там хотел-то?
– Что такое послед? Медицинское определение я нашёл, вот только в тексте Загадки оно смотрится совсем не к месту, – аж подался вперёд я.
– Даже знать не хочу, где ты про него вычитал, – покачала головой бабушка. – Только не дело такие книги детям давать. А в Загадке, думается мне, говорилось про наследство Варварино, слово уж больно похожее. Я по молодости так и решила.
– Точно! – аж по лбу себе ладонью ударил в запале. – То, что остаётся! Корень в словах один же, как я сам не догадался. И ещё, про венец непонятно мне, это же корона королевская?
– Нет, – ба засмеялась, – так в старину говорили про готовность человека встретить предначертанное. «Принял свой венец» – это «судьбу свою принял». Какая корона, вот ты сказочник!
– А про чёрные глаза что думаешь? – дожимал я ситуацию. Повезло поймать бабушку в хорошем настроении.
– Про это ничего не знаю, – посерьёзнела собеседница. – Но, сдаётся мне, это предупреждение маленьким мальчикам, чтобы не совали свой длинный нос, куда не надо.
– Ладно, не сую, – показательно надулся я. – А вот после Варвары осталось шестеро детей – и что, все до взрослого возраста дожили? Я помню, ты зимой рассказывала, что раньше треть детей умирали ещё совсем маленькими.
– Да, повезло им, выжили все и обзавелись своими семьями. Когда я сама была, как ты сейчас, родители мне рассказывали, что в начале этого века, незадолго до моего рождения, Берёзовка почти наполовину из Беловых состояла. Правда, тогда и сельцо было маленькое. А у Варвары было три сына и три дочки: Фёдор, Андрей, Степан, Елена, Фёкла и Прасковья. Мне вот Фёкла прабабкой приходится.
Я попробовал посчитать на пальцах. Дочь Варвары – Фёкла, а моя бабушка Марфа – правнучка Фёклы. Значит, я прихожусь Варваре… прапрапраправнуком, вроде бы.
– Ба, а как получилось, что мы одни из всех Беловых на селе остались?
– Не все Наказу прародительницы следовали, вот и поплатились, – отрезала бабушка, поджав губы. Я недоверчиво посмотрел на неё.
– Шо зыркаешь? Все, кто отрёкся от рода, судьбу свою сами похоронили – Варвара не впустую проклятьем угрожала. Кто-то умер в голодный год, многих войны сгубили: царская, гражданская, да с фашистами. Другие от болезней сгинули: от испанки, тифа да холеры, а то и просто усыхали за полгода-год не пойми отчего и мёрли как мухи по морозу. И все, кто уехать отсюда решили, тоже на этом свете не задержались. Великая ведь ясно приказала: живите здесь отныне.
– И неужто прям все померли?
– Почему же, некоторые уцелели. Просто не Беловы они давно – Варвары ослушались и фамилию сменили. Вот Васильевна, ваша соседка, которая ещё переполох тут с утра подняла на неделе, – потомок Степана. Но жизнь у неё давно чёрная – всех похоронила, одна свой век кукует. А всё потому, что из рода вышла, замуж ей так сильно захотелось, видите ли. Я вон Мирошу через колено переломила, перед простым выбором поставила: или ты Белов, или не подходи. Пришёл, никуда не делся. Или пастух твой, Иван Однорукий, он нам с тобой тоже сродственник какой-никакой.
– Чо-о-о? – я, как раз надумав сладко потянуться и зевнуть, за малым не навернулся с лавки.
– То, – передразнила бабка, – если не запамятовала, то он из колена Прасковьи. Вроде бы пятиюродный.
– А чего мне об этом никто не сказал? – прозвучало немного обиженно.
– А с чего тебе должны были докладывать, а, недоросль? – упёрла руки в бока бабушка. – Во-первых, он не Белов, а Ревунов с рождения, а во-вторых, – такой родственничек и даром не нужен: побирается всю зиму, да пьёт круглый год, голь перекатная. Их колено от Варвары своё тоже уже получило сполна: на Иване Ревуновы и кончатся. Были, да все вышли.
– Ладно, ладно, права ты, бабушка, – пошёл на попятную я.
– Вот то-то же. Ужинать давай, а то стынет. Только с ухватом мне подсоби. Чугунок, боюсь, не удержу – слабость проклятущая не уходит. И куда только дед запропастился на ночь глядя, если опять с запахом придёт – всё полотенце об него истреплю, об заразу эдакую!
Глава 27
12 июня 1965 года, Берёзовка
Чтобы не заснуть раньше времени после напряжённого дня, я специально истощил организм перед сном, измочалив Разломом очередное полено. Сразу же захотелось есть – свербящее чувство в желудке не давало заснуть, чего я и добивался. Выждав, пока с печки захрапели-засопели на два голоса, я пошёл в очередной набег на сельский магазин.
