Слепота

Глава 1

Сегодня утро снова началось внезапно. Как будто щелкнул затвор фотоаппарата.

-Андрюха, а ну подъем! – голос брата Пашки был, как всегда, настойчив и резок. Порыв ветра за окном и то мягче бывает.

Я попытался щелкнуть затвором своего глазного фотоаппарата. Опять…резкая вспышка боли накрыла меня с головой. Поганый софит! Надо же ему было треснуть на прошлой выставке прямо перед моими глазами, теперь мало того я весь чешусь от заживающих ожогов, так еще и глаза открыть не могу ни на секунду. Затвором своего фотоаппарата я щелкаю весьма умело, уже на три выставки в галереях нащелкал, а вот тут. Хоть бы руководство или инструкция была. Желательно пошагово: наклонить голову влево, высунуть язык, нажать на глаз, открыть глаз, попыхтеть от боли, закрыть глаз…Что за ерунда лезет с утра в голову?!

Я поморщился. Пашка рядом болтал что-то про новые объективы. Я его почти не слушал, занятый собой. Лир. Ну конечно, преуспевающий фотограф, Андрей Зимин. Был. «Наш парус в море новых возможностей фотографии». Дурацкая строчка из чьей-то статьи накрепко засела в голове. Если бы я еще ее видел, а не представлял…

Объектив без тела. Тело без объектива. Фотограф без фотографа. Скороговорки сыпались ручьем.

Пашка где-то рядом смеялся и тыкал меня чем-то в плечо. То ли одним пальцем, то ли двумя. Теперь не разберешь…

Я мрачно усмехнулся, и повернул голову в сторону звука, стараясь, чтоб не дрогнул голос:

-Паш, сколько дней уже?

Смех резко прервался. Пашка сидел тихо-тихо и, наверное, сейчас с грустью взирал на меня своими большими черными жучками. Его глаза всегда были чем-то приметным. Абсолютно обычное скуластое лицо, не-то русые, не-то темные вихры. Лоб, щеки, никаких ясных и отмеченных печатью красоты линий. Но глаза, эти жучки-буравчики, которые всегда горели от нетерпения, как у дикого волчонка, делали Пашку каким-то особенным.

Глаза – это зеркало души. Душа у Пашки точно была особенная. Всегда нараспашку, ее движения тоже были настойчивы и упрямы, а еще внимательны, как и его взгляд. В глазах живет душа…получается, я сейчас тут скотина бездушная. Однако…

-Да пустяк,Андрюха. Два месяца всего! Врачи там твои, светилы-воротилы, говорят, динамика какая-то есть. Хрусталик, говорят, привыкает…Мыщцы там всякие. Да пройдет все, как корова языком слижет!

Я криво улыбнулся. Пашка не умел красиво говорить и умело врать. С самого детства. Единственное, что у него получалось мастерски – это свет. Зеркала, преломления, отражатели. Уже три года он работал со мной в паре – был осветителем и помощником в одном лице. Помогал он, безбожно ломая все и роняя, но освещал безумно и феерично.

-Ты свети, да не засвечивай, - я наугад вцепился в воздух и угадал, попав в предплечье брата. – Что вчера главврач сказал? Ты же с ним остался, когда меня на процедуры увели?

Пашка вздрогнул, когда я приблизил к нему свое лицо. Как мелкий щенок, лет на десять младше, брат выдохнул мне прямо в лоб воздух.

-Что, страшно? Говори, давай, – я приподнял мокрые от пота волосы со лба и снова уставился на него своими закрытыми глазами. Увы, открыть их мне было пока невозможно. Я говорю, пока, все еще надеясь на что-то.

Пашка громко сглотнул и выругался.

-Еще месяц, и можно будет.

-Что можно? Бегать, прыгать, читать, фотографировать?

-Открыть. – брат сказал это тихо и отодвинулся. Мои руки разжались, и я откинулся на подушку.

-Понятно, - я сказал это зло, даже не пытаясь скрыть раздражение.

-Андрюха, ну ты что…

-Вот именно, Паш, теперь я «что», а не «кто».

Пашка сидел молча и сопел, потом я услышал, что кровать стала легче. Ушел, обиделся. Глупая привычка обижаться на то, что я обругал его брата, то есть себя. Детская привычка. Эх, Пашка, Пашка…

Глава 2

Дни тянулись медленно, как жвачка, прилипшая к подошве ботинок. Кажется, что ногу можно оторвать сразу и снова пойти по своим делам, ан нет. За тобой все равно тянется липкая грязная нить, напоминая тебе о тех местах, где ты ее подцепил. А то и вообще эта дрянь въестся накрепко в твой след, мешая ходить.

Когда я понял, что мне выключили персональный свет, в голову как раз и начали лезть всякие разные незаметные вещи. Жвачка на тротуаре, цвет никеля на машине, мел на рукаве старого пальто…Мы не замечаем ничего, пока видим цель, к которой идем. В буквальном смысле видим. А кто-то, подобно мне превращает все это в профессию. Фотография. Запечатлеть то, что мы видим и не видим одновременно. Мы восхищаемся тем, что вокруг нас, тем, что мы видим каждый день, но не замечаем.

Подолгу на моих выставках я вглядывался в людей, которые с восторгом рассматривают кошачьи лапы, ветви деревьев, лучи солнца, девушек, которые одеты, так же как и они.

Я не понимаю людей. Улыбки, маски, лица, даже глаза…моя последняя выставка была посвящена взгляду из толпы. Привычное становится фурором, когда все остановили на этом взгляд. Так почему же фурор позже станет привычным, когда количество людей станет увеличиваться…

И все это фотография: моменты, снимки, фрагменты, мгновения…я всегда был в поиске, искал то, что не видели другие, чтобы догнать мир и заставить его взглянуть. Мой поток мыслей стал меня утомлять…

Но я скажу еще раз. Еще раз, но совсем по-другому!

Страшное ошеломляет и приковывает к себе дольше всего. Люди пробегают мимо в обычной жизни, потому что оно пугает и заставляет стремительно ускорять свой и без того безудержный бег. Но здесь, в фотомастерстве, страшное расцветает, дикое захватывает, а обычное поражает новизной.

Все это надо только увидеть…

Я снова лежал на какой-то кривой больничной подушке и пытался вспомнить. Припомнить это волнующее ощущение погони за чем-то. Как в той детской сказке: Пойди туда - не знаю куда, принеси то - не знаю что.

Что-то в моем воспаленном этой случайной вспышкой и разрывом софита мозгу подсказывало мне, что увижу я эту дорожку, по которой надо бежать и искать, не скоро.

Да еще эта подушка…Почему она кривая?!

Да потому что все, что меня окружало, теперь казалось мне угловатым, кривым, косым и ничтожным. Мои руки совсем отвыкли от ощущений, кожа - от перепадов температуры, а рот - от потребности вечно озвучивать свои нужды. Чтобы просто выйти из бокса я должен был позвать медсестру и предупредить ее. Чтобы поесть – позвонить, нажав на вечно ускользающую от меня кнопку на стене. Послушать телевизор в холле, который стал казаться еще отвратительней без стерео картинки – позвонить. Погулять - позвонить. Переодеться - позвонить. Почувствовать себя плохо – позвонить. В туалет - позвонить. Да даже когда я просто хочу встать со своей кривой кровати – я должен ПОЗ-ВО-НИ-ТЬ!!

За эти длинные дни и ночи я совсем не почувствовал себя барином с кучей дворни, хотя деньги, что мы отвалили в эту клинику порядочные. Нет, я ежечасно ощущал себя маленьким беспомощным ребенком, а то и того хуже – вечным подчиненным. Слугой или рабом, который даже вздохнуть не может без необходимости позвонить!

После месяца сидения, лежания, стояния я подумал, что нужно снять повязку и посмотреть. Ее снимали каждые семь дней на полный день, каждые два дня питали чем-то вонючим, но судя по ахам и охам очень дорогим и действенным. Мне же все эти манипуляции не приносили ничего, никаких эмоций в перевязочной я не испытал. Ни медсестры, ни врачи-женщины голоса которых я слышал, руки которых я ощущал, не приносили ничего. Дурацкая фотографическая память услужливо рисовала передо мной возможные картинки происходящего, только и всего. Я жаждал видеть. Не женщину, ни еду…ничего. Я жаждал видеть все. Все, в чем я нахожусь в данный момент и в чем я застрял уже на два месяца как. Я не видел даже собственного носа. Я ждал дня, когда врач снимет с меня эту тугую повязку и скажет: «Откройте глаза, Зимин. Лечение закончено».

