Слепая птица

Глава 1

СЛЕПАЯ ПТИЦА

Глендаур: Я духов вызывать могу из бездны!

Хотспер: И я могу, и каждый это может.

Вопрос лишь, явятся ль они на зов.

Шекспир, «Генрих IV»

Никто, в наших письмах роясь,

Не понял до глубины

Как мы вероломны, то есть

Как сами себе верны.

Марина Цветаева.

( В романе использованы стихи Гаспары Стампа в переводах Н. Матвеевой и О. Румера, а также тексты из гримуаров XVII века)

Пустой колодец

Близ Нессы. Июль 1633 г.

В июле жарко в Карнионе. И это еще мягко сказано. Не спасает даже близость моря. Жарко даже в мраморных и порфировых дворцах знати, среди цветов и фонтанов. Потому в последние десятилетия установился в Древней земле новый обычай – и дворяне, и патриции из денежной аристократии, и семьи состоятельных купцов с наступлением самой обжигающей жары – а она в Карнионе устанавливается в июне и держится до октября – отправлялись в поместья и загородные виллы, поближе к тенистым садам и освежающим ветрам с моря и гор.

Несса в этом отношении не составляла исключения. Хотя город давно отстроился после Великого землетрясения, почти разрушившего его в прошлом столетии, украсился новыми дворцами, прирос заводами и мануфактурами, нечто надломленное и усталое чувствовалось в его облике. Особенно заметно это было летом, когда везде, за исключением порта, приостанавливалась бурная жизнь южного города. Уезжали богачи и нобили, потому до начала осени прикрывали свои заведения те, кто благодаря им существовали. Закрывались театры, запирались на ключ дорогие игорные дома и модные лавки, позволяли себе отдых куртизанки, певцы, куаферы и адвокаты. Вдобавок и школяры разъезжались на вакации. В раскаленном от зноя городе оставались те, кого удерживали дела – в порту, на бирже, на заводах, либо те, кому некуда и не на что было уехать.

Двое мужчин, сидевших среди оплетенных виноградом развалин, не походили ни на школяров, не желающих дышать вездесущей городской пылью, ни на аристократов, вкушающих отдых на вилле. Впрочем, вилла когда-то здесь была. Но ее разрушило землетрясение, а восстанавливать почему-то не стали. Может быть, хозяева погибли, а наследники сочли, что отстроить виллу будет слишком дорого, покупателей же на землю не нашлось – кто знает? Вокруг Нессы было немало таких развалин – и были это остовы поместий и церквей. Построить заново крестьянские лома и купеческие лавки оказалось проще, быстрей и дешевле. За девяносто без малого минувших лет все здесь заросло, и не только сорной травой, плющом и папоротником. Кипарисы и лавры, ранее обрамлявшие стройные аллеи, теперь превратились в рощу. Этому благоприятствовали ключи, струившиеся из-под узловатых корней. Из-за сырости обломки стен и колонн покрылись мхом, и, казалось, на камне выступили зеленые язвы.

Между этими обломками и расположились собеседники. Беседе споспешествовали: бутылка местного красного вина, выложенные на тряпице сыр и горсть оливок. Небогатая трапеза, но у простых горожан тоже есть право насладиться прохладой в жаркий летний день. Горожанами они и выглядели – оба средних лет. Один -- с благодушной улыбкой, острым носом, короткой бородкой на тримейнский манер, с темными, тронутыми сединой волосами, одет был в приличный табачного цвета кафтан, но по жаркой погоде его скинул, оставшись в полотняной рубахе, кюлотах, нитяных чулках и козловых башмаках. Другой одет был попроще – поверх рубахи на нем был заношенный кожаный жилет, а штаны он носил длинные, парусиновые, как многие в приморских городах, погрубее была и обувь. Что до внешности, то, похоже раньше он брил голову, и сейчас шевелюра его больше напоминала щетину. Чтобы скрыть это неблаголепие, он повязал голову платком. Лицо у него было смуглое, нос несколько вдавленный, лоб рассекали ранние морщины.

Ну, горожане и горожане, и кинжалы, имевшиеся у каждого, не могли бы изменить впечатления. Даже в прежние времена, когда в империи Эрд-и-Карниона более сурово требовали соблюдения сословных различий, в Древней земле простолюдинам не запрещалось носить оружие. Но вот если бы кто прислушался к их разговору, то вряд ли бы счел их за мирных обывателей.

--Скажи мне, Масе, чего ради мы это делаем? -- вопрошал тот, что в платке. – Что такого натворила эта Аймер? Я, конечно, понимаю -- она твоя племянница, и ты в ней волен – хоть бить, хоть убить. Но малолетку вязать и в колодец бросать – это как-то не по понятиям. Ну, выпорол бы…

--Ничего она не натворила, -- отвечал бородатый. – И вовсе она мне не племянница. Это Юсташи говорила, что мы родня, чтоб люди меньше спрашивали. А по правде, мы с Юсташи ее малявкой подобрали пять лет назад.

--С чего это вы такие добрые были?

--Расскажу. Все я тебе расскажу, Фабьен, если вместе работать собираемся. Для того я тебя сюда и позвал. Это было, когда мы из Эрда бежали. Помнишь небось, что тогда на Севере творилось?

--Ха! Только мне и забот было тогда до ваших северных разборок!

--Ах, да… -- Дабы преодолеть возникшую неловкость, Масе отпил вина и зажевал его оливкою. – К началу войны мы с Юсташи в Эрденоне проживали. И не сразу с места сорвались. Думали – быстро все это кончится, пересидим как-нибудь, тем более что Эрденон по-первости не тронули. А потом чуем – нет, эта заваруха надолго. И угадали, знаешь, там оно до сих пор не улеглось. Стало быть, надо рвать когти. А не мы одни такие умные оказались. Лошадей не достать было, пешком уходить пришлось. Что тогда на Южном тракте творилось – страсти Господни! А на тракте заставы, это им привычно, когда на Севере смута, народ завсегда в Карниону этим путем бежит. И не всякого, знаешь ли, пускают -- кто не по нраву, ступай, мол, в Открытые земли, на заводах горбаться или вовсе заворачивай обратно в Эрд. Мы-то с Юсташи не боялись, у нас бумаги в порядке были, лучше настоящих. Но приятственного мало. И вот встали мы на постой в одном поселке близ границы. Не по своей воле встали – народу скопилось, пока через заставы попускали. И вот слышим как-то шум и ругань. Какой-то малявке деревенские хлеба Христа ради подали, а бродяги у ней краюху это отобрали. Вот стоит девчонка и лается – мол, пойдете по той дороге, что выбрали, погибель свою найдете, а твою башку, -- тут она тычет в того, который краюху держал, -- свиньи глодать будут, нос отгрызут и глаза выедят. Ну, народ поржал только – от горшка два вершка, а ругается, как большая. А на другой день вот что случилось. Те бродяги с ночи попытались заставу обойти, и прямо на разъезд драгунский наткнулись. И нет, чтоб бежать, по дури в драку кинулись, одного драгуна даже прикончили. А прочие драгуны озверели, кого на месте посекли, кого повязали, а того, кто солдата убил, в поселок привели, и снесли ему башку принародно. В назидание. А один драгун сильно пьяный был да злой – взял эту башку, да и бросил в свиной закут. А свиньям, что ни брось – все сгложут. Тут мне Юсташи и говорит: «За девчонкой надо приглядеть. Про разъезд она знать могла, даже настучать, а вот про свиной закут – это вряд ли». Позвали мы малявку с собой, подкормили, мимо заставы провели – это нам даже на пользу было, когда семья с дитем идет, вяжутся меньше. И тут Юсташи ее прямо и спрашивает: «Ты, девка, беду-печаль накликаешь или предвидишь?» А та, не сморгнув, отвечает: «Если б я беду могла накликать, не ходил бы кое-кто живой по этой земле. А видеть разное могу, только не всегда». Уж после, когда она успокоилась и попривыкла к нам, пояснила – осеняет ее, когда она из себя выйдет – разозлится там, испугается. Тут главное – угадать направление верное, потому что видит она разные разности зараз. Как зарница полыхнет, говорит, и путь осветит. Тут мы смекнули – не дураки же, что грех этим не воспользоваться, и оставили девчонку у себя.

--Она всегда такие ужасти предсказывает?

--Не всегда. Иногда очень даже пользительные вещи говорит. Мы в Фораннане жили - не тужили с того, что она подсказывала. То есть мы об этом никому ни слова не говорили.Гадалок и шарлатанов в Карнионе, сам знаешь, на каждом рынке пруд пруди, им и не верит никто, даже Святой Трибунал на них наплевал слюною. Так что не этим мы зарабатывали. Не лучше ли увидать, где что ценное лежит, да угадать, как его взять?

--Вестимо, лучше.

--Да только о прошлом годе Аймер привиделось, что придет в Фораннан холера. Юсташи и заблажила – уедем да уедем, я против был, да она уперлась. Что ж поделать – съехали мы в Нессу. И верно – холера в Фораннане тьму народа выкосила. Да только зараза и сюда дотянулась. Мне ничего, а вот Юсташи в три дня не стало. А худо без напарника! Мы с Юсташи лет пятнадцать работали, привык я… Аймер на это дело не годна, мала еще. Вот тут и принесло тебя, кум Фабьен.

--Да уж, повеселились вы, пока я за хозяином горе мыкал. Больно хитро как-то все это… а только, если взаправду оно денежно и безопасно, я в доле.

--А то! Слушай меня – и не придется более браслеты носить и за веслом горбатиться. Только осточертел мне что-то Юг, хочу в иные края податься.

--Ты ж сам говорил – на Севере до сих пор война.

--Псу под хвост этот Север! В столице имперской настоящие деньги крутятся. Только пусть Аймер вперед посмотрит… если получится.

--А что так?

--Ты же слышал, когда ее осеняет. А ее с каждым годом все труднее из себя вывести. Уж мы с Юсташи и били ее, и голодом морили – хоть бы хны проклятой девке.

--Привыкла?

--Вроде того. Она как чувствует, когда со зла бьют, а когда нарочно, для дела. А если нарочно, так она не злится и не пугается.

Фабьен приумолк. Морщины на его лбу пошли волнами – думал.

--Слышь, Масе, а сколько лет ей?

--Да черт ее знает. Всяко больше десяти, но меньше пятнадцати.

--Стало быть, не такая уже мелкая. Так ты ее только бил?

--В каком смысле «только»? Бывало, и огнем учил, и железом.

--Не, я не про то. Не насильничал ты ее? Ежли что, я и подсобить могу…

--Ишь, услужливый попался! Нет, когда мы об этом кумекали с Юсташи, то со знающими людьми советовались. Говорят – молодая девица будущее зрит, пока девство сохраняет. Так что трахать ее – все равно, что куру резать, что золотые яйца несет. А если собственные яйца после каторги чешутся, то тут кругом готовных полно, у них летом в клиентах простой…

Фабьен насупился.

--А может, твоих знающих людей кума Юсташи подговорила? Из ревности? И все врали они?

Масе было не так легко смутить.

--И об этом я думал. Может, и так. Да тут препона другая, из-за чего того делать не следует. Вдруг ей понравится, а?

Мужчины расхохотались в голос, потом поочередно выпили.

--А про колодец, -- продолжал Масе, снова посерьезнев, -- это Аймер сама придумала. Говорит, способ старый, но верный, про него даже вроде в святом Писании есть…

--Она что, у вас и грамоте обучена?

