Слепок пустоты. Книга II: Скука

Пролог. Запретная лекция

Место не указано. Время не указано.

Запишите: эту лекцию вам запретят пересказывать.

Угрозы тут нет, это справка. Указ Министра Ориона готов заранее. Министр, мой учитель (говорю это с уважением), слишком хорошо знает, о чём я буду рассказывать: когда-то он разбил три кристалла, лишь бы об этом больше никто не заговорил. Не помогло.

Первую часть курса вы знаете. Она называется «Любопытство», её можно читать: Творец смотрит на мир и хочет увидеть, что будет. История красивая и почти не врёт.

Вторая часть называется «Скука», и читать её не разрешат. Первая рассказывает, откуда взялся мир, а вторая о том, что с ним потом делали.

Я не стану пересказывать, что Он чувствовал. Чувствовал Он то же, что любой, кому всё известно заранее, то есть ничего. Расскажу, что Он делал с этим «ничего». Игрой Он это не называл. Игрой это зовём мы, потому что точнее слова нет. А слова у архивариуса никто не отберёт.

Начнём с кузнеца. Имя его не сохранилось, и цензура тут ни при чём: Бог его просто не запомнил. А то, чего не запомнил Бог, приходится помнить нам.

Записывайте. Кристаллы терпеливы, а я не очень.

Глава 1. Ход

«Первый ход был вежливым. Именно поэтому мы так долго не замечали, что идёт игра». – Из лекций Ор-Тана, Верховного Архивариуса Ке-Римов, Кристалл № 26, осколок 1 (запрещён к распространению указом Министра Ориона)

I. Железо

Кузнец вставал до света: железо не любит, когда его заставляют ждать.

Кузня стояла на краю Трещины. До конца лета здесь был луг, а потом мир раскололся, и остался тёмный разлом шириной в полтора человеческих роста. Из него без дыма поднимался жар, мерный, как дыхание большого зверя. Первые недели деревня обходила разлом стороной: говорили, что это пасть. Кузнец первым принёс к краю охапку веток, увидел, что они занялись сами, и в тот же день стал ставить над разломом навес. Углей больше не требовалось. Заготовка лежала в потоке жара, как хлеб на печном камне, и нагревалась медленно, зато каждый раз одинаково. Железо ещё никогда не слушалось его так хорошо.

Слов у него было немного. Одичавшие Предтечи растеряли речь вместе с памятью, и от прадедов осталось полторы сотни слов, если считать ругательства. Зато руки помнили всё. Отец учил его понимать железо по цвету (вишнёвое рано, соломенное пора), учил держать клещи так, чтобы не чувствовать их веса, учил слушать звон. Отца учил дед. Дальше цепочка уходила в темноту, где кто-то когда-то взял Огонь и не обжёгся.

Империя заказала тридцать наконечников к первому снегу. «Налог железом»: слово пришло с востока вместе с людьми, которые носили чужие лица. Двадцать девять были готовы. Тридцатый лежал в потоке жара и медленно желтел.

– Раз, – сказала дочь у него за спиной.

Ти'Не было пять. Она сидела на перевёрнутой бочке, поджав ноги, и считала удары молота. Считать она умела до двенадцати, дальше в семье никто не считал. Кузнец ударил: раз. Ещё раз: два. Бил он негромко, только поправляя кромку, и дочь отсчитывала каждый удар вслух, строго, как старший подмастерье.

На двенадцатом он всегда останавливался. Ти'Не радовалась так, будто это она закончила работу.

– Двенадцать, – объявила она.

– Двенадцать, – согласился кузнец.

Ма'Ра принесла хлеб и миску холодной каши и поставила на край наковальни не глядя, как ставят вещь, чьё место давно известно. Худая, жилистая, с обветренными руками, она по вечерам делала странное: выходила на порог, поворачивалась лицом к северу и держала ладони перед собой, будто над невидимой печью. Так делала её бабка. Зачем, бабка не объяснила, а Ма'Ра не спрашивала. Кузнец не мешал.

Вечером к кузне заглянул староста, широкий неторопливый мужчина по имени Гро'Бан. В детстве они вместе учились держать клещи. Теперь Гро'Бан отвечал за деревню, а значит, за все её налоги, и вид у него был такой, будто он носит их на плечах.

– Хорошо греет? – спросил он, кивнув на разлом.

– Хорошо.

– Не боишься?

– Чего?

– Откуда идёт. Говорят, оттуда лезет всякое.

Кузнец подумал. Слов для таких вопросов у него было немного.

– Не лезет, – сказал он наконец. – Дышит.

Староста хмыкнул, постоял, разглядывая тридцатый наконечник, медленно желтевший в потоке жара, и ушёл. Про зависть он ничего не сказал. Но на навес смотрел так, как смотрят на чужую печь в середине зимы.

II. Оно смотрит

Тысячу лет без войн, потом Раскол, потом ничего. Пока горел лес, Оно развлекалось. Когда огонь догорел, выяснилось, что смотреть на пожарище так же скучно, как на целый лес.

Оно попробовало смотреть на всех сразу, как привыкло. Арборы молились, Ке-Римы спорили, Империя маршировала. Каждое из этих занятий было интересно один раз, а Оно видело их уже много раз. Тогда Оно сделало то, чего не делало никогда, и стало смотреть на одного.

Выбирало долго, хотя «долго» слово относительное. Оно искало самую устойчивую жизнь: чем крепче она держится, тем интереснее проверять, на чём. Нашлась такая у разлома: дом, жена, дочь, ремесло и покой человека, который ни разу не усомнился, что завтра будет как сегодня.

Правила Оно придумало сразу. Молний нет: молнию видно, а что видно, то объясняют гневом, и смертные начинают приносить жертвы, и игра превращается в обряд. Мора нет, знамений нет. Вмешиваться надо так, чтобы никто не заподозрил вмешательства. Тогда они сломают всё сами и будут уверены, что сломали сами.

Это было почти искусством. Оно подумало так и удивилось, потому что слово было не Его. Искусством занимались Ке-Римы со своими Кристаллами и Арборы с их молитвой, а когда-то давно Певица со своей гармонией. Оно же только смотрело. И вот впервые собиралось сделать что-то красиво.

Начало вышло совсем маленьким.

III. Закалка

Тридцатый наконечник вышел из потока жара вечером, соломенно-жёлтый, нужной жёсткости. Кузнец повернул его на свету, прищурился и опустил в бочку. Вода зашипела. Он считал про себя, как учил отец: до семи, потом вынимать.

Вода в бочке была той же, что всегда. Или почти той же: на волос холоднее, на такую малость, которую не заметил бы ни палец, ни глаз. Ничего не случилось. Наконечник вышел тёмным и блестящим, кузнец щёлкнул по нему ногтем и услышал звон. Звон был почти правильный.

Отец бы это «почти» услышал. Но отца не было уже пятнадцать вёсен.

Кузнец положил наконечник к остальным. Оно, глядя на это, ощутило давно забытое удовольствие мастера, у которого вышла тонкая работа. Один волос. Больше ничего не требовалось.

IV. Проба

Десятник пришёл через четыре дня.

Империя проверяла налог железом сама: ломала один наконечник из партии в тисках, смотрела на излом и по нему решала, чего стоит весь заказ. Десятник был широкий, обветренный, с обрубком вместо левого уха. Всё в нём было правдоподобно, кроме одного: моргал он через каждые десять вдохов, как по счёту. Живые моргают иначе. Кузнец давно научился не смотреть в глаза людям с востока.

