Слепая. Бывшая хозяйка старого поместья

Глава 1

— Ку-ка-ре-ку! — внезапно над моей головой раздался такой истошно пронзительный боевой клич петуха, что я невольно вздрогнула, словно получила разряд дефибриллятором, и почему-то почти ничего не почувствовала ни боли, ни страха.

Приоткрываю глаза и не могу поверить в то, что вижу, а вижу я огромный хищный клюв аккурат у своего глаза. Знаю я этих пернатых нахалов, у него нет ни совести, ни жалости, выбьет глаз просто из вредности.

— Ко-ко-ко…

Явно спрашивает, жива ли я или уже того…

Тело не слушается, единственное, что смогла, это зажмурится, вдохнула и пыль попала в нос: «Апчхи!».

Петух снова сделал попытку наскочить на меня, но откуда-то послышался грозный вопль старушки:

— Ах, ты подлец, крылатый, а ну, пошёл вон, боже мой, Лизонька, свалилась-таки, оземь расшиблась, от петух проклятый, и «никака» его сила не берёт, охотника позвать да пристрелить, хоть супа сварить на дорогу? Да, поздно! Пора, пора, Лизонька, ну далась тебе эта усадьба чёртова, выселють нас, смирись! — и немного погодя над моей же головой просвистела палка или метла, призванная прогнать наглого задиру петуха. — Геть! Подлец, окаянный! Совсем ополоумел, на людей кидаться! Геть!

Птица отлетела в сторону с диким воплем: «Ку-ка-ре-ку!», но, кажется, не оставила планов добить Лизоньку…

Постойте, это сейчас ко мне старушка обратилась? Она меня Лизонькой назвала?

Никакая я не Лиза! Точно помню, что меня как-то иначе звали. И почему я лежу на земле и подняться не могу? Как живой труп.

— Лиза, да отколь ты упала-то, горемычная, тут ступени, да мостовая, как тебя угораздило? — над головой вдруг образовалась тёмная тень, словно туча набежала, старушка, кряхтя, подняла чёрную трость, какой прогнала крылатого бандита и не дождавшись от меня хоть какого-то ответа, попыталась растормошить и привести в чувство не самым гуманным образом, тыкая палкой в плечо, потом в бок и наконец по опе, надеясь, что не придётся меня таскать, и я оживу сама.

Пришлось подать голос, чтобы она прекратила измывательства:

— Я не Лиза, вы ошиблись. Видимо, запнулась и упала, но сейчас поднимусь, не бейте меня своей палкой, больно же!

— Больно ей! А кто ты? Елизавета Васильевна, тьфу, забудь. Нет у тебя денег, чтобы по имени-отчеству называться! Поднимайся, извозчик скоро приедет, с таким трудом договорилась. А ты снова за своё, умерла наша благодетельница, упокой её душу господи, святая женщина Клавдия Филипповна, святая, да бестолково дела вела, ничего не досталось нам. Поедем, мне одной боязно в столицу, а ты молодая, на работу пойдёшь, таку миловидную девушку в любой дом возьмут горничной, ты только не признавайся, что дворянка и заживём, я при тебе, ты при деле. Лизонька, вон уже слышен колокольчик, кучер от господина Сомова до станции нас довезёт. По твоей вине нас с носом оставили, тебе и работать! И не притворяйся немощной, тоже мне фифа, нет больше тётки, всё…

И она снова стукнула меня по спине, словно это я виновата в чём-то ужасном, о чём даже подумать страшно. Но я не сдаюсь, может старуха слепая и не видит, что я не Лиза.

— Какой кучер? Какую станцию. Вы меня с кем-то путаете, честное слово, и прекратите меня избивать!

И в этот момент я понимаю, что говорю очень красивым, мелодичным голосом, а главное, молодым. С великим трудом сделала над собой усилие, подтянула к лицу руку, словно на ней есть какая-то важная информация, и с ужасом увидела молодую, довольно крепкую, но не лишённую красоты кисть с длинными прямыми пальцами.

Никакого артрита?

— Мамочки…

Моё сознание сделало замысловатый кульбит, не сумев оценить приятные глазу изменения и волшебное превращение или это какие-то галлюцинации, уже не важно, я снова отключилась, но как-то странно. Чувствую, что старуха испугалась, перевернула меня на спину, притащила откуда-то ковшик с водой и вылила на лицо. Я даже учуяла, как сухая дворовая пыль, подобно ртути начала скатываться шариками и потом появился приятный запах мела, а надо мной голубое небо, восхитительные облака и…

Какой-то приятно пахнущий мужчина, склонился и под завывания старушки попытался привести меня в чувства. А я всё думаю, и чем таким от него, ах, корицей же…

— Сударыня, что с вами! Очнитесь! Вот незадача! Как её зовут? — обратился к старухе, а она от страху выкрикнула полное имя девушки, в теле которой я сейчас очнулась:

— Лизавета Васильевна Ложкина, очень дальняя родственница покойной Клавдии Филипповны, приживалки мы, а теперче осиротели. А вы не тот ли? — резкий, ворчливый голос старухи вдруг сделался заискивающе ласковым.

— Тот, тот! Вы, сударыни, этот спектакль специально разыграли? Вас предупредили, после заключения сделки вы были обязаны съехать, у меня своих людей девать некуда…

Старушка от злости стукнула клюкой по земле, а я всё ещё в дурмане, так до конца и не поверив, что всё это реальность, снова подняла руку и почему-то провела по удивлённому лицу незнакомца, ото лба по виску, проскользила по его впалой щеке, с едва заметной, колючей щетиной, и по губам, словно я слепая и таким образом пытаюсь поздороваться. Он замер, совершенно не понимая, что происходит, но не отстранился, позволил мне окончить осмотр и только тогда, уже другим тоном, и намного тише спросил:

— Елизавета Васильевна, что с вами? — попытался снова вернуть меня в сознание, но поняв тщетность усилий, переспросил у старушки. — Она, что, слепая?

— Что? Слепая? Ах, да-а-а-а! Как крот! Совершенно слепая, постоянно с ней такие нелепицы, как есть слепая, вот и сейчас свалилась, должно быть, с веранды, — в этот момент, я непроизвольно вздрогнула и хотела возразить, ведь я видела петуха и небо вижу, но старушенция больно пихнула тростью в плечо и продолжила стенания. — Петух её гоняет, прям ненавидит, и какой в него бес вселился, сейчас Лиза оклемается, и уедем, мы люди маленькие, своё место знаем, раз Её превосходительство Антипова не вписала в завещание, забыла тридцать лет моей службы, да сиротство Лизоньки, так тому и быть. Пойдём горемычные, на паперти милостыню просить. Ох, горюшко, ох беда. Вставай, Лиза, вставай, пора нищенствовать, ох, где головушку-то приклонить.

Незнакомец не внял ни стенаниям, ни намёкам старушки, что было бы неплохо, хоть как-то посодействовать нашей трагической судьбе, рывком поднял меня на ноги.

И показалось, что земля, на которой я так уютно лежала, извернулась и тоже встала стеной за моей спиной.

Или нет, я просто снова завалилась. И перед глазами белая пелена, кажется, я реально слепая, не успеваю ужаснуться, пугающий допрос продолжился:

— Да что вы, право слово, она припадочная? Я новый хозяин поместья, мне посторонние в доме нежелательны, но, видимо, ваше нежелание уехать и артистизм превосходят все мыслимые и не мыслимые приличия.

Старушку уже не остановить:

— Да какие приличия, ваша милость, пешком нам? Бричка должна была приехать утром и нет, вот последние три рубля на билеты до столицы, и поминай как звали. Но вы же видите, куда я старая, да со слепой. Помилуйте, хоть бы недельку, мы как мышки, ей-богу, по корочке хлеба, да по чашке супу, не объедим, а как Лизонька оправится, сразу уедем, помилуйте.

— Эх! Бог с вами, на неделю, но чтоб потом ноги вашей в моём поместье не было! — и потому громко какому-то мужику. — Савелий! Отнеси барышню в дом, куда старушка укажет. Вот тоже мне. Напасть на мою голову, скоро семейство переезжает, а тут…

Вокруг меня бушуют страсти, и, кажется, старушка побеждает, но я так и не могу прийти в себя. Разум отказывается воспринимать данность, всё, что сейчас происходит – дурной сон. Я взрослая, адекватная женщина семидесяти лет от роду и…

Я застукала зятя с любовницей, и потом случилось что-то ужасное и вот я здесь?

— Помогите, мне надо вернуться, Боже мой! Боже мой! Я их видела! — начинаю вопить, не имея возможности прекратить истерику, старуха снова толкнула меня в бок с такой силой, что я отключилась, не успев крикнуть ещё что-то неуместное и разоблачающее наш маленький, безобидный обман…

Дорогие друзья, рада приветствовать вас в новой истории Лизы и Дмитрия Назаровича, очень непростые отношения, много юмора, нелепых ситуаций и романтики. Ставьте лайки, чтобы сделать книгу заметнее на портале, добавляйте в библиотеку, чтобы не потерять. Надеюсь, вам будет так же интересно читать, как мне писать эту забавную историю! Мир тот же самый, что в книге ХОЗЯЙКА УЕЗДНОГО ГОРОДА https://author.today/work/575469

Глава 2

— Не ожидала от тебя такой игры на публику. Это надо же! Слепой притворилась! Молодец! Здесь-то уже всё своё, родное, а в столице-то нам чего делать? Правда, только милостыню и просить. Наших никого в поместье не осталось, все уехали, только истопник, да ему дела мало, слепая ты или притворяешься. Не выдаст!

Она ворчит, сидя в кресле у окна, а я лежу на постели и совершенно отчётливо вижу потолок, которому давно не помешала бы побелка, как и обоям в мелкий цветочек не помешала бы достойная смена. Это определённо не могло быть иллюзией, признаться, был страх, что очнулась в теле слепой. Но это совершенно точно неудачное стечение обстоятельств, какое хитрая старушка смогла вывернуть нам на пользу.

Что-то её голос начал раздражать, как раздражает шальная августовская муха, что мечется по дому, и не пришлёпнуть её и не выгнать. Однако бесконечная болтовня выдернула меня из бессознательного состояния и не позволила ужасным воспоминаниям захватить разум. Потому что помню только «картинку» как кадры из фильма, помню свой крик, и вопль зятя, а что случилось после?

Наверное, сердечный приступ. И чего я потащилась к дочери, сидела бы дома живая, а сейчас…

Тяжело вздыхаю, словно только что рыдала.

— Очнулась?

— Но ничего не помню.

— Вот те раз, ещё и память потеряла, да что с тобой этот петух проклятый сделал-то? Мозг выклевал? Ты играй, да не переигрывай! А то нас выставят за порог, я даже пять вёрст до города не дойду, не говоря уж про станцию. Бог миловал, зацепились за местечко. Кучер-то Его превосходительства шепнул, что они-с на пару часов, сейчас всё проверят, да и уедут. Потом прибудет прислуга, наведут свои порядки, и уж затем семейство. В суете про нас и забудут. Живём себе в коморке…

— Если вы будете так много говорить, то нас точно выгонят! Окно открыто, и всё слышно! — я, наконец, нашла чем усмирить нескончаемый поток совершенно ненужной информации. Старушка мгновенно закрыла рот, тяжело поднялась с кресла, опираясь на трость, и выглянула в окно, где-то недалеко петух снова издал боевой клич, а моё тело содрогнулось. Настоящая Лиза панически боялась крылатого агрессора, вот он и нападал, чуя в ней жертву. Меня такими воплями и нападками не проймёшь, пусть только попробует, быстро шею сверну, если, конечно, это не сон…

В животе заурчало от голода. Но голова перестала кружиться, никаких признаков дурноты, кроме того, что я совершенно не понимаю и не помню, что произошло. Почему я очнулась в теле несчастной Лизы? Как такое вообще возможно?

Долго молчать старушка не смогла, но теперь уже шёпотом:

— Сейчас барин уедет, и сделаем себе ужин, попрошу истопника свежих яиц из курятника принести, пожаришь яичницу, вскипятим чаю, глядишь, и полегчает. Только бы жена у него не оказалась грымзой, хотя кольца-то нет. Но одет опрятно, и вида пристойного, видать всё же жена у него строгая, а ты красивая…

— Красивая? — я снова потеряла нить повествования.

— Ну как же, красивая и есть. Нормальная женщина ни за что на свете не потерпит рядом красивую и доступную.

— Вы с ума сошли? Кто вам дал право называть меня доступной, фу, гадость какая, — вскипаю негодованием, она сама того не понимая, прошлась по моей душевной ране и не заметила, всё, что касается измен в узел завязывает мои внутренности, до тошноты ненавижу всю эту мерзость.

— А какая? Нищая, слепая, красивая, трусливая, каждого шороха боишься, ежели к тебе барин начнёт приставать, ты и рта не посмеешь открыть. Даже ежели и не пристанет, то мы все бабы ревнивые, сами надумаем, сами придумаем, потом скандал и пошло-поехало. Ох, всё равно до осени придётся съезжать.

Этажом выше послышались гулкие шаги, новый хозяин решил основательно проверить все помещения довольно большого дома, а мы как преступницы притихли, боясь выдать себя, разозлить незнакомца и лишиться приюта. Он вполне мог бы сам нас отвезти на станцию и выпроводить с богом, и даже платочком вслед помахать.

— Ух, кажется, ушёл! Лежи тихо, Лиза!

Закатываю глаза, потому что это уже невыносимо, ещё немного и я сама попрошусь на станцию:

— Это вы без конца говорите, как радиоточка.

— Тьфу на тебя, откуда у тебя слова-то такие пошлые объявились. Радиоточка! Придумала же, ругательство.

Привстаю на локтях и с диким удивлением смотрю на «старушку», её кружевной чепец, из-под которого выбиваются неопрятные волосы с тонкими прожилками седины, накрученные на две папильотки и забытые за суетой. Цветастая шаль на плечах, словно сейчас не лето, а осень, и бесконечно старомодное платье, но довольно новое, скорее всего, изъятое из гардероба покойницы-барыни. И самое примечательное — подвижное, эмоциональное лицо, отягощённое всего лишь несколькими мимическими морщинами, она не настолько стара, какой стремится казаться. Старательно милая, но взгляд настолько острый и любопытный, что, кажется, просвечивает насквозь, но это только кажется. Как все эгоистичные натуры, она зациклена на себе, на своей выгоде и выживании.

Но меня больше не волнует ни старушка, ни обстановка, ни перспективы. Вокруг меня нет ни единой приметы нашего мира. Ни розетки, ни лампы на потолке, ничего, что могло бы хоть как-то помочь мне найти выход из непростой ситуации. Теплилась мысль, что это какие-то новейшие технологии, и я сейчас сплю в медикаментозной коме, но нет. Ощущения настолько реальные и осязаемые, что я невольно простонала:

— Мама дорогая, это куда меня так забросило? — мой стон прозвучал как мелодичная песня и ещё больше удивил старушку.

— Знамо дело, в поместье помещицы Антиповой, ты точно всё забыла?

Машинально киваю, но сказать уже ничего не могу. Картина мира рассыпалась на тысячи осколков, всё, что произошло со мной – не имеет обратного хода.

Страх охватил сознание, но провалиться в очередной приступ паники мне не позволил громкий голос нового хозяина:

— Савелий, а куда ты отнёс Елизавету?

Кучер что-то пробубнил, и через несколько минут, дверь нашей спаленки бесцеремонно распахнулась, на пороге возник молодой мужчина довольно приятной наружности. И тоже в старинном сюртуке. Теперь я смогла рассмотреть его всего, и, надо сказать, новый хозяин оказался очень даже привлекательным: тёмные волосы, серые глаза, прямой нос и высокий лоб – всё как у породистого наследника дворянского рода, но в целом от него разит безнадёжным упрямством и самомнением. Ожидать от такого человека милости — занятие, обречённое на провал.