--Ага. Еще до нас умела, а после и Юсташи с ней занималась. Ты не думай, мы ее вообще-то прилично содержали, как родную…

--То-то жалуешься, что страху в ней нет.

--Короче, пошастала она тут, нашла колодец, и предложила, что ее туда спустили. Для страху.

--А чего в нем страшного-то? Он же пустой.

--Увидишь…

---------------------

Уверяют, что со дна колодца днем видны звезды. Вранье. По крайней мере, со дна этого колодца было видно все то же раскаленное небо. Не подернутое пеленой пыли, как в городе, но все равно пышущее жаром.

Однако здесь было совсем не жарко.

Землетрясение, из-за которого вода ушла отсюда, не совсем прервало сообщение с ключами, питавшими некогда водоем. На дне была мокрая глина, из которой при каждом шаге проступала желтая жижа. Со стен капало. Эта сырость после жары наверху вначале была даже приятна, но с течением времени раздражала, а потом угнетала. И это еще было наименьшее из неудобств…

Эмер ( ее имя в Фораннане, как водится, переделали на южный лад, но она никогда не забывала настоящего) пошевелила руками, дернула веревку, проверяя, прочны ли узлы. Если бы имелась возможность освободиться, возник бы соблазн бросить начатое и вылезти наружу. Но Масе дело свое знал, и веревка была прочной – просмоленный морской канат. Впрочем, связаны у Эмер были только руки. Если все пойдет, как она задумала, а она не сможет пошевелиться, это кончится очень плохо. А сие ни к чему.

Канат был привязан к проржавевшей железной скобе, вбитой в стену колодца – верхней из полудюжины. По ним Эмер впервые спустилась сюда, когда обследовала развалины. Наверняка, когда поместье было заселено, и здесь была вода, колодец время от времени чистили. Облазив окрестности и осмотрев дно, Эмер додумалась до идеи, которую изложила Масе. Тот согласился. Он, в общем, не был злым человеком, мучать Эмер ему совсем не нравилось. А так он мог получить необходимое видение, не избивая ее.

Эмер тщательно подготовилась к спуску. Она с утра не ела и не пила ( не потому, что необходимо было соблюдать пост – просто трудно справлять нужду со связанными руками). Одежду, которую носила в городе, сменила на рубаху и штаны, какие испачкать не жалко. Она не знала, сколько пройдет времени, прежде чем ее посетит видение. Само же видение, казавшееся невыносимо долгим, займет в действительности несколько мгновений. Так бывало все годы, что они ее посещали. Лет этих было пять -- с тех пор, как Эмер исполнилось девять. По старым карнионским законам она уже год, как считалась бы совершеннолетней. Она не распространялась об этом, как о многом другом, благо никто не спрашивал. Юсташи и Масе достаточно было знать, что она – бездомная сирота, что вполне соответствовало истине. Кроме того, «опекуны» были уверены, что видения посещают Эмер с рождения. На самом деле этот ужасный дар пробудился в ней незадолго до их встречи.

Ее отца убили в самом начале смуты – вскоре после падения Тальви- Самозванца. Тогда по всему герцогству Эрдскому убивали карнионцев – и в Свантере тоже. Те, кто не успел сбежать. Угрозы в адрес южан, отбирающих кусок хлеба у коренных эрдов, сыпались еще с прошлого года, и были те, кто им поддались. Но отец Эмер не думал, что это его касается. Карнионская майолика находила на Севере большой спрос,и мастеров, умевших делать нарядную и недорогую посуду, принимали в герцогстве Эрдском с охотой. Отец Эмер жил в Свантере с юных лет, женился на местной уроженке и давно перестал считать себя южанином. В отличие от тех, кто разгромил его мастерскую и проломил ему голову.

Но не гибель отца разбудила дар Эмер. С ней бы она смирилась. Как ни страшно это звучало, в его смерти был какой-то смысл. Убийство имело причину.

Она не помнила, сколько прошло дней. Сказать по правде, она мало что помнила и понимала тогда. Сверре Дагнальд, новый герцог, привел войска к Свантеру. Тогда из города бросились не только южане. Уже было известно, как Дагнальд Нантгалимский Бык расправляется со своими противниками, а противником он мог счесть кого угодно. Тех, кто был связан с пресекшейся герцогской династией Йосселингов, с Тальви, с его ставленником – полковником Кренге, комендантом Свантера – он теперь был в плену. И само собой, карнионцев. Вдове южанина, убитого эрдскими патриотами, тоже стоило опасаться за свою жизнь. Поэтому мать собрала пожитки в узел, взяла Эмер за руку и сказала, что они уходят в Скель, к родственникам отца.

Улицы, ведущие к городским воротам, были забиты. Свантер – большой город, но Эмер никогда прежде не видела столько людей сразу. Людей, лошадей, повозок. Все они ломились вперед – богатые и бедные, безродные и знатные. Ругань висела над толпой, как пыль, перебиваемая плачем, визгом, конским ржанием, треском ломавшихся колес.

Мать крепко держала Эмер, опасаясь, что в давке их могут разлучить, и Эмер потеряется.

Но она не того опасалась.

Дальнейшее никогда не складывалось в памяти Эмер в цельную картину. Только обрывочные воспоминания, резкие, как слепящий свет, и невытравимые, словно клеймо. Несущаяся на всем скаку карета, кучер, нахлестывающий взмыленных коней, голос из окна: «Дави эту сволочь!», чудовищная сила, отрывающая мать от Эмер, жуткий крик, смешавшийся с хрустом костей…Эмер кинулась за матерью, кто-то выхватил ее из-под колес. Не помня себя, она вцепилась зубами в держащую ее руку. Человек выругался и разжал руку, и Эмер бросилась прочь.

Какое-то время – несколько часов, наверное, она бродила по опустевшим улицам, ничего не понимая – и не воспринимая. Потом до нее постепенно стало доходить, что произошло. Она вернулась, чтобы разыскать мать. И нашла ее.

Не все жители бежали из Свантера, большинство осталось. И уж конечно, не ушла похоронная команда, сбрасывавшая в ров трупы бродяг. В этом рву, среди прочих, была и мать Эмер.

Когда ров стали забрасывать землей, силы оставили Эмер, ноги у нее подогнулись. Ей сказали: «шла бы ты отсюда». И тогда, у могилы, Эмер впервые увидела будущее.

Нет. Будущие.

События, которым предстояло случиться, текли как река, но это река разделялась на множество потоков, растекавшихся во все стороны. Видение длилось не дольше, чем молния успевает осветить мрак, но за это время Эмер увидела, что станет со Свантером – и с ней самой, если она останется. Такого она не хотела, даже сейчас. Она встала и пошла прочь, оставив город казням, голоду и гражданской войне.

Направления Эмер представляла смутно, но знала, что ей надо идти в Карниону. Она последовала за другими беженцами. Нищенствовать и воровать оказалось не так трудно, как ожидалось. А потом она встретила Масе и Юсташи.

В каком-то смысле ей повезло --- если слово «везение» здесь вообще уместно. Но эти двое, по крайней мере, не сочли ее одержимой бесами. Они были карнионцами – суеверие уроженцев Древней земли вошло в поговорку, но зато они с младенчества впитали представление о том, что существуют люди, наделенные необычными свойствами. Почему – неважно, существуют, и все. Но, будучи ворами и мошенниками, они прежде всего желали извлечь из этого практическую пользу. Эмер пыталась растолковать им, что будущее – не одно, в зародыше их существует много, и чтоб осуществилось определенное, нужно сделать выбор. Поэтому главное в ее в ее видениях – успеть увидеть возможности, которые кроются в каждом действии, и выбрать правильное. Но они, кажется, не очень понимали. Эмер не винила их за это – вероятно, у нее просто не находилось подходящих слов. Юсташи и впрямь заботилась об ее образовании – в Фораннане им приходилось бывать в приличном обществе, и Эмер должна была соответствовать образу девочки из хорошей семьи. Но это не помогло. Прежде всего – не помогло самой Юсташи. Она сделала неверный выбор, убегая от холеры.

После этого до Масе как будто стало что-то доходить. Будущее зависело от того, что он выберет – оставаться в Карнионе или отправляться в бывший королевский домен. Масе привык к жизни на Юге, но приятель его, бывший каторжник, которого Масе собирался взять в долю, был известен в приморских городах, с ним проворачивать дела в приличных домах было затруднительно. Чтоб решиться, нужно было видение. И Эмер принялась изыскивать способ его получить.

Она ждала. Обмануться в ожиданиях было бы неприятно. Не обмануться – смертельно опасно. То, что надо.

Ей послышалось шуршание. Или чувства, усыпленные тишиной и тьмой, обманывают ее? Эмер впервые прибегла к этому способу. Боль стала бесполезна. Вместо гнева или злости она рождала глухое раздражение. Но при этом оставалась болью.

Шуршание? Или шипение? Нет, показалось…

Потом ее босых ног что-то коснулось. Скользкое, и более холодное, чем глина.

Эмер инстинктивно дернулась. Ее было очень трудно напугать. Но в каждом человеке – если только он не святой и не идиот – от природы заложен этот страх…

Эмер заметила гадюк в саду. Она знала, что змеи обычно находят приют в ямах и заброшенных колодцах. И надеялась, что если будет достаточно долго ждать, хоть одна змея да приползет.

Убежать было невозможно, добраться до железных скоб – тоже. Она сама загнала себя в ловушку. Но Эмер подпрыгнула, качнулась на канате и уперлась ступнями в стенку колодца. И закричала.

Но в промежутке и между этим, и мгновение, когда змея проползла по ее босым ногам, Эмер увидела все необходимое.

--------

Масе и Фабьен прибежали на крик, вытащили ее.

--Ну? – жадно спросил Масе, когда она перевалилась через каменный борт. – Видела?

Эмер молча протянула ему связанные руки. Он разрезал узлы. После этого она произнесла:

--Видела. Сейчас расскажу. Только пойду умоюсь. И – поесть вы оставили мне?

Фабьен и Масе переглянулись. Об этом они как-то не обеспокоились.

Эмер напилась воды из ручья, ополоснуло лицо и руки. Следовало бы и переодеться, но на это у нее не было сил, а Масе не хотел ждать.

Масе и Фабьен вернулись на прежнее место, с прискорбием обнаружив, что за дружеским разговором сыр как-то съелся, осталось всего ничего -- одна корка. Но Эмер и против корок не возражала, сжевала, не привередничая.

--Хватит уже жрать! – не выдержал Масе. – Говори, что видела!

--Тримейн, -- сообщила она. – Большие люди, большие деньги. Интриги, заговор. Вокруг императора. Можно сорвать куш. Если решишься.

--Тоже мне, удивила! Стоило в колодце сидеть. В столице всегда интриги, при дворе всегда заговоры. А во дворец так прямо и пустили: здрасте, мол, ваше императорское величество, можно мы из вашей казны малость черпанем?

--Не во дворце. Я видела другое. Сады, городские особняки, поместья…. Я покажу где. Я их узнаю. И деньги не императора… сдается мне, это его враги.

--Вот! – подхватил Фабьен. – Пощипать их, как это у нас на галере капитан говорил – пат-ри-о-ти-чес-кое деяние.

--А если…-- Масе осекся, но Эмер его поняла.

