Следы лисиц уводят вдаль

Пролог: Совет ёкаев

Девушка, ещё такая молодая Нонека всего полгода назад была обычной японской женщины, любящей жены, матери. Справлялась с рутиной, жаловалась на работу, воспитывала детей. Пока в один прекрасный день, вскоре после того, как последние сакуры отцвели, в лесу рядом с храмом, где часто молилась, не повстречала настоящую кицунэ[1].

Она и сама была ею, только уже позабыла. Богиня Инари одарила девушку своей благодатью, и теперь Нонека одна из её посланниц-лисиц.

Как повернулась её жизнь! Сначала тренировки по выходным, потом знакомства с другими существами, родом из иного мира: милашка бакэнэко Ичинеко — лучшая подруга; серьёзный инугами Синдзиро, настоящий нуарный детектив; холодная, но преданная делу кицунэ Рен. А со сколькими она ещё не знакома!

Среди них она всё ещё ощущала себя чужой, не из этого мира, полного магией и говорящих животных, способных обращаться в человека. Нонека сидела на большом собрании, которое устроили все местные ёкаи Хоккайдо. Много кого она не знала, часть успела представиться, но их имена довольно быстро ускользнули из памяти.

И немудрено. Голову занимали совсем другие мысли, переживания, тревоги. Банко, милая, маленькая дочурка, только в этом году пошла в школу. Лежит под искусственной вентиляцией лёгких. Бедняжка страдает, слабеет, сама не может дышать. Девочка со стрижкой каре с маленькими веснушками — дарами восходящего солнца. Таро, сыночек. Тихий и спокойный ребёнок, четвероклассник. Покладистый, но такой замкнутый. Несколько требовательный и своенравный, но оттого не менее родной и сладкий. Тоже лежит в больнице. У него отнялись ноги, и он не может ходить. А муж? Горячо любимый Кэзуки. Отдушина, светлый мужчина, ласковый и понимающий. С юмором и вкусом. Добрый, такой, заботливый. Искорки в глазах не угасли даже на больничной койке. Он ослаб, поник, осунулся. Всё ещё держится, навещает детей, но больше не может есть сам. Организм отторгает почти всю пищу. Врачи вливают ему питательные смеси через катетер в руке.

Ужасные, ужасные вещи творятся по всей стране и всему миру. Люди болеют, постепенно напасть распространяется, и никого из Хоккайдо не выпускают на другие острова Японии. Как могут власти сдерживают эпидемию, но Ками молчат, неужели подобная судьба ожидает весь мир?

— Нельзя просто так взять и заявить во всеуслышание! — громко возражал дзинко, кицунэ-мужчина.

— Не можем и не будем! Я предлагаю другой выход, — послышалось с противоположной стороны зала.

— Всё это бесполезно! Нужно, чтобы Ками сказали своё слово! — говорил кто-то ещё.

Нонека сидела среди них, закрывая уши ладонями, но чувствительный слух кицунэ не давал заглушить все звуки. Её семпай[2] и проводник в новом неизведанном мире — Кипаяма. Обыкновенная японская лисица, в человеческом облике юная красавица с поблескивающими огнём рыжими волосами и янтарно-персиковыми глазами, сидела рядом и прижимала опечаленную Нонеку к своей тёплой груди. Она знала, о чём переживает её ученица, кохай[3], совсем ещё зелёная кицунэ. Не могла не сочувствовать её горю и проникнуться её страху. Все боялись, даже ёкаи.

Не унывала только Кипаяма.

— Не переживай, моя дорогая Нонека. У твоих детей есть благословение Инари. Я чувствую это. Они не умрут. Да и сама болезнь пока никого не убила. Медицина в Японии лучшая!

Кицунэ на несколько секунд замолчала. На неё сердито уставилась другая рыжая лисица, которая в это время сосредоточенно слушала обсуждение.

— Но они же заболели! — возразила Нонека.

— Да, это меня тоже настораживает. Я думаю, всё потому, что они не знают своей природы. Скажи им, что ты ёкай. Дай благословению внутри них пробудиться!

Слова кицунэ оборвались громким возгласом. В середине большого зала сидел важный на вид мужчина с седыми висками и козлиной бородкой. Рядом с ним была зрелая женщина с молодым ясным лицом. Они вдвоём занимали статус префектов Хоккайдо из стана ёкаев.

— Это решать не вам! Кипаяма-сан! И тем более не Нонеке Кабуоки.

— Но как же? А если они… — возразила кицунэ-семпай.