Но этого не происходило. Все кругом молчали, и снова и снова мазали мои глаза какой-то дрянью, цепляли на мою голову проводки, которые дико зудели и жужжали.

Родители, устроившие меня в клинику, снова были за границей, а Пашка носился ко мне каждый день со своей детской заботой. Как же я его наверняка достал своим характером и вспышками гнева, но он все пока сносил и не жаловался. Я впервые видел его таким…Видел.

Я все еще по старинке хочу так сказать. А может быть я его по-настоящему сейчас видел. Слышал, осязал, когда он несмело совал мне в руку новые объективы, какие-то палки, штативы, или когда он вдруг заснул прямо на полу рядом с моей койкой. Весь день снимал свадьбу, этому нехитрому заработку я его сразу обучил, и так утомился, что заснул прямо здесь, зажав что-то рукой.

Тогда я впервые засмеялся, когда нащупал его спящую голову у ножки кровати, а потом чуть не заплакал, когда достал то, что он мне принес.

Пашка прибежал ко мне тогда с моей новой фотографией, которую напечатали на каком-то рекламном плакате. Я не смог увидеть того, что там было, но я чувствовал.

Я чувствовал этот холодный прямоугольный глянец фотографии. Он прилипал к моим пальцам с одной стороны, и я даже не замечал, как сильно тискаю его большими пальцами рук. А другая сторона была шершавой. Вдруг на мои пальцы что-то осыпалось…

Вы когда-нибудь чувствовали запах графита? Запах обычного карандаша? Нет? И я – нет. Он ничем не пахнет, это абсолютно безликое вещество. Без запаха и вкуса. Но это был карандаш, чья-то подпись и пожелание мне, Андрею Зимину – ведущему фотографу студии «Фото and Me». Более того единственному, который ее основал в одном из подвалов нашумевшего ТЦ «Фортуна» и так раскрутил, что потом студия поднялась вместе с техникой и Пашкой аж на 4 этаж и раскинулась во всем своем стеклянном великолепии на 204 кв.м.

Я узнал, что это карандаш по характерному глянцу на пальцах…как фотография, наверно, мой палец лоснился темным. Я еще долго перебирал в себе это новое ощущение предмета. Я не видел его, но знал, что это графит. Странное чувство…

Да,пожелание мне…наверно о выздоравлении. Я даже не могу прочесть надпись карандашом. Да что там, я даже свет от большого билборда бы сейчас не различил, т.к. сидел уже два месяца в темноте. В полной темноте.

Глава 3

Самое главное для фотографа – это свет и перспектива. Я всегда начинал со второго. Правильно расположить объекты, расставить нужные приоритеты, сделать так, чтобы зрителю была видна глубина, композиция того, что я задумал – это мое кредо не только в фотографии, но и в жизни. Перспектива… сейчас было на лицо и перед ним ее отсутствие.

По сути, в душе я строитель, а не фотограф. Тогда в чем проблема? Нужно было учиться и строить, строить, превращая свои воздушные замки в настоящие из камня и бетона, стекла и дерева.

Я бы не осилил, не смог бы привыкнуть к мысли, что кто-то пользуется моим, как данностью. Разве на домах печатают имена их архитекторов?

Я всегда хотел славы. Единственной целью стала она - известность. Я хотел, как один древнегреческий товарищ, увидеть свое творение выбитым звездами на небесах, и чтобы люди смотрели на это и произносили: «Это фото Андрея Зимина». Да только тот козлик, что это возжелал, был знаком с героем, а я никакими способностями не обладал. Я любил строить идеальную перспективу, читать классику и цеплял всех своей дурацкой способностью везения, когда тебе вечно удается запрыгнуть на ходу в отъезжающий поезд.

Известность и пришла ко мне именно так, внезапно, утром. Когда я вдруг увидел свое фото на сайте лучших. Тогда я поймал слезы и последнюю улыбку популярной актрисы, подрабатывая для одной столичной газеты фотокором. Совершенно случайный кадр, который я сделал в коридорах театра, куда пришел совсем с другой целью, стал решающим. Этим же утром мне позвонили из модного глянца и пригласили на встречу.

***

-Обед! – глубокий голос медсестры донесся до меня через стену палаты.

Я помотал головой…все произошедшее промелькнуло перед глазами, казалось бы за долю секунды, а, оказывается, прошло целых два часа после ухода Пашки.

Что-то жуткое пахучее и громыхающее всеми жестянками на свете приближалось. Я в предвкушении уселся на кровати и слегка подогнул под себя ноги, дико неудобная больничная пижама недовольно затрещала. Так, так, попытка сесть по-турецки, как султан, снова провалилась, а я так старался каждый день для нашей Елены Прекрасной.

-Зимин, обедать, - голос раздался где-то совсем близко над моей головой.

-Елена Прекрасная, - я потянулся на звук голоса и спросил: - Елена Прекрасная, а Елена Прекрасная, сколько мне здесь еще сидеть осталось?

И тут же я почувствовал, как легкие пальцы вспорхнули над моими непричесанными вихрами. Легкие, словно птичка задела своими невесомыми крыльями, прикосновения были мне безумно приятны и как - будто знакомы. Они были искусственным и искусным светом в моей непроглядной тьме, уже два месяца. Смутно я надеялся, что нравлюсь этой женщине, как мужчина, а не как пациент, которого надо пожалеть при первом удобном случае. Я верил, что Елена Прекрасная не такая…я цеплялся в своем хмуром мирке за все. Я грезил, и жалел только об одном, что не могу увидеть ее.

-На все воля божья, милый. На все его воля! – мягкий голос приятно звучал вокруг меня, и я начинал с наслаждением вдыхать в себя тонкий аромат, который всегда приносила с собой Елена – наша медсестра-кухарка, заведущая кормежкой таких элитных больных, каким я сейчас являлся.

Я подолгу часами разбирал его на ноты и все никак не мог понять, что это за запах. Какой редкий цветок источает такой аромат, перед которым меркнут известные цветы. То мне чудился ландыш, то роза, то возникала ромашка…странно.

По слухам редкая красавица, бриллиант в оправе белого халата и светлой больничной косынки, Елена Прекрасная всегда умела утешить и ободрить. Для всех у нее было ласковое слово, таких людей я в жизни не видел. Не видел я и ее, но каждый день слышал.

Ее глубокий ласковый голос был переменчив: то она притворно сердилась, если я пытался привлечь ее внимание и «найти» ее, осязая пространство вокруг руками, то смеялась, когда я однажды задержал ее руку в своих тогда еще обгоревших пальцах, а то она мимолетно гладила меня по голове, уверяя, что скоро лечение кончится.

Я представлял ее часто в долгие минуты раздумий и воспоминаний. Теперь я все лишь помнил и представлял, увидеть и наполнить флешку в своей голове новым изображением я не мог. От соседей по коридору я узнал, что Елена действительно прекрасна.

Светло-русые волосы, спускающиеся ниже талии в тугой косе, лучистая улыбка, розовые кораллы губ, а главное глаза – непонятные, то зеленые, то серые, то карие, в которых светился ум и проницательность. А еще легкие руки с тонкими пальцами, гибкой кистью и голос. Голос, сводящий меня с ума.

Все это мне рассказал один художник, который выписался месяц назад и лежал по соседству. С тех пор я жалею каждый день, что мои глаза запечатаны несчастным случаем.

В тот день Игорь Милованов поймал меня на выходе за руку:

-Что ты чувствуешь, когда хочешь что-то увидеть, но не можешь?

Я оторопел. Его вопросы всегда ставили меня в тупик. Игорь был странной личностью и по его словам абсолютной копией Маяковского в плане «рожи», как он выражался. Я сразу представил дикие горящие неутолимым огнем интереса глаза великого поэта и решил слегка поиграть:

-А что я могу увидеть, если не могу ничего увидеть, да и видеть мне в сущности нечего, потому что ничего не видно?

-Зимин! – Игорь толкнул меня в плечо довольно ощутимо. – Мне это нужно, понимаешь. Я хочу написать картину, изобразить слепого мужчину, который влюблен в женщину, но не видит ее.