Сегодня я учёл вчерашние ошибки и заранее выпросил у деда фонарь-жучок, дав честное слово бережно с ним обращаться. «Жучком» такие фонарики называли за характерное жужжание, издаваемое ими при работе. Дело в том, что в этом фонарике не было батарейки или аккумулятора, зато была маленькая динамо-машинка. Безостановочно жмёшь на пружинный упор пальцами руки, как на ручной эспандер – динамка крутится и негромко жужжит. Перед перемещением натянул на «жучок» старый носок. В итоге и без того слабый свет фонарика едва пробивался наружу – не хотелось быть замеченным с улицы через окна сельпо.
Надолго в магазине не задержался: отсыпал сахара в полотняный мешочек, набил карманы конфетами «Белочка» и «Маска», взял плитку «Буратино» и убыл в сарай. Быстро всё припрятал, попутно слопав горсть конфет, и уже через несколько минут спал как убитый. Совесть меня не мучила так сильно, как вчера – она тоже устала за день.
***
13 июня 1965 года, Берёзовка
Утро выдалось тихим и безоблачным, ярко светило солнышко, а село как вымерло – воскресенье, многие отсыпаются за рабочую шестидневную неделю. В кармане прописалась стая «Белочек», на дне узла с обедом скучает шоколадка. Даже Иван сегодня был разговорчив сверх меры, почему-то решив выяснить, что я думаю о нашем сельском участковом.
– Вроде Серков ничего так мужик, хоть и дотошный, – осторожно ответил я.
– Не якшайся с ним, все они одним миром мазаны. Я вообще всю их братию в погонах терпеть не могу, как вижу – на другую сторону улицы перехожу, да вслед плюю, – зло высказался Однорукий, энергично потрясая большим кулаком с зажатым в нём кнутом. Смотрелось угрожающе.
– А почему ты так милицию не любишь? – полюбопытствовал я.
– Да не только их, а вообще всех, кто в форме ходит, ну кроме врачей и пожарных – вот те действительно хорошим делом заняты. А про погонников… может, как-нибудь и расскажу, коли душа попросит.
На этом разговор иссяк: было заметно, что у Ивана ощутимо испортилось настроение – видимо, накатили какие-то дурные воспоминания из прошлого. Я не лез ему в душу, так как очень дорожил хорошими отношениями с пастухом. Он был единственным взрослым, кто видел во мне не только мелкого несмышлёного пацана, неспособного самостоятельно даже шнурки нормально завязать.
Дальше пошли молча. Постепенно и у меня угасла радость летнего дня. В душе поселилось непонятное чувство тревоги, которое то нарастало, то утихало. Захотелось встретить Вялова и насовать ему в рожу, пустить юшку и повалять в пыли. Одёрнул сам себя – и чего это я раздухарился так? Одна победа в нашем затяжном конфликте ещё не показатель, а общий счёт-то в его пользу. Так и топал до выпаса, периодически сжимая кулаки.
***
После обеда я обходил поле по периметру, следя за тем, чтобы коровки слишком далеко не разбредались. Наступило самое пекло. Мы с Иваном недавно пообедали, и я, наслаждаясь прогулкой, заодно восстанавливал слитую на тренировки Энергию. Однорукий, всадив свою обычную порцию мутняка, которая и взрослого бы отправила в нокаут, а меня бы попросту убила на месте, валялся под невысокой берёзой – шляпу на лицо в такую духоту ему набрасывать не хотелось: выручала тень от дерева.
За последние дни я неплохо наловчился работать своим коротким кнутом – надо же было как-то убивать скуку, большую часть времени дня ожидая перезарядки. Коровы ко мне попривыкли, я к ним тоже – мы не досаждали друг другу, и всё всех устраивало.
Сегодня у меня пошаливали нервы: мухи слишком раздражающе жужжали, коровы громко мычали, трава цепляла ноги, а жара и полное отсутствие ветра просто выбешивали. Дойдя до небольшой рощицы, которая обозначала край выпаса, я повернул налево, замыкая воображаемый периметр вокруг стада, как вдруг увидел вдалеке телегу и несколько фигур рядом с ней. Казалось бы, обычное дело: ну выехали мужики на покос, пусть ближайшая грунтовка и была отсюда на приличном удалении, но что-то в увиденном меня насторожило – ещё не осознаваемая неправильность зацепила разум. Решив разузнать поподробнее, я чуть отклонился в сторону и начал аккуратно подкрадываться к телеге.
***
Золтан, спрыгнув с телеги, на которой они только что въехали в тень деревьев, потянулся и смачно зевнул – жара и долгая дорога разморили до изнеможения. Тут же встряхнулся – они здесь по делу, и надо всё провернуть быстро. Обернулся: Лешко, Михай и Санду тоже попрыгали на траву. Михай сразу отошёл к ближайшему дереву, на ходу расстёгивая портки. Санду молодец – сам, не дожидаясь окрика Золтана, принялся привязывать кобылу к дереву. Правильно, а то копытное ещё начнёт чудить в самый неподходящий момент. Лешко же доставал из-под сена свёрнутую кольцами верёвку.