— Нет, исключено! Сегодня мы решим этот вопрос, если совет даст согласие, то вы скажете, нет так нет.

Нонека помотала головой. Ей не разрешают говорить о себе своим же детям. Немыслимо! Какое нарушение личных границ! Девушка испытала дежавю. Что-то такое она уже ощущала, когда впервые попала к Инари. А может… Чтобы защитить детей, нужно сказать правду? Тогда, как убедить в этом две сотни ёкаев?

А что молвила сама богиня Инари? Некие боги, другие, не Ками, выбрали её. Сказали сделать из неё кицунэ? Но для чего? А вдруг именно ей уготована судьба спасти мир от новой неизведанной опасности? Она сама не знала, как это сделает. Кицунэ из неё слабая. Магические заклинания только те, которым её научила Кипаяма-семпай. Мечом тут вряд ли можно что-то сделать. Умом Нонека тоже не блещет. И всё же, что-то у неё есть. Хотя бы то, что за полгода она отрастила уже три хвоста! У других на это уйдёт по меньшей мере две сотни лет.

— Послушайте! — поднялась Нонека. Голос у неё был негромкий и совсем нерешительный. Не хватало твёрдости и напора. Но все умолкли. — Я такая же, как вы. Вернее, я не совсем обычная кицунэ.

Соседи закивали. Среди них были все три дочери Гинко — Рен, Юри и Кири. Нонека посмотрела на Кипаяму, ища поддержку. Рыжая лисица с умилением улыбнулась и легонько кивнула. Её взгляд так и говорил: ты молодец, ты хорошо начала. Теперь главное выбери верные слова.

— Уже дважды я была у Инари-сама. Вы все знаете богиню. Она покровительствует лисицам, кузнецам и тем, кто ей поклоняется. Я всегда преданно служила ей и буду служить… — Нонека сделала заминку. Искала в шкафах сознания нужные образы-слова. За это время окружающие начали роптать, а на дальнем конце и вовсе начались разговоры в полный голос. — А ещё во время обеда с Инари-сама она сказала, что во мне скрыта большая сила, которую даже она не до конца понимает.

Нонека бросила взор на Кипаяму. Та теперь глядела на неё несколько непонимающе. Остальные взирали кто косо, то открыто презренно. Одна лишь серебристая лисица Рен никак не выражала свои эмоции. Потом очень задумчиво перевела взгляд своих алых глаз сначала на Кипаяму, а потом вернулась к говорящей.

— Поэтому смею предположить, что я не совсем простая кицунэ. Много ли передо мной было лис, которые прежде были людьми?

— Бывали! — послышался кряхтящий голос от старого ооками[4], настолько древнего, что казалось, он видел сотворение мира.

— Ты такая не одна. Я тоже сразу родился человеком, — выдал ещё один дзинко с волосами ещё более огненными, чем у Кипаямы, почти красными.

Волна ропота прошлась по собранию. Голос Нонеки потерялся в этой шумной толпе. Растворился. Девушка поняла, что слушать её больше никто не собирается, и села. Почти сразу кицунэ-семпай обняла её и наклонила голову уставшей, обессиленной Нонеки себе на плечо.

— Нашли кого слушать! — возмутился председатель. Ему вторило несколько приближённых. Кто-то залился хохотом, а некто открыто освистал громкие слова молодой кицунэ. Самые смелые начали говорить, что выскочке лучше бы не высовываться. И так бед нарожала.

Последнее ударило по Нонеке точно в трепещущее сердце. Оно и так разрывалось, а теперь к стыду ещё и прибавилось чувство беспомощности и унижения. Точно её прилюдно унизили. Почти так и было.

— А кого вы будете слушать? — вдруг разразился голос. Громкий, как раскат стихии. Уверенный, как воин, идущий на свой последний бой. Вместе с тем ласкающий слух, как у оперной певицы или джей-поп айдола.

Прямо перед господами-ёкаями, аристократами среди потусторонних существ, возник столб золотого света. Непривычно яркий для полутьмы зала обсуждений. Неизвестно откуда взявшийся ветер колыхал изысканные одежды с золотыми полами и длинными рукавами. Это была сама Инари.

Страх, настоящий, не человеческий, а именно потусторонний запечатался на глазах у тех, кто только что прилюдно бичевал Нонеку и её доводы. Девушка пристально смотрела на прекрасную фигуру своей госпожи. Словно только один её прелестный лик отгонял все печали и горести положения молодой кицунэ.