-Да, ладно, - я приосанился и резко спросил: - А я что тебе наглядное пособие? Или я твоя неоконченная Галатея, а Пигмалион?

-Червяк книжный, вот ты кто. – Игорь грубо плюхнулся рядом так, что скамейка в холле загудела. – Ничерта я не понимаю твою речь, все какие-то сравнения приводишь, все в литературу. Ты фотограф, а не этот…- Игорь щелкнул пальцами, подбирая слово: - Фило…фало…короче, ты понял.

-Филолог, - я чуть не захохотал, вспомнив своего дядю. - А птичку нашу я попрошу не обижать! У меня родственники любят читать, и меня пристрастили с малолетства. А ты как читаешь, по складам небось?

-По лицам, – голос Игоря был задумчив. – Я недавно увидел одну девушку. Она светится…

-Гуманоид что ли? Неа, Игорек, - я почесал ухо, которое недавно отлежал в наушниках, слушая рок, чтобы унять мысли. - Тебе нельзя, у тебя сердечко екает. Схватит тебя красавица в охапку и ага! – я шутил мрачно и резко, как всегда пытаясь вызвать бурную реакцию и эмоции. Я любил смотреть, как люди оживают, когда «вечные» темы врываются и доходят до их изъеденного обыденностью мозга.

К этому приему я прибегал часто при фотосессии. Копилка моих уловок пополнялась медленно, но верно. Иногда излишне томная красотка никак не могла выдать мне живое лицо, лицо девушки, которая живет и дышит единым мигом, а не тупо сопит в камеру, как зажаренный поросенок при этом надувая и без того полные губы.

Я просил этих эталонов красоты о самом простом: пощелкать авторучкой. И тут происходило чудо: сногсшибательная модель вдруг переставала выгибаться дугой, ее мимика приходила в движение, а в глазах появлялся живой блеск. Эмоции при виде этого дурацкого колпачка и глупого звука были ошеломительно прекрасны. Искорки смеха я ловил, просто подставлял руку с фотоаппаратурой, а сердечные улыбки разом снимали весь налет глянцевитой вяжущей зубы красоты. Искусственное уходило в сторону, уступая живому ради искусства.

И сейчас я снова добился своего и внутренне потирал руки, сейчас Милованов «выдаст эмоцию», а я представлю ее и снова полюбуюсь на то, как я жалок. Я теперь питался лишь звуками, и это уже входило в привычку.

Но Игорь молчал.

-Она другая. Я это нутром чувствую, - его голос будто донесся до меня издалека. – Не прилипала, не лже муза, не моделька, которая таскается за тобой на вернисажах только потому, что ты выглядишь богемой. Она другая, Зимин. Мне далеко до нее.

Я промычал в ответ что-то невразумительное. Мои мысли были тоже далеко.

Я не верил Игорю. Вернее не ему, а этой самой правде. Я знал, что вру сам себе, ведь в моей жизни была такая встреча. Тогда я видел глазами, но не видел сердцем, это я уже смутно понимал после двух месяцев без света.

-Нет таких, - я провел рукой по закрытым глазам, стирая видение. – Прослойка настоящих людей становится все тоньше в мире, и все эти люди не здесь.

-А где же?

-Там, где есть такие же. Свет среди света, логика такая.

-Ты законченный теоретик, - Милованов вздохнул. – Свет не существует без тьмы, как и тьма без света. Я художник.

-А я фотограф. И что? Ни ты, ни я никогда не видели истинный свет. Мы создаем свет, очищая тень. Мы нефтяники, е-мое, а не люди искусства. Самогонщики! – я сплюнул и закурил со второй попытки.

-Дай сигарету, - мрачно пробасил Игорь.

-Ты глянь, великий Тициан, решил приобщиться к земному, - я снова вошел в свою колею, отбросив философию. Светлые воспоминания о той, которая была…уходили, и слава Богу. Я помотал головой, чтобы выбросить мысли, и вдруг услышал:

-Мальчики, пора завтракать. Пойдемте скорее!

Милованов вскочил рывком, чуть не перевернув скамью:

-Елена…я помогу.

Все о чем мы говорили было забыто, и я скривился. Повернув голову на звук, я вгляделся в пустоту. Вслушался в нее, вгрызся, как хомяк в салат, зубами. Что еще мне оставили вместо зрения?

-Спасибо большое, Игорь, ты всегда отлично справляешься, - голос медсестры прозвучал так близко, что я замер.

-А вы…- голос запнулся, и я вздрогнул, услышав свое имя. Оно звучало как-то иначе. -Андрей, сможете подняться сами? - и ее рука быстро провела по моим пальцам. Совсем не так, как врач помогает пациенту. Ее рука была теплой и приветливой. А прикосновение дышало такой лаской, что я вдруг поднял голову и увидел ее…

Из глубины прошлого показались сначала короткие русые пряди, косая челка, смеющейся алый рот-бантик, и глубокий, живой, как быстрая лесная речка, внимательный взгляд. На меня взглянула – Лялька. Моя единственная любовь, и первая девушка, которая появилась на моих фотографиях.

Глава 4

Лялька…меня всегда умиляло это по-детски наивное то ли имя, то ли прозвище, но к ней оно подходило бесспорно. Мы встретились случайно. Как и все в моей жизни Лялька нагрянула внезапно, как снег на голову. Она просто поскользнулась на пушистом снегу, под которым была целая дорожка льда, и со всего маху вписалась прямо в меня на повороте. А я, дурак, вместо того, чтобы помочь, сразу автоматически щелкнул фотоаппаратом. Объектив всегда со мной, мы с ним как единое целое. Были…

То фото было самым живым из всех, что я делал в своей жизни. Ведь вместо того, чтобы заплакать, смутиться или разозлиться, она рассмеялась так душевно и искренне, что я на мгновение застыл столбом и залюбовался ей.

Вся в снегу, слегка дрожащей рукой, она искала напрочь слетевшую с головы шапку с помпоном и смеялась, смеялась, когда оледеневшая рука ее не слушалась, а пальцы, мигом превратившиеся на морозе в чурбачки, не гнулись.

Я помню, как присел перед девушкой на корточки и выдал самую банальную фразу всех времен и народов:

-Незнакомка, а вы верите в любовь с первого взгляда?

Прелестница все еще смеясь, лишь улыбнулась:

-К сожалению, я плохо вижу, - и продолжила. – Но вы ведь кажется фотограф, так что наверно у меня будет время разглядеть вас, пока вы не вернете мне меня.

-Вернуть вас вам? А если я не успел запечатлеть такое красивое приземление? – я несмело помог ей подняться и почему-то все еще держал ее руку в своей.

-Судя по тому, как быстро щелкает ваша мысль, вы и фотоаппаратом владеете так же. – Она ничуть не смущалась и уже говорила со мной так тепло и приветливо, что мне было жалко даже на минутку отпустить ее. За это короткое мгновение, я сразу оценил и свет, и перспективу.

Незнакомка была миниатюрной шатенкой, ее фигурку не скрывала даже толстая дубленка, которая от снега из светло-серой превратилась в совсем белоснежную. Тонкие замершие пальцы, румяные щеки и абсолютно правильный овал нежного лица меня сразу привел в состояние дикого художества. Пока она опускала глаза и отряхивалась, все еще перебрасываясь со мной незначительными фразами, я успел отметить, что она достаточно мила, если не сказать красива. Я стоял и не понимал, что же в ней такое, что я не могу назвать ее идеалом глянцевой красоты, смотрящей со всех обложек. Той красоты, к которой стремятся и старательно шлифуются под нее все девчонки страны. И тут, будто прочитав мои мысли, она подняла голову и встретилась со мной взглядом.

До сих пор помню этот внимательный цепкий взгляд, которым она меня одарила из под длинных пушистых ресниц. Ее глаза были слишком переменчивы, слишком умны. В них сквозила не пустая форма, наполненная цветом и поражающая своей правильностью и четкостью линий, в них был интеллект. Тот самый, который делает взгляд проницательным и таким глубоким, что люди теряются при виде такой красоты. Эта красота особая, она идет изнутри.

-Удалите, пожалуйста, фото. Верните мне меня, - повторила она тихо.

-Вы не любите фотографироваться?

-Я не люблю позировать случайным прохожим. Вы украли мои эмоции, чтобы использовать их позже в рекламных буклетах.