– Михай, заканчивай гадить и бери кинжал. Лешко, давай веди, только выбери помельче, вон ту, с пятном во весь бок. Санду, скинь пока половину сена сзади за борт и поставь доски. – Золтану нестерпимо захотелось закурить, как и всегда, в предвкушении дела, когда бешеное сердце ромы разгоняло в жилах кровь.
Им давно было пора возвращаться в свой колхоз, пропади он пропадом. Пусть дьявол пожрёт души тех, кто придумал загонять их вольный народ в это стойло! Уже несколько дней они колесили по окрестным районам, промышляя тем же, чем их предки и сто, и тысячу лет назад – тянули всё, что не приколочено. В этом году так ездить по области они начали с мая, как подсохла весенняя грязь, каждый раз сочиняя правдоподобную байку для тех, кто интересовался. Вот и сейчас рядом с бортом телеги на сене были небрежно брошены три неказистые косы с замотанными тряпками лезвиями да нехитрые деревянные грабли. Поехали заготовить траву для скота, ну и что, что далеко – вот коса, вот куча сена в телеге, вот наши документы, настоящие, не придерёшься! А что до родной стороны под сотню километров – к своим погостить заехали с оказией, мать захворала сильно. А трава нормально не просушена – так мы ромы, к оседлой жизни непривычные, спасибо за совет, да пошёл к чёрту. Попробуй проверь, морда любопытная, всё, что я тебе наплёл.
А под сеном были надёжно спрятаны кастрюли, одежда, всякое барахло и даже детский велосипед, прошлой ночью откуда-то притащенный шустрым Михаем. Осталось последнее намеченное дело перед возвращением домой – зарезать коровку, закидать сеном и быстро довезти до Якова-торгаша, что за треть цены купит убоину целиком, не задавая вопросов, и, может, что-то из добытого заберёт. Заодно надо взять у Яшки три ящика нормальной водки – Санду старшую дочку замуж выдаёт, кареглазой красавице Мануше только-только пятнадцать исполнилось, самый сок.
Всё шло как по маслу, душа ромы пела, а улыбка растягивала губы. Лешко, которого все животные отчего-то любили и почти не боялись, медленно подошёл к указанной Золтаном тёлке, нашептал ей на ухо что-то ласковое и надел на шею животного верёвочную петлю. Привёл корову к телеге, завязал глаза косынкой, утянутой на днях чуть ли не с плеча бабы-раззявы, кое-как завёл по доскам в телегу. Золтан уже ждал там, крепко сжимая в руках кувалду. В дороге всегда полезно иметь этот замечательный инструмент: мало ли колесо с оси слетит или кого огреть понадобится. Удар по лбу животного, нанесённый сильной, опытной рукой, свалил тёлку на колени, а Михай своим полуметровым кинжалом, заточенным до бритвенной остроты, одним движением вскрыл корове горло. Кровь хлынула водопадом на остатки недосушенного сена, устилавшего дно телеги – хорошо, потом легко будет избавиться от улик, просто выкинув испачканную траву в придорожную канаву. Тёлка задёргалась в предсмертных конвульсиях, копыта громко застучали по деревянному борту.
Золтан уже наклонился, чтобы засунуть кувалду обратно под сено, как вдруг приметил чернявого паренька лет десяти, застывшего на краю поляны. С телеги его было прекрасно видно: пацан как пацан, худой как щепка, глаза только красивые, зелёные, что твой яхонт. В руке небольшой кнут – получается, за стадом смотрит. А говорили, что пастух здесь горький пьяница, весь день лежит да бутылочное горлышко сосёт. Наврали, стало быть. Даже жаль пастушка немного – совсем ещё жизни не видал, самую малость жаль. Плохая у тебя судьба, пацан, горькая, не повезло тебе сегодня.
– Михай, Лешко, – убейте его! – и Золтан указал рукой на свидетеля преступления. Парни поняли его сразу: пацан их видел, значит, обязательно сдаст, а на нары ой как не хотелось. Кинулись коршунами, разделившись и забегая с разных сторон, чтобы загонять было ловчее. Михай так и сжимал в руке окровавленный кинжал, даже обтереть его не успел, а Лешко неуловимым для глаза движением прямо на бегу достал из сапога клинок. Никуда пастушок не денется, на своих коротких ножках далеко убежать не успеет. Закинем тело в кусты, пока найдут – мы уже дома будем. Но что-то пошло не так: ребёнок вдруг кинулся навстречу Михаю, на бегу разворачивая короткий кнут. Золтан в первую секунду даже растерялся, настолько неправильно это выглядело.
***
Я тихонько выглянул из-за редких деревьев, окаймлявших поляну, на которой и остановилась телега с незнакомыми мужиками. Рассмотрев их поближе, я наконец-то понял, что меня насторожило при взгляде издалека – странные одинаковые шляпы с широкими полями и высокой тульёй, которую перечёркивал глубокий залом. Головные уборы, как и вся неказистая одежда этих явно нездешних мужчин, были очень мятыми и пыльными, но каждая из шляп была украшена красивой цветной лентой.