Богиня опустилась на пол, и божественный свет померк. Ками встала на равных со своими посланниками и другими ёкаями. Потоки свежего лесного ветра утихли, лампы перестали моргать, и зал замер. Инари медленно повернула голову в сторону Нонеки, секунда и вот они стояли уже рядом. Это взгляд богини поднял девушку с кресла и притянул прямо к себе.

— И правда, если следовать правилам, о Ками начнут вытирать ноги, — бросила богиня Инари, сняла маску непреклонности и приветливо улыбнулась своей посланнице Нонеке.

...

— Инари-Ками-сама сказала своё слово, — явно не из большого удовольствия выдавил из себя председатель собрания, и голосование началось.

Кипаяма улыбалась во весь рот. Она своими глазами увидела госпожу, не во снах, а наяву. Даже смогла поклониться и получила благодарность, что не оставила ученицу в трудный час.

Что нельзя было сказать о других членах совета. Все сидели с мёртвыми лицами. Все бледные, поникшие. Даже лампы стали светить чуть тише, чтобы не показывать в каком страхе пребывали присутствующие. Сильнейшая Ками из всех сейчас с ними в одной комнате. Это бог среди богов, Ками среди Ками. Как если бы человек узрел создателя, каждый ёкай видел императрицу своей судьбы. Только вот все видели собственную Инари. Кипаяма лицезрела наипрекраснейшего мужчину, подкачанного, светлого и чистого любовника, Нонека — идеальное воплощение материнства и заботы. Остальные… Остальные, кто свой главный страх, а кто порядок и истину.

Что бы ни постановило теперь собрание, ясно одно — в миропорядок решили вмешаться Ками. Болезнь, эпидемия будет побеждена, вылечена, её природа разгадана, а источник бед искоренён без остатка. Как? Это решать всем вместе. Нонека облегчённо выдохнула, облокотилась на спинку роскошного кресла оперного театра Саппоро и закрыла глаза. Её дети, муж, все несчастные будут спасены.

[1] Кицунэ — с яп. лиса, здесь, лисица-дух

[2] Семпай — учитель, старший по ремеслу

[3] Кохай — ученик, ученица, младшая по ремеслу

[4] Ооками — с яп. волк, здесь волк-дух.

Глава 1: Новый язык

В ожидании неприятных или, наоборот, очень добрых вестей, Нонека не могла найти себе места. Она успела собрать саквояж с вещами, перемыть всю посуду, убраться на кухне, накрыть все полки и телевизор тканями и старыми простынями. Полежала на диване в гостиной, а после вычистила татами.

Неизвестность, вот что тревожило Нонеку.

В какой-то момент девушка вспомнила, что является кицунэ и служит Инари. На заднем дворике они с отто[1] обустроили небольшое святилище, поставили две каменные статуи лис и развесили праздничные фонари. Их стоит убрать.

Нонека вышла на задний двор, и непривычно холодная и сырая земля заставила в первое мгновение отдёрнуть босую ступню. Холод ударил так, словно она сунула ногу в чересчур онсен[2], но нет. Просто приближалась осень, и на Хоккайдо становится уже не так тепло, как летом.

Ещё пара шагов и кицунэ оказалась перед личным святилищем. Там всё ещё тлели благовонии, на статуях лисиц отливали ярко алым хлопковые передники, лежали вчерашние онигири, таяки[3] и несколько самодельных браслетов, которые сделала Банко, лёжа в госпитале.

— Как она там, рисинка моя? — спросила сама у себя Нонека.

С грустью поглядела на пустующий дом, в котором когда-то кипела жизнь, слышался топот подружек Банко, звон механической клавиатуры Таро, а ещё громкий смех Кэзуки. Это он непременно смотрел одно из шоу по ТВ. Сейчас там царил ослепляющий мрак, но не потому, что отключили свет, хотя он и правда теперь пропадал временами, а ушла душа этого дома. Мир для молодой мамы потерял всякий смысл. И только мольбы Инари хоть на время дарили ей успокоение.

Она села в позу агура, кончиками пальцев ощущая мягкую прохладную траву, и закрыла глаза. Сделала выдох, а затем глубокий вдох, и вошла в состояние, со стороны похожее на транс. Мир затих. Пение птиц умолкло, ветер и прохлада перестали ощущаться. Сейчас существовала только Нонека и её связь с богиней-покровительницей кицунэ — Инари-Ками-сама. В груди загорелся огонёк, и едва ощутимое тепло разошлось по всему телу. Увы, сейчас даже у богини нет столько сил, чтобы давать сил всем и каждому. Мир на грани, ценна каждая жизнь, которую Ками отчаянно стараются спасти.