-Я фотограф и по закону могу снимать все, что есть на улице, - я слегка оскорбился ее непреклонному тону.

-Не всё, «что» есть на улице с этим согласно, - упрямо сказала она, сделав ударение на начале фразы.

-Может, поясните? Кажется, подавляющее большинство девушек мечтают попасть на обложки журналов, быть лицом какого-то фото-ателье или красоваться на рекламных плакатах.

-А что им остается? – она откликнулась сразу, будто заранее знала вопрос.

-В каком смысле? – я слегка зашел в тупик и оглядел ее снова. – Я не понимаю, Вас.

-Что остается тем, кто уже давно продал свою душу глазам окружающим, когда хотел ловить от них взгляды восхищения и обращал на себе повышенное внимание. Их душу давно растащили на кусочки, - она поежилась и засунула руки в пушистые варежки. Ее глаза все также спокойно скользили по моему удивленному лицу, ни на миг не вспыхивая эмоцией. – Что же еще им остается делать, как не сдавать в аренду и свое тело.

-Значит вы против искусства? – меня забавлял этот неожиданный диспут. Все девушки, которых я встречал, обычно не думали сложноподчиненными предложениями, а уж тем более не выражались ими. Подстраивать свою речь, цинично шутить и варьировать сленгом я уже довольно наловчился ради жизни в столичном мегаполисе. И как это было странно встретить на перекрестке человека, который думал. Как глоток воды в пустыне.

-Я против псевдоискусства. Вы ловец душ, мгновений и моментов. Вы не создаете, а лишь копируете действительность, обращая внимание и заостряя его до безумия. А может быть, вы, напротив, снимаете только компромат, такой, чтобы людям было противно смотреть на самих себя, - она слегка покачивала варежками, выдавая все это мне на вылете, как будто я был на военном полигоне, и автомат уже давно строчил в мою сторону. – Разве плагиат – это искусство?

-Если фотография для вас плагиат, то и скульптура, и живопись, и музыка…и еще не знаю что, тоже бездумная фальшивка, просто проекция с окружающего мирка, - я уже готов был вскипеть от ее слов.

-Верно, и вы забыли настоящее искусство – танец. Только там человек не копирует, он достигает вершин, не глядя ни на что, - ее торжествующая улыбка сбила меня с толку. Как ребенок, она почти приплясывала рядом и доверчиво заглядывала мне в глаза, выдав всю эту тираду. В ее словах было зерно истины, но я понял, что передо мной чистейший лист, tabula rasa[i], на которой можно было писать новую историю, так как такой живой и гибкий ум расцвел бы во всем своем блеске. Впервые у меня промелькнула мысль, что если я упущу этого человека, то уже никогда не узнаю, что такое играть с равным по силам партнером. Пусть пока неумелым, излишне горячим и бросающимся смело в бой с голой пяткой, но все же непостижимым и от этого очень ценным.

Я медленно поднял фотоаппарат, начал искать фото. Она с живостью следила за моими пальцами, и, когда я безвозвратно, удалил эту случайную эмоцию, незнакомка снова улыбнулась так искренне, что у меня кошки на сердце заскребли. Ведь копия этого фото все еще оставалась на флешке, все еще была в моих руках, которые слегка дрожали. Впервые, я держал фотоаппарат некрепко, потому что дрожь было не унять.

И тут она вдруг протянула мне руку и сказала очень странно, по-детски смущенно улыбаясь:

-Я рада нашему знакомству. Теперь я вижу, что вы настоящий человек. Как ваше имя?

-Зимин, - я выпалил почему-то свою фамилию и поторопился спросить, забыв сказать имя: - А ваше?

-Лялька, - она задорно заблестела глазами и слегка пожала мои пальцы. – Для настоящих друзей – Лялька.

[i] Лат. «чистая доска». Прим.автора.

Глава 5

-Андрей, с вами все хорошо? Андрей.

Медсестра трогала меня за плечо, а я просыпался от неожиданно нагрянувших воспоминаний. Лялька стояла передо мной, как живая и улыбалась.

-Вы должны поесть Андрей, вам нужны силы для выздоравления, - глубокий чарующий голос был непреклонен. – Я вернусь через полчаса, и вы должны съесть все, что я вам принесла.

Лялька смеялась и не уходила. Стояла и смеялась, сквозь слезы. Я до боли стиснул зубы и вдруг рванул повязку с глаз. Я больше не мог выносить своего воображения. Я хочу увидеть палату, хочу увидеть медсестру, хочу увидеть хоть кого-нибудь кроме нее…

-Андрей! – в мои запястья вцепилась теплая ладонь. Вторая быстро накрыла мою голову, гладила лоб, плечи и пыталась закрыть глаза. Я мычал и рвался их открыть. Веки дергались, принося мне оглушительную боль. И я внутренне рычал, кривился внешне. Я даже не мог заплакать, слезные железы еще не отошли от ожога и не выдавали мне ни капли воды.

-Я хочу видеть, Лена. Я хочу видеть тебя, палату, мир!- я вдруг зашептал так горячо, что она одернула руку с глаз, и я все-таки это сделал.

Сквозь толщу боли и жжения я смог разлепить ресницы и напрягся, пытаясь вглядеться в это абсолютное ничто, которое плавало вокруг меня и смеялось вместе с гаснувшим образом Ляльки.

-Нельзя, Андрей. Тебе нельзя открывать глаза! Пожалей себя, Андрей, Андрюша…- ее голос дрожал, как осиновый лист на ветру. Медсестра боролась со мной еще минуту, и вдруг я услышал звон. Она все-таки нажала на кнопку звонка, вызывая дежурную.

-Палата 4. Андрей Зимин, слушаю вас, - откликнулся электронный заспанный голос. Я рыкнул в ответ, и повалился на кровать. Я таращил глазами в пустоту, не отталкивая от себя медсестру, которая держала мои пальцы крепко, думая, что я начну тереть свои и без того слепые глаза. Усугублять свое состояние. Куда уж хуже, когда я слеп! Я полностью ослеп в свои 24 года!

-Юлька, врача, скорей! - Лена крикнула в переговорник и вдруг отключила его, не дождавшись ответа. Ее руки потихоньку разжимались, и тут она совсем отпустила меня. Она стояла рядом с моей койкой тихо, молча взирая на меня, я это чувствовал кожей, лишь ее запыхавшееся дыхание выдавало присутствие здесь.

И тут я особенно остро почувствовал свое ничтожество. Второй раз в этой жизни, я почувствовал себя скотиной. Машинально продолжая буравить ее своими невидящими глазами, мне даже в голову не пришло закрыть свои, наверное, страшные остекленевшие зеркала, я вдруг сел и придвинулся ближе, чувствуя ее дыхание совсем близко:

-Елена Прекрасная, я теперь урод? Тебе страшно смотреть на меня? Я чудовище,да?

Где-то за стеной уже ехала каталка, бежал дежурный врач, коридор наполнялся гомоном зрячих работающих людей, но в моей палате тишину можно было потрогать руками. Она как паутина висела между мной и Еленой Прекрасной.

Я ждал ее ответа, боясь даже сглотнуть. Впервые я спрашивал не о своей внешности, в тайне я хотел, чтобы она обратилась к моей жалкой душонке, той, которая во мне еще осталась. Хозяйкой моей души когда-то стала и всегда оставалась Лялька, но мне было нестерпимо нужно услышать, от нее, от самой Елены Прекрасной что-то о своем нутре.

-Можно видеть не глазами, а сердцем. Оно видит гораздо дальше, - и вдруг она обняла меня. Я сжал руками ее тонкую фигуру и машинально провел второй рукой по узким плечам, поднявшись к нежному изгибу шеи.

Вдыхая этот неповторимый аромат чуда, скользнул по ее роскошной косе, едва уловимо , боясь потревожить этот миг, когда в моих руках, казалось было два безумных видения: я обнимал Елену Прекрасную и чувствовал энергию и сердцебиение моей Ляльки.

-А если мое сердце не умеет видеть? – тихо спросил я, поглаживая ее лицо. Боль не отступала, она стала тупой и ноющей, но я все равно тщетно вглядывался во тьму, пытаясь понять Елену.

-Оно сможет, стоит только захотеть этого больше всего на свете, - она выдохнула эти слова в мои губы, и вдруг я замер. Моя рука незаметно скользнула по ее левому предплечью.