--Ты сказал – посмотреть, что ждет нас впереди. Я отследила по направлению, что ведет к Тримейну. Другие по сравнению с ним – что ветви рядом со стволом. Решать, конечно, тебе. Но скажи – я тебя раньше обманывала?

Масе насупился.

--Нет.

Фабьен тем временем разглядывал девчонку. Она казалась ему младше, чем раньше, младше, чем должна быть. Сущим ребенком. Может, из-за одежды и связанных на затылке в хвост волос – они делали ее похожей на портового шпаненка. Но взгляд и рано затвердевшие скулы были не детские. Эти скулы, линия рта, короткий прямой нос – вот и все, что было в ее внешности четкого и резкого. Остальное было неопределенное. Волосы темно-русые, какого-то воробьиного цвета. То есть , в Эрде они вполне бы считались темными, а здесь могли сойти за светлые. Глаза тоже были непонятно какие – то ли серые, то ли голубые. Ничего особенного, в общем.

Он спросил:

--А как ты определяешь, в какую сторону смотреть? Какое направление верное?

Эмер удивилась. Этот тип с рожей закоренелого уголовника задал вопрос, до которого Масе не додумался за пять лет.

И она ответила честно.

--Не знаю. Но вот птицы из северных краев улетают зимовать за море. Так я слышала, что если какая птица в полете ослепнет, она все равно найдет дорогу домой. Ей просто известно, куда лететь. – Она усмехнулась. – Только не вздумай выкалывать мне глаза, чтоб это проверить.

--Однако ж змея могла тебя ужалить.

--Могла. А что делать?

--Что, ради дядюшки своего готова и на смерть пойти?

--Дядюшка –не дядюшка, а надо спешить.

--Это в каком смысле?

--А никто не знает – эти способности, они на всю жизнь даны или нет. Может, когда я вырасту, они исчезнут. Так что надо успеть.

--Слышь, кум, мелкая, а понимает! – Фабьен пихнул Масе кулаком под ребро. – Надо ловить удачу за хвост. Если в Тримейне нас ждут деньги – мы их возьмем.

Масе со свистом выдохнул сквозь зубы:

--Ну, раз уж и ты считаешь, что надобно ехать в Тримейн, значит, судьба такая…

Он замолчал и покосился на свою подопечную.

Она сказала:

--Только но называй меня больше «Аймер». Ради твоей же безопасности говорю. Уж больно по карнионски это звучит. А в столице нынче не любят карнионцев. Меня зовут Эмер.

Глава 2

2. Руководство по садам и паркам

Тримейн и Иснар, конец июля 1633 г.

Книга называлась «Руководство о наилучшем устройстве садов облагороженных, сиречь парков, с добавлением наипрекраснейших образцов поместий и загородных дворцов» и была издана нынешней зимой в типографии императорской Академии Наук. Авторбезбожно передирал сочинения итальянских зодчих и ландшафтных архитекторов, но читавшего это не слишком волновало. Сады и парки были не то, чтобы его страстью – страсти были ему чужды – но давней и прочной привязанностью. Действительность была слишком хаотична, а гармония стройных аллей, прямых, как стрелы дорожек, классических статуй среди подстриженных кустов вносила в нее необходимый элемент упорядоченности. Там все было правильно . И если встречались сюрпризы, то это входило в изначальные замыслы устроителя.

«Вот остроумнейшая из затей, -- читал он, -- потайные фонтаны, каковые скрыты в гротах, или в зелени, или в драпировках статуй. Когда гуляющие, по неосторожности своей, задевают привод, вода начинает извергаться, производя величайшее изумление и вызывая у окружающих крайнюю веселость. Вот забава, которую мне приходилось видеть в саду одной из знатнейших фамилий Рима – удивительная винтовая лестница: едва ступишь на нее, как вода начинает бить отовсюду – сверху, снизу, со всех сторон. Попавший в ловушку не скроется!

Взяв со стола свинцовый карандаш, человек сделал пометку на полях . Подумавши, записал:

«Водяной театр?»

В дверь постучали. Тихо, деликатно, но явственно.

Человек с сожалением отложил книгу и карандаш. Было девять часов утра. Час между завтраком и утренним докладом минул, единственное время, которое Карл-Эрвин II, император Эрда-и-Карнионы, мог посвятить чтению, истекло.

Вошел Симон Вабаллат, кабинет-секретарь. Он был ровесником императора, ему было сорок пять лет, и это единственное, что имелось между ними общего, если можно сравнивать владыку империи с одним из придворных. Карл-Эрвин, худой, бледный, казался старше своих лет. Правильные черты опавшего лица, безукоризненно подстриженные бородка и усы лишь подчеркивали общее впечатление болезненности и утомления. Вабаллат, пухлый, краснощекий, излучал здоровье, его круглые глаза преданно взирали на повелителя, усы казались черными запятыми, придававшими лицу глуповатый вид. Тот, кто поддавался на это впечатление, обманулся так же, как и сочтя Карла-Эрвина уставшим от жизни стариком, мечтающим лишь об отдыхе под сенью струй.

Вабаллат поклонился, сжимая под мышкой сафьяновую папку с бумагами.

--Доброе утро, ваше императорское величество.

От вопросов о здоровье он воздержался, зная, что Карл-Эрвин этого не любит.

--Что у вас, Вабаллат?

--Во-первых, письмо от герцога Эрдского.

Голос кабинет-секретаря был совершенно нейтрален, но для императора это тоже было определенным знаком.

--Что-нибудь неожиданное?

--О, нет, государь. Герцог Виллибальд, как вы и предвидели, просит о помощи. Денежной и военной.

--О военной? Это интересно.

--Я уже докладывал вашему величеству, что в этом году на Севере объявились еще два претендента на титул герцога Эрдского. Один из них в настоящее время занял Кинкар, другой… -- секретарь сверился со своими записями, -- Хардгрепу.

--Да, я припоминаю. И, стало быть, Виллибальд Вирс-Вердер до сих пор своими силами не справился.

--Не справился, ваше величество. Потому он и умоляет всеподданнейше о поддержке его правления силами имперских войск. Напоминает, что батюшка вашего величества оказывал военную помощь Йосселингам и при меньшей необходимости.

--Всеподданнейше? – Карл-Эрвин пожевал губами. – Иного я не ожидал. Но -- поддержка правления? Вам не кажется, Вабаллат, что Вирс-Вердер вообще не справляется с обязанностями правителя? Йосселинги были прямыми потомками эрдских королей, их права на герцогство не подлежали сомнению, независимо от личных качество носившего титул. Но тот, кто нынче занимает дворец в Эрденоне, должен доказывать, что способен править.

--Мне кажется, что нынешняя ситуация в Эрде такова, что нашлось бы очень мало людей, способных с нею совладать, -- осторожно заметил Вабаллат. –Впрочем, я могу ошибаться…

Виллибальд Вирс-Вердер был третьим, кто носил герцогскую корону Эрда с тех пор, пресеклась древняя династия Йосселингов, и удерживал ее дольше своих предшественников – третий год. Правда, удерживал, вцепившись обеими руками. Пять лет назад, когда умирал бездетный герцог Гарнего V, поговаривали о слабости верховной власти в Тримейне, не спешившей прибрать к рукам наследие Йосселингов, затем – шепотом – о недальновидности императора, из всех претендентов поддержавшего Сверре Дагнальда, Нантгалимского Быка, ежели чем известного, так злобой и жестокостью. Теперь подобных разговоров не было слышно. Правда, и Сверре Дагнальд более не находился у власти. Ненавидимый всеми, он, тем не менее, скончался в своей постели, а сменил его Виллибальд Вирс-Вердер, при Дагнальде занимавший пост генерального суди герцогства. О смерти Дагнальда ходили не слишком приятные слухи, и усугубились они тем, что незамедлительно после его кончины вдова Дагнальда стала открыто сожительствовать с Вирс-Вердером. И все же правление Вирс-Вердера представлялось более легитимным. Он имел прочные связи с Тримейном, и одновременно находился в родстве с Йосселингами – или так он утверждал.

Однако удачного правления не получилось. Возможно, прими он власть сразу же после смерти Гарнего, возможно, все как-нибудь и утряслось бы. Но война и последовавшие за ней массовые казни в крупнейших городах, уничтожили в герцогстве торговлю, нанесли сильнейший удар ремеслам, привели в запустение поля. В Эрде начался голод. Вновь вспыхнула гражданская междоусобица, утихшая было с поражением Гейрреда Тальви. Попытки Виллибальда Вирс-Вердера бороться с напастями методами своего предшественника ни чему не привели – не было у него к этому таланта. А император, охотно предоставивший военную помощь Сверре Дагнальду против Тальви, которого сам Гарнего назвал своим преемником ( о чем теперь предпочитали не вспоминать), теперь бездействовал.

--Семейство герцога по –прежнему не выражает желания последовать за ним на Север? – осведомился он.

--Точно так, государь. Госпожа Вирс-Вердер (Вабаллат не сказал «герцогиня» не из грубости: дама сама избегала прибегать к этому титулу) заявила, что не покажется в Эрденоне, пока ее супруг приближает к себе особу недостойного поведения.

--Герцог Виллибальд так сильно к ней привязан?

--Привязан… но, сдается мне, отнюдь не любовною страстию. Или не только ею.

--На что вы намекаете?

--Сия особа происходит из семьи богатой и влиятельной в Эрде. Если Вирс-Вердер порвет с ней, это ускорит его падение.

--А если не порвет… Что ж, будем уважать чувства дамы, безусловно добродетельной. Что еще?

--От алдерманов и магистратов эрдских городов ряд петиций на высочайшее имя. Горожане уповают на милосердие вашего величества…

--Отложите, Вабаллат. Что до милосердия, еще недавно они кричали о возрождении эрдских вольностей, может быть, даже о восстановлении Эрдского королевства под властью новой династии… Старый Гарнего не поощрял этих мечтаний, но не пресекал их. Я не вмешивался. Мы, Тримейнский дом, издавна были связаны с Йосселингами, даже роднились с ними. Но с теми, кто нынче притязает на титул, мы не связаны ничем… Кстати, от графа Рондинга нет вестей?

-- Нет, государь, -- Вабаллат не был удивлен внезапной сменой темы. – Желаете послать к нему гонца?

--Не стоит. Но письмо с курьерской почтой мы ему отправим. Запишите себе – мы составим письмо графу Рондингу … после совета… или, может быть, завтра.

«Запишите» было фигурой речи. Вабаллат во время докладов, как правило, ничего не записывал – у него была отличная память. И сейчас он запомнил распоряжение императора, а также сделал мысленное примечание – граф Рондинг, наиболее одаренный полководец на императорской службе, вряд ли в ближайшее время будет отозван из-за границы, где исполняет союзнический долг. В последующие месяцы – возможно… И продолжил доклад сообщениями : от Лиги Семи Портов – о новых военных кораблях, спущенных на воду, о поступлениях в казну, о колониях, и прочем, что необходимо было знать перед утренним заседанием совета.

--Это все? -- спросил император, когда Вабаллат умолк.

--Почти все.

--Что значит «почти»?

--Все, что касается до дел государственных.

--Нет уж, продолжайте, Вабаллат. Я не терплю недоговорок.

--Я бы не хотел огорчать ваше величество, тем более, что ничего, важного, в сущности, не случилось…

--Ясно. Бремон?