И всё равно Нонека молилась. Просила Инари-сама уберечь её семью, не дать болезни забрать их у неё, подарить надежду.

Нутром девушка почувствовала чьё-то присутствие. Издалека. Все ближайшие дома опустели, кто уехал в отдалённые деревни, чтобы переждать бурю, кто уже в больнице. Только Нонека — ёкай-кицунэ была не подвержена неизвестному недугу. Но даже не открывая глаза и не прислушиваясь к внутренним ощущениям, девушка уже знала кто это. Она ждала этого человека, а вернее ещё одну кицунэ — Кипаяму.

Эта на вид молодая японка с ярко-рыжими волосами и янтарными глазами, а ещё, на зависть другим, аппетитными формами во всегда ослепительно белоснежном кимоно из шёлковой юкаты и ало-красного пояса, всегда приковывала к себе взгляд. Настолько, что порой предпочитала смену облика похвалам фигуре и красоте личика.

Кицунэ неслышно села рядом с Нонекой и выпустила свои пышные хвосты. Мягкой шерстью погладила поникшего кохая по спине и тоже принялась молиться. Из её уст доносились едва слышимые слова на каком-то древнем языке. Новая молитва в унисон с тёплыми хвостами успокоили разрушительную бурю, разразившуюся в душе хрупкой японки. Наступило долгожданное спокойствие.

Нонека открыла глаза.

— Доброго утра, дорогая Нонека, — бархатный голос кицунэ, как трель певчих птиц, озарил этот день благословением. Чего ещё желать с утра?

— Доброго утра! Кипаяма-семпай.

Кицунэ улыбнулась. Ещё в первую встречу, та попросила не называть себя госпожой или учителем, а просто более старшей по силе и возрасту лисицей-ёоко.

— Милое личико, а в душе такая тревога. Никто не умрёт, не переживай. Даже Ками молятся за здоровье всех японцев!

— Но кому?

Этот вопрос остался без ответа, но мудрая лисица не была бы мудрой, если бы не нашла, что сказать.

— Иногда люди могут быть сильнее богов, особенно когда любят. Твоя любовь к семье убережёт их от всех недугов, а Ками благословят, чтобы молитвы были не напрасны.

— Спасибо, — мило улыбнулась ей Нонека, прямо как дочь своей заботливой матери. — Уже от твоего присутствия мне так спокойно... Почему Кипаяма-семпай?

Её гладящие подбородок касания были так приятны, хотелось замурчать, как кошка. Словно самка-лисица — мегицунэ, Кипаяма так заботилась о своём ученике.

— Наверное, я слишком беспечна... — рассмеялась кицунэ, и вот они уже обе залили безмолвную округу звонким девичьим смехом.

Когда они обе отсмеялись, а у Нонеки перестал болеть живот, она вытерла кончиками пальцем слёзы. Давненько у неё не было такого хорошего расположения духа. Ещё со времён, когда у них жил тануки Тошиюки, и каждый день наполнялся восхитительными угощениями и задорными шутками от дуэта из её отто и ёкая-шеф-повара.

— А что решил совет, — отвлечённо спросила Нонека, таким голосом, будто это решалась совсем не судьба её семьи.

Кипаяма тут же помрачнела, как небо перед непогодой. Лицо Нонеки посерело, как если бы она уже услышала ответ.

— Хоть они и твоя семья, но говорить о себе они не разрешили. По крайней мере до конца путешествия...

— До какого путешествия? — едва заслышав это слово перебила вновь обеспокоенная мать.

— Да. Я не хотела говорить сразу, но у меня слишком длинный язык...

Кицунэ меланхолично улыбнулась, но на смену тревожным чувствам быстро пришёл свойственный Кипаяме жизнерадостный настрой. Она выпрямила спину, хотя и прежде её осанка была грациознее благородной госпожи, так и хотелось называть её “сама”, и с теплотой посмотрела на кохая, едва подмигнула.

— Мы отправляемся в путешествие!

Нонека в этот раз, к сожалению, не могла проникнуться симпатией к чувствам своего семпая, а потому построила удивлённую мину.

— Куда?

— В Россию!

— Ты так с такой радостью это говоришь, а мне придётся бросить тут семью!

Девушка всё ещё не разделяла радости рыжеволосой кицунэ.