Не может быть! Через тонкую ткань халата я ощутил знакомые неровности.

Мысль ударила в меня молнией так быстро, что я едва устоял на ногах.

Шрам! Не может быть!

Я все еще дышал Еленой Прекрасной, и она совсем не заметила моего маневра. Но этот шрам…Не может быть, ведь точно такой же узкий грубый шрам был бы у моей Ляльки! В тот самый последний день, когда она исчезла из моей жизни.

Глава 6

Я был рад забыться тягучим больничным сном, вызванным употреблением успокоительного. Последние две недели мне его отменили ввиду моего «хорошего» самочувствия. Я бодро ковылял по стеночке в коридоре, приветствовал проходящие мимо меня запахи, почти всегда оказывающиеся людьми, кивал в ответ и все время пробирался в холл, к заветной форточке, в которую можно было высунуть руку и почувствовать себя живым.

Это было моим единственным развлечением. О жизни, которую я оставил там, за стеной больничного бокса, я старался не думать.

Что у меня там в сущности было? Студия, Пашка, фотоаппаратура, а еще пара-тройка редких подружек, с которыми я топтал полы вернисажей. У нас с ними был прекрасная договоренность: я вывожу их в свет, а они прикрывают меня, играя влюбленных дурочек для прессы и окружающей богемы. Люди охотно верят в то, что им показывают, недоверчиво общество только тогда, когда ты стараешься что-то скрыть.

Мое имя было окутано почти демонической тайной – подружки постоянны, прекрасны, а я всегда задумчив и ироничен. Настоящий кот-бегемот в темном френче, попивающий вино из пузатого бокала. К слову, я вообще не пил, так делал видимость и лишь нюхал гадкое пойло, пытаясь понять сколько сомелье спилось на этой отраве, которую подают на таких вечерах. Сухой закон для фотографа в приоритете, чтоб руки не дрожали, и фокус не сбивался. А грохнешь по пьяной лавочке дорогую фототехнику, тогда вообще кранты. Полгода будешь пахать на хорошее боди[i] и ходовой объектив.

Да и в моем личном приоритете вино явно не стояло столбом на первой строчке. Моим хобби были люди – их эмоции, мысли и чувства. Я тщетно искал тех, кто утолит мою жажду понятий, определений и длинных слов. Но как кто-то сказал: «у тех людей были свои люди», а я всегда оглядывался и всматривался в лицо и глаза каждого, кто казался мне хоть на каплю состоящим из живой воды, а не обычной.

Был ли я сам достойным тех, о ком мечтал и чьего общения желал ежеминутно? Я не отвечал себе на это, смутно понимая, что не вынесу, если окажусь на ступеньку ниже. Тщеславие заботливо ошивалось рядом со мной и вечно лапало мой объектив, когда я в угоду деньгам и славе снимал звезд. Фальшивых селебрити, мимолетных искорок, которые, как дикие бесновались среди настоящих людей. Но были и иные. Настоящие профессионалы, мастера своего дела, красота которых была во всем в поведении, в манере держать себя, даже в том, как они поворачивали голову в мою сторону, собираясь дать фото-интервью. Настоящие актеры, в душе которых жила подлинная драма, они вживались в роль так, словно сами были всеми этими дворянами, царями, рыцарями и чеховскими интеллигентами.

Подолгу я взирал на такие личности, если выдавалась возможность беседовал с ними, и понимал, что все это где-то за гранью света и перспективы. Они были настоящими, живыми, они воплощали собой этот волшебный вид искусства – театр.

Единственное, что портило всю картину – это многочисленность и многоликость. Передо мной стоял один человек, который был безгранично мудр, но через секунду в глазах его я видел пятилетнего мальчишку. Щелк! Сейчас передо мной стоял гражданин неопределенной профессии и тоскливо озирался. Шелк! И снова перемена – юноша заботливо убирал челку со лба и смущенно улыбаясь говорил, над чем он сейчас работает.

Эта неуловимая перемена меня задевала и восхищала. И я искал дальше, искал того человека, который будет всегда передо мной гореть подобно вечный огонь. Никогда не прерываясь и не меняясь ежечасно.

Больничный сон наползал на меня медленно, тяжело, ворочаясь, словно древний старец, и я снова увидел ее. Лялька улыбалась мне и манила меня рукой. Я слегка поколебался, но все-таки взял ее за руку. Я знал, куда зовет меня эта полудевочка - полуженщина. Она звала меня в мое прошлое, она хотела напомнить мне о том, чего я никогда не забывал, как ни старался.

[i] Разг. «тело объектива».Прим.автора.

Глава 7

-Ммм…мм…умм…ммм…

В то ясное утро Лялька, как обычно, сидела рядом на кровати и задумчиво напевая, расчесывала свои короткие русые пряди. Напевы были всегда неопределенны, никогда не замечал, чтобы Лялька слушала определенную музыку и фанатела по кому-либо, круг ее музыкальных историй был настолько широк, что я порой терялся: а что же ей нравится на самом деле? Есть ли тот мотив, та песня, что завораживает ее душу и заставляет петь сердце. Меня расслаблял один дикий шкатулочный мотивчик, название которого я стесняюсь произнести до сих пор…маленькая слабость сильного мужчины, забыться в простых звуках шаркающих молоточков и ощутить себя, как в детстве, смелым, сильным и способным на покорение всех вершин. Пусть даже они и были придуманы мной самим. Тот мотив был со мной давно, и я все время пытался понять, как же Лялька так похоже мурлыкает мне его каждое утро…то он был слишком быстрым, то слишком медленным, но всегда неуловимо похожим.

Я смотрел на нее каждое утро и слушал мою мелодию. Просыпался под нее и чувствовал себя бодрым и отдохнувшим человеком. И как будто в моей жизни не было изнурительных забегов с фотокамерой, фотосессий на глянец, когда снимаешь допоздна эти манекены и просто падаешь от усталости, пытаясь выжать эмоции из уставших морально и физически людей. Каторжный труд модели…поверьте, и фотографов тоже касается.

Но каждое утро у меня был целый час, чтобы украдкой наблюдать за самой красивой женщиной в мире, которая сама того не зная, тихо напевая, всякий раз поворачивала ключ в замке моего сердца.

Лялька будила меня спустя полчаса, после своего пробуждения, улыбалась мне, пытаясь расшевелить меня с самого утра и заставить пойти с ней на пробежку, которая каждое утро так и не могла начаться…

Наши отношения были простыми и сложными одновременно. Я держал в руке порыв теплого бриза, был скалой, которая часами могла находиться в одиночестве среди своих камер, объективов, толпы. Лялька же возникала всегда внезапно и полностью растворялась во мне, пронизывая все мое естество до самой глубины. Хрупкая и нежная, она могла вспылить и стать резкой, как топорище, крайне тонкая интеллектуалка могла запросто стать «своим парнем» и отпустить едкую реплику в адрес всего, что стало для нее бездушным и картонным. Добрая, ранимая, с каким-то странным упрямством, которое я не мог в ней разгадать, Лялька шла по жизни, сметая преграды. Вгрызаясь в них всякий раз, как в последний, и в то же время могла, как маленький зверек, свернуться в моих руках и, глотая слезы, высказать накопившиеся эмоции. Нестабильная инфанта, юная и восторженная Лялька владела мной безраздельно. И при этом всегда была в моей тени.

Журналы пестрели стремными заметками, за нами следили, критиковали ее внешний вид, но для Ляльки все это было как будто несущественно. Лялька каждый день зачитывала про нас материал и хохотала, доверчиво заглядывая мне в глаза с неизменным вопросом: «Забавно? Да?»

Где-то в глубине души я знал, что ее ранят эти желтые словечки, соответствовать мне она не хотела, но почему весь столичный фотокорный и модный бомонд вдруг начал обсуждать ее внешность? Лялька терпела не то, что им не нравится в ней-то что-то, а то, что слишком много глаз стало сразу за ней наблюдать.