Выбирать десятник не стал. Рука сама потянулась к тридцатому. Он хмыкнул, словно удивился собственной руке, зажал наконечник в тиски и навалился.

Раздался короткий сухой звук, будто переломили сухарь.

– Перекалён, – сказал десятник и повертел обломки.

Излом блестел, мелкий и серебристый. Кузнец смотрел на него и думал странное: хороший излом. Плохой наконечник сломался красиво.

– Не мог, – сказал он.

– Мог. Вот.

– Остальные. Проверь остальные.

Десятник проверил. Брал по одному, вертел в пальцах, щёлкал ногтем, слушал. Двадцать девять оказались в порядке.

– Не поможет. Закон считает по худшему. Брак в партии, налог вдвое до весны.

– До весны, – повторил кузнец. Слов «налог» и «вдвое» среди его полутора сотен не было, но смысл он понял по рукам.

– Шестьдесят наконечников к первому снегу.

– Не успею.

– Успеешь или нет, не моё дело. Я не злой, – добавил десятник. В голосе его не было ни злобы, ни жалости, как нет их в голосе весов. – Я так устроен.

Он ушёл, унося двадцать девять хороших наконечников и обломки тридцатого. Кузнец остался над тисками. Дочь, всё это время молча сидевшая на бочке, осторожно спросила:

– Бить?

– Бить, – сказал он и взял молот.

V. Зима

Снег лёг рано.

Шестьдесят наконечников оказались не вдвое большей работой, а втрое: из железа ушла прежняя лёгкость, потому что кузнец перестал ей доверять. Перед каждой закалкой он трогал воду ладонью, потом локтем, потом губами. Ничего не находил. Вода была водой, и от этого было только хуже.

Он стал оставаться в кузне на ночь. Жар из Трещины держал железо готовым и в темноте, и выяснилось, что ковать можно, пока глаза не слипнутся. Домой он приходил под утро, спал до полудня, ел, не чувствуя вкуса, и возвращался. Ма'Ра смотрела на него и молчала.

Староста пришёл на третьей неделе. Постоял на пороге кузни, разглядывая стопку готовых наконечников.

– Люди хотят помочь, – сказал он. – Двое могут таскать воду. Один покачать мехи. Хоть на ночь.

– Мехов нет. Жар сам идёт.

– Тогда воду.

– Вода у меня есть.

Гро'Бан помолчал.

– Дело не в воде, – сказал он. – Они боятся, что после твоего наконечника придут проверять остальное. Оси, лопаты, ножи. А у нас не всё хорошо сделано.

Кузнец посмотрел на него. Это была первая новость за много дней, дошедшая до него целиком: не про железо, про людей.

– Я не сломаюсь, – сказал он.

– Я им так и сказал. – Староста почесал затылок. – Они всё равно будут смотреть.

Ти'Не заболела в середине зимы. Сначала кашляла, потом кашлять перестала и стала горячей. Ма'Ра уложила её у печи, поила тёплой водой с травой, которую бабка называла «белой-на-горле», и обтирала лоб. Кузнец узнал обо всём утром, от жены.

Днём он пришёл и сел рядом. Дочь не открывала глаз и дышала часто, как после бега.

– Иди, – сказала Ма'Ра. – Тебе успевать.

Он пошёл. Она сказала это без упрёка, и он потом много раз возвращался к этому «иди» и не мог решить, жалость это была или счёт, который ему предъявили.

В тот вечер Ма'Ра вышла на порог, повернулась на север и подставила ладони. Просить она не умела: слов для этого не было ни у неё, ни у бабки. Она просто стояла с открытыми руками, как стоят под дождём, которого ждали давно.

VI. Молчание

Оно видело ребёнка с самого начала.

Видело жар и то, как он поднимается. Могло остановить его одной мыслью, не обязательно сильной: так Оно в прежние времена остановило бы любую болезнь у любого Предтечи, захоти только. Но Оно тысячу лет не хотело. Молчало, потому что верило: помощь яд, спасённый не узнает цену жизни. Верило искренне, как верит человек в то, что вынужден повторять.

Тепло дошло с порога. Маленькое, едва заметное, но очень чистое: так идёт вверх то, что ничего не просит. Так когда-то грел Его лес, пока лес был цел. Оно узнало это тепло сразу.

И промолчало.

Молчание было то же самое. Раньше Оно молчало из любви, теперь из любопытства. Снаружи никто бы не отличил.

Три ночи женщина выходила на порог и ни о чём не просила. Оно смотрело, что она сделает на третью.

На вторую ночь Ма'Ра привела старуху с соседнего двора, умевшую вправлять кости и считавшуюся знахаркой. Старуха положила ладонь Ти'Не на лоб, подержала, пожевала губами и ушла, ничего не сказав. Ма'Ра проводила её до калитки и вернулась. На порог в ту ночь она вышла позже обычного и руки держала дольше.

Оно видело, как она стоит. Тепло, которое поднималось к Нему, за вторые сутки без ответа стало осторожнее и тоньше, как рука, которую протянули в темноту и не нащупали стены. Ответить можно было и сейчас. Это ничего бы не стоило. Но тогда пришлось бы признать, что Оно слышало с самого начала, а значит, молчание было выбором, и Ма'Ра могла об этом догадаться. Нужно ли Ему, чтобы она догадалась, Оно пока не решило.

На третью ночь кузнец вернулся домой раньше обычного. Ма'Ра стояла на пороге. Он сел у кровати, где дочь лежала с закрытыми глазами и дышала быстро и мелко, и, не придумав, что ещё сделать, постучал костяшками по краю доски. Раз. Два.

Губы Ти'Не шевельнулись. Она считала без голоса, одним дыханием, вслед за его пальцами. Три. Четыре. Он стучал медленно, чтобы ей хватило сил. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Он остановился, как всегда.

Она не сказала «двенадцать». Выдохнула, и вдоха больше не было.

Оно считало вместе с ними, само не зная зачем. Интересно было двенадцать ударов. Потом стало как всегда.

Ма'Ра вошла с порога, не торопясь, постояла у кровати. Не закричала. Положила ладонь дочери на лоб, как кладут, проверяя, не жарко ли, и держала, пока лоб не стал холодным. Потом вышла на улицу и опустила руки в снег.

Тепло с порога больше не приходило. Оно отметило это, как отмечают исчезнувший шум.

VII. Налог

Весной, когда снег сошёл с Трещины и жар из неё стал сильнее, через деревню прошёл торговец солью. Обычный человек с полустёртым лицом, говорил он на смеси трёх наречий, а на вопрос, откуда идёт, махнул рукой на запад.

– От воды. Там есть места, где молчат.

– Молчат? – переспросила Ма'Ра, принёсшая ему напиться. Говорила она теперь мало, и каждое слово у неё выходило отдельным.

– Ну да. У кого горе, тот идёт туда. Кричи не кричи, не слышно. Кому-то от этого хуже. А кому-то только это и нужно.

Ма'Ра не ответила. Подождала, пока он допьёт, взяла кружку и ушла в дом.