Он так и стоит в дверях, увидел меня, лежащей на кровати, слегка стушевался, наверное, это неприлично вот так врываться в спальню, но его этот факт не остановил, и он обратился к «старушке»:

— Сударыня, я провёл осмотр дома, приятно удивлён сносному состоянию спален и второго этажа. Но всё же, у меня есть сомнения, относительно вашего пребывания в МОЁМ поместье. Особенно если вы утверждаете, что у Елизаветы Васильевны есть некое родство с покойной. Павлина Павловна, сей факт ставит меня в неловкое положение.

Я с трудом поняла его намёки, дело явно связано с какой-то этикой и моралью, какая усложняет наши и без того непростые отношения?

— Седьмая вода на киселе, внучатая племянница, взяли из жалости, с последнего курса пансиона, опосля болезни, она и потеряла зрения вследствие оной, — Павлина Павловна взбодрилась и решила врать, не стесняясь ничего, только бы остаться в поместье. — Она у нас «взаместо» патефона, песенками развлекали-с нашу барыню, песенками-с!

Теперь в голосе предприимчивой старушки появились нотки местечкового импресарио.

— В таком случае попросите Елизавету Васильевну что-то исполнить…

— Сударь, я слепая, но не глухая, кхм, кхм! — прокашлялась и вдруг выдала, потрясающе красивым голосом абсолютно неуместный гимн, ничегошеньки иного почему-то на ум не пришло:

«Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы пионе-е-еры — дети рабочих. Близится эра светлых годов, клич пионеров: «Всегда будь готов!»

И тишина…

Глава 3

Несколько бесконечных секунд мы все, и даже я, пребывали в замешательстве. Дёрнул меня чёрт спеть самую неуместную в сложившейся ситуации песню пионеров, видать настолько врезалась в подсознание с детства, что ни топором, ни петухом не выбить.

Его превосходительство с трудом вернул на своё удивлённое лицо маску невозмутимого спокойствия, наверное, радуясь, что я слепая, и не увидела его ошеломлённого выражения.

— Допустим, голос невероятный, но репертуар, откуда у вас такое странное произведение, ладно бы романс или колыбельная, но марш… Или это протест? Вы протестуете против выселения, или протестуете против того, что я, как вам кажется, забираю нечто принадлежащее вам…

Павлина побагровела, потому что новый хозяин, как злопамятная женщина, сам развил тему, сам придумал доводы, и сам же на них обиделся. А обиженный мужчина порой гораздо хуже женщины…

Вздыхаю и с самым невинным видом пытаюсь сгладить остроту момента:

— Просто пришло на ум, это детская речевка, ничего особенного, для игры в «Зарницу», если вы понимаете, о чём я. Ни малейшего желания, оскорбить вас и ли выразить неуместный протест. Да и против чего мне протестовать? Вы говорите о своих правах так уверенно, что у меня нет сомнений. Мы могли бы уехать, будь у нас хоть какие-то ресурсы и средства, но их нет, нам только пешком по пыльной дороге до самой столицы, глядишь, к зиме добредём.

Павлина встрепенулась, побелела лицом и очень жалостливо посмотрела на нового хозяина, старушка поразительно прозорлива, на ходу соображает. И сейчас всё вывернулось так, словно я прошу ссудить денег на отъезд, и такой поворот мою наперсницу тоже устроит, и даже более, чем перспектива остаться здесь. «Главное — не продешевить и взять наличными, а не чеком», — эта мысль у неё буквально бегущей строкой пробежала по лбу.

— Вот значит, в чём дело, и как я сразу не догадался? Вы желаете за мой счёт поправить свои плачевные дела, и устроиться в столице? Допустим, я ссужу вам сто рублей, этих денег хватит на три месяца скромного существования, но потом? Вы действительно выйдете на улицу с песнями, будете позорить имя своей дальней родственницы? Или как иначе вы собираетесь себя содержать?

Павлина открыла рот от удивления, её беглый разум не уловил ни единой логической связи между желанной сотней рублей, и нашим дальнейшим существованием. Она-то собиралась отправить меня на работы, а раз я слепая, то это всё меняет. Неуклюжая ситуация получилась, невинная, казалось бы, ложь, ей же боком и вышла.

— Я могу петь в ресторане или в салоне, раз у меня неплохо получается, — понизив голос до шёпота, пролепетала, словно по наивности не поняла, о чём речь. Но теперь вдруг всё предстало совершенно в ином свете, наш новый хозяин решил, что протест направлен не в его адрес, а в сторону вредной старушки. Уж так строго посмотрел на неё, что несчастная Павлина, загнанная в угол обстоятельствами, икнула, и с самым невозмутимым взглядом посмотрела в мою сторону, ища поддержки.

А я что, я ничего, я – слепая, по правилам игры ничего не вижу.

— В салоне? Вы с ума сошли? А потом люди начнут говорить про меня невесть что? Я изгнал из дому слепую сироту, внучку бывшей хозяйки, и она пала до салонных выступлений? Хотите и моё имя ещё более опорочить?

Вздыхаю, ответить нечего, потому что я вообще не понимаю, к чему приведёт или куда заведёт нас этот фарс, мы, кажется, уже докопались до дна, в глазах нового хозяина я пала ниже плинтуса. Павлина успела оправиться от шока, уловила суть торга и включилась в переговоры на верной волне:

— Она не пойдёт в салон, не допущу такого позора, дайте нам денег, и мы уедем, у нас есть дальняя родственница, давно звала к себе, у неё маленький домик, справимся, не извольте беспокоиться. Но небольшая финансовая поддержка нам ой, как сподмогла бы, Ваша Милость, не извольте гневаться, но сами видите, — она многозначительно кивнула в мою сторону, намекая на мою невменяемость.

Снова тягостное молчание, какое нарушил истошный вопль петуха под окнами.

— Простите, а как вас зовут? — вспоминаю, что пропустила мимо ушей имя нашего нового без пяти минут покровителя или спонсора.

— Дмитрий Назарович Кретов. Купил эту примечательную усадьбу из-за двух родников с минеральной водой, ваш город славится целебными источниками. Моей матушке лекарь прописал лечение на водах, но она в силу здоровья не может поехать в Европу или на Кавказ. А здесь чудесный воздух, столица рядом и очень полезные воды, — он проговорил объяснение, как нечто заученное наизусть, чтобы не сказать чего-то опасно лишнего. Уж не знаю, почему я так подумала, но он совершенно точно что-то скрывает. Смотрю мимо него на пустую стену и самым приятным голосом хвалю, чтобы хоть немного сгладить непростую ситуацию:

— Понятно и вдвойне приятна ваша забота о матушке, это настолько отрадно слышать, — в этот момент, я, кажется, невольно проследила взглядом за мухой, и Кретов это заметил, взял и махнул рукой над головой, ух каких усилий мне стоило удержать взгляд неподвижно в одной точке. Но поздно, кажется, у него появилась идея «фикс» вывести меня на чистую воду и уже тогда прогнать с позором и без денег.

— Ну что же, как ни рассматривай, но ситуация выглядит неприятно тупиковой. Меня со всех сторон окружают принципы морали и нравственности, а вас, сударыня, окружают пугающие перспективы и бедная жизнь, посему, не находя иного выхода, предлагаю компромисс.

Он точно решил вывести меня на чистую воду.

— И какой же?

— Завтра приедут наш управляющий с обозом и слуги, три дня будут наводить порядки, а вам придётся помогать им советом, ведь вы должно быть, отлично знаете дом и поместье. А через неделю приедет моя семья, и если вы сможете расположить к себе мою матушку, то, так и быть, я не стану настаивать на вашем отъезде. Она очень любит красивую музыку, так что советую разучить несколько приятных уху романсов и баллад, возможно, это спасёт вас от неприятной участи просить милостыню, скитаться по злачным местам с выступлениями, словом, заниматься всем тем, чем красивой девице заниматься не пристало…

Отчитал, ещё раз махнул рукой, но я выдержала и это испытание. Пристально посмотрел и вышел, оставив дверь открытой. Даже не знаю, радоваться или отчаиваться.

— Я остаюсь в качестве патефона по вашей милости?

— Да хоть в качестве шарманки, он во всём прав, во всём. Ты на любой работе бы и двух рублей в месяц не заработала, а слепую выгнать у них рука не поднимется, не вздумай признаться. Его Милость уедет, найду на чердаке старые песенники и будешь зубрить, как отче наш, а то придумала: «Взвейтесь кострами синие ночи, дети рабочих!». Тьфу. Петух точно у тебя мозг выклевал, надо ему голову оттяпать до приезда новой хозяйки, сама ощипаю.

— Если бы вы не сочинили историю со слепотой…

— Шли бы мы пешком на станцию, глотая пыль! Непутёвая твоя голова! Слушайся старших и проживёшь жизнь в тепле и сытости. А то и правда в салун к девкам, тьфу.

Павлина махнула рукой, опираясь на трость, поднялась и вышла, не желая продолжать раздражающий разговор. Смотрите какая, ведь она моложе лет на десять меня настоящей, и эта трость и немощный вид – всё камуфляж, чтобы вызывать жалость у прошлой барыни и теперь у новых хозяев. Профессиональная приживалка – вот её должность, с какой она успешно справляется. Но что делать мне? Рано или поздно обман раскроют, и ладно просто выгонят, а если посчитают себя оскорблёнными и за обман, сдадут как аферистку?

И снова, как с гимном, словно меня клюнул в темя жареный петух, подскочила и поспешила в большой зал, откуда доносится негромкий голос хозяина, и с ходу, чтобы самой не передумать, выпалила:

— Дмитрий Назарович, я всё же не могу остаться, можно я с вами в город? — просьбу-то я высказала, а как только поняла её суть прикусила губу, и что я там буду делать? Совершенно ничего не знаю об этом мире, времени, землях, порядках и законах. Но отступать поздно, глупая просьба прозвучала, и я покорно жду ответа, начиная молиться, чтобы он посчитал меня слегка того и не в себе.

Глава 4

Внезапная просьба стала для него неожиданностью. Так старались остаться, и вдруг просьба уехать в город? Логики ноль, но, кажется, он не удивлён, доволен, что я не подвела и сделала нечто совершенно нелогичное, что позволило ему самодовольно подумать: «Все женщины одинаковые, и эта не исключение!»

— Вот как? И что же вас вдруг побудило на столь поспешную смену решения?

— Обстоятельства…

Я не решилась открыться, стою перед ним, а смотрю мимо, на старый почерневший портрет на стене, и продолжаю играть роль слепой, актриса из меня так себе. Но почему-то очень стыдно разочаровывать Дмитрия, просто невыносимо, да и зачем, если я вроде как собираюсь уехать, через сутки он и не вспомнит об этом разговоре.

Оказалось, что я не одна страдаю от отсутствия логики.

Кретов аккуратно положил документы на стол и сделал шаг ко мне, протянул руку и осторожно вытащил из волос солому. Вздрагиваю, ресницы предательски вздрогнули, но я успела закрыть глаза, и, кажется, перестала дышать. Но его пристальный взгляд как луч лазера скользит по мне, я ощущаю тепло на своём лице, шее, и наконец на откровенном декольте летнего, льняного платьица…

Его дыхание тоже сбилось, я готова поклясться, что услышала прерывистый ритм его сердца, это не романтика, это мужское эго и любопытство, а может быть, и жалость.

Его Милость, долго выдохнул и ответил так, что я окончательно растерялась, совершенно не понимая ни его мотивов, ни планов относительно меня, однако интонации в его голосе весьма обидные, словно я капризная дурочка, а ему приходится увещевать и взывать к зачаткам моей скудной разумности:

— Сударыня, вы не в себе, я прекрасно понимаю вашу усталость от навязчивой опеки и компании Павлины Павловны, вам хочется свободы и вздохнуть свободно, но с вашим недугом, сие совершенно невозможно. Уж лучше слушать наставления опытной компаньонки, и поступать правильно, чем разрушить свою жизнь одним глупым поступком, уж поверьте, я знаю, о чём говорю. Увы, не имею возможности заниматься вашими делами, не могу вас пристроить. Никак кроме того варианта, какой уже успел объявить. Потерпите, скоро дом наполнится новыми людьми и вам станет легче, — он смог меня удивить, надо же заметил, насколько тяжело терпеть общество Павлины, я невольно улыбнулась, но зря, потому что это ещё не все его планы относительно меня. — Тем более у меня возникли некоторые сомнения и вопросы относительно вас, вашей истории и дальнейшей судьбы. Хочу кое-что выяснить. Обязан. Ведь при покупке имения маклер ни словом не обмолвился о вас, как о дальней родственнице, плюс, вы незрячая, и находились на попечении Клавдии Филипповны это всё весьма туманно выглядит, а я предпочитаю решать проблемы сразу, как только они назрели. Пока ещё договор свежий, мне нужны гарантии, что в будущем вы не начнёте против меня дело. Я понятно выражаюсь? — нарочито заботливый тон уступил место металлу в голосе.

Мне осталось только кивнуть и признать за ним порядочность, однако, чем это расследование будет грозить мне? В голове мгновенно возникла опасная траектория развития событий.

Выходит, что я, притворяясь больной, как бы умышленно подвожу к тому, чтобы как раз таки начать дело и оспорить сделку? А учитывая тот факт, что я не слепая – то преступная афера налицо.

— Ой, что-то мне нехорошо, помогите, пожалуйста, голова закружилась.

Беспомощно вытягиваю руку вперёд, и он её крепко ухватил, тут же приобнял, словно я рассыпаюсь, как песочная скульптура в ветреную погоду, провёл к стулу и усадил, оглянулся, но понял, что никаких лекарств под рукой нет, так и стоит, ждёт, когда я осознаю его сообщение.

А у меня одна мысль, какого чёрта, я продолжаю играть, уже давно пора признаться, объясниться, попросить прощения, ведь я реально очнулась после падения, даже могу сказать, что стукнулась головой и ничего не видела, а теперь вижу. Но я не могу сказать правду. Чувствую, что за обман он меня прямо сейчас выставит из дома. А я уже не хочу. Я боюсь нового мира и потому делаю ужасный ход, о котором, должно быть, пожалею, но всё уже зашло слишком далеко:

— Я неабсолютно слепая, при нормальном освещении вижу силуэты и вижу, как вы машете рукой, и где стоите, но в темноте и на ярком солнце не вижу ничего…

— Я так и подумал. И, наверное, у вас обострённый слух? Вы проследили за полётом мухи?

— Да, я её услышала, — вру и не краснею, но смягчаю остроту обмана, делая ложь слегка безобидной, если она вообще бывает безобидной, в чём я уже сомневаюсь.

— В таком случае я уезжаю со спокойным сердцем и не буду волноваться о вас. Завтра приедет управляющий, надеюсь на вашу всевозможную помощь в обустройстве. Я, кстати, так и не нашёл источник с лечебной водой, на карте обозначено северо-западное направление и примерно двести метров, но там нет оврага.

— О, такие детали я не знаю, мне не пускают к оврагам, увы, ничем не могу помочь. Спросите Павлину Павловну, она, должно быть, знает.

С этой минуты я укоренилась в мысли, что уговорю Павлину, запугаю её судебными разбирательствами, и она сама решит сбежать в столицу, до приезда семейства Кретовых, вот и всё.

— Хорошо, так и поступлю, будет обидно, если нас и в этом обманули, обещали источники, а на деле окажутся обычные родники.

— И в этом? Было много обманов? Что вы скрываете?

— Я же только что назвал главный обман, сударыня – ваше присутствие и права на часть дома. Но раз вы что-то видите, надеюсь, в свою комнату вернуться сможете. И всё же один вопрос, Елизавета Васильевна…

— Да, конечно.

— Ваше пребывание здесь не даёт мне покоя.

— Простите, в каком смысле? — его загадки меня снова начинают пугать, жаль не могу посмотреть в лицо и понять, это розыгрыш, или есть ещё кое-что, о чём я, разумеется, понятия не имею.