— Мы отправимся через временной портал, в другом мире время будет течь иначе. То есть, если там мы проведём месяца два или три...

— Три? — возмутилась мать двоих детей.

— Не перебивай, кохай, — мягко отреагировала Кипаяма свойственным ей полушутливым тоном. — То здесь за это время пройдёт всего несколько дней.

— А ну это куда ни шло.

— Именно! А ещё там не будет эпидемии и добираться будет куда проще.

— Ты меня успокоила. Извини, Кипаяма-сенсей. Я вся на взводе. Даже дослушать не могу.

— Ничего страшного. Мне тоже доводилось быть матерью, я знаю каково это... Наблюдать за угасающими родными и не иметь возможности что-либо сделать.

Казалось, на невозмутимо жизнерадостном лице Кипаямы промелькнула густая тьма, выползшая из воспоминаний прошлого. Но она быстро скрылась за улыбкой и светом персиковых глаз, так же как кошмар рассеивается лучами солнца наутро.

— Но перед этим нужно кое-что сделать!

— А-а? Ты меня заинтриговала!

— Мы отправимся в страну, где мало кто знает японский. А будет неплохо знать язык той страны, где мы будем по меньшей мере месяц... — заключила Кипаяма, но оставила место слову Нонеке, ведь она явно хотела что-то спросить.

— Но ведь чужой язык так просто не выучить. К тому же... русский язык такой сложный!

Кипаяма закивала.

— Но мы же ёкаи! Нам благоволят Ками. Есть способ пусть и не выучить чужой язык, но хотя бы уметь на нём говорить и понимать.

— Как это? Что за магия? Хотя... — вдруг Нонека вспомнила, что вообще-то и сама магическая лиса, родом из мифов.

— Во-о-от! — рассмеялась кицунэ, прочитав её мысли, как выведенные умелым каллиграфом кандзи на рисовой бумаге.

— Что нужно сделать?

— Для начала отправимся в дзиндзя Фусими Инари, — ответила Кипаяма, а потом как бы невзначай добавила: — Там нас ждёт наша общая знакомая.

— Ичи?!

Сказав знакомое имя, Нонека моментально оказалась на ногах. В последний раз они виделись в июле, прошло почти три месяца. Девушка не просто успела соскучиться, она даже забыла, как мило та мурлычит. И то, что некогда бездомная Ичинеко теперь некомата[4]! По силе не уступающая самой трёххвостой лисе Нонеке.

Восторг, счастье, радость, слёзы вновь проступили на глазах. Чёрная кицунэ заторопила рыжую, чтобы поскорее увидеться с давней подругой. Кипаяма была только за. Она тоже поднялась, стряхнула налипшие к полам юкаты упавшие листья и потянула Нонеку за собой.

Перед домом их уже ждал белый универсал Тошиюки. Тануки оказался здесь как раз вовремя, или мудрая кицунэ подгадала время с хирургической точностью. Нонека даже не стала запирать дом, всё равно нет ни мародёров, ни чего-то ценного в их доме, того, что нет в десятках соседних.

Две лисицы стряхнули с ног налипшую пыль и мусор и удобно устроились на задних сидениях. Они так спешили, что не надели даже гэта.

— Привет, Нонека! Куда едем? — сразу же уточнил Тошиюки.

Его слова натолкнули девушку на мысль, что они с Кипаямой сегодня уже виделись.

— В дзиндзя. Ты знаешь, мне особо больше и некуда ездить, — улыбнулась кицунэ.

— Всё жду, что ты захочешь заехать ко мне в ресторан.

— Правда? А разве вы не закрылись на карантин?

Тануки завёл машину, и они поехали по пустынным улицам Исикари.

— Частично. Снова обязательные маски и дистанцирование... — несколько понуро ответил ёкай. Даже удивительно, ведь они оба всегда очень позитивные и заводные. Похоже, меланхолия из-за эпидемии и очередных ограничений затронула и его. — Всё ещё работает доставка!

— Подогретая еда ведь такая вкусная! — по-дружески подтрунила лисица.

Тошиюки в ответ только пожал плечами. Кипаяма сидела на сидении прямо за ним и не могла увидеть выражение его лица, но понимала его чувства. Тануки — шеф-повар, угощать гостей вкуснейшими яствами — смысл его жизни, без этого, мир словно опустел.

Нонеке захотелось как-то разбавить серую атмосферу безнадёжности и уныния, перед которой даже Кипаяма была бессильна. Из головы девушки не выходила мысль, что они поедут в другую страну. Никогда прежде она не покидала Японии. Даже Хоккайдо!