Ушла она через четыре дня, на рассвете. Взяла хлеб, нож, одеяло. У кузни остановилась, не заходя под навес, и стояла так долго, что кузнец успел её заметить и сделал вид, что не заметил. Потом она сказала:

– Не вернусь.

Он кивнул. Слов, которые подошли бы, у него не было. В его полутора сотнях не нашлось ни одного.

– Налог, – сказал он наконец.

– Знаю. – Ма'Ра чуть наклонила голову. – Иди.

Это было то же слово, что и зимой. Он остался с ним один.

Он слушал её шаги, пока их можно было отличить от потрескивания жара в Трещине, а когда уже не мог, взял молот. Заготовка лежала в потоке, соломенная. Он поправил кромку.

Раз. Два. Три. Считал он теперь сам, про себя, и бил размеренно, как всегда. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать.

Двенадцатого удара он нанести не смог. Положил молот на наковальню и долго стоял, глядя, как железо остывает на глазах.

Десятник пришёл на следующее утро. Забрал последние наконечники, два из шестидесяти сломал в тисках, и оба выдержали. Повертел обломки, кивнул, как кивают весы, когда на чашу кладут то, что надо.

– В срок, – сказал он. – Сезон закрыт, налог прежний. Хороший ты кузнец.

Кузнец смотрел на него и ждал, что сейчас должно произойти хоть что-нибудь: крик, падение, чья-то рука на плече. Ничего не произошло. Десятник ушёл, моргая через каждые десять вдохов, и унёс шестьдесят наконечников, которые не стоили той зимы.

Кузнец остался.

А Оно смотрело на женщину на дороге к западу и отметило, что ход получился. Что она станет делать у воды, Его не занимало. Оно уже выбирало следующую пару.

Запишите: имя кузнеца Он так и не узнал. Имя его жены, Ма'Ра, я узнал сам, много лет спустя, от существа, у которого нет слов.

Глава 2. Дворец

«Говорят, Оскури не умели лгать. Они просто не знали, как лгать о том, что уже видели». – Из лекций Ор-Тана, Верховного Архивариуса Ке-Римов, Кристалл № 27, осколок 1 (запрещён к распространению указом Министра Ориона)

I. Южное крыло

В первое утро во дворце Сиа нашла балкон, на котором ей предстояло умереть, и попросила комнату, из которой на него можно выйти.

Комендантша, пожилая женщина с добрым лицом бывшей пекарши, вела её по южному крылу и открывала двери одну за другой.

– Здесь тепло. Здесь окна в сад. А здесь, видите, даже ковёр.

Лицо у комендантши было такое, какое хочется потрепать по щеке. Сиа знала, что оно краденое. Имени женщины, которой оно принадлежало, она не помнила, но знала, что та давно мертва: об этом говорило всё, от привычки комендантши прятать руки в рукава до того, как она на долю мгновения задерживалась перед каждой улыбкой, будто вспоминая, где у лица углы.

Дворец Сиа знала до последней плитки, и это было самым неприятным в нём. Другим людям входить в незнакомое место значит узнавать. Ей значило вспоминать. Каждый поворот коридора лежал у неё в памяти, как давно прочитанная страница: здесь будет сквозняк, тут она остановится у окна, в эту дверь она войдёт ещё много раз. Выбирая комнату, она не выбирала. Она делала то, что помнила, с таким видом, будто решает. Для тех, кто помнит будущее, это и называется свободой воли.

Дворец был огромен и пуст. Колонны в главном зале выглядели серебристым деревом, как у Арборов, и только вблизи становилось видно, что это глина, крашенная под кору. Своды повторяли своды Ке-Римов, только без кристаллов, и от этого казались слепыми. Лестницы, лепнина, оконные переплёты: всё было чьё-то, всё было срисовано, и нигде не нашлось ни одной собственной линии. Мимикриды умели строить из вида. Из материала они не умели.

II. Хозяйство

У одной двери комендантша ускорила шаг, не повернув головы, как проходят мимо комнаты, где лежит больной.

Эту дверь Сиа помнила закрытой. Она решила, что память подвела, и это был первый случай в её жизни, когда она так решила.

– А здесь что?

– Хозяйство, милая. Вам ни к чему.

– Я хочу посмотреть.

Лицо комендантши на мгновение потеряло улыбку и вернуло её, словно вспомнив. Она достала из рукава ключ.

За дверью оказался длинный низкий зал без окон. В нём стояли люди. Человек сорок, рядами, лицом ко входу: мужчины, женщины, двое подростков. Одеты они были просто и чисто, как одевают то, что хотят сохранить. Глаза у всех были открыты. Они дышали; Сиа видела, как медленно поднимаются груди. Никто не смотрел на неё. Никто не смотрел вообще.

В первом ряду стоял подросток с царапиной на щеке. Свежей, с кровяной корочкой. Пока Сиа смотрела, царапина стянулась и побледнела.

– Это не люди, – сказала комендантша тихо и ласково, как говорят о собаке, которую пришлось усыпить. – Люди уже ушли. А это то, что осталось. Тела хорошие, целые. Пригодятся.

– Для чего?

– Для нас, милая. Лицо держится не вечно. Когда одно садится, берём другое.

Сиа вдруг поняла, откуда у комендантши лицо, которое она так хорошо носит. Спрашивать не стала.

Она достала из рукава вощёную дощечку со стилосом и записала число: сорок. Цифры помогают не дрожать. Оскури записывают прошлое. Будущее они помнят, а вчера теряют, и без заметок к полудню забывают, с кем завтракали.

III. Балкон

В конце южного крыла, за поворотом, где коридор сужался, комендантша остановилась.

– Дальше только башня. Там дует.

– Я знаю.

– И лестница крутая.

– Знаю.

– И выход один.

– Я знаю, – сказала Сиа. – Откройте, пожалуйста.

Комендантша помолчала. Потом сказала:

– Тогда я велю затопить.

Комната в башне была круглой, холодной и тесной: кровать, стол, окно-бойница и низкая дверь, за которой гудел ветер. Сиа вышла на балкон.

Серый гранит, шершавый от ветра. Перила по пояс. Внизу лежал город, больше, чем бывают города, построенные за один год, и тише, чем бывают города вообще: он молчал, как молчат вежливые люди в чужом доме. За городом начиналась степь, а где-то за степью, у самого края земли, ещё тлел лес.

Она положила ладонь на перила. Камень был холодным и точно таким, каким она его помнила. В памяти её рука лежала на нём иначе, не так уверенно, а небо над ним было другое. Но камень был этот.

– Беру эту, – сказала она.

IV. Дождь

Перед заседанием она сидела на краю кровати и читала дощечки, как читают чужие письма. «Дорога». «Дым над лесом». «Три ночи в повозке». Это было вчера, но каким оно было, Сиа сказать не могла: оставались одни слова. Так выглядит жизнь без прошлого: перечень глаголов, к которым не приложены лица.

Утреннее заседание проходило в главном зале, под колоннами из крашеной глины. Двор ждал стоя. Человек сто, и все они, едва Сиа вошла, одновременно повернули головы и одновременно моргнули. Она слышала, что Мимикриды так делают, когда расслабляются, но видеть это оказалось хуже, чем слышать. Сто лиц, сто возрастов: старики и молодые, мужчины и женщины, один веснушчатый подросток, который, должно быть, умер совсем недавно. И ни в одних глазах не было того, что обычно смотрит из глаз, ожидания, что на твой взгляд ответят.