— В том смысле, сударыня, что вы очень хороши собой, и к несчастью, ваш статус совершенно неопределённый, Павлина Павловна – профессиональная приживалка, её вписать в регламент нашего быта можно, моя маменька любит играть в покер, и вообще общество. Но вы не служанка, не экономка…

— Вам же сказали, я вместо патефона, выучу новые мелодии и буду развлекать вашу матушку.

— А вы играете на фортепьяно?

— Весьма посредственно, как ученица.

— Порадуйте меня мелодией, чтобы я смог хоть как-то обосновать ваше присутствие, помимо моей порядочности и сердобольности.

Вздыхаю, молю бога, чтобы не сбиться, и тихо радуюсь, что сама окончила музыкальную школу и с внучкой много занималась. Уж что-то из классики сыграть смогу и не опозориться.

Довольно уверенно подошла к большому пианино, подняла крышку, чтобы размять пальцы, пробежала по гаммам и исполнила классику, «Симфония №6 Фа Мажор. Музыка ангелов» великого Моцарта, написанная им в возрасте одиннадцати лет, зачётная композиция моей внучки Леночки. Играю, а из глаз слёзы, что там с моей семьёй творится даже представить страшно.

Играла довольно чисто и сбилась. Продолжать не решилась.

— Это очень недурной уровень игры, вы весьма талантливы, весьма. А слёзы? Что с вами? Музыка так на вас действует? — его безмерное любопытство начинает раздражать.

— Вспомнилось кое-что печальное и глубоко личное, простите, так я принята на должность музыкального работника в поместье?

Он расплылся в довольной улыбке и кивнул. У меня есть должность, у него есть обоснование моего присутствия в поместье. Видимо, боится ревности жены, но я же слепая, что с меня взять…

К убогим не ревнуют, надеюсь…

Про план побега я как-то снова забыла, да и Павлина уже строит планы, она ни за что не лишится своего законного места. Где-то наверху, что-то с грохотом упало:

— Это Павлина Павловна ищет песенники, она мне поможет с нотами, к приезду вашей семьи мой репертуар будет весьма достойным, я не опозорю вас.

Слегка кланяюсь и ухожу, чтобы не разрушить хрупкую гармонию, какая сейчас воцарилась в поместье, а что будет потом…

Глава 5

У нас с Павлиной Павловной не так много времени разучить несколько романсов, и вспомнить несложные и самые популярные классические произведения.

Ох, мама когда-то заставляла меня учиться музыке: «Учись, это лишняя профессия, в случае чего пойдёшь в детский сад музыкальным работником!». Странно, что мне этот навык почти не пригодился, только для занятий с внучкой, а здесь я вдруг получила то самое место музыкального работника «в доме престарелых помещиц» не только играть, но и петь, а это уже совсем другой уровень профессиональной ответственности.

Вокальные данные у меня настоящей были весьма посредственные, похвастать нечем, и опыта петь перед публикой – ноль, даже на редких застольях только подпевала старшей сестре. А сейчас моя жизнь грозит превратиться в карьеру местечковой артистки. Но с новым голосом, что бы не петь и не играть, настоящей Лизе невероятно повезло. Как только Его Милость уехали, я немедля прошлась по комнатам, нашла большое зеркало и обомлела.

— Матерь Божья, я и впрямь, красивая. Не модельная внешность, вполне обычная, но очень миловидная, — шепчу, с восторгом рассматривая себя новую, так до конца и не осознав, что произошло, почему я вообще стою здесь, смотрюсь в зеркало и вижу невысокую, ладную девушку, как с картинки. Одно плохо, большие глаза приходится прищуривать, чтобы сфокусировать очень слабое зрение.

Но всё равно есть на что залюбоваться: длинная русая коса, большие серые глаза, в обрамлении густых ресниц, подслеповатые, а потому очень внимательные и тем привлекают внимание собеседника, потому-то Дмитрий Назарович и замечает каждый осмысленный взгляд. Слегка вздёрнутый, аккуратный нос, высокие скулы, но ровно настолько, чтобы овал лица имел ту самую идеальную, гармоничную форму. И очень чувственные губы, яркие, нежные, словно я только что ела малину…

Если у Его Милости есть жена, то дела мои плохи, сама понимаю, мужчины, особенно молодые, падкие на подвластных, красивых женщин, очень тешит их самолюбие, возможность подчинить и использовать красивую подопечную не по назначению.

В этот момент снова вспомнился зять со своей секретаршей…

Меня передёрнуло от отвращения, попался бы снова, собственными руками бы придушила, придушишь его, кабана, откормили на свою голову.

И снова слезинка скатилась, от жалости к дочери и себе.

— Вот ты где! Перед зеркалом крутишься, вертихвостка? — Павлина снова в своём репертуаре, грубоватая манера выдаёт в ней простое происхождение, но, надо сказать, она была красивой, а сейчас превратилась в старую, но очень пронырливую женщину, и как только приедет семейство Дмитрия Назаровича, она мгновенно считает все требования и правила поведения и станет самой нужной помощницей для Её Милости. А сейчас встала в дверном проёме, как базарная товарка, заприметившая богатого покупателя.

А я неспешно убрала из волос ещё одну травинку и отряхнула пыль со старого платья с довольно откровенным декольте. Мне бы тоже шаль не помешала, с таким видом довольно трудно отстаивать свою невинность и невиновность, но я не собираюсь отступать:

— Почему же вертихвостка, вам ли не знать, что молодость быстротечна, я просто симпатичная, как все юные барышни. Красота первое, что увядает, потом здоровье и разум, если он, конечно, был в наличии.

Ух, как её это задело, а ведь сама начала.

— Это ты на что-то намекаешь? Хочешь попенять на мою необразованность? Так, мне книжки читать не надо, я и так всё про жизнь знаю…

— Вот как? — наш разговор вдруг стал жёстко откровенным. Мы как теннисистки на корте даём друг другу резкие подачи, и изо всех сил отбиваем. Она вдруг ощутила во мне достойную соперницу.

— Да, и первым делом расспросила кучера, что из себя представляет наш новый хозяин, пока ты прохлаждалась.

Смотрю на неё с удивлением, какая она, однако продуманная.

— Я не прохлаждалась, а отвлекала внимание Его Милости, так что же вы узнали? Он женат? Потому что если так, то мне придётся уехать, никакая нормальная женщина не потерпит в доме красивую приживалку, да ещё поющую.

Павлина довольно улыбнулась, прошла мимо меня и плюхнулась в кресло, в каком когда-то любила сиживать покойная госпожа Антипина.

— Нет у него жены. Какой-то скандал был в столице. Его сослали на год в провинцию. Их-то семейное гнездо далече и туда чуть ни неделю на конном экипаже, нет железной-то дороги. Другое поместье и того дальше. Вот они и подсуетились, купили нашу усадьбу, особо не вникая в детали. Это я уже сама догадалась. Так что жены нет, маменька решила от позора уехать с сыном, и ты для них весьма приятное приобретение, как они вернутся, надо потребовать плату за твою музыку. Если сама стесняешься, то я попрошу, с меня станется, но без денег нам тут делать нечего. Лучше уж в столице место искать. Мы не собачки тявкать за краюху!

Шах мне и мат!

Вот так Павлина. Вот так удивила. Стою, открыв рот, и ведь ни с единым её словом поспорить невозможно. Во всём права. Но самая опасная новость — Дмитрий Назарович останется здесь, я, грешным делом, думала, что он перевезёт матушку и вернётся в столицу.

Терпеть его общество ежедневно – то ещё испытание, для моей неокрепшей психики, практически невыносимое, он будет ежедневно испытывать меня на прочность, и пытаться вывести на чистую воду.

— Согласна, мы не крепостные, просите достойное вознаграждение. Если откажут, то уедем, и вины за собой чувствовать не буду, ни за обман, ни за…

Недоговорила, показалось, что к особняку подъехала карета, но это всего лишь телега с дровами, наш истопник решил взяться за дело с новым рвением.

Шум за окном стих, а неприятный разговор продолжился.

— Если ситуация сложится безвыходная, то вы должны поклясться, что не станете препятствовать нашему отъезду.

— С чего бы? Но в чём-то ты права, кто её знает, эту новую барыню, какие у неё привычки и требования. Посмотрим. Ох, упокой душу, Господи, нашей заступницы, и кормилицы Клавдии Филипповны. Святая женщина всех привечала, всем помогала, тебя спасла, меня тоже. Хоть бы на толику госпожа Кретова была бы такой же.

— А Клавдия Филипповна нас спасла? — отражение в зеркале перестало меня интересовать, прошла ближе к Павлине и забрала у неё небольшую пачку тетрадок с нотами, и присела на стул, пока у тётушки приступ красноречия лучше бы узнать хоть какую-то историю.

— А как же, тебя из приюта забрала, чтобы ты не сбежала с каким-то молодцем и не опозорилась, что стыд глаза жжёт? Поэтому притворилась, что впала в беспамятство?

— Вы что-то путаете, я на такое безрассудство неспособна.

— Может, и нет, дело тёмное, я лишь помню, как пришло письмо, оно очень расстроило нашу барыню, а через неделю появилась ты на пороге с вещами, вся такая несчастная. Неужто не помнишь?

— Нет. Скорее всего, деньги закончились, за обучение платить нечем было, вот и всё. А вы специально придумали нечто порочное, чтобы потом меня шантажировать.

Ух, какую физиономию скорчила Павлина, словно сама стала барыней на несколько дней и позволила себе лишнего:

— Ноты взяла, вот и иди учи, чтобы играла и пела, аки соловей. Нам лучше здесь деньги получать и жить, чем в городе.

Я набралась наглости и заявила чуть более настойчиво, с меня тоже слезешь там, где сядешь:

— Знаете, я вот подумала, а с чего мне вообще вас слушаться? И зачем делиться доходом? Если у вас что ни слово, то махинация и хитрый план? Вы решили хорошо устроиться, прекрасно, я вам мешать не буду. С этой минуты, каждый сам за себя.

— Да неужели? Ты ведь не слепая, а притворяешься, и правду Его Милости не сказала. Так что, милая моя, делай, что скажут, и теперь, я твоя попечительница. Дворянской крови в тебе с гулькин нос, такая же нищенка, и не смей перечить.

— Вы очень сильно забываетесь, сударыня. И вы правы, я скажу правду Его Милости, покаюсь, попрошу прощения и уеду, чтобы более не попадать в некрасивые ситуации не по своей вине. У меня уже есть должность в доме, а вот ваше положение до сих пор шаткое и неопределённое.

Забрала ноты и вышла, не слушая недовольное ворчание Павлины, она очень непростая, уж с такими амбициями и апломбом, скорее её выселят из поместья, и она всё равно сдаст меня. Так что ложь затянулась и пора это прекращать.

Глава 6

На наше счастье, управляющий с обозом задерживается в пути почти на двое суток, а это значит, у меня есть время как следует выучить несколько мелодий. Играла до боли в пальцах, а потом зубрила наизусть замысловатые тексты романсов. Павлина иногда напевала мелодии, чтобы быстрее схватывать тональность.

Моя цель выучить, хотя бы штуки три местных песни, чтобы от зубов отскакивало. Проблема в том, что играть концерты мне придётся по памяти, да, ноты я смогу поставить на пюпитр, но переворачивать страницы, увы, нет.

На удивление, у моего нового тела отлично работают нейронные связи, память шикарная, только прошлое настоящей Лизы скрыто пеленой тумана, но скорее потому, что именно меня не было в этом теле. Зато есть бонус – идеальный слух, и я прекрасно помню многие мелодии наших романсов и смогу их воспроизвести даже без нот. На какое-то время репертуара хватит, а потом, что Бог даст.

Кроме творчества на мои хрупкие плечи свалились бытовые заботы. Горничных нет, мы в доме остались втроём. К сожалению, Павлина убеждённая белоручка, возомнила себя барыней без титула, вообще не желает ничего сделать по дому. Мне приходится время от времени отвлекаться от учёбы и готовить несложные блюда, в основном каши, яичницы, омлеты, блины на молоке, привезённом из небольшого городка, что находится поблизости. Снабжает нас провиантом исключительно старый истопник Иван, у него свой распорядок жизни, он просто молча слушает просьбы и безропотно выполняет, если бы громко не понукал лошадь, то я бы решила, что он и вовсе немой.

Единственная засада – мои странные взаимоотношения с петухом, на широкий двор выхожу с опаской. У пернатого бандита ко мне какое-то остервенелое отвращение. Ладно Лиза трусиха, но я не боюсь, если надо, то его палкой или метлой. Но этот стервец взлетает на козырёк над небольшой колоннадой парадного входа, и караулит, как гаргулья, чтобы снова на меня напасть.

Именно так произошла наша с ним вторая стычка. От бесконечного музицирования, слегка ошалелая, я вышла на крыльцо, спустилась по ступеням и только собралась прогуляться по дороге, как сверху на меня накинулось исчадье ада. Машет крыльями и голосит во всё горло, словно я непутёвая курица собралась куда-то, да без его дозволения.

Попыталась отогнать, да куда там…

Петух пуще прежнего норовит загнать меня обратно в дом, и никакие уговоры, увещевания не действуют на него.

— А ну, геть! Паршивец! Бесовское отродье, а не петух! Ну я тебе сейчас! — завопил Иван и швырнул в птицу поленом, это умерило гнев петуха, но явно ненадолго. — Барышня, давайте я его того! Да в суп. Ну сколько можно, гоняет вас, как кошку, пройти не даёт. Подлец. Нашёл себе забаву.

— Мне не жалко, рубите. Совсем страх и уважение потерял! — громко ответила и погрозила кулаком наглой птице, отлетевшей на безопасное расстояние. Делает, понимаешь, вид, что его вообще здесь не было, когда это случилось. Второе полено чуть было не достигло цели. Петух пренебрежительно прокукарекал, явно что-то непотребное в наш адрес, посчитал себя победителем и улетел к себе, абьюзить жён-наседок. — Мне кажется, что мы его не сможем поймать, потому он и чувствует себя хозяином всего поместья. Надо как-то изловчиться, придумать ловушку и вот тогда…

Мой хитроумный план не заинтересовал Ивана, у него решение нашлось более простое и эффективное:

— Так и есть, барышня, вот приедет новый господин, и посмотрим, кто тут станет настоящим хозяином. Уж у Его Милости ружьё или пистолеты должны быть, развлечение, да и польза, стрельнёт и сварим похлёбку. А после в Кулебякине купим спокойного кочета, да и дело с концом. — Иван коротко изложил своё видение незавидной судьбы буйного петуха и понёс в дом поленья, чтобы я потом смогла на большой печи сделать незамысловатый ужин.

Но сейчас до ужина время есть, изгнанный петух не угрожает, и можно, наконец, прогуляться по окрестностям, меня заинтересовал вопрос об источниках. Примерно определила направление и пошла по невысокой траве к рощице, перед которой раскинулось очень красивое, ромашковое поле с такими крупными цветами, что я невольно залюбовалась.

Небо с кучевыми, розоватыми облаками, берёзовая роща, ромашки, уж такая милая сердцу красота, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Что-то на меня нашло, разулась, иду босиком по прохладной шелковистой траве, набрала в лёгкие побольше воздуха и вдруг запела:

«Ой, цветёт калина, в поле у ручья. Парня молодого полюбила я…»

Одна из тех широких, душевных песен, какую услышав однажды, не забудешь никогда. Думаю, в этом мире этой песни нет, но теперь будет.

Прошла по ромашковому полю, сорвала небольшой букет и так же, как и сам Дмитрий Назарович, не обнаружила ни единого намёка на ручьи, родники и овраги. Видимо, действительно кто-то обманул новых столичных покупателей, наплели с три короба, но по факту источников нет. А из этого следует, что когда Кретов поймёт подлог, то сорвёт свою злость на всех, и на мне тоже.

Ещё раз прошлась по полю вдоль рощи и решила возвращаться.

— Эй, барышня, постойте! Это вы так чудесно пели? Заслушался! — откуда-то сзади раздался довольно громкий крик, я вздрогнула и замерла, по голосу и словам, опасности вроде бы нет.

Местный? Управляющий Кретовых приехал? Почтальон?