--Вы, как всегда, проницательны, государь.

--С кем на этот раз?

--С виконтом Мастеном. К счастью, тот остался жив, хотя и ранен. Вовремя взмолился о пощаде и принес извинения.

--Его следует отправить в замок святого Гавриила.

--Кого, барона Бремона?

--Вабаллат, иногда вы бываете невыносимы. Мастена, разумеется. Если он настолько глуп, что осмеливается драться с родственником императора, ему необходимо предоставить возможность поразмыслить над своим поведением в тиши и уединении. Но Бремон также достоин наказания.

--Быть может, ваше величество, ему было бы разумнее вернуться туда, откуда он прибыл?

--Порой я подумываю над этим. Но такое решение крайне огорчило бы кронпринца. Для начала я сделаю барону строгое внушение.

Карл-Эрвин встал и подошел к окну, выходившему в дворцовый сад.

Императорский дворец в Тримейне, уже три столетия звавшийся Новым, был окружен садами с первых лет постройки. Но эти сады в последнее время не радовали императора. Планировка казалась ему устаревшей, цветы и деревья увядали от близости города. Он предпочитал загородный дворец Иснар, куда отправлялся отдохнуть от дел, и где обширнейший парк обустраивался по его вкусу. И сейчас Карлу-Эрвину внезапно захотелось отправиться туда. Отпустила бы теснота в груди, боль в затылке. Ах, этот душный летний город, отравляющий даже императорский сад…

Автор книги о садах и парках полагал климат бывшего королевского домена, теплый, но свежий, наилучшим в империи, равно далеким от изнуряющей жары южных провинций и лютых холодов Эрда. Карл-Эрвин разделял это мнение, но лишь в Иснаре чувствовал себя хорошо. Впрочем, в его планы входила и перепланировка садов при Новом дворце.

Однако не все считали Тримейн раем на земле, а владения империи не ограничивались названными областями. В эпоху Великих открытий империя Эрд-и-Карниона обзавелась заморскими владениями, в совокупности именуемыми Дальними Колониями. И рассказывали о некоторых из них разное: будто бы и лето круглый год, и необжигающее, а свежее и благоуханное, и невиданные плоды, под тяжестью которых гнутся деревья, украшают их, и у берегов страстные морские девы поджидают истомившихся путешественников, и золотые слитки вперемежку с изумрудами и рубинами валяются на дне кристально-чистых ручьев, и прочие чудеса… А другие говорили – нет там ничего, только гнилая жара над плантациями, где гнут спины купленные рабы да каторжники, да и те мрут ежедневно от непосильного труда и при нападениях варваров. Вместо дев – девки из тех же каторжных, столь гнусные, что их побрезговали купить для карнионских борделей. А из всех чудес – страшные туземные шаманы, колдующие на крови, чтобы призвать демонов, которые много злее, чем наша привычная нечистая сила. Разбираться в том, что здесь правда, а что выдумка, почиталось приличным лишь для тех, кто ищет наживы, а людям благородного происхождения достаточно было знать, что Дальние Колонии существуют.

Так ил иначе, в прошлом столетии император Георг-Эдвин даровал одному из своих родственников небольшой остров Бремон, находившийся среди этих колоний. А к подарку присовокупил пожелание пожить там. Сейчас это была бы явная ссылка, тогда, во времена грубые и жестокие, это было ссылкой в еще большей мере. Но это был единственный способ сохранить пресловутому родственнику жизнь. Ибо означенный императорский родич слыл человеком вольнодумным – настолько, что церковь, обычно закрывающая глаза на подобные пороки у людей высокого происхождения, склонна была вплотную им заняться.

Георг-Эдвин, великодушный и справедливый ( впрочем, трудно найти владыку, к имени которого не прилагались бы подобные эпитеты), не мог допустить процесса над человеком, связанным хоть и отдаленным, но все же родством с правящим домом. Ссыльный, принявший отныне титул барона Бремона, не споря с монаршей волей, отбыл на остров вместе с семейством.

Сменилось два поколения ( или три?), прежде чем Карл-Эрвин вспомнил, что где-то в Богом забытых краях, среди варваров, быть может, живут люди, в венах которых есть капля императорской крови. А сему не подобает быть. Она разрешил потомкам барона Бремона вернуться ко двору. И молодой Саварик Бремон воспользовался этим милостивым разрешением.

Поначалу юноша даже понравился императору. Для человека, который родился и вырос в колониях, не видя приличного общества, он был неплохо воспитан и образован. Несомненно, родители нанимали для него хороших учителей и выписывали книги. Еще больше Саварик пришелся по душе наследнику престола, принцу Сигберту. Мальчику было всего десять лет – возраст, когда с упоением слушают о дальних странах, плаваниях неведомым морям, схватках с пиратами и дикарями, а Саварик мог ему все это поведать не по книгам. Император охотно допускал их общение, ибо видел, что барон Бремон имеет понятия о чести и благородстве.

Но, увы, вскоре стало ясно, что, хотя барон и молод, эти понятия у него совершенно дедовские.

Когда его предок покидал Тримейн, если между людьми благородного происхождения возникали споры – по любому поводу, их разрешали путем поединка. По правде говоря, теперь дуэлировать меньше не стали. Стали даже больше. Но тогда это делалось совершенно открыто, иногда в присутствии императора или принцев, не чуравшихся брать на себя роли арбитров. Теперь дуэли осуждались хотя бы формально, за дуэль в общественном месте могли арестовать, а за поединок при дворе – заключить в тюрьму.

А главное – представители императорской семьи не дрались на поединках! То же самое относилось к высшему дворянству империи. У принцев и герцогов были приближенные, которые всегда готовы были занять их место на дуэли.

Всего этого никак не мог взять в толк Саварик, в некоторых отношениях застрявший в середине прошлого века. Он только что прибыл ко двору, у него не было ни друзей, ни сторонников – кому же постоять за него, коли честь задета? Только самому.

К сожалению, поводы для этого ему не мерещились. При дворе провинциалов всегда высмеивали, а Саварик в глазах тримейнских аристократов был хуже, чем провинциал – он был дикарь. Его одежда, его манеры, его старомодная речь – все вызывало насмешки. Разумеется, эти недостатки замечал и император, но с дистанции возраста и жизненного опыта не считал их столь ужасными, полагая, что со временем Саварик приобретет надлежащий лоск. Но то, что склонен был прощать император, не прощали придворные. Многие носили более высокие титулы, чем Саварик, его родство с императором не было достаточно близким, чтоб оградить его от нападок. Почему бы не посмеяться над устаревшим до рождения выходцем из колоний? А если придется взяться за оружие – не страшно, дуэль – самое достойное развлечение для дворянина. Некоторая доля опасности делает его еще более заманчивым.

И конечно же, Саварик мгновенно попадался на провокации, конечно же, вызывал насмешников ( никто из них не был настолько глуп, чтоб вызвать его самого).

И тут выяснилось два крайне неприятных для придворных обстоятельства. Они были совершенно уверены в себе, ибо обучались фехтованию у лучших мастеров империи, либо служили в гвардейских полках, где без виртуозного владения клинком и недели не протянешь. Но если они рассчитывали встретить противника, привычного разве что дубинкой от дикарей отмахиваться, то здесь они сильно ошиблись. Саварик владел шпагой не хуже любого столичного бретера, а может быть и лучше. Очевидно, его родитель был осведомлен, что с прошлого века искусство фехтования претерпело значительные изменения, и позаботился, чтоб юноша усвоил все новшества. Кем бы ни были учителя Саварика – беглыми преступниками, безденежными дворянами, волею судьбы занесенными в дальние края, солдатами – искателями удачи, они дело свое знали. С клинком в руке барон Бремон мог противостоять всякому противнику из числа придворных, и не одному зараз.

Но вот понятия о целях поединка были у него самые что ни на есть устаревшие. Во времена его деда на дуэли дрались не для того, чтобы поразвлечься и разогнать застоявшуюся кровь. Только для того, чтоб убить или покалечить противника. Никакого снисхождения ( если оружие оппонента выбито – воспользуйся и убей), никакого понятия о том, что оружие непременно должно быть равным ( если шпага оппонента легче твоей, если у него нет кинжала – это его проблемы). Если ты дотянулся до противника – поверни клинок в ране, пусть она будет глубже, а враг потеряет сознание от боли. Пользуйся любой слабостью, и не верь даже поверженному и молящему о пощаде – слишком много было случаев, когда проигравшие убивали победителей ударом в спину! Такие представление унаследовал Саварик от предков, и по-другому действовать не умел.

Не то, чтоб в империи совсем перевелись дуэлянты, исповедующие те же взгляды. Нет, их было немало, особенно в Эрде. Но не при императорском дворе. Здесь такое считалось дурным тоном. А Саварик этого не понимал. За короткое время он приобрел репутацию безжалостного убийцы, при том, что от природы вовсе не был ни зол, ни жесток.

Странным образом, это не отбило у придворных кавалеров охоту задирать «дикаря с островов». Пойти на попятный, оставить его в покое , значило показаться трусом – а что может быть ужасней для благородных дворян? Уж лучше смерть. И они не отступали.

Император решительно не знал, что с этим делать. Он прекрасно понимал мотивы, движущие Савариком, в глубине души даже одобрял их, но покровительствовать убийствам не мог. Специальным указом запретить провоцировать барона Бремона? Это выглядело бы смешно, а для венценосной особы оказаться в смешном положении – еще хуже, чем для обычного дворянина прослыть трусом. Отправить Бремона в замок святого Гавриила ( в эту тюрьму, выстроенную сравнительно недавно, удостаивались попасть только лица благородного происхождения)? Это означало бы, что можно безнаказанно насмехаться над теми, кто связан с императором узами крови. Повелеть Саварику вернуться на его родной остров? Такое решение казалось наилучшим, и порой Карл-Эрвин был готов к нему прибегнуть.

Но кронпринц… поздний сын, появившийся на свет, когда казалось, что Тримейнскому дому уготована та же участь, что и Йосселингам? Болезненный мальчик, с которым связаны все надежды империи, и считающий Саварика Бремона своим другом…

Карл-Эрвин отвернулся от окна.

--Вабаллат, я понял, в чем беда. У Бремона нет друзей его возраста и приличествующего положения. Возможно, он слишком горд, чтобы искать дружбы придворных, а среди них нет достаточно сообразительных молодых людей. Если бы у него появился свой круг, где могли бы гасить вспыхнувшие ссоры, это бы разрешило многие неприятности.