Трон стоял пустым. Повелитель задержался на западной границе и вернётся к вечеру. Заседание вели трое, как всегда: воин с таким количеством шрамов, что запоминать их было бессмысленно, шаман с жёлтыми глазами и женщина, которую все называли Советницей. Лицо Советницы сидело на ней небрежно, как шляпа, надетая на ходу.

Первым пунктом шло постановление о железе. Советница зачитала его ровным голосом: если при проверке в партии находят брак, бракованной считать всю партию, а налог с неё удваивать до конца сезона. Воин заметил, что это жестоко. Советница ответила, что это дёшево: теперь кузнецы начнут проверять друг друга сами. Постановление приняли без голосования. Голосовать у Мимикридов было не принято, они просто переставали возражать.

Сиа записала на дощечке: «Постановление о железе». Она не знала, чьих рук оно коснётся. Знала только, что чьих-то коснётся.

Вторым пунктом принимали просителей. Их было трое, все из степи, все в одинаковых серых плащах, которые им выдали при входе. Старший, одичавший Предтеча с лицом, как печёное яблоко, говорил медленно и подбирал слова так, словно доставал их из колодца.

– Наш вождь, – сказал он. – Был. Сейчас другой.

– Вождь жив и здоров, – ответила Советница.

– Здоров. Это не он. Он любил сына. Вчера не узнал. Жена спрашивает: ты кто? Он говорит: вождь. Смотрит так, будто…

– Будто?

Старик не нашёл слова. Он показал пальцами два глаза и сжал кулак.

– Вождь жив, – повторила Советница мягко и без нажима. – Люди меняются. Война. Если у вас жалобы на сбор налога, подайте их через десятника.

Просители поклонились и ушли. Старик на пороге оглянулся на Сиу: она была единственной в зале, кто не моргал вместе со всеми. Она встретила его взгляд. Ей хотелось сказать, что сын его вождя скоро перестанет быть сыном, жена перестанет спрашивать, а через три года в доме не останется никого, кто помнил бы прежнего. Она промолчала. Изменить это было нельзя: она помнила, что не изменила.

На дощечку легло только: «Старик из степи. Вождь не вождь».

– Ты пророчица, – сказал воин, когда с делами покончили. – Скажи, что будет.

– Что именно?

– Горы. Когда падёт Архив?

– Повелителю я отвечу сама. Вам скажу про погоду.

Воин нахмурился. Шаман впервые за утро поднял глаза.

– Погода – мелочь, – сказала Советница.

– Я не выбираю, что помнить. К полудню пойдёт дождь. Небольшой, но до вечера. Плащи не берите: вы всё равно их оставите.

Шаман усмехнулся. Воин нет.

– А если возьмём?

– Тогда я ошиблась, и вы будете смеяться надо мной весь вечер. Но я помню, что вы их не возьмёте.

Советница смотрела на неё долго, не мигая. Так смотрят на новую вещь в доме, прикидывая, куда её поставить.

– Ты понимаешь, что ты не в том положении, чтобы выбирать, кому говорить?

– Я в единственном положении, в котором ещё можно что-то выбирать, – сказала Сиа. – Остальные я помню, и они хуже.

Дождь начался в полдень, когда двор высыпал на площадь смотреть строй. Мелкий, колючий, без ветра. Плащей не взял никто: воин забыл, шаман решил не давать ей повода, Советница плащей не носила вообще. Вода стекала по ворованным лицам так же, как стекает по обычным, и от этого становилось не по себе. Сиа стояла на галерее и смотрела вниз. Заслугой это не казалось: правда, подтверждённая дождём, ничего не стоит.

V. Башня

Комендантша затопила печь ещё до заката и теперь возилась с углями, не уходя, словно ей нужно было что-то сказать.

– Он не спит, – сказала она наконец, не оборачиваясь. – Вы, наверное, не знаете. Мы вообще не спим, мы только гасим себя на ночь, как свечу. А он и не гасится. Ходит по залам и считает колонны. Раньше считал до сорока. Теперь сбивается.

– Почему вы мне это говорите?

– Потому что вы остались в башне. – Комендантша поправила уголь. Лицо у неё на мгновение съехало, и из-под добродушной пекарши глянула серая безликая пустота, но тут же была убрана обратно. – Кто-то должен знать.

Она ушла, оставив после себя запах горелого дерева и ощущение, что ей доверили чужую тайну, не спросив согласия.

Он пришёл, когда печь прогорела до углей.

Слышно было издалека: три ступени, пауза, три ступени. Мимикриды ходят ровно, а этот шёл так, будто считал. Сиа сидела за столом и записывала день. «Дождь. Воин нахмурился. Советница не любит меня». Она остановилась на последних словах, зачеркнула «не любит» и написала «боится». Это было точнее.

Повелитель вошёл без стука и остановился на пороге. Он был высок, шире в плечах, чем ему шло, и лицо, давно ставшее его лицом, оставалось чужим.

– Мне сказали, ты выбрала башню.

– Выбрала.

– Там дует.

– Мне уже говорили.

– Все остальные комнаты лучше.

– Они все хорошие, – согласилась Сиа. – Из этой видно звёзды.

Он подошёл к окну-бойнице и посмотрел на узкую полоску неба.

– Дождь был, – сказал он. – Мне доложили.

– Был.

– Они теперь тебя боятся.

– Они боялись и раньше. Теперь знают, за что.

– Мне доложили ещё, что ты была в хозяйстве.

– Была.

– Это не место для тебя.

– А для кого?

– Ни для кого. Это запас.

– Сорок человек, – сказала Сиа. – У одного ранка на щеке затянулась, пока я смотрела. Значит, живые.

– Тела живые. Людей в них нет.

– Тебе так удобно думать.

– Это правда.

– Я не говорю, что нет. Я говорю, что удобно.

Он не ответил. У него дрогнула скула, и он коснулся её пальцами, как касаются больного зуба.

Потом сказал, не оборачиваясь:

– Про Империю ты мне рассказала. Про врагов рассказала. Про себя тоже. Про меня нет.

– Ты не спрашивал.

– Спрашиваю.

Она положила стилос. Она помнила этот вопрос и помнила, как на него ответит. Смягчать было бы ложью, а лгать она не умела: ложь требует не знать, чем всё кончится, а она знала.

– Ты умрёшь в одиночестве, – сказала Сиа. – И никто не вспомнит твоего имени.

Он рассмеялся. Смех у него вышел короткий и сухой, будто кто-то кашлянул в пустом зале.

– Имени у меня нет. Только титул.

– Титулы тоже не вспомнят.

– Значит, жалеть не о чем, – сказал он.

Сиа не ответила. Она помнила, что он так скажет, и помнила, что говорить это ему будет всё труднее. Но было рано.

VI. Звёзды

Он уже взялся за дверь, когда она сказала:

– Постой. Выйди на балкон.

– Зачем?

– Посмотри на небо.

Ночь выдалась ясной и холодной. Ветер стих, и звёзды стояли над городом густо, как бывает только осенью и только над степью. Он вышел на балкон, остановился у перил и поднял голову. Сиа встала рядом.

Она видела, как он смотрит. Плечи напряжены, подбородок вперёд, руки у пояса, где обычно висел нож. Он проверял небо, как проверяют склон перед засадой: звезду за звездой, вдруг какая-нибудь двинется.