Меня нагнал всадник, взрослый мужчина, на вид вполне порядочный, типичный деревенский житель, но состоятельный, он придержал коня и очень учтиво приподнял дорогую шляпу:

— Доброго дня, сударыня! Я управляющий поместьем господина Сомова, Митрофан Степанович, слышали?

Пожимаю плечами и отрицательно качаю головой.

— Здравствуйте. Нет, не слышала. У вас какое-то дело? Хозяйка умерла, а новые хозяева через неделю приедут.

— Да, конечно, слышали, славная была барыня, приветливая, упокой господи её душу. (Перекрестился наспех) Я на счёт покоса, мы с Клавдией Филипповной всегда договаривались, она по доброте да за деньги нам позволяла обкашивать ваши луга. А как теперь?

— Простите, я понятия не имею. Но новые хозяева — абсолютно городские люди, им, поля с травой не нужны. Косите, я скажу, что разрешила. Хуже не будет, а деньгам они, наверное, обрадуются. Только перед домом не косите…

Посчитав, что действительно хуже не будет, и почему бы не выкосить для пользы дела высокую траву, дала своё неправомочное согласие.

— Тогда завтра я привезу косцов, от этой рощи, и до ваших родников всё выкосим. Там луг большой, трава в самом соку, а ещё неделю подождать, и уже темнеть начнёт, жаль столько сена пропадёт.

Меня не трава интересует, а родники и источники, неужели Кретов ошибся.

— Постойте, вы сказали про родники. А где они? Они на наших землях? — смотрю то на управляющего, то в сторону, куда он показывает, но я там только что гуляла и ничего не нашла, оказалось, просто промахнулась. Всадник очень тщательно рукой описал дугу, как именно мне искать тропинку и куда надо идти:

— Вон там, тропа от дома должна быть, рощу обойдёте стороной и увидите. У вас, насколько я знаю, два источника, тут их полно, уж и санаторий делают в поместье Макаровых. Ну-с, не смею задерживать! Ах, да, вот просили с почты вам передать несколько конвертов, давненько лежат, да газета. Держите, барышня. Ну, тогда я поеду, завтра не пугайтесь, косцы порой свистят, поют, но люди все приличные.

Он достал из сумки и протянул мне пачку конвертов, слегка поклонился и уехал.

А я что начала делать? Правильно, проверять почту, чтобы хоть что-то про себя понять.

Уселась на траву, и на правах внучатой племянницы помещицы Антиповой вскрыла первое письмо от какой-то брокерской конторы с извещением, что долговые обязательства закрыты, и остаток средств лежит на счёте. Далее с деньгами поступят согласно завещанию, и вся информация хранится у нотариуса. За мной нет никаких долговых обременений. Если я изъявлю желание уточнить свои права, то могу обратиться в нотариальную контору. И ни слова больше, даже адреса нотариуса нет.

Ещё один конверт от какой-то женщины, небольшая открытка с соболезнованиями по случаю кончины моей замечательной тётушки, какая утрата, невосполнимая потеря и всё в духе типичных газетных некрологов.

— Это что же получается, меня признают законной наследницей? Надо бы это дело выяснить. А то может быть, я не такая нищенка, какой меня все считают.

И тут вспомнила неприятный момент, Павлина сказала, что нас в завещании не упомянули, следовательно, счёт не про мою честь. Знатной я себя считать могу, но это ровным счётом не меняет моего материального положения.

Вздыхаю, увы, я очнулась в теле нищей приживалки и Павлина во многом права, но я пока не смирилась, должен же быть способ жить достойно и не пресмыкаться перед более успешными людьми, чтобы не выгнали из дома.

В самом большом конверте оказался каталог с модными фасонами, какие можно заказать из столицы, если заполнить карточку с размерами. Небольшая уездная газета с объявлениями, какую я посмотрю дома.

Перевернула газету, и из неё выпал маленький серый конверт.

Красивым, убористым почерком написано моё имя полностью, а подпись «Ю. В.»

На штампе стоит дата, и судя по номеру свежей газеты, то письмо было отправлено примерно три недели назад.

— Отлично здесь почта работает, пешком, наверное, носят.

Дрожащими пальцами вскрыла загадочное послание, пробежалась по тексту один раз, потом второй и только на третий раз до меня дошёл смысл.

«Любовь моя, Лизонька! Настал наш шанс! У меня последний экзамен, и я уезжаю работать инженером через две недели, после получения диплома. Ждал этого момента так давно и настойчиво, что теперь считаю дни до нашей встречи, скоро приеду, и даже если в этот раз твоя тётя воспротивится, мы убежим, мои родители нашли для меня невесту, но я её не люблю, в моём сердце только ты! Твой Юрий В.».

Записка упала на траву. Вот так сюрприз, я кому-то пообещала уехать вместе?

Павлина же говорила что-то про позор, и что меня, в смысле Лизу, выгнали из пансиона из-за какого-то скандала.

Появилось очень нехорошее предчувствие. Скорее сняла передник, завернула в него все письма, чтобы Павлина не увидела, обулась и бежать. Это любовное послание явно не первое, где-то есть ещё, и мне очень важно успеть разобраться, что произошло в недавнем прошлом до того момента, как загадочный Юрий объявится у нас на пороге.

Глава 7

Промчалась по небольшой поляне, поднялась в дом и влетела в свою комнату, как самонаводящаяся торпеда.

— Лиза, это ты? Когда будет ужин? — послышался мелодичный крик Павлины из гостиной. Словно я служанка, а она по какому-то праву заняла не только кресло, платье, но и титул умершей Клавдии Филипповны.

— Как только, так сразу! Я устала от занятий. Отдохну и сделаю. Можете сами пожарить яичницу, ведь я слепая!

— От, какая вредная! Недаром на тебя петух кидается, — послышалось ворчание, но она ни за что не снизойдёт до кухни. А у меня аппетита нет. Зато есть неотложное дело.

Осмотрела комнату, где-то Лиза должна была спрятать письма. Только вот где?

Проверила полки комода, шкатулку с рукоделием, саквояж, простенькую, потёртую коробку со шляпкой. В шкафу нашёлся ридикюль с личной карточкой, чистым блокнотом и карандашиком, не стала проверять, сейчас меня интересуют другие послания, а их нигде нет, неужели Лиза сожгла? Надеюсь, что нет.

Заглянула под кровать — ничего, а вот под периной обнаружилась тонкая пачка писем, перевязанная голубой атласной лентой.

— Как предсказуемо и почему я сразу не заглянула сюда.

Достала пачку и заметила ещё одно письмо, смятое, но расправленное. Лежит чуть дальше, чем все. Конечно, я начала читать именно с него, и с первых строк волосы на моей голове зашевелились от ужаса.

Каждая строка, выведенная идеальным почерком с завитушками и росчерками, с претензией на каллиграфию, и пропитана ядом. Невыносимая жестокость выглядит именно так, как это письмо, со следами горючих слёз Лизы.

Опускаю руки с мерзким посланием, смотрю на пёстрые обои, пытаюсь остыть и хоть немного прийти в себя, но это невозможно.

Мать Юрия, не стесняясь, призналась, что категорически против наших отношений. Её мальчик делает великолепные успехи в учёбе, и у него самое лучшее распределение в Москву, на строительство нового моста. С прошлой осени за него сосватана замечательная, утончённая, богатая и очень знатная невеста, которую он уже полюбил. А я падшая куртизанка, решившая поймать счастливый билетик, последний шанс на достойную жизнь! Именно из-за моего фривольного, непотребного поведения, каким «я» совратила невинного юношу из богатой семьи, она была вынуждена сделать выговор директрисе пансиона, и сообщить моей тёте…

Я снова опускаю руки, чтобы переварить гнусную «правду» жизни. Ужасно, что мать Юрия считает себя абсолютно правой, и даже не стесняется своих низких поступков. Затравила девушку, написала грозные письма во все инстанции, какие только можно было написать. Лизу с позором выгнали, и чуть ли не обвинили, что она беременная или как минимум уже обесчещена, словно в этом не двое принимают участие, и её сыночка-корзиночка, мимо шёл, голова закружилась и даже не почувствовал, как оно всё случилось-приключилось. Да и было ли хоть что-то…

Выдох…

— С ума сойти, а своего сына она воспитывать не пыталась?

Что-то мне нехорошо.

Думала, что измена хуже всего, а тут оказывается ещё более гнусная гнусть.

Эта женщина готова была пойти на всё, но её упрямый сын не оставил надежду снова встретиться со мной, и потому она решилась ещё на какие-то крайние меры, какие мне совершенно точно не понравятся.

Три страницы гадостей. И в конце обещание проклясть, если я сделаю хоть какую-то попытку встретиться или сбежать с Юрием в Москву.

Письмо Юрия написано три недели назад. А письмо его мамаши пришло утром того самого дня, когда я очнулась в теле несчастной опозоренной Лизы.

Теперь у меня почему-то стопроцентная уверенность, что интимной близости Лиза не посмела допустить. Они целовались, гуляли в те редкие выходные, когда девиц выпускают из пансиона на два часа в город за покупками. Вижу в её памяти бессвязные картинки, но они уже складываются в логическую цепочку событий. Театр, несколько встреч, и клятвы любить до самой смерти. По сути, настоящая Лиза клятву исполнила.

Она умерла, и отчасти виновата в этом мать Юрия.

— Лиза, Иван уже огонь в печи развёл, иди готовь, стемнеет! — послышался недовольный голос Павлины.

Мысли крутятся вихрем, на сердце тревога и тоска. Я прекрасно знаю, что значит даже намёк на подобные обвинения в маленьком, тесном сообществе. А столица в этом мире явно небольшая, компактная, и если историю Лизы знают сокурсницы, а они знают, то считай – об этом позоре знает весь город.

Я изгой в светском обществе, все дома будут закрыты перед моим носом, все порядочные мужчины будут от меня шарахаться, как от прокажённой.

Прячу подлое письмо на место, любовные послания даже в руки не брала, это всё пустое, разве только по датам посмотреть, как долго развивались события, но это проще узнать у Павлины.

Отряхиваю юбку, поправляю причёску и завязываю фартук, каждое движение машинальное, отточенное, как всегда со мной бывает во время стрессовой ситуации. Приготовить ужин – самая лучшая медитация-антистресс. Но у меня появился первый пункт плана.

Быстро нашла в комнатах Павлину, она, разумеется, роется в вещах, чтобы успеть прикарманить хоть что-то ещё из ценного до приезда новых хозяев, на меня даже не взглянула, посчитав сообщницей во всех начинаниях:

— Павлина Павловна, а скажите мне, пожалуйста, когда точно я приехала из пансиона?

— Ты что, память потеряла? Ужин делай, зачем вспоминать то, что уже прошло, — проворчала, прикидывая к себе старенькую плюшевую душегрею.

— Да, потеряла, когда упала со ступеней, и, видимо, от удара ослепла, свидетель у меня есть, сам Дмитрий Назарович.

Она, наконец, оставила свою плюшевую добычу, и долгим, изучающим взглядом посмотрела на меня, как безбилетник на контролёра в поезде. Быстро соображает, и вдруг поняла, что моя-то позиция выигрышная, я теперь вне подозрений, а её басенки будут требовать проверки, если, конечно, хоть кому-то будет интересно, что с нами происходило до встречи с Его Милостью.

— Это на что ты намекаешь? Меня хочешь в чём-то обвинить? Я по шкафам барыни не лазила, я их охраняла от челяди. На себя посмотри! — мгновенно выдала свою натуру, но это даже не удивительно.

Стою в дверном проёме, скрестив руки на груди, и жду, когда она выговорится, и ответит на простой вопрос.

— Когда я приехала в поместье?

— Дай припомнить, зимой. Замёрзшая, больная, потом месяц лежала, не вставала, выкинули тебя из приюта…

— Из пансиона. А как Клавдия Филипповна отзывалась об этом инциденте? Что она говорила или обсуждала с вами?

Глаза Павлины сощурились, она чувствует какую-то весьма выгодную тайну, но соображения не хватает сопоставить данные. А продать подороже очень хочется…

— Ничего такого, письмо какое-то ей прислали, она прочла и в камин бросила, потом отпаивали её каплями, но это уже после того, как ты приехала. И мы решили, что это кредиторы.

— Ладно, пусть так! Я получила отчёт от брокерской конторы, долгов больше нет, с продажи имения всё закрыли, так что все наши дела в порядке…

Не успеваю договорить, Павлина отшвырнула душегрею и подошла ближе, в её глазах мольба:

— Отчёт? Ты ведь, какая-никакая наследница, и ничего не осталось от продажи? И меня не вписали-таки? Я же с ней тридцать лет, родные не так близки, как мы с ней были. Ох, мы ведь с тобой надеялись, хоть бы на десять тысяч. Точно проклятые прощелыги обворовали тебя, да и меня, в этих столицах порядочных-то нет. И из завещания специально вычеркнули наши имена, у них там в столице такое сплошь да рядом, особенно ежели помирает провинциальная помещица. Мы окончательно и бесповоротно нищие.

Я, признаться, очень удивилась, оказывается, она до последнего надеялась и была рада продаже усадьбы, ведь так мы могли бы хоть какое-то содержание из остатков получить, а выходит, что нет. Мне тоже стало неприятно, тем более что счёт какой-то есть, да не про нашу честь.

— В любом случае, да, мы остались с носом, но я особо и не ждала ничего, странно, слышать от вас такое признание, но возможно, вы правы. Идти нам некуда, и, если вы желаете остаться здесь, советую пересмотреть свою слишком активную жизненную позицию, и стать чуть более доброжелательной, перед новой хозяйкой не заискивать и не лебезить. Судя по Кретову, его мама должна быть женщиной уверенной и спокойной. И вот ещё что. Я – слепая! Не абсолютно, тени различаю, и случилось со мной это несчастье в момент падения. В столицу нам возвращаться категорически нельзя. Точнее, мне нельзя, а вас никто не держит.

Рот Павлины открылся, глаза несколько раз удивлённо моргнули, и она кивнула, внезапно ощутив во мне соперницу за место подле Её Милости. Я более молодая, с музыкальными способностями и грамотная, имею больше шансов получить тёплую должность приживалки. По сути, я её уже получила, благодаря Моцарту, а Павлине ещё предстоит доказать своё право.

— Смотри, как раздухарилась, ладно, ВАШЕ СИЯТЕЛЬСТВО герцогиня без герцогства, я приготовлю ужин, — она прошла мимо, толкнув меня плечом, и всё же не стерпела, сжала кулак и показала. — Вот ты где у меня, девонька, знатности в тебе мало, не забывайся. Посмотрим, кого оставят при себе Кретовы, у меня опыта поболее твоего, а вся эта музыка надоест, да и стоит Его Милости жениться, тебе мигом покажут на дверь. Тоже мне дворянка!

— Всё может быть, не спорю, но и расстраиваться не буду. Выгонят, уеду, с музыкой я проживу.

Она фыркнула и ушла на кухню. Яичница получилась подгоревшей.

Глава 8

С приездом обоза дом ожил, встрепенулся и загудел подобно улью. Опоздание на двое суток сократило слугам время на обустройство и подготовку к приезду господ. Сами Кретовы пожалуют на поезде, а у железных дорог заминок и опозданий почти не бывает.

Павлина Павловна мгновенно включилась в работу командного штаба, а я, как и положено слепой барышне, продолжаю музицировать, создавая приятную атмосферу для работы.

Управляющий Елисей Фадеевич произвёл на меня очень приятное впечатление, мужчина крепкий, хваткий, слишком обычный внешне, но довольно проницательный, мгновенно считал расстановку сил. И ко мне обращается как к знатной барышне, и с пониманием, а на Павлину даже прикрикнул пару раз, чтобы не лезла со своим старым уставом в чужой монастырь.

Павлина сникла, на меня поглядывает со злостью, и всё же при любом удобном случае отдаёт команды горничным, а те перестали слушать её наставления, только фыркают и просят не мешаться, и без её подсказок времени нет.