В остальном чужаки были сильно похожи друг на друга: у всех были смуглые лица, чёрные длинные кудрявящиеся волосы, очень неухоженный вид и худое, но жилистое телосложение. На фоне остальных заметно выделялся парень высоченного роста в драных штанах и с очень чумазым лицом. Я застал момент, когда вся эта странная компания заводила по накинутым толстым и широким доскам прямо в телегу годовалую Зорьку, которую недавно отдали в стадо. Тёлка глупая совсем – шла, не взбрыкивая, хоть ей и завязали глаза. Открыл было рот, чтобы поинтересоваться, какого лешего они делают, как события завертелись с невообразимой быстротой.
Стоя́щий в телеге мужчина в возрасте, лицо которого было настолько загорелым и обветренным, что напоминало печёное яблоко, коротко размахнулся и стукнул Зорьку в лоб кувалдой. Его выделял из всей компании привлекающий внимание наряд: застиранная рубашка в мелкий цветной узорчик, подпоясанная тёмно-зелёным поясом-кушаком, и старые-престарые потёртые кожаные штаны. По всей видимости, это был главарь. Глухой звук от встречи железки с крепким черепом животного был прекрасно слышен даже на краю поляны. Коровка припала на передние ноги, и тут же подскочивший сбоку двухметровый жлоб резанул ей по горлу здоровенным ножом, который скорее походил на небольшую саблю.
Волна лютой злобы захлестнула моё сознание. Ненависть к этим уродам, посмевшим поднять руку на охраняемое мной стадо, лишила меня рассудка и здравого смысла. В голове билась только одна мысль – убить, убить, убить, УБИТЬ!!! Разорвать, растоптать, разметать во все стороны этих жалких ничтожных тварей! Краски померкли и потускнели, мир вдруг стал почти чёрно-белым – только яркими пятнами выделялись разноцветные ленты на шляпах этих уродов. А потом я перестал что-либо помнить…
***
Золтан, так и не выпустив из рук перепачканную красным кувалду, заворожённо смотрел, как мелкий парнишка, распуская на ходу свёрнутый кольцами кнут, несётся на высоченного Михая, которому он в лучшем случае достал бы макушкой до ремня брюк, если поставить этих двоих рядом. Михай вдруг замедлился, а потом и вовсе остановился как вкопанный, встав в защитную стойку и выставив перед собой кинжал, сжав рукоять обеими ладонями. Лешко тем временем забежал за спину пацану, отрезая пути к отступлению. Золтан уже хотел было поинтересоваться у Михая, не испугался ли он ребёнка, как едкие слова замерли в горле, а затем и провалились куда-то в желудок.
Глаза пацана стали абсолютно чёрными, как антрацитовый уголь, будто залитые густой маслянистой гуашью цвета непроглядной ночи – зелёная радужка тоже исчезла. А лицо… Оно было искажено яростью почти до неузнаваемости, как будто человеческие черты вдруг попытались сложиться в оскаленную волчью морду, но их свело судорогой. Зверёныш, а только это слово сейчас вертелось у Золтана на языке, налетел на Михая, как вихрь, сначала щёлкнув кнутом его по лицу, а затем и прыгнув прямо на кинжал. Михай упал на спину от веса этого маленького злобного тела и заорал так, будто его режут, лупя пацана кулаками по спине. Черноглазое исчадье ада вцепилось ему зубами в щеку и глухо зарычало, тряхнув головой и пытаясь вырвать лоскут плоти. Кнут отлетел в одну сторону, кинжал в другую. Телега, на которой стоял Золтан, дёрнулась – испуганно заржала и попыталась встать на дыбы кобыла, накрепко привязанная к дереву и запряжённая в эту самую телегу.
Лешко осторожно подкрадывался к паре возившихся в траве тел, уже занося руку с ножом над спиной пацана, как между деревьями с яростным криком спикировала с неба огромная чёрная птица, врезавшись в лицо молодому цыгану. Лешко скрючился, схватился свободной рукой за голову, замахал ножом, напрасно пытаясь отогнать уже отлетевшего вбок ворона, закричал, попятился, рванулся, чтобы убежать, но не успел. Паренёк бросил свою жертву, одним неистовым движением извернулся на четырёх конечностях и прыгнул на Лешко, вгрызаясь тому под правое колено. Рома упал на живот, не переставая орать, неловко отмахнулся ножом, потом задёргал ногами, пытаясь скинуть с себя грызущую его заживо тварь. Клинок выскользнул из его руки и застрял в плече пацана, но тот не обратил на ранение никакого внимания, только сильнее дёрнул головой, вырывая кусок мяса из ноги Лешко. Золтан наконец-то отмер и спрыгнул на траву.
– Моро Дэвль! Это Моро Дэвль! Он заберёт нас в Чёрный лагерь! – в плечо Золтана вцепился белый как мел Санду. Тот перехватил кувалду левой рукой, а правой со всей силы влепил подручному звонкую оплеуху:
– Хоть сам Владыка Ада! Доставай нож, трусливая псина, и пошли, надо отбить парней! От моей кувалды ещё никто живым не уходил!