--Я понял, государь. – Вабаллат достаточно долго прослужил в своей должности и умел ловить на лету пожелания императора. Итак: молодые люди достаточно хорошего происхождения, и не нищие – иначе Саварик обо всем догадается. Однако не имеющие достаточно прочного положения при дворе, зато имеющие долги, или какие-нибудь обязательства, с которыми не в состоянии справиться. Если доверено лицо императора намекнет, что его величество по достоинству оценит поддержку его родственника… -- Я понял. Думаю, я мог бы переговорить кое с кем. У меня есть на примете несколько кандидатур…

------

Глава 3

Возможно, автор книги о садах и парках, называя здешний климат наилучшим из возможных, несколько преувеличивал, желая польстить согражданам, или искренне заблуждался. В здешних садах не вызревали некоторые из плодов земных, что давала Карниона. Виноградников близ Тримейна не было, а лимонные и апельсиновые деревья плодоносили лишь в оранжереях, посаженные в кадки. Но все же сады ( и, добавим, огороды тоже) и при Новом Дворце,и в Иснаре были устроены не только для любования, многое давая к императорскому столу. При Новом Дворце был также лекарственный сад, где императорские медикусы выращивали целебные травы. В Иснаре парк по окраинам становился охотничьими угодьями. Карл-Эрвин не слишком жаловал охоту, предпочитая для укрепления здоровья прогулки – верховые и пешие, но все же она входила в непременный придворный ритуал, и он не мог полностью отринуть этот обычай. Но все-таки главное предназначение Иснара было – ласкать взор. Из деревьев Карл-Эрвин предпочитал тисы и ели ( разумеется, не такие, что во множестве росли в диких лесах, а подстриженные и облагороженные), из кустарника – завезенную в прошлом веке из Турции сирень; над нею трудился целый штат садовников, выводя все новые сорта. Цветники составляли особую их гордость и простирались, насколько хватало глаз. По весне здесь цвели анемоны, нарциссы, и, конечно же, тюльпаны всех мыслимых расцветок -- детище все той же Турции. Сейчас их пора уже отошла, их сменили розы и ирисы. Чтобы питать их, требовалось большое количество воды, и от реки Трим были прорыты канал, которые вдобавок были соединены с искусственными озерами. Подле них было так приятно гулять в летнюю жару, а то и устраивать катание на барках и лодках. Далее, по замыслам Карла-Эрвина, сады должны были украситься фонтанами, устроенными в соответствии с новейшими достижениями современной водопроводной мысли. Собственно, отчасти они уже и были устроены, и летним днем превращались в празднество для глаз. Но императору это казалось недостаточным, он изыскивал новые проекты и беседовал о них со своими архитекторами. Основные работы должны были проходить зимой, когда двор большей частью пребывал в Тримейне.

Среди зелени и цветов белели мраморные статуи. Собирать антики начали еще предки Карла-Эрвина. Но, чтобы украсить императорские парки, никаких антиков не хватило бы. Эти статуи были изделиями современных мастеров, изваянными в новейшем древнем стиле. Каменные боги бряцали на каменных лирах, и нимфы внимали им, опираясь на колонны, в позах, наиболее выгодных, чтоб подчеркнуть крутизну бедра. Щекастые амуры поддерживали рога, из которых сыпались персики и виноградные кисти – тоже мраморные, ибо в натуральном виде, как уже говорилось, они здесь не произрастали. Улыбаясь, они глядели черными дырами зрачков в белых глазницах на цветочные партеры, спускавшиеся от дворца террасами.

В жаркие дни придворные прогуливались по крытым аллеям, когда солнце не стесняло – между зеленых изгородей из граба и можжевельника. Дорожки были присыпаны белым песком, привезенным с морского побережья. Замощены брусчаткой были только площади перед дворцом. Здесь производился торжественный развод караула, иногда устраивались представления под открытым небом – главным образом карусели.

Иснар соединялся с Тримейном благоустроенной дорогой, однако, дабы экипажи и конные курьеры не портили собою вида из окон, дорога была отделена от дворца рядом боскетов, замыкавшимися пирамидальными тополями. Можно было ожидать, что на площадях у дворца будут устраиваться маскарады и танцы. Но император в силу возраста и не слишком крепкого здоровья потерял вкус к подобным развлечениям, а императрица Вильгельмина, уроженка одного из мелких германских княжеств, хоть и была моложе супруга, но старалась ни в чем ему не противоречить. От балов нельзя было отказаться, точно так же как и от охоты, но большей частью их устраивали в Новом дворце. Оставалось ждать, когда наследник повзрослеет достаточно, чтобы ради его увеселения можно будет танцевать среди аллей Иснара. Пока же приходилось довольствоваться другими развлечениями. Более рыцарственными, или наоборот, более утонченными. Что бы ни мнили о себе южане, именно Тримейн был средоточием красоты, изящества и мудрости. И музы порой теснили в Иснаре нимф. Хотя не всегда это заканчивалось мирно.

Не диво ль? – Счастье было мне подвластно,

Когда меня то боль, то нега ждали,

То мрак, то свет передо мной вставали,

И небо было то черно, то ясно.

Ведь луг любви, цветущий сладострастно, -

Что мог бы он узнать об идеале,

Когда бы в счастье не было печали

Любовным несуразицам согласно!

А нынче здесь – раздолье травам сорным,

Шипам да сучьям мертвенно-проворным,

Где вьются гады, злы и ядовиты…

Пришло безверье, радость изменила,

Мечту о счастье – скорбь искоренила,

И все причины в этом сердце скрыты.

Стихи с чувством декламировал один из молодых людей прогуливавшихся в виду дворца. Окружающая обстановка составляла прямой контраст описанным в сонете сорным травам, шипам и сучьям со змеями, но читавшего, веснушчатого юношу в коротком лиловом камзоле с цветными бантами по талии, это несколько не смущало.

--Ну разве не восхитительно? Разве это не примета нового времени? Могли бы мы себе представить, что Лаура будет воспевать любовные чувства, подобно Петрарке?

--Оставь, Оро, какая еще Лаура? – отозвался его собеседник. Он был ненамногим старше, но благодаря крупной фигуре и обшитому золотым галуном кафтану военного покроя выглядел внушительнее и авантажнее. Мода на полувоенные костюмы, распространившаяся ныне в Тримейне, предполагала сапоги, а не туфли – сапоги и были на нем, но сафьяновые с кружевами по отворотам. Он носил парик на шелковой сетке, из-за чего шляпу со страусовыми перьями вынужден был держать в руках. Подбородок его украшала крохотная русая бородка. – Обычное женское нытье: «Ах он коварный! Соблазнил и бросил!» Никакого стыда, право слово.

--Но ведь это поэтический прием… -- пролепетал веснушчатый Оро.

--Прием! Знаем мы такие приемы – заманивать дурачков вроде тебя. Охота на любовника-изменника жаловаться – уходи в монастырь, грехи отмаливай, а стишки спрячь подальше. А она из своего позора вывеску сделала! Открытый дом держит! Салон! А лучше сказать – бордель!

--Господин Ланваль, -- послышался новый голос, -- вы только что оскорбили честь дамы. Советую взять свои слова назад.

Говоривший разительно отличался и от хрупкого Оро, и от брутального Ланваля. Прежде всего -- исключительной смуглостью, особенно заметной среди придворных, тщательно заботившихся о белизне кожи ( правда, не всем из-за здорового румянца это удавалось, как тому же Ланвалю). Глаза у него были темно-карие, брови и волосы – черные, при том что это были собственные волосы, не парик, хотя длина и пышность их заставляла предположить иное. Ни бороды, ни усов он не носил, вопреки требованиям столичной моды. Впрочем, модой он не вовсе пренебрегал – на нем также был костюм названного кроя и сапоги с разрезными краями. Однако винного цвета камзол был небрежно расстегнут, и не украшен ни бантами, ни буфами, что могло бы вызвать немало замечаний у ревнителей изящного вкуса.

--Не припомню, чтоб я упоминал даму, -- отозвался видам Ланваль. – Разговор шел об особе крайне нескромного поведения, не так ли, Оро?

Тот покраснел и смутился, не зная, что ответить.

--Это правда, что Самаритана Монкорбье не скрывает своей прежней привязанности к некоему кавалеру… -- наконец промямлил он.

--Госпожа Монкорбье – дама, достойная уважения, и кроме того, выдающаяся поэтесса, -- отрезал темноволосый. – Тот, кто отрицает это, лишен и здравого смысла, и понятий о приличиях.

Возможно, Ланвалю не следовало развивать ссору. Возможно, он даже понимал это. Но проглотить оскорбление, да еще в присутствии придворных – означало признать себя дураком и трусом. А кроме того, противник давал такой превосходный повод оскорбить себя в ответ, что Ланваль просто не мог удержаться.

--Не знаю, барон, кто прививал понятия о приличиях вам – среди дикарей. Может, у вас на острове любая девка лицом чуть посветлее сапога и без кольца в носу считается дамой. Но у нас, в Тримейне, черт побери, умеют отличить даму от шлюхи!

Оро зажмурился, ожидая услышать звук пощечины. Но Саварик Бремон не стал тратить времени на промежуточные действия. Он сразу вытащил шпагу.

--Надеюсь, -- сказал он, -- от вызова вы не откажетесь?

--Готов встретиться с вами в любое время.

--Зачем же встречаться сызнова? У каждого из нас есть шпага.

Ланваль замешкался.

--Однако, здесь… в виду императорского дворца…

--Чего только не придумают цивилизованные люди, -- процедил Бремон, -- чтобы избежать боя. Куда нам, дикарям…

Рука Ланваля сама собой потянулась к рукояти шпаги. --Никто еще не называл видама Ланваля трусом!

--Ну так я называю. Сейчас. Здесь.

--Довольно! К бою! Оро, ты будешь моим секундантом.

--Господа, советую вам помириться! – воззвал побледневший Оро. – Ланваль, ты был слишком резок в своих высказываниях. С другой стороны, поведение госпожи Монкорбье порою дает повод…

--Есть хороший старый обычай, -- прервал его Бремон, -- дуэль секундантов. Господа, никто не желает присоединиться?

Господа не желали. Оро не слыл хорошим фехтовальщиком, но при двойной дуэли тот из оппонентов, кто первым одерживал победу, мог приняться и за секунданта противника. И кто бы ни стал победителем – Ланваль или Бремон – результат мог быть фатален. Потому те придворные, кто еще не успел скрыться, по возможности изящно выразили свою в этом вопросе незаинтересованность.

--Какая жалость! – сказал Бремон. – Неужели я вынужден буду призвать в качестве секунданта своего слугу?

Из тени под деревьями вывернулся еще один субъект. Его физиономия была поистине устрашающей. И не только потому, что цветом была значительно темнее, чем у Бремона – но также покрыта шрамами и татуировкой.

Оро побледнел еще больше – на сей раз не от страха, а от возмущения. Веснушки его пылали.

--Вы меня оскорбляете! Поставить против меня какого-то раба…грязного негра…

--Джоао не негр, а кабокло, -- пояснил Бремон. – Вы, тримейнские господа, удивительно невежественны…

Его познавательной речи не суждено было продлиться. По аллее спешно приближался еще один молодой человек. Бросив взгляд на собравшихся, он сразу же оценил ситуацию.

--Господа, я призываю вас одуматься! Поединок вблизи дворца может быть расценен как государственная измена.

Бремон не обратил внимания на последние слова.

--Граф Танхелин, вы очень вовремя. Не хотите ли быть моим секундантом?

Танхелин, вздохнув, подошел к Бремону. Они были приблизительно одного возраста, роста и сложения, но на этом сходство и заканчивалось. Танхелин был настолько же светел, насколько Бремон темен, с белокурыми волнистыми волосами и серо-голубыми глазами. В довершение, он и одет был в белое. Поэт сравнил бы их с ангелом и демоном, но хотя поэзия имела определенное отношение к происходящему, стихотворца рядом не нашлось.

--Барон, вы знаете – я всегда рад оказать вам дружескую услугу. Но сейчас я прошу – сдержите свой гнев! Хотя бы отложите поединок! Император, ваш родич, любит вас, но дуэли в Иснаре он не простит. Вы рискуете свободой.