– Ты смотришь на них как на врагов, – сказала она. – Как будто они могут упасть и раздавить тебя.

– Всё может упасть и раздавить.

– Но они не падают. Они просто светят. Свет не воюет. Свет просто есть.

Он не ответил. Постоял ещё, потом всё-таки перевёл взгляд, но смотрел, как она заметила, не на небо, а на то, как оно отражается у неё в глазах. Это было неправильно и очень льстило.

– Холодно, – сказал он наконец и ушёл.

Сиа осталась. Звёзды висели над городом всё так же густо, и она не стала думать о том, что они не упадут, а погаснут. Это он выяснит сам.

Она достала дощечку. «Говорила со звёздами, – написала она. – Он не понял». Подумала и стёрла последние слова. Потом написала: «Звёзды горели».

И, помедлив, добавила: «Пока».

Глава 3. Корона

«Они заимствовали у каждого по одному обряду и удивились, что вышло некрасиво. Вышло некрасиво именно потому, что вышло похоже». – Из лекций Ор-Тана, Верховного Архивариуса Ке-Римов, Кристалл № 28, осколок 4 (запрещён к распространению указом Министра Ориона)

I. Лицо

Повелитель проверял лицо по утрам, в темноте: зеркал он не любил, они показывали то, что и так было известно.

Начинал со лба. Потом скулы, потом углы рта, которые на всякий случай приходилось придерживать. Лицо досталось ему от шамана, умершего так давно, что остальные забыли, каким тот был прежде. С годами кожа осела на костях, как сапог, разношенный чужой ногой.

Последние месяцы оно сидело хуже. Ничего не болело, ничего не сползало, но иногда, дотронувшись до скулы, он находил её не там, где ждали пальцы, и приходилось искать. Он знал, с какого дня это началось. С колодца, когда рука, которой он коснулся её щеки, на мгновение забыла, какой ей быть. С тех пор он каждое утро убеждался, что всё на месте, и каждое утро был чуть менее в этом уверен.

Иногда, когда лицо не слушалось, он вспоминал шамана. Не само лицо, а то, как оно угасало: медленно, целый год, пока он стоял рядом в чужой форме и не понимал, что происходит. Старик смотрел на него с полным доверием. Однажды утром смотреть было уже нечем, а он всё стоял рядом и носил это лицо, которого ему никто не дарил. Он был тогда очень молод. Он спросил у пустой степи, кто он, и степь не ответила.

Решил не думать. Мимикриды лучше всех умели не думать.

Он встал, оделся и пошёл на совет.

II. Совет

Карта Империи была нарисована углём на выбеленной коже и занимала весь стол. Лес на ней закрасили чёрным, горы оставили белыми. Воин держал палец на горах.

– Западный Архив закрыт. Старик там упрямый, ворота запечатали кристаллами, мы их не возьмём. Но дело не в штурме. Они пишут нам письма, и каждое начинается словом «Разбойникам». Не «Повелителю». Разбойникам.

– Им нужно слово, – сказала Советница. Она говорила, не поднимая глаз от карты, как читают список. – Западу не нужен владелец. Владельцев терпят или убивают, с ними не договариваются. Нужен тот, с кем договариваются.

– Император, – сказал шаман. – Пророчица говорит, так тебя будут звать.

– Что это значит? – спросил воин.

– Тот, кто правит многими, – ответила Советница, – и не считает их своими.

– Но они же будут моими.

– Поэтому слово и нужно. Чтобы об этом никто не вспоминал.

Повелитель слушал так, как слушают погоду.

– Нужен обряд, – продолжала Советница. – У Предтеч корона – огонь. У Ке-Римов – кристалл. У Арборов…

– Арборы поворачивают кроны, – сказал шаман. – Мы можем заставить всех повернуть головы на север.

– Зачем на север?

– Так они делают.

– Мы не Арборы, – сказала Советница.

– Мы нигде не Арборы, – сказал воин. – Мы везде немного они. Берём по одному: огонь, кристалл, поворот. От Оскури прощание.

– А прощание при чём?

– Красивое.

Повелитель молчал. Он видел, как это получится: зал, в котором каждый повторяет что-то за кем-то, а посередине он, повторяющий всё сразу. Получится похоже на всё на свете, а значит, ни на что.

– Послов звать? – спросил воин. – С Запада, из леса?

– Позовём, – сказала Советница. – Не придут. Но им будет неудобно, что их звали.

– Зачем звать, если не придут?

– Затем, что потом можно писать в письмах: «Вы были приглашены».

– И знак, – добавил воин. – Под чем им стоять? Копьё?

– Огонь, – сказал шаман.

– Круг, – сказала Советница.

– Какой круг?

– Пустой. Одной линией, без начала и конца.

– Почему пустой?

– Потому что всё остальное у нас украдено, – ответила она. – А пустоту никто не отнимет.

Никто не возразил. Повелитель подумал, что сказала она это без горечи, и это было хуже горечи.

– В день первого снега, – сказал он.

– Почему снега? – спросил воин.

– Так сказала пророчица.

– Это приказ или совет?

– Это дата.

III. Палата

Палата Памяти разместилась на нижнем этаже, в бывшем зерновом складе, и зерном там пахло до сих пор. Триста Оскури сидели за длинными столами и писали. В зале было тихо, как бывает тихо, когда читают чужие письма. Между столами стояли корзины, а в корзинах лежали младенцы с лицами стариков. Один из них следил за вошедшим внимательно, вежливо и без интереса.

Оскури не встали. Повелитель не сразу понял, что не встанет никто. Он привык, что встают. Они знали, что он придёт, знали когда и зачем, и были с ним вежливы, как бывают вежливы с дождём, которого давно ждали.

Ор'Вен сидел в конце зала, прямой, в плаще, который был ему велик. Выглядел он как очень старый юноша.

– Ты пришёл посмотреть, чем мы заняты, – сказал Ор'Вен.

– Да.

– Записываем. Всё, что помним. Ты спросишь: зачем? Чтобы вы знали, к чему готовиться. Изменить это нельзя. Но готовиться можно, и это уже кое-что.

– Вам холодно, – сказал Повелитель.

Он не собирался этого говорить. Просто увидел, как один из писцов дует на пальцы.

– Нам не впервой.

– Я не про «впервой».

Глаза у Ор'Вена были молодые, а взгляд старый, и Повелитель не сразу понял, как такое возможно.

– Я помню, что ты придёшь, – сказал Ор'Вен. – И помню, что скажешь это.

В глубине зала запели. Тихо, на несколько голосов, без слов. Повелитель обернулся. Оскури у дальних столов поднялись, все разом, и встали вокруг одной из корзин. Над корзиной склонилась женщина с лицом лет шестидесяти, а в корзине, закутанный в одеяло, лежал младенец, и по тому, как он дышал, было видно, что дышать ему осталось недолго.

– Это что? – спросил Повелитель, не зная, как назвать то, что видит.

– Прощание, – сказал Ор'Вен. – Она родилась старухой семьдесят лет назад. Сегодня заканчивает. Мы поём, чтобы дорога назад была лёгкой.

– Назад?

– В начало. Туда, откуда приходят.

Младенец перестал дышать. Одеяло опало, как опадает ткань на пустом стуле. Никто не вскрикнул. Оскури пели ещё минуту, потом начали улыбаться, одни сдержанно, другие широко, а кто-то негромко засмеялся.