— А что там в Ро... Ши-и? Там, куда мы едем?

— Ро-с-си-я! Да. Я бывала там пару раз. Красивая страна, по-своему. Большая, ещё больше Японии.

— И женщины там говорят красивые! — добавил Тошиюки.

— Красивее японок? Ха, точно нет! — отрезала Кипаяма.

Оба они сразу повеселели. Похоже, это их взаимное подтрунивание было частью духовных практик. Нонека не хотела вмешиваться, только продолжала слушать.

— А что ещё? — попросил продолжить тануки.

— Разумеется там есть свои кицунэ — лисицы. Ли-Си-Тсы. Как “тсу”, только “тсы”.

— Меня этот язык уже пугает! — всё же вклинилась Нонека.

— Японский язык пугает гайдзинов ничуть не меньше. Особенно с тремя-то языковыми системами!

— Но ведь так проще! — недоумевала Нонека, которая единственная из всех троих учила язык с малых лет. — Кандзи помогают быстрее читать, хирагана для изменения слов, местоимений и частиц, а катакана для иностранных слов и имён.

— Ага, попробуй объясни это! — через смех ответил Тошиюки, явно обрадованный тем, куда свернул их диалог.

Все дружно засмеялись.

— А чего вообще стоит ждать? Я ведь не бывала заграницей? Что взять с собой? Какие-то документы, вещи?

Практичная Нонека так привыкла всё продумывать заранее, пока следила за сразу двумя детьми, что уже просчитывала, как лететь, где купить билет на самолёт или корабль, ну и как потом оформить субсидию по героическому возвращению. Ещё её голову занимал вопрос, сколько будет стоить содержание Кэзуки, Таро и Банко в больнице, оплатит ли всё это государство или совет ёкаев. У семьи есть кое-какие сбережения, но они откладывали их на университет и квартиры для детей.

— Ничего брать не нужно. Только одеться потеплее. Зимы в России суровые, особенно в Сибири. Там я тоже один раз бывала. Интересно получится ли договориться с Сибирской Зимушкой?

— Кем-кем? — синхронно спросили Нонека и Тошиюки, и оба с удивлением и непониманием.

— Сибирская Зимушка. Очень древняя Ками погоды, что обосновалась где-то на севере от Байкала. К ней мы направимся в первую очередь, чтобы попросить благословения, если путь затянется.

— Шибирушска Дзимушка? — попробовала повторить Нонека.

Тануки даже не стал пытаться, только зря будет ломать язык.

— Почти! Я думаю, когда ты получишь благословение Инари, сможешь говорить на русском, как на японском!

— Сугои десу нэ! — воскликнула на это девушка.

— На русском это будет: замечательно или изумительно. Или изюмительно... — тут уже Кипаяма засомневалась.

— Ва-а! — впечатление не отпускало Нонеку, и она обдумывала услышанные факты почти всю оставшуюся поездку.

Молодая кицунэ надеялась на своего более опытного семпая, за плечами которого больше шестиста лет странствий и путешествий по Японии, другим странам и даже между мирами. Это единственная её знакомая, которая была в мире Ками, и, как она недавно узнала, долгое время была личной хранительницей и полководцем Инари-сама.

И всё же её до сих пор терзала мысль, что придётся оставить семью. А ещё и родителей? Как они там? Совсем одни, самоизолировались, чтобы не подцепить новую заразу. Долгое время Нонека старалась не думать об этом, ведь за последний год всего несколько раз навещала фубо[5]. Хотела бы почаще, но не хотела лишних конфликтов: каждый её приезд, что к своим фубо, что к фубо Кэзуки, сопровождался руганью, скандалами и нравоучениями. А детям просто нужны обаачан[6] и оджиичан[7], а ей отдых и спокойные деньки наедине с самыми близкими по крови людьми.

Машина остановилась прямо перед храмом. Саппоро постепенно пустел, и пробки стали большой редкостью. Прежде шумный мегаполис, наполненный туристами, стал походить на отдалённый тихий городок высоко в горах, до которого доберётся не каждый путешественник. Стоило бы радоваться, ведь путь до святилища, прежде длинной в полтора часа занял всего ничего. Но на душе у всех, включая саму Нонеку, было странное чувство будто мир сжимался, а неминуемая катастрофа должна вот-вот случиться.