--Император волен в моей свободе и моей жизни, но в чести моей волен только я сам! – ясно было, что отговорить Бремона не удастся.

Танхелин с грустью кивнул.

--Что ж, тогда я согласен.

--Прекрасно. Тогда приступим. – Бремон встал в боевую позицию, не дожидаясь, пока секунданты обговорят условия поединка.

Но тут раздался возмущенный голос Ланваля:

--Проклятый Оро! Он сбежал.

Ценитель поэзии исчез во время беседы Танхелина и Бремона. Заодно поспешили ретироваться и другие свидетели.

--Сочувствую, видам, -- насмешливо бросил Бремон, -- теперь без секунданта остались вы.

--Так что же, и впрямь отложим?

--Ни в коем случае. Благодарю вас, Танхелин, за великодушие, и освобождаю от обязанностей секунданта. Будет не дуэль, а стычка.

Глаза Ланваля блеснули.

--Согласен.

Стычка от дуэли отличалась тем, что не требовала предварительных условий, специально назначенного места и присутствия секундантов. И даже если имела место дуэль по всем правилам, участники ее, будучи арестованы, обычно стремились представить произошедшее стычкой. Ибо дуэли были запрещены. Запретом этим усердно пренебрегали, но все же, при определенных отягчающих обстоятельствах, дуэлянты могли быть подвергнуты заточению, ссылке, а в самом крайнем случае – казни. Но за участие в стычке дворяне наказанию не подвергались, ибо она не считалась, в отличие от дуэли, предумышленным преступлением.

Поэтому перед Ланвалем открывалась заманчивая перспектива – он мог безнаказанно ранить или даже убить родственника императора. Ну, почти безнаказанно. Возможно, его на какое-то время посадят под арест. Однако какова будет слава!

А то, что это была именно стычка, и настоял на схватке сам Бремон – Танхелин подтвердит под присягой, ни единым словом не солгав. Только бы не упустить удачу.

Стычка в отличие от дуэли не требует соблюдения вех формальностей. Ланваль и не стал их соблюдать. Не стал салютовать или кричать: «An garde!», а, отбросив шляпу, без предупреждения кинулся на противника. Это давало дополнительный шанс против такого сильного фехтовальщика, как Бремон.

Увы, в данном случае это не сработало. Ибо подобные приемы были как раз в духе той старой дуэльной школы, в которой воспитывался родственник императора. Он без труда парировал выпад и перешел в контратаку.

И все-таки шанс оставался. Оба противника не имели при себе кинжалов, а Ланваль знал, что Бремон особенно силен в поединках на южный манер – с кинжалом и шпагой. Шпага Ланваля не была такой легкой, как у многих придворных, а обут он был в ботфорты, а не в туфли, которые скользили бы по траве. К несчастью, теми же преимуществами обладал и его оппонент. Вдобавок Бремон был более худ и подвижен, что нисколько не умаляло его физической силы.

Но главное – напав без предупреждения, Ланваль словно бы заявил о своем намерении пренебрегать правилами, а значит, предоставил Бремону право вести себя точно так же.

По лицу Ланваля из-под парика стекал пот. Он оборонялся до поры вполне успешно – хотя ему не удалось ранить Бремона, вражеский клинок его также не коснулся. До той минуты, когда Бремон, отвлекший его внимание обманным финтом, не вонзил острие шпаги ему в щеку. И тут же выдернул.

Танхелин, наблюдавший за поединком, нимало не сомневался, что этот удар был нанесен с той же целью, с какой дуэлянты всегда бьют в лицо – чтобы изуродовать противника. Щеку Ланваля навсегда украсил бы рваный шрам, и это могло бы послужить достаточным наказанием.

Но поединок вовсе не прекратился. Ланваль отплевывался кровью, и пусть рана его вряд ли была тяжела, движения его несколько замедлились.

Воспользовавшись эти, Бремон нанес короткий рубящий удар по ногам, и Ланваль рухнул перед ним на колени. И тогда последовал завершающий удар – в сердце.

Ланваль завалился набок. Его круглые глаза оставались открыты.На глянцевых листьях, белых лепестках цветов и мраморных боках ближайшего амура алели брызги крови.

Саварик Бремон вонзил шпагу в землю, затем вытер ее о траву.

Танхелин видел, что Ланваль мертв. Он, как и всякий столичный дворянин, имел опыт дуэлей – и в качестве участника, и в качестве секунданта. Но все же недостаточный, чтобы понять, что, собственно, произошло. Первая рана, нанесенная Ланвалю, лишила его возможности говорить, а следовательно, просить пощады. Так купил себе жизнь предыдущий противник Бремона. При обычной дуэли фехтовальщик, признавая поражение, мог бросить шпагу. Но при таком бое без правил, какой избрал Ланваль, противник волен был этого не заметить. Иное дело, если тот будет просить о милосердии…

Танхелин не мог вникнуть в подобные тонкости, да и не он и не успел. Со стороны дворца бежали гвардейцы во главе с капитаном дворцовой стражи Байленом.

--Оро, заячья душа, донес, -- сказал Саварик. Его дыхание совершенно восстановилось. – Бегите, Танхелин, мне не причинят вреда.

--Нет. Я должен засвидетельствовать, что все было честно.

--Благодарю, -- Бремон, кажется, не ожидал такого.

--Ни с места, господа! – закричал запыхавшийся Байлен. Подбежав, он едва не споткнулся о тело Ланваля. – Черт возьми! – в его голосе слышалась скорее досада, чем ужас.

--Уже взял, -- отозвался Бремон.

--Это был честный поединок, капитан, клянусь. Я свидетель. –Танхелин поспешил загладить замечание барона.

--Все равно, я вынужден задержать вас. Здесь, господа, дворцовый парк, а не рыночная площадь. Извольте ваши шпаги.

Бремон не протестовал. Он знал, что в данной ситуации арест неизбежен.

--Из-за чего все это произошло? – спросил Байлен, принимая у него шпагу.

Бремон оглянулся на Танхелина, но вспомнил, что тот появился, когда поединок уже почти начался.

--Мы поспорили из-за одного сонета, -- ответил он.

--------------

--Ваше величество, я виноват. Человек, направленный мною, подоспел слишком поздно. Прошу отставки и готов понести дальнейшее наказание. – Вабаллат покаянно склонил голову.

--Оставьте, Вабаллат. Никто не мог предвидеть, что Бремон затеет новую дуэль так скоро.

--Это была стычка, ваше величество.

--Неважно. Итак, где они?

--Здесь, в Новом дворце, ваше величество. Барон Бремон под стражей, граф Танхелин покамест отпущен. Но, буде вы прикажете…

--Не прикажу. Пусть остается на свободе. Но вот Бремон… видит Бог, я долго терпел его выходки, но кровопролитие в Иснаре – это уже чересчур.

--Велите препроводить его в Приют святого Леонарда? – Это государственная тюрьма в Тримейне отличалась более суровым режимом. Император промедлил с ответом, и Вабаллат продолжил: -- Или в Свинцовую башню?

В это узилище, как и в замок святого Гавриила, удостаивался попасть не каждый, но уже по другим причинам. Туда отправляли за самые тяжкие преступления.

--Нет. Я помню этого Ланваля. Он был слишком ничтожен, чтобы дворянина императорской крови бросать из-за него в Свинцовую башню, или любую другую из крепостей империи. Но наказать Бремона можно и должно. У него ведь есть наследственное имение, которое пребывает в полнейшем небрежении. Вот пусть и займется его обустройством. Я удаляю барона Бремона от двора и приказываю ему отъехать в имение без права посещать столицу, вплоть до моего особого на то распоряжения. Составьте соответственный документ. И, кстати, забудьте эти глупости об отставке. Из-за этой злосчастной истории я так и не отправил письма графу Рондингу – вот чем следует заняться.

--О сир, я взял на себя смелость подготовить черновик…

Закончив отчитываться перед императором, Вабаллат возвратился в собственный рабочий кабинет, находившийся под самой крышей дворца. По сравнению с кабинетом императора его апартамент, состоявший из двух помещений: собственно кабинета, и жилой комнаты ( на тот случай, если секретарь задерживался на службе допоздна и не успевал вернуться в свой городской особняк), был совсем невелик. Такие же занимали камердинеры императора. Дворецкому и конюшим выделялось жилье побольше. Но понимающие люди знали – в этом тесном кабинете порой творятся значительные дела, и бывало, что у дверей его смиренно ждали люди знатные и знаменитые.

Сейчас, впрочем, императорского секретаря дожидался только один человек, сидевший на скамеечке в коридоре. Это был Танхелин. При появлении Вабаллата он встал.

После краткого пребывания под стражей и допроса ангельского в облике молодого человека несколько поубавилось. Его белый костюм потерял свежесть, кудри потускнели и слиплись. Выглядел он неуверенно, хотя оружие ему вернули.

--Пройдемте, -- сухо произнес Вабаллат, отпирая дверь.

Они вошли в кабинет. Обстановка была вполне скромная. Полосатые штофные обои, бюро и двустворчатый шкаф из грушевого дерева, стулья, обитые шерстяной брокателью в мелкую желто-красную клетку. На один из этих стульев и опустился Вабаллат.

--Вы не оправдали моего доверия, Танхелин.

Стоявший перед ним человек был титулованным дворянином – и все же кабинет-секретарь мог позволить себе отчитывать его, как мальчишку.

--Но, сударь…

--Вы пообещали, что будете удерживать барона Бремона от необдуманных поступков. И что же? В тот же самый день он совершает убийство в вашем присутствии и при полном вашем попустительстве. Как прикажете это понимать?

-- Но я ничего не мог поделать! Ссора произошла до моего прихода, и они уже взялись за оружие!

--Стало быть, надо было их разнять.

Танхелин прикусил губу. Вабаллат говорил с уверенностью человека, никогда не пытавшегося разнять двух опытных фехтовальщиков, к тому же пребывавших в ярости.

Кабинет-секретарь несомненно угадал мысли молодого придворного.

--Да, это было бы опасно. Но ради милости императора, которой вы так жаждали добиться, стоило рискнуть.

--Вы меня оскорбляете, господин Вабаллат. Подозревать потомка древнего рода в трусости…

--Бросьте, Танхелин. Или вы решили и меня вызвать на дуэль? Хороший способ загладить свою вину перед его величеством, нечего сказать! Что до меня, то я не думаю, что вам не хватает храбрости. Вам не хватает сообразительности. Не знаю уж, что хуже.

--Но что же мне теперь делать?

Вабаллат пожал плечами.

--Что хотите. Можете вернуться на родину. Хотя туда нынче возжелает вернуться только сумасшедший, а вы вроде бы таким не являетесь.

--Я изгнан?

--Нет. В каком-то смысле вам повезло. Его величество проявил свойственное ему милосердие. Бремона он отправляет в ссылку, но вы наказаны не будете. Однако своего покровительства я вас лишаю. Можете в дальнейшей карьере рассчитывать лишь на свои провинциальные добродетели.

Глава 4

.Власть сонетов

Тримейн, август 1633 г.