– Они радуются? – сказал Повелитель.

– Она вернулась домой. Было бы странно скорбеть.

Повелитель смотрел на пустое одеяло. Он впервые подумал о смерти не как о способе получить чужое лицо, а как о событии, у которого бывают свидетели. Подумал и отложил: Мимикриды не умели держать такие мысли долго.

– Когда пойдёт снег, – сказал он, – вы будете петь это в моём зале.

– Знаю, – сказал Ор'Вен. – Мне не очень по душе. Но других песен мы с собой не взяли.

Повелитель кивнул и ушёл. Младенец в корзине проводил его взглядом до самой двери.

IV. Крыша

Вечером накануне Сиа поднялась на крышу склада, где Ор'Вен любил сидеть, когда мёрзли пальцы и надоедало писать. Он сидел, завернувшись в плащ, и смотрел на город. Огней внизу было мало. Мимикриды не боялись темноты.

– Завтра пойдёт снег, – сказал он.

– Я знаю.

– Я знаю, что ты знаешь. Просто хотел с чего-то начать.

Сиа села рядом.

– Я пробовал вспомнить день после коронации, – сказал Ор'Вен. – И не смог.

– Забыл?

– Забываю я вчера, а не завтра. Там просто пусто. Как страница, которую ещё не успели написать.

Сиа промолчала. Ей было что сказать. Но слова пока не складывались, а Оскури не любят говорить того, чего не могут проверить.

– Это из-за стены? – спросила она наконец. – Из-за того, что Он пробил?

– Не знаю. Может быть. – Ор'Вен потёр пальцы. – Я помню, что ты не ответишь на мой вопрос. Но задаю.

– Я отвечу, – сказала Сиа. – Когда пойму, что сказать.

Ор'Вен кивнул. Помолчал.

– Я видел, как он на тебя смотрит.

– Все смотрят.

– Не как все. Так смотрят в воду перед тем, как шагнуть.

– Я помню лучше, чем ты.

– Ты помнишь то, что помнишь, – сказал Ор'Вен. – Это не одно и то же, что знаешь.

Внизу, в окне Палаты, кто-то погасил лампу. Потом ещё одну. Сиа смотрела на темнеющие окна и ловила себя на том, что завтрашний день, всегда лежавший перед ней готовым, на этот раз не складывается целиком.

V. Репетиция

Глашатай репетировал с ним в пустом зале накануне вечером. Мимикрид с лицом умершего юноши держал бумагу двумя руками и старался не смотреть Повелителю в глаза.

– Я скажу: «Назови своё имя», – объяснял он. – А вы назовёте. Какое, я не знаю. Это ваше дело.

– Какое имя называют обычно?

– Обычное. Родители дают при рождении. – Глашатай запнулся. – То есть… простите.

– Продолжай.

– Можно взять любое, если хотите. У нас так делают: берут имя того, чьё лицо носят. Я, например…

– Нет.

– Простите. Я только…

– Нет, – повторил Повелитель, и глашатай замолчал.

Он думал, что объяснить будет проще. Что можно сказать: чужое имя сядет на мне так же, как чужое лицо, а с лицом и без того много хлопот. Но слов для этого не нашлось, было только ощущение, острое, как заноза: плохо.

– Я скажу то, что скажу, – произнёс он. – Читай дальше.

Глашатай поклонился. Повелитель вышел, не зная, что ответит завтра. Это тоже было новое. Раньше он всегда знал, что скажет.

VI. Первый снег

Зал для церемонии не достроили. В середине крыши зияло круглое отверстие, и утром в него начало падать белое.

Придворные стояли рядами. Мимикриды, как всегда, моргали разом, и от этого казалось, что зал дышит. Справа, отдельной группой, стояли Оскури. Сиа была среди них, во втором ряду, рядом с Ор'Веном. У дверей толпились вожди одичавших Предтеч. Их привели сюда за три дня, одели в чистое и объяснили, когда кланяться. Кланялись они с опозданием, как эхо. Один старик в шкурах чихнул, и это оказалось самым живым событием церемонии.

На стене висело знамя: пустой круг, нарисованный одной линией. Краска ещё не высохла и стекала вниз тонкими нитями.

Шаман зажёг огонь в медной чаше. Воин скомандовал, и сто голов повернулись на север, к стене, где ничего не было. Советница вынесла на подушке осколок оконного стекла в серебряной оправе и сказала, что это кристалл. Оскури запели прощальную песню. Эту песню они пели над теми, кто растворялся в колыбели, но других песен для Империи у них не нашлось.

Глашатай, молодой Мимикрид с лицом юноши, который умер от лихорадки, выступил вперёд. Он читал по бумаге:

– Назови своё имя, чтобы его вписали в Камень.

Камень стоял рядом, чистая плита серого гранита, и возле неё дожидался резчик.

Повелитель открыл рот. На месте, куда обычно вставляют имя, как зуб, ничего не оказалось. Он помнил слово, которое придумала для него пророчица. Оно было короче всех слов, какие он слышал о себе раньше, и тяжелее.

– Император, – сказал он.

Резчик посмотрел на глашатая. Глашатай посмотрел в бумагу. В бумаге такого ответа не предусматривалось. Потом резчик вздохнул и принялся за первую букву.

Обруч лежал на подушке рядом с осколком. Простой железный круг без камней и узоров. Советница объяснила накануне: откован из налога, первое, что нашлось под рукой. Повелитель взял его сам, потому что больше было некому, и надел.

Обруч сел на лоб неплотно. Чужое лицо под ним показалось ещё чужее, но никто не заметил. Он ждал, что изменится что-нибудь ещё: воздух, звук, ощущение. Изменился только вес на лбу. Зал выдохнул. Где-то в рядах захлопали, потом ещё, потом хлопали уже все, а снег падал в отверстие и таял, не долетая до пола.

Сиа не хлопала. Она смотрела на него, как смотрела на звёзды, и у неё были глаза человека, который узнаёт.

Теперь он был Императором.

VII. Первый приказ

Сиа подошла к нему, когда зал уже опустел. Она стояла у колонны из крашеной глины, и по тому, как она держала руки, он понял, что она ждала.

– Поздравляю.

– С чем?

– С новым словом. Теперь о тебе можно говорить.

– О Повелителе и так говорили.

– О Повелителе говорили шёпотом, – сказала Сиа. – Императора будут называть вслух. Это разные люди.

– Какой из них я?

– Тот, кого назовут. – Она улыбнулась уголком губ и тут же перестала. – Мне пора. Нужно записать день, пока он ещё помнится.

Она ушла по коридору быстрым лёгким шагом человека, который знает, куда идёт. Он смотрел ей вслед и пытался понять, каково это.

У поворота его догнала Советница. Она несла подушку с осколком стекла.

– Первый приказ, Государь? Люди ждут.

Император остановился. Приказа у него не было, и он не понимал, что должен сказать. Войска, налоги, границы, Архив, лес. Список лежал в голове, как мешок, из которого надо что-то достать.

– В Палате Памяти холодно, – сказал он.

– Это не…

– Это приказ.

Советница помолчала. Потом коротко поклонилась и ушла передавать.