— Ой, Елисей Фадеевич, я совсем забыла! — услышала его твёрдый шаг через гостиную и окликнула.

— Да, сударыня!

— Приезжал управляющий господина Сомова, нашего соседа. И попросил дозволения выкосить луг за нашей рощей, но не даром, они обещали заплатить. Сказал, что это была старая договорённость с Клавдией Филипповной. Я по наивности разрешила.

— Хорошо, я принял к сведению, думаю, что нам для выезда хватит сена с других лугов, а вот косильщиков нет, хорошая идея. Я сам договорюсь, не волнуйтесь. Вам-то помощь не нужна? — он сделал несколько шагов к выходу, но остановился и спросил, с довольно приятной интонацией, без раздражения, а ведь у всех сейчас шеи в мыльной пене, носятся по этажам, моют полы, окна, стирают, двигают мебель, и он не уступает в работоспособности простым слугам, иначе не успеть.

— Нет, благодарю вас. Ой, забыла. Управляющий соседей ещё сказал что-то про источники. Они, оказывается, не у первой рощи, а через большой луг. Я туда никогда не ходила, потому подтвердить не смогу, но Его Милость очень сетовал, что его обманули, и не смог найти минеральные воды.

— Вот это добрая информация, да, я в таком случае сам сейчас съезжу и всё проверю, обрадую господ приятной новостью. С вашего позволения.

Уф-ф, он вышел, а я выдохнула. Тяжело перед таким проницательным человеком играть роль слепой. Но я справилась, и хорошо, что про источники ему сказала, так не покажется, что я стараюсь выслужиться перед самим Кретовым. А сейчас всё, что я буду делать, именно так и будет выглядеть.

Обстоятельства, совершенно не в мою пользу, и если от скуки кто-то в столице раздул скандал отношений Лизы и Юрия, и меня «опознают» новые владельцы, то будет вдвойне некрасиво. Честно говоря, пора бы собрать тревожный узелок и ждать, когда меня выставят из дома, как порочную женщину.

Пока в гостиной никого нет, продолжаю оттачивать очередную мелодию, иногда подглядывая в ноты.

Понравился довольно сложный романтический этюд на какую-то местную балладу в стиле Китса, и я уже который час издеваюсь над пианино и ушами домашних, однако никто не пришёл и не попросил, чтобы я прекратила пытку.

Само произведение довольно простое, но есть нюанс. Нотная грамота в этом мире отличается от нашей, и существенно. Посмела предположить, что произведение печальное, только лишь потому, что текст баллады на латыни, я даже не рискнула его пропеть, чтобы не стать посмешищем. А сама музыка мне понравилась, ещё и тем, что очень короткая, а повторять с долей импровизации можно бесконечно. Наконец, закрыла глаза и проиграла всё — от и до, с упоением, и ощущая мурашки по спине от удовольствия. Пальцы касаются прохладных клавиш, и звуки заполняют пространство дома, физически ощущаю, что работа в комнатах встала и все замерли, слушая композицию.

Последняя нота, опускаю руки и улыбаюсь…

За моей спиной мгновенно раздаются аплодисменты с довольно длинным интервалом между хлопками. Не восторженные, а скорее снисходительные. Вздрагиваю, встаю, шумно отодвинув стул, и закрываю крышку пианино так, словно не вижу нот на пюпитре. Тетрадь медленно падает к моим ногам, задевая юбку, потом стул и замирает на полу.

Я поймана с поличным, играла по нотам, ай-ай-ай!

— Недурно! Несколько ошибок есть, однако если внести поправку на вашу слепоту, то можно простить. Надеюсь, не успели соскучиться, в смысле как вы? Кхм-кхм. — Его Милость собственной персоной. Подошёл, поднял ноты и вручил их мне, но так, что его рука проскользила, как бы случайно по моему запястью, и оно предательски покрылось мурашками, а я вздрогнула аки трепетная лань, в этот момент он и кашлянул, стушевался не меньше моего.

— Добрый день, благодарю за заботу. Я занималась, скучать времени не было.

Забираю ноты и прижимаю их к груди, скорее для того, чтобы прикрыть нескромный вырез платья, а он пользуется моей слепотой и бесцеремонно пожирает глазами каждую деталь образа, рассматривает, не боясь быть пойманным, словно забыл, как я выгляжу, а теперь узнаёт снова.

— Вы же не видите, так зачем вам ноты? — его взгляд замер на моём лице, на губах довольная улыбка.

— Чувствую себя увереннее. Эту мелодию я помню ещё со времён пансиона, сейчас пришлось отточить. Но сама чувствую, что ошибки есть. Мне совестно…

Не успеваю придумать что-то извиняющее, но так, чтобы не потерять достоинство и не прослыть мямлей.

— Дайте ноты, будьте любезны, я сейчас покажу вам эти спорные моменты.

Молча протягиваю ноты, упорно глядя мимо него, и очень стараюсь не улыбнуться, когда его взгляд снова проскользил по манящей ложбинке моей красивой груди. Он совершенно не стесняется, а мне совершенно не в чем его упрекнуть, увы, правила игры на его стороне.

— Итак, начнём урок, сударыня.

— Вы разве не устали? Только что с дороги, — пытаюсь его отговорить от урока, но он весьма настойчив, пододвинул второй стул, усадил меня рядом, установил ноты, и немного размяв пальцы, начал музицировать и очень недурно.

— Вот тут, слышите? Стаккато? Журчание ручья! Звон леса! Чуть выше поднимаем тональность в мажор, это вовсе не грустная песня, а довольно приятный гимн всепобеждающей любви. Песня сияет, призывает отбросить сомнения и кинуться в омут чувств с головой. Вы когда-нибудь любили?

Он играет, и сам же перекрикивает музыку, если допустить, что он знает некрасивую историю с Юрием, то нафантазировать можно что угодно.

— Я поняла, можно, повторю?

Его руки замерли на клавишах, он очень внимательно посмотрел на меня, так, словно ждёт признаний, но я не признаюсь из упрямства.

— Вы не ответили на вопрос, Елизавета Васильевна.

— Этот вопрос глубоко личный, но с недавнего времени стал для меня болезненной темой. И я бы не хотела это обсуждать с Вами.

— Значит, это правда?

У меня перехватило дыхание, и первая мысль самая дурацкая, что я не удосужилась собрать тревожный узелок. Начинаю играть и сбиваюсь на том же самом месте, на какое он мне указал. Не выходит у меня весёлого мотива, как ни старайся.

Минор, сплошной минор.

— Я вас спросил, признаться, наобум, следуя за интуицией, ваша трагическая интерпретация натолкнула меня на эту странную мысль. И удивительно, что угадал. И кто он…

— Вы устали, от столицы путь неблизкий…

Пытаюсь перевести разговор на более безопасную тему, но тем ещё больше выдаю своё волнение.

— Нет, я был в уездном городе, вставал на учёт, знакомился с генерал-губернатором, а из столицы приезжает моя семья завтра. Так что я не устал, а разгадывать тайны – единственное удовольствие, что мне осталось с этого дня.

— Вот как? — я воспрянула духом, наконец, мы отошли от скользкой темы моего туманного прошлого.

Он вдруг наклонился так близко, что его дыхание обожгло мою шею, и прошептал:

— Да, должен признаться, я преступник, ссыльный. Понимаете, о чём речь?

От страха чуть не поперхнулась, вдохнула, а в горле ком перехватил дыхание, что угодно могла от него ожидать, но, чтобы такое…

— Нет, простите. Преступник? Вы кого-то убили?

— Вроде того, и случись всё снова, поступил бы так же, — снова его слова обожгли мою шею, но в следующую секунду, барон выпрямился и приказал более задорным голосом, как учитель, своей неусидчивой ученице. — А теперь сделайте одолжение, сыграйте «Оду любви» веселее, так как она задумана…

Дрожащими пальцами, касаюсь клавиш и совершенно теряю способность играть, не руки, а куриные лапки.

Он взял мою руку в свою, крепко, но не больно пожал, резко встал и вышел, словно я его чем-то оскорбила.

— Преступник? Вот это номер, — только и смогла прошептать, глядя на своё отражение в глянцевой поверхности пианино. Показалось, что я попала не в реальность, а в какой-то странный сериал, где у каждого своя роль, а я должна выжить в этом хаосе, или, как минимум не погореть на какой-то мелочи.

Зрение меня снова подвело, в комнате не так светло, как хотелось бы. Пришлось взять ноты и долго изучать, прищурившись, поднеся их довольно близко к лицу, с пюпитра я уже ничего не вижу.

Собираюсь и начинаю играть почти так, как он показал, и теперь понимаю всю красоту этого милого, чудесного произведения. Оно неигривое, и романтика в нём всё же тревожная, и эту тревогу я слышу не в нотах, а в промежутках между ними, едва улавливая мысли композитора.

Счастье — это миг, за который нужно бороться, а потом платить. И я оказалась именно в такой ситуации с загадочным Юрием. Лиза любила его всего лишь несколько месяцев, а платить мне и до скончания века…

Глава 9

Хорошая новость: с обозом приехала опытная кухарка с помощниками и сразу принялась за работу, освободив нас с Павлиной от трудоёмких обязанностей. В особняке кухня находится на первом этаже, и она ужасно неудобная, даже чайник вскипятить и то нужно разжигать большую печь. Для троих жильцов, это роскошь, а для меня почти непосильная обязанность, жечь свечи и керосин – нельзя из-за тотальной экономии, а от окна свет настолько тусклый, что мне приходилось делать еду почти на ощупь. А теперь я вздохнула с облегчением, хоть эта обуза с меня перекочевала в более крепкие и опытные руки.

Сейчас в доме много людей, и работы на кухне много, Павлина на правах бывшей хозяйки, попыталась раздать ценные указания, но была изгнана с позором, пришла жаловаться ко мне, но и я её не поддержала, намекнув, что одна пережаренная яичница, не делает из неё шеф-повара.

К вечеру в доме запахло божественной выпечкой, томлёным мясом с нотками лаврового листа и чёрного перца. Аппетит разыгрался у всех, и у меня тоже.

Однако есть один момент, какой не даёт мне покоя — мой неопределённый статус.

Раз я, вроде как, знатная, но нанятая, то, скорее всего, обедать придётся как-то отдельно и от господ, и от прислуги? Вот оно классовое неравенство, и ужасное положение тонкой социальной прослойки, я маргинал и для богатых, и для бедных. Примерно, как гувернантка, но без детей. Смех смехом, но как-то своё положение нужно выправлять, чтобы не оставаться без обеда и ужина. Попросить еду я, допустим, смогу, за мной не заржавеет.

Но где есть?

А с другой стороны, наедине с собой не надо притворяться слепой. И в этом тоже есть свой плюс.

К вечеру в доме стало намного тише, скорее всего, это из-за возвращения Его Милости. Стоило вспомнить наше музицирование, и меня охватили смешанные чувства, в голове крутится слово: «преступник».

— Хотя, ссылка же, если бы реально кого-то убил, то отправился бы не сюда, а на каторгу или в тюрьму, — говорю сама себе, глядя в маленькое зеркальце. Кручу личиком туда-сюда, и поняла, на что так внимательно смотрел Дмитрий: на виске под волосами тёмное пятно, какое уже успело сползти желтоватым оттенком на щёку. Вот он смертельный удар о камни мостовой.

— Проклятый петух, я его сама, своими руками…

— Госпожа, вас зовут на ужин, будьте любезны, я провожу! — за дверью послышался незнакомый женский голос.

— Да, конечно, сейчас, — радостная, что про меня не забыли, быстрее привела себя в порядок и вышла, не забыв протянуть руку, словно нуждаюсь в поддержке. На самом деле в коридоре темно, я и правда, вижу всё хуже и хуже.

Женщина взяла меня под руку и повела почему-то на второй этаж, отчего я мгновенно начала паниковать. На ужин к нему? Допросы продолжатся, и ужин грозит превратиться в пытку, однако отказать я не могу. Теперь развлекать господ – моя прямая обязанность в режиме двадцать четыре на семь. В любое время дня и ночи надо только не забыть и спросить об оплате, а то график жестокий, и только за кров и еду я работать не готова.

Наивная дурочка…

Как будто у меня есть альтернатива.

Горничная остановилась перед дверью, деликатно постучала, и мне пришлось входить в клетку к голодному, обиженному на весь мир хищнику.

— А! Не отказались? Прекрасно, Марфа, я сам, можете идти.

И мы остались вдвоём.

— Разве я могла отказаться?

— А почему нет? Вас никто силой не заставляет исполнять прихоти, вы не служанка.

— Я хотела об этом поговорить. Но, увы, для меня ситуация складывается не лучшим образом, в столицу отправиться не могу по многим причинам…

Дмитрий забылся, что я не вижу, и взмахнул рукой, пытаясь прекратить мои стенания.

— Не стоит об этом, сейчас я не расположен к разговорам о столице, и, вообще-то, собирался вас похвалить и отчитать, но пока не определился, с чего начать.

В гостиной полумрак, тусклый свет от свечей не в состоянии охватить всё пространство, и мы, как на арене под софитами, стоим напротив друг друга, не видя зрительного зала.

Даже зрячая, я бы с трудом рассмотрела выражение его лица, а сейчас притворяясь слепой, стараюсь не встречаться с ним взглядом, чтобы не провоцировать лишние проверки.

Однако он заставил меня волноваться:

— Вот как? Я, кажется, правильно сыграла балладу. В чём же моя вина?

Он улыбнулся, опомнился и взял меня за руку, о это трепетное касание, когда тело вздрагивает, и всё ощущения сконцентрированы на кончиках пальцев.

Едва заметно дёргаю руку, и он едва заметно сжимает мои ледяные пальцы сильнее:

— Садитесь, ужин сейчас принесут. Я распорядился подать вам тёмную тарелку, чтобы вы её различали на белой скатерти.

И снова я пропускаю его «ход» — незамысловатая, простая забота, какая стирает границы, расслабляет и заставляет надеяться, что он искренне желает мне «счастья». Это совершенно нехорошо в нашей ситуации.

Или!

Он просто правильно воспитан своей матерью.

— Хорошо, Елизавета Васильевна, давайте начнём с дел, а потом у меня для вас маленький подарок.

— Вы хотите меня подкупить? Не вижу в этом смысла, я и так в вашем распоряжении, осталось обсудить условия.

Он закатил глаза, забыв, что мимика на меня как бы и не действует.

— Я хочу видеть счастливое лицо, потому что мои личные обстоятельства иначе как грубыми словами не описать. Так вот, отчитать я вас хотел за то, что вы разрешили чужим людям косить траву на моих лугах, но это не столь важно. Решение правильное, и мы вместо платы возьмём работой, чтобы их люди обкосили ещё три луга, но уже для нас. Запас сена на зиму нужен, у нас на конюшне будет восемь лошадей, возможно, и другой скот.

— Получается, я была права, так за что меня отчитывать?

— За то, что у нас есть управляющий, и всё это совершенно неженского ума дела. Впредь я требую от вас заниматься только тем, что вы можете делать.

Я чуть было не выдала себя, так резко повернула голову и только в последний момент посмотрела не в глаза, а куда-то в темноту за его спиной.

— И что же от меня требуется? — в сознании пронеслись самые пошлые мысли, на какие намекала Павлина. Кажется, я краснею и закипаю…

— Вот это мы подробно обсудим завтра. Возможно, у моей матушки на вас будут свои планы. Однако за то, что вы узнали, где искать родники, я вам благодарен, хотя бы одна тревожная мысль, что меня обманули с описанием имения, отпустила. На столе хрустальный графин с этой водой.

— Её, наверное, нужно пить за двадцать минут до приёма пищи. Она улучшает пищеварение.

Дмитрий разлил по высоким хрустальным бокалам воду и протянул мне, поставил так, чтобы мои пальцы касались холодного стекла.

— Благодарю, — делаю глоток и млею, вода невероятно вкусная, чистейшая, и не кислая, не солёная, не знаю, насколько на целебная, но вкуснее воды я никогда не пробовала…

— Такой чистой воды в столице просто нет. В Кулебякине источники намного солонее. Или это не минеральная вода, а просто кристально чистая?