Сравнение с собакой и удар по лицу привели Санду в чувство. Он коротко выругался и выхватил свой бритвенной остроты засапожник. Вот только громкий звук от оплеухи привлёк внимание Нечистого, который бросил терзать два орущих, катающихся по траве и воющих тела, и на секунду замер, повернув лицо в сторону телеги. Казалось, на цыган через глазницы твари посмотрела сама первородная тьма. Моро громко втянул воздух ноздрями, явно принюхиваясь. Вся нижняя половина морды чудовища была выпачкана тёмно-бордовой кровью, капли которой срывались с заострившегося подбородка в густую траву. Для приличия встав на две конечности, Оно двинулось к оцепеневшим от первобытного страха перед безусловным хищником людям, ускоряя шаг. Золтан трясущимися руками поднял кувалду над головой и принялся ждать прыжка этой твари – в том, что он последует, рома нисколько не сомневался. Рядом, прижавшись почти вплотную, изготовился к битве Санду.
Сбоку резко и звонко хлопнул кнут, выбив кувалду из рук цыгана. Буквально через секунду щелчок повторился, и, глухо охнув, Санду осел вниз, выронив своё оружие. В тот же миг Моро врезался в Золтана, который, растерявшись от потери оружия, толком не успел приготовиться к атаке. Дьявол повалил его и вцепился зубами в предплечье, тут же прокусив рубаху. Золтан поднял было руку, чтобы схватить Нечистого за горло, как вдруг всё поле зрения заслонила огромная подошва сапога, неотвратимо падающая с неба. Наступила темнота.
***
Болело всё. Руки и ноги дрожали, мышцы живота непрерывно сокращались, вызывая подкатывающую к горлу тошноту. Тело била крупная дрожь. Настолько плохо мне в жизни не было ещё никогда. Перед глазами всё плыло, и я не мог сфокусировать взгляд на чём-то конкретном. Огнём горел разбитый рот, полный крови, правое плечо пульсировало острой резью, а по спине будто долго молотили здоровенной дубиной. Отдельно чувствовалась сильная боль в левом предплечье. Пришло осознание, что я лежу на боку в невысокой траве под какими-то деревьями. Я попытался пошевелиться, но руки и ноги толком не слушались. Наконец голова разобралась в сигналах конечностей – оказалось, что я был связан по рукам и ногам.
В поле зрения появился мрачный, как грозовая туча, Иван. Сжимая в единственной руке нож, он присел на корточки, пристально вглядываясь мне в глаза.
– Ты меня слышишь? – почему-то первым делом спросил он.
– Да, – кое-как выдавил я в ответ сквозь сухое, запёкшееся горло.
– Как себя чувствуешь?
– Как будто под грузовик попал. Ты меня что, связал? Зачем? – что происходит-то, ёлки-палки. Иван не двигался и вообще не торопился освобождать меня от пут.
– А что последнее ты помнишь?
Так. Соберись в одну кучку, Витька.
– Я шёл по краю поля, увидел телегу с ненашенскими мужиками, затем… Зорька! Они зарезали Зорьку, Иван! Надо что-то делать! – заволновался я.
– Вспоминай дальше, – кивнул мне Однорукий.
– Он меня увидел – тот, что с молотом был. Закричал «убейте его», и на меня двое побежали, а я на них, успел долбануть одного кнутом, а потом ничего не помню. Это они меня так избили?
– Ну ты эту парочку тоже хорошо так отделал, один даже штаны умудрился изгадить, – Иван наклонился надо мной и несколькими ловкими движениями освободил конечности. Как выяснилось, ноги у меня были обмотаны моим собственным кнутом, а руки за спиной стягивал кусок верёвки.
– Так, а где они, и почему меня связали, а не добили? – я затрепыхался, пытаясь сесть, но пока ничего не получалось.
– Тебя я связал, пришлось, – Иван всё с таким же хмурым лицом стоял рядом со мной и глядел куда-то в сторону.
– Слушай, да объясни всё толком уже, а? – я нахмурил брови. Внутри снова начинало подниматься раздражение.
– Успокойся и слушай очень внимательно. Глубоко дыши. Тебе сейчас нельзя злиться, совсем нельзя. У тебя был приступ «чёрных глаз». Если он повторится, ты покалечишься или умрёшь. Или убьёшь кого-нибудь. Я так понимаю, что это с тобой случилось в первый раз?
Я замер, как испуганная мышь, завидевшая кота. От страха в голове наступило хоть какое-то просветление, и мысли шустро забегали туда-сюда.
– Ты знаешь про «чёрные глаза», и ты мой очень дальний родственник, а значит, также потомок Варвары. Загадку знаешь? Всё остальное тоже?
– Ну, наконец-то очухался, раз вопросы правильные начал задавать, – криво усмехнулся Иван.