Для меня Лялька…была всем миром. Ослепительно прекрасная, сверкающая, как неограненный алмаз, еще застрявший в грубой породе, Лялька никогда не стремилась быть в фокусе. На общих фото пряталась за мое плечо, прикрывалась чудными палантинами, надежно уткнувшись мне в грудь, не выдавала на лице, даже грань своей сверкающей чистотой улыбки. Я не видел ее, я всегда чувствовал ее рядом. Она была светом, в котором я купался, как в морской теплой волне. Впервые для меня, я не запоминал картинку. Я ощущал, и часами потом грел в себе эти мгновения счастья: звонкий смех, как хрустальный колокольчик, «Эй,эй…вставай,Зима…» - шутливо нарочитый тон, как звук стальных мечей, ее холодный носик, уткнувшийся мне в шею утром, тонкий пальчик, который вспорхнул сегодня по моей щеке на прощание, светящиеся глаза, в которых плескалась нежность, тепло ее талии, мягкий кончик локона, прошедшейся по моим губам…она вся состояла из чувств, ароматов, звуков…

-Друг мой, - слишком тонкий для мужика голос, резанул ухо. Грубо и пронзительно я вернулся в реальность и сфокусировал взгляд на этом…человеке. Кхм, вряд ли.

– Зачем тебе такая простушка? – гудел весь бомонд в лице старого пройдохи Вена Реутова, злорадно перешептываясь за моей спиной и даже откровенно мне в лицо. Критик,чтоб его.– Ты модный фотограф, а она…даже улыбаться на камеру не умеет, стоит, как истукан, хоть бы платье надела, как девушка бы выглядела. Вечные балахоны.

Вениамин Андреевич Реутов расплылся передо мной, как мед на тарелке и хохотнул, думая, что блеснул остротой ума. Затянутый в узкий кожаный костюм, с прозрачными вставками, Венька обнимал за талию новоиспеченную модельку, как сумку, держа ее под мышкой. Вечно спешащиеся куда-то бездельники и бездельницы зашевелились вокруг нас. Так,так, у нас тут аудитория нарисовалась. Ждут зрелищ и коктейля, ибо хлеб слишком калорийный продукт.

-А в чем ты дома ходишь, Венька? – я смотрел на него в упор. Псевдоним Вен меня никогда не коробил, но и не монтировался в моей речи, я знал его Венькой, еще когда он на посылках у селебрити совковым парикмахером бегал. Я тогда был таким же стажером, только с дешевой фототехникой.

-Вен ходит дома в золотом халате. Как восточный принц! - вдруг прощебетала его безликая модельная спутница и блеснула белыми искусственными клыками.

-Аллочка, ну не перед всеми же этими людьми…рассказывать о тайнах, - Реутов сказал это неприлично громко и слегка повернулся в профиль. Где-то рядом гремели вспышки камер.

Показушник.

-Так как же Зимин. Ты сделаешь из гадкого утенка жар-птицу или как? А то смотри, сам станешь жутким и странным типом, – Вен явно старался пропиариться за мой счет, полядывая то в одну, то в другую сторону. Как у него еще шея не оторвалась, если он постоянно в поиске глазка объектива вращается!

Я сейчас из тебя куриную ножку запеку! Еще минута, еще одна ковырялка в сторону Ляльки, и нашу драку покажут завтра по всем первым полосам журналов. Мое лицо наверно напоминало каменное изваяние. И тут я почувствовал спиной ее взгляд, Лялька стояла прямо за нами и вероятно слышала каждое слово. Если бы я дал в морду Вену сейчас, то навсегда бы оттолкнул ее от себя. Лялька не терпела насилия, даже праведного.

Хорошо. Успокоился…В мыслях снова зазвучала знакомая умиротворяющая мелодия…чуть позже Вен, ты еще попадешься в мой объектив…покажу и разложу все поганое нутро твое, как штатив, до остатка. А пока…

-Тяжело тебе, Венька,наверно, ни сна, ни отдыха. Дома павлином ходи, здесь менекеном служи, даже во время секса, зеркалами обкладываешься небось, вдруг морда перекосится и станешь не на продажу, - я говорил тихо и внимательно смотрел в его ставшие почти дикими стекляшечки глаз. – Недосягаемо тебе до нее…-это я сказал почти шепотом, продолжая буравить его взглядом. – Ей даже одеваться для меня не нужно, она и так прекрасна. Ее одежда здесь только нужна, в мире, чтобы драгоценную красоту не залапали такие…-тут я впервые усмехнулся, прервав свой ледяной тон. – Такие модные духовные бомжи!

На Веньку было жалко смотреть. Смысл сказанного доходил долго. Исключительно долго. Так ему и надо, давно пора поменять свой жесткач на нормальную болванку и соображать быстрее, как люди нормальные, а не съедать свободную память выпивками и дешевыми модельками на одну ночь.

-Лялечка, - я вдруг повернулся так резко, что она вздрогнула. – Ты всегда рядом, малыш. Пойдем, здесь дышать темно стало.

Мы пробирались сквозь шепчущуюся толпу, ибо мой монолог в Венькин адрес записали на корочку все, и меня разбирал дикий смех.

И раньше я не являлся игрушкой толпы, но всегда предпочитал молчать и не высказываться, быть сторонним наблюдателем сцен, драк, споров, издевок и драм. Я копил в себе эти эмоции, чтобы потом успешно превратить их в фото. Воплотить через объектив так, чтобы люди застыли перед моей работой в восхищении, а потом узнали в ней себя и залились дикой краской стыда.

Уметь обличать…это самое высшее искусство, к нему я стремился всей своей душой. И если бы меня в чем-то обличили, я не сказал бы против ни слова, а только склонил бы голову перед мастером.

И теперь меня переполнял какой-то дикий по-детски булькающий в горле смех. И пусть Венька понял не все, и пусть весь этот шабаш смакует отдельные словечки, я впервые сказал то, что было на сердце.

Лялька вдруг сжала мою руку, и мы побежали по снежной аллее, мимо нашего припаркованного в тени клена авто. Она засмеялась первая, я тоже выпустил рвущийся наружу смех. Лялька медленно остановилась и тихо обняла меня:

-Почему нет?

-Ты.

-Ради меня?

-Да.

-Я для тебя?

-Все. Ты для меня?

-Да.

Этот диалог стал для нас тайным шифром. Тот вечер запомнился мне надолго. Тогда я впервые был свободным и счастливым. Больше мы не посещали эти вечера, и так слишком ярко засветилась там Лялька. А я не хотел делить ее ни с кем.

Сколько еще минут мне предстояло держать в своих руках это хрупкое счастье? В тот миг, я желал бы, чтобы это длилось целую вечность. Нам предстояло быть вместе всего три недели…

Глава 8

Больно…как давно я не произносил этого слова вслух. Я совсем разучился понимать его значение. Мне нестерпимо жгло глазницы, когда накладывали мазь. Больно… неприятно покалывала игла, которую вводили в вену, применяя капельницы, лекарства. Больно…

Мне было больно каждый день ударяться об угол прикроватной тумбочки, которая каждое утро будто возникала передо мной кирпичной стеной. Глупость…будто она перемещалась за ночь по всей палате, стояла во всех углах, и ежедневно я натыкался именно на ее острый угол.

Больно…я вспоминал, что я разумное существо, обладающее душой, и пытливо искал еще одну грань боли. Душевная, глубинная, от которой хочется полезть на стену. Но ее не было. Она не приходила волнами, не накатывала на меня, доводя до исступления. Ее просто не было. И тогда я понимал, что жду чего-то привычного, осознанного, того, с чем мне будет если не легко, то хотя бы по силам справиться. Но это было как-то по особому больно…как будто застыло все внутри.

Если болит, значит живет. Эта фраза накрепко засела в моей голове, я прокручивал ее часами лежа в палате, и с горечью понимал, что не живет. Не живет во мне больше ничто, что может болеть.

От этого становилось нестерпимо жутко, и я снова забывался снами и грезами. Там я был жив, счастлив, грустил, смеялся, там была работа, жизнь…Лялька.

Лялечка моя…

Это занимало меня больше всего, и мысль точила меня изнутри, как вода камень. Что стало с той, которая будила меня по утрам, грела своим живительным теплом? И почему, самое главное, почему меня так тянуло к этой медсестре, которая каждый день питала мои физические силы, гремя чашкой с дымящейся едой?

Иногда мне казалось, что я что-то упустил. Что я предаю Ляльку, думая о другой женщине.

-Но ведь она меня тоже предала, - вдруг сказал я неожиданно вслух. – Исчезла навсегда, унесла с собой часть моей жизни, оставила меня калекой.