Пожимаю плечами, сам сказал, что я не должна заниматься не женскими делами. Подали ужин в закрытых «супницах», на широком блюде маленькие, идеальные пирожки с золотистой корочкой, всё очень красиво, но запахи… Запахи божественные. Передо мной, действительно поставили тёмную керамическую тарелку, и, подчиняясь жестам Его Милости, служанка осторожно положила мне отварное мясо, немного овощного гарнира и отдельно колечки обжаренной, золотистой моркови. Всё это совершенно просто, без изысков, но я люблю именно такую еду.

— Ваша кухарка обладает магией кулинарного искусства, один аромат чего стоит… Но прошу меня простить, если, я буду не слишком аккуратно есть.

— А вы наклоняйтесь над тарелкой, подцепляйте на вилку всё, что попадётся, и в рот, неужто мне вас учить…

Мне стало стыдно — переигрываю и уже понимаю, что он меня раскусил, сейчас точно устроит проверку, и я с треском провалюсь, и всё равно продолжаю гнуть свою линию.

— Непременно, так и буду делать, но я имела в виду правила этикета.

— Я прекрасно понимаю, что вы имели в виду. Ешьте, остывает, — в его голосе прозвучало раздражение или усталость.

Молча ем, действительно невероятно вкусная еда. Самая ПП из всех ПП, моя дочь бы одобрила, а то я, грешным делом, и майонеза бы капнула или кетчупа…

Несколько минут он наблюдал за моими «мучениями», но ни словом, ни делом не вмешался, а я изо всех сил стараюсь играть роль слепой. Хотя на самом деле, реально очень плохо вижу, и это раздражает.

— Вы ведь недавно ослепли? Не так ли?

— Настолько недавно, что даже не успела пережить все стадии принятия. До дня нашего знакомства я была очень близорукой, а после падения…

— Ваша компаньонка сказала как-то иначе.

— Не хочу ябедничать, но она много говорит и не особо отдаёт отчёт своим словам. Но, по сути, она в чём-то права. Из пансиона я вернулась совершенно подавленной, но смутно помню эти события.

Он поднял вилку с мясом, но до рта так и не донёс. Посмотрел с интересом.

— Не помните или не хотите о них говорить?

— Из-за падения я, кажется, ударилась головой о камень. Не хочу вызывать жалость, но и не хочу, чтобы вы ожидали от меня чего-то сверхъестественного.

Ухмыльнулся.

— Расскажите мне о вашей первой любви…

— Я же буквально минуту назад сказала, что не помню почти ничего.

— Придумайте, вы забыли наш недавний уговор? Ваша обязанность развлекать, вот и развлекайте! — он ест как ни в чём не бывало, а я зависла, ему плевать на мою личность, на правду, ему нужно развлечение?

Идиллия вмиг рассыпалась. И я, наконец, осознала своё реальное место в этом доме.

Глава 10

Пришлось положить вилку, выждать пару секунд, чтобы дать себе время на осмысление ситуации, проживать и решиться: придумать нечто фееричное или сказать гнусную правду? А какая разница, если правда звучит нелепо и довольно жестоко, решаюсь на откровенность, которая в дальнейшем, возможно, будет стоить мне новых проблем.

— Хорошо. У меня сохранилось несколько писем, но перечитать их я не смогу и не хочу. Последнее письмо пришло от его матери с проклятьями в мой адрес, она разрушила мою репутацию, посчитав, что я охочусь за перспективным женихом. А мы встречались всего несколько раз, прогуливались по городу, и я возвращалась в пансион. Он, должно быть, очень меня любит, но теперь моё имя, вывалено в жирной, вонючей грязи, от которой невозможно отмыться. Так что слепота и работа у вас – единственное спасение для меня, возможно, сердце злой женщины смягчится, а её сын не захочет связываться с неполноценной девушкой, так они от меня отстанут. Я обречена остаться старой девой, слепой, никому не нужной приживалкой. Доживу до такого же состояния в каком сейчас Павлина. Стану скучной, пошлой авантюристкой. Такая история всепоглощающей любви вам нравится?

Он жуёт очень медленно, и с трудом глотает пищу. А я смотрю в его сторону, но не вижу из-за пелены слёз. Испортила барину ужин, но сам напросился.

— Как у вас всё замысловато. Думаю, что он в вас действительно влюблён, но той любовью, о какой написано в балладе, без оглядки на общественное мнение, именно потому его мать решилась на крайние меры. Такое случается повсеместно в высшем обществе, уж поверьте…

Перестаю жевать и смотрю на него в упор, с этой точки зрения я вообще на ситуацию не смотрела. Не хватало ещё, чтобы заявился молодой человек, которого я не помню и совершенно точно не желаю связывать с ним свою жизнь, хватит с меня проклятий. Но если у него реально большая любовь, как в балладе? Это получается, я разобью ему сердце отказом или выговором, по поводу писем его матушки. И всё-таки я не чувствую своей вины, ведь она меня смешала с грязью.

— Вы оправдываете её действия? Они жестокие…

— Возможно, и так. Полагаю, что моя мать поступила бы также, брак — это дело настолько серьёзное, что каждый шаг нужно продумывать, даже купить имение проще, чем найти достойного спутника жизни. Но в любом случае сделанного не отменить, ситуация такая, какая есть. Ну-с, раз мы с вами арестанты, то, может быть, книгу напишем, или романс о несчастной любви? — ему снова надоел трагизм.

— Я рада, что вас позабавила моя история. И признательна за откровенность.

— Отнюдь я просто пытаюсь не унывать и вам советую. Иначе можно скатиться в пропасть отчаяния. В Покровском я сегодня имел долгий разговор с городовым, на предмет моей ссылки. Теперь еженедельно обязан ездить с отчётом, и в любое время без предупреждения, могут приехать урядники, проверить меня. Так что я тоже в незавидной ситуации, даже на несколько дней не могу уехать в столицу. Иначе наказание ужесточат. А в это время моя идеальная невеста планирует новый сезон балов, театральные премьеры, и, кажется, скоро вернёт кольцо, но я этому даже рад. Прохлаждаюсь, провожу приятное время с вами, пью вот полезную минеральную воду и забочусь о скотине, заготавливая сено.

— Мне жаль, что с нами произошли эти неприятности.

— Нет, сейчас вам не жаль. Вот зимой, когда матушка от скуки сбежит, мои друзья перестанут нас навещать, вот тогда мы взвоем, отрезанные от общества, от цивилизации. И вы мне нужны, больше, чем я нужен вам, сударыня, по крайней мере, пока вы интересны, как собеседница и как пианистка. Посему я пытаюсь вас подкупить, выбрав милый подарок в захудалой провинциальной лавке, сейчас подам.

Он выговорился, и тем вогнал меня в ступор. С этой позиции я вообще не успела подумать о нашем будущем. Мы как два полярника, запертые в четырёх стенах на неопределённый срок. И к весне, скорее всего, взбесим друг друга.

Дмитрий Назарович встал из-за стола и принёс из другой комнаты большой короб, обклеенный обоями и перевязанный белой лентой, поставил на край стола, решая, как лучше устроить сюрприз незрячей приятельнице, или с этого дня «подруге по несчастью».

— Позвольте вашу ручку, надо было в такой момент попросить закрыть глаза, а я не знаю, как вам показать. Неуклюжий момент, однако. Но вам придётся довериться моему вкусу, уж поверьте, я немного разбираюсь в женской моде. Этот фасон прошлого сезона, но многие дамы носят его и по сей день.

Мне снова пришлось испытать неуютный момент крепкого рукопожатия. Он словно выдернул меня со стула, подхватил за талию и провёл к коробу.

— Вы справитесь сами?

— Да. Вы так любите дарить подарки?

— Я люблю эффект от них. И есть ещё кое-что…

— И что же? — мой голос понизился до заговорщицкого шёпота, но я вдруг поняла, что он сейчас проверяет меня, причём спонтанно. Искренность реакций на подарки или мой вкус, должно быть, его невеста слишком своеобразно реагировала на дары Его Милости, как принцесса из «Свинопаса» Андерсона, или обладает великолепным чутьём на модные веянья.

— Хочу увидеть искреннюю реакцию человека, не слишком-то заинтересованного во мне. Вы ведь не заинтересованы…

— Наш разговор заходит не в ту степь, — скорее кладу руки на короб, нащупываю бант и развязываю его. Также на ощупь нахожу край крышки и приподнимаю. Осталось опустить руки, и я решила немного неуместно пошутить. — Надеюсь, там ничего опасного?

— Для вас нет, для меня определённая опасность есть, доставайте.

Мне пришлось опустить руки и извлечь из короба капор с завязками лентами. И обильно усеянный яркими, дешёвыми, искусственными цветами, но не с внешней стороны, а с внутренней. Словно модница надевает на голову корзину с букетом, причём корзину, предназначенную для кладбища. Демонстративно ощупав шелестящее изобилие накрахмаленных лепестков, подняла вопрошающий взгляд на Его Милость.

— Это что?

— В каком смысле, что? Это шляпка!

— А мне показалось букет искусственных цветов. Их так много, что я теряюсь, каким образом вообще это можно носить на голове? — спросила искренне, и тут же начала «примерять» задом наперёд, вспомнив шалость Скарлетт из «Унесённых ветром».

— Вы меня удивили. Это же писк моды, что цветы не на внешней стороне, а как бы обрамляют личико девушки, — в его голосе послышалось замешательство. — Позвольте, я вам помогу.

Снял с моей головы клумбу, повернул как надо, и подойдя ещё ближе, осторожно надел свой подарок. Мне пришлось закрыть глаза, чтобы ненароком не проследить за его руками, в тот момент, когда он завязывал пышный бант под подбородком.

— Вы восхитительны, сударыня. Я так и знал, что мне опасно видеть вас…

Осёкся, припомнив, что я сама не могу увидеть то, что ему так нравится.

— Я польщена комплиментом, но если говорить начистоту, то я не люблю искусственные цветы, они навивают мне мысли о смерти. Один – ещё куда ни шло, и то, если он уместен к наряду.

— Какая вам разница, какие цветы на шляпке, если вы её всё равно не увидите. Женщины наряжаются для мужчин, если мне приятно вас видеть с корзиной красивых цветов на голове, то вы должны быть счастливы…

— А разве быть счастливым — это долг перед кем-то? Ваша идеальная невеста умеет идеально выражать счастье? Тогда я вас разочарую, я не такая женщина. Увы, если мне что-то не нравится, то я говорю об этом открыто.

— Подарки должны приносить радость, я думал о вас, купил, подарил, вы должны изобразить счастье...

— Ух, как вы всё повернули. Купил, должна! Это так не происходит. За заботу спасибо большое. Понимаю, что вы обижены на жизнь, из-за вашего вынужденного затворничества, но оно рано или поздно завершится. А для слепого человека, вряд ли что-то изменится в лучшую сторону, даже если я начну видеть, как только синяк пройдёт, но немногим лучше, чем крот. И хочется заметить, нормальная, адекватная женщина наряжается, чтобы чувствовать себя уверенной, а не в угоду кому-то. Боюсь предположить, до чего может дойти наше «сотрудничество», а если вам для развлечения захочется нарядить меня пугалом? Какая мне разница, ведь я слепая, зато вам весело…

Развязываю бант, снимаю странную шляпку, и на ощупь, осторожно, чтобы не испортить, возвращаю в коробку. А в душе начинается бунт, потому что этот подарок не что иное, как способ прощупать мою цену, за какие подачки я соглашусь на сожительство в те самые ужасные месяцы одиночества.

— Позвольте откланяться, ужин был великолепный, и простите, что не оправдала ваших надежд. Счастье, как и любовь не продаются, и не покупаются. Жаль, что такие прописные истины мне приходится вам напоминать.

Приседаю в книксене, если я правильно понимаю названия поклонов, да и должна ли я перед ним кланяться?

Разворачиваюсь и иду к двери. Не совсем понимая, куда она подевалась, перед глазами какая-то серая пелена. Шаг, ещё шаг и я вдруг врезалась в стену, недоумевая, как это могло произойти, в какой момент я вдруг перестала видеть?

Микроинсульт?

Что-то случилось со зрением на нервной почве?

Глава 11

Кажется, я, сама того не осознавая, накликала на себя же слепоту. Ведь знала, что добром розыгрыш не закончится, но не думала, что расплата наступит так быстро.

Дмитрий Назарович, приобнял меня за плечи, осторожно развернул к себе лицом, боясь, что я снова начну падать, и невольно воскликнул.

— Ох, боже мой. Ваши глаза! Они налились кровью.

Если бы не его возглас, то я даже не сообразила бы, что происходит. Так много событий, и столько всего нового, но за одно мгновение почудилось, что вселенная решила исправить свою ошибку и вернуть меня туда, откуда я заявилась без приглашения.

Однако я не вижу. Вцепляюсь в его руку, как тонущий за доску, хотела по старой привычке просить вызвать скорую, но опомнилась. В этом мире не то что скорую, даже обычного доктора не найдёшь поблизости.

— Умоляю, проводите меня в спальню.

— Но это ничего не даст. Нужно к лекарю.

— Он ничего не сможет сделать, скажет, выпить успокоительные капли и лечь в постель, а потом молиться. Это от перенапряжения лопнули сосуды. Или от удара головой. Завтра мне станет легче, хуже уже точно не будет. Простите меня за резкость, я понимаю, что вы от чистого сердца выбирали шляпку…

— К чёрту шляпку, она уродливая, и недостойна вас! — он подхватил меня на руки, и сам отнёс в спальню, но не более того. Не позволил себе подойти к моей постели, осторожно поставил на ноги, и крепко держа за спину позвал горничную, кратко пояснил, что случилось, и попросил позаботиться, увидев мои глаза, женщина громко ойкнула. И тут же поспешила меня переодевать, потом предложила прохладную повязку на лоб и на глаза. Суета быстро началась вокруг меня, и так же быстро закончилась.

Лёжа в кровати с завязанными глазами, каким-то странным чутьём ощутила, что все вышли за дверь и я осталась одна. Пришло время молиться. Я сразу чувствовала, что зрение у Лизы намного хуже, чем было у меня, даже у семидесятилетней. Плюс удар головой, плюс я за эти несколько дней перенапряглась с музыкой. Столько заниматься, даже фанатично влюблённому в фортепьяно исполнителю тяжело. А я к такому и вовсе не готова и не приспособлена.

— Заставь дурочку Богу молиться, она и лоб расшибёт, хорошо, что пальцы целы, только болят, — шепчу сама себе, чтобы слышать свой голос, и осознавать, что я ещё жива и всё ещё здесь.

Остаётся надеяться, что это временное явление, и оно пройдёт. И я, скорее всего, оставлю господина Кретова в одиночестве, потому что его манеры заставляют задуматься. С одной стороны милый, но как абьюзер на ранних стадиях отношений. А потом начнётся, что я сама виновата, что обязана делать только то, что ему приятно, ибо он господин, а я приживалка. Что-то стало нехорошо.

К чёрту все странности Кретова, сейчас меня пугает моё состояние больше, чем перспектива застрять с одиноким, одичавшим от скуки мужиком на целую зиму в небольшом поместье, отрезанном от мира снегами, холодом и невозможностью сбежать. Его мать точно сбежит, а что делать мне?

Страх перед реальной слепотой накатывает с новой и новой силой, страх, пропитанный отчаянием, будто я уже чувствую эту непроглядную тьму, уже знаю, каково это — не увидеть ни рассвета, ни неба, ни ромашкового поля, и стать беспомощной игрушкой в его руках...

— Елизавета Васильевна, вы ещё не уснули? — внезапно сквозь панику и звон в ушах услышала голос Дмитрия Назаровича.

Всхлипываю и замираю, да к чему скрывать своё состояние, оно и так понятно, он видит всё, в отличие от меня.