Наперекор погружённых в меланхолию пассажиров и водителя, ожидавшая под первыми воротами тории девчушка была несказанно рада. Укутанная в отливающую металлической синевой юкате стояла девушка с угольно-чёрными волосами и благородно белой кожей, в гэта и тремя спицами в затянутых в тугой шар волосах. Нонека сразу признала в ней некомату. Это была Ичинеко.

Нонека выпорхнула из машины, менее чем за секунду пересекла тротуар и уже держала в своих руках ладони прелестной красавицы нэкомусумэ.

— Ичи-чан!

— Нонека-чан!

Обе они рассмеялись, и округа ненадолго заполнилась мелодичным хихиканием подруг. К ним поспешила и Кипаяма, быстро семеня ногами. Три девушки встали в круг, словно уже здесь молясь своей богине.

— Как ты? Как Кийото? Жив, здоров? Рассказывай всё! — завалила её вопросами Нонека.

— Всё хорошо, я в порядке, и Кийо тоже. Он с родителями в Ивамидзаве, — начала девушка, взяла за руки двух своих самых близких друзей, сжала ладони посильнее, и только потом продолжила. — Но я, как и вы, очень переживаю. Мы так далеко друг от друга, и уже столько времени... Но давайте лучше сделаем всё, чтобы победить болезнь!

— Согласна! — кивнула Кипаяма. — Пойдёмте в дзиндзя!

Проходя под воротами тории, троица ёкаев неспешно двинулась в сторону храма. Тошиюки остался у машины, чтобы в случае необходимости повезти Кипаяму и её кохаев куда-то ещё. Внутрь он идти не решился, так как его Ками не Инари-сама. Так по крайней мере он отшутился на вопрос Нонеки и сел в машину.

Несмотря на октябрь и листопад, в округе от дзиндзя было очень чисто. Мико скосили осеннюю траву. Вместе с Ичинеко собрали все упавшие листья и навели порядок. Пока посетителей почти нет, покрасили тории новой, благославлённой краской и залатали перед зимой крышу. Словом, работа в святилище кипела, даже когда в остальной Японии бушевала эпидемия.

Внутри мико ходили в масках. На всякий случай Нонека тоже надела свою, хлопковую, которую сама сшила не так давно и себе, и семье. Уже по привычке она короткой строчкой вышила несколько милых узоров: Банко — белое зёрнышко риса, Таро — миску “донбури” с гоханом[8], Кэзуки — золотое солнышко, а себе — рыжую лисичку. Девушки служанки с улыбающимися глазами посмотрели на старую знакомую, ученицу их кицунэ. Низко поклонились и с благоговением проводили вглубь храма. Нонека заметила, что служанок стало меньше, но причин спрашивать не стала.

У самого хондена[9] их уже ждал каннуси[10]. Он, как и всегда, неподвижно сидел на последней ступеньке, молясь богине за здоровье всех жителей Саппоро, его мико, собственных детей, внуков и внучек. Старец не шелохнулся до самого последнего момента, пока нога Кипаямы не коснулась последней ступени. Только тогда он поднял свои иссушенные временем и болью прихожан веки и посмотрел на вечно молодое личико благословенной посланницы Инари.

— Кипаяма-сан! — неожиданно живым и бодрым голосом для дряхлого тела поприветствовал каннуси. — О, вы все здесь!

— Доброго утра, Кохэку-сан! — отозвалась Нонека.

Ичи, по-видимому, уже здоровалась с ним сегодня, и оттого промолчала.

— Я всё подготовил.

Рука старца указала на дзабутоны[11] прямо перед алтарём. Там ёкаям предстояло получить благословение, если, конечно, Инари-сама найдёт время, чтобы ответить.

— В последнее время я что-то совсем стал плох... Помогите, пожалуйста, встать, кицунэ-сан.

Две кицунэ взяли его за руки, а Ичинеко поддерживала его со спины, чтобы старик ненароком не скатился с лестницы. Кохэку-сан поблагодарил за помощь и убрал за собой небольшой татами, на котором воздавал молитвы.

— А ведь когда-то ты был оммёдзи[12] и вместе со мной рубил Они, — подметила его дряхлость рыжая кицунэ.

— Да, я постарел за семьдесят лет, ты же и за пятьсот ничуть не изменилась.

— Появилась пара шрамов на животе...

— Они быстро пропадут, я уверен.

Кицунэ согласилась. Жестом она попросила Ичинеко отвести каннуси в его домик, чтобы он не простудился. Нэкомусумэ кивнула и взяла старца под руку. Нонека помахала ей, они ещё успеют наговориться, а вот здоровье в такие времена важнее.