В палате было тихо и мои слова прозвучали громко и отчетливо. Вдруг потянуло свежим воздухом, но я не обратил на это внимания. Мне хотелось высказаться, наедине с самим собой. Остаться наконец с глазу на глаз с Андреем Зиминым, лицо которого я не видел даже в зеркале уже 5 лет. Каждое утро, убегая на работу, я торопливо расчесывал свои жесткие вихры, стараясь упорно не смотреть на себя самого. Она очень любила кривляться со мной перед зеркалом, любила смотреть на нас вдвоем. Боялась фотографий, не хотела танцевать перед публикой, но с большим удовольствием смотрела на нас через зеркальную глубину. Никогда не красовалась одна, всегда тащила меня к себе и робко прижимаясь к моему плечу шептала: «Мы!Мы!Посмотри, это мы!».

Воспоминание промелькнуло за долю секунды, но я потянулся вперед и сел на кровати, я хотел поймать его, словно птицу, слишком осязаемым и живым оно было для меня.

Я с тех пор так и не смотрел на себя. Боялся увидеть себя одиноким? Не знаю.

Ветерок гулял по палате уже ощутимо, видимо дверь открылась нараспашку, мне вдруг показалось, что рядом со мной стоит моя Лялька, и я решил высказаться снова. Смутная надежда, что она меня услышит где-то далеко, в своей голове, заскользила перед моими незрячими глазами. А вдруг…как в старых фильмах.

-Ты ушла, - я помолчал. Слов как будто не было, но когда я открыл рот снова, они вдруг вылились из меня потоком. – А как же я? Ты подумала, как я буду без тебя жить? С одной половиной души, сердца, мозга…Ты забрала самое главное у моего фотоаппарата, то тело, в котором все:мысли, чувства,физика, химия. Зеркала. Ты оставила мне только объектив, думая, что мне нужны лишь глаза. И вот теперь у меня их нет, не было тогда, нет и сейчас. – Мурашки побежали по коже, стало так холодно, что, я впервые почувствовал себя живым. Замерзшим, которому срочно нужно было согреться, но живым. Сердце вдруг забилось с удивительной быстротой. Я потер глаза через повязку и вдруг замер, чувствуя, как тихие шорохи наполняют палату. Свежесть все еще стояла вокруг пушистым одеялом, почти морозный воздух окутывал меня, и вдруг я понял, что мне нужно туда. Вглубь своих воспоминаний, мне нужно понять почему Лялька ушла тогда. Это вопрос я задавал себя каждый день, иногда я пропускал время и задавал его себе несколько раз на следующий день, словно пил таблетки по часам. Мне нужно туда…

И я забылся сном, в этот раз легким и каким-то тонким, как корочка льда ранней зимой. Лялька почти сразу возникла передо мной, и вдруг погладила меня по голове. Ее рука, всегда холодная в снах была на этот раз теплой и горячей.

-Почему ты такая теплая? Ты вернулась? – мой голос был хриплым, в горле пересохло все от волнения.

Но Лялька молчала…Она улыбалась и гладила меня снова и снова…и, о чудо! Я почувствовал ее поцелуй, несмелый, родной. Боль накрыла меня с головой! Свежая, как будто рана, сияла на месте моей груди, и я заплакал. Я чувствовал, что мои глаза не плачут, но внутри меня жили слезы. Горькие, они смягчали эту боль! Я был рад снова испытать ее! То чувство, когда кажется, что грудь разрывается пополам, нет воздуха, но что-то теплое и горячее, это кровь, смешанная с горечью вдруг начинает бешено пульсировать по жилам! Чудно...какое это чудное живое чувство!

Лялька прикоснулась так ко мне впервые за все мои воспоминания.

Где-то сквозь сон, я услышал стук. Как будто в моей палате открылась…или все-таки закрылась дверь?

Глава 9

Вам когда-нибудь доводилось слышать ладонями чье-то сердце? Вдруг почувствовать, что чья-то душа накрывает вас теплой, как струящаяся вода, тканью? Ее переливы и шорох неслышны, а цвета до сих пор не названы, потому что нет на свете подобных им.

Впервые я испытал это чувство полного погружения в мир другого человека, когда Лялька однажды все-таки решилась показать мне то, что было для нее жизнью, ее искусство, в котором она была такой органичной и естественной, как будто дышала и жила только им. Но это было не так…я чувствовал, что занимаю в ее жизни огромное пространство, кто же был на первом месте? Не знаю.

Танец, ее вторая натура, которой она отдала все свое детство и юность или я, «ее отражение», «тот, без которого ее бы не было сейчас» - так она меня называла в минуты задумчивости и особой нежности.

Лялька работала «для души» без оглядки на деньги в одном детском центре, она была хореографом. С детства хрупкая и гибкая Лялька занималась гимнастикой и балетом фанатично, она редко рассказывала мне о себе, и все что я знал о ней, что очень долго смыслом ее жизни был танец и только он. Каждые выходные я видел ее, встречающей рассвет в каких-то немыслимых позах и растяжках, мягкие плавные изгибы, все эти упражнения на гибкость и растяжку были для меня уже каким-то чувственным танцем. Подолгу я замирал на пороге нашей гостиной и смотрел, как она словно порыв ветра скользила в немыслимых пируэтах. Словно парила в воздухе, казалось у нее нет тела и передо мной была только душа, свободная, гибкая и невероятно мягкая, как шелк.

Лялька не стеснялась только меня, в студии она танцевала один на один перед зеркалом, когда тренировала детский танцгруппы, то была замечательным педагогом, я нередко снимал ее маленькие дарования на разных танцевальных конкурсах. И никогда, за всю наше существование с ней, я не видел ее в конкурсах, на сцене. Лялька была чужда славы, она просто жила этими яркими движениями, учила им маленьких детей, прививала им любовь к танцу и пыталась развить в них самое прекрасное, что только есть в человеке, она всегда просила вкладывать душу в любое движение.

И вдруг однажды на мой рабочий стол легло почти невесомое приглашение: « Ждем вас на танцевальном вечере детского центра «Надежда».

Хм, что-то новенькое…

Я пришел задолго до выступления и смотрел во все глаза. Сцена была покрыта красивым голубым покрывалом, а посредине на золотых ступеньках сидела богиня. Моя Лялька. Она была в красивом, белом струящемся платье, которое ей очень шло. Она не должна была выступать, а лишь выйти в этом снежном великолепии после, на поклон вместе со своими воспитанниками. Я невольно залюбовался ей и преставил, что именно такой нежной и воздушной будет она стоять вместе со мной всю жизнь. Я поймал в свои руки теплый бриз, смог найти то, чего нет ни у кого…держу каждый день в своих объятиях ветер и счастливо закрываю глаза, дыша живительной влагой.

Люблю ли я ее?

Мои мысли остановились, как будто стрелки часов закончили свой бег.

Не просто люблю, я живу моей Лялькой.

-Ты снова фотографируешь меня без спроса? – она вдруг оказалась рядом так близко, что мне стало жарко.

Я обнял ее за плечи:

-Сейчас я не верну тебе себя, даже не проси. Ты вот здесь, - я показал на сердце. – Навсегда.

Лялька вдруг посмотрела на меня пристально и вдруг сказала:

- Я покажу тебе настоящую себя после концерта.

Молча, я обнял Ляльку – мне так не хватало ее дыхания на моем плече весь день.

-Я весь день во всех лицах ищу тебя, а ты говоришь, что ты – это не ты.

Лялька засмеялась…вокруг нас стали собираться дети, кричать и гомонить…

Я открыл глаза и снова увидел темноту. Чертовы сны выматывали меня, но хотя бы были хоть какой-то реальностью, ведь я до сих пор не видел ничего.

-Ты выразительно спишь, - голос Милованова был тих и задумчив. – С тебя можно писать картину.

Я повернулся на звук голоса своего сокамерника или как там, сопалатника, собольничника. Как он опять здесь оказался?

-Ты пришел меня проведать? Мило! – я скривился: «Хотя, модель из меня так себе. Я не умею позировать спокойно, так же как и жить».

-Твои мысли витают в воздухе, - Милованов постукивал пальцами где-то рядом с моей головой. – Я бы многое мог написать, если бы знал, что тебя мучает.