— Нет! Мне страшно! Если я ослепну окончательно, то даже представить боюсь, как жить, что делать, вам не этого понять. Прошу вас, оставьте меня, не могу пока разговаривать, скажу что-то резкое, как с этой шляпкой, и буду жалеть.

— Эта шляпка слишком вульгарная, я рад, что она вам не понравилась, даже на ощупь. Завтра опытная камеристка уберёт цветы и сделает её достойной вас. Спите, и никто вас пугалом наряжать не собирается, тем более на потеху. И без этого есть над кем потешаться. Спите!

И вышел.

И что это было?

Проверка? Он знал, что я плохо, но видела, знал, что я обманываю, и решил меня проучить? Или ему плевать на всё, потому что он сам переживает трагедию, и всё, что случилось между нами – нелепая случайность…

Долго не могла уснуть, скорее от страха перед будущим, чем из-за странных признаний Кретова, но внезапно провалилась в сон, а проснулась из-за дикого вопля проклятого петуха, аккурат под моими окнами.

Через несколько минут вопль повторился и ещё, и ещё. А потом я услышала звук открывшегося окна на втором этаже и выстрел…

— Докукарекался, подлец, поделом. Сегодня у нас куриный суп, — проворчала и повернулась на другой бок и снова уснула.

Проснулась от того, что кто-то очень осторожно тронул меня за плечо.

— Елизавета Васильевна, просыпайтесь, наш барин на станцию уехали-с, скоро приедут с Её Милостью Антониной Антоновной. Давайте вас хоть немного покормлю. Уже время к полудню…

— Ой, я проспала.

— Так, вы же хвораете, позвольте, помогу, вот так…

Не снимая повязки с глаз, горничная посадила меня в постели, подложив несколько подушек под спину. И принялась кормить с ложечки. Хотелось бы проверить зрение, но я не рискнула при ней. Если ничего не увижу, начну паниковать, а это лишнее.

После позднего завтрака, меня быстро привели в относительный порядок, и снова уложили в постель. Видимо, на тот случай, если матушка Дмитрия Назаровича захочет на меня взглянуть. В доме всё должно сиять красотой или хотя бы чистотой.

— Отдыхайте. Окошко открою, чтобы вас свежее было, вот тут на одеяле колокольчик оставлю, в случае чего вы звоните, звоните!

— Спасибо большое! А петуха убили?

— Не-е-е-ет, бегает изверг, уж такой противный, но истопник Иван обещал голову-то оттяпать кочету, чтобы госпожу не напугал. Отдыхайте…

Я снова осталась одна. И теперь уже терпеть нет сил, медленно стянула повязку и открыла глаза. Странное ощущение, умом понимаю, что в комнате сейчас светло, но неярко, и я вижу свет, но мне от него больно, словно смотрю на солнце. К счастью, спустя несколько минут разглядела тёмный шкаф, комод у стены, но лишь как пятно.

— Лучше не рисковать, и шанс вернуть зрение, наверное, есть. Главное — верить, — шепчу сама себе, пытаясь успокоиться. Возвращаю повязку на место и снова ложусь, укрываюсь одеялом и думаю обо всём, что приходит в голову. И никаких позитивных мыслей почему-то, хоть бы что-то хорошее подумалось.

Дверь предупреждающе скрипнула, и я по запаху мяты, гвоздики и дешёвого розового одеколона узнала Павлину. Она прошла, и как ни в чём не бывало, уселась в кресло, наверное, её отовсюду выставили, и остались последние уши в доме, какие можно истязать неприятными бесконечными разговорами. Но она зашла издалека:

— Лежишь? Прохлаждаешься? А Его Милость отправился на станцию, скоро поезд прибывает, и маменька его заявится, начнёт свои порядки наводить. А судя по тому, какая дерзкая у них прислуга, то нам тут будет совершенно неуютно. Так что пора бы в путь-дорогу. Кончай уж притворяться, пустое это…

— Пустое? Вот, посмотрите на мои глаза. Я действительно плохо вижу, — снимаю повязку, поворачиваюсь на её голос и слышу возглас.

— Матерь Божья, это кто тебя так? Ведь нормальная была. Он?

— Тьфу на вас. Упала, ударилась головой, говорю же, вот и синяк на виске.

— Но глаза-то красные!

— Сосуды лопнули, откуда я знаю.

— Ты и была слеповата, мы и не думали, что настолько. Надо же, говорила я Клавдии Филипповне, чтобы она очки тебе выписала из столицы, но уж и очки не помогут? Теперь ты на какую работу-то годная? Инвалидка, никому не нужна. Замуж тебя не пристроить, в лавку слепую не возьмут. Вот горе. И что мне теперь, самой на работы проситься? Тьфу на тебя!

Выговорилась и заёрзала в кресле, наверное, пытаясь встать, отчего её аромат новой волной защекотал мне ноздри и я, не успев зажать нос, громко чихнула.

Боже, что тут началось, глаза заболели, в висках затюкало, тошнота, дурнота и бешенство.

— Да что с тобой, стонешь на весь дом, как полоумная. Я к тебе со всей душой. Поеду, пожалуй, одна в город, а тебе советую здесь остаться, мне такую обузу, как ты не вытянуть. Вот барыня приедет, поклонюсь ей в ножки, попрошу сто рублей на дорогу и уеду, а тебе мой совет. Будет к тебе барин-то подкатывать да к сожительству склонять, не отказывай, другого мужчины у тебя не будет, а так хоть и содержанкой, а всё не на пустом месте. Соглашайся! Уж он на тебя так смотрит. Павлина плохого не посоветует!

Её голос стал для меня как гулкая барабанная дробь, все ощущения на пике, кажется, я сейчас слышу, как муравьи в муравейнике ползают далеко за домом.

— Пожалуйста, уйдите, не могу вас слушать! Ни ваш голос, ни ту мерзость, какую вы мне предлагаете.

— Мало что слепая, так ещё и дура! Ты, как со мной разговариваешь. Ишь, какая! Я хозяину-то скажу, что ты лгунья! И про твой побег с женихом. Это ведь твои похождения с любовником убили нашу святую Клавдию Филипповну. Ты виновата в её смерти. Вот у тебя глаза-то кровью и налились, это тебе возмездие!

— Да, боже мой, у меня из ушей сейчас кровь пойдёт. Он уже всё знает, я сама призналась, а обо всём остальном, как у вас язык поворачивается сказать такое! — последние силы трачу на стон, и не в силах терпеть гул, заваливаюсь на подушки и укрываюсь с головой одеялом. Сразу стало легче. Но лишь на мгновение, потому что послышался хлопок, ужасный гул, вопли и я отключилась. Так и не поняв, что произошло, и почему, Павлина завопила на весь дом: «Помогите, убивают!».

Глава 12

— Ко-ко-ко! — мне показалось, что рядом кто-то очень странно ворчит. Секунды хватило, чтобы вспомнить момент, как я отключилась из-за сильного шума. Подскакиваю, руками начинаю зачем-то искать, кто же есть поблизости.

— Кто здесь! Дмитрий Назарович? Павлина?

В ответ — молчок. Но я совершенно точно слышу, чувствую, что рядом кто-то есть! Осторожно стаскиваю повязку с глаз, несколько секунд жду и медленно поднимаю веки, чуда не произошло, но и абсолютной тьмы нет, и боли тоже нет – уже отличная новость. Несколько секунд «наводила резкость» и, наконец, заметила в ногах на белом одеяле тёмное пятно. Подумалось, что кошка, протягиваю руку и «кошка» подскочила, замахала крыльями и с дикими воплями вылетела в открытое окно.

— Твою ж, петух! Совсем стыд, страх и совесть потерял! На постели у меня пристроился…

И тут я понимаю, что это он Павлину-то выгнал да охранял меня? Пришлось нащупать колокольчик на тумбочке и что есть сил позвонить, позвать кого-то на помощь.

— Ой, барышня, а этот злодей улетел? — через дверь прошептала горничная.

Вот тебе и новость, его даже горничные испугались.

— Улетел, но обещал вернуться. А что произошло? Его Милость вернулись?

— Нет, ещё. Но уже скоро, вы недолго спали. Петух-то в окно влетел, да на тётку и напал, уж он её, трепал как Тузик подушку! А она-то, такие слова срамные вопила. А вы лежите без чувств, а мы войти-то боимся. Цветок вот с окна свалился, госпожа уж с минуты на минуту приедет, а у нас в доме разгром! Я сейчас мигом всё соберу, вы пока лежите, не вставайте, ноги пораните! Это надо. У людей собаки, а у вас петух на охране…

Вздыхаю и тихо радуюсь, что теперь голова не гудит от бесконечной, испуганной болтовни, и самочувствие в целом вполне сносное. Горничная принесла веник, поспешно начала собирать землю и осколки горшка, приговаривая, что герань совсем сломалась, и пересаживать дело безнадёжное, и горшок-то старый, и земли почти не было... И перестала говорить только тогда, когда под окном снова послышался грозный вопль петуха.

— От, чёрт какой! А! Командует! Закрою окно, с вашего позволения.

— Закрывай. А Павлине сильно досталось? Она ещё не уехала?

— Жи-ива-а-ая, вроде вещи собирает. Сказала, что ноги её здесь не будет. От истопника потребовала до Кулебякина довести, хоть бы в телеге. Ох, какая вредная баба. Наша госпожа таких не любит, всё равно выставит. Приживалок не терпит, ну вы понимаете, — горничная усердно мела веником, но тут вдруг зацепилась языком, за очень интересную тему, и на правах знающей, решила поделиться полезной информацией.

— Отчего же не понять, понимаю. Я вот без пяти минут приживалка.

— Ну что вы, барышня, какая вы приживалка. Вы красивая, образованная, на пианино играете так, что заслушаешься. Знатные – это другое, знатные — это компаньонки!

Я понимающе кивнула.

— Ах, если так смотреть на положение вещей, тогда, конечно. Компаньонка — это другое. А как тебя зовут-то?

— Ефросинья, Фрося, я по приказу Его Милости при вас. Очень он волновался о вашем здоровье.

Едва успеваю взять себя в руки и не улыбнуться, почему-то эти слова приятным теплом отозвались по телу.

— А скажи мне, милая Фрося, ты же и в столичном доме господ Кретовых служила.

— Да, и служу. А что?

— А видела ли ты невесту Его Милости. Он очень переживает в разлуке с ней, есть ли шанс, что она его дождётся, или сама сюда приедет?

Фрося в этот момент, судя по звукам, сметала веником остатки земли на совочек и замерла, похоже, я попала в одну из самых любопытных тем.

— Ой, вы бы видели ту красоту. Ангелы на небесах зажмуриваются, когда на неё смотрят…

— Такая страшная? — я ляпнула, не подумав, а Фрося рассмеялась, чувство юмора у неё есть, это хорошо.

— Да как же, кра-аси-и-и-ивая-я, одна из первых красавиц, но со знатностью промашка вышла. Они-с богаты, да и только, а наш-то знатный — барон и красивый, а у невесты род не такой именитый, вот и был продуман этот союз-то. Но я подробностей не знаю. Так, мельком слушала, да чай подавала, когда смотрины были. Ох, не сочтите за дерзость, но не советую вам на эту тему ни спрашивать, ни говорить. Наша госпожа строга к сплетникам. А мы люди мелкие, за место держимся, чай не крепостные, воля-то хорошо, да ежели места лишиться, то уж и подумаешь, куда податься.

— Это точно. За место под солнцем надо держаться. Жаль, красивая, наверное, пара была. Может быть, она одумается и приедет. Скучает он…

— Вот тут даже не волнуйтесь, ни одна нормальная светская барышня не променяет балы и театры на деревню. Ни одна. Это нам приказали и приходится ехать, а знатным, да невестам указывать, кто посмеет? Вот именно, что никто…

— Вот уже и не волнуюсь! Надо же не знала, что наш Дмитрий Назарович — барон.

— А как же! Барон и есть. Я сейчас грязь вынесу и вернусь. Если вам полегчало, то, может быть, одеться пожелаете, всё же лучше на встречу нашей госпожи выйти на крыльцо и поклониться. Уж поверьте на слово, она таких строгих правил, и память у неё на мелочи хорошая, всё припоминает. Строгая до невозможности, если вам здесь оставаться, то познаете всю её требовательность.

Этот совет очень насторожил и чувствую, что наша Павлина не петуха испугалась, а строгости госпожи баронессы Кретовой. А теперь и я боюсь. Надо ли мне всё это? Я уж семьдесят лет прожила по своим правилам! Да, тело молодое, но, как говорят, старую собаку новым трюкам не научить.

— Конечно, лучше не нарушать правила с первых же минут. А то не возьмут меня в компаньонки, и будем с петухом на паперти милостыню просить.

— С этим-то и милостыню просить? Да он как бандит с большой дороги, ещё нечто подобное выкинет, и оттяпают ему голову за преступления!

— Это точно, тогда тем более, надо собраться на встречу. Пока хорошо себя чувствую, можно и постоять, авось не расклеюсь.

Хорошее самочувствие как мёд, вот оно есть, и тут же его нет, но остаться в кровати не решилась. Попросила Фросю меня собрать на встречу господ, так, чтобы не стыдно было стоять. Но судя по тому, как долго она выбирала между тремя платьями — с гардеробом у меня катастрофа.

— Вот это платьице, оно попроще, но выглядит нарядно. Выбирать-то не из чего.

В прошлой жизни я бы на такое замечание не обиделась, но расстроилась. Всегда стремилась выглядеть достойно, а теперь с новым телом, словно новые настройки, что есть, то и ладно. Дмитрий Назарович верно сказал, зачем, если я всё равно не вижу! Главное, не пугалом, и то хорошо.

Через несколько минут, по мнению Фроси я превратилась в красавицу, не такую, как невеста Его Милости, но встретить госпожу в таком виде не стыдно. На том и порешили.

На самом деле, сейчас, собираясь вслепую, я постоянно ловила себя на пугающих мыслях, как вообще без зрения выжить в незнакомом мире, без современных благ нашей цивилизации? Я же не приучена ни к чему.

Но то, что силуэты различаю – внушает минимальную надежду, на хотя бы частичное восстановление. Наверное, после удара головой появилась гематома и надавила на что-то отвечающее за способность видеть, пройдёт время, всё рассосётся. Хотелось бы верить.

А пока мне пришлось терпеть все неудобства, какие терпят незрячие, и радоваться тому, что рядом есть заботливая Ефросинья.

За окнами кто-то снова начал гонять петуха, пытаясь его запереть в курятнике, чтобы Её Милость не испугалась. Шум, крики стихли за домом, но думаю, что петух не дурак, у него есть свои потаённые места, иначе с таким характером ему вряд ли удалось бы выжить.

Стоило подумать о выживании, и по моему телу снова пронёсся табун неприятных мурашек. Припомнились последние вопли Павлины о письме из столицы, которое так расстроило старушку барыню, что она слегла и померла. Уж не знаю, гематома куда-то надавила, или я начала думать более основательно, но внезапно картина последних событий предстала в моей памяти во всей красе:

— Ах, ты мерзкая тварь! — невольно процедила сквозь зубы.

Фрося ойкнула, решив, что это я на неё.

Но меня уже ничто не остановит, ничего, кроме стен и дезориентации в непривычном пространстве.

— Фрося, милая, отведи меня к этой, этой… Уф, не знаю, как назвать эту женщину, приличных слов нет!

— Павлинихе? — мгновенно выдала горничная.

— Да! Мне нужно задать ей несколько вопросов. И срочно, пока она не сбежала!

Я вспомнила пусть не всё, но многое из скандала накануне падения, и у меня есть вопросы к этой грымзе. Не петух виноват в моём падении, ой, не петух! Недаром Павлина при каждом удобном случае лупила меня палкой. Она меня считает виновницей смерти помещицы, вот и вся правда наших с ней непростых отношений.

Крепкая рука Фроси позволила мне пройти по коридорам, и когда я уже начала ощущать неприятный аромат Павлины, на улице кто-то закричал:

— Господа едут! Господа! Встречать выходите! Да скорее, ей-богу, как не живые!