Прекраснодушный Оро, воздавая дань прорыву, который госпожа Монкорбье совершила в поэзии, был не совсем прав. Разумеется, и до нее существовали дамы и девицы, писавшие стихи, и даже публиковавшие их, порой даже под собственным именем. Но, как правило, они осмеливались обнародовать свои сочинения, если их стихи были нравоучительного и религиозного свойства, либо если сами стихотворицы принадлежали к настолько высокому обществу, что злословие не смело их коснуться. В крайнем случае они могли пользоваться высочайшим покровительством, порой вполне невинным ( как в прошлом века Луиза Лабе от Генриха III Валуа), но все же достаточно веским. Однако женщина, не принадлежавшая к знати, выпускавшая в счет любовные стихи, не скрывая, что стихи эти описывают ее собственные страсти, конечно же, бесповоротно губила свою репутацию. Именно так обстояло дело с Самаританой Монкорбье. Даже те, кто ни одной ее строчки не прочли, знали, что она погубила свою жизнь и доброе имя из-за несчастной любви.

Ибо стихи Самаританы Монкорбье были посвящены возлюбленному, ее оставившему.

Почему мужчина, которого она так страстно любила, ее бросил? Почему не женился, хотя она была прекрасна собою, образованна, и из дворянской, хотя и провинциальной, семьи? Об этом она не говорила и не писала. Ясно было, что изначально страсть была взаимна, влюбленные были счастливы, но что произошло потом? Предпочли ли ей другую женщину? Или, что вероятнее, препятствие послужило отсутствие приданого? О последнем говорили в Тримейне, высказывалось также мнение, что и та, и другая догадки ошибочны. Возлюбленный Самаританы не мог жениться на ней, потому что принадлежал к одному из духовно-рыцарских орденов, в коих дают обет безбрачия – Мальтийскому или Эйсанскому. Претендующие на особую осведомленность утверждали, что возлюбленный Самаританы был готов покинуть орден, дабы обвенчаться с ней, но она пожертвовала собою, чтоб он мог продолжать карьеру в ордене, и стала жить с ним без венца, за что родственники ее прокляли, и она последовала за любовником в Тримейн. Некоторые даже утверждали, что знавали этого рыцаря. Но затем он отправился на войну и более не возвращался, и вовсе не оттого, что погиб. Пожалуй, в этих измышлениях была определенная доля истины, ибо в стихах Самаритана сетовала, что ее друг предпочитает славу – любви, доблесть – нежности, и звуки боевых труб – пению струн. Так или иначе, Самаритана осталась одна, с разбитым сердцем, но не наложила на себя руки и не удалилась от мира. Она обратила свои страдания в книгу стихов.

Ее сонеты, выпущенные отнюдь не академической типографией, но одной из многочисленных городских, снискали ей славу, отчасти скандальную. Однако, если бы творения Самаританы были вовсе лишены литературных достоинств, этого бы не произошло. Говорили, что будто бы ее стихи читают не только многочисленные дамы и кавалеры, но жены и дочери из вполне благомыслящих семейство, и даже – о ужас! – профессора университета, где вообще-то делали вид, будто современной поэзии вовсе не существует, а все достойное внимания пишется по-латыни.

Самаритана Монкорбье стала знаменита. Разумеется, не могло быть и речи, чтоб она появилась при дворе, но ее салон стал достопримечательностью Тримейна. Самаритана держала открытый дом, который посещали аристократы, ученые, художники, путешественники – те, кто могли поддержать увлекательную беседу. А незамужняя молодая женщина могла поступать так либо – как в случае со стихами – будучи очень знатной дамой, либо куртизанкой. Уже известно, что к знати Самаритана не принадлежала. Но была ли она куртизанкой? Многие утверждали, что да, особые недоброжелатели, тем паче - недоброжелательницы, что своей известностью она обязана отнюдь не поэтическому таланту. Должно признаться – будь Самаритана уродлива, или просто нехороша собою, злоязычный хор звучал бы куда как менее громко. Только она была хороша, и весьма, и даже без поэтической славы сразила бы множество сердец. А эта слава в сочетании с печальной любовной историей делала ее совершенно неотразимой. Вот – восклицали злые языки, -- чего же вам еще! Для чего ей еще нужен этот салон, кроме как завлекать мужчин?

Но ответьте, руку на сердце положа, -- отвечали защитники Самаританы, -- разве мужчин завлекают тем, что признаются в любви к другому?

Именно так дело и обстояло. Самаритана не скрывала, что, хотя возлюбленный ее покинул, она продолжает любить его. И как раз этот мужчин и подстегивало. Отсутствующий соперник только кажется безопасным. Он опасен именно своим отсутствием, украшающим его всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами. Приходится конкурировать с идеалом, а кто на это способен? Желающие находились, но пока что превзойти идеал никому не удавалось. Сердце Самаританы оставалось занятым и неприступным. Но - то сердце, а постель?

И тут опять говорили разное. Утверждали, будто Самаритана, репутация которой все равно была погублена, уступала некоторым из поклонников. А кое-кто добавлял, что делает она это не от скуки или из страха одиночества, а исключительно ради денег и богатых подарков. Ибо во всем, что не касалось ее страсти к неизвестному рыцаря и поэзии, она была холодна и расчетлива. И то верно – содержание особняка в столице требовало больших расходов. Даже если не устраивать больших празднеств – а Самаритана их и не устраивала, собственный выезд, достойная обстановка, приемы, платья и украшения – всего этого не могли обеспечить стихи, даже успешно издаваемые. Так что следовало признать, что госпожа Монкорбье принимает подарки от мужчин, а были то почитатели ее таланта или просто почитатели, каждый мог решать сам. По крайней мере, внешние приличия она соблюдала безукоризненно. Сообщив всему миру о своей былой связи, о нынешних она умалчивала. Может быть, потому что они были ей совершенно неинтересны.

-------------

Звезда моя сурова. Но, признаться,

Мой друг – суровей. От меня всечасно

Бежит он прочь. Когда ж другие тщатся

Меня пленить, мне это не опасно.

Проклятие – в меня влюбленным страстно!

Я пред надменным жажду преклониться,

Смиренна – с нежелающим смириться.

Люблю того, кто смотрит безучастно.

В негодованье он меня приводит!

Другие – мир, довольство мне готовят,

Но лишь за ним душа моя стремится,

И все в любви навыворот выходит!

Бесчестье – чести гордо прекословит,

Смиренный плачет, злобный веселится.

По просьбам гостей Самаритана Монкорье читала один из самых известных своих сонетов. Он был опубликован достаточно давно, и редкая дама в Тримейне, претендующая на знакомство с изящными искусствами, не проливала над ним слез. Кавалеры же надменно приосанивались, представляя себя на месте неотразимого героя. Казалось бы, сонету пора бы приесться. Но вот не приедался. А в чтении самой Самаританы звучал не трогательно, а скорее властно. Отчасти виной тому был ее голос – чистый, звонкий, хорошо поставленный – голос женщины, умеющей вести и направлять беседу.

Поэтесса была невысокого роста, но безупречного сложения, с пламенно-рыжими, почти красными волосами. Как это часто свойственно рыжим, она была очень белокожей, и как бывает у рыжих редко – вовсе без веснушек. Разумеется, не обходилось без разговоров, что она употребляет всяческие мази и притирания, купается в молоке, подкрашивает лицо и грудь свинцовыми белилами. Но гости, глядевшие на Самаритану, могли бы поклясться, что никаких белил на ее лице нет. Алые губы, казавшиеся еще ярче на бледном лице, серые глаза в обрамлении черных ресниц, тонкие брови вразлет – все было так притягательно, что не хотелось задумываться, чем Самаритана обязана природе, а чем – умелому применению косметики.

Вишневое атласное платье, отделанное черными кружевами, подчеркивало белизну кожи и пламенный оттенок волос, равно как гранатовое ожерелье. Веер, который Самаритана сжимала в руке, также был обтянут черными кружевами. Сейчас он был сложен – Самаритана отбивала им такт при чтении, и эти легкие глухие удары завораживали слушателей еще больше. Но, когда она смолкла, наваждение ушло.

--Благодарим! Вы – истинная Цирцея! – один из посетителей поцеловал ей руку.

--Сомнительный комплимент, господин Паскье. Для вас.

-Это почему же?

--Цирцея превращала мужчин – не судите за грубость – в свиней. Неужели вы сравните собравшееся здесь изысканное общество…-- Самаритана не договорила, в гостиной послышались смешки.

Однако кавалер не желал сдаваться.

--Но в том была вина Цирцеи, не мужчин! И вы, сударыня, не менее жестоки. «Проклятие – в меня влюбленным страстно»….

--И относительно кое-кого это проклятие уже сбылось, -- прокомментировал еще один кавалер.

--На что вы намекаете, Хокклив?

--Как? Разве вы, сударыне, не слышали о судьбе видама Ланваля?

--Кто-то упоминал, что он убит на дуэли. Но при чем здесь я? Этот несчастный никогда не был почитателем ни моим, ни моих стихов.

--Верно. А вот барон Бремон – был.

Самаритана приподняла тонкие брови.

--Вы что-то путаете, любезнейший Хокклив. Да, правда, этот юноша раз или два посещал мой салон, но не припомню, чтоб он вымолвил хоть слово, и, похоже, все его мысли были о том, как побыстрее сбежать отсюда к более привычным развлечениям.

--Однако ж, говорят, он дрался с Ланвалем из-за вас. И из-за ваших стихов.

--И кто такое говорит?

--Бонавентюр Оро.

--Оро? Этот болтун? Он где не сочинит, там приукрасит. С него станется выдумать что угодно. Например, что он был свидетелем поединка.

--О нет, не был. Но там был Гидом Танхелин.

--Этого кавалера я также давно не имела удовольствия видеть. Однако в моем присутствии он изложил бы историю поединка совсем по-иному.

Подошедшая служанка что-то шепнула госпоже на ухо, и Самаритана ответила вслух:

--Разумеется, проси.

Затем она хлопнула в ладоши и произнесла:

--Господа, вы, несомненно, утомились, слушая стихи и скучные разговоры о литературе. Сейчас подадут напитки и легкие закуски, и вы сможете отдохнуть.

Казалось, она была рада покончить с неприятной темой. Гости, может, и были не против того, чтобы продолжить этот разговор, но вино привлекло их больше – погреб у госпожи Монкорбье был отличный. Она никогда не устраивала роскошных пиршеств, но все отмечали изысканность ее трапез. Во время таких встреч, как сегодня, посетители не сидели за большим общим столом – в гостиной было расставлено несколько малых. Когда с чтением стихов было покончено, слуги расставили там кубки и блюда с фруктами и выпечкой. Общий разговор разбился на множество составляющих, Самаритана обходила гостиную, следя, чтоб никто не был обделен приборами и салфетками, и так, перемещаясь по помещению, встретилась с новым посетителем, который приложился к ее руке.

--Счастлив видеть вас, госпожа Монкорбье. Встречи с вами освещают наше скучное существование, подобно комете…

--Сударь, подозреваю, что из нас двоих настоящий поэт -- это вы, -- голос Самаританы не выдавал иронии. Но гость едва заметно улыбнулся.