Я покряхтел едва сдерживаясь, а потом откровенно захохотал. Впервые в моей палате звучал смех, только звук был какой-то неестественный. Он отскакивал от холодных больничных стен и рассыпался по палате, как бисер, противно резонируя в ушах. Я смеялся, смеялся долго, пока вдруг не почувствовал, что Милованов тихо встал с краешка моей кровати:

-Когда ты смеешься – у тебя текут слезы. Горькие. А я наверное так и не закончу свою картину, это слишком больно, – шаги художника становились все глуше, удаляясь от моей палаты.

Мой смех оборвался, и я повернулся в сторону приглушенных звуков, не чувствуя слез на своем лице. Мне хотелось взять в руки фотоаппарат, щелкнуть затвором и переключить кадр, чтобы стереть наконец этот дикий темный фон. Эту чужую жалость! Пустоту, которая засасывала меня все дальше.

-Лялька, - я снова повернулся на спину и закрыл глаза, шепча, как молитву ее имя. – Возьми меня к себе в сон. Прошу.

Моего плеча снова коснулось ее дыхание, и я забылся…

Глава 10

«Художественный руководитель ансамбля «Маленькие звезды» Елена Соколова» - прогремел микрофон, и Лялька поднялась на сцену. Она сияла рядом со своими воспитанниками, как настоящая Луна в окружении маленьких звездочек. Все зал хлопал им стоя, и я беспрерывно щелкал затвором – ее фото должно быть во всех газетах города. Любимой, исключительной, талантливой. Моей. Она всегда была моей, даже сейчас, в свете софитов Лялька была не далекой и недосягаемой, а моей такой близкой, будто до нее можно дотянуться рукой через весь зал.

Лялька всегда говорила, что если она будет нужна мне, то услышит без слов.

«Между нами очень крепкая нить, Андрей, я не вижу ее, но чувствую, как электрический разряд», - ее частый легкий шепот, будто грел меня.

Я понимал, о чем говорит Лялька, рядом с ней я был в эпицентре напряжения, мне было легко дышать и жить, но я всегда чувствовал, как нас тянет друг к другу словно магнит. Прикосновения становились частью любой фразы – мы не существовали друг без друга. Но все же были у нас и другие «возлюбленные» - у Ляльки – танец, а у меня – фотография. Я снимал, как сумасшедший каждую свободную минуту, а вот Ляля танцевала уже реже, стараясь больше времени проводить со мной. Нас было трое: я, Лялька и фотокамера.

Какой же я был дурак…

После концерта, когда все разошлись, Лялька подошла ко мне и повела за сцену. Там был тренировочный танцкласс. Мы шли так долго до этой двери, будто наощупь ища направление. Лялька закрыла мне глаза руками, вела меня сквозь портьеры задника сцены, и я чувствовал, как пробегает между нами искра. Казалось нечто между нами светится в темноте, по которой мы пробирались к танцклассу, наступая на забытые кем-то балетные туфли.

Перед самой дверью, Лялька вдруг остановилась, приподнялась на цыпочках и прошептала прямо мне в ухо, лаская меня своим дыханием:

-Я покажу тебе танец. Он для тебя. Только для тебя.

В следующую секунду дверь распахнулась от резкого движения Лялькиной руки, я и будто ослеп на мгновение: весь танцкласс был покрыт невесомым голубым атласом. Повсюду висели кружевные облака, которые серебрились от света длинных свечей. Их сияние наполняло зал духом нереальности. Мое рацио отключилось полностью, и я опустился на колени: передо мной снова стояла та самая богиня. Волосы Ляльки были распущены одним взмахом изящной руки, ее прямые волосы волнами укрыли маленькие ушки, а челка упала на глаза. Под сверкающим невесомым платьем вдруг оказалась серебристая туника, которая подчеркивала изгибы тела той богини, закружившейся передо мной в безумном вихре танца.

А я так и стоял на коленях, не в силах сдвинуться с места и даже боялся дышать, чтобы не спугнуть свое видение – передо мной была самая красивая женщина, которую я только видел в жизни. Без преувеличений и шуток, Лялька будто сошла с полотен всех художников мира. Ее плавные движения, безумно гибкое тело, необыкновенная музыка флейты все это заворожило меня настолько, что я просто оторопел.

Лялька шла ко мне, исполняя фигуры танца так умело, будто у нее были крылья за спиной.

И тут я сделал самую страшную ошибку в моей жизни!

Пальцы машинально потянулись к камере. Звук затвора прозвучал, как удар молнии между нами. Наш мир рухнул в тот миг. Лялька внезапно остановилась. В ее глазах появились слезы. Они катились по милым нежным щекам и падали на атласную ткань под ее ногами. А я будто сумасшедший щелкал, щелкал своим затвором и не мог остановиться. Мне казалось прошла целая вечность, а мой затвор все щелкал и щелкал, как метроном. Руки не слушались, голова отказывалась давать команду, а глаза наверное остекленели в тот миг. Передо мной была самая красивая фотография мира. Щедевр! Если я покажу ее всем, то стану великим фотографом!

Лялька вдруг очнулась и отпрянула назад:

-Ты не человек, ты машина…фотомашина…- в голосе звучали рыдания, и она выбежала из танцкласса, набросив на себя что-то…По пути Лялька налетела на вазу, разбила ее, и я увидел, как на ткань упали не только слезы, но и кровь. Все запястье было порезано разлетевшимися осколками…на эти осколки развалилась вся моя жизнь.

«Лялька!» - мой крик разорвал тишину палаты внезапно, да так, что закружилась голова. Я сел на кровати резко, охнул – сердце стучало, как бешеное, и откинулся голову назад.

-Черт! – я так хорошо приложился затылком о железную перекладину спинки, что голова уже загудела.

-Зимин, - рядом послышался взволнованный голос, - Зимин, с вами все в порядке? Вы слышите меня? Теплые руки накрыли мою голову, и мне вдруг стало очень тепло. Елена Прекрасная…она снова здесь. Хорошо. Но вместо этих мыслей, я вдруг сказал:

-Когда-то я обидел самого дорогого мне человека. И она ушла навсегда…А-а-а!!!- я обхватил голову руками и сжал руки медсестры в своих. Мой рык был звоном стоял по палате.

- Вы до сих пор помните ее? – услышал я тихий голос Елены Прекрасной. Она не отняла своих рук, так мы и сидели: я опустил голову, и мои руки разжались сами собой, а она все еще держала меня за виски.

-Я никогда и не забывал. Это как забыть дышать и умереть.

-И я не забыла…я ничего не забыла…- руки медсестры вдруг исчезли, и я услышал стук каблуков.

Лялька…ЛЯЛЬКА!

-Елена…Лена! Лялька! Лялька! – я сорвался с кровати и побежал следом, не разбирая дороги. Чудом не врезавшись в дверь, я несся, как вихрь, сбивая на пути предметы. Слава Богу, ни одного врача, сейчас меня не остановил бы никто! Вечерние коридоры были мало оживленными, и я сбил всего троих пациентов. Молча! Я бежал в полной темноте, пока вдруг не уперся в стену. В моей голове стояли последние слова Ляльки-Елены Прекрасной.

-Она не забыла…не забыла. Я шептал эту скороговорку и шарил руками по стене, словно паук. Я пытался отыскать хоть какую-то лазейку, и вдруг на меня пахнуло холодом – я нашел дверь на улицу. Позади уже слышались крики, видно мой побег был замечен на пульте дежурной! Только бы отыскать ее! Теряя силы и надежду, я набрал в легкие побольше воздуха. Холодный воздух обжигал мне губы, я задыхался и уже оседая на снег, прокричал: «Лялька! Ляяя-льььь-каааа мооооя!»…

***

Ее волосы снова коснулись моего лба, как лепестки розы, или поцелуй эльфа, мягкие и нежные пряди щекотали лицо. Мои руки держали ее нежные пальцы. Я вдохнул и понял, что снова могу жить. Она была рядом.

-Верни мне меня, - ее голос был знакомый и незнакомый одновременно. Я отрицательно помотал головой, боясь нарушить мелодию ее голоса своим.

-Почему нет?

-Ты, - я сказал это губами, но она поняла меня без слов.

-Ради меня?

-Да, - мой голос был еле слышен.

-Я для тебя?

-Всё. Ты для меня?

-Да.

Теперь я по-настоящему видел. Не смотрел, а видел…