Собравшись с силами, я сел на задницу, и тут же стало понятно, почему Однорукий не торопился мной заниматься: невдалеке, под деревьями, стояла та самая телега. С заднего её края свисали ноги несчастной Зорьки, вокруг туши солома была бурой от крови. А рядом лежали крепко связанными четверо пришлых, давно растерявших все свои красивые шляпы. Однорукий не просто скрутил им лодыжки и запястья, но ещё и примотал за шею к тележным ободам. И как пастух смог так ловко обездвижить их, действуя одной рукой?
Двое были без сознания. Их тела обмякли, подсыхающая кровь заливала лица. Третий, который был самым высоким, что-то безостановочно шептал себе под нос. Бровь у него была рассечена, похоже, что ударом кнута, а щека была надорвана. Крови на рубашку натекло столько, что она была тёмно-красной аж до живота. Последний же непрерывно скулил, словно маленький побитый щенок, и мелко трясся, а на месте левого глаза у него зияла красная дыра.
– Абзац, – только и смог выдавить из себя я.
– Это точно. Встряли мы, Витька, ой как встряли, – покачал головой Однорукий.
Он добавил ещё пару нецензурных слов, но я уже не слушал – снова завалился на бок и исступлённо блевал в густую траву, вовсе не переживая о том, что выпачкаюсь ещё сильнее.
Глава 28
13 июня 1965 года, Берёзовка
Я свернулся калачиком и пытался перетерпеть боль: как только хоть немного приду в себя, настанет время для самолечения. Прошло несколько минут – лучше не становилось, но хоть конечности начали кое-как двигаться. На левой руке выше локтя обнаружилась глубокая резаная рана, которая обильно кровоточила, отчего рубашка пропиталась кровью до запястья. На правом плече я нащупал похожую рану, только поменьше. Иван любезно сообщил, что вытащил застрявший в ней нож, когда связывал меня. А ведь делать этого нельзя – я в книге по медицине читал, что нож надо оставлять в ране до момента оказания квалифицированной помощи. Если лезвие успело пробить крупный сосуд, то есть вероятность истечь кровью после его извлечения. Вот тебе и умудрённый жизненным опытом взрослый.
Вдобавок ко всему остальному выяснилось, что запас Энергии был полностью истощён, а Ядро попросту отключилось: оно еле чувствовалось, но было неподвижным и никак не реагировало на мои мысленные усилия. А ещё меня начал бить озноб, и стало очень холодно. Это в такую-то жару – при температуре воздуха в тени за тридцать градусов.
– Не пугайся, что трясёт. Обычное дело, когда теряешь много крови, – Иван с закрытыми глазами сидел в траве рядом со мной. Я же свернулся клубочком и мелко дрожал. Очевидно, что у меня сильное истощение. Необходимо поскорее подкинуть топлива в организм, иначе опять потеряю сознание.
– Мне надо поесть, – простонал я. – Может, что у этих уродов в вещах найдётся?
– Еда скоро будет. И у цыган я бы не стал ничего брать, а то ещё какую-нибудь заразу подхватишь.
– Так это и есть цыгане? А то слышать про них слышал, а вживую не видел никогда.
– Немного потерял, – Однорукий слабо усмехнулся.
С поля донёсся топот копыт, но сил приподняться и посмотреть уже не было. Похоже, кто-то скачет к нам на лошади. Со стороны связанных пленников послышалось выкрикнутое истеричным голосом «Дэвль, дэвль!» и ещё что-то на непонятном языке.
В поле зрения появились… две рогатые морды, Буянки и Машки, молодых коровок из нашего стада. В первую секунду я не поверил своим глазам – Машка тащила в зубах мой узелок, а Буянка несла котомку Ивана, прикусив её за ремень.
– Вань, это чо? – только и смог выдавить я.
– Самое нужное тебе сейчас лекарство, – ответил пастух. Коровы выронили вещи прямо у наших ног и тут же повалились в траву. Их бока ходили ходуном, а дыхание вырывалось громкое, тяжёлое, с каким-то сиплым присвистом.
– Они как будто помрут сейчас.
– Авось отойдут, – пожал плечами Иван, открывая свою котомку. – Потом надо будет отвести их к речке, чтобы напились вволю.
Первым делом он достал свою огромную бутыль, выдернул затычку и протянул мне.
– Не, мне б поесть, – отмахнулся я, но Однорукий настойчиво сунул мне самогон прямо в руки.
– Дурак, пей, это даст ведьмачьей Силы! Тебя же сейчас изнутри сжирает, неужели не ощущаешь?
Я недоверчиво уставился на Ивана. Нет, я чувствовал, как организм буквально орёт, что ему всё хуже и хуже, но алкоголь? Придётся поверить на слово – не до раздумий сейчас. Я поднёс бутыль к губам, сделал маленький глоток, еле сдержавшись, чтобы не закашляться. Ну какая же гадость, ещё и свёклой отдаёт.