Он был старше других посетителей салона, хотя старцем его вряд ли можно было назвать – около пятидесяти, а точнее сложно определить. Одет он был весьма элегантно, но эта элегантность не имела ничего общего с процветавшей среди молодых кавалеров полувоенной модой. Что делать – и возраст, и фигура этому препятствовали. Он был небольшого роста, довольно плотен, с короткой шеей. Умелый портной, однако, скрыл все эти недостатки. У камзола из тонкого сукна были высокая и широкая талия и длинная баска, панталоны были также свободного покроя, и весь костюм был выдержан в тонах, которые в модных каталогах обозначали как «цвет мертвых листьев». Он носил длинные черные чулки с кружевными подвязками и башмаки с розетками из цветного шелка. Собою он не был ни дурен, ни хорош – короткий нос, чуть обвисшие щеки, оттопыренная нижняя губа; но аккуратно подстриженные усы и бородка и светлый парик свидетельствовали о том, что человек это следит за своей внешность. Во всех тонкостях. Иного и нельзя было ожидать от придворного.

Да, Самаритана Монокрбье не была принята при дворе, зато придворные посещали ее особняк, и Йошт Абхорсон был не единственным из них. Но отличался от остальных он не только возрастом. Многие кавалеры имели при дворе официальные должности, но он были вполне эфемерны, хотя и приносили доход, вроде «смотрителя малых собачек императрицы». Таковы была традиция. Император награждал почетными должностями своих верных слуг – но слуги эти были дворянами из хороших семейств.

Абхорсон происходил из старинного дворянского рода, но по меркам столичных жителей, излишне провинциального. И выслужился он отнюдь не на эфемерных должностях. Начинал он дипломатом, потом был контролером Лиги Семи Портов, а сейчас входил в императорский совет.

Однако, поскольку амбиции Самаританы не были связаны с двором, она мало этим интересовалась. Если солидный человек отдыхает душою от скучных заседаний в Совете, слушая разговоры о стихах – добро ему! Абхорсон был прекрасно образован, и достаточно искушен в современной литературе, чтоб с ним было приятно беседовать.

--К чему такие церемонии, сударь? Зачем было спрашивать, приму ли я вас и вашего друга? Вы же знаете, что всегда были желанным гостем в этом доме.

--Именно о друге речь. Я вовсе не был уверен, что вы захотите принять его. Немногие в Тримейне на это осмелятся.

--Я, признаться, не могу понять, к чему вы клоните, а имя вашего друга мне ни о чем не говорит.

--Увы! –Абхорсон вздохнул, несколько деланно. – Видимо, вы слишком молоды, чтобы помнить Каэтана Фрауэнбрейса. А ведь несколько лет назад он был одним из самых блестящих кавалеров при дворе, хотя сам – уроженец Эрденона.

--Погодите-погодите… как вы сказали… Фрауэнбрейс? Уж не тот ли самый, что был представителем герцога Эрдского?

--К несчастью, да.

Абхорсон с полным правом говорил о несчастье, хотя эта должность столетиями считалась почетной для эрдского дворянина. Но не каждому приходится жить в пору, когда прерываются династии, а Фрауэнбрейса вдобавок угораздило сделать неправильный выбор. После смерти герцога Гарнего Фрауэнбрейс принял сторону Гейрреда Тальви, император же, как известно, поддержал его противника. В результате Фрауэнбрейс оказался в Свинцовой башне. С тех пор о нем ничего не было слышно, и не мудрено, что Самаритана забыла его имя.

--Простите, я, вероятно, совершаю вопиющую бестактность, -- сказала она, -- но то, что он здесь, означает, что император его помиловал?

--Да, еще в начале года. Все это время Фрауэнбрейс поправлял здоровье за пределами Тримейна, а сейчас я уговорил его вернуться в столицу, чтоб несколько развеяться.

--В таком случае, вынуждена вновь спросить – к чему предосторожности?

--Отнюдь не все в Тримейне желают видеть человека, коего коснулась опала.

--Оставьте, господин Абхорсон! Уж если вы, с вашим положением при дворе, не боитесь показаться в его обществе, так чего же опасаться мне, не занимающей никаких должностей и не рискующей их потерять?

--Я – мужчина, сударыня, и сумею себя защитить.

--Женская слабость тоже имеет свои преимущества. Если же вы печетесь о моей репутации, то незачем заботиться о том, что давно потеряно. Зовите своего друга, господин Абхорсон.

Опальный дипломат не замедлил появиться перед поэтессой. Она взглянула на него с доброжелательным интересом.

Когда-то Каэтан Фрауэнбрейс был, несомненно, красив и импозантен, да и сейчас строго соблюдал внешние приличия – темно- серый камзол с кружевным воротником и каштановый парик ничем не выделяли его среди утонченных посетителей салона. Но пережитые испытания наложили отпечаток на его облик. Он был бледен – но не той томной бледностью, которой добивались придворные кавалеры, а тусклой и нездоровой. В бороде Фрауэнбрейса пробивалась седина, плечи поникли. И все же он сумел в наилучшей манере подойти к ручке хозяйки и произнести галантное приветствие.

--Рада сделать знакомство, господин Фрауэнбрейс, -- отвечала Самаритана.

--А я просто счастлив, -- голос у него был приятный. – Никогда еще мне не приходилось встречать даму, в которой бы столь выгодным образом сочетались красота, ум, талант и отвага.

--Так-таки никогда?

Фрауэнбрейс не поддержал насмешливого тона.

--Во всяком случае, много лет. И, зная мою историю, вы вряд ли усомнитесь в моих словах.

--Но, оставив в стороне красоту, вряд ли вы можете при первой встрече судить о прочих достоинствах.

--Вашу отвагу доказывает то, что вы приняли меня. Что до прочего, то, во многом благодаря вам я сохранил в заточении здравый рассудок.

--Вот как? Каким образом?

--Друзья передали мне в тюрьму несколько книг. Среди них был и томик ваших сонетов. Чудесные строки о страсти и печали были истинным светочем в окружавшем меня кошмаре. И я подумал – если хрупкая женщина, сердце которой разбито, смогла противостоять бедам и невзгодам, то и не должен склоняться под ударами судьбы. Когда мне была дарована свобода, я решил, что должен непременно увидеть вас и рассказать вам об этом.

--Да, господин Фрауэнбрейс, вы поистине сделали мне комплимент, какого я еще не слыхивала. Но не стану пренебрегать своим долгом хозяйки. Не хотите ли еще вина?

--С огромным удовольствием.

Самаритана усадила Фрауэнбрейса и Абхорсона, внимательно слушавшего беседу поэтессы и экс-посланника, за стол, подозвала служанку, которая подала вино и угощенье.

--Вам не повезло, господин Фрауэнбрейс. Сегодня вы попали не к обеду. Я придерживаюсь мнения, что чтение стихов плохо сочетается с радостями желудка. Поэтому сегодня вам придется довольствоваться легкой закуской.

--Уверяю вас, после того, чем мне пришлось подкрепляться в недавние годы, ваше угощение кажется мне амброзией.

--Безусловно, вам пришлось после пережитого укреплять здоровье. Вы ездили на родину, господин Фрауэнбрейс?

Последовала короткая пауза.

--Нет, -- ответил он. – Не думаю, что это было бы разумно.

--Очевидно, я сказала глупость. Что делать? Я не интересуюсь политикой и очень мало в ней смыслю. Могу я как-то загладить свою вину?

--О какой вине может идти речь? А женщины, питающие страсть к политике, право же, скучны. Но если вам непременно хочется чувствовать себя виноватой, то в качестве искупления прошу разрешения посетить вас еще раз.

--Разумеется, приходите. Было крайне приятно побеседовать с вами, господин Фрауэнбрейс. Ваш друг расскажет, в какие дни у меня обедают, в какие – читают, музицируют или решают шарады…

На сем Самаритана встала из-за стола, ибо другие гости, озадаченные тем, что хозяйка уделяет слишком много внимания неизвестному пришельцу, начали поглядывать в их сторону.

Абхорсон и Фрауэнбрейс неспешно допили вино, но дожидаться конца приема не стали, а потихоньку откланялись. У дома поджидала карета Абхорсона, и беседа возобновилась, когда экипаж покатил по булыжной мостовой.

--Ну вот, первый шаг и сделан, -- сказал Абхорсон. – И весьма удачно, надобно признать.

--Да, замысленная вами уловка сработала. Хотя, признаться, я опасался, что она спросит, какие именно ее стихи произвели на меня особенно сильное впечатление. Не мог же я признаться, что сызмальства не питаю любви к стихам, и никогда их не читаю.

--Не сомневаюсь, вы придумали бы подходящий ответ. А что до уловки – она не могла не сработать. Авторское тщеславие – могучая сила, оно сильнее даже, чем тщеславие женское. Уверяю вас, Самаритана выслушала столько дифирамбов своей красоте, что очередной пропустила бы мимо ушей. Но того, что сказали ей вы, ей не говорил никто. Благодаря вашим словам ее поэтическая гордость хлебнула такого бальзама, что вознеслась до Олимпийских высот. Ее стихи вершат человеческую судьбу -- это власть почти божественная. Человека, который подарил ей подобное ощущение, она не забудет, и сочтет необходимым ему помочь.

--Но это не значит, что она пойдет по пути, нами предначертанному.

--Думаю, пойдет. Отчасти по названной мной причине. Если этого будет недостаточно, следует заинтересовать ее некими выгодами. Увлечь ее нашим объектом вряд ли удастся. Самаритана не лжет, утверждая, что после того, как первый любовник ее бросил, она ни в кого не влюблялась. С мужчинами она сходится, если может извлечь из этого какую-то пользу, или в порядке дружеской услуги. В постели она холодна, как лед, и равнодушна, как часовой механизм. Впрочем, многих именно это и привлекает.

--Вы так говорите, как будто знаете наверняка.

--Разумеется, знаю. Я спал с ней, и меня ее холодность отнюдь не привела в восторг. Я предпочел сохранить с ней приятельские отношения. Другая бы оскорбилась – но не Самаритана. Ей так удобнее. Да и нам удобнее иметь дело с такой женщиной, а не с той, которой играют страсти.

--Вы меня заинтриговали, Абхорсон. Я почти жалею, что прелестная история, поведанная мною госпоже Монкорбье – выдумка. Впрочем, я при всем желании не мог бы прочесть в заключении ее стихов – даже если б они у меня были. Там не слишком хорошее освещение… -- Фрауэнбрейс на миг прикрыл глаза, отгоняя неприятное воспоминание. – И все же я не уверен, что тщеславия и жадности будет достаточно, чтоб она не сорвалась с крючка. Но, возможно, здесь я сумею помочь, дело в том, что я услышал имя Самаританы Монкорбье еще до своего ареста. Я ведь знал ее первого любовника – того самого рыцаря. Он жив и здравствует, насколько мне известно. Как вы полагаете, обещание вернуть Самаритане ее великую потерянную любовь – приз достаточный, чтоб она согласилась исполнить наше поручение?

В тот же вечер Самаритана, раздевшись и отпустив горничную, сидела, склонившись над тетрадью. Это был вовсе не порыв поэтического вдохновения. Самаритана вела дневник. Почерк у поэтессы был достаточно неразборчивый, чтоб не опасаться нескромного любопытства – разобрать эти каракули могла лишь она сама – и, может, еще шифровальщики императорской тайной канцелярии, но они внимания к откровениям госпожи Монкорбье не проявляли.

«Фрауэнбрейс лгал, -- записывала она. – Мне кое-что известно о порядках, царящих в Свинцовой башне. Когда-то мой салон посещал комендант этого печального заведения. И он уверял, что узникам строго запрещено иметь при себе какие либо книги, за исключением молитвенника. Таким образом, моих стихов в темнице он не читал.

Интересно, зачем он приходил на самом деле?»