Печи в Палате затопили к вечеру, а к утру там стало тепло. Никто не понял, откуда у Императора такой первый приказ. Он и сам не понял. Ночью он вышел во двор и долго стоял, глядя на единственное освещённое окно в башне, а снег ложился ему на плечи и не таял.

Глава 4. Берег

«У тишины есть одно полезное свойство: в ней можно хранить то, что слышать не должны. Разницу между хранением и сокрытием мы поняли только на берегу». – Из лекций Ор-Тана, Верховного Архивариуса Ке-Римов, Кристалл № 29, осколок 2 (запрещён к распространению указом Министра Ориона)

I. Могила с вентиляцией

Ор-Тан давно подозревал, что архив, который нельзя вынести, на самом деле не архив, а могила с хорошей вентиляцией.

Подозрение окрепло на втором месяце в Восточной пещере. Пещера была меньше главного Архива, суше и холоднее, и вмещала одиннадцать тысяч Кристаллов, не считая тех, что лежали в мешках у входа и ждали, пока найдётся полка. Полок не хватало. Каждое утро кто-нибудь из архивариусов приходил к Ор-Тану с одним и тем же лицом: человек, которого заставили выбирать, какого из детей кормить первым.

– Пятнадцатая секция, – говорил он. – Хроники Первого Древа. Копии. Можно потесниться?

– Нельзя.

– Тогда в мешок?

– Тогда на пол. Но аккуратно.

Они работали без перерыва, и кристаллы на висках светились в темноте, как угли в затухающем костре. Их было пятьдесят три: молодые, упрямые, с запретными записями за пазухой. Ушли они не из храбрости. Людям, привыкшим читать, просто трудно жить там, где читать запрещено.

В центре пещеры на каменном столе лежал багровый Кристалл. «Творец – не Творец». С каждым днём его свет становился чуть ярче, как будто утверждение, которое долго не решались произнести, привыкало к собственному голосу. Рядом лежал тёплый камень, который Ор-Тан носил с собой с тех пор, как нашёл его. Стол под камнем грелся.

Эл'Ира сидела на полу у входа, привалившись к стене, с закрытыми глазами. Вторые сутки она ни с кем не разговаривала, кроме камня, и остальные научились не мешать. Когда Ор-Тан подошёл, она открыла глаза сразу, как открывают те, кто не спал.

– Ты видела что-то.

– Снова воду. И свет, который не светит. Я не понимаю, как это возможно.

– Расскажи.

– Это всё. Вода, свет, тишина. Каждый раз одно и то же, и каждый раз я понимаю, что это важно. Но не знаю, как.

Он сел рядом. Кристаллы на её предплечье пульсировали медленно и ровно, как пульс спящего. Рядом с ней всегда становилось спокойнее; он давно заметил и давно решил не разбираться почему.

– В следующий раз спроси у света, что он делает, если не светит.

– Я пробовала. Он не отвечает.

– Значит, он вежливый.

Она улыбнулась, и в этот момент в пещеру ворвался разведчик.

II. Перевал

Разведчика звали Ма'Тел. Ему едва исполнилась тысяча сто лет, он был худой, быстрый и слегка заикался, когда волновался. Сейчас он волновался сильно.

– Империя, – выдохнул он. – На п-перевале. Три сотни. Может, больше. С ними Мимикрид, у него знамя. Круг. Пустой.

– Далеко?

– День. Если не спешат, два.

Совет собрали в главном зале, стоя. Пятьдесят три Ке-Рима молчали, и кристаллы на их плечах мигали вразнобой, как бывает, когда у каждого свои мысли и ни одна не годится для вслух.

– Остаёмся, – сказал Во'Лен. Он хранил карты, был стар, сед и ворчлив настолько, что остальные давно перестали слушать, о чём он ворчит, и слушали только как. – Они не умеют читать Кристаллы. Пусть думают, что тут просто пещера.

– Умеют, – сказала Си'Тара. – У них Оскури. Оскури расскажут.

– Оскури не станут нас выдавать.

– Оскури не станут лгать. Это разные вещи.

Ор-Тан молча смотрел на багровый Кристалл. «Творец – не Творец». Для кого они его берегли? Для Ориона, который уничтожит? Для Империи, которой всё равно? Для потомков, которых, возможно, не будет?

– На запад? – спросила Си'Тара. Голос у неё дрогнул. – К Ориону. Он не откажет. Там Ки'Лин, он поговорит с…

– Откажет, – сказал Ор-Тан. – Тому, кто придёт с этим, откажет. – Он положил ладонь на багровый Кристалл. – Для него это яд. Он запечатал ворота кристаллами и не откроет.

– Тогда куда?

Все смотрели на него. Эл'Ира сказала тихо:

– К воде.

– К какой воде?

– К морю. Я не придумала. Оно там, я просто вижу.

Во'Лен фыркнул, но спорить не стал. Ор-Тан молчал долго. В голове вставали карты, сотни карт, которые он годами просматривал в Архиве. Море лежало на юго-западе, за лесом, в десяти днях пути. Там не было ни городов, ни Кристаллов. Там были Сурра. Он вспомнил существо, увиденное на берегу: полупрозрачное, переливающееся, гасившее свет в его Кристалле.

– К Сурра, – сказал он. – Там тихо. Империя не станет нас искать. И там нельзя ничего записать, но, может быть, нельзя и подслушать.

– Кто подслушает? – спросил Во'Лен.

Ор-Тан не ответил. Но все поняли.

III. Что нести

Отбирал он три часа. Для Ке-Рима, привыкшего мерить время столетиями, это был срок почти неприличный.

Принцип объяснить оказалось проще, чем применить. Каждый из пятидесяти трёх унесёт по шесть Кристаллов: больше не позволяли ни силы, ни мулы. Триста восемнадцать из одиннадцати тысяч. Критерий придумал Во'Лен, и придумал его хуже всех, зато честно: «То, чего нет больше нигде». Почти всё в Архиве имело копии, а значит, почти всё можно было оставить.

Ор-Тан брал Кристаллы в руки и ставил обратно. «Хроника десяти тысяч лет без войны»: есть в Западном, оставить. «Три слова Эй'Лы, записанные в год её смерти»: брать. «Предтеча Си'Вер, последняя ночь»: брать, единственный, где боль обращается в покой. «Сомнение Предтеч», тот самый, с вопросом: брать, конечно. Багровый, треснувший, «Творец – не Творец»: брать. Тёплый камень он положил в карман, не спрашивая себя ни о чём.

Остальное запечатали пением. Три Ке-Рима встали у проёма, приложили ладони к камню и запели низкую ноту, от которой кристаллы стен откликнулись, и порода срослась, как заживает рана. Теперь это была просто стена. Мелодию Ор-Тан запомнил. Запомнил и то, что Хроники Первого Древа остались лежать на полу, аккуратно, как он просил.

IV. Шея

Через четыре дня они поняли, что уйти не получится.

Шли они по высокому перевалу, цепочкой, с мулами, нагруженными Кристаллами, и каждый вечер Ма'Тел забирался на камень и смотрел назад. На четвёртый вечер он спустился белый как мел.

– Н-не три сотни. Они идут п-по следу. И ведёт их тот, у кого знамя.

– Сколько?

– Шестьдесят. Шестьдесят всадников. Через ночь догонят.

Эл'Ира закрыла глаза. Кристаллы на её предплечье вспыхнули и погасли.