– Тебе нужно выпить примерно половину от того, что там осталось, – серьёзно произнёс Иван. Сам он тоже времени зря не терял – уже вовсю лопал хлеб и закусывал луковицей. – Я думал, ты про действие бухла на нас знаешь, раз уже напивался недавно. Когда у тебя Сила на нуле, то градус сразу перерабатывается и почти не пьянеешь, а ты сейчас должен быть пустой, как барабан.
На нас. Он сказал на нас! Иван не просто потомок Варвары, а ещё и волшебник, как и я. Всё-таки я не один такой в мире. Пытаясь пропихнуть поглубже разом застрявшие в голове мысли, я запил их несколькими могучими глотками мутняка и забыл, как дышать.
– На, – Иван отломил мне большой кусок хлеба, – у тебя сейчас глаза выпадут. Закусывай, а то и правда вырубишься. Сладкого у тебя нет? Тоже восстанавливает неплохо.
– Точно, – просипел я, запихнул хлеб в рот и зашарил по карманам. Выудил десяток «Белочек» и горестно покачал головой. После драки и всего остального конфеты превратились в кашу. Впрочем, это месиво было всё ещё в обёртках, поэтому я накинулся на десерт, как коршун на цыплят. Последнюю конфету протянул Ивану, он не стал отказываться. Потом пришёл черёд плитки шоколада.
Мы не ели, а натуральным образом жрали. Уничтожали еду и выпивку так, как будто голодали неделю.
– Я тоже сильно потратился, – с набитым ртом прошамкал пастух. – И, чувствую, ничего ещё не закончилось. Всё, пить тебе хватит, давай сюда.
Он одним движением закинул в себя остаток сивухи, захрустел луковицей. Я в это время заедал сладкое салом и осторожно пробовал начать восстановление организма. Требовалось снять хотя бы острую боль – мешала думать. Голова закружилась, но совсем немного. Надо запомнить про возможность восстановления за счёт алкоголя. Правда, пойди его ещё найди, если ты ребёнок.
– Ну что, полегчало? – спросил Иван, вытирая руки о траву.
– Ага. Спасибо тебе за всё. Можешь рассказать, что произошло, когда я полез в драку? Я с этого момента и до того, как очнулся связанный, ни черта не помню.
– Кстати, какого хрена ты вообще на них кинулся? Прибежал бы ко мне. Не догнали бы тебя эти гаврики, видел я не раз, как ты носился у реки туда-сюда.
– Как это видел, если всё время валялся… А, ворон. Как и коровы, да? Неужели смотришь вокруг их глазами?
– Не просто смотрю, но и управлять могу, – Иван утвердительно кивнул. – Не отвлекайся.
– Ну, я с утра сильно нервный был, всё кому-то вмазать хотелось. А тут увидел, как они Зорьку режут – и мозги совсем отключились. Какой там бежать, такая злоба накрыла. Я бы и на батальон фашистов с голыми руками кинулся.
– Понятно, запомни хорошенько это состояние, когда волнами накатывают раздражение, ярость, ненависть и злоба – это значит, что скоро начнутся «чёрные глаза», и тебе надо валить как можно дальше от людей, в лес, например. Побегаешь туда-сюда, как бешеная лисица, кулаки о сосны поломаешь, бобра придушишь и сожрёшь, волка под жопу напинаешь и хвост вырвешь – и попустит тебя рано или поздно. Но не дай бог тебе среди людей в этот момент оказаться – ты их убивать начнёшь и живьём жрать. Семью порешишь своими же руками.
– Японский городовой! – вспомнилось почерпнутое от деда странное ругательство. Моё распрекрасное воображение живо нарисовало мне растерзанных сестёр, братьев и мать, лежащих в лужах крови в родном доме. После такого впору самому в колодец вниз головой прыгнуть. От представившейся картины снова замутило.
– Вижу, проняло, – криво усмехнулся Однорукий. – Я уже видел со стороны, как выглядят «чёрные глаза». Как-нибудь расскажу при случае, там история такая, что до старости помнить буду.
– Эй, уважаемые, – негромко, но отчётливо донеслось со стороны телеги. – Нам бы к врачу! Пожалуйста! Лешко совсем плох.
Я повернул голову в ту сторону: очнулся цыган, который постарше. Тот, что Зорьку кувалдой приложил.
– Заткнитесь там, ворьё, и до вас очередь дойдёт! – прикрикнул на них Иван и повернулся ко мне:
– Ладно, давай ближе к делу. Я почти всё видел. За тобой ворона пустил и смотрел через него. Как только дотумкал, что чернявые за коровой пришли – сразу понял, чем дело кончится, и к вам рванул. Но далеко было, а я, как некоторые, бегать не умею. Так, чтобы зайцев обгонять. Ты ринулся на самого длинного, перепахал ему лоб кнутом, а затем прыгнул прямо на нож – повезло, что только руку пробило. Потом вгрызся ему в лицо, вон, щека надорвана. Сзади второй тебя подкрался прирезать, но я ему глаз выбил, то есть не я, а ворон, а потом ты этому смельчаку в ногу вцепился и выдрал кусок.