— Оммёдзи? — с удивлением спросила Нонека, когда те двое скрылись за деревьями.

— Я, Кохэку-сан и Рен были в одной команде борцов с демонами. Но это было почти сорок лет назад. С тех пор много воды утекло, ты родилась, да и остальные кицунэ стали куда активнее бороться со... своими демонами, — объяснила Кипаяма. — Но всё потом. У нас будет несколько месяцев, чтобы поговорить о прошлом, а сейчас давай подумаем о будущем.

Кохай не могла не согласиться, да и ответ на вопрос ей нужен только по той причине, что хотелось немного отвлечься. Ей было волнительно и даже стыдно просить что-то у Инари-сама в такой час. Пусть даже это было необходимостью.

— Не переживай так, моя Нонека. Твоя миссия сейчас куда важнее, чем ты думаешь.

— Да, но… Всё равно. Это грубость.

Они обе сели перед святилищем на дзабутоны, которые загодя постелил каннуси. На алтаре за Нонеку уже кто-то положил угощения, наверняка Ичинеко. Девушка закрыла глаза, силясь побороть посторонние мысли. Закрыла глаза и несколько раз глубоко выдохнула.

Тепло, источаемое телом кицунэ-соседкой, разлилось по округе. Это всплеск благодати, которой одарила Ками. Нонека изо всех сил молилась Инари-сама, но нужные слова не приходили в голову, а шум в голове заглушал тихий посыл богам.

Тогда она прислушалась к окружению. Ещё тёплый осенний ветер сдувал красные листья клёнов, срывал, и те, кружась в своём последнем танце, едва слышно касались земли. Было слышно, как тяжёлой поступью шагает старец-каннуси, как чётко отбивают шаги гэта нэкомусумэ. Как бьётся собственное сердце.

И вдруг Нонека оказалась высоко над облаками. Снова парила над городом, ощущая прохладу и влажный морской воздух. Она была на такой высоте, где не летали даже птицы. Зато там был кто-то ещё.

Нечто зеленовато-синее и очень длинное. Похожее на карнавального китайского дракона. Приглядевшись, она различила его лапы и вытянутую морду! Это был самый настоящий дракон. Он тоже увидел её. Бросил мимолётный взгляд, а потом нырнул в облака. Какое неожиданное знакомство! Или они уже виделись на заседании совета? Нонека не могла вспомнить ощущала ли его Ки прежде. Её способность чувствовать мир всё ещё была далека от настоящей кицунэ.

Зато слова, которые стоило сказать Инари-Ками-сама, завертелись на языке. Молитва, вдохновлённая встречей с рю[13], сама текла из её уст. Звуки хираганы складывались в слышимую лишь ей и богиней трель. К горлу подступило необычайное чувство. Что-то поменялось. Как будто её голос стал сильнее, словно она прежде тренировалась в пении или ораторском искусстве. Очень непривычное ощущение, а ведь Нонека даже не пыталась заговорить, только молилась.

Ещё одним мгновением спустя её тело стало согреваться. Казалось, на босые ступни, которые легонько гладил гуляющий у дзиндзя ветер, кто-то надел носки. По незакрытым по плечи рукам прошла волна мурашек, сгоняя прохладу и принося тепло. Осень сменилась на погожее лето, и девушка почувствовала чьё-то горячее касание. Пылающие любовью губы богини коснулись её лба, и этот жар, как лесной пожар в засушливое лето быстро распространился по всему телу. Редкие волоски на коже уловили чьё-то невидимое присутствие. Скрытые хвосты, все три, без всякой боли вырвались из копчика. Волосы на голове ощутили появившиеся лисьи ушки.

Нонека была благословлена.

[1] Отто — с яп. муж

[2] Онсен — горячий источник, спа в горячем источнике

[3] Таяки, таияки — печенье в форме рыбы с различной начинкой.

[4] Некомата — двухвостая кошка-дух.

[5] Фубо — мама и папа, родители.

[6] Обаачан — с яп. Бабуля.

[7] Оджичан — с яп. Дедуля.

[8] Гохан — с яп. варёный рис

[9] Хонден — одно из центральных зданий в синтоитском храмовом комплексе.

[10] Каннуси — жрец в храме синто.

[11] Дзабутон — маленькая подушка для сидения.

[12] Оммёдзи — последователь искусства оммёдо.

[13] Рю — японский дракон.