– Впереди ущелье, – сказала она. – Узкое. Мы пройдём, они пойдут за нами по одному. Потом…

Она не договорила, но Во'Лен кивнул. Он уже смотрел на скалы по сторонам тропы: красные, гладкие, отвесные. Это место на картах называлось Шея.

– Гранит, – сказал он. – Я знаю этот гранит. Он любит одну ноту, и если её петь долго, перестаёт держаться за соседей. У меня в кармане три Кристалла из старого Архива, настроенные на горы. Я их несу уже восемьсот лет, и ни разу не пригодились.

– Нет, – сказал Ор-Тан.

– Тебе нужен каталог, а не мёртвый старик, это я понимаю. – Во'Лен достал Кристаллы и повертел в руках. – Но мне тысяча восемьсот лет, и я устал носить мешки. Пусть хоть раз Архив кому-нибудь пригодится.

– Во'Лен.

– Не расстраивайся. – Он положил Кристаллы на ладонь и пошёл вперёд, не оглядываясь. – И исправь в каталоге номер триста двенадцать. Он указан с ошибкой.

Остальные прошли ущелье до рассвета. Ор-Тан шёл последним и слышал, как позади, на высоте, поднимается низкая нота, одна, без слов, ровная, как струна. Он не обернулся. Позже, в лекциях, он будет утверждать, что обернулся и всё видел. Это неправда.

Он услышал звук, с которым гора решила не держаться за соседей. Потом долго не было ничего, кроме пыли. Когда она осела, в ущелье лежала новая стена, красная и гладкая, а под ней шестьдесят всадников и один старый хранитель карт.

Нет. Не шестьдесят. Пятьдесят девять.

На дальней стороне завала стоял всадник со знаменем, на котором был пустой круг. Лицо его было серым от пыли, а потом пыль начала оседать, и лицо вдруг перестало быть лицом: поплыло, как воск, и в течение вдоха там была только гладкая серая пустота. Мимикрид провёл по ней ладонью, собрал черты обратно, развернул коня и ускакал.

Ор-Тан смотрел ему вслед. Он знал, что тот расскажет Императору, куда они идут.

V. Тишина

К морю они вышли на девятый день, в сумерках, и первое, что поняли, это что звуки стали другими.

Ветер на дюнах гудел, песок хрустел под ногами, мулы тяжело дышали. Но у каждого звука что-то отняли. Эхо. Шаги не отзывались, слова повисали и не возвращались, и когда Ма'Тел крикнул что-то просто так, для проверки, крик вышел коротким и плоским, как удар ладонью по подушке.

Кристаллы гасли по очереди. Сначала в тюках на мулах, потом на плечах и висках. Не разом, а один за другим, словно кто-то обходил пещеру и задувал свечи. Ор-Тан поднёс к глазам запястье, и серебристый свет там дрогнул и потух. Тёплый камень в кармане остался тёплым.

– Не пугайтесь, – сказал он вполголоса и сам удивился, что говорит шёпотом. – Они не гибнут. Они просто молчат.

Он не знал этого. Он очень хотел, чтобы это было правдой.

Эл'Ира остановилась на гребне последней дюны. Внизу лежал пляж, длинный и серый, а за ним море, и на границе воды и песка стояло существо.

Оно было высоким и полупрозрачным, как столб тёплого воздуха над костром, и переливалось: серебристым, голубым, лиловым. Сквозь него были видны волны. Оно не двигалось, но Ор-Тан чувствовал, что оно ждёт. Не их, а вообще, как ждёт камень, на который скоро ляжет волна.

– Вот он, – сказала Эл'Ира.

– Кто?

– Свет, который не светит.

Она смотрела не на существо, а на то, как оно гасит закат. Закат тускнел вокруг него, красный становился бурым, бурый серым, и только там, где оно стояло, было совсем тихо и совсем темно, хотя тьмы оно не излучало.

Ор-Тан спустился на пляж один. Остальные остались на гребне. Он шёл медленно, как идут к зверю, и с каждым шагом из него вынимали шум: сперва шум мыслей, потом шум крови, потом шум страха. Когда он остановился в трёх шагах от существа, внутри у него было так тихо, как не бывало никогда. Даже вопросы пропали.

– Здравствуй, – сказал он. Слово повисло, не получив эха.

Существо не ответило. Оно стало немного мягче, как становится мягче лампа, если прикрутить фитиль.

Он достал из-за пазухи багровый Кристалл, положил на песок между собой и существом и отступил.

Кристалл лежал тёмный и пустой, как камень. Ор-Тан смотрел на него долго, потом поднял и понёс вверх по склону, к дюнам. На третьем десятке шагов Кристалл ожил в его ладони: сначала красным волоском, потом всем телом, багровым, пульсирующим. «Творец – не Творец». Всё на месте, каждое слово.

– Они не стираются, – сказал он, когда добрался до гребня. – Здесь они не светятся и не записывают, но не стираются. Это не мёртвое место. Это погреб.

– Для чего? – спросила Си'Тара.

– Для того, что нельзя слышать.

Он поднял глаза и посмотрел назад. Далеко, на самой границе, где звуки ещё имели эхо, стоял всадник. Знамя на его древке то раскрывалось, то сворачивалось на ветру, пустой круг. Потом конь сделал шаг к дюнам, и лицо у всадника потекло, как воск у огня. Он провёл по нему ладонью, пытаясь собрать, но черты расплылись под пальцами. Он замер, повернул коня и ускакал.

– Они не могут сюда, – прошептала Эл'Ира. – Им нечего отражать.

VI. Ночь на берегу

К утру Кристаллы лежали у воды горкой, триста восемнадцать штук, как выброшенные штормом. Их оставили на ночь и проверяли по очереди: выносили на дюны, ждали, пока оживут. Оживали все. Багровый загорался тем же багровым. «Три слова Эй'Лы» произносили те же три слова. Сомнение Предтеч, выпущенное из тишины, спрашивало то, что спрашивало тысячи лет назад.

Пятьдесят два Ке-Рима сидели вокруг горки молча и смотрели на существо, которое всю ночь простояло неподвижно на границе воды.

Эл'Ира сидела рядом с ним на песке, подтянув колени. Она просидела так до утра. Когда Ор-Тан подошёл, она сказала, не поворачивая головы:

– Я ничего не видела. Впервые за сто лет. Ни воды, ни света. Просто сидела.

– Это плохо?

– Это очень хорошо. – Она помолчала. – Думаю, оно умеет так для всех. Не давать видеть.

Ор-Тан кивнул и сел рядом. Существо переливалось в утреннем свете. Он вспомнил слова Ориона, сказанные много лет назад: «Истина – это огонь. Он согревает на расстоянии и сжигает вблизи». Здесь огонь стоял на расстоянии, которое нельзя было измерить.

Он вдохнул, как перед прыжком, и сказал вслух, в полный голос, то, что не решался сказать никогда, даже наедине с Кристаллом:

– Творец не Творец.

Слова повисли в воздухе без эха и растворились. Ничего не произошло. Никто не пришёл. Небо не потемнело, волны не вздыбились, молния не ударила. Мир продолжал существовать с тем же равнодушием, что и до этого.

И существо рядом с ним, переливающееся, безмолвное, стало чуть теплее.

Запишите: тот день я считаю началом заговора. Заговорщиков в нём было пятьдесят два Ке-Рима, одно существо без слов и ни одного плана.