— Пойдёмте, позже с Павлинихой поговорить успеете, а то пока добредём, пока встанем, они уж и выйдут из экипажа, — под комментарий Фроси резко разворачиваемся и идём назад, потом через порог и на широкое крыльцо, где уже выстраивается вся многочисленная челядь баронов Кретовых.

Чтобы не пугать людей, и самой не слепнуть ещё больше от яркого света, веки держу закрытыми и позволяю Фросе двигать меня как кеглю, устанавливая так, как ей вздумается.

— Я не на краю стою? — шепчу ей, боясь сделать лишний шаг, чтобы снова не свалиться со ступеней.

— Нет, я вас держу, ой вон уже кареты показались. Ох, хоть бы госпоже всё понравилось! Хоть бы понравилось! — зашелестели голоса вокруг, загоняя меня в тихий омут паники. Это какой надо быть суровой хозяйкой, что слуги её настолько боятся.

Шум нарастает, топот, скрип, окрики кучеров. И, наконец, всё стихло. Какая-то заминка, и я, повинуясь общему порыву, присела в книксен, надеясь, что экзекуция с поклоном не продлится изнурительно долго.

Всё стихло, даже птицы перестали петь, и через какое-то время послышался низкий, властный, но устало разочарованный женский голос:

— М, да! Я думала, что дом лучше и больше, вид у поместья, скажем прямо, убогий. Но что поделать, что есть, то есть! Помоги мне, mon ami.

И все, кто выстроился на крыльце, вздрогнули. С этого момента наша жизнь не будет прежней.

Глава 13

От карет послышались голоса господ, Её Милость с раздражением констатировала факт своего абсолютного недовольства покупкой. Именно констатировала, как вечно недовольный ревизор, какому и замок персидского шейха не понравился бы. Дмитрию Назаровичу пришлось терпеливо оправдывать своё приобретение, при этом очень деликатно намекая, что куплено имение в спешке и не для летнего отдыха маменьки, а для его ссылки:

— Осторожнее, неровная мостовая, дом как дом. Источники есть, угодья обширные, столица рядом, нужно видеть приятные плюсы, и они есть, не серчайте, вам понравится! Тем более мне предстоит коротать здесь год, а вам совершенно необязательно изводить себя провинциальной скукой.

Матушка со вздохом согласилась. Наверное, уже продумывает повод, как отсюда сбежать до осенней распутицы. Но опомнилась и более приятным тоном, с игривым настроением заговорила совершенно о другом:

— Ах, мы забыли сюрприз! Наш нечаянный попутчик! Вы всю дорогу с этим молодым человеком обменивались колкостями, а он ведь приехал за своей невестой, где же она? В доме? Здесь только прислуга…

Сердце сжалось до того, как я успела сообразить, что речь идёт обо мне и о моём женихе.

— Третья слева, Елизавета Васильевна, — прошептал сынок, мы все выпрямились, и, наверное, все устремили свои взгляды на меня. Вышли встречать госпожу, а попали на смотрины. Невольно краснею и крепче сжимаю руку Фроси.

— Хм, миленькая девушка! Дитя, подойди, это так романтично, за тобой приехал жених из столицы. Подумать только, какой пылкий влюблённый. Мы пощадили его и пригласили в свою карету, а то искать бы Юрию Борисовичу попутного извозчика, в нашу-то глушь… Подойди.

Делаю неуверенный шаг, ещё один, и вдруг Фрося шепчет: «Стойте, там ступенька!» И я останавливаюсь, не понимая, что делать дальше.

— Юрий Борисович, что вы смущаетесь, честное слово. Подойдите, вот она ваша красавица. Хороша невеста. Очень хороша, — баронесса явно вошла в роль свахи, забыв об усталости, решила скорее воссоединить сердца пылких влюблённых и тем утешить себя.

Всё замерло, ни единого вздоха или шелеста, только шаги сначала по камням мостовой, заминка перед Её Милостью, потом бодро, чуть не вприпрыжку по ступеням вбежал «мой суженый», шумно вздохнул и схватил меня за руки, считая, что я просто смущена излишним вниманием.

— Лиза! Да что с тобой! Я так ждал этого дня, так ждал! Столько всего произошло, я должен тебе столько рассказать! Посмотри на меня, открой глаза, ты не хочешь меня видеть?

Открываю свои вампирские глаза и слышу возглас ужаса:

— Боже мой, что они с тобой сделали? Лиза!

— Она оступилась, упала и ослепла, до того, как мы переехали сюда, с невестами иногда бывают такие неприятности. Так вы её забираете или передумали? — слышу ехидный комментарий барона Кретова.

Не знаю, какие слова мне хотелось бы услышать в этот момент, наверное, ради самой Лизы – я бы пожелала не разочаровываться в женихе. Но увы, пауза слишком затянулась. На нас смотрят все, и некоторые упиваются неожиданным представлением. Думаю, что сейчас в сознании Юрия Борисовича звучит голос его жестокой маменьки: «Я же говорила, она тебе не пара!».

Несколько секунд и вдруг мой жених выдаёт такое, что заставило меня вздрогнуть, баронессу воскликнуть: «Ах, как мило!», а Дмитрий, кажется, чертыхнулся.

— Лиза, я люблю тебя. В здоровье, в горе, в печали и в счастье. Я забираю тебя с собой. Собирай вещи, нам нужно спешить на ночной поезд! Мы со всем справимся, твоя тётя не оставила средств. Но я обо всём позабочусь, обещаю…

В его голосе такая нарочитая уверенность, словно он уже всё для себя решил, осталось только дождаться моего согласия.

— Но ваша маменька проклянёт меня!

— Моя маменька ошиблась, и теперь она сожалеет о своих грубых словах. Собирайся, господа любезно предоставили нам свою коляску. Документы не забудь. В Москве есть отличные больницы, тебе вернут зрение, и мы заживём счастливо.

Он оглянулся и очень долго посмотрел на Кретова, как победитель смотрит на побеждённого, я это почувствовала шестым чувством. В этом доме мне совершенно точно нечего делать! Особенно с неженатым ссыльным преступником.

Несколько секунд на принятие непростого решения. Я не хочу стать игрушкой Дмитрия Назаровича, не хочу стать его грелкой, а всё к этому идёт. Ах, как тяжело принять непростое решение, как непросто…

Играть на пианино я могу и в Москве!

Это последний аргумент, и я решилась:

— Фрося, будь любезна, помоги мне собраться!

— Да, госпожа, конечно. Пойдёмте.

Не беспокоясь, что сейчас произойдёт на крыльце, хватаю Фросю за руку, и мы поспешно ушли в мою комнату собирать вещи. Кажется, старшая горничная пригласила господ с дороги выпить чай или даже пообедать.

Моего жениха взяли в оборот навязчивого гостеприимства, а мне что-то нехорошо. Есть неприятное предчувствие. Скорее всего, из-за той заминки на крыльце, он не обнял меня, не поцеловал, не сказал ничего такого, что должен сказать молодой, пылкий влюблённый, даже просто, чтобы уколоть самолюбие барона Кретова. Только приглашение поехать в столицу, и то с оглядкой на господ. Единственное объяснение — он действительно хорошо воспитан и порядочный человек…

Пока Фрося завязывает в узел мои пожитки, я, не стесняясь, подняла перину и на ощупь нашла все письма. Не хочу, чтобы эти тайны оставались чужим людям. Важнее всего, это письмо какой-то старой знакомой или родственницы моей тёти, она выразила соболезнования и пригласила меня к себе, пусть это приглашение выглядело дежурным, и просто из вежливости, но иного варианта нет. Если память мне не изменяет, то обратный адрес из Москвы…

— Елизавета Васильевна? — вздрагиваю от неожиданности, услышав у своего уха недовольный голос Дмитрия Назаровича, и Фрося мгновенно испарилась, оставив нас вдвоём.

— Я вас слушаю!

— Оставайтесь, если вы обиделись на мои слова, что женщина должна радовать своим видом мужчин, то это глупость, но дважды просить не буду…

— И сделаете мне этим огромное одолжение. Я признательна вам за заботу, но в любом случае не планировала оставаться. Моя репутация оставляет желать лучшего, а жить под одной крышей с холостым мужчиной, ну вы сами понимаете, кроме того, я дворянка, пусть не такая знатная, но служить у вас не могу, обузой быть не хочу, в Москве я смогу музицировать, и зрение ко мне вернётся, иначе быть не может, прошу вас понять меня правильно…

— Да уж, понимаю. Но он вам не пара…

— Мы с вами знакомы три дня, и вы уже знаете про меня всё? В смысле, кто мне пара, а кто нет? Всё это иллюзии…

— Прежде всего, это ваши иллюзии, влюблённой девы. Я знаю про таких, как он всё. Ибо сам был таким же, наивным и честолюбивым. Он осознаёт, что вы стали для него обузой, отвезёт в Москву и потом бросит.

— И какое вам до этого дело? У меня есть адрес одной женщины, она звала меня к себе в записке с соболезнованиями. Это как раз в Москве. Пусть ваша совесть успокоится, я не пропаду, мир не без добрых людей.

— Так, собственно, никакого, но… А впрочем, вы правы, хотел сказать, что вы как беззащитный котёнок, но, кажется, ошибся. Вы сильная натура и справитесь, тем более, у вас уже всё продумано, желаю удачи, совет да любовь.

— Благодарю.

— Шляпку заберёте? — в его голосе столько язвительного сарказма, он меня словно подгоняет сделать глупость.

— Нет, пусть останется вам на память.

— Всего хорошего, — проскрипел зубами и вышел, хорошо, что хоть дверью не хлопнул.

Через полчаса я вышла из дома, под руку с Фросей и села в небольшую коляску. В этом доме я никого не знаю, с Павлиной прощаться нет ни малейшего желания, а с Кретовым мы уже попрощались.

Карета качнулась, и Юрий сел рядом. Кучер, не ожидая приказа, громко крикнул, заставляя коней пуститься рысью, и в этот момент откуда-то раздался громкий, душераздирающий вопль петуха. Его заперли, но он вопит, явно чувствуя, что я уезжаю, поразительная привязанность, какую я так и не смогла объяснить.

Юрий не придал значения петушиному крику, крепко взял меня за руку и прошептал:

— Я скучал, а ты скучала?

— Да, скучала. Но письма твоей матушки фактически разрушили мою жизнь. Это поместье могло бы стать моим, счёт в банке, и вообще жизнь. Но после письма тётя вычеркнула меня из завещания, и я потеряла всё.

— Ты нас обвиняешь в своих бедах?

— Нет, я просто хочу сказать, что твоя матушка была категорически против наших отношений. А ведь я даже в тот период была вполне состоятельной невестой. А теперь нищенка, и ты всё равно решился приехать.

Карета выехала на широкую дорогу, пыли прибавилось, но это не объясняет его молчания. Кажется, я сейчас прокачусь с женихом до станции, провожу его и вернусь в поместье, и тем обрадую Кретова.

— Лиза, ты лучшая девушка! Мне жаль, что всё так сложилось. Я отказался от договорного брака, и у матушки не осталось иного выбора, как уважать моё решение. В конце концов, я мужчина.

— Да, ты настоящий мужчина, в конце концов.

Ох, как он ждал этих слов, поднял мою руку и поцеловал.

— А что у тебя с этим бароном? — спросил, как бы невзначай.

— Ничего, он купил имение вместе со мной. Они приехали вот только что, он видел меня лишь два раза. Причин для ревности нет.

Снова пауза, жаль, что я не вижу его мимику. Но чувствую, как его эго штормит и заставляет выдвигать странные теории:

— Пока мы ехали, он расспрашивал о тебе и говорил, что ты очень талантливая пианистка и голос у тебя красивый. С чего бы ему тебя нахваливать?

— Может быть, чтобы польстить тебе?

— Или… Чтобы избавиться от тебя, как от слепой обузы? Он показался мне человеком несерьёзным. До станции ехать около часа, поезд в Москву вечером, но мы подождём. Отужинаем в небольшой харчевне, а потом весь мир у наших ног, Лиза. Весь мир! — он сказал последнюю фразу, глядя вдаль, отвернувшись, и я это услышала. Ему неприятно смотреть в мои налитые кровью, незрячие глаза. Мне не нашлось что ему ответить. В любом случае я не могу оставаться в поместье…

На станцию мы приехали довольно быстро, и Юрий заплатил кучеру за неудобства, что пришлось ему туда-сюда ездить. Что-то из вежливости попросил передать хозяевам, и, забрав наши вещи, проворчал, чтобы я держалась за его руку, пока он несёт багаж к станции.

Через несколько секунд коляска уехала, и моя связь с поместьем окончательно оборвалась. Ощущение ужасное, я словно выброшенная в открытом море, и только что за горизонтом скрылась единственная лодка, способная меня спасти, но до неё не докричаться…

— Да что с тобой, Лиза! Ты как неживая, пойдём скорее, надо взять билет, устроить тебя на скамейке под навесом, а я пока схожу в харчевню за пирогами и чаем. Не отставай.

В его голосе появились раздражённые нотки, чтобы их уловить, и музыкального слуха не требуется. С этой минуты я просто плыву по течению, приеду с ним в Москву, потом моё зрение вернётся, иначе и быть не может. Он меня с радостью доставит новой тёте и забудет…

Он так и не сделал попытки обнять меня, поцеловать, не прошептал ни единого ласкового слова. А я-то, наивная, подумала, что своим отказом, разбила бы ему сердце, но, видимо, биться там нечему.

Усадил меня на скамью.

— Сиди здесь, никуда не уходи, сейчас вернусь! Да, и узел с вещами, на руках держи, чтобы не украли! Жди! — приказал, как собачке и ушёл.

Я сидела долго, кажется, даже задремала. Протяжный, очень приятный сердцу гудок паровоза разбудил и заставил волноваться.

— Юра, ты здесь!

В ответ какая-то тётка, что сидит рядом, ответила, что никого нет.

— А этот поезд? В Москву?

— Нее-е-ет! В Москву завтра утром. Этот в Петербург, вон уже двери закрывают! А ты чего сидишь-то? Иди, а то опоздаешь? — тётка решила меня подзадорить, но я даже не шелохнулась.

— У меня нет билета. И денег нет.

— Попрошайка? Не здесь надо милости просить, к храму иди! Дурында! Молодая, а попрошайка.

Паровоз ещё раз призывно прогудел, вызывая во мне бурю эмоций от счастья, что остаюсь, до паники, что я брошена на произвол судьбы и понятия не имею, куда идти, хотя бы в какую сторону.

Поезд дал ещё один тревожный, протяжный сигнал: «У-у-у-у-у!», и вагоновожатый закричал в рупор: «Отправляемся!».

Пар, запах сажи, солярки и сквозь какофонию звуков до меня донёсся вопль:

— Лиза, прости, я не могу! Прости! Ты должна понять, — почему-то даже не удивилась. Подлец, чтобы сохранить лицо перед баронами, забрал меня из поместья, доехал на их коляске и бросил как щенка или котёнка на станции. Ущербная жена ему не нужна…

Перрон мгновенно затих, тётка ушла, чтобы не вдаваться в мои проблемы, дворник метлой поднимает пыль, я ничего не вижу, но всё слышу и чувствую, что солнце уже садится, холодает, а я одна, слепая, без денег и без шанса хоть как-то безопасно устроиться в этом жестоком мире.

— Барышня, вы что, поезд проспали? Всё, завтра приходите, станцию закрываем, здесь не ночлежка, идите, идите! Закрываемся! — проворчал дворник, обметая мои ноги, мне пришлось встать и идти наудачу, только бы на рельсы не свалиться, или об столб не шмякнуться.

— Вроде семьдесят лет прожила, а ума не нажила, надо было сразу договориться с Юрием только о том, что он меня довезёт до тётушки из письма с соболезнованиями, и большего мне от него не надо, вот дура! — ворчу себе под нос, и в этот момент кто-то хватает мой узел с вещами и тянет на себя. — Ой, кто здесь! Помогите!