– Ух ё, – только и смог сказать я, – то-то зубы так ноют.
– Ага. Потом ты на оставшихся ринулся, но там уже я вмешался: одного кнутом сходу подрубил, а второго сапогом по лицу отоварил – ты его уже жрал в этот момент, сидя сверху, и я побоялся тебя щелчком зашибить.
– А дальше?
– На меня прыгнул, – развёл Иван руками. – Кое-как придавил тебя к земле, а вскоре ты и сомлел – бензин кончился. Оставалось только связать – побоялся, что накинешься снова, как очнёшься. Повезло ещё, что цыганам сильно не до нас было. Успел и их стреножить, прежде чем оклемались.
Дело – дрянь. Я пустой, сильно изранен, и мне нужна медицинская помощь. Иван цел, но тоже без Энергии. И четверо искалеченных разбойников-цыган, истекающих кровью, которых, судя по рассказу пастуха, в основном уработал я. И непонятно, как мы всё это будем объяснять в Берёзовке.
– Иван, а делать-то что теперь с этими уродами? К дяде Славе их везти надо, пока и вправду не передохли.
– Предлагаю их добить, – с каменно-серьёзным выражением лица посмотрел на меня Однорукий.
– Ты же шутишь, да? – не веря своим ушам, спросил я у напарника.
Эпилог
Эпилог.
13 июня 1965 года, Берёзовка
Младший сидел на ступеньках, дожидаясь Старшего. Нетерпение так и читалось на лице подростка. Он никогда раньше не вёл себя подобным образом, и Старший насторожился, хотя постарался не подать виду: спокойно прикрыл калитку, пересёк двор и подошёл к крыльцу. Младший всё это время, не отрываясь, смотрел на него, но не кричал, не подпрыгивал. Как мог, старался выглядеть серьёзным. Мужчина почувствовал удовлетворение от того, что его воспитанник научился контролировать себя в достаточной мере, несмотря на юный возраст.
Старший подошёл к крыльцу, поглядел на сидящего парня сверху вниз и кивнул, давая разрешение говорить.
– То устройство из проволочек, которое стоит высоко на шкафу. Оно сломалось! Я заметил это после обеда! Теперь мы найдём Ведьму и убьём, да? – в голосе Младшего читались сильные эмоции, практически эйфория. Старший покачал головой: пожалуй, с похвалой самому себе он поторопился. Надо будет перед сном трижды прочесть молитву об избавлении от греха гордыни.
– Пойдём, посмотрим, – Старший положил руку на плечо Младшего, легонько сжал ладонь. Это была вся ласка, которую он позволял себе. Дети должны расти в строгости и послушании.
Они прошли в дом, проследовали в дальнюю комнату, за ней в кладовую. Там, на самой верхней полке, стояло нечто. Большая колба из очень толстого зеленоватого стекла, с плоским, ещё более массивным дном, стояла на десяти слоях войлока. Сосуд был сильно запылён – трогать его не разрешалось никому и никогда. Одно из немногих условий, которое он озвучил своей женщине перед свадьбой, – не касаться самой верхней полки в кладовой. Редкую уборку здесь он всегда выполнял самолично, стараясь даже не дышать, когда легчайшими движениями протирал пыль вокруг колбы. Самого же сосуда он ни разу за всё время не коснулся – так приказали ему Братья, которые много лет назад привезли сюда эту вещь и, выгнав хозяина на улицу, собственноручно перенесли и установили необычный предмет на мягкую подстилку.
Внутри сосуда была закреплена странная паутина из туго натянутых тончайших металлических нитей, а ещё там не было воздуха – об этом тоже поведали Братья. Также они рассказали, что изготовить это устройство стоило три килограмма чистого золота, а доставка тайным маршрутом из Ватикана в Советский Союз, с передачей самого хрупкого в мире груза из рук в руки несколько раз за эти тысячи километров пути, обошлась Ордену ещё в килограмм благороднейшего из металлов.
Одной из обязанностей Младшего была проверка целостности конструкции в колбе трижды в сутки: утром, днём и вечером. Он ежедневно совершал этот ритуал, заодно тренируясь в прилежании и, как выяснилось, не зря. Странная паутина металлических нитей, терпеливо ждавшая исполнения своего предназначения, теперь грудой проволоки лежала на дне колбы и тускло светилась. Ожидание, длившееся двадцать с лишним лет, закончилось.
– Да, Младший. Найдём и убьём, ибо за этим мы здесь. Начинай проверять снаряжение, – с этими словами Старший развернулся и пошёл вглубь дома. Надо было найти, чем прикрыть отслужившее своё устройство от любопытных глаз жены. Старая стекляшка с проволокой – это одно, и это не вызывает подозрений, а вот светящийся металл стоило спрятать.
– Ура-а! – Младший, больше не в силах сдерживаться, запрыгал на месте, высоко подняв руки над головой. Старший, не оборачиваясь, улыбнулся. Хороший вырастет Охотник.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге