Следствие по магии 3

Глава 1

Последние деньки яркого сентября я проводила в прострации. Опять возвращение на работу с полным багажом недодуманных мыслей и ощущением новизны по всем фронтам.

Кощей продлил мою командировку до конца сентября, воспользовавшись которой я проводила в блаженном ничегонеделанье. Если точнее следующие полторы недели сидела в Нави, разгребая последствия своей злости и неделю отписывалась бумажками о командировке.

И вот в последнюю неделю сентября я вышла на работу, злая, от меня искры летели, ехидная – красавица! Меня не дергали потусторонние запросы почти две недели, не вытаскивало во сне на передовую. Меня это напрягало, новости то я видела. Потом опять дернуло и тишина.

Колдун и ведьма спелись, пичкали историей, алфавитом и алхимией, продолжили в своей манере наказание Нави. И решили устранить пробелы в моем образовании, одно другому не мешало. От перегрузок я просто падала вечерами в кровать, без снов и блужданий. Может это причина?

Предлагаю иногда напоминать себе, что я следователь СК, «цельный» майор. А еще я птица-гамаюн, отличаюсь умом и сообразительностью. Зоя Владимировна Гаюн, сирота – юридически. Фактически оставлена на воспитание в приюте у Бабы Яги. Хотя тогда она имела другое имя, но суть все равно была одна. Так вот, нагоняй я получила от давно почившей родственницы, поругались знатно, Навь бушевала. И стыдно мне не было!

В принципе, до прошлого лета, как и все легионы людей училась, работала и т.д., и т.п. Мне все время казалось, что жизнь проходит «не так» и я сейчас не о выборе профессии. А просто внутренне чувство неправильности, не полноты жизни…коллеги и друзья говорили «родишь» и все будет по-другому. Я тогда молчала, не видя смысла спорить с ними. А сейчас жизнь «полная», и только мое отношение говорит о том, что колебание полноты от северного полярного лиса, до восторга победы.

А началось все в начале лета. Влезла своим хвостом в череду похищений детей, потом в проклятые артефакты, параллельно помогала чем могла на передовой. Я теперь застряла – мое мышление сильно отличается от навьих детей, но и от простых людей тоже. Это и привело к конфликту.

Обо всем по порядку.

Интерлюдия (начало сентября)

С Запорожской атомной станции мы вернулись в лагерь, а потом в Донецк. И все шло нормально, пока около четырех, я не подскочила от тишины, все спали в одежде. Первые звенящие струны тишины в тягучей серости ночи.

Я вышла на улицу. Кощей и оборотни спали. Волки только ухом повели, насторожились, но не проснулись. Набегались по ЗАЭС, а теперь расслабились.

Дом был скрыт Кощеем от любопытных, каким-то изощренным рунным заклинанием. От которого белая, кое-где осыпавшаяся, штукатурка стала красной. Я для собственного спокойствия не спрашивала, чем он рисовал.

Не смотря на ночь и тишину, машины сновали по дороге. Почти без света, соблюдая тишину, мимо промчалось МЧС.

Я и сейчас не отвечу, зачем. Но тогда я просто пошла за машинами. По дороге. Артиллерийская канонада застали меня там.

Часы показывали около четырех, под обстрел попали те мальчики, что ехали спасать. На дороге рядом увидела силуэт. Смерть. Коса, балахон, холод. Все в комплекте. Но не Морена.

— Что забыла здесь?

Балахон в стиле тюремщиков, дементоров, из книг о мальчике волшебнике[1] качнулся в мою сторону. Ничего не ответил, повернулся обратно.

Тринадцать спасателей было уже не спасти. Оставшиеся спешно закрывали собой гражданских, стараясь отогнать в подвал или иное укрытие.

— За ними?

Черная фигура повернулась ко мне, обнажив белый череп и блеск черных, как омуты, глаз. Не Морена. Богиня смерти была живой и адекватной, эта же…

—Что тебе здесь делать, ведьма. Пошла отсюда!

— Карга старая! Это что ты здесь забыла? Пошла прочь с моей земли!

Я давно поняла, что боги поделили вотчины и, например, Аид жил и «работал» в Греции, Анубис, в Египте. Правда этот бог-шакал сейчас патологоанатомом. В Следственном комитете работает, но всего лет тридцать как эмигрировал в Россию. Наши ареалы обитания и силы не пересекаются, вот и стараемся не вмешиваться в работу других. Эта смерть, как я поняла Европейская, только так я могу объяснить свою неприязнь к ней. Не местная. Морене при встрече мне хамить не хотелось вообще.

—Забываешься! Склонись!

Приказал этот ходячий скелет. Спешу и прыгаю. На секунду задумалась, что же гаркнуть в ответ. Но я забыла про спасателей и то, что для них, в отличии от смерти, я видима. Один из парней, подхватил меня за талию, перекинул через плечо и потащил.

—Дура, здесь стреляют, нужно прятаться.

Меня отволокли за кирпичный остов какого-то дома. Парни командовали, прижаться к стене, закрывали от кирпичной крошки детей, женщину. Живыми выбраться не планировали, но надеялись. Они были выше ожидающей их смерти. Это значит, в том числе, оставались людьми в любых обстоятельствах, были благородными, человечными, даже зная, как потребительски относятся к ним. Это люди чести, слова и высокого профессионализма.

—Тетя, пйячься!

Меня дернули за свитер, привлекая внимание. Маленькая девочка, вся черная от сажи с рыжими кирпичными разводами, с расцарапанным осколками кирпича лицом, требовала, чтобы я выполнила команды спасателей.

—Ты как малышка?

—Ноймально, только гйомко. Ты не бойся, спасатели с нами, они помогают. Не бойся.

Маленькая девочка, отчаянно боясь, звонким детским голоском уговаривала не боятся меня или себя. Кто эта малышка?

Я увидела ее путь. Она станет военным. Она будет защищать свою страну. Ее глубокие синие глаза станут омутами, а беленькая челка сменится темным каре, но она останется собой. Военный инженер. Она хочет вернуть, то, что разрушено войной.

Война – это кровь, ужас и боль. Об этом стараются забыть и никогда не рассказывать. История о мужестве – это каждое мгновение, проведенное на войне. История о самопожертвовании – это момент, когда военнослужащий выбрал для себя эту профессию. А она выбрала. Каждый, кто оказался здесь по долгу службы, пишет ежесекундно историю о дерзости к смерти, самопожертвовании и человеческой доброте. В том числе и эта девочка пяти или шести лет, она уже начала свою летопись.

Если выживет сегодня.

Мы все сталкиваемся с выбором: либо развиваться, либо деградировать. Они выбрали: защищать этих людей. Своих надо поддерживать. Своих никогда не бросают.

Если по-настоящему любишь свою страну, будешь желать ей расцвета. Будешь помогать ей. А что такое страна? Это люди. Вот и приходим к тому, что без любви к ближнему нет никакого развития, расцвета. Любишь ближнего по-настоящему, значит, не допустишь беспредела и безнаказанности зла. И будешь защищать свой мир зубами. В этом определенный парадокс, в этом правда жизни. Это по Покону.

А над нами расцветали огненные цветы.

—Девушка, прижмитесь к стене, сейчас будут утюжить.

—Командир!

Спасатель остановился, он здесь самый старший, лет тридцать, наверное, такой же закопчённый и грязный, как и остальные.

—Я могу вывести вас. Не спрашивай, как. Мне нужно, чтобы все выстроились в цепочку и шли за мной. Это понятно? Мертвых заберете уже с военными.

В свои слова я вкладывала силу. Иначе, иначе они бы стали задавать вопросы, ответы на которые ни к чему не приведут. Я рисковала, потому что безгранично доверяю нашим офицерам.

Выше…. Выше голову

Нас не сломать… Будем выше

Мир замер, огромный огненный дождь, уже падал на наши головы. Все замерло, мой голос, мое право, моя земля.

—Остановись, ведьма!

Выжить…Мы веками учились стоять

Чтобы выжить

Мои руки – огромные крылья. Они обнимали выживших. По красному оперенью били снаряды, а под ними, как цыплята семенили выжившие.

Слышишь…. Нам детишек ещё поднимать

Будет жатва

Мы шли. Девчушка, на руках у спасателя, смотрела на меня огромными глазищами и губами шептала – фея. Пусть так. Я дам шанс прожить эту жизнь чуточку дольше.

Хватит… Нашу родину ставили в ряд

Виноватых

А потом вы предстанете перед мостом, и я узнаю, достойно ли прошли свой путь? Если да… я верила в вас не напрасно.

Быть выше, Лжи и предательства, Есть обязательства, Род слышит, Род видит, Берегов не видно, Беспощадная пламя битвы, И мальчишки уходят в пламя, Ради мирного неба над нами,

Род видит

Удар по крылу был настолько сильный, что я покачнулась. Смерть. Не смирилась с тем, что ее жертвы перестали таковыми быть. Молодой мальчишка – спасатель попытался поддержать. У них это в крови, в ДНК, на подкорке – помочь ближнему. Но я легонько покачнула головой. Нельзя. Не выдержит, сейчас мои крылья держат снаряды.

Завтра… Осознание всех перемен

Будет завтра

Эта костлявая своей косой била по крыльям, пытаясь прорвать их, чтобы добраться до людей. Мне она ничего не сделает, не мое время, не ее уровень.

Правда…. Ничего не возьмётся взамен

Кроме правды

Нам всего то нужно пройти по дороге. Где вокруг «не наша» смерть, но наша битва.

Память… О героях во все времена

Непреклонна

Стоит… Ещё раз оглянуться назад

Чтобы помнить

Пара шагов, всего пара шагов, а меня шатает как пьяную. И не смотря на мое хоть и слабое, сопротивление двое мальчишек поддерживают меня с двух сторон. Им тяжело, это видно, но держат. Дают опору моим крыльям держать. При каждом ударе ракет их чуть придавливает, но они стоят.

Быть выше, Лжи и предательства, Есть обязательства, Род слышит, Род видит, Берегов не видно, Беспощадная пламя битвы, И мальчишки уходят в пламя, Ради мирного неба над нами,

Род видит

Эти люди, своим существованием показывают мне, что возможности человека воистину огромны. Они помогают мне держать смерть. Тут важно не то, что я бы справилась. Мне это дано, а вот им – смертным, но они держат, раскрасневшись от натуги, упрямо и своенравно.

Берегов не видно, Беспощадная пламя битвы, И мальчишки уходят в пламя, Ради мирного неба над нами[2]…

Мы стояли в тишине. Тяжело дыша и улыбаясь. Да попали под обстрел, ранены они все, да трудно, но они живы. Они вынесли на своих руках небо и огонь.

—Спасибо!

Меня обнимали множество счастливых рук, а меня впереди ждала Навь, серым кругом раскрыв проход. Спасателям, что помогали мне, я отдала маленькие перышки. Они держались у меня в волосах и выпадали по желанию, мгновенно становясь золотыми или серебряными. Эти были из красного золота, как и сегодняшнее оперенье.

—Вам теперь в ту сторону.

Спасатели и выжившие стояли и смотрели, как я ухожу. Почему от их немой благодарности мне трудно говорить? Как так может быть трудно сказать слово? И тишина становится понимающей. Она на каком-то недоступном даже мне уровне говорит все за нас.

А из навьего тумана высовывается тонкая рука, непреклонно указывая мне порядок действия. Филейной частью поняла, что будут ругаться.

Настойчивое приглашение я приняла немного робея, с холодной злостью в груди. А когда туман немного разошелся, я уже стояла у Калинова моста. Передо мной стояла девушка, моего возраста, на вид, руки ее были скрещены на груди, а губы поджаты. Мама.

Мы были похожи, если убрать из моего взгляда тот слой напускного цинизма, что сформировала работа и жизнь в хорошем, но все-таки приюте.

Огненно-рыжие волосы, глаза – моя более мягкая или женственная копия, сейчас была недовольна. И всей своей позой намекала на это. Переживу. Это не Кощей, которого я уважаю, опасаюсь и кажется…только кажется.

—И?

Молчу. Самое парильное это молчание. Я же до подлинно не знаю на что будут ругаться? Вот пусть в начале озвучат «весь список» потом буду брыкаться.

—Я тебя спрашиваю, как ты посмела?

Пожимаю плечами, если вы не умеете конкретно спрашивать, не удивляйтесь отсутствию ответа.

Руки болели, кофта, была влажной, значит пропиталась кровью, нужно будет обработать. А то мало ли, чем коса смерти пропиталась за тысячелетия? Умереть не умру, но и болеть не хочется.

—Я долго буду ждать?

—Чего?

—Ах ты еще и не знаешь?

—Нет. Объясните, я подумаю.

Девушка завелась не на шутку. И если отодвинуть ультразвуковое сопровождение, то я: во-первых – не имела права спасать этих смертных, во-вторых раскрывать себя перед ними, в-третьих вести себя более почтительно перед своим предком.

Когда виток обвинений пошел на четвертый круг и стал затихать, я влезла с комментариями.

—Для начала представьтесь.

Весь воздух вышел со свистом. Злобно-растерянное лицо, обиженно скуксилось. Но через минуту девушка взяла себя в руки и тем же раздраженным тоном продолжила:

—Ты должна знать!

Уже тише, но все еще зло и обескуражено заявила матушка. Должна? Где прописано мне «должна»? Даже не пришлось разыгрывать ехидство:

—Я не помню, что я вам что-то должна. Так что, слушаю вас!

Старшая Гамаюн посмотрела на меня как на больную, но соизволила представиться.

—Анастасия, Гамаюн. Твоя мать.

—Биологическая – возможно. Так в чем суть претензии?

—Ты не должна была…

—Где это написано?

Ни написано, ни сказано, ни по Покону. В общем потерялся родитель по всем статьям.

Может в древности это и было, но в Книге сотворения я статьи о помощи смертным не видела. Я ведь юрист, так что в первую очередь ознакомилась с Велесовой книгой, выбила из Кощея правила Покона, дословно, как клещ и под успокоилась. Точнее с особым тщанием требовала, что «нельзя», и там такого не было.

С третьим пунктом обвинения – не подчинение старшим, возможно. Но опять-таки с поправкой, ее я не уважала. Судя по ее жизни, ничем она не прославилась. Даже не так, ничем не запомнилась. Ее мать, моя бабка, прошла всю войну, помогала лечить людей, оберегала, как умела. А эта… слабая, бесхарактерная. Как отражение того времени, смирение обманутых, покорность обстоятельствам. Только и сумела меня спрятать, чтобы самой уйти спокойно за Калинов мост.

И да, люди могут быть слабыми, добрыми, капризными, они были есть и будут такими, но я не обязана их уважать. Принимать – личное дело каждого, не берусь судить. Что говорить, я не очень относилась ко всем монахам и старцам на иконах. Не ко всем, лишь тем, кто прославился исключительно молитвами, сидя в пещерах, скитах и монастырях. Это их выбор, их право. Только не требуйте от меня после этого уважения. Особенно к Ники – такую страну…. Прогадил! При этом есть и такие, причисленные к святым, которых стоит уважать, за их дела.

Так что маменька может здесь всех на уши поставить, я не против.

—Я тебя наказываю.

— Ого, - протянула я, - а за что?

—За непочтительность! И нарушение традиций. Гамаюн приходит только к избранным!

—Это твоя версия или только придумала? Ты кто такая??

Я не поднимала голос, нависнув над ней своим последним вопросом, просто мне все это надоело. Не было ее в моей жизни, вот пусть и дальше отсутствует. А еще я устала. День был трудный, ночь еще лучше.

—Стася, ты чего завелась?

От голоса за спиной стало не по себе. Бархатный, ласковый, медовый, главное сила от него веет. Ныне моя сила.

—Да вот, кровиночку отчитываю.

Все-таки «базарная бабка» термин состояния души, от возраста не зависящий. А из-за спины вышла другая девушка, хоть на вид и моложе, но взгляд ее. Стальной. По «породе» поняла, что тоже «старший родич».

—Остынь, Навь волнуется!

—Нет, ты представляешь…

«Матушка» завелась просто на загляденье. Я же, не обращая на это внимание, смотрела за спину третьей девушки.

Навье царство сейчас напоминало кошмар синоптика, в серо-зеленом цвете. Кое-где бушевал торнадо, рядом шел град, соседствуя с молнией и огненным дождиком.

—Стася, быстро обратно!

Родственница осеклась, потупила глазки и шмыгнула на мост.

—А ты, успокойся.

Гранитный столб ее слов упал на мою душу, придавил мощью и заставил взбрыкнуть мою профессиональную гордость следователя.

—Представьтесь!

Вместо очередной бабской истерики, увидела одобрение в глазах девушки.

—А ты я смотрю сильна. Молодец. Я Грановская Валерия[3]. Прабабка твоя.

Девушка чуть изменилась, укоротились волосы, вместо сарафана появилась гимнастерка и звезда Героя. Старшина.

—Ну здравствуй потомок!

—Здравствуй… Бабушка!

Валерия задорно рассмеялась, звонко и по-доброму.

—Слышала уж не раз твою песнь, что в Сталинграде, что здесь в Донецке. Что там, что там была во времена Великой войны. Ты вот смотрю защитница, а я лекарем была.

—А почему ты ушла?

—Не спрашивают о таком. Сама ведаешь, что Гамаюн сама не умирает.

—Знаю.

—В конце сентября сорок третьего, моего любимого убило. К нам два «Тигра» пробилось, и палить начали по штабу и медсанбату мы в Запорожской области стояли. Я почувствовала, что его больше нет и решила умереть не напрасно. Подхватила связку гранат, да и кинулась под танки. С собой забрала только один, второй бойцы добили. Меня с ним похоронили в братской могиле, волхв, что был на лечении, провел обряд. Теперь мы с ним вместе, здесь.

—Мне жаль…

—Не жалей. Я с ним, он со мной. А в смерти ли, в жизни. Какая по сути разница? Для нас то?

— Наверное никакой.

— То-то же! Ладно. Это дела прошлые, сейчас о нынешнем. Спрашивать куда смотрела, не буду. Все вижу, Настасье уж досталось. Всегда склочной была девка, все мне, да я.

Лера обреченно махнула рукой.

— За то, что ушла?

— За то, что никчемушный ее муж был. Они не встретились здесь, значит и любовь его была не истиной. Да и боялась всего, тряслась от всего.

— Может так воспитали?

— И такое может быть, бабка твоя, дочь моя, тоже с малолетства одна была. Но уж знала кто и что она. Перед войной водила я ее сюда, как заведено. Тебе того не досталось. Но тряслась над своей дочкой пуще Кощея над златом.

— Знаньем.

— И над златом тоже. Он старый кобель над всем своим трясётся. Так вот, открою тебе маленькую тайну. Над тобой только Род и властвует. Не водили тебя родные сюда, не представляли предкам, а потому и нет над тобой власти у них. Тебя принял Род, лично. Там на Тайницкой башне, на суде своем. Так что предков своих не бойся. Чую, что ты опасаешься этого.

— Есть немного. Род, это Род. А вот вереницу предков – это чур меня.

— Не все мы такие страшные. За советом приходи, ты сейчас одна из старших. Но уж больно круто ты взяла. Всех не спасешь.

— Всех и не буду, кого смогу, вытащу.

Валерия рассмеялась. Аж слезы брызнули.

— Ну дерзай. Но пока Навь отдохнет. Не чует она колдовства, так и помогать сможет. В мире сейчас передышка, вот и она отдыхает. Твои ночные похождения пока прекратятся.

— На долго?

— Тут как повезет. Но надолго ли колдуны оставят такую силу? Да в такое время? Вот точно нет. Вот и отдохни, пока есть возможность.

[1] Гарри Поттер и узник Азкабана, третья книга Дж. Роулинг.

[2] Юта песня «Быть выше» с авторской незначительной правкой.

[3] Грановская Валерия Осиповна, Герой Советского Союза, посмертно 23.09.1943(присвоено 03.06.1944), санинструктор роты 907-го стрелкового полка 244-я стрелковая дивизия, 12-я армия Юго-Западного фронта.

Глава 2

Из Нави я вывалилась ровно под колеса машин. И в лапы к рычащему на оборотней Кощею. Его зеленое свечение давило на окружающих заставляя оборотней низко опускать голову, в неком животном подчинении. При этом, как я поняла, злость была направлена не на волков, а на обстоятельства. Волколакам от понимания было не легче!

Спустя полчаса, пока меня трясли, дергали, обнимали, ругали, я выяснила с родней в переходах Нави провела три дня. Так что потеряли меня конкретно.

Почему не пришел колдун – в начале не сообразили, проверяя округу, боялись, что меня похитили. Когда Кощей попробовал прорваться в Навь, ему вежливо отказали в доступе. Тут он понял, что это не похищение, немного успокоился, как и окрестные кладбища, которые пришлось успокаивать по новой. Деятельный маг бился в стены Грани седьмой час. Безрезультатно, при этом ругаясь на всех, кто попадется под его мертвенно-горячую руку.

Обратно в Москву везли на руках. Было страшно отойти в туалет, там в начале проверяли, потом стояли и ждали под дверью. Думы о вечном в такой нервной обстановке не приходили.

Потом полторы недели в Нави, где пришлось голосом усмирять туман и жителей этого царства от матушкиной отповеди, думала, что охрипла. Кощей периодически забегал проверять мои успехи, приносил вкусности и исчезал. Забрать меня даже не попробовал.

Это было неожиданно, я все так же проводила «генеральную уборку», когда серый туман возник перед носом, образовав провал в дороге. Как раз у знаменитого камня убирала. Это тот от которого три дороги расходятся и все с одним в итоге концом – «убитым быть». От старости или от меча, разница исключительно во времени. Не то, чтобы я сопротивлялась этому выходу, но и пинка под копчик не планировала.

Из-за Грани я вышла в горах. Ледяной по-осеннему ветер поиграл моими волосами и усвистал дальше по своим делам. Отстраненное любопытство, плюс холод заставили повернуться в сторону огней. Одета я была не по сезону и не по локации.

Русское авось, бессмертно, особенно если приправить усталым пофигизмом. Доберусь до людей узнаю. Дорога светилась лентой вдоль скал, а небольшой огонек больше напоминал свечку, путеводную. Я полчаса плелась по горной дороге, про себя поминая всех козлов, горных и не очень. Разряженные воздух сильно затруднял дыхание, когда в момент наивысшего наслаждения холодом и горами, в небе распушили хвост снаряды. А потом заголосили автоматы.

Именно этот звук был очень странным. При нынешнем оснащении армии, с помощью артиллерии можно сравнять все здесь с землей. А тут по сути рукопашный бой. Да и Навь просто так не станет беспокоить.

На КПП стояла тишина, при выстрелах солдаты попрятались по укрытиям. Пока я в свете взрывов стояла, что тот тополь на Плющихе. Видели бы вы глаза их старшего, думала перекреститься, но нет. Встряхнул головой, как норовистая лошадь.

— Гражданочка, вы что здесь делаете?

Пришлось урезать в своей голове ту многоэтажную тираду, до просто неуверенно - возмущенного восклицания.

— Помогаю, наверное, …

— Скройся!

— Ты мне лучше ответь, майор, что у тебя здесь?

— Сама,. ять, не видишь?

— Причины?

Взгляды убивать не могут, по крайней мере у людей. Под канонаду артиллерии и автоматную подтанцовку, я спрашивала, по его мнению, (я так тоже думала!), дичайшие вопросы. Но он, не понимая себя, отвечал на них.

— Да как с цепи сорвались, утром, днем, да даже вечером - все спокойно было. В начале было два выстрела крупного калибра, сейчас прям стенка на стенку.

— Стенка на стенку, говоришь. Без причины.

Я посмотрела в ту сторону, что указали. Действительно стенка на стенку, автомат на автомат. Лучше бы мордобой.

— ТИШИНА!

Эхо подхватило приказ. А меня закружило от той ненависти, что лилась с двух сторон, голова чугунная, злость напирает, грозя взорвать черепную коробку. Одна злоба. Колдовская злоба чуждого заклинания, но КПП и меня обходила стороной. Из каждого вырывать это, я здесь до морковного заговенья буду сидеть, хуже, чем уборка в Нави.

— Тишина, тишина-на-на

Приказ окутал все вокруг. И все замолкло, все замерли. Черное облако над людьми замерло, потрескивая мелкими всполохами.

— Вы воины! А ведете себя… До каких пор вы будете испытывать терпение солдат моей земли? А если вас увидят ваши предки? Те, что сражались плечом к плечу? Я хочу, чтобы вы посмотрели им в глаза. Им и тем, кого вы убили!

«Помоги мне Навь!»

Соловьи, не пойте больше песен, соловьи.

В минуту скорби пусть звучит орган.

Навь откликнулась легко, действительно ждала, чтобы выпустить из ее необъятных полей начали людей, ну почти. Полу материальные души.

В старой советской форме, армяне, азербайджанцы, русские. Кто-то хлопал другого по плечу, кто-то обнимался.

Поет о тех, кого сегодня нет,

Скорбит о том, кого сегодня нет.

С нами нет.

За ними последовали гражданские молодые парни, старики, женщины, дети. В рванье и хорошо одетые, богатые и бедные, война не щадит никого, но они были радостные, виноватые улыбки кривили их лица. Вот один старик подошел к кому-то из замерших бойцов, лица не видать, зарыты балаклавой. Подошел, размахнулся - послышался звук затрещины и отборная брань на азербайджанском. Потом, с другой стороны, глухой удар и брань на армянском.

Тишина, над полем боя снова тишина.

Как будто не было и нет войны.

И мы в объятьях мирной тишины.

И мы в объятьях мирной тишины.

Нет войны.

Я пела, а воины, те, что еще живые, склонив голову слушали своих родных. Краем глаза видела, как кто-то стоял на коленях перед двумя женщинами, отбросив оружие, припав к земле. Руки бойца тряслись, он тянулся в их сторону, судорожно пытаясь прикоснуться к ним, страшась, что они исчезнут. И вот семья обнимает его, не выдерживает, громко, надрывно:

— Мама, сестра!

Два командира, стояли в центре, рядом с ними возвышалось еще две тени. Напротив, друг друга, ругались перемежая русский, азербайджанский и армянский, сплетая все в один ком негодования.

Оба призрака в советской форме, полковник Рашид Меджидов и маршал Иван Баграмян. Две скалы, два полководца перешли от слов к делу, давали затрещины двум командирам. Пару раз пинали, не по уставу, так они уже не живые.

А синяки останутся.

Этот бой, он позади уже, кровавый бой.

Опять кого-то с нами нет уже.

Остался кто-то на чужой земле.

Остался кто-то на чужой земле.

Той земле.

Сзади меня зашевелились миротворцы. Молчали, но рассредоточились, то ли для контроля местности, то ли от любопытства. Их старший тихонько подошел, остановился, перекрестился, но так ничего и не вымолвил.

Но время. Больше держать и колдовство свое и сдерживать чужое не получалось. Усталость давила, плечи сгибались. Призраки это чувствовали, по одному или группой озирались, клали руки родным на сердце.

Один за одним призрачные люди с силой впивались в сердца своих потомков, вырывая злость из их сердец, слышался протяжные стон, оханье. Черные комочки колдовства, они бережно держали в кулаках. Время. Призраки обнимали и гладили лица тех, с кем в этой жизни они больше не встретятся, стирали слезы боли и тоски. Шли ко мне, склоняясь.

По правую руку от меня иной портал, через который они возвращались обратно. Напоследок, оборачиваясь на своих.

Соловьи, не пойте больше песен, соловьи.

В минуту скорби пусть звучит орган.

Поет о тех, кого сегодня нет,

Скорбит о том, кого сегодня нет.

С нами нет.[1]

И опять тишина. Излеченные замерли, не делая даже попыток подняться, или даже сместиться. Движение за спиной:

— Что это было?

Я не обернулась. Портал еще открыт, не дай Род заглянет живой, из дурости или любопытства. Но ответила:

— Это, командир, напоминание. Они были вместе, их родные сражались и умирали бок о бок. В этом конфликте страдали люди. Кто виноват, сейчас не важно. Важно то, что мы можем его остановить.

— Так можно остановить любой?

Майор не договорил. В вопросе звучала надежда, призрачная. Как бы хотелось ему помочь, не разочаровать….

— Если бы… пока только этот.

Я сделала шаг назад, захлопнула туман, отсекая такую странную Кавказскую ночь и оказалась у того же камня.

Если бы, я могла остановить так любой конфликт. Я бы сделала это, ничего не пожалела от себя. Но нет. Сейчас это была чужая воля, колдовство. Кто-то просто навел злобу на этих людей, воспользовавшись тем, что она есть. Одни ненавидят других, плеснули колдовское топливо и в небеса стремиться пожар войны. Опять войны. Кому же так сильно это нужно?

Когда же вы отстанете от нас? Просто не трогайте, не тронем мы вас, не нужны нам земли заморские, с доплатой не требуется земля Окраины. Люди, вот самое ценное богатство, счастливые смех детей, спокойствие стариков, уверенность молодых. Но не надут. Нам придется воевать, каждый раз. Потому, что имеем свое мнение, потому, что не хотим, как все, потому, что хотим жить. Не мешая другим, себе, это и есть свобода. Быть человеком, защищать, оберегать, хранить. Воля наших предков остановила Гитлера, воля их предков остановила Наполеона. Сейчас наша Воля, не дает вновь поднять голову фашизму. И пусть театр военных действий — это небольшая часть, многое скрыто, и тем опасно. Мы не будем им равны, не от того что не можем. Не хотим, ровняться нужно на лучших, а не на кучу мусора, которая убеждает, что это бриллиант. Ровняться следует на лучших, спрашивать себя, стали ли лучше в сравнении с собой вчерашним, на наших предков, достойны мы их? Это общее, что должно быть и в Нави, и в Яви, может и в Прави тоже.

Я сидела у камня и смотрела на огромный шар чужого заклинания и злости. Вот часть этой войны, квинтэссенция злобы и подлости. Оно еще потрескивает, не согласное умирать или исчезать в пустоте.

— В начале было слово.

Я вздрогнула, рядом стоял старец. Я видела его, он клюкой вразумлял, уже не надеясь на слова. Один из тех, что вышел сегодня вразумлять воинов. Простая одежда, домотканая, грубая рубашка с закатанными до локтя рукавами, медный крестик в вороте. Почему не ушел за своими? Здесь невозможно душе потеряться, виден Калинов мост и хвост дрыхнущего Стража.

— Здравствуйте.

— И тебе не хворать красавица – Гамаюн.

— Почему вы остались? Вам пора на покой.

— Время для меня не так важно. Я часто прихожу к этому камню. Он первый, что создал Род и подарил брату. А остался. Что мне время? Я могу уйти на покой, могу переродиться. Как захочу.

— А почему не перерождаетесь?

— Захотел отдохнуть. А задержался с тобой, спасибо сказать. Что не бросаешь моих потомков.

— Как я могу их бросить?

— Союз бросил, Россия бросила. Нынешнего президента еще и потому не любит Запад, так это и за него не заканчивающиеся границы России. Чьи он, приумножая, расширяет. Чего не было в истории России больше пятидесяти лет. Хороший нынче хозяин. Взяв Россию, стоящую на коленях нищеты, распада, гражданской войны. Он поднял крест и понёс его. Под усмешки лжерусских, и Запада. Хозяин стал восстанавливать Россию камень за камнем, возвращая заколдованную джинами Чечню в Россию, останавливая войну на Кавказе несмотря на теракты и террористов, финансируемых Западом.

— Следите за ситуацией?

— А то что ж. Нынче много ругают его, как Сталина. Правда такая шваль ругает, что впору памятник при жизни ставить.

— Да уж, и ругают, и говорят.

— Вот, оно и правильно. Всем мил не будет. Не ругать тоже нельзя, медные трубы они страшней огня, да воды.

— Я тоже должна оберегать свою Родину, ту же Окраину.

— Плохо там сейчас.

— Плохо, но иногда ловлю себя на мысли, что как-то не особо трогает, что там плохо людям. Если какая-то эмпатия и осталась, то совсем уж в медицинских дозах. И начинаю задумываться — хорошо это, или плохо? Может совсем как-то огрубела, стала бессердечной? Ведь простые люди страдают в горниле спец. операции. Скоро зима, а там нет электроэнергии, нет тепла.

— Так и правильно. Ты оберег своей страны, своих людей. Они чужие. Не просто чужие, а враги, отказавшиеся от своего рода. Вспомни разорванных в клочья детей Донбасса, красные речки крови на асфальте. Вспомни измождённые пытками и издевательства лица русских военнопленных, вернувшихся домой. Вот уже и кулаки сжались.

— Да я как новости прочту, зубами рвать готова. Но нельзя. Нельзя всех спасти. Я много могу и ничего не могу…

— Равновесие. И если подумать, то ты поймешь. Ни их колдуны, ведьмы и твари, ни наши не могут в одностороннем порядке сделать гадость, равно как и спасти. Вот ты про эмпатию говорила, у кого-то была эмпатия к немцам в 1945 году? К их разрушенных городам, отсутствию тепла, темноте? Вряд ли. Ну разве самую малость, как ты заметила в медицинских дозах. Но ее хватило для того, чтобы советские полевые кухни пекли им хлеб варили кашу. И этим хлеба напекут и каши сварят. Спасут, в итоге. И именно русские.

— Почему мы только обороняемся? И отвечаем.

— Потому, что сами не знаем, что нам потом делать. Вот остановимся мы где-то… скажем у Польши. И сейчас не имеет значения, что она нам не сдалась. А потом? Воевать с поляками? Не успокоятся ведь…

— Они и до того спокойными не были, все Речь свои вспоминают.

— Вспоминают, но забывают предков. Дальше что? Восстанавливать? А справимся? Или как Союз надорвемся?

— Надорвемся. Слона нужно есть по кусочку.

— Вот по этому кусочку мы и идем. Главное единство сейчас.

Старец встрепенулся, расправил плечи, посмотрел по сторонам. Не для того, чтобы скрыться, а казалось наоборот донести мысль до всех:

—Ты не думала о странностях? Почему слово «русский» - не имя существительное? Помнишь я сказал: «В начале было слово»?

— Конечно.

— Слово – это тоже оружие. Уж ты то должна понимать.

— Не только я. Слово – это оружие с того момента, как мы научились говорить.

— Даже раньше. Этот мир сотворен словом. Я бы даже сказал нашим словом. Язык творения. Так неужели, народ, который любит Род имеет самоназвание такое странное?

— Уже точно не думаю.

— Вот и правильно. Русские – это слово прилагательное. Американцы, немцы, индусы – слова, имена собственные. Русские – прилагательное к своей земли. Здесь на этой земле живут многие народы. А объединяет их именно это «прилагательное». Мы живем на Земле уже давно. За спиной миллионы лет преданий, былин, опыта и разного рода Заветов. Но мало кто помнит, что Аз – это воплощенный на Земле Бог.

— Я помню.

— Тебе и положено. Но также и говорят: «Аз воздам» - «Я воздам по заслугам» или правильнее «Богом воздастся». Ты злишься на других забывая, что злиться, на нашем языке означает «злить себя». Зачем?

— Себя злю?

—Да, зачем злишь себя?

— Потому, что это неправильно, не справедливо. Горько... люди гибнут.

— Они всегда гибнут, смерть – неотъемлемая часть жизни. И это не злость, на себя ты не злишься. Тебе трудно дышать, как будто сжигает изнутри.

— Да.

— Это не злость, это ярость. Во многих старых сказках, действительно старых, ты не найдешь злости, только ярость. И это правильно, ярость идет от солнца, Ярилы. А злость только от людей. Она толкает на предательство, подлость. Ярость может толкать только вперед. Именно ярость записана у славян в генетический код в глубинную память народа.

— Нашего народа.

— Нашего. Этот народ никогда не стремился подчинить себе другие народы. Помнишь об этом? И почему, как думаешь?

— Потому, что мы другие?

— Потому, что мы русские. Нас с тобой – ладно, как никак хранитель и душа, но смертных - невозможно одолеть силой? Кто-то пытаясь осмыслить нашу загадочную душу говорит, что мы играем по каким-то, совершенно не ведомым для всего остального мира законам. Потому, что мы сохранили истинные законы. Ты та, что хранит их. Хочешь закончить эту войну?

— Спрашиваешь.

— Вспомни, золотое правило, которое сформулировал один мудрец: в любом конфликте, между двумя всегда незримо присутствует третий, и лишь незнание того, что этот третий есть, поддерживает конфликт между противоборствующими сторонами.

— И кто же третий? Америка? Англия?

— Это названия. Просто название. Слова. Там тоже люди. Плохие и хорошие, злые и добрые. Запутавшиеся. Таких и у тебя на земле полно. Войны были и будут, для тебя важно защитить их от той стороны Грани, что отделилась от Нави. И она смердит, переполненная злой силой. Как ты сказала «злой» на себя. Она часть, которую отделили, но заставили обидится на целое.

— Кто же ее отделил?

— Вот это главный вопрос.

И его не стало. Удивляться в этом месте было бы верхом глупости. Так, что я приняла как данность. Исчез и исчез.

Мне нужно существо, подозреваю, что относительно бессмертное, которое отделило от Нави жирный кусок, но которому этого куска не хватило. Почему «относительно бессмертное» - даже понятие смерти, того символа, означающего противоположность жизни, у нас нет. Вон с родней общаюсь до сих пор. Хотя их тела истлели за века. Перун говорит, что: «смерть наблюдаете вы в окружении своем, для себя же вы ее не найдете. Ибо смерть всего лишь изменение мер жизни».

Но этот колдун хочет командовать и здесь. Ведь Навь, ее сила, это тот же ресурс. Как нефть, газ, земля. Только более мощный. Энергия целого мира, одного из первых. Здесь сила бога меркнет по мощности.

А что делать мне? Искать, этого или эту тварюшку – это понятно. Дело это не быстрое, накладное и Кощей за несколько веков не нашел виновника. Значит требуется ловить на живца, а пока отбиваться от последствий.

А с тем, что твориться на границе, что делать? Отойти и вмешиваться только тогда, когда по моей «хате» прилетит ракета? Глобально – верно. Но я так не могу. Я Гамаюн, но я еще и офицер. Значит буду действовать так, как велит моя совесть. Если моя сила не работает в «быту», то буду действовать как человек.

Решение я тогда, конечно, приняла. Даже рапорт подала в армию. Как раз вступил в силу приказ о частичной мобилизации. Число дел выросло в геометрической прогрессии, но подала.

Тот ор, и размахивание перед моим носом моим же заявлением, я не забуду и на смертном одре. Прям в тот момент и лягу на тот самый постамент.

Кощей, влетая в кабинет, снес дверь с петель, Анубиса – Славу, два стула и подвинул мой, дубовый между прочим, стол. Гнев Бессмертного можно было ножом резать, думала вот-вот огонь из ноздрей вылетит, поджигая все вокруг.

Анубис, как честный бог-смерти исчез из кабинета мгновенно, как телепортировался. Я бы последовала его примеру, но нависающий колдун перекрывал стратегические выходы из кабинета, а на окне еще и решетка была. Для надежности!

В проем заглядывали коллеги, начальство, да весь Следственный Комитет пробегал посмотреть. Именно мимо, стоять рядом не представлялось безопасным!

Убеждать Кощея в этот момент не получилось, рапорт сгорел на моих глазах, веселым зеленым пламенем оставив на память запах хвои и горелой бумаги. Слушать оскорбления в свой адрес я не стала. Собралась и встала из-за покореженного стола, обошла его, подвинула колдуна и спокойно вышла в коридор. Гордо вскинув голову. Аж шея захрустела, испортив момент.

Хватит, пусть меня не переведут, но и слушать о своем интеллектуальном уровне развития – увольте. Тоже мне, упырь тысячелетний! Сволочь костяная, колдун стоеросовый.

А гнев ему идет, вон как статен стал… Тьфу!

После памятной встречи, с Кощеем мы не разговаривали. За исключением тех моментов, как он мне лекции читал, строго по бумажке. Ни шагу в сторону.

Сны пока тоже не приходили, я, поддавшись порыву изучала йогу и всякие методики дыхания. Не срослось. От глубокого дыхания либо кружилась голова, либо я вырубалась без сновидений. Сны не приходили, голосом я пользоваться опасалась, хотя казалось уже могу, чувствую его силу. Но не понимала ее предел. А еще давно-давно читала о татуировках, в начале думала пойти на этот шаг. Яга тормознула, пояснив, что они влияют на владельца, и человек желавший силы набил руну и ослаб, заболел. Ведь значение руны оказалось перевернуто. Значит и слово может иметь значение, о котором я даже догадываться не буду.

Пришлось заняться рутиной. Бегала, училась и мечтала выйти на работу, там хоть и тоже много скучных моментов, но хоть мозг занят. Но ничего, я что-нибудь придумаю.

И наконец я в своем кабинете. Сотрудники как забыли о Кощее, даже не обсуждали. Вполне возможно так и было. Последствия разгрома Анубис устранил, поселил в террариуме на своей половине змею, пустынную, ядовитую, дай Род не сбежит.

Документы пропахли пылью, компьютер покряхтел, устанавливая какие-то обновления. Я почти счастлива. Жаль, что с Кощеем еще ощущается прохлада в разговоре.

— Держи кофе, хозяйка,

— Спасибо, домовой, я скучала.

— И мы тоже.

Искаженный громкоговорителем голос дежурного:

— СОГ на выезд, убийство.

— С кофеем не срослось, пора работать!

Глава 3

Хорошая новость. Не то, что будет сто пятая[1], а то, что минимум на пару месяцев исчезнет скука. Мой энтузиазм сильно удивил дежурного, кажется такой радостной от убийства я с практики не была.

СОГ, хрипя сиреной и распугивая холодно-синей иллюминацией, мчалось по садовому. Калошин переулок 12, в интернете значился как дом архитектора Лопыревского. В той же паутине про дом было не много, середина XIX века постройки. В 1993 году особняк признан памятником культуры. Отреставрирован, арендуется… бегая с сайта на сайт вписывала данные. Данные разнились, сходясь исключительно в двух темах. Реставрация, за нее какой-то чиновник пару лет назад отчитался. И аренда, на сайте налоговой висит, а эта организация любит порядок. Внешне точно любит, внутренний бардак прячется за тонной отписок и полным отсутствием знаний Налогового кодекса населением. Евреи арендуют кстати. А почему тогда официально?

Пролистнув пару страниц увидела. Религиозная еврейская организация. Значит налоги не платим, или платим не в полном объеме. Только бы с экономикой[2] убийство не связали! Я же в цифрах отчетов запутаюсь!

Из приятного, условно, осмотр можно проводить до позеленения, дом не в собственности какого-либо лица. Значит уже проще получить разрешение на осмотр, практически без прокурора.

К тому моменту, как машина остановилась, я почти заполнила бумаги. Всякие адреса, по сто раз переписывать на месте происшествия не люблю, проще в машине, чтобы не отнимало время при работе со свидетелями. Наметила план по запросам, к примеру, в центральном архиве нужно взять план дома. Мало ли, старые дома какие потайные выходы имеют. Плюс операторы сотовой связи и камеры ближайших домов и светофоров.

Дом напоминал миниатюрную разукрашенную коробочку, кукольную шкатулку, около которой толпились зеваки и скучающие врачи скорой. Приехали раньше нас, значит были не далеко.

Поручкались с грустным участковым, он вздохом кивнул вглубь здания. Молчаливый разговор произошел со всеми встреченными сотрудниками. По взглядам, вздохам, гримасам – можно предположить, что дело пахнет керосином.

Так и было. В поистине красивой комнате, с узорчатым деревянным потолком, позолотой на стенах и мебели, в центре на подобии дивана сидела девушка. Из-за спины торчала подушка, руки сложены поверх белого одеяла, сверху прикрытого бежевым пледом, в руках нечто зажато.

Огромный атласно-розовый бант, распущенные волосы, кукольное платьице с розовыми рукавами, на фарфоровой коже проступали какие-то черные разводы. Глаза полузакрыты, к рукам привязаны спицы с синим вязанием, уже после смерти приматывали, кожа под лентами целая, это было видно отсюда. Причину смерти будет устанавливать патанатом. Волосы черные, расчесаны, убраны от лица тем самым бантом. Все очень аккуратно, педантично. Картинно.

Я передумала, хочу, чтобы были экономисты! От маньяков отписываться дольше!

— Приветствую, Зоя.

— Салют, Слава. Чем порадуешь?

Повезло, на месте уже работал Анубис, лучшего напарника в такой ситуации трудно подобрать. Он в буквальном смысле нюхом чует важное для дела. Хотя мой энтузиазм он не разделил:

— Порадовать не могу. Это Эстер Мизрахи. Гражданка Израиля. Это первая «хорошая» новость.

Вот то-то все так отворачивались, опять СМИ, опять начальство с придирками. До кучи еще и дипломаты нервы потреплют.

— А вторая?

— Целых две!

— Добивай!

— Вторая, ну… это ритуальное убийство… и из этого следует, что должны приехать Стражники.

— Они еще не?

— Еще не, но думаю им уже сообщили.

— Ладно, приедет, будем решать. Что за нечисть ты предполагаешь?

— Человека. Хуже точно не будет.

— А цель?

— Зайка, я даже не берусь судить что это за ритуал. А ты про цель. Тело не подверглось разложению, сердца нет, вместо него вложены весы, с часами и ножом, не смотри так, в миниатюре! Кощей будет в восторге!

— В восторге?

— Ну представь какими нотами протеста его завалит Израиль за убитую? Тонкий пергамент...

— Его в туалете не используешь! Оставь. Что еще можешь сказать? По трупу, а не по Израилю.

— Сложно тут. Очевидных улик нет. Фон я проверил, все ауры почистили задолго до нашего приезда. Если мне не изменяет интуиция, то умерла девушка около полуночи. Точнее за минуту до нее. Значит была скрыта пологом, отпечатков нет, камер здесь тоже нет. Те, что у входа не работают со вчерашнего дня. Охрана не видела, не слышала, тут тоже не один вариант. Либо сами спали на работе, либо усыпили.

— Мило. Улик нет, тело в наличии, дипломаты вскрытие провести не дадут без санкции генерального, а тот не сильно то и раньше разрешал, сроку на все выделят часа три и виновата буду сама.

— И Кощея не будет.

— Я не знаю…

— Зой, я не спрашиваю, утверждаю.

И он махнул за мою спину головой. Нашу пеструю компанию решили посетить стражи. И судя по потягушкам остальных высокое начальство. Двое мужчин, при костюмах и вездеходах. Первый, обладал восточной внешностью. Стильная бородка, темный волос и светло-карие, узкие глаза, жилистый, надменный. Татарин? Вполне возможно. На руке часы и перстень. Хорош. Обаятельный хам. Второй – полная противоположность, поставишь к стене сольется. Но если вглядеться, сильный взгляд, открытый, светлый, так же черноволос, постоянно тянется к бутылке с водой. Водяной что ли? Тогда откуда такая способность к мимикрии? Или это из-за контраста?

— Доброе утро, дело забираем мы. Прошу прощения за беспокойство. Можете быть свободны.

Старший их пары улыбнулся. Блеснуло золото. Ох ты, Соловей! Кажется, зам Кощея по уголовке в Страже. Какая встреча! Как узнала о нем хотела своими глазами полюбоваться на еще одного ожившего персонажа. А ничего так, стоящий экземпляр, раздражающий. А как заставить его посвистеть? Снесет все или нет? Мысли не мешали ответить легкой колкостью:

— И вам, коллеги. Вынуждена отклонить ваше предложение, пока не поступит распоряжение начальства. Как только, так сразу.

— Понимаю. Давайте позвоним прокурору.

И Соловей замер на минуту, давая мне время одуматься и заверить его, что дело полностью его. И я преподнесу ему все материалы, перевязанные алой ленточкой… Ну, ну! Спешу и падаю. Пока приказа нет, отдать ничего не могу. Да и не хочу, дело будет интересным. Интуиция или же моя сила сопротивлялась.

Спустя ту самую минуту на размышления, Соловей, демонстративно медленно, поднял телефон и кому-то набрал.

— Зря ты так с ним.

Влад подкрался со спины. Говоря приглушенно, как песок зашелестел.

— Так нужно. Именно это дело мое. Поверь.

— Как скажешь, только на твои похороны я не приду, там погода будет ветреной, сметет.

— Посмотрим, ты пока этот бегает, занимайся своими делами. Хорошо?

— Босс тут ты, рули.

Я хмыкнула. Рулить? Вот зачем это дело понадобилось моей интуиции? Спорю на всю зарплату, оно мне еще икаться будет.

В отличии от своего руководителя или напарника, второй мужчина молча смотрел то на меня, подозрительно, то выжидательно на Соловья, маятником расхаживающего из угла в угол с телефоном. Разговор затягивался, тихое бормотание, удивленное молчание сопровождало деловитую работу Анубиса. Пока бывший разбойник протаптывал дорожку к подвалу, я дополняла бумаги.

Все место преступления было детализировано, расправлены складки, расчесаны волосы. Маньяк скрупулезен до отвращения. Вот только что это дает? Криминалисты не найдут ничего, даже лишней пыли. Для себя сделала пару фотографий общего плана. Девушка, что живая, одета как приболевший или проснувшийся ребенок. Если бы не синеватая бледность и дыра в сердце – сошла бы со своего дивана и удивилась суете вокруг. Не поленилась прошла до стены, на которую уставилась жертва, поглядела, сделала пару фоток, поскребла деревянные панели. Но нет, стык в стык, без зазоров. Меня не отпускает чувство, сокрытия чего-то. Что могли скрыть? Где?

От захода на третий круг мыслей отвлекли.

— К сожалению, не могу дозвонится до начальства….

А с кем же тогда ты вел беседу? Но это отлично:

— Как получите бумагу, милости прошу забрать это дело, а пока… Пока можете опросить охрану.

— В смысле опросить?

— Вы же оперативное подразделение?

Они заторможенно кивнули. Ох как я люблю обламывать. Правда потом может и прилететь.

— Вот и замечательно, опросите всех, камеры мы уже сняли. Там ничего нет. Значит по старинке.

— По старинке?

— Именно, ножками. Жду материалы к вечеру, – демонстративно отвернулась. – Влад скажи, что тело можно забирать. И если получится быстренько оформить экспертизу, пока дипломаты будут писать протест!

Анубис кивнул и засобирался в свой склеп. Или пирамиду? Не вспомню, что он в подвале организовал.

На прощание протянула Соловью свою визитку. Должен же он протоколы скинуть. Не очень понимающий происходящее, Соловей, со своим спутником, так и оставшимся для меня пока неизвестным, попрощалась кивком.

Я досмотрела, как грузят тело. Убирают и уезжают спецы. Я давно могла поехать в Комитет, но я все мешкала, осматривала комнату. Вот уже никого в комнате не осталось, а я стояла, прижавшись спиной к створке двери. Все ждала, думала. Весы. Весы правосудия? Весы истины? Не удержалась, прикрыла дверь и обратилась в пустоту:

— Покажи, Навь! Я знаю, ты хочешь мне что-то показать.

В начале было слово. Навь зашуршала, сгущая темноту в углах комнаты. Часть узора на полу превратились в жгуты, чуть выпуклые, на вид мягкие, пушистые.

Узор не повторял пол, точнее Навь выделила некий символ, больше похожий на Египетский. Где в середине треугольника помещался диванчик, с которого сняли мертвую девушку. Я сделала шаг вперед. Туман немного разошелся, чтобы соединится вновь за моей спиной. В Тайницкой башне, на паре пергаментов я видела похожее, но в центре треугольника был Глаз Гора. Здесь же нечеткие линии, либо затертые, либо не дорисованные. Дошла до дивана, только потянулась отбросить пленку, которой его накрыли... Резко открылась дверь, запуская ветер.

— Вы еще здесь?

Туманные узоры исчезли. Больше Навь мне их здесь не покажет. Я это ощутила уколом разочарования. Сейчас я кого-то прибью…

— Вы в своем уме? Вы! А-а-а!

— Что вы себе позволяете?

— Соловей! Скройся, не доводи до греха!

Что было в моих глазах, не представляю, отражающих поверхностей рядом не наблюдалось. Но Соловей испарился, стукнув створкой двери. Все, здесь делать нечего!

Вся из себя злая пошла на выход, в этом еврейском доме делать нечего. Вылетая с крыльца к машине, кивнула охране. Ее загодя пригнали ребята, так как я ехала в рабочей. Оборотни бросили телефоны и загрузились к себе.

После Дикой охоты, да бала у Рогнеды, Кощей заставил таскать с собой аж двоих охранников. Оборотни-берендеи или медведи-оборотни, следовали за мной по пятам, стараясь при этом не мешать работе. Они так же обладали красными корочками, так что коллеги делали вид, что не видят их. Тут зависла, может действительно не замечают, к примеру - отвод глаз. Кто знает, что им выдал Кощей из артефактов.

До Комитета ехала час, собрав все пробки центра, ругая сезонные работы по перекладки асфальта и Соловья. Особенно Соловья, желая наградить икотой и заиканием до конца времен. Правда исключительно про себя, в слух – чревато.

Не рассмотрела я символ до конца. Нужно было дверь запереть. А теперь, о чем спрашивать Анубиса? Он, конечно, знаток своих соплеменников, но символ не полон, сузим круг причастных до… а до кого сужать? Ай! Как не вовремя этот Разбойник дверь открыл.

По дороге до кабинета мне раз двадцать выразили сочувствие. Кто злорадное, кто искреннее. Дипломаты уже испортили шефу настроение, а он попортил его остальным.

Кабинет Анубис восстановил после памятного Кощеева нашествия. Теперь это моя маленькая любовь, настолько он стал своим – вторым, а иногда и первым, домом.

Открытые полки, прибитые от пола до потолка, занимали все пространство стен. И ничего не вываливалось. Гуляющая лестница какой-то хитрой конструкции, чтобы забраться наверх. Мягкая мебель, в виде дивана, который тоже раскладывался на случай дежурств или непредвиденных ситуаций, собственная кофеварка, отбитая от инвентарного номера. Любая мебель в государственном учреждении имеет инвентарный номер, принес ты это из дома или местное - не уследил и на личной вещи появится контрольная бирка. Диванчик раскладной, если сутки предстоят – удобно отдохнуть. Столы три штуки, два больших и один «про запас», несколько «гостевых», не особо удобных стульев, маленькая картотека и самое главное!

Домовой! Точнее не совсем, как выяснилось сын одного из домовых, пристроили по блату, дабы опыта набрался. Молодой мужчина вел наши папки, готовил кофе, разогревал обеды. А еще позволял в довольно маленьком кабинете устраивать гонки на наших больших офисных креслах. Оттолкнулся от стола и докатился до принтера или шкафа – при этом прочая мебель изгибалась, уходя от столкновения.

Сам кабинет был разграничен полкой, так что даже вдвоем с Анубисом мы не стукались лбами и даже не мешали друг друг. Не знаю, какая у домового магия, но играть пространством он точно умеет. Иначе я даже себе не объясню, как все это помещается на девяти с половиной квадратных метров.

Домовой делал все, чтобы с работы мы с Анубисом не уходили, а проверки не приходили.

Помню в начале месяца занесло одну, та больше часа не выдержала, сбежала, не досмотрев и одного дела. А как она могла выжить? Если чашки падали на документы, страницы разлетались от ее движений, хлопала закрытая оконная рама…

То, что комиссия не вызвала батюшку – освятить здесь все, исключительно заслуга ее здравого смысла. Никто бы не поверил, а она слетит за неадекватное поведение с теплого местечка.

Скинув китель и бросив сумку на «гостевой» стул обратилась к притаившемуся в углу домовому:

— Привет, мой маленький помощник.

— Здравствуй, хозяйка. Чего изволишь?

— Кофейку сделай, если не сложно. И меня не отвлекать.

Закипел кофейник, пару секунд и кружка «как я люблю» на столе. Дождалась загрузки старенького ноутбука, все – я думаю.

Остатки нерабочих мыслей выкинула из головы с первым глотком и приступила к порче. Порче бумаги по средствам принтера. Запросы, запросы, план, протоколы. Все что могла составить без участия сознания, настолько документы однотипны. Знай меняй «шапочки». Через час прочесала мелким гребнем получившиеся документы. Подумав, решила добавить еще парочку для посольства, допила остывший кофе. Домовой прекрасно знал, что подогревать не нужно и остывший напиток для меня не менее прекрасен, чем горячий.

В блокноте зарисовала тот фрагмент, что показала мне Навь. В таком виде он напоминал любой знак, от масонской пирамиды на долларе, до пирамид в Гизе. Крутила в голове и так и эдак, но решила пока не обнародовать этот фрагмент. Все-таки пирамида – это не только египетский символ. После Египта им пользовались все, кому не лень. И до Египта наверняка тоже. Три линии, на подобии мерседеса и нечто, спрятанное под диваном.

Странно, никто не отвлекает. Даже ни разу не заглянул, уставилась на закрытую дверь. Не постучался… ять! И горной козой доскакала до двери и приоткрыла ее.

Вдоль кабинета вышагивал начальник с документами. Уже чуточку уставший, местами всклокочены волосы, не оправлен китель, да и галстук скошен. Злой. Но таким он пребывал изначально.

Причина такого брожения вдоль двери по коридору в том, что Анубис совместно с домовым наложили на кабинет отвод глаз. Пока открыта входная дверь, любой ее видел и мог беспрепятственно зайти. Но если хозяева кабинета работали, или просто не хотели никого видеть, закрыв при этом дверь, то человек не мог сюда попасть. Дверь то они видели, но в последний момент их что-то отвлекало и люди проходили мимо. Как бы «забыв» на время, что хотели. Вспоминая уже пройдя вперед или назад около двух-трех метров.

При условии, что приехала в контору я более двух часов назад, могу себе представить, сколько кругов здесь намотало начальство. А почему не позвонили?

На мобильном числились восемнадцать звонков, вот это я понимаю, с головой в работу.

— Гаюн, ты где ходишь?

— Здесь, протокол, план, ну и прочее уже готово, направлено, смотрю камеры.

— А к телефону что не подходишь?

— Так говорю же, камеры смотрела, звук вырубила.

— Вот, это из посольства.

— Отлично. Что-то еще?

— Да вроде все… если что зайду.

После двух часов воздействия отвода глаз, легкая рассеянность — это нормально. Удивительно, что связно мысли выдает. Мельком глянула оставленные документы, ничего срочного или требующего куда-то бежать и что-то делать, если ты не начальство. Значит домой.

Мышкой выползла из Комитета, под ехидные смешки дежурных. Уж они то слышали, как меня искали по коридорам. Там слепоглухонемой услышит. Но солидарность позволила дружно отвернуться от входной двери, не нагрузив очередным, как всегда срочным, сообщением от работодателя. Нужно только не забыть подсунуть секретарю шоколадку, она то меня искала, не нашла, наверняка по ушам получила, прежде, чем шеф отправился ловить меня самостоятельно.

На парковке меня встретили радостно, оборотень завел мотор и высунулся из окна, ожидая комментариев к поездке:

— Я заеду в магазин и домой.

Коля оскалился. Напарник даже не проснулся. Хорошие они у меня, никуда особо не лезут, не напрягают. Сказано в магазин, значит в магазин, и не важно, что домовой заказывает всю еду на с доставкой, а готовит так, что после его стряпни мое однозначное мнение - все повара Мишлен дилетанты от кулинарии.

Но ребята не ропщут. Мало ли, что мне понадобилось? Одним словом, Берендеи.

Я дитя подземелья. На работу прибываю еще ночь, убываю опять ночь. Радует, что дождя еще нет, хотя в воздухе зависло водяное покрывало, с примесью бензина и умирающей листву. Осень…осень-осень хочу лета!

Наличие аж двух сопровождающих позволило не выкраивать крохи времени даже на заправку машины. А уж скататься в шиномонтаж милое дело. Все не под кабинетом кофе пить. Хоть я и предлагала периодически оккупировать мой кабинет с целью посидеть с удобствами. Все равно в него при закрытых дверях не попасть. Но пока держатся, до холодов вестимо. А интересно, они в спячку не впадают? Фу, какие дикие мысли в моей голове!

На машине подрулила в магазин. Забежала в его нутро с запахом овощей, то ли замороженных, то ли подгнивших, бесцельно побродила по нему, прихватив пару шоколадок и милых сердцу печенек. И это, несмотря на то, что домовой сам их выпекает! И шоколад делает, где он только какао бобы достает? Но захотелось этой, покупной, подозреваю, организму уже не хватает привычных «ешек» и регуляторов кислотности. А может с жиру бешусь.

Встала на кассу, магазин маленький, раньше такие придомовые были, теперь мини-маркеты. Передо мной девушка уже расплачивалась за свои чипсы, за мной еще человек пять с минимальной ношей.

Все-таки карма, страшная вещь. Заходит парень военный, сразу к кассе, спросил есть ли какие-то сигареты.

— Есть, если девушка не против, сейчас пробью.

— Не против конечно…

В моменте обмена пачки на наличные, влетает мужик и орет:

— Народ, там пацаны. Наши! Военные… я сейчас быстро им сладостей наберу! Пропустите меня без очереди, а то уедут. Прошу!

Пошла цепная реакция. За озирались, загомонили в очереди, не зло, одобрительно, теплым гулом полетела новость по залу. С криком в минуту женщины разбежались в стороны, сгребая с полок продукты. Кто-то на улицу выскочил, заскочил, крикнул:

— Там два автобуса сбоку стоит! С нашими!

И мы побежали. Хватали кто что - печенье, конфеты, сигареты блоками, упаковками воду, фрукты. В секунду открыли все кассы. Кассирши со скоростью звука пикали, все бегом в руки загребали и к машинам. Парень, что заскочил за куревом смотрел на весь этот хаос смущенно. Тянул деньги, но его перехватили. Кассир так отдала, шепнув украдкой:

— Вернитесь.

Администратор побежала в подсобку, выскочила с какими-то коробками, тоже к ним. Мальчишки-военные обалдели от этой движухи, они, оказывается, заскочили по-быстрому сигарет купить и вот это вот все, не предполагалось вообще.

Некоторые на другой стороне, машины бросали и бегом кто к военным, кто в магазин. Меня страховали – несли мои оборотни. Страховали, чтобы не смели, да и тяжести, чтоб не поднимала.

Ребята отказывались, жутко стеснялись, постоянно "Спасибо" говорили. Род, да какое "спасибо"? Это мы должны спасибо говорить им. Обняла всех, до кого дотянулась, на автомате рисуя на их плечах оберег Рода. Пусть их предки видят их, гордятся, помогают, да оберегают своих детей.

В последний момент, я рыбкой нырнула в багажник, добежала до борта и сунула какому-то бойцу маленькую коробочку. Я возила ее малым не неделю, заказав на торговой площадке, хотела подарить бойцам, что сейчас в Бурденко на лечении. Там маленькие шевроны, всего три штуки, остальные разобрали, с надписью: «Быть воином жить Вечно!». Хотела больным подарить, там их три штучки всего, остальные не нашла. Пусть они помогут. Род, да сохрани их живыми и здоровыми.

Автобус тронулся с места Солдаты поехали, люди их вслед крестили, стояли, кто-то даже обнимал-утешал. Я с берендеями еще постояла. Напряжение хлынуло, оставив после себя удовлетворение и лёгкую усталость, пополам с горечью понимания куда и зачем мчаться эти мальчишки. Женщины ревели, да и у меня слезы в глазах стояли, ком в горле от доброты этих людей. Заботе о «солдатиках». Гордость за то, что мы «такие». Пока один из внезапных провожающих, нервно куря в глубокий затяг[3], не рявкнул:

— А ну прекратили ныть, нечего раньше времени хоронить всех, все нормально будет.

Он прав. И пусть наша жизнь разделилась на «До» и «После». Люди повели себя по-разному. Кто-то бросился наутёк из страны, кто-то испугался, кто-то взял в руки оружие и ушёл добровольцем. Оставшиеся, большинство, в том числе и женщины, в едином порыве, как в годы Великой Отечественной войны, встали надёжным тылом за спинами своих воинов[4]. Была объявлена мобилизация и Россия вымела из себя мусор. Человеческий мусор либералов и паразитов.

Именно в таких порывах и все мы. Наша душа, русская душа. Своеобразный ковчег народов, культур, языков, религий. Всю нашу историю к ногам наших царей, цариц, императоров падали в ноги с мольбой: «Оборони! Защити! Не оставляй!». Они получали помощь, мы удар в спину.

Русские понимающе отряхивались от удара, залечивали раны и защищали дальше. И это понимание, образ, культуру, язык мы передадим дальше. Сделаем невозможное: не будем одураченными дудочкой лжи. А предательство? Сколько их было? История не вспомнит и трети. Будет еще? А есть варианты?

Но ложь уйдет, слетит сносимая временем. А мы будем беречь Россию, она вся состоит из таких вот моментов, порывов. А мы будем и дальше писать свою историю. Не смотря ни на кого, вопреки всему миру.

У китайцев есть проклятье: «Чтобы ты жил в эпоху перемен». Россия из этой «эпохи» не вылезает дольше чем на четверть века. Одни сплошные перемены!

Мы оставили Изюм, под злой скрежет зубов простых солдат, убрались почти к самым границам. Какого бойцам слышать несправедливые крики о трусости? А видеть, как возвращаем захваченное… Это не наш путь. Мы не захватчики.

Призывы, сровнять все с землей, включая Америку в чем-то справедливы и правильны. Может и стоило, я пока не нахожу аргументов «против» этой затеи. Правда во мне говорит не разум, а ярость, да и многого я не знаю. А от незнания можно сделать только хуже. Лучше есть слона по кусочку, и без лишних жертв.

Хотя, я должна быть «всезнающей». Оказалось, все мое знание – это моя сила, но она может не захотеть показать. Ничто человеческое ей не чуждо. А во многих знаниях много печали. Так вот, Навь – это дороги судеб, рассмотри одну, и ты увидишь весь путь человека с его рождения. До смерти, была ли она уже, будет, не имеет значение, со всеми возможными вариантами будущего более миллиардов вариантов. Я не выдержу этого, никто не выдержит, даже боги. А все знать – скучно.

При этом узнать, все что мне нужно я могу, как в поисковике, по правильному запросу. Мнится мне, Нави очень нравится этот принцип, и как любой поисковик ответов на запрос такое множество, что с первой страницы мы редко перебираемся до второй или третьей. Здесь все круче – вариантов развития больше, чем можно помыслить.

Меня тронули за рукав:

— Зой, ты домой поедешь или так у магазина стоять и будем?

— Едем конечно. Вот скажи мне, почему я раньше не виделась с навьим племенем?

Коля замер от вопроса, смешно раздувая нос. Медведи так всегда делают задумавшись:

— Думаю в начале маленькой была. Потом если и виделась, то не обращала внимание.

— То есть мне судьба сейчас мстит или компенсирует?

— И то и другое.

— А что ты скажешь о Соловье?

— Начальнике Навьего уголовного розыска?

— Именно.

— Нахален, настойчив, неадекватен…

— Случайно его не три «н» называют?

— Нет, три С

— И как у вас расшифровывают?

— Силен сволочь страшная.

— Не бывает в разведке сволочей, бывают кадры.

Долго ли коротко, до дома, я все-таки добралась. При этом только на пороге вспомнила, как мне хотелось эмульгаторов и усилителей вкуса. Отдала все ребятам. Не жалко. Может поэтому мне так захотелось в тот магазин? Навь подсказала?

Не буду так размышлять, мне до кучи еще паранойи не хватает.

Хлопотать по хозяйству, конечно не требовалось, но некоторые манипуляции, например, ревизию холодильника на ночь, я совершала по привычке. Куда я без куска колбасы, сыра, на только что испеченный домовым хлеб? Никуда! Он его еще порезал, чтобы вкуснее было худеть.

Перед сном переплела косу. С тех пор, как осознала себя птицей, волосы стали больше напоминать оперенье, немного теплое, мягкое, реагирующее на малейшее дуновение ветра. Если не заплетаю – воронье гнездо. Плюс несколько оберегов от Молоньи в косе, больше напоминающие удавку, ночью с ними не удобно, приходится выплетать.

Залезла в удобные спортивные штаны, натянула топик, кофту. Все более ли менее приличное. Мои хождения по ночам требовали быть нормально одетой. Как выяснилось не всегда оперенье спасает, иногда оно и не думает проявляться, отчего зависит этот факт пока не определила. Закономерность в моем понимание не прослеживалась. А так, черные спортивки, такая же кофта – балахон, майка, все прилично. Да и немного прохладно в доме, отопление не включили еще.

Почесать моего сапсана, который в век современных технологий служил мне просто другом, а не почтальоном. Привыкли мы с ним, ужились. Он перестал на меня обижаться, за невнимание, а я старалась чесать и гладить почаще. Даже пару раз заказывала мышек в магазине, но вкусовые предпочтения сапсана лежали в говяжьей плоскости, или куриной. Мышами там не интересовались.

[1] 105 УК РФ – убийство.

[2] Убийства с экономическим уклоном (рекет, отмывание денег, взятки) добавляют ОЭБиПК (отдел или управление по борьбе с экономическими преступлениями)– в простонародье экономисты

[3] Курение вредит Вашему здоровью. Минздрав.

[4] Автор не был свидетелем именно этой истории, была другая, а эта ситуация - из интернета.

Глава 4

Меня подкинуло с кровати и, если бы не потолок, выкинуло бы и выше. Хотелось кричать в голос, но дышать было больно. Протолкнуть хоть малый глоток воздуха, казалось некуда. Кто-то как резал легкие изнутри, с каждым мгновением оставляя все новые царапины. Ярость зверилась в голове, застила глаза слезами и кровавой пеленой. Хотелось рвать, бежать, атаковать, корчится от боли.

Что случилось? Что происходит? Часы показывали пять минут седьмого. Сквозь вату слышала тиканье беззвучных часов. Метрономом отсчитывающие мгновения.

В голове со скоростью света проносились вопросы: Кто? Как? Что такое? Грудь сдавливало от непередаваемой ярости, воздух крошкой стекла впивался в легкие, на языке свалялся комок с поганым металлическим привкусом.

Голова кружилась от малейшей попытки повернуть голову, на глазах образовались слезы, комната плыла, волнообразно качалось окно.

Ползком перекатилась на живот, загребая ногами нащупала лестницу. Время, оно убегает!

На морально-волевых сползла со второго этажа. На последних ступеньках от боли отпустила руки и рухнула на пол, сосчитав ребрами железные прутья. Загорелись оставленные Кощеем знаки на полу, теплым зеленым светом. Мигнули, резанув по больным глазам и тут же погасли.

Мои движения, будто под толщей воды, замедленной сьемке. Боль каталась по венам, живой волной, заставляя шипеть и кусать пересохшие губы. Видела домового, он что-то говорил, протягивая маленькие ручки ко мне. Я не слышала. Ничего не слышала!

В кои-то веки порадовалась малым габаритам квартиры. Давясь болью, подползла к окну. Болид, дремавший на специальном насесте, перепугано встрепенулся, беззвучно разинул клюв. Со второго раза дотянулась одеревеневшими руками до подоконника. Еле подтянулась… время, его нет-нет-нет-нет…

Мне нужно добраться до боли. До места, что рвут сейчас на части. Протолкнув в себя колючий, осязаемый воздух, закричала:

— ХОРС! Сивка…

Я не слышала собственного голоса, успев каким-то чудом прикрыть рукой голову. Миллиарды хрустальных осколков, брызги стекол, осколки чашек, радужными острыми гранями сыпались на меня со всех сторон. Все это пылью замерло в призыве.

Беда, беда, беда, идет, идет, идет, быстрее, быстрее, быстрее…

От усилия согнувшись пополам, в обезумевшее от боли сознание по кругу летели эти слова. Скорее…

Пахнуло грозой. Барабаном по дому ударил ветер, перемешав листья, пыль и запах озона. Я услышала слабый предвестник грома, чтобы через миг еще раз оглохнуть от его раската. Густое осеннее утро разломила серебряная молния, застонали деревья, заскользили редкие капли по крыше. Снова светящаяся ветвь прошила тучи и гром, как стук копыт, все ближе, сливаясь в один звук. На видимом осколке неба закружил ветер.

Мне нужно выйти из дома, не успею, совсем не успею. Значит подойдет окно. Руки тряслись, ноги не слушались, я оперлась о стену оконного проема, кое-как дыша.

Я опаздывала. Меньше доли мгновения, быстрее, быстрее, быстрее...

Конское ржание, удар ветра по остаткам окна, рама влетела в квартиру. Усыпанный осколками стекла пол заставил ее прокатится до стены, скрежеща остатками стекла, сметая вещи, и окончательно рассыпаться. Лошадиная серая морда размером с дракона сунулась в провал. Помню, как я уцепилась за серебряную прядь гривы, и меня утянули из дома. Как в сказке, когда этот самый конь воровал очередную царевну. В жизни не скажу, как очутилась на конской спине, как не слетела от резкого порыва ветра. Только беззвучно шептала:

— Быстрее Каурый, быстрее!!!

Слышал ли меня конь? Чувствовал? Меня гнула ярость и боль. Сивка мчал, как будто чувствовал, что и я. Распластанная на его спине, каждой клеточкой ощущала, как перекатывались подо мной мышцы, как взмылилась спина. Каждый шаг немыслимо быстрого существа, отдавался болью. Пространство слилось, размылось до серо-синей полосы. Волосы и грива сплелись, тянули назад, тормозя этот бег.

Погоня, хлеще чем в Дикой охоте, быстрее света. И не успели.

Копыта ударились о землю, асфальт треснул крошкой посыпался в море.

Огненная воронка разворачивала свою пасть. Серые жгуты чужого заклинания своим концом как гарпуном вытягивали Навь в мир Яви.

Соединить два мира? Зачем тянуть мертвых живым? В бездну летели разломанные пролеты дорог. Пыль, раскуроченный бетон, все зависало в воздухе, чтобы улететь в бездонную морскую пучину. Брызги воды, белыми гребнями принимали страшное подношение. И как приговор этому миру – клочок Нави, уже практически ставшей Явью. Все это дополняли взрывы, чего-то за стеной огня. Рев пламени, шипевший от воды и питаемым ветром.

В центре этой вакханалии склизким, фиолетовым цветом тлела пентаграмма. В нее сбегались ручейки горючего из раскуроченной в паре метре цистерны. Холод тянулся во все стороны, и никакое пламя не могло затушить ее.

Каурый встал, на чудом уцелевшую опору моста, потоптался, приноравливаясь к падающим кускам арматур. Встряхнул голову, от чего желтый, живой огонь окружил меня и его. С могучей спины Сивки сползала хрипя, слушая рев пламени, сквозь которую угадывалась Тьма Нави и оскал волков Пустоты. Они грызли цепь, но она прорастала все быстрее, вгрызаясь в дорогу Мертвых.

От приземления Сивки асфальт под пентаграммой треснул, свечение затухало, злорадно мигнув еще двумя жгутами. Свое дело она сделала, цепи новые и старые разгорелись ярким пламенем, якорями держа мир мертвых.

Ноги плохо держали, тряслись, ныли, спиной опиралась на коня. Меня корежило от боли, голос не слушался. Стон то и дело срывался с губ. Пыль забивалась в глаза, нос, оседала на встрепанных волосах, проникала в меткие царапины.

Мне, казалось, я слышала почти обессиленный рев Горыныча. Его пламя сжигало цепи, но этого уже слишком мало для порванной ткани мироздания.

Что делать? Мой долг успокоить Навь, вернуть ее на место. Ей плохо здесь и от этого страдает весь мир, все древо миров. Это мой Долг и Право!

Поседели небеса.

На луга легла роса.

На Грани миров, не касаясь обоих, явился ткацкий стан с огромным, деревянным колесом, креслом и нитяным полотном. Все детали изрезаны символами, причудливыми птицами, и невиданными цветами. Ножки станка – медвежьи лапы, с искусно прорезанной шерстью. Центральная перекладина – набивка как два лебедя, клювами обращены друг к другу, перед ними порхает челнок – мышка.

Перечёркивает ночь

лихолетье твоё.

Около станка стояло кресло с едва видимой спинкой, под стать самому станку. Сейчас на кресле никого не было, при этом челнок с вдетой в него нитью самостоятельно пробегал вдоль полотна, после чего слышался легкий удар, и нитка впивалась в общую канву полотна. За станком виднелось полотно, млечным путем убегающее к звездам, по ткани судьбы вились золотые и серебряные строчки, нечитаемые с такого расстояния. Темное дерево, казалось, вот-вот рассыплется, щелчок выходил глухо, натужно, жалобно. По середине плотна расползалась плесень, образовывая дыру…

Мир неверия и сна

заливает тишина.

За станком виднелась еще две скамьи из светлого дерева, на обеих набивались кудели[1]. Одна белая, с золотой кипой, вторая черная, с серебряной. Два веретена, зеркально плясали под пальцами двух девушек близнецов, накручивая нити и тут же отдавали их станку.

Девушки подхватились, не прекращая работать и поясно поклонились мне. Потом отвернулись и отвесили еще один поклон куда-то в бок, вне моей видимости. Я только обозначила кивок. Сильно или резко двигаться не рисковала, опасаясь рухнуть на асфальт.

Прикоснись к земле рукой –

и разбудишь её.

Из серо-синего тумана, показались золотые рога, потом соткалась фигура. Роскошное платье, усыпанное камнями и расшитое красной и золотой нитью, меховая соболья накидка. Злостью и страхом блеснули изумрудные глаза, но мнимое спокойствие она сохранила. Статная женщина. Не так, богиня. Макошь.

Получается, рядом с ней ее помощницы – наперсницы, богини Доля и Недоля. Макошь степенно осмотрелась, недобро сощурилась, стремительно уселась за станок и махнула рукой за спину.

Из-за ее спины показались шестеро мужчин. Огромные, метра два в высоту и полтора в ширь троица, потом волхв, над ними возвышается и еще один исполин, которого, не смотря на высокую трещину рассмотреть выше пояса не получалось.

Богине поклонились. Потом мне. Обозначил поклон и исполин.

Вот так встреча. Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович, Волхв Всеславьевич и Святогор.

Это мой долг и право –

за правду встать стеной,

отцов былую славу

вернуть земле родной,

своей земле родной.

Все понимали, что времени нет. Святогор, не переступая Грани схватил полотно мира с двух сторон и начал стягивать. Мир затрещал как сухое полено. С двух сторон принялись тянуть, помогая, три богатыря.

Волхв о прялку на двое расколол навершие своего посоха, превратив его в огромную иглу. Только огненные искры полетели в стороны, сжигая часть звеньев.

Доля и Недоля синхронно, не останавливая кручение нитей, подхватили свои веретена. И потянули их с двух сторон к границе. Макошь перехватила бегущий вдоль полотна мышку-челнок, придержав, время остановилось. Мир замер.

Богиня, крайне медленно, осторожно стала протягивать нить, делая не более одного переплетения. Мышка норовила выскользнуть из рук. Но нельзя, в полотно вкрадется чернота, да в ширь полезет. Второй рукой богиня держала лебедей, предостерегая их от удара о ткань.

В мире много воронья,

но с тобой земля твоя.

В иголку вставили золотое веретено. Доля юрко проколола им ткань мира со своей стороны, отдала Волхву, тот сделал три шага, отдал посох-иглу Недоле. Девушка – богиня продела свое серебряное веретено, прошила свою сторону и отдала колдуну. Богатыри тянули полотна Яви друг к другу.

Ноги Святогора, от натуги, проваливались в землю, отчего слышался ее стон.

Ей не страшен гнев небес

и людская молва.

Нити искрились, дело спорилось. Так и работали. Я пела, сохраняя открытой проход в Навь, они сшивали развороченное мироздание. Девушки-помощницы взмокли, образ их тускнел, со стороны мнилось, что это легко, но они отдавали свою силу. И крутили веретена, не переставая ни на миг.

Где-то глубоко внутри ощущала, с каждым стежком облегчение. Все правильно, успела.

Отряхнув тоску и тлен,

ты поднимешься с колен,

Видела уставшую Макошь, ее корона с золотыми рогами поблекла, руки тряслись, платье намокло. Меховую накидку она скинула под ноги, как

Одной рукой она удерживала челнок обходя поврежденную часть ткани, второй удерживала перекладину – набивку, не давая ей «вбить» эту нить в полотно, руки тряслись, дерево станка скрежетало.

Не смотря на пожар, было холодно, кое-где станок покрылся морозным узором, а от Макоши струился пар. Я взглядом ободряла ее, осталось немного и можно отпустить ткань судеб.

если помыслы чисты

и Отчизна жива!

Святогор схватил обе нити и с силой потянул, как корсет. Было видно, как упираются ноги в серую Навью землю, как еще глубже проседает она, как истончаются от натяжения золотые нити.

— И-эх…

На огромных руках задрожали в напряжении мышцы, на ногах выступили вены, я замерла, боясь, что богатырь не сдюжит, что нить оборвется, что не получится ничего, но проход закрывался, стягивался.

Доля и Недоля устало смотрели на богатырей, веретена кружили около них, как собачки. От них так же исходил пар. Еще немного и упадут замертво.

Это мой долг и право –

за правду встать стеной,

отцов былую славу

вернуть земле родной,

своей земле родной[2].

И вот уже узкая полоска отделяла нас. На прощание богини-помощницы и богатыри поклонились мне. Макошь устало легла на станок и лишь слабо кивнула мне, обещая скорую встречу.

Я почти физически увидела, как челнок, отпущенный на свободу, легко полетел по полотну, словно маленькая серебряная рыбка. Мгновение, вспышка и золотистый свет соединил ткани мира. От яркости зажмурилась, а открыв глаза оказалась в реальности, обыденной, ничего не заметившей, успокоившейся.

Пока. Кто знает, чем разойдутся круги от этого удара. Но я точно знала, они придут, если позову, но лучше больше такого не допускать. С другой стороны, не сама же я открыла эту брешь? Найду прибью гада!

Я осела на раскаленный, местами потекший от жара, асфальт. Вокруг горело топливо, едким химическим дымом закрывая меня ото всех. Уже обычный, не потусторонний огонь, он с ревом стремился зализать место прорыва. Мне же не хотелось двигаться, я с безразличием смотрела на мир. Ревело пламя, плескалось море в провале моста, подвывала сирена. Мелодично так, с чувством!

Отчего у меня сложилось впечатление, что часть мира решилась на эвтаназию? На самое обычное добровольное самоубийство в комфортных условиях и под мифическим наркозом. Нисколько не заботясь мнением оставшихся адекватных жителей планеты. Причем наркоз тот не вырубает пациента в сон, а делает его радостным и счастливым, вводит в эйфорию, пока все вокруг с пением и плясками катится в Пекло.

Эвтаназия проходит под громкие лозунги о свободе и демократии, «прекрасном зеленом будущем». Настоящим издевательством и насилием над природой под радужными флагами. Самоубийство проходит весело и зажигательно, под звуки гей-парадов и карнавалы идиотов, и при этом стоит очень дорого, хотя цена той бумаги - воздух. Однако это тоже инвестиция, которая кому-то принесет огромные дивиденды в виде покойных президентов. Кому? А тут ответ очень простой. Тому, кто хочет Навьей силы, да рыбкам прилипалам из стран с картинками старых развалин[3].

Иногда, что удивительно, кто-то с той стороны начинает бить в набат. То ли мечтающая «пожить» адекватная часть мира выводит их этой эйфории, или местные боги начинают «прозревать», все-таки желая выжить. Но никто ничей набат не слышит. Потому что тот наркотик, под которым проходит эвтаназия, напрочь убивает реакцию и на всяческие раздражители, какими бы сильными они не были. Не запудривайте нам головы, мы кайфуем!

Прям как в той старой песенке: все хорошо, прекрасная маркиза. Европейцам буквально орут в уши о катастрофе. Но эйфория настолько сильна, что этого никто и не замечает, да и не хочет. Это даже не жужжащая муха, это вообще ничто. Европейцам как мантру читают: что скоро грядет безработица, падение уровня жизни поскачет настоящим галопом, но это глас вопиющего в пустыне. Только Голод может отрезвить… или уже все? А вспышки сознания — это проверка, так, потыкать палочкой, насколько сильно действует наркотик и как успешно идет эвтаназия. И надо признать, что там очень довольны результатом.

Кто придумал сей страшный эксперимент по строительству нового идеального фашизма? Кто тот кукловод, с напрочь отбитой головой? Кому это под силу?

Этот некто сегодня стал по-настоящему близок к своей цели. Если Навь ворвется в Явь, это будет не конец света. Даже термин катастрофа, не сможет описать то, что будет. Если мне не изменяет память, то так доигралась Атлантида. И масштаб там был в сотни раз меньший. Всего лишь решили хапнуть побольше силы, приоткрыли щель с игольное ушко. Жадное желание. Результат на карте мира: где сейчас Атлантида? Даже не миф, а так, сказочка, без места.

А они не порвали ткань, даже не хотели. Всего-лишь игольное ушко! А тут! Ай!

Осколок асфальта проколол руку вернув меня из размышлений в ту часть мира, где я восседала.

Как мне домой то добраться? Сивка свинтил вместе с богатырями, паразит, не мог подождать? Или так выдохся? Что-что, а я его гнала быстрее ветра. За минуту, да по правильному адресу, молодец. Паразит, но молодец.

Навь, как раненый зверь не отзывалась. Ей все еще больно, открывать проход в месте недавнего разрыва, я пока не самоубийца. Придется по старинке.

Здесь произошел взрыв, при мне ни документов, ни сотового. Минут через пять, сюда прибудут все возможные службы: военные, МЧС, врачи, полиция. А тут я такая, босая, без опознавательных знаков и без травм, царапинки и пыль не в счет. Меня, конечно, отпустят, через некоторое время, но вопросы, какими судьбами я в это время на дороге Тамани повиснут в воздухе.

И на работу стуканут. Оборотни меня сами порвут. Я же как обычно без них. Скоро прикуют себя ко мне браслетами…

Я лежала на остатках асфальта и смотрела на яркое солнце, пробивающееся сквозь дым и пожар. Сил не было уйти подальше и нырнуть в Навь уже там. Я тоже устала, как никогда прежде.

Мысли вернулись к произошедшему. Разорвать ткань миров! Уму не постижимо. В архивах такие записи кроме Атлантиды я не припомню. Это так сейчас идет война?

Война, я попробовала это слова на вкус. Горелый, солоноватый, хрипящий…Мысль билась в воспалённый мозг. С кряхтением опираясь на руки села, помотала головой, получив растрепанной косой по лбу. Война…

— ВОЙНА!

Замер огонь, замерли крики, время притормозило, словно увязло, растянувшись по дороге.

— ВОЙНА! Иди сюда!

— Что орешь, Голос Рода?

Сквозь замершую завесу огня прошел рыжий конь, со своим золотым всадником. Огонь учтиво касался коня, но даже малыми искрами опасался коснуться одежды всадника Апокалипсиса. Золотая броня звенела при каждом шаге, ударяясь о его кости.

Со стороны картина, я как последняя оборванка и золотой рыцарь. Или библейские мотивы, Война в своем великолепии или ужасе.

— Твоих рук дело?

Я все еще сидела на дороге, щурясь, смотрела на собеседника и даже порыва не сделала встать.

— Умом тронулась, птичка?

— Умом тронулся ты! Что творишь? Уж ты то понимать должен, чем грозит разорванная ткань.

Всадник замер, опустив голову. Он был раздражен, может зол, но не при делах. К сожалению, для меня, не при делах. А так хотелось легких ответов! Не срослось:

— Слазь с коняшки. Переговоры!

Сама засмеялась. Всадник, хохотнув, слез с лошади, бряцнув металлом по остаткам асфальта, перекинул повод, похлопал друга и обратился ко мне:

— Вот скажи мне Гамаюн, почему вы такие неправильные?

— Ты хочешь спросить почему уже которое поколение умираешь на русских штыках?

— И это тоже. Почему ты не боишься? Я видел столько существ, столько людей, но ни ты, ни твой народ не боитесь меня. Даже бессмертные боги брезгливо отворачиваются, торопясь пройти мимо. А то и боятся…

— Ты не прав, боимся, как без этого? Но не за себя даже. Страх не смочь, страх за тех, кто за твоей спиной. Что ты можешь? Убить, нас ждут на той стороне. Ранят, так медики с того света достанут, только дождаться нужно. Справимся и опять вернемся на поле битвы. А вот что помочь не сможем, другу, брату, семье, стране… Вот что страшно. А ты… ты просто…

Я никак не могла подобрать нужное слово. Вот кто он? Война, всадник Апокалипсиса, страх мира. А для многих он простая работа. Не легкая, часто смертельная, но работа.

Он присел на корточки около меня, давая рассмотреть свои страшные черно-красные провалы глаз, где иногда пробегали вспышки, как трассирующие пули в темноте.

— Понял, я понял. Я постоянно смотрю на солдат твоей земли. Они меня не боятся. Мне стало так любопытно, что я прикинулся солдатом. Враги нашу позицию разбили. Многих ранили. Их дрон над нами летал, снимал, как мы лежим, умираем. Я-то нет, просто притворился. А рядом со мной парень, смертный мальчишка. У него такие удивительные глаза, они смеялись. Подбадривал, улыбался мне. Улыбался. Никто подъехать не мог, чтобы эвакуировать - слишком опасно. Он чеку из гранаты вытащил, легко, без сомнения. И говорит, подмигивая: «Решил, если в плен придут брать, не пойду, с собой захватим!». И вдруг слышим крик: «Есть кто?» Под обстрелами прорвался один БТР, чтобы нас забрать[4]. Он чеку обратно вставил. И с шальной улыбкой кричал «Наши!».

— Война, ты как в первый раз сталкиваешься с русскими. Нам не хватит времени перечислять.

— Я не об этом. Видел, видел больше, чем ты. Они смотрят мне в глаза и вытаскивают чеку. Забрать с собой хоть кого. Без страха, без сожаления. Или под пулями тащат безнадежных, своих, чужих, всех!

Я смутилась.

— Разные есть.

— Разные. Но умираю я именно здесь.

— Каждому Род дал свое. Нашим воинам жить вечно, храбрости, ярости и жалости. Последнего на мой взгляд чересчур.

— В бою вы не жалеете.

— Пожалеть можно человека, лежачего или больного. В бой идут уже не люди. Враги... Жалости они не заслуживают. Ни те, что на фронте, ни те, что в тылу. Никто из них, даже те, кто молча сочувствует России... именно за это - за их оглушительное молчание, да потакание... И не начинай про то, как им тяжело под пятой СБУ и нациков. Их дедам тоже было тяжело в сорок первом, втором, третьем, ты прекрасно это знаешь!

— В те года дедам было во сто крат труднее.

— Вот! Но они сопротивлялись! Организовывали партизанское движение, саботировали нацистов, отстреливали их. Эти же... прятались и прячутся, как суслики, и требуют к себе понимания и сочувствия. Их нет у меня, ни того, ни другого, не осталось. Я задыхаюсь от ярости. А сейчас… Война, скажи, кто сотворил сегодня это?

— Я видел призывателя Гамаюн. Сильный колдун. Но я не знаю кто. Уж прости мне не представляются…

— А жаль…

— Жаль.

Вдалеке послышались сирены. Они прорывались сквозь грохот пламени и взрывов цистерн. Заслушавшись, встрепенулась только тогда, когда рядом заскрежетали латы.

— Думаешь это он разорвал ткань?

— Не знаю… Мало представляю кому такое под силу… и смысла в этом нет, он же тоже погибнет.

— Под силу многим, но кто пойдет на такое.

— Тогда да, скорее он. Уж больно от него веяло…. Предвкушением и злобой. Сумашествием. Да, наверное, так правильнее. Мне пора, Гамаюн.

— Да. Ты надолго?

— Уж как получится… Думаю да… Но не только сюда. Поверь, это сущая мелочь. Будет страшнее.

— Мы справимся, Война.

— Как всегда.

— Как всегда. Когда все закончится…. Если ты захочешь…Приходи. Просто, не как Всадник. Как существо, которое хочет пожить.

Зачем я это говорю? Зачем приглашаю всадника Войны, к себе? А сила вторила, это правильно, так и должно быть. Чтобы он понял. Такая нация… Спасать не только себя. Спасать всех от себя самих. И я даже не знаю, что важнее.

— Я позову тебя, Гамаюн. И я благодарен этой возможности.

— Каждому воину нужен дом. Я буду ждать и надеется.

Вой сирен совсем близко взвизгнул по-особенному противно. Я отвлеклась, и он исчез.

Вернется, куда он денется! Как там говорилось? Мы любим мир, ценим, но воевать мы умеем лучше всего.

Я спокойно смотрела на вереницы машин, как деловито снуют пожарные, встают в оцепление военные, от жара воздух плыл, размывая снующих. Изнутри рвется смех. Подозреваю истерику. Вот что мне сказать им?

Прошло полчаса с момента расставания с Всадником, когда вода прорвалась к моему пристанищу. Водяные хлысту усмиряли огонь, как укротители взбесившуюся кошку. Что говорить я так и не придумала, но время разговоров не настало.

Трое в форме, пробрались к моему пяточку. Их ужас, я сумела опознать под защитной маской. Двое тут же накинулись на меня, чем-то накрыли и понесли кулем подальше от огня. Я с замиранием смотрела как моя коса рыжей змеей пролетала сквозь огонь. Палеными волосами не пахло.

Какие же они молодцы. Ни тени страха или сомнения.

С рук на руки меня передали врачам, дали подышать кислородом, с разговорами не лезли, предполагая шок. Тут я им немного помогла, точнее помогла себе, меня разбирал смех, как электричеством прошивая тело. До этого момента не представляла какого это, когда даже воздуха от смеха не хватает, икота нападает, слезы текут, живот болит. В минуты затишья просила позвонить. К сожалению, мост закрыли РЭБами и позвонить пока не удастся.

Успокоительное, что от души вкололи медики, наконец вернуло мне разум. А то, либо смеюсь, либо плачу. Пикантность ситуации в том, что смех нападал от мысли о Кощее. Как меня будут распинать. Потом усилием воли давила это, до следующего воображаемого кадра: Птичка, распятая в рамочке, ощипанная курица…

Скорая мчалась по мосту, мимо образовавшегося затора, сверкая всей доступной иллюминацией.

Выклянчила у врачей телефон. С третьего раза услышала сильно приглушенное, раздраженное:

— Алло!

— Константин Владимирович, доброе утро…

— Какое к лешим ДОБРОЕ?!

От его вопля даже водитель вжал голову, несколькими рваными движениями вильнул рулем и инстинктивно сбавил скорость. Я пробовала убавить громкость на телефоне:

— ТЫ ГДЕ?

— В Крыму…

Ответ потонул в неком стоне – вое и матерной характеристике. Еще минута и Кощей вспомнил о сдержанности. Врач, после первого шока ехидно смотрел на меня, оторвавшись от заполнения документов, иногда присвистывая от особо закрученных конструкций в исполнении абонента. К уху, не смотря на уменьшенную громкость динамика, я проницательно не поднесла телефон.

— Куда тебя везут?

— В первую.

— В первую….

— Услышал. Жди.

Пожав плечами, вернула телефон.

Ждать пришлось минут двадцать, ровно до приезда в больницу. Встречающая делегация из четырех Стражей ожидала на входе в приемный покой, зверскими лицами распугивая всех. Парочка оборотней, скорее всего волки, подозрительно нюхали воздух и морщились. М-да, запашок от меня сейчас не самый вкусный. Молодой мужчина, с подозрительно бледной, для Югов, кожей и рыжими волосами пристально оценил врачей, и предъявив корочку, изъял меня у эскулапов. Все очень вежливо, бережно, как с хрупкой вазочкой.

— Зоя Владимировна, доброе утро. Меня зовут Дарий, я глава местного судного Приказа. Как ваше состояние?

— Превосходное. До работы час, я безнадежно опоздала, у меня ни документов, ни телефона. Какие предложения?

— Одежду мы подготовили. Самолет будет ждать, документы не понадобятся.

Меня направили в машину, где аккуратной стопочкой лежала одежда. Черные джинсы, футболка, свитер и самое желанное – кроссовки. Пару минут я, конечно, посомневалась, ноги были заляпаны остатками топлива и гарью, но помыться мне сейчас точно не судьба. Быстро натянула предложенное, кое-как стряхнув грязь, и немного успокоилась. Приоткрыла окно:

— Спасибо, а телефон? Можно любой, на время.

— Конечно.

Мне протянули распечатанную коробочку. Новый дорогой огрызок, уже с записной книжкой в два лица – Кощей, или Бессмертный Константин Владимирович, и два незнакомых, вписанных как «Охрана», и «Пульт Стражи». Интересно что же это за пульт. Проверять не буду, окажусь дома, получу свой покусанный старенький кирпичик обратно, а этот верну.

Позвонила в дежурку, предупредила, что отъехала по делам к экспертам – буду позже, тут же набрала Анубису, предупредила и его. Эксперт поржал, но обещал прикрыть. Значит пару часов у меня будет, может и успею в принципе на работу. А откуда я буду вылетать? Здесь же на сотни километров закрыто воздушное пространство. С другой стороны, я как истинная женщина проблемы создала, мир спасла, теперь пусть Кощей напрягается.

Один из стражей остался, как стало понятно их обрывков их разговора, чтобы изъять данные обо мне. Предусмотрительно.

Всю дорогу безучастно смотрела в сторону, замечая взгляд Дария в зеркало заднего вида. Все рано, слишком устала для того, чтобы упрекать местных Стражников в нарушении ПДД. По серпантину мы мчали с максимальной скоростью для транспортного средства. Может и быстрее ехали, но спидометр больше не показывал, иногда возникало ощущение, что колеса отрывались от асфальта. Душа уходила в пятки, желудок стремился к мозгу.

Навигатор по маршруту не работал, я проверила, куда мы мчали не представляла и не интересовалась, хотелось спать. В какой-то момент просто отключилась.

По дороге пару раз открывала глаз и не найдя ничего интересного вновь его закрывала. Успокоительное догнало меня и не хотело отпускать. Как и кто грузил меня в самолет, ведать не ведаю. Меня не разбудил ни гул самолета, ни давление. Я спала как сурок, блаженно расслабившись в кресле.

[1] Шерсть, из которой выделяют нить, наматывают на прялку.

[2] Группа Арктида «Долг и Право» муз. Д. Машков, сл. Т. Белянчиков.

[3] Евро

[4] Воспоминания из интернета.

Глава 5

Интерлюдия

— Доброе утро, Константин Владимирович, прошу сообщить о причинах надвигающегося урагана в Москве.

— Какого урагана? Где?

— В районе площади Гагарина закручивается вихрь и надвигается град.

— Спасибо, разберемся.

— Вы уж постарайтесь.

Гидрометцентру нужно прибавить зарплату. О проблемах в городе он предупреждает меня быстрее отряда Стражей. В пять минут седьмого гром в осеннем небе прозвучал зловеще. В воздухе поплыл запах озона, ветер поднимал пыль и опавшие листья.

— Сивка… Гамаюн?!

Телефон птицы молчал, постоянно переключая меня на автоответчик.

— Алло, Таль! Где птица?

— Шеф, в квартире все перевернуто, везде стекло, Зои нигде нет.

Рука сжала трубку, отчего в ухе послышался треск пластмассы.

— Разгоню всех, к чертовой бабушке!

— Так точно!

Разогнать то разгоню, а толку будет ноль. Это понимал я, это понимал Таль. Если птицу позвала Навь, никому не встать на том пути. Да и охрану приставлял, больше для простого пригляда и случайных недоброжелателей. Так-то с Гамаюн ничего произойти не должно. Пока ее сердце свободно, она абсолютно неуязвима, потом придется устанавливать охрану ее суженному.

Сердце сжалось. Как иглой прошило. Оперся рукой на подоконник. Сила вышла из-под контроля и ядовито зеленой змеей поползла во все стороны.

Мгновение, два, три… Сила не желала возвращаться под контроль, зеленый туман прикасаясь к дереву заставлял последнее старится, ежится. Тысячу лет не вспоминал упражнения на удержание самого себя под контролем. Прошло не меньше минуты, на теле то и дело открывались раны, потом закрывались. Боль при этом отсутствовала. С начала времен не припомню такого. С Навью что-то, Род, прошу только бы обошлось. В такие минуты привычное действие ощущается тревожно, звонок телефона не стал исключением. На дисплей даже не взглянул.

— Слушаю!

— Неумеручий, беда.

Голос Яги звучал очень тихо, с глухой болью.

— Ведьма, по конкретнее, я сильно догадливый. Что ты чуешь?

— Полотно порвали, сильно. Гамаюн Макош вырвала.

— Куда вырвала?

— Ну вызвала, Кощей, не придирайся к словам.

В себя начала приходить. Если Костяная начинает возмущаться, то ей лучше под отпустило. Добавив в голос, метала, попробовал ее успокоить.

— Я уверен, что она справится.

— У нее вариантов нет, что потом делать будем? Почитай две проблемы образуются.

— Две?

— Ты Кощей за столько лет мозги растерял? Две, конечно. Первая, мы с тобой ворога пропустили, с птицы взятки-гладки, она в нашем деле сущий ребенок. Вторая, сшитым полотном птица на весь свет о себе заявила.

— Не подумал.

— Бессмертный! Уж не влюбился ли ты? Или запил?

— Ведьма, окстись!

— Ну посмотрим! Ты пока приготовь все. Забирать птицу потребуется. Сам понимаешь, Навь сейчас волнуется, тропами не воспользуешься. Даже ей не пройти.

— Сделаю.

— И не забудь мне потом позвонить.

Ведьма трубку бросила.

Сила утихла, притаившись на дне души, раненым зверьком. Погода, как я и думал сама вернулась в норму. Полет Сивки надолго не трогает мир Яви. Значит само собой образовалось. Что же с птичкой. Как мне с ней связаться?

За полчаса сумел договорится с тридцатью бортами. Забирать птичку нужно, но откуда пока не понятно… Есть только примерное направление, отголосок. Звонок от главы судных дьяков обрадовал еще меньше.

— Константин Владимирович, следы разрыва ткани мироздания обнаружили по середине Крымского моста.

Крым значит. Ворон в своем репертуаре, по телефону исключительный официоз.

— Спасибо Ворон Воронович. Что сумел еще узнать?

— Пока не много. Мои уже на месте, но разрыв плотно сшит. Навь сильно волнуется, но в целом уже все в порядке. Есть пострадавшие.

— Понял. Это хорошая новость. Я не про пострадавших. С ними стандартно, помочь и т.д.

Уже думал отключаться. Но неожиданно Ворон продолжил и столько потаенной надежды сквозило в следующем вопросе:

— Кость, скажи… Я правильно понял…. Это она?

Врать ему. Не в моей природе, увиливать и недоговаривать могу часами, врать – Покон не велит.

— Она Ворон, она.

— Слава Роду! – секунду помолчал, – А ты видать давно в курсе? Чего молчал?

— А сам то, что думаешь, почему?

— Понятно... Если, что, я на связи. В любое время.

Вот и то, о чем говорила Яга. Пока только самые древние поняли, что на Русь вернулась Гамаюн. Будут искать. С подменой не прокатит, если брать ведьму, то придется ту увешивать амулетами. Что не заметит птица, то просто прихлопнет незадачливую ведьму. Или сделать «для дураков»?

Трель мобильного не дала разрешить спор. Незнакомый номер, крымского направления.

— Алло!

— Константин Владимирович, доброе утро…

Взволнованный голос Зои из динамика, спустил струну натянутых нервов. Я с ней поседею… или еще раз полысею? Нервы слетели:

— Какое к лешим ДОБРОЕ?! Зоя твою…. Я и… ты ….. ТЫ ГДЕ?

— В Крыму…

Я успел высказать ей все, что наболело за эти полчаса. Потом взял себя в руки и перешел к конструктивному диалогу.

— Куда тебя везут?

— В первую.

— В первую…. Услышал. Жди.

Скинув вызов, по памяти набрал Ворона.

— Ворон, тащи своего главного по Краснодарскому краю. Нужно забрать девушку из первой городской. Все подчистить, о ее имени и внешности ни одна нечисть узнать не должна.

— Она?

— Догадливый! Все понял?

— Будет в лучшем виде.

— Самолет будет ждать в Сочи, посадят на борт. Здесь я ее встречу.

— Понял. Наберу как борт взлетит.

— Ты главное внимание к ней по меньше привлекай.

— Не дурак.

За несколько условно свободных часов успел просмотреть сводки, успокоить главного, послать в разные концы всех возможных просителей и направится в аэропорт.

Маленькое спящее чудовище мне передали с рук на руки оборотни. Строго кивнули и вернулись в самолет. Дьяк уточнил, что девушке вкололи успокоительное, но скорее всего она спит просто от усталости. Позвонил на ее работу, отмазал от прогула и увез на дачу. Мелкая побудет у меня, так спокойнее. Домовой счастлив, заботливо подоткнул плед и поправил косу.

Из сна меня выдернул запах сдобы, хотя не совсем, в первую очередь я «наступила» на собственную косу. Боль выдернула меня в начале в дрему, а уж голодный желудок окончательно вернул меня в реальный мир.

Комната была знакомой, теплые деревянные панели, темные шторы и уютные светильники, я у Кощея. После сна трудно было собрать мысли, волосы, по которым я повалялась, и мысли, те вообще сидели смирно на краю сознания.

С кровати получилось сползти ради ванны. Запах гари въелся в кожу, особенно остро он вернулся в душе. И батарея гелей мне не помогала, а стереть кожу не хотелось.

Кощей меня удавит. Мысль не нова, он каждый раз грозится после моих выкрутасов. Страшно, больше всего страшит не наказание, а равнодушие. Разочаровать его. Чую во мне поселился синдром отличницы. Работа! Я опаздываю на работу!

— Если ты вспомнила про работу, то я сообщил твоему начальству, что ты в главке. По поводу убийства. Встреча с дипломатами.

— Ты читаешь мысли?

— Можно и так сказать. Одевайся, завтрак ждет.

Он уже закрыл дверь, когда я услышала:

— Вещи в шкафу.

Я стояла красная, под цвет волос, догадавшись, что посередине комнаты стою в полотенце. Ну Кощей! Сказать не мог, или через дверь сообщить.

Ага, еще лучше, чтобы смс написал.

В шкафу было все! Причем именно такие вещи, которые я предпочитала. Пару платьев, остальное кофты и джинсы. Выбрала одну, дырявую и декоративно заколотую множеством булавок, не вспомню, где видела похожую. Мне тогда очень понравилась, а тут такой сюрприз. И драные джинсы, плевать, что осень! Смотрюсь как дорогостоящая оборванка. Даже обувь нашлась! М-м-м! Кощей прелесть!

Сам чародей пил чай на кухне из ведерной кружки и что-то читал с пергамента.

— Ну здравствуй, егоза. Делись своими подвигами!

— Нечем делиться. Меня подкинуло утро, было так плохо…

Колдуну я рассказала все. Даже про разговор со всадником пересказала. Все это время, Кощей задумчиво пил чай и смотрел на меня не мигая, даже взгляд не отводил. Чувствовала себя школьницей перед директором.

— Ну что я могу тебе сказать….

— Ругаться будешь?

— Ругаться тут, как бы и не за что. Выбора у тебя не было. Меня смущают два момента. Первое, это твое заявление.

— Какой заявление?

— Что птица Гамаюн вновь защищает Русь.

— Всем?

— Всем сильным мира сего.

— Второе?

— Второе это больше ко мне и Яге. Почему мы не заметили. Подготовка такого ритуала – это сложный и долгий процесс. На голой силе не каждый сделает, значит заемная.

— А много тех, кто на голой силе?

— Исключительно на своей силе – никого. Ковен Яги, там двадцать одна ведьма, включая Костяную.

— Это не один человек, существо, нелюдь…

— При действии Ковена, все ведьмы отдают силу верховной, так что считаем за один. Европейский ковен так же может сделать. Как и африканский. Но не будет, ведьмы существа плоть от плоти природные, против нее они физически пойти не могут.

— Остальные Ковены?

— Остальных нет, мой маленький неуч! Америка в силу многих обстоятельств лишилась покровительства ведьм. Природных, то есть индийских они перебили еще при конкистадорах. Новых не завели по псевдодемократическим причинам. Подберу литературу, почитаешь поподробнее. Азия имеет другой магический фон, у них кагал колдунов, лично проверю твои знания!

— Поняла, поняла…. Я неуч! Буду исправляться!

— Давно пора! Дальше из потенциальных виновников это боги. Но тоже мимо. Ни в одного бога сейчас не верят так, чтобы у него хватило сил.

Кощей расхаживал по комнате, дирижируя кружкой чая, как потомственный итальянец.

— Никто из богов не рискнет, прорыв ткани убьет их. А самоубийц, да даже такого понятия, у них нет. Не предусмотрено программой.

— Нелюди? Вампиры?

— Вампиры? Сумерек перечитала? Забудь, и не вздумай такое Дракуле заявить. Но вроде он спит, или спал. Не суть! Природные, рожденные вампиры, не обладают иной магией, кроме гипноза и бессмертия. Физическая сила, простое увеличение имеющейся. Влиять на мир за Гранью они не могут, мгновенно там окажутся, с концами.

— Твоим методом исключения у нас не осталось подозреваемых.

— Есть те, которых мы не знаем.

— И много таких?

— Человек изучает этот мир уже более пяти тысяч лет. Плюс минус. И знает его мало ни на процент. Я изучаю мир почти с сотворения. Изучил его может процентов на тридцать, не более.

— Если ты на тридцать процентов….

— Все может знать только Род. А мы его создания, изучаем, пробуем. Он никак не ограничил нас в знаниях.

— Но законы написал.

— Мы не стадо, да и оно по своим законам живет.

Колдун залпом допил чай, повертел кружку и поставил ее на стол.

— Все, ликбез окончен. Ты на работу планируешь идти или завтра?

— Планировать я могу все что угодно, меня замучает руководитель, плюс посольство. Не представляю, что там сейчас творится. Дело, которое я веду, должно остаться у меня. Поможешь?

— Что за дело? То, которое с дипломатами? Что там?

— Убийство в еврейском доме.

— Суть в чем?

— Навь… Она хочет мне что-то рассказать, но на прямую не может.

— Она не может вмешиваться в Явь. Хорошо, дело будет твоим. Не переживай.

Кощей выдернул меня из кресла, усадил к себе на колени, накрутил косу на руку.

— Как же ты меня напугала, птица. Курица, вот ты кто!

— Я постараюсь больше так не делать.

Колдун тяжко вздохнул и ничего не сказал. Мы оба прекрасно понимаем, что по-другому не получится. Но очень приятно понимать, что ты не одна, есть те, кто переживает за меня, заботится. Мне так этого не хватало.

— Так как?

— Ты про что?

— На работу идешь?

— Наверное…. Мне же еще Соловей должен позвонить.

— Этот то откуда?

— Он приехал на место преступления, кстати помешал мне!

Наябедничала я. Глаза чародея стали размером с блюдце.

— Чем?

— Открыл дверь, когда Навь показывала мне нечто. Но не успела.

— Ах он злодей… а ты?

— А я отправила его опрашивать свидетелей.

От громового хохота Кощея звякнула посуда, а из угла показалась вспуганная мордочка домового.

— Ну, а что?

Хохот усилился. Истерика? Что это его так от смеха распирает? Аж слезы на глазах показались!

— Ха-хи-хи… Соловья! Опрашивать свидетелей! Соловья!

— Что не так! Он же считай опер?

— Хо-хо! Опер, ха!

— Да хватит ржать! Что не так? Кося!

Смех оборвался мгновенно и уже две удивленные морды смотрели на меня. Одна медвежья, хозяина леса – в стекло мокрым носом тыкался. По-моему, он тоже слышал.

— Как?

— Кося…. Ты же Костя, Константин или Кощей, так удобнее.

Колдун удивленно щелкнул меня по носу:

— Дома, величай как хочешь, но не при Соловье.

— Ну за окончательную дуру меня не держи, ладно?

— Не знаю, не знаю… Спасибо.

— За что?

— За домашнее имя. Мне приятно. Что касается Разбойника, ты, выражаясь казенными словами, направила генерала опрос проводить. Над ним уж его стражники ржут.

— Не могла?

— Вот как раз-таки ты и могла. Помни, ты Судья. Но ему же ты это не сообщила?

— Нет конечно! С чего вдруг? Обругала, когда помешал, ну и все.

— Эх, жаль я этого не видел…. Там камер нет?

— На месте нет, только не входе. Но и та сломана.

— Ай, ты от сглаза булавок столько нацепила? Соловей не особо глазливый, раскосый только.

— Нет, это сделал модельер!

— Из Нави явно. Во сколько поедешь? Время то уже к обеду.

— Я к Анубису заскочу. Не знаю сумел ли он вскрытие сделать. Может, что по уликам. В контору не попрусь, лень.

— Лентяйка! Хорошо, я Талю напишу, он привезет тебе мобильный. Учти, ты сюда переезжаешь.

— А хо-хо, ни хо-хо?

— Ни хо-хо. Мы с тобой появились на вечере у Рогнеды, так что для многих ты моя ведьма. Будем пока раскручивать этот сюжет. Ты слишком явно заявила о себе. Пока ты в безопасности, но могут украсть, усыпить. Мало ли! Да те же наркотики. Я не рискну пробовать их на тебе, даже ради знаний.

— И на том спасибо!

— Всегда пожалуйста! Пусть уж на меня охотятся. Одним больше, одним меньше.

— На тебя?

— Гамаюн не уязвима, пока жив ее любимый. Значит, пока ты ни в кого не влюбилась, ты бессмертна. Но украсть тебя можно.

— А потом?

— Доживем, узнаем!

— Значит играем в партизан!

Кощей придержал меня одной рукой, подхватил, оставленный на столе мобильный и вернулся на кресло. Я тут ничего не весила, даже не отпустили. Правда исхитрилась стянуть пару пирожков с вишней со стола. А домовой тихонько поставил кружку с чаем на маленькую тумбочку, как я люблю, чуть теплый.

Пока вызванивали охрану, принимал еще пару звонков, я съела пирожки и запила чаем. Может успокоительное еще действовало. Было тихо, спокойно и единственное желание было сидеть так и никуда не ехать. Тюлень, я ленивый тюлень! Тряпка соберись.

Пока «тряпка собиралась», примчали берендеи, с покаянными мордами-лицами. Двумя машинами, одна из них моя. Даже сумочку с документами привезли, видно домовой собирал. Пришлось сползать с рук и выползать. Кощей тоже куда-то собрался.

— Кощей!

— Ась?

— Два вопроса.

— Дерзай!

— Первый, что с квартирой? Там все стекла разлетелись, подоконники и кажется стена! Второй, где ключи от дома?

— Ремонтники уже там. Какие ключи тебя интересуют?

— От этого дома!

Колдун поднял глаза к потолку и бормоча, нечто о разумности некоторых индивидов, вышел во двор.

Ну я тоже хороша. Домовой! Я последнее время сама не помнила, где ключи от квартиры. Дверь не запирала. Уж Кощей точно был не в курсе, а есть ли на двери замок? Не поленилась, проверила. Наличник был, замка не было.

— Добрый день, Зоя.

— Мих! Я так рад тебя видеть! Я на своей, вы за мной?

— И я! Как обычно. Иных команд не поступало.

— Ну и шикарно!

Хорошо не лето, а то любое шоссе из области в центр и обратно, в зависимости от времени суток, превращалось в бесконечную ленту зла и скорби. Сейчас же почти никого не было, едешь и кайфуешь.

Дороги. Признак цивилизации. Хорошие, плохие. В России в принципе всю ее историческую жизнь ругают дураков и дороги. Иногда как в Советах, что-то менялось, но не сильно и не везде.

Яга заставляла учить всех и все. Уже спустя время, достаточно много времени я перестала жалеть, что тогда изучала марксистско-ленинскую теорию, политэкономию и философию в их самом полном варианте. Не бездумно, а именно что зачем и почему. В голове сложилось некая философско-экономическая теория двадцать первого века. Моя теория, на сколько она была правильной, кто знает. Она менялась и меняется, больше узнаю, больше понимаю. Но «двигатель прогресса» пока никак не поменялся, деньги, и те блага, что они предоставляют. Вот, что хочет рядовой рабочий на каком-нибудь УралСтальМашПром-чего-то там? Абсолютно тоже самое, что и его коллега периода "промышленной революции" в Британии: меньше работать и больше получать. И вкусно осваивать заработанное. Дворец побогаче, вилочку там, фазенду, возможность лицезреть развалины замка в свой отпуск, деток в университет отправить, да желательно Сорбонну или Оксфорд. А еще этот работяга желает посадить свою пятую точку в творения его немецкого коллеги, например, на новенький кредитный "Фольксваген". Кредитный, так как его денег не хватает. А то, глядишь, и Ауди, коли банк подмахнет.

Устроим опрос, анонимный, среди простых рабочих: что бы они хотели: чтобы космонавты завтра высадились на Луне или чтобы водка подешевела на рубль? Угадайте с трех раз чтобы они в большинстве ответили бы. Деньги застили нам глаза, мы перестали мечтать о мировой революции и полётах к заездам. Ну о мировой революции можно и не мечтать, гиблое дело, но звезды.

Взяв за основу желание всего и сразу, получили морковку с лозунгом «прав человека и всеобщего процветания». Только продать нужно… душу и Родину. И пусть это назовут «приватизацией», демократией, свободным рынком, продажу за фантик страны это не отменит. И в этой гонке продаж, или девяностые, выживут наиболее сильные и беспринципные.

Мы не продали страну. Хотя хотели. Не все, но сильно хотели. Влиться в мировую финансовую систему, Европейский союз, НАТО и прочие аббревиатуры. И полностью подчинить им всем свою финансовую систему убить промышленность, а главное убить свое вооружение. Кто заикался и мечтал о другом был назван примитивным идиотом.

Развалили, убили многое. Но выстояли, не заменили русский на английский, не продались за колбасу и кредитные авто. Взяли и примитивно зашкварник потащили в нормальное светлое будущее, куда-нибудь к звёздам. Хотя до звезд далеко, мелкими шажками пока тащат по дорогам. С ухабами. Как в уже старом анекдоте, едет желтая Калина президента, а впереди мчится каток, скорость за двести – асфальт укладывает.

На полупустом шоссе, два правых ряда занимали строительные работы, перекладка асфальта по сезону осень-зима в самом разгаре. Аналогичная смена дорожного покрытия происходила практически везде. Я, например, не помню время, где больше месяца не производился бы ремонт на трешке. Только по большим праздникам ее полностью обнажали от строительной техники, чтобы спустя сутки-двое вернуть все на свои места.

Около конторы припарковалась за углом. Нечего дразнить начальство, своим неуставным видом. Даже почувствовала дыханье спящей совести, выгляжу в рабочий день по-модному «потрепанной». Дохнула и исчезла. Нечего ей просыпаться.

— Долго прятаться будешь?

Со спины подкрались. Олег стоял довольный, придерживая подбородком вторую чашку кофе. Рукой он шарил у себя в кармане.

— Горчаков, какими судьбами?

— Бегаю по поручения некого Соловьева Ильи Петровича. Удивительно ли дело, представляешь, цельный майор из главка! А еще больше поразила меня закорючка в конце документа. Да и на прочих протоколах, дай думаю спрошу…

— Было такое. Дело мое, и вообще, именно я отправила этого самого Илью Петровича делать опрос.

— Ну ты как наивная курсантка. Оно же начальство, так что все стрелки перевели на простых смертных!

Как точно Олег описал ситуацию. Разбойнику было лень, вот он и спустил на простых оперов свою работу. Удивительно, почему Стражи-розыскники не присоединились. Или банально не поставили в известность? Надеюсь, что второе.

— И что нарыл, простой смертный?

— Простой смертный похудел, побледнел и нашел, что это глухарь!

— Сильно глухо?

— Кроме простого, никто и ничего не видел. Камеры не работали, примерно с двадцати трех сорока пяти и до десяти минут первого. Одно поразительно, я пошел немного дальше. И камеры поочередно помирали до Пушкинской. Если точнее… секунду.

Он наконец откопал что-то у себя в кармане, вытащил маленький блокнотик. Полистал до закладки:

— А вот, неисправность камер прекратилась около Вознесенского переулка, в районе домов восемь и десять. Больше таких технических проблем у камер не случалось.

— Какой ты! Какой ты!

— Олежек хороший!

— Супер-опер! Я все, убежалЬ!

Расцеловав Горчакова, почти не оглядываясь поползла через черный ход в контору. По зданию СК пробежалась легко, домовой своей магией творил нечто напоминающее отвод глаз. Если специально не высматривали, то увидеть меня не могли. В царстве Анубиса, было светло, холодно и тихо. Прям как у него в Египте.

— Здравствуй, Бог Смерти.

— Здравствуй, ведьма.

— Есть чем порадовать?

— Здесь все умерли.

— Мы в морге. Тут без вариантов. А по жмурику?

— По твоей кукле, еврейке, Эстер Мизрахи. Звезда востока.

— Почему ты так ее назвал?

Мне вдруг стало это важно. Почему Влад назвал мертвую девушку «Звездой Востока». Анубис удивленно обернулся, отведя взгляд от прозекторского стола.

— Ее имя именно так и переводится. Эстер, как звезда. Мизрахи, как восток. Соединив, получим пресловутую звезду востока. Что в имени тебе моем?

— Ты окончательно обрусел. Не знаю, Влад. Зацепило, я и уточнила. Так что интересного ты успел узнать, пока дипломаты не нагрянули.

— Полное вскрытие, я естественно не успел. Но по осмотру, у нее нет сердца, вырезано просто с нечеловеческой точностью.

— Только сердце?

— Из видимого, да. Но я почуял, что не хватало всех органов. Старая техника. Бальзамирования. Девушке изъяли все органы, но остальные аккуратно, а сердце открыто. Я несколько тысячелетий не видел подобного.

— Как в Египте.

— Практически, при внешней схожести ритуалов, это не египетский ритуал погребения. Я бы сказал, что это Иракские специалисты, может Иран. Я не силен в их ритуалах. Но очень похоже.

— Ближний Восток, вот это попадос! Евреи и Ближний Восток! Как будто бы нам самим нечем заняться.

Влад равнодушно пожал плечами. Впрочем, сам конфликт нам побоку. Отдача не замучает, но почему такой странный выбор. Какой ритуал, еврейка, а бальзамирование, как утверждает Анубис арабское. В этом вопросе ему можно доверять на сто процентов. Самый ревностный знаток бальзамирования сегодня не знает столько, сколько он успел забыть, даже если это не его «формат».

Получила на руки бумажки, копии. Взяла домой на подумать. Покажу Кощею, поищу в библиотеки. Обычные базы мне тут вряд ли помогут. Хотя… Горчаков то нарыл, без всех этих древних библиотек? Нарыл. Эффективнее будет совместить, и не отбрасывать даже призрачную версию.

Вышла я тоже не замеченной. Даже до машины дошла. А там меня ждали. И не только берендеи. Волхв.

— Сто лет, сто зим, Яр. Какими судьбами?

— Да все думаю о своем приглашении на кофе.

— Не переживай, я тебя простила.

Волхв обаятельно улыбнулся, руками изобразив туше. Но не отстал.

— Я польщен. И все-таки! Раз кофе ты не хочешь, приглашаю пообедать.

По глазам видела, не отстанет. Соглашаться, не хочется. Отказать, воспитание не позволяет. Он же мне ничего плохого не сделал? Даже помог пару месяцев назад.

— Только если не под зданием работы.

— Договорились. Поехали?

— Я на своей.

— Как скажешь. Тогда поезжай за мной.

Написав сообщение своим охранникам, попросив Миха или Гора пересесть ко мне. Молчаливый Гор, даже не уточнил причину такой рокировки. Пересел на пассажирское кресло и замер, полу прикрыв глаза. Точно, он же не ест, значит мечтает поспать, дремлет.

— Гор?

— Мм?

— Со мной пойдете? Поедите…

— М?

— Не уютно мне с волхвом.

Оборотень подобрался, отгоняя сонливость и сверкая глазами.

— Чуешь что?

— Не знаю. Все вроде было в порядке, а тут третья встреча и как… не хочу видеть.

— А что согласилась?

— Воспитание. Не вежливо, да и вы со мной.

Гор хмыкнул, но проснулся окончательно. Что-то отстрочил своему напарнику. До самого ресторанчика вел с ним оживленную переписку. Или не только с напарником. Ресторанчик, как любило навье племя, был камерным, располагался в историческом центре города и как правило имел специфическую кухню. Что-то сверх - эксклюзивное и не всегда перевариваемое без «мезиму». Мы расположились за столиком в оконном проеме, а берендеи по правую и левую руку, заняв оба ближайших столика.

— Выбираем, поедим, потом все разговоры.

В русских сказках было много правды, никто никогда не вел серьезных диалогов за едой. Отсюда и куча времени тратилась на чаепитие. С плюшками и вареньем. Домовые до сих пор уделяют время на приготовление вкусностей. И вот удивительно, три часа чаевничать, с ватрушками и сластями, а не толстели. И то ли ГМО в домашних пирожках отсутствует, то ли полезнее, или конструкция тела такая.

Как я не хотела есть, но смотря на волхва аппетит улетучивался. Что же в нем изменилось? Глаза голубые, статен, улыбчив. Внешность не поменялась. Что же не так?

Взгляд. Он надменнее, циничнее…. Чувствуешь себя куском мяса на прилавке. Как он не был зол после похищения племянника, а все одно взгляд был спокойнее, увереннее.

Я возилась с салатом дольше, чем Ярослав с тремя блюдами. Берендеи тоже уже гоняли чай. Наконец принесли кофе-чай, я оставила попытки в салате найти смысл жизни.

— Так что случилось?

— Я хотел тебя пригласить на бал Зимнего солнцестояния.

С чего вдруг? Но в слух не стала язвить.

— Я уже приглашена и дала согласие. Так что прости, но не получится. Тем более, я думала ты придешь с той девушкой… как же ее? Сияра?

Не смотря на улыбку, глаза полыхнули злостью и раздражением. Поругался с ведьмой? Или это из-за моего отказа?

— Ты все неверно поняла. Сияра была разовой спутницей. Бал как никак. Вот распорядитель и подобрал мне временную пару. Очень жаль. Если не секрет с кем пойдешь? Кощей пригласил?

— Пусть это будет сюрпризом.

После этого разговор перестал клеится окончательно. Волхв старался говорить о природе-погоде, но даже ребенку было бы понятно, что его мысли улетели далеко от этого столика.

Распрощалась с волхвом и вышла к машине. Мою маленькую гольфятину подпирали два джипа, один сегодняшний смены, второй завтрашней. Из окна второго авто выглядывала улыбающаяся морда Ника.

— Салют, Зайка, проезжали мимо, решили поздороваться.

Ну да, конечно! Мимо они проезжали. В руках оборотня мелькнул амулет.

— Я рада вас видеть, вы на долго?

— Да просто мимо…

А глазами так и спрашивал все ли в порядке. Я полу прикрыла глаза, обозначая согласие, все обошлось, хоть и неприятный осадок остался, но его к делу не пришьешь.

Так, что ребята укатили, напоследок, напомнив, что завтра увидимся. Остаток дня прошел в Тайницкой башне, куда я зарулила за книгами, да так и осталась. Пролистала пару десятков книг о ритуалах Ближнего востока. Нашла много похожих изображений треугольника. Ну как похожих. В том же Древнем Египте все ритуалы строились на пирамидах, что ритуал от насморка, что погребальный. С этой стороны глухо. Только под вечер вспомнила о находке Горчакова. И решила чуть похулиганить, откопала слегка смятую визитку аж на дне сумки, как закинула ее туда, вылетело из головы.

— Добрый вечер Илья Петрович.

В ответ услышала осторожное:

— Добрый.

— Это следователь по убийству на Калошином переулке. Старший следователь Гаюн Зоя Владимировна.

— А, да. Слушаю вас.

Голос сменился на презрительно-раздраженный, подтекст «ходють тут всякие». По нервам пробежало ответное раздражение:

— Есть какие-то подвижки?

Ну по его отговоркам слышу, что трудится в поте лица. Ему не в опера нужно было идти, а составить конкуренцию Финисту в МИДе. Пожалуй, некоторые его обороты я приберегу для своего начальства. Уж больно обтекаемые словосочетания использует, придраться не к чему, даром что работа стоит на месте, али мне просто отказывается говорить.

Заговорил меня золотозубый, да и я заслушалась. Он же и отключился, посчитав что ответил на мой вопрос. Набрала Кощею:

— Кось, ты сейчас на работе?

— Зая? Да, в кабинете.

— Что так удивленно? Я ж даже проживаю у тебя, пора привыкнуть. В общем сейчас загляну к тебе. Я в библиотеке.

— Прилетай. Подхвачу тебя и поедем домой.

Прям семейная идиллия. Но что делать, если колдуна я воспринимаю, чуть ли не как ближайшего родственника. Вот этому родственничку я и поползла жаловаться на его подчиненных.

Жаловаться нужно правильно. Этот урок я запомнила на всю жизнь, никто никогда не будет слушать эмоциональные жалобы. Только факты, только сухое изложение. Я тут про работу. Да и не про работу тоже, если, конечно, ты желаешь каких-то действий. А не жалости к себе. Так как жалость к самой себе в моей душеньке образовывалась редко, задерживалась максимум на вечерок под бутылочку вина и Ксюху, то жалобщиков я не жаловала. Тавтология какая-то!

У кабинета никого. Куда усвистала местный цербер, а именно кикимора Марфа Гавриловна, я не имела понятия. Посчитав, что, если что Кощей выставит меня сам, условно ударила по двери (сомневаюсь, что получившийся звук походил на стук, а не мышиный шорох) и почти тут же распахнула.

— Кощей, убери эту дуру с дела. Позвони прокурору или как. Тут явно ритуал, людям не место в этом деле. А она меня как простого опера гонять вздумала. Нет, так-то следователь права, опера им и подчиняются. Но кто она, кто я?

— Она майор СК. Твоя роль бегать, ее роль логически мыслить.

Кто бы сомневался? Разбойник успел первым и ябедничал уже на меня. Я эту золотозубую морду со спины узнаю. Колдун видел меня, кивнул, приглашая присоединиться, а то и подыграть. Сейчас и подыграем, я же для всех его пассия?

— Милый, ты закончил?

На звук моего голоса обернулся Соловей. Жаль не предусмотрела камеру. Какие у него глазки то большие. Сейчас из орбит вылезут. Колдун, пока не видел Разбойник, хищно ухмыльнулся. Но успел состроить самую влюбленную морду до того, как Соловей развернулся к нему.

— Да, котенок, сейчас закончим и поедем. Вот слушаю подчиненных, докладывают о деле.

— Ах да, мне тоже рассказали какую-то муть! Не поверишь, простой смертный выяснил больше, чем целый Навий Страж! Такими темпами разгонять придется за проф. непригодность.

За время моего монолога, я успела дойти до колдуна и по-хозяйски обняла его. Кощей довольно хмыкнул, столь тихо, что не стой я рядом не почувствовала этого. И чмокнул куда-то в макушку.

На Соловья было больно смотреть. Какой бы не был справедливым начальник, называть его девушку дурой, ну так себе «перфоманс». Он постарался незаметно ущипнуть себя, но я не пропала. Расстроился, лицо окислилось до оскала.

— Дорогой, может ты нас представишь, официально?

— Пожалуй… Соловей Разбойник, думаю ты знаешь, легендарная личность. Сейчас командует опер-стражей Нави.

Пару секунд полюбовались злобно-кислым видом представляемого. А я задумалась, как меня представит?

— А это Зоя Владимировна, следователь СК. Моя маленькая ведьмочка.

— Оч-ч-е-ень приятно.

Соловей с собой справился. Если бы не протянул своё «очень», да глаза расширены, что для его «восточного» разреза было не анатомично.

— Может поделишься наконец оперативными данными?

Злопамятная, да и еще раз да, Соловьиный демарш с докладом не простила. И все я понимаю, не знал, не ведал. Рациональность здесь не сильно помогает, почему я так его невзлюбила? По жизни спокойная и уравновешенная, а тут такое неприкрытое раздражение. Навь что ли злиться? Но от размышлений меня отвлек Соловей. Где-то в уголке души ощутила раздражение.

— Зоя Владимировна, прошу прощения за недопонимание. На сегодня нам известно, что жертва, госпожа Мизрахи, проживала в съемной квартире…

— Соловей, заканчивай! Все что можно было узнать о ее жизни в Яви, я могу и без твоей помощи. Женщина около полу года жила в Москве. Снимала квартиру, сейчас не вспомню адрес… И да, опера уже были там, ничего странного или неординарного. Сейчас уточняется, чем девушка занималась в тот день. У меня вопрос по поводу нашей деятельности!

— Данных нет.

— Ты мне двадцать минут рассказывал ничего? Девушка принадлежала к навьему племени?

— Мы не знаем.

— Прям слышу своих оперов. Не знаю, не пришло, не ясно. А когда будет информация?

Раздражение прорвалось, хотя последний вопрос прозвучал практически спокойно. Неожиданно, придется научиться контролировать себя и силу. Я часть этой силы, сила часть меня. Не думаю, что Навь не имеет причин вести себя так как ведет, заставляя меня изменить поведение. Но нужно себя контролировать.

— Слышал?

— Да. Исправимся! Разрешите идти!?

Развернулся по уставу и не спрашивая ответа исчез за дверью. Ну точь-в-точь, обычный опер перед руководителем. Как здесь бы сказали, обычный смертный! Меня как осенило! На это Навь и была раздражена.

Он ведет себя как бог! Как неприкасаемый. Даже подобрать не могу точное слово…Для него люди пыль, я как обычный следователь, для него не стоила и полушки! Мир за Гранью не выделяет своих, не делает их неприкасаемыми. Мир Нави справедлив, всегда и со всеми. Считает, что кому она дала силу, с того и спросит по полной. Но и карает сама. Сурово. Физическая смерть не предел для нее.

Я не заметила, как умастилась на стол. Даже запустила лапку в вазочку с печеньем.

— О чем так глубоко задумалась?

— Ум-м?

— Ты на автопилоте начала уничтожать мои запасы вкусностей.

— Я фпециально!

— Так с чего ты начала нападать на нашего Соловушку?

— Навь не довольна им. Сильно не довольна.

Колдун перестал отбирать у меня вкусную вазочку. Нависнув над немаленьким столом, и не мигая уставился на меня:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что хотела, то - сказала. Навь настолько недовольна им, что мне сложно сдержаться и не наговорить ему гадостей.

— Интересно….

— Я не первая птица в твоей жизни.

— Не первая.

— Скажи мне, что это значит?

— Не смотря, на то, что ты не первая птица, остальные не спешили делиться со мной такими подробностями. Они обращались к своим матерям, к предкам или Роду. Одно могу с уверенностью сказать, тем кем недовольна Навь, долго не живут.

— Если не исправятся?

— Можно и, так сказать. Я поговорю с Соловьем.

— Поговори, но ко мне его не подводи.

Меня стащили со стола и транспортировали к выходу.

— Поехали, я еще не обедал, а уже ужинать пора.

Кощей тащить меня по коридорам не стал, поставив на ноги около двери. Галантно открыл и подтолкнул на выход.

Проходя пролет за пролетом, оставалось отмечать, что колдун не в духе. Сильно догадываюсь, что причина кроется в моих словах. Встреченные в переходах сотрудники мимикрировали под стены, некоторые в буквальном смысле. Грозовое настроение командира ощущалось еще и легким зеленым светом, шлейфом вилось за ним. Если бы не цвет, обозвала бы его Черным плащом, как в любимом мультике детства. Чуть обогнала его:

— Перестань пугать сотрудников, они сейчас испарятся, под твоим случайным взглядом.

— Я на них даже внимание не обращаю.

— Ты это им скажи. А то все эволюционировали в хамелеонов.

— Им полезно.

Начальство. Жираф большой, ему видней. Но все это просто казалось. Захлопнув двери машины, суровое лицо стекло, обнажив заразительную улыбку и строй чертей в глазах.

Половину дороги рыдали в машине, в лицах пересказывая ничего не понимающим оборотням причину веселья. У меня скулы сводило, заболел живот и иногда терроризировала икота.

— Все, больше не могу! Твои актерские способности гениальны!

— Нет, просто опыт!

— Я думала ты действительно грозен и суров.

— По большей части так и есть, но как вспомню Разбойника, настроение ползет вверх. Но есть я хочу по любому.

— Я уже тоже голодная.

— Скоро будем.

Оставшуюся часть дороги подхихикивая занималась своими делами, пересматривала материалы, лазила в интернете. Мало ли наткнусь на этот символ.

В доме пахло грибным супом, с лисичками и свежим хлебом. С такими запахами даже абсолютно сытый человек сядет за стол. И все с пылу-жару.

— В такие минуты я особенно остро хочу жрать!

— Зой, ну зачем?

— Это все русский язык. И именно эта жаргонное слово, как нельзя лучше описывает мои ощущения.

— Трудный подросток, бегом руки мыть и «садитесь жрать пожалуйста!»

Уютный вечер с книгами по бальзамированию из Кощеевой библиотеки, огонь в камине, сам колдун сидел за своим столом и делал какие-то выписки. Я рассчитывала на память, пролистывая книгу за книгой. Многие фолианты размерами не уступали гранитным плитам, в кожаных переплетах, с замочками. Рукописные книги, нарисованные знаки, целые произведения искусства. Я вглядывалась в тысячи пирамидальных символов, но даже отдаленно похожих не наблюдалось. Глаза слипались, как песком засыпали. Устраивалась в кресле, «гнездилась», «гнездилась», и все. Даже не заметила, как провалилась в сон.

Глава 6

Памяти военного врача: Морфий - служил в 1430 мотострелковый полк 1 мотострелковый батальон, начальник медицинской службы батальона. Спи спокойно, тех, кого ты вернул к жизни никогда этого не забудут.

Мгновение, отделяющее «зеленую зону», от «красной» это только мгновение. В «зеленой зоне» практически безопасно, вот с этим «практически» и пришлось вновь столкнуться. Дышать стало резко трудно, нос и рот забит бетонной пылью, глаза открыл не сразу.

Резко ударил свет. Сморгнул, прогоняя слезы. Приплыл. Руки шевелились с огромным трудом, мало по малу стал разрабатывать ноги. Иглами боли прошило бок, почувствовал, как каплями течет кровь, ее острый запах метала пробивался сквозь бетонную пыль.

Мало по малу почувствовал ноги, пальцы, кровь, осколками стекла начала приливать в конечности. Шуршание бетона освобождало маленький воздушный карман.

По ходу я оказался в шалаше из блоков. Как же я тут оказался? Как все. Ну или почти. После медицинского института в январе девяносто шестого оказался в Чечне, легко не было. С обеих сторон, что со стороны армии, что со стороны медиков. Две маленькие войны, личная со смертью и с автоматом, но тоже с ней. Чуть руки не потерял, подорвались на мине. Вот эта для меня была бы трагедия. Солдатики, вытаскивающие меня из машины, спрашивали, чтобы не отрубился, «чего я хочу?». И сейчас, и почти тридцать лет назад я хотел одного, спасать. Как мой отец, как мой дед. Со школы хотел, раз увидев, как папа пришел уставшим, плюхнулся на табурет, закурил и гордо сказал:

— Я сегодня вытащил с того света солдатика, ох и помучались….

И столько счастья было в этих словах, столько жизни!

Чечня, дважды, Сирия, теперь здесь… Собираясь в эту командировку, понимал всю тяжесть ситуации и знал, кто воюет здесь против нас, не смог оставаться в стороне. Морфий аккуратно шевелил руками и ногами, расширяя свой «кармашек» и вспоминал.

Улыбки, бойцы «выдыхают», видя пополнение с красными крестами на бронежилетах, глаза горят. Есть те, кто вытащит, те кто придет на помощь! Ощущают спокойствие, уверенность – мы работаем для них! Это сильно объединяет, заставляет больше фокусировать внимание на поставленных задачах.

— Морфий, ты тут?

Глухой, тревожный голос где-то надо мной и чуть позади.

— Химик?

— Морфий, слава богу! Лежи, сейчас вытащим! – и кому-то другому, - Док здесь! Братцы, быстрее!

Вытащат, руки целы, только устал сильно. Спать хочется. А нельзя, опасно. Да и мне еще работать и работать сегодня. Оказывать помощь в любых условиях невзирая на стандарты и санитарные нормы, так учили. Врач – современный пионер, всегда готов.

Надо мной послышалось шебаршение, маленькие камешки скатывались, образуя ручеек. И свет, немного, и самый вкусный воздух. Его даже не портили запахи сгоревшего пороха и масла, голова немного закружилась.

— Морф, ты как?

— Норм.

Почти, но зачем об этом знать бойцу. Тот подал руку, корячась как старый дед подтянулся и встал, скривившись от боли в боку. В темноте рассмотреть не получалось, сейчас будет минутка, сниму защиту и осмотрю.

— Морфий! Здесь раненый!

Проковылял пару метров и уставился на минно-взрывное ранение. Стянул прикрепленную аптечку. В момент прилета я уже выходил на перекур, при боевых действиях даже по нужде натянешь в начале броник, а потом берешь бумагу. Если, конечно, хочешь жить.

Дальше пошли установки, есть раненый, и его надо спасти во что бы то ни стало. Когда был молод и не так сильно задумывался о том, кто ждёт тебя дома. Не так уж страшно видеть все, что происходит на войне. А вот уже немного повзрослев, понял всю ответственность. Осознал, что здесь ты для того, чтобы ребенок твой спал спокойно, чтобы жена спокойно жила, чтобы мама улыбалась. У тебя и у тех мальчишек, что без страха идут в бой, но отчаянно трусят на твоем столе.

Они боятся остаться инвалидами. От самой современной техники Европы. Спонсоры хаоса!

Спасибо Родине, не смотря на оставшиеся руины госпиталя, медикаменты были. Даже запасные лампы притащили. Операция под открытым небом? Если она спасет, я и в аду к столу встану. Но сложные манипуляции производить все равно нельзя, инфекция не дремлет.

Вывозить пока тоже нельзя, обстрел еще не закончен. То тут то там летят и рвутся снаряды. Любая эвакуация осуществляется малыми мобильными группами, которые, вопреки всем принципам гуманности, становятся лакомой целью для ВСУ, которые открывают огонь эвакуационным группам. Раненый, врач - для противника нет разницы. Как фашисты… дед рассказывал. Красный крест для немецкой авиации был, как указание мишени.

От стола к столу. От одного к другому… тяжко вздохнул, закрыв глаза своему коллеге... 7,62 – не прощает. Еще один медик, я с ним простоял не одну бессонную ночь.

— Прощай, Вал. Твоя битва закончена.

Постоял меньше минуты, отдавая дань коллеге и товарищу, скольких он вынес? И тут выносил, пуля попала в спину, пробила легкое… Но бойца он все равно дотащил. В моем понимании это уже за гранью. Я все понимаю, идёт бой, мы противники, но видя, что люди без огнестрельного оружия выносят раненого, работать по ним артиллерией... Степень морального уродства тех, с кем мы воюем, пробила в голове очередное дно.

Его ноша выживет. Я уже позаботился. Твоя жертва Вал не напрасна.

В помощь, не смотря на обстрел подтянулись местные. Я вспомнил, как оперировал эту девушку, аппендицит. Сейчас она увешенная флягами, отпаивала пострадавших. Сколько удивления было! Сколько историй лично я слышал. Люди мялись и признавались, что при украинской власти вся медицина «незалежной» была поставлена на коммерческие рельсы. Хочешь быть здоровым - плати. А тут русские варвары-врачи начали лечить их бесплатно. А сколько боялось? Что отравим, прирежем на столе? Вспомнить весело и страшно, как людям мозг промыли. Как это вообще возможно?

О своих коллегах той стороны вспоминалось исключительно матом. К нему на стол лег боец, крики которого солдаты слышали больше десяти часов в серой зоне. Это когда ни мы не можем, ни те. Мы то ладно, для хохлов захватчики или и того хуже. Но как же его «побратимы»? Никто даже не попробовал помочь, знали только наших санинструкторов отгоняли артой. Вал тогда глухо сказал: «Не могу больше, я же не зверь какой?» Его поддержали бойцы, у которых от криков раненного кровь застывала, настолько жутко, по-звериному выл молодой парнишка. Чуть стемнело все пошли забирать, матерясь и ища своей доброте нелепые оправдания. Солдат выжил, теперь у нас в плену, писал Валу письма с благодарностью. Эх, Вал…

Руки работали, пока мысли гуляли. Никогда не «играл в Бога», кому жить, кому нет, решаю не я. Сделать все, что могу, может чуточку больше, я не имею права остановится, даже видя агонию. Для себя решил, я не имею права допускать мысли, что раненый умрет. Или выбирать: этот выживет точно, значит, я буду его спасать.

Света не хватало, генераторы чихали, но пока держались. Бойцы бегали, ставили временные палатки, размещали раненых. Нашлись у запасливых и переносные буржуйки, а я и не заметил, как замерз. Устал, да, только бы руки не дрогнули!

От меня только, что вынесли очередного пациента. Опять 7,62, в голову. Степаныч, такой же как я воен. врач, еще в белом, уже сером халате. Пуля остановилась в трех миллиметрах от лобной доли головного мозга, чудо! Выживет, даже в сознании, скалится тут мне еще будет! Ему бы в госпиталь.

— Морф?

Я выполз на порог палатки, даже не заметил, как ее поставили около меня. Неужели пришла помощь?

— Морфий, перекуси, пока следующего несут.

Сколько я здесь пробыл? Минуту? Час? Сутки? На дворе стояла глухая осенняя ночь, спина затекла, руки замерзли, но хватко уцепились в кусок хлеба с невесть откуда взявшейся колбасой и кружку с горячим чаем. Видимо из чьего-то термоса, не видел, чтобы кто-то готовил. Хотя может и готовили. Шутка ли на холоде уже невесть сколько часов.

— Морфий, вызывает Алхимик.

Ожившая рация легонько завибрировала.

—На связи.

— Есть возможность к нам приехать? Бойцу спину прихватило.

На дальний край, это почти полтора километра. Ноги предательски загудели. Наша охранная линия. Бойцы прикрытия.

— Ранен?

— Нет, но прихватило так, что ни разогнуться.

— Алхимик, ну состряпай человеку слабительного, и ты удивишься, на что способен человеческий организм.

Смех был слышен и в рацию, и в живую. Приколист блин!

— Думаешь справится?

— Куда денется. В любом случае из госпиталя не уеду, пока не отправлю раненых в тыл. В этих развалинах оставаться опасно. Эвакуация скоро?

— Передали пока, что прорываются. Огонь не прекращают.

— Они знали, что здесь госпиталь…

Боец стыдливо отвел взгляд. Знали, конечно, потому и стреляли. Я сделал потрясающе вкусный глоток.

Любой, кто задержался на передовой, дольше суток по звуку может определить куда падает ракета.

— Ложись!

Боец толкнул меня в какую-то яму возле большого дерева, рядом с палаткой. Потом меня подбросило, земля со стоном ушла из-под меня и гулко вернулась, больно ударив в грудь. Сверху посыпались камни и ветки. Я физически увидел стон дерева, принявшего на себя взрывную волну.

Поднялся, покачнулся, увидел в 25 метрах от себя огромную воронку и дымящийся фрагмент оболочки снаряда. Рукой нашарил дерево, голова трещала от адской боли, попробовал повернуть голову и чуть не свалился от той адской смеси боли и гула. Контузило.

На морально-волевых подполз к бойцу, без сознания, спину посекло, жив. Тяжелая контузия.

В ушах звенело. Боль выключала зрение и окружающий мир виделся мигающим всполохом. С трудом рассмотрел бойцов, лежащих под обломками без движения. Врачи, сестры… Никто не шевелился, никто! Все, что охватывало взглядом – без движения.

Слух пропал, ледяной ветер пробрал до костей. Точно лег снаряд ничего не скажешь.

Нужно спасать их! Что я стою? Я попытался рывком оторвать себя от дерева. Мир качнулся, не удержавшись, опять привалился к стволу. Не могу, но должен! Должен, твою… По коре дерева поползла змея, ее коричневая кожа сливалась с темным стволом. Я брежу?

Она остановилась у моего лица, зависнув почти у лица. Я замер, стараясь задержать тяжелое дыхание. Ее ярко красный язычок гипнотизировал.

— Здравствуй, лекарь.

Спокойный звонкий голос перекрыл боль в голове. Рядом с ним стояла девушка. Она аккуратно сняла с коры змею и осторожно, лишь кончиками пальцев провела по ее чешуе. Зрение подводило, мерещились белые перья на одежде и закрывающей пол лица маске. Желтые глаза пристально смотрели на него и куда-то вдаль. Рука продолжала гладить змейку.

— Хххто?

Хрип из легких вышел с трудом, не думаю, что меня даже расслышали. Еще один рывок. От слабости начал съезжать по стволу. На секунду привиделось лицо деда. Неужели все? Умираю?

— Этот дуб некогда посадили боги. Здесь стоит три дуба. Этот посажен в честь сына Велеса, первому лекарю Трояну. Здесь нашел свой покой твой бог. Троян спит за рекой Смородиной, но слышит тебя лекарь.

Какие боги? О чем так спокойно говорит эта девица?

Змея, что аккуратно ползла по белому оперенью зашипела.

— О, ты тоже ранен. Ничего, поправим!

Девушка сделала полшага назад, облокотилась о дерево и тихо запела:

Снова утро начнется с подъёма

Брошен в сумку привычно халат

И дорога поманит от дома

Здоровья уставших солдат

С первыми звуками песни из-за ее маленькой спины показались тени.

Они делали шаг вперед и перед ним вставали бледные люди в белых халатах, они беззвучно кивали певице и быстро-быстро бежали к раненым. Их было так много! У некоторых были старые халаты, еще у деда видел похожий, он говорил осталось с фронта. В нем он оперировал в самом Берлине в сорок пятом.

У кого-то были дореволюционные халаты, виденные по фильмам и музеям. А призрачные люди все кланялись девушке, друг другу и присоединялись к своим коллегам. Я слушал звуки медицинских приборов, которых нет и не могло здесь быть. Я ощущал запах хлорки, как в операционным, с разных сторон был свет и звенели скальпели.

Мы везде на полях и больницах

Кораблях, самолетах стоим

Прикрывая собою границы

Человеческой жизни и сил

Людей доставали из-под завалов, обтряхивали, укладывали на невесть откуда появившиеся металлические столы и начинали операцию. Они извлекали обломки, едва-едва касаясь тел раненых.

Не далеко от меня видел, как дородная женщина в старинном медицинском облачении тяжело качая головой поднимает на невидимый операционный стол медсестрчику.

Я помню ее по книгам. Гедройц Вера Игнатьевна, первая женщина челюстно-лицевой хирург. Девочки зачитывались ее книгами…

И чтоб не говорили

Садисты, палачи

Мы будем, есть и были

Военные врачи

Я следил за ними, ангелами в белых халатах. В свете непонятных огней я видел отблески старинных очков, скальпелей и ножей.

Предсмертный бред. А над множеством стихийных операционных висела змея, она светилась ярчайшим диодным светом. Мне чудился запах карболки и хлорки, писк приборов и тихий стук сердец, вплетенный в чудную песню.

Мы дружны и не видим проблемы

Друг за друга извечно горой

И готовы принять перемены

Что подброшены хитрой судьбой

— Вечер добрый, больной. Повернитесь.

Я обернулся. Около меня присел пожилой врач. Большая залысина пряталась под медицинской шапочкой, обрамляемая широким поясом седых волос. Круглые очки на тонкой проволочке, плотно сидели глубоко на носу. Чуть перекошенное, как после инсульта лицо, усы и скупая улыбка.

Строгий военный френч с наградами проглядывал в открытую полу белого халата. И погоны генерал-полковника медицинской службы, не сумела скрыть бесформенная хламида.

Содрогается небо от взрывов

Слышен стон потерпевших в бою

Риск велик, но для этих призывов

Мы опять пробежим по краю

— Узнал, коллега?

Его невозможно не узнать. Ни один военный врач не может не знать этого человека. — Николай Нилович?

— Значат еще помнят. Что ж ты брат так подставился?

Я не представлял, что мне ответить! Как мне ответить этой легенде? Передо мной на корточках стоял не кто иной, как товарищ Бурденко! Сам Бурденко!

Пока я смотрел на такое знакомое лицо, он аккуратно ощупал голову. Пальцы его были холодны, как кусочки льда. Боль уходила.

Резкая боль и в руку лучшего нейрохирурга оказался металлический штырь, тут же им отброшенный в сторону.

— Не вертись!

Я дышать боялся! Тоненькие ледяные иголочки просачивались под кожу, потом ее стянули.

— Ну что, пару миллиметров и все. А теперь пошли! У нас очень мало времени и море работы!

Он подал руку, ледяную (у живых так не бывает), помогая подняться и решительным шагом направляясь к другим призрачным столам!

И чтоб не говорили

Садисты, палачи

Мы будем, есть и были

Военные врачи

Бурденко подходил, ему тут же уступали место и в считанные мгновения он зашивал бойцов. Иногда в его руках мелькал скальпель, отточенными гранями отражая свет, иногда кривая игла блестела призрачной белизной. Дирижер военного госпиталя.

Я тихонько пристроился за его спиной.

— Что встал, любезный? Всегда вперед, после каждого совершенного шага готовится к следующему, все помыслы отдавай тому, что еще предстоит сделать[1]. Подходи, не стесняйся!

По карманам не сыщешь копейки

Но и это для нас не беда

Заполняем собою ячейки

И украдкой считаем года

Я встал у стола. Призрачные, но такие привычные инструменты подавали молоденькие девушки-сестры.

Работы было много. Но она спорилась в руках, в жизни так не выкладывался. Я и не заметил, как у операционного стола остались всего два призрака, Николай Нилович и дед. Мой дедушка! Родной! Колени дрогнули, но устоял. Мы работали, не до слабости! Пока последний стежок не обрезали ножницами.

Мы трое на пару мгновений привалились к столу.

Мы везде на полях и больницах

Кораблях, самолетах стоим

Прикрывая собою границы

Человеческой жизни и сил

— Игоревич, - обратился Бурденко к деду, - Достойно воспитал!

— Нилыч, благодарствую! – дедушка обернулся ко мне, - Ну что внучок, пора прощаться. Мнится мне, в Яви не свидимся боле.

— Дед?

Он обнял меня. Крепко сжал и тут же выпустил, как оттолкнул.

— Я горжусь тобой, внук!

— Спасибо дед!

Бурденко протянул руку, я пожал. В руках остались только часы, те самые с портрета генерал-полковника. На крышке сияла надпись: «Живое слово делает чудеса».

Они исчезли. Оба в единый миг, под догорающие слова песни:

И чтоб не говорили

Садисты, палачи

Мы будем, есть и были

Военные врачи[2]

Стало темно. Как и положено в эту странную осеннюю ночь. Холодным ветром обожгло мокрую спину. Что сейчас было? Это как меня приложило-то?

Через пролесок показались фары буханки. И спустя минуту шесть машин заполнили. Из головной машины высунулась чья-то огромное голова. Ее ни с кем не спутаю. Бык. Прилетел, видать не сумел по рации связаться, или все еще поминает тот случай?

Помнится, пару недель назад надрывался вызывая его, в начале просто «Морфий вызывает Быка», на сотое повторение рация затрещала и вместо привычного вышло «Морфий вызывает быкбыкбык»[3]. С тех пор так и величают.

— Живые есть?

— Бык!

— Морфий? Старый черт!

Огромный мужик споро соскочил с машины и попытался убить меня в объятиях. Силен! В ярко горящих глазах читалось не шуточное беспокойство.

— Смотрю всех успел залатать? А сам? Тебя тоже зацепило.

Рукой провел по затылку. Наткнулся на тонкий шрам, все еще онемевший и влажный. Да уж зацепило… На смерть. Но жив?

Оставалось только кивнуть и обернуться, в поисках той, кто сегодня помог ему в этом. Никого, только часы в руках, да выжившие и залатанные бойцы молчаливо свидетельствовали, о том, что это не бред. И все-таки я жив! Сколь отмерено, все мое.

Пока собирали раненых, пока грузили, подошел к дубу. Упер голову в чуть теплую кору:

— Не знаю, кто или что это было… Спасибо! Я не отступлюсь. Я буду лечить до конца. Ведь я ж военный врач!

И слышался мне одобрительные смех моего предка. Густой и басовитый.

[1] Оригинальная цитата Бурденко Н.Н. (1876-1946)

[2] Военные врачи - с просторов интернета

[3] История абсолютно реальна, как и оба позывных. Несмотря на то, что образ врача собирательный, шутки взяты у этого врача. Спи спокойно, Морфий (служил в 1430 мотострелковый полк 1 мотострелковый батальон, начальник медицинской службы батальона). Тебя не забудут, спасибо за тех, кого спас.

Глава 7

Удивительно, в место сна очутилась на распутье. Темно-серый шершавый камень с клинописными тремя дорогами, про коня, жену да смерть, нависал над головой. В Яви и Нави ночь, слышен сап голов Горыныча, тягуче-трескучее течении Смородины, освещаются ее берега огненными искрами. Кому и зачем я понадобилась?

— Доброй ночи, птица-вестник!

— Доброй дороги путник.

— Имя мое Семаргл.

На душе не появилось понимание, даже тень знания не омрачила мозг. Жуть какая, я ж всезнайкой должна быть. Куда мир катится?

— Не переживай, обо мне разве что Кощей с Ягой ведают, а ты молода еще.

— И что тебе от меня нужно?

— Молода, да не глупа.

Я только плечами шевельнула.

— Кем сейчас трудишься?

— На покое я, вот души в Правь иногда забираю. Не спокойна Правь.

И что смотрит? Правь это обитель богов, там живут все боги, коль хотят покоя. И «правильные» души, жившие или, живущие, по Русской Правде. Не спокойна она, так и шли бы все помогать. А то устали. Представляю, как им все это за тысячелетия надоело, но это не оправдывает богов. Но я не совсем справедлива, может и не могут, кто знает?

— Ты сейчас только митинговать не начни. «Все и всё на войну».

— Звучит бредово.

— Выглядеть будет не лучше. Ослабнет Русь после такого. Как и Союз надорвался на гонке вооружения. Пушками по воробьям, а потом снарядов на такни не останется. Ранить врага сегодня, чтобы начать умирать самим завтра.

— Семаргл, я не планирую биться из крайности в крайность. Не мое то призвание.

— Истинно, не твое. Тебе бы подумать, не наделить ли кого благословением своим, боги тебя бы одарили…

— Не тебе о том говорить. С чем пожаловал?

— Тяжело с этим поколением, нет бы старших выслушать, поспешил умом наделить тебя, как есть глупа. Боги старше тебя!

Я сделала шаг по направлению Калинова моста, смысл слушать этого «засланца», оттуда могу попасть домой.

— Стой. Послание тебе!

Я чуть обернулась, не планируя возвращаться. Люди и боги разные, есть те, кто принимает новое, есть те, кто застыл в своем величии. Как Соловей, как этот Семаргл. Они не видят, как недовольна ими Навь, за гордыню, показное величие. Мажоры. Я так надеялась, что здесь нет таких. Да видно слишком я наивна, ни Кощей, ни Яга и близко не такие…

Из Нави Род создал - Правь и Явь, потом старших богов, а потом уж они в меру своего разума сотворили остальное. Она матушка прародительница двух, а то и более миров. И то она просто живет и дает жизнь другим. И создали в Яви ее копию, Русь. И сейчас она сильно недовольна своими созданиями. Я ощущала ее раздражение, этот божок решил поучить меня. Я почувствовала осторожную просьбу и уступила.

— Говори…

И столько власти было в этом слове, что Семаргл отшатнулся, склонил голову…

— Мор. Всадник апокалипсиса… Он обратился к богам с просьбой. Не выслушать мы не можем, не по Покону. Откажи ему, нечего ему здесь делать. Чужой он!

— Переговорим.

— Вот и отлично, откажем со всем вежеством.

Что с таким говорить? Идиотов как выяснилось полно во всех мирах.

— Увидимся…

Навь выполнила мое желание, ну почти. Я желала его прибить, она, просто отправила, подозреваю, что в Правь.

Я сошла с дорожки в густой туман. Серый, вкусно пахнущий морозом, где в глубине загорались зеленые глаза. Руки сразу утонули в подобии серой шерсти. Как же я их боялась, прорывалась, целой колонной! А они просто одиноки. Волки пустоты. Самые, что ни есть, коренные жители Нави.

— Ничего мои хорошие, мои ласковые, любимыши… Вы мои красивые, да, да, зайчики…

Ага, огромные, зубы из тумана, а перекусить могут и стальной прут. Я гладила, мягкую светящуюся шерсть, или что у них ее заменяло, запускала пятерню в густую, пахнущую травами шкуру. Волки терлись спинами о мои ноги, осторожно зубами тянули мои руки к своей спине. Исчезали и появлялись, вились за спиной. Я чесала и думала.

Мор значит. Второй всадник.

— Мор!

Имя отразилось о туман, густой, вязкий, утонув в пустоте. Волки заворчали, недовольные, что мое внимание переключилось на кого-то другого, но разбежались, образовав огромный круг. Шаг в пустоту, и я стою на кладбище.

Старое, вековые дубы, старинные склепы, поляна и звездное небо. И воздух с запахом осени, метала и старых, мшистых камней, они выделялись зеленью на фоне голых ветвей. Черные перья, заботливо окутали своим теплом.

Ночью, звуки разлетаются объемнее, что ли, трудно определить направление. Утробный стук подков о кладбищенские дорожки, все медленнее и не увереннее. Я не стала оборачиваться, звук прекратился у меня за спиной, где я чуяла несколько людей. Не думаю, что Мор убьёт людей, придя на переговоры. Болезнь может быть подлой, может быть страшной, но не тогда, когда ему что-то нужно.

— Здоровья тебе Гамаюн.

— И тебе не хворать Всадник. Все как брат твой просил - передала.

Передо мной встал огромный, черный плащ и маска чумного доктора.

— Сними маску.

Мор неохотно дернул завязки. Маска слетела, исчезла не коснувшись земли, обнажив разъеденное болезнями лицо-скелет. Болезни не красят это точно!

Интерлюдия

Приехали глубокой ночью. Нас встретили. Сопровождение из 3 бойцов. Как же, единственный врач, что один из немногих согласился встать на острие. Тем более терапевт с многолетним стажем, такой всегда очень нужен в войсках. В итоге Док, такой позывной он получил, оказался вместе с ребятами на Запорожском направлении.

Расположились в старой глиняной мазанке, почти у самого кладбища. Встретили радушно - накормили с дороги. В хате уже было двое раненых. Всех посмотрел, одного лучше вывезти, на «большую землю», знаний поставить на ноги - хватит, а вот техники и лекарств…

Мне пятьдесят восемь, не призывной, но меня не остановило. Дома ждала жена, трое детей, уже самостоятельных и даже внучка, а я вот старый все равно пошел. Было сложно, очень сложно. Сам я с Чукотки. Но там меня не взяли. Поехал в Новосибирск, но там бюрократия и ожидание сделали свое дело. Поехал в Грозный и там его направили в Барс. Только там берут возрастных.

В итоге Док оказался вместе с ребятами на Запорожском направлении, оставаясь здесь уже больше трех месяцев. Оказалось, что я такой старик не один.

С начала СВО, я заметил тенденцию, что очень много тех, кому за 55 лет, которые готовы защищать Родину с оружием в руках. Но действующее законодательство не даёт такой возможности.

Сейчас то законодатели пошли навстречу и верхний порог по возрасту убрали. Но военкомы на местах все равно не спешат брать дедов на войну, а строят бюрократические препоны для возрастных добровольцев. С какой-то стороны это даже верно. Руки уже дрожат, глаза хуже видят, реакция притупилась. Возрастные изменения во всей красе.

Хотя именно такие как я дали бой близ села Новопокровское. Именно они выстояли в окопах, когда молодежь начала уходить с позиций. А они не ушли и сдержали весь натиск врага. Кто-то бы сказал – нечего терять. Может и верно с какой-то стороны, если судить по себе чем старше становлюсь, тем больше люблю и ценю жизнь. А стоять буду насмерть. Такой парадокс, любви к своей стране.

Когда меня в сотый раз молодой боец, с туго перевязанной бинтом грудью спрашивает, а почему я здесь? Я всегда рассказываю анекдот про виды любви. Ну тот, где про любовь к Родине - "а теперь слайды".

Любовь к Родине. Многие, очень многие не понимают смысла и самой сути любви, потому что не знают, какой она должна быть. Казалось бы - любовь, она и есть любовь, ан нет. Все это разные типы любви и смешивать их нельзя. Если ты любишь человека - то эта любовь требует взаимности вопреки всему. И все твои действия подчинены тому, чтобы этой взаимности добиться. Так было с моей женой, так было и с любовью к стране.

Только тут на острие, я осознал, любовь к Родине обязана быть не взаимной. Иначе это не любовь, а корыстный интерес. С человеком совсем, совсем не так. Там любовь должна добиться взаимности, если такого не произошло, лучше уйти, иначе жизнь превратится в банальный ад из череды горечи и разочарования. А порой, люди не останавливаются на слове нет, от объекта обожания. И случается все, все что карает государство. От назойливых поклонников, добивающихся взаимной любви Родины, на ее защиту встает государство. Как ревнивый старший брат, защитник чести и совести. А к чему приводит нелюбовь государства – «Царствие небесное» всем рискнувшим.

Те, кто штурмовали границу с Грузией и Казахстаном через пару часов после объявления о мобилизации. Те, кто занимались оккупацией посольства Израиля. Те, кто вставал на колени, прося прощения. Вот кто кричит о «любви» к Родине. А все их претензии и нелюбовь - к государству. Типа, я люблю маму, но отчим не устраивает, поэтому буду держаться от мамы подальше. Это все лукавство и самообман. Нет там любви к Родине, а есть лишь желание, чтобы Родина их любила и лелеяла. Причем не взаимно. То есть, идиоты вдвойне.

Потому что черти они не русские. Русский человек любит Родину безответно, бескорыстно, безоглядно, даже абсурдно, и в большинстве своем молча, с надрывом, щемяще. Это составная часть нашего национального самосознания. Потому что Родина – это всё, что ты любишь и все, кого ты любишь. Если только себя и деньги - то вот такая маленькая у тебя родина. И ты - лишь обделенный судьбой вырожденец с жалкой душонкой, в которую просто не помещается такое большое чувство, как любовь к Родине.

Тот, кто этого не понимает, сейчас размазан тонким слоем по загранице и бывшим республикам. Устраивая «Плачь Ярославны», по оставшимся и ругаясь на Россию сидя в гостинице и попивая шипучку.

Ну, как говориться, что посеяли. Молодым то мы как объясним? Кто поумнее, сам до всего дошел, но дураков всяко больше. А как могут объяснить идеологию те, кто у нас отвечают за нее сейчас? Они же родились в конце 60-х начале 70-х. Именно этот временной отрезок дал больше всего людей, полностью обожествлявших потребление и Западный Мир.

Я вышел из мазанки додумывать свои думы. Осенний, влажный, чуть прелый холодный воздух, сладкий после импровизированного маленького медпункта, проветрил мозги. Вспомнил себя, ничем я не отличался тогда от сегодняшних малолетних дурней. А нет, есть небольшое отличие, у нас была идея. Нет, не так ИДЕЯ. Где-то оболганная, где-то ущербная, но приводящая в движение мой мирок.

В ту идею влили вкусно шуршащую рекламу. И вот уже джинсы и «видак» - вершина цивилизации. Люстры, бокалы, сервант! Обязательно западный, это же прям «Ух»! Согласен тогда, на западе много красиво упакованной еды и одежды зашорили глаза. Мы видели ту обертку. Да, нужно было насытить товарами внутренний рынок, но государство уже продали, а до народа никому не было дела. И в уши людей, что верили своему правительству, понеслось почитание Запада. Потом из нас стали выбивать все опоры и национальную гордость. Какое-то время, даже верилось, что «Рашка» это дно, а Запад – прям цивилизация, некоторые и сейчас так блазят.

Вон сколько народу отчаянно верят, что всё можно купить и продать. Такие люди просто не мыслят другими категориями и не понимают их. Они хотят летать на Лазурный берег, потому что это статус и не какой-нибудь Крым. Они готовы поменять Крым на возможность летать... куда там они любят летать? Они родили детей с таким же мировоззрением...

Тем удивительней, мне было понимать, что за наносной любовью к деньгам, красивой жизни и фантикам, обнажилась та самая любовь к Родине.

Эта спецоперация, как бы не бы горько не звучало, но это скальпель, знамение времени. Настало время Идеи и тех, для кого она важнее всего. Скоро поколение любителей джинсов окончательно сдует ветер перемен, это неизбежность.

А мне выпала доля не просто лечить наших мальчиков, но и объяснять, прививать от ошибок моей молодости. Объяснить, еще сомневающимся, но уже сражающимся за свою страну ребятам, за что и почему они бьются. Они исправляют наши ошибки, они исправляют нашу доверчивость. Чтобы мысли не возникло о предательстве Родины. Мы же тоже надеялись на лучшее. Горько, но мы предали из лучших побуждений, думали так будет лучше, и с полна расплатились за то.

А для Украины всё должно закончиться хорошо. Болезненный и кровавый путь назад к своим корням и истокам, пусть и из-под палки, это лечение. Был у меня пример такой, пациент, после аварии, не ходил. А потом его заставили, врач орал, батя его… Не по головке гладил, а хворостину взял. Так и со страной.

Той, оболочкой, что от нее осталась. Второй Афганистан, «скорлупа» с пустотой, под красивым фантиком "суверенное государство". Имитация жизни, поддерживаемая настоящими западными хозяевами.

Единственный способ спасти этот народ, это победить его. Все остальные сценарии ведут к одному финалу – Украина в будущем если западу и будет нужна, то без самих украинцев.

Просто потому, что в глазах западных элит есть два типа русских. Это русские, которых надо уничтожить, и русские, которые сами готовы уничтожать русских. Украинцы относятся ко второй категории. Но главная суть заключается в том, что уничтожены должны быть и первые, и вторые. Для вторых эта плохая новость их друзьями просто пока не озвучивается.

Серый туман, осенний предвестник холодного утра, расстелился над дорожками, уходя к лесу. Из заколоченного досками окна бился слабенький лучик, когда из ворот кладбища стал выползать боец.

Тело само выпрыгнуло вперед, опережая даже первую мысль помочь. Перевернув солдата, отшатнулся. Еще пару часов назад абсолютно здоровый парень, был покрыт струпьями и волдырями, виденными мной только на картинках в интернете. Чума, черная, мать его, смерть! Но с каким-то сильно ускоренным течением.

— Что случилось?

— Там!

Сильный хрип, слабость, учащенное сердцебиение…

— Держись давай, я сейчас!

Ворота на старое кладбище было открытым, метров сто от ворот лежал еще один боец. Его лицо было обезображено оспой…

Что это? Лаборатория? Почему не проверили? Но почему такая острая реакция? Новый вид? Биологическое оружие?

За деревьями и кустарником, среди могил я увидел слабое свечение. Крадясь к источнику света, вспоминал, что не только кошки померли от любопытства!

На открытом участке кладбища, где деревья открывали вид на звезды, стояли двое. Огромная, закутанная в плащ фигура, скорее принадлежала мужчине, рядом с ним стоял конь, натуральный! Рыжий такой с подпалинами фыркал «по лошадиному» и высекал подковами лязгающий звук от соприкосновения с плитами могил.

Напротив, стояла маленькая фигурка девушки с рыжей косой, в черном платье, сливавшимся с тенями, если бы не оголенные плечи. Они стояли почти в тишине. Этак картина настолько не вязалась с реальностью, что пришлось ущипнуть себя за ногу. Боль высекла слезы, но фантастическую картинку не поменяла. До меня донеслись слова:

— Тебе нечего боятся, Гамаюн.

— И тебе нечего бояться, Мор.

Хохот пробрал до печенок. Он напоминал скрежет зубов у анатомического черепа, я вздрогнул, но обратился в слух:

— Делать что будешь? Я на твоей земле.

— Что за бравада? Пришел просить – проси!

— Я могу забрать силой…

Теперь уже девушка разразилась смехом, хрустальным и отчаянно веселым. От сердца отлегло. Слова я слышал, но пока не мог вникнуть в их смысл:

— Мор, тебя ничему не научил твой приход на мою землю? Мы тебе не по зубам. Да, ты убиваешь людей. Это горько, но жизнь в принципе убивает. Ты был в моих землях пару лет назад. Здесь тебя и одолели. Не бескровно, но одолели. Тебя больше бояться. А теперь еще раз спрашиваю. Что ты забыл на моей земле, да еще так открыто?

— Понять хочу.

— Понять? Кого? Мор, тебя создали на заре веков, усилили с приходом христианства, за счет страха и невежества. Что ты хочешь понять?

— Тебя. А еще, я смертельно устал, Гамаюн. Я хочу отдохнуть. Я хочу пожить. Разрешишь? Люди заигрались болезнью, они обращаются со смертельными вирусами, как…. Как..

— Я поняла. Как будто будут жить вечно, и планета им все простит…

— Я не хочу в этом участвовать. Меня будили проклятийники, колдуны, маги. Но никогда не тревожили навьи дети. Ни разу! Вы выдыхаете мне в лицо последние слова. Умираете, но сражаетесь до конца! Убиваете меня суровыми морозами, жаркой баней… И забываете обо мне, как о чем-то страшном, но преодолимом! Я видел на смертном одре священников, грешников, видел русских...

Он замолчал и спустя некоторое время тихо, с сомнением, произнёс:

— Разреши…

Он порывом опустился на колени, став склоненной головой по пояс девушке.

— Разреши остаться на твоей земле… побыть человеком?

— Встань! Коль хочешь стать одним из нас, не гоже коленями землю протирать.

Черная фигура, что неизвестная называла Мором, поднялась. Голову так и не поднял. Девушка кивнула и продолжила:

— Полностью ты не сможешь уйти. Это твоя суть.

— Понимаю, болезни будут и без меня. Я просто их воплощение. Я всадник, который не хочет смертей.

— Я могу дать тебе человеческий век. Потом решим, как испытательный срок. Если передумаешь, уйдешь. Держать не буду.

— Только я хочу стать таким как ты?

— Гамаюном?

Капюшон качнулся из стороны в сторону:

— Нет, русским. Я хочу понять, каково это иметь родину.

— И потому ты выбрал самый сложный уровень? Мор, я не единственная, кто может на время забрать твою силу.

Фигура в плаще поникла. Вся его поза стала еще более жалкой, более просящей. Хотя куда больше?

— Ты не поняла. Ты последняя к кому я обратился. И первая кто действительно выслушал. Твоя земля странная, она умеет прощать. Она умеет любить.

— А твои братья? Голод и Смерть?

— Они давно мчаться по земле, никогда не останавливаясь на долго. А я устал. Война предложил спросить у тебя…

Девчонка покачала головой, и так горько у нее это получилось, так сожалеюще. Захотелось подойти и утешить ее. Всадник дернулся, но она опять качнула головой:

— Протяни руки…

— Это не самое приятное зрелище.

— Удивил.

Ее взгляд обернулся на меня. Безошибочно, непреклонно.

— Док иди сюда. Поможешь нам?

Уже не таясь, я вышел на освещенное место. Кто эта девушка, я не представлял, хотя ее и называли. А вот вторая фигура, всадник апокалипсиса, имя ему Чума или Мор. Никем иным он быть просто не мог.

— Не бойся, он не укусит и исправит то, что сотворил. Но он одинок, и я попрошу ему помочь на первых порах.

— Могу попробовать.

Девушка довольно кивнула. Она аккуратно положила свои маленькие ладони мне и всаднику в руки. Ладошка была настолько маленькой, что терялась даже в моей руке, а уж в лапище Мора – утонула. Потом протяжно проговорила:

— С чего начинается Родина?

Мгновение тишины. И сильный голос повёл старую песню. И чудилась, что сама земля говорит этой песней:

С картинки в твоем букваре

С хороших и верных товарищей

Живущих в соседнем дворе

Она сделала шаг, потянула за собой, и мы оказались у камня. Огромный серый валун, такой, каким я представлял себе его в детстве. На нем располагалась надпись, что по сказкам любой Иван-царевич читал, решая выбрать путь.

Девушка вытянула свои руки – крылья и аккуратно положила обе ладошки на панцирь всадника. Его знатно трясло, даже колотило.

А может она начинается

С той песни что пела нам мать

С того что в любых испытаниях

У нас никому не отнять

Из груди самого страшного всадника она вытащила черный комок. И отвернулась к камню.

Всадник захрипел, чуть не свалился на дорогу. Я подхватил, давая опереться ему. Было ли мне страшно? Да. Как любому человеку, но угрозы не ощутил. Может эта странная девушка песней настраивала на нечто большее, чем страх.

С чего начинается Родина?

С заветной скамьи у ворот

С той самой березки что во поле

Под ветром склоняясь растёт

Огромная паутина дорог засветилась ядовито-зеленым светом, тропинки, да простые направления. Из-за камня выглянул глаз, под стать окружению светящийся зеленым, отдавая в желтизну. Огромный зрачок сузился, фокусируясь на нас. А с другой стороны, показался еще один глаз…И сверху тоже….

А может она начинается

С весенней запевки скворца

И с этой дороги проселочной

Которой не видно конца

Девушка не обращала внимание на огромную рептилию, которая с интересом наблюдала за ней. Кое-как оторвав взгляд от доисторической зверушки, иногда вздрагивая от его шумного дыхания, увидел, как из рук девы-птицы черный комок падает в провал под камнем.

С чего начинается Родина?

С окошек, горящих вдали

Со старой отцовской буденовки

Что где-то в шкафу мы нашли

Провал под камнем затянулся, девушка небрежно почесала ноздрю дракону и обернулась к нам. Сделала шаг, сняла с его плеч плащ и провела по лицу всадника.

Безобразное лицо, со следами нескончаемых болезней разгладилось. Передо мной стоял мальчишка, как-то незаметно уменьшившись ростом, лет шестнадцати-семнадцати, с темной шевелюрой, курносый и с зелеными глазами. Глаза настолько же яркие, насколько светились дороги.

А может она начинается

Со стука вагонных колес

И с клятвы, которую в юности

Ты ей в своем сердце принёс

С чего начинается Родина...?

С последней строчкой девушка ударила паренька в грудь, и мы оказались на поляне посередине старого кладбища. Он упал, одной рукой продолжая держаться за меня, отчего пришлось припасть к земле.

— Тук-тук-тук.

По ночному кладбищу раздался ровный стук сердца. Профессионально отметил, что отклонений не прослушивается.

А парень приподнялся, держась за грудную клетку, закрыв глаза и улыбаясь во все тридцать два.

— Док, возьмешь мальчика на поруки?

Ко мне приблизилась девушка. Ее птичьи глаза смотрели куда-то в глубь меня. А остальное лицо покрывали черные перья.

— Что ж не взять, коль просят.

— Пасынком станет.

— Тогда уж побратимом. Я все-таки постарше буду…

— Был. Сейчас тебе шестнадцать. Так, что кто-то должен за тебя отвечать. Пусть силы мы и заперли, но всего остального я тебя не лишала. Начнешь жизнь почти с начала.

— Думаешь?

— Ну ты же хотел пожить. Вот и представился случай. А с тобой свяжутся, помогут с обустройством.

Кивнув, девушка сделала шаг назад, мне показалось попала в центр стаи зеленоглазых волков. Где тут же исчезла.

На поляне стояли двое. Оба с любопытством разглядывали друг друга. Оба не знали, что сказать.

Док смотрел на самый большой страх христианского мира и видел просто молодого человека, с невероятно зелеными глазами, правильными чертами лица и мальчишески-угловатой фигурой. Да он обещал взять это чудо, или чудовище, на поруки. А как? Документов нет, хотя здесь с этим проще.

— Придумал как будем звать тебя?

— Нет. Подозреваю, что старые имена не подойдут?

А голос звонкий, но с отдышкой. Как у загнанной лошади.

— С тобой все нормально?

— Не переживай, просто воздух. Он такой вкусный. Терпкий. Я давно знаю это слово, но только сейчас ощущаю. Знать и чувствовать это так разно?

— Кстати, конь твой где?

— Гамаюн отправила его пастись в Навь.

— Понятно, что ничего не понятно.

— Что тебе не понятно?

— Ответ «всё» не передает даже мизер того, что хочется понять.

— Со временем расскажу. Не переживай. А на счет имени. Тебе решать.

— Что в имени тебе моем…. Был у моего деда брат, погиб в финскую.

— Был я там.

— Расскажешь потом. Звали его Даниил, если не против, будет теперь и твое имя.

— Это честь для меня, быть принятым в твою семью. Я нечисть по сути. Болезнь и мор, благодарю. А теперь пойдем, нужно бойцам твоим помочь.

У теперь уже Даниила все получилось быстро и ловко. Он подхватил одного солдата, встряхнул, положил обратно, подскочил ко второму, проделав с ним то же самое и вернулся ко мне. Бойцы как очнулись, покрутили головой и пошли по своим делам как ни в чем не бывало.

— Они не будут помнить, что с ними было. Не переживай.

— Да мне, кажется, я уже свое от переживался.

— Тебе так кажется.

Даня проказливо улыбнулся. Ох и наплачутся от него девки.

— Что делать будем?

— Спать. Для меня этот день был слишком долгим.

— А как мне стать русским?

Давно я так не смеялся. Все нервное напряжение лопнуло и по окрестности разлетелся гогот. До истерики, до икоты. Весь страх, ужас, всю ту фантастику, что видел сегодня. Аж слезы выступили. Всадник апокалипсиса стоял рядом и неуверенно улыбался. Отчего я все никак не мог успокоиться.

— Знаешь, я не знаю. Правда. Не то чтобы это была тайной. Просто это нужно прочувствовать. Это теперь и твоя земля, раз та девушка сказала. Почувствую ее. Каждой клеточкой. И не предавай. В тебя поверили, она поверила! Дала шанс, так люби, не то, чтобы умом или чем другим, а всем, что ни есть в тебе. И не предавай. Остальное придет.

Даня серьезно кивнул. До домика дошли в тишине. Устроил его на своем спальнике, а сам перебрался на лавку одного из дежурящих бойцов, как вернутся разбудят.

Лежа в маленьком домике, рядом с лавкой на которой спал «ужас» конца света. Еще не веря самому себе, но отчего-то жалея этого мальца. Думал.

Сколько же мрази разношёрстной, в себя уверовавшей, вылезло и лезет дальше, а вот тут рядом лежит тот, кто должен быть худшим. Его создали таким. А он тянется к лучшему. Хочет быть русским? Как это?

Я вспомнил некогда читанное в журнале, давно еще. Про землетрясение в Италии[1] или около нее. Более ста пятидесяти тысяч итальянцев оказались погребены под руинами, из-под которых доносились стоны. Но быстрой помощи было ждать неоткуда.

А там стояли русские корабли, Балтийский флот, кажется, что он там забыл? Русские моряки первыми пришли на помощь пострадавшим итальянцам, разгребая завалы, эвакуируя на свои корабли раненых женщин и детей, разворачивая полевые кухни…

Не знаю, задавались ли тогда в России вопросом: «Зачем наши моряки полезли туда? Своих проблем, что ли, мало?» Мне кажется, что нет. Адмирал тогда приказал врачей, фельдшеров и санитаров высаживать на берег первыми шлюпками.

Напутствовал их словами «Братцы! Я надеюсь на вас... Помните, что вы русские...»

Вот как объяснить это Дане? Существу, что старее веков?

Я засыпал, вспоминая как девушка с крыльями напевала:

С чего начинается Родина?

С картинки в твоем букваре

С хороших и верных товарищей

Живущих в соседнем дворе…

«Жалко его. Очень жалко.» «А почему?» не унимался внутренний голос. «Ведь ни тебя, никого другого Мор не жалел». «А что ж я, по-твоему, сволочь? Я – не сволочь. Я жалею.»

А снился мне мой город и акация около дома и дед на скамейке, одобрительно качающий головой.

Победа будет за нами! (с)

[1] Землетрясение 15 декабря 1908 года, сицилийская Мессина. Русская балтийская Практическая эскадра под командованием Контр-адмирал Владимира Ивановича Литвинова. Броненосцы «Цесаревич», «Слава» и крейсеры «Адмирал Макаров», «Богатырь» учувствовали в спасении людей.

Глава 8

Кощей будет в ярости в очередной раз подумалось. Нет, он будет в бешенстве. Мир Прави тоже не будет доволен, но на их особое мнение, мне было откровенно плевать! И чем выше колокольня откуда я буду плевать, тем точнее будет мое отношение. Кощей же… Я не хочу вставать!

Рассвет осенью поздно окрашивает небо. Я чувствовала его, свернувшись калачиком под одеялом и ни на минуту не хотела высунуть нос. Страшась, что грозный колдун нависает надо мной, уже зная, что сотворила. Ух….

Как маленькая нашкодившая девочка. Уговорить себя, что я сама себе все придумала, что колдун даже не догадывается о моей «проказе». Чуть не загоготала от слова «проказа». Проказа от Проказы…

Но на работу, все-таки пора, подменять дежурантов я не любила, но иногда нужно. Да и дипломатов никто не отменял! Отписаться от них придется.

Ночь получилась плодотворная и долгая. Как будто я опять уезжала и вернувшись не узнавала знакомые места.

Еще целых полчаса я уговаривала свою светлость, что Кощей максимум, что может это отругать. Я же по его словам – бессмертная! Голову открутить не получится. Самовнушение помогало на пару минут. Но собралась и потопала босиком умываться и собираться.

Мою смирную и виновато притихшую моську сбили в полете за пирожками.

— Ну? Что натворила?

— Почему сразу натворила?

— Зоя, виноватое лицо тебе не свойственно, от слова совсем. Держать ты его умеешь как профессиональный шулер в покер. Видно воспитание Яги. А тут образец покаяния. Дальше продолжать?

— Нет…

— Значит рассказывай…

— Тут такое дело. В общем где-то на передовой, стоит мазанка. Там врач живет, позывной Док. В возрасте. Там еще старое кладбище рядом… очень старое, дубы…

— Начало как в древнерусском квесте, пойди туда не знаю куда…

— Ну не знаю я точные координаты.

— И что там?

— Мор…всадник Апокалипсиса.

Отпитый Кощеем чай вылетел разноцветным фонтанчиком. Глаза как у глубоководной рыбы, или аквариумной золотой. Он даже не кашлянул, замер на выдохе. Выручил домовой, приласкав Кощея по спине, даже шаг вперед сделал, чтобы не свалиться.

Еще пару секунд колдун с сомнением разглядывал меня неестественно большими глазами. В Кащенко задумал сдать или на МРТ просветить, убедится в наличии мозга?

— Кто?

Голос придушенный, сам бледный, руки тянет к мобильному.

— Чума, Мор… не помню какие у него еще были имена…

— И что? – преувеличенно бодро осведомился Кощей, по глазам вижу - мечтает сдать меня в дурдом.

— Ему документы нужны.

— Зачем? – или у него истерика?

— Жить… ну, учиться там?

Кощей стиснул телефон, бережно поставил кружку и начал маршировать вокруг стола:

— Жить? Чуме?

— Он отдал силу на хранение…

— Отдал силу?

— Отдал.

— Мор?

— Да…

— И теперь он в смертном обличии на передовой…

— Да.

Вопроса в этом утверждении было ни на грамм, но я превратилась в самого примерного подчиненного. Показное смирение не успокаивало колдуна, он делал круг, оборачивался на меня и заходил на следующий круг.

— Зоя, как ты могла придумать такое?

— Меня попросили…

— А если тебя попросят убить кого?

— А давай успокоимся? Сядь! – мне показалось за спиной пролетел холодок, – Это моя ответственность. Я попросила сделать парню документы. Сложно? Буду выкручиваться сама. Может к Вию обращусь, к Яге, выкрутимся.

— Сделаем! Но помимо того, что ты приняла на Русь всадника, ты еще и не знаешь где он! Гамаюн, совесть поимей!

— Имею, каждый раз, как глаза открываю, да в зеркало смотрю!

— Оно и видно! Все собирайся, закинем тебя на работу, твоя машина там.

С чего я начала бесится?

Всю дорогу на работу мне было жутко неудобно. Я была права, и не права. Дикое чувство, почему я не могла спокойно объяснить? Почему я последнее время балансирую на грани хамства? Биологические причины опустим, как несущественные, Навь? Что же ее так тревожит, что она просачивается в Явь.

—Кощей? Прости пожалуйста. Не понимаю, что происходит. Для меня не свойственно такое раздражение, а тут как распирает. Постоянное раздражение, не на всех, но на абсолютно незнакомых мне людей и навьих детей. Я следователь. Я привыкла держать язык за зубами, и свое мнение в районе поясницы... ну чуть ниже….

Шутка не прошла. Колдун из арктически спокойного стал пугающе сосредоточенным.

— Давно ты это ощущаешь?

— По-разному. После Дикой Охоты, раздражение то прям душит, то исчезает.

— Сильнее всего тебя «распирает» на Соловье?

— Не только… волхв, Соловей… ведьма на приеме у Рогнеды. Та, что с волхвом была. Сегодня ты. Точнее твои слова. Может это после слов Симаргла? Он потребовал, чтобы я отклонила просьбу Чумы. Или мне почудилось то требование, но пусть будет просьба.

— Ты в пику ему?

— В том-то и дело, нет. Это правильно! Это как раз правильное решение, оно теплое…

Кощей мрачнел с каждым словом.

— Мне нужно с Ягой поговорить. Все-таки ведьма, а пока сделай одолжение, не встречайся с Соловьем и волхвом.

— Кабы сами не полезли!

— С Разбойником все проще, прикажу. Вот с волхвом труднее.

— Сама пошлю.

Дальше все было просто, меня и сегодняшнюю смену берендеев выкинули в одном доме от Комитета и врубив сирену умчались в неизвестность.

— Ну, что братцы кролики, пойдем работать?

Оборотни молчаливо кивнули.

Работа встретила толпой. Толпой альтернативно одаренных малолеток с плакатиками «нет войне». Идиотский лозунг. Как будто крики кандидатов в Кащенко (я сегодня слишком часто вспоминаю это заведение) что-то поменяют. Среди малолеток мелькнули лысины постарше, так же с плакатиками. Поразительно, как люди, прожив полжизни, до сих пор не поняли, что это так не работает.

Работает профессиональная власть, дипломатия, правильная внутренняя и внешняя политика. Все нормальные люди с четырнадцатого по двадцать второй пытались вразумить рагулей, чтобы не нужно было потом кричать "нет войне".

Сейчас нормальные люди молчат, потому что уже всё понятно. И Украина логично идет к своему концу, который сама и выбрала.

Непонятно только, что в этом плохого для обычных людей? Это печально только для нынешних возомнивших себя, у которых закрывается бизнес под названием "Украина". Континент, особо страдающий можно не называть, подпольная кличка «миротворец». Поэтому они и делают всё для того, чтобы как можно больше людей сопротивлялись.

На такой развод могут повестить только те, кто думает, что кому-то в мире есть дело до лозунга "нет войне".

— Откуда дровишки?

Дежурный поднял на меня больной взгляд, узнал и радостно спихнул три материала. А то основной дежурант уже смылся, а подменный только нарисовался. И работа стоит, начальство не обрадуется!

— Этих с Пушкинской прислали. КПЗ районные переполнены, да и журналисты донимают. Прокурор попросил помочь.

— Что ты хочешь, чтоб я с этими детками сделала? Сожгла?

По задумчивому взгляду дежурного – сильно против он не был, но пересилив себя, покачал головой.

— Сверь все и оформи, тебе их приведут.

— Как будто своих дел нет!

Пришлось тратить часы на пустое оформление, с другой стороны, писаниной больше, писаниной меньше. К финалу своей карьеры любой следователь переплюнет Толстого с полным собранием сочинений.

Не перестаю благодарить домового, он изначально при входе пугал, задержанных какими-то масками, отчего задержанные делались смирными и покладистыми:

— Фамилия, имя, отчество?

Интерлюдия

От Зоиной работы помчали к Яге. Ведьма не могла сама приехать, а откладывать разговор не хотелось. Утром на кухне, после Зойкиного «сядь», повеяло Навьим туманом. Это был приказ, ослушаться которого было невозможно. Приходилось признать, что не сталкивался с подобным. Те, с кем Кощей общался до нее, как правило были молчаливы, не слишком робкие, красивые. Однако слишком мало он с ними разговаривал. Общие пиры и редкие встречи не дают возможности составить правильное мнение.

Предки Зои не горели желания быть изученными Кощеем. Никак, маршруты на его предложения были интересны, информативны, но никак не годились для его планов. Зоя же была постоянно рядом, ее перемещения в Навь и обратно – та легкость, с которой она проходила! Мм! Это же телепортация практически в чистом виде!

Сейчас это конечно не столь актуально, как тысячу лет назад, самолеты помогли. Хотя во Владивосток нужно лететь не меньше двенадцати часов, при использовании метлы, часов шесть. С обморожением конечностей и сосулькой под носом. Лешие тоже не всегда могут помочь оперативно, зимой никак, летом из подмосковного леса на Камчатку, займет три-четыре часа. Насколько быстро путник бегать умеет. Технику после перехода можно выкинуть, любую! Использовать Сивку? Так этого паршивца можно ловить и неделю, и месяц. Если край, Сварог помочь не откажется его поймать, но постоянно, без меня.

Колдун сильно задумался, какой способ попасть на другой конец страны он еще помнит. Артефакты, ну эти капризны. Попасть то попадешь, вопрос куда и в, когда? Были прецеденты, пропадали от года до двадцати лет. Получалось, что в Нави переход самый быстрый. Яга умела, Вий, меня оттуда не гнали, но…

В целом не смотря на довольно частые посещения мира Нави, специалистом поэтому нему колдун не был. Во-первых, сложно изучать то, что не видишь. При перемещении, им были исследованы камень, мост, немного грань. К глубокому сожалению Кощея, Навь виделась ему темно-серым туманом. Как и всем остальным, кроме Чернобога.

Во-вторых, вотчина Чернобога не смотря на родственные отношения была не дружелюбна. Выловить туман и изучить не получалось. Он просто разъедал станку даже сверх заговоренных материалов и оставался «дома». В довесок всегда награждали какой-нибудь болячкой-проклятьем и зарекся еще лет на пятьдесят лезть туда.

В дневниках у Птиц Рода не было ни полстрочки о тумане. Они его не видели. Или не говорили.

Видеть старую Ягу трудно, знаешь, что все обман и лукавство ведьмы, а дрожь берет. Соболезную чиновникам, с кем эта старая перечница вынуждена работать. Кресло начальника ЖКХ, префекта и прочих этого района – называют проклятым. Больше года не держаться, отсчет начинается с момента обращения внимания на кусок земли под старым приютом в центре первопрестольной. Обратил внимание – у тебя год. Проведенный в больничных, со сломанными костями, разной степени тяжести. Но до августа это никак не привлекало внимание Стражи района. Или привлекало, но Яга же… могла договорится, заткнуть, да и убить не погнушается. Хотя нет, смертей Стражей не было в этом районе. Здесь сотрудники минимум по двадцать лет отпахали. Один даже около сотни на своем месте, точно Судный дьяк здесь из старожилов.

Детский дом жил своей жизнью, старшие в школах, младшие бегали на заднем дворе. Яга встретила меня на ступеньках, что в ее понимании «уважила».

— Чую, чую, русским духом пахнет...

— Не юродствуй!

Яга всплеснула руками и загоготала.

— Пошли касатик, печь топить?

— Луше по сокращенной программе.

— Все так серьезно?

— И, да и нет, не знаю, ведьма. Не сталкивался с таким.

Яга стерла из глаз веселье, махнула старческой рукой и споро протащила по коридорам. Никого при этом не встретив. У себя в кабинете, провела в памятную комнатку, прикрыла дверь, поводила рукой по ней, потом смахнула с себя старческий образ.

— Тебе так лучше.

— Не удивил, молодость всем к лицу. Что случилось, бессмертный?

— Зоя. Она жива и здорова. Но ее сила…. Она растет, она легко сегодня заставила меня исполнить приказ. Но и не это главное… Я ощутил пустоту Нави, когда она приказывала.

— Что хоть приказала?

Яга слушала и накрывала на стол. Из ничего образовался пышнотелый золоченый самовар, заварной чайник, кажется из китайского фарфора, династий Цин или Мин, сахарница, тоже китайская. Любого коллекционера удар хватит увидев, как Яга кладет заварку и заливает кипяток в эти произведения искусства. Баранки, пирожки, печенье прилетали на стол с угрожающей скоростью. Ведьма обходилась без помощи домового, на комнатке ощущалось штук пять защитных сфер, и от прослушки, и от слежки.

— Сесть. И по моему дому просквозила пустота. Я помню, как сходил с тропы в Нави, правда руками держался за перила моста.

— Ох как я помню, вытаскивала твою глупую попу оттуда. А потом памятую, как над этим два или три века угорал Горыныч.

— А тут это ощущение в моем доме. Совет твой нужен.

Горячая кружка заваренного чая привычно вертелась в руках. Полностью колдун не понимал, что его так встревожило. Дом защищен, может это? Что так легко проникли? Или то мгновение беспомощности? Чтобы о нем не писали, но Кощей не тщеславен. По крайней мере сейчас.

— Совет говоришь… Помню на заре веков, приятельствовала с внучкой Рода, третьей Гамаюн. Сильна была, своевольна. Ну почти как Зайка. Но и смиренна в чем-то, все-таки мать ее в строгости растила. Она почти не вмешивалась в порядок вещей.

— Врагов то почитай и не было, даже континент один.

— Един. Тут ты прав, даже не делились миры. То ты и сам помнить должен.

Колдун кивнул. Были времена. Он тогда старательно изучал все, до чего мог дотянуться.

— Вот, с ее смертью Род и поделил наши земли. Дав возможность жить как сами хотим. Чем-то его тогда сильно разозлили.

— Своеволием?

— Не хотел бы таких вольных, создал бы покорных. Не о том речь, а о разделении. Миры защищает барьер, от пустоты. Той из которой все вышло и куда все вернется.

— Ты меня за кого держишь? За отрока несмышленого? Откуда такие прописные истины?

Ведьма зло сверкнула глазами.

— Как был неучем, так и остался!

— Молчу...

— С мысли сбил…

— Старость не радость?

— Дурак! Не о том думаешь. Куда делась пустота?

Колдун хотел уже съязвить, но задумался. Чай в руках испускал маленький туман, убегающий в небытие, оставляя после себя запах трав.

— Вижу задумался. Это не точно, но думаю Гамаюн не совсем дочь Рода. В начале было слово? Оно упало в пустоту. Или отразилось. А птица — это голос Рода?

— Ее создала пустота? Она творение Рода, его первое слово. Гамма – глаголь азы мысли, «юн» от юная? Первый звук.

— Я к этому пришла, разговаривая с птицей. Ее сила — это голос и пустота. Род лишь наделил ее телом. Время шло, девушки забывали. Уж ты то должен знать, как это…

— Сейчас любого спроси кто кинул бомбу на Хиросиму, и удивись ответу.

— Примерно так. И это при полной свободе информации, столько ее отродясь не было. Прошло сколько? Века не прошло.

— Что уж говорить о наших с тобой прожитых годах. Можно и ближе примеры найти, но все перечислять, язык сотрем.

— Гамаюн.

— Птичка… ее сила думаю будет расти. Она последняя, думаю Навь не захочет смерти. Точнее Пустота.

— Делать что? Скоро не ее защищать придется, а нас от нее.

— Не думаю. Она плоть от плоти голоса. Справедливость в ней возведена в абсолют. Разумный абсолют. Хоть мыслю учить себя контролировать придется. Тебе, мне…

— Сковать силу не получится?

— Ты хочешь в конец умереть?

— Да как-то сжился со своей жизнью. Можно ей объяснить…

— Ты веков тридцать Навь уговорить не можешь поделится секретами…

— Я не сильно и старался. И все-таки Зоя разумная, поймет.

— Может быть, но ты учти. Я помню ее маленькой, воспитывала то ее я.

— Не уговорить?

— Рискнуть можешь.

Мысли колдуна уползали. Он не человек, прекрасно помнил серую дорогу, по обочине которой стелился молочно-серый туман, с отблесками зеленого. Его затапливал страх, при мысли даже приблизиться к нему. Животный или первородный, но подойти было выше его. То, что птица видела Навь по-другому, это точно. Горыныч в порыве скуки, обмолвился, что он видит небо там, скучает по нему. Раз там небо, вполне возможно и все остальное есть. А может нет. За Калиновым мостом точно живут, а камень и дороги, как привратники перехода.

— Так что?

Ведьма смотрела на колдуна с ехидцей.

— Ты, о чем?

— Будешь говорить с птицей?

— В целом да, предлагать не буду ничего. Но рассказать нужно. К родственникам она не пойдет, не любит их. Хотя скорее банально равнодушна. Знать они что-то могут. Чернобога или Вия по расспрашивать, можно, был бы толк.

— Тебе и спрашивать не след. Сама захочет, пусть говорит. Но вижу к Алатырь камню ее направить нужно.

— Птицы всегда показывали наследниц камню.

— Может в этом дело? Наська, курица непутевая, не сделал этого. Алатырь и не видел новую птицу. Ей все недосуг.

— Может и поехать, но не сейчас. У нее дело.

— Как знаешь.

— Знаю Яга. Знаю. Не поедет сейчас. Да и отпуск от меня не примет.

— А Соловей тебе на что? Пусть бы он делом занялся, а не перья распускал. Али не ведаю чего?

— Если птица не прибьет его, может и заняться.

— Чёй-то не угодил Соловушка? Али берега попутал?

— Яга, я, конечно, люблю твои идиомы. Ты как из сказок про себя. Как говорит птица, Соловьем не довольна Навь. Гамаюн выступает зеркалом этого недовольства.

— Хана кролику…

— Поговоришь с ним?

— Поговорю, будет ли толк.

— И на десерт!

Кощей взял паузу по Станиславскому. Яга подняла бровь, более ничем не выдавая своего интереса.

— Гамаюн приняла нового члена общества. Чума.

— Кого? Ты бредишь?

— Ни сколько. А дальше квест. Она не знает где он, с кем он, но на передовой. Силы она забрала.

— …..

Яга больше не комментировала ничего. Уставилась в чашку и задумалась, иногда морща лоб и хмыкала, но про себя.

Они так и сидели. Обсуждать больше не чего было. Они слишком давно знали друг друга. Даже он не помнит сколько веков. Он вытаскивал ее из передряг, она тащила его в моменты отчаянья. Сестра, близкая, родная, язва и нахалка. Как обожаемая младшая сестра. И советом поможет и в чае утопит.

Вечная жизнь удивительно скучная. Сколько стремится заполучить это желанное проклятье? Он всех и не помнит, да и не нужно ему это. А итог? Первые лет пятьсот — это здорово, изучать, смотреть, учувствовать. Потом успокаиваешься немного, уже мало удивляют люди, ты давно знаешь все их пороки и доблести. Потом находится тот, кто удивляет. Пока в его понимании самые интересные века это последние два с хвостиком.

Технический прогресс, новые возможности науки, попытки влиться в общество и две войны, равных которым он не упомнит. Сколько там погибло навьего племени, Род знает. Люди и нелюди плечом к плечу стояли. Никто не хотел умирать, но умирали. Противник ничем не гнушался. Противнику это чересчур понравилось, а ведь была возможность.

Восьмидесятые, девяностые почти подарили Россию с потрохами. Войска убрали из Европы, дали всем независимость, открыли рынки, снабжали дешёвыми нефтью и газом. О большем подарке никто и мечтать не мог. Что мешало открыть границы? От мыса Рока, до мыса Дежнёва. Как в старину, почти единый континент. И что? А ничего. Им же мало. Они хотят всё.

Пугают большой войной. Куда больше? Сбросить бомбу и полюбоваться последним закатом? Нет, струсят. Чужими руками войну запад любит, свои давно умыл. Никто на Европу нападать не собирается, но они столько об этом говорят, что вполне могут устроить какую-нибудь провокацию, подставив эстонцев, или латвийцев. Кукловод может, как с убийством Фердинанда. Но что-то мне подсказывает, что в этот раз они надеются избежать большого столкновения, просто Россию напугав. Кукловод гениален. Что в Первую, что во Вторую, как понял, что проиграл, затаился. Оборвал все нити, что даже косвенно могли вывести на кукловода.

Глоток. Мысли переключились. Он помнит этот чай тысячелетия, Яга не открывала рецепт никому. Да и самого чая в нем не было, травы, ягоды, корешки. Отлично прочищает мозг. Они сидели так около часа, потом колдун молча кивнул ведьме и уехал. Его ждали дела. С тем же Разбойником разобраться. Как построить разговор, чтобы человек понял? Ну, человек с натяжкой уже, а что касается понимания. За свою не короткую жизнь, он осознал: если тебя могут понять неправильно, то именно так и поймут. А кто будет слушателем, не столь важно, навье племя не сильно мозгами отличается.

Завибрировал карман. Вспомнишь, вот и он. Мирное настроение, после встречи с ведьмой, сменилось деловым:

— Что Соловей?

— У нас очередное убийство. Почерк идентичен.

— Где?

— Типография Левинсона. Трехпрудный девять, восемь. Убита еврейка.

— Скоро буду.

Сбросил и набрал Зое. Почему-то эти дела важны ей. Значит поможем.

— Привет! Я еще пишу протоколы….

— Собирайся, буду у тебя через три минуты. У тебя второе убийство. Опять еврейка.

— Где?

—Трехпрудный, я сам тебя подхвачу.

— Не мой же район?

— Тебя это остановит?

В трубке послышался фырк.

Когда Кощей повесил трубку бросила недописанный протокол и сложила в сумочку вещи. Машину скорее всего погонят берендеи, жаль не уточнила на чем примчит Кощей.

— Умчит меня олень….

Протянула и замолкла. С моим везеньем он и на упряжке оленей примчит. Будет бессмертный, осенний Дед Мороз, в центре столицы. Аж зажмурилась от картинки. А настроение, только что пакостно-мрачное от обилия бумаг поползло вверх. И да, я черствая, там кого-то убили, а предвкушение заставляет растягивать губы в улыбке. Азарт. Легкая эйфория от охоты на злодея. Ради нее многие идут в органы, или лучше сказать остаются. С такой-то зарплатой?

Около дежурки сложила материалы.

— Куда?

— Второй труп, опять с дипломатами.

— Сигнал не поступал…

— Смежники запросили.

— Тогда с чего такая счастливая?

— Не в кабинете сидеть!

— Ну, удачи!

— К черту!

Не подвело чутье. Машина колдуна уже стояла за поворотом. Оборотни охраны, сидя в моей серебряной красавице, оказались на низком старте. Возмущаться откуда у них ключи – гиблое занятие.

Центр плотно стоял, днем было тепло, а сейчас собирался дождик. Вода чувствовалась в воздухе, оседая конденсатом на лобовом стекле, осень. Осень, осень хочется лето. Летом даже в пробке радостней стоять!

Домик-замок в Трехпрудном переулке из песочного камня, узором из красной плитки, примыкающий к более поздней высотке был плотно окружен спец машинами и лентой. Нам нашлось место, кто-то из оцепления срисовал номера и грамотно распихал машины по углам. Свою дверцу, с дорогим чавкающим звуком открыла сама, замерла.

Я попробовала «впитать» ощущения. На фасаде красовались еще дореволюционные надписи, огромные сводчатые окна, гербы. Восстановили, сильно сомневаюсь, что их не демонтировали после революции. Дом был чёрен. Ощущался как дыра. Серая. Это ощущение я часто видела в своих снах. Нет, нитей управления не было, их оставили. Будем посмотреть.

— Зая?

Анубис. Шикарно, не придется разгонять народ самой.

— Тебя тоже привлекли?

— Перехватили с вызова. Даже реагенты не дали пополнить.

— Уже видел?

— Минуту назад подошел. О, товарищ полковник.

Шакал поручкался с колдуном. Кощей преобразился, строгий китель, полковничьи звезды на форме Федеральной Службы Охраны, конспиратор! С тем же успехом колдун мог нацепить на себя костюм клоуна, и то, в том бедламе был бы меньше заметен. Все более ли менее звездное начальство сделало стойку. И почуяв начальство ломанулось представиться.

Спустя пару минут Кощей был облеплен ими, с важным видом кивал и сверкал глазами. Анубис тихонько коснулся моего рукава и кивнул на вход. Раз уж нас так удачно оттеснили, пора пользоваться преимуществом.

А может все было специально? Сейчас на меня не обращали никакого внимания, так, что никто не мешал мне работать. Просочившись в коридор, наконец, смогла поинтересоваться:

— Рассказывай, тебе больше сообщили, чем мне.

— Знаю только имя.

— И что замолчал? Оно хуже предыдущего?

— На одну фамилию точно хуже. Ротшильд.

— …..

Мою реплику не сохранит ни одна история. Да и не нужно ей этого.

— Старшая?

— Праправнучка, или еще одно пра? Маайан Ротшильд, проходила практику в Москве, в интернете почитал, журналист.

— Ты же сказал, что хуже информации, чем фамилия не знаешь?

— Ты знаешь кто ее семья?

— А заголовок: «В Москве зверски убита журналистка! Кремль душит свободу слова!»? Да нас эти акулы пера в осаду возьмут! А начальство дожует, что останется.

День стал мрачнее на пару пунктов. Журналистка… да еще Ротшильд! Я даже в голове постаралась убрать мат и закономерный вопрос какого она здесь делает? Санкции, неодобрение и прочее, прочее…

Труп нашелся благодаря указателям в форме, на третьем этаже. На каждом углу и повороте стоял постовой, неосознанно все они поворачивались к месту трагедии. А еще народ сильно нервничал, людям было не комфортно находится в этом здании. Мерещились шепотки, гуляющие по мраморным лестницам и белым коридорам. Людям действительно не комфортно в местах проведенных ритуалов, применения колдовства, со многими Навьими жителями.

Огромный зал с панорамным, стеклянным куполом, как декорация к фильму ужасов. А в центре маленькая куколка, с темными кудрявыми волосами, атласным голубеньким платьем-колокольчиком. Ручки фигурки были карикатурно согнуты в локтях около сердца, ноги зафиксированы, обуты в белые сандалии, так же с голубой лентой вдоль щиколотки.

Чем ближе подходишь, тем страшнее выглядит. На белой коже – чернеют нити вен, запудренные косметикой, сломанные ногти. И да, убитую кто-то подвесил на специальный постамент. Натуральная ростовая кукла.

Белый мрамор и панорамное окно. Панорамное?

— Камеры?

— Выключены!

— Те что заглядывают с улицы в окна! Ставлю что парочка найдется.

Парень исчез искать помощников. Оперативно! Точно, где Горчаков?

— Алло, Олег?

— Что, заяц?

— Ты где бегаешь?

— Что значит бегаю? У меня оперативные мероприятия…

— Жду тебя на Трехпрудном переулке, типография Левинсона. У тебя двадцать минут. Будут вопросы ссылайся на полковника Бессмертного…

Трубка злорадно хохотнула «буду» и отключилась.

— Анубис, мне нужно пару минут. Выпроводи всех, а сам останься.

Шакал зычным голосом потребовал освободить здесь все. Первыми выскочило оцепление, даже по спинам видно «что им не очень-то и хотелось» стоять здесь. Два местных, неизвестных мне опера облегченно вздохнули и так же исчезли за дверьми.

Мы остались наедине, огромное помещение бывшей типографии, мраморные своды, темный деревянный паркет и убитая девушка, как центр этой композиции. Влад остался стоять у двери.

— Покажи!

Спиной ощутила ветерок, потом как будто большая собака толкнула под коленями. Волки, не в своем обличии, невидимыми всем, тенями просочились в зал.

Треугольник с мертвой девушкой в центре. На мгновение померещился ядовито-зеленый отблеск в неживых полуприкрытых глазах. Диковинный вензель закрутился маленькими ураганами.

— Анубис…

Получилось шипение, как шорох пустынного песка. Или как змеиное шипение:

— С-смотри… Узнаешь?

Спустя два удара сердца голова шакала показалась за правым плечом. На черной, умасленной шкуре светился золотой кант некого рисунка-короны. Антрацитовые глаза, тоже подведены золотом, я даже узнала глаз Гора. Анубис стал на две головы выше меня, носом, около моего уха, втягивая воздух. Захотелось чмокнуть его в мокрый нос.

Удерживать навьих волков становилось трудно. Они щелкали клыками, норовя поиграть, пустота не терпит статичности.

— Да.

Интересно, почему я такая собачница? Даже ухмыльнулась своим мыслям и проказливо дунула в нос богу-шакалу. Морда исчезла и послышался удар. А я обратилась к моим пустынным помощникам:

— Отпускаю.

Еще несколько минут переводила дух. Навь не забирала мои силы, скорее даже делилась своими, но держать волков послушными, приходилось силой воли. Я представляла некое подобие поводков, они даже натягивались в моей фантазии.

Уже в человеческом обличии, с удивлением на лице подошел Влад.

— Сильна, ведьма.

— Ты сказал, что узнал ритуал.

— Я узнал все что мог. Это не египетские символы. Персия, Древняя Финикия. Изначальная, знак не полный, это поиск сокрытого

— Ага…. Стало сильно понятнее. Финикия – это, где? Точнее сейчас это?..

— Сейчас это Палестина. Но тут вопрос поинтереснее, почему знак не полный, каким боком эти девушки причастны… Что ищет убийца, понять невозможно, указание на цель было в девушке. Могло быть разрушено ритуалом, или из сердца сделали компас. Вопросов осталось не меньше.

— Но хоть направление получили. Что они могут искать?

— От чаши царя Соломона, до фиг его может знать. Я в Палестинской артефакторики понимаю ничуть не больше тебя. Может только знаки понимаю, все-таки пару тысячелетий соседствовали, но секретами не делились. Египтяне воевали с Палестиной, за ресурсы, за власть.

— Понять, понимаю. Ты говорил, что имя первой убитой переводится с еврейского, как Звезда Востока. У нынешней жертвы?

— Ротшильд, это красный щит.

— Красный… кровавый? Древние слова всегда аналогии…

— Исключение бывают, постоянно. Но в данном случае предположу, что это о пустынных камнях. Они действительно кроваво красные.

— Значит щит, защита? Красная защита? А имя Маайан?

— Думаю это можно перевести как «источник».

— Красная защита источника, звезда…Путь? Направление? Так….

Задумалась, имеем девушек, со странно переводимыми именами. На что не первый раз указывает Влад. Сами девушки? Ведьмы? Клановые? Или какая нечисть? Секта? Клан?

Что я успела запомнить накрепко, так это дремучий символизм всего происходящего. Особенно в восточной культуре. Если детей так назвали, значит это что-то значит. Не будет глупым проверить.

Маайан – источник. Источник чего? Вечной жизни? Богатство? Силы? Евреи и палестинцы. Придется освежить знания по восточным культурам. А по-честному, узнавать с почти нуля.

— Пускать остальных?

— Что?

— Зоя, тут ломятся сотрудники следственной группы, а дверь я пока магией держу. Кощей меня поддержит, я на то сильно рассчитываю, но пустить нужно.

— Конечно, запускай. Вскрытие ты будешь работать?

— Конечно, я же не пропущу такое событие.

— Замечательно. Заеду к тебе, как закончишь.

— Тогда я поскакал.

Ездовой шакал – это нечто.

Показалось или нет, но почудилось морда шакала сквозь привычное лицо, с оскалом от уха до уха.

Не смотря, на то, что комната наполнилась людьми, и не очень, я стояла и смотрела на них. С кем-то здоровалась, кто-то просто обтекал меня. Навь больше не говорила со мной, успокоилась. Я ощущала ее, как довольно урчащего кота. Сила посчитала меня умной, сделав подсказку. Как ни крути больше мне ничего не покажут.

Человеческой логики здесь нет, есть желания и стремление к справедливости.

Я так и стояла. Нужно проверить всех мигрантов из Палестины, до кучи всех приехавших из Израиля. Проще сказать, кого проверять не требуется. Наверное, будет информативней связаться с Вием, кто как не он может сообщить о въезжающих богах, колдунах и ведьмах. Вот интересно, в средние века сжигали за намек на колдовство, но боги избежали этой участи. Где они укрывались? Австралия? Америка?

Мне аж жалко себя стало. Я ничего не знаю о силах этого мира. Да, я числюсь в списках самых сильных существ, моя сила – это сила слова. Знаний мне это никак не прибавляет. Вспомнилась пресловутая обезьяна с гранатой, может чуточку симпатичная.

— О чем задумалась?

Кощей нарисовался уже без сопровождения начальников.

— О гранатах и обезьянах.

— Самокритично. Что узнали? Влад хоть и делает вид, что увлечен писаниной, постоянно кидает на тебя взгляд.

— Здесь задействована магия Палестины.

— Евреи. Интересно.

— Это какой-то конфликт?

— Этому конфликту лет, больше, чем… сильно много, тысяч десять, пятнадцать.

— А причина?

— Тебе какую версию?

— Их много?

— Больше сотни, правдоподобных шесть или семь. Даже моих основных целых две.

— Начнем с твоих. Предполагаю, чтобы сократить ту сотню, что бродит по миру, ты проанализировал огромное количество фактов.

— Не без этого. Ты здесь закончила?

— Почти. Мне еще требуется отчет о первой жертве и о второй. И жду Горчакова. Соловей мне не подходит как основной опер, значит его заменит Олег. И от Стражи тоже потребуется опер.

— Ну и задачи. Мне создать группу, куда включить этого человека?

— Догадливый. Буду премного благодарна. Влад тоже в обязательном порядке. Оборотни, куда без них, и кого-то, кто будет терроризировать Стражей.

— Я тебе чем не угодил?

— У тебя и без меня мало работы?

— Достаточно. Но пока побегаю как оперативник…

— Сам?

— Зачем? Ты скажи куда, и я найду посланцев. Кстати, Горчакову рассказывать будешь?

— А можно?

— Есть и такие смертные, кто знает оборотную сторону. Не слишком много, обычно это заканчивается просьбами о бессмертии. В начале для себя, потом для родных.

— И так можно?

— Случаи были.

— По тону понимаю, что закончилось все не айс.

— Айс, не айс. Нет уже тех людей в живых.

— Жадность?

— Почти. Решает в конечном счете Навь. В какой-то момент некоторое люди теряли связь с силой. Это почти в секунды убило их. Они рассыпались в пыль, так как до этого прожили не одно столетие.

— Отчего это зависит?

— Ты же помнишь свое отношение к Соловью?

— Зачем мне помнить, я его до сих пор ощущаю.

— Если еще больше разочаровать Навь, это закончится именно отречением. Она подарила силу и время, она заберет подарок, у недостойного.

— С этим можно, что-то сделать?

— Исправится. Мы не должны делать различия между нами и людьми. Помогать, как более одаренные, наказывать, суммируя жить по Правде.

— Загадочный документ.

— Артефактный. Это сборник законов, которые меняются, адаптируясь под реалии. Если закон был бы костным, мы бы до сих пор сжигали ведьм или собирали ратников.

— Этот артефакт создал Род?

— Сотворил и передал Гамаюн. Первые строки – это его слова. Потом их дополняли птицы. Оттого вы и стали судьями, с практически неограниченными возможностями.

— Ограничить меня может Навь и Род?

— Именно.

— Они пока не спешат.

— Значит, по их мнению, ты поступаешь правильно.

— Почитать бы этот судебник.

— Что тебе мешает? Так, заговорила ты меня, вон как на тебя смотрят. Мешаешь выносить тело. Здесь уже собрали все, что нужно.

— А Олег где?

— Он не стал к нам подходить, вон, опрашивает охранников.

— У тебя глаза на затылке?

— Опыт. Огромный опыт. Твой опер не рискнул подходить из-за моей формы.

— Здравомыслие – это его конек. Олег?

Кощей растворился. Напоследок впихнув в руку уже подписанные индульгенции на обыски и изъятия.

— Привет. Большое начальство здесь гуляет. Ты же знаешь, мне куда подальше бы….

— Это сейчас организуем. Соберешь внешние камеры, особенно удели внимание тем, что над куполом. Второе, платье, оно достаточно детское, но пошито на взрослого. Попробуй по социальным сетям поискать. А особенно удели внимание подставке, ее точно делали на заказ и под жертву. Крепежи не подгонялись.

— Ок, еще?

— Остальное по стандарту, вот. Бумаг должно хватить. Я в следственной группе по этому делу, тебя я тоже заберу.

Горчаков не обрадовался, но и возражать не стал. Какой бы он далекий от начальства ни был, все равно поймать серийника, круче мошенника и для звезд полезнее и для нервов.

Я еще полчаса действовала на нервы всем присутствующим, точнее не я, а Кощей. Отдала, отобранные у колдуна, разрешительные бумажки, раздала «ЦУ». Олег получил разнарядку на сбор данных, Анубис не затягивать со вскрытием и экспертизой – все при деле!

Потопала в машину. Пора ехать домой…

Ой, даже в голове мое «ой» прозвучало устало, скоро сама буду считать домик Кощея своим домом. На выходных нужно съездить в больницу, навестить новых пациентов. Эти то выходные я провела в бесконечной гонке. Даже в Крыму побывала.

Вот странно, прошло всего три дня, а я в ауте. Мне мнится, что прошел как минимум месяц, а в жизни и трех дней не пролетело. Насыщенно. Сильно надеюсь, что смогу немного отдохнуть в будни. Да и дежурств как сегодня не будет до следующего понедельника. Тьфу, тьфу, тьфу. Об чью бы голову постучать?

Глава 9

Автор искренне напоминает: Все персонажи выдуманы, совпадения СЛУЧАЙНЫ!

Плавный ход автомобиля убаюкивал, морально я вымотана. Тяжело быть спокойной и милой, когда тебя как нечто коричневое мотает, а ты толком и не в курсе куда и зачем. Интуитивное понимание происходящего, с миллионом вопросов в голове, сведенных привычной силой воли, к простому «что делать?». Или правильно я иду? Учителя бы мне, такого как сама Навь, но разговаривающего не намеками и подсказками, а простыми словами. Это сильно дополнит помощь от Нави. Самое смешное, что мне нравиться, то в каком бешенном ритме я живу, нравиться полученная сила, нравиться даже уставать и немного жаловаться. Я не прозябаю, живу. Это стоит тех усилий и усталости. Тем более обещают, я прожить могу долго. Главное не влюбиться пока ни в кого.

По двум причинам, меркантильной и человеческой. Первое это хочется пожить подольше, второе – человеческое понимание того, что мой избранник будет мишенью для всех существ за гранью. Мало кому нужно существо, слово, которого – приговор. И не здесь, не на этой земле. Навье племя поможет чем сможет. А загранники… вот те оторвутся по полной.

Не уверенна, что это их официальное название, но так мне проще. Мне хватает знаний для понимания, это не обычные люди мечтают состряпать из моей страны выжженную пустыню. Точнее не так, кто-то «неслучайный» старательно пестует в умах обывателей эту идею. Ее подхватили политики, в свой карман, и хаос вытеснил адекватность. Вот же ж! О чем бы я не думала, все сводиться к Западу. Ну как же не хочется получить на выходе страну-зомби, страну нефтяной и силовой придаток, страну-подлецов. С чего я такая политизированная?

Утешает, что не одна я такая. И все-таки стараемся молчать о своих взглядах. У «не либералов» почему-то не принято кричать об этом, будто немного стыдно, неуютно рассказывать о любви к своей стране на лево и на право, как нечто глубоко-личное. Может и так.

Здесь нет улыбок на улице без причины и завсегдатаев дурдома, никто не скалит зубы без повода, не принято. Животные скалятся исключительно на угрозу. Ну вот опять об угрозах. Откуда в моей голове столько политики, если телевизор в стандартном понимании у меня отсутствует, а паблики я запретила себе смотреть дольше часа в день? Видать страна такая.

Кощей поглядывал иногда поверх документов. Глаза блестели, притягивая своим отсветом внимание. О чем думает? Точно не о вечном, свихнуться можно.

— О чем задумалась?

— Об убийствах, о Нави, о вечном. Что несколько устала от этих скачков по местности и оправданиям у начальства.

— Ну пока я твое начальство, можешь не переживать.

— А у меня будет что-то нормальное?

— Ну лет через десять под успокоится.

— Я раньше так часто с навьим племенем не встречалась. Получается, их не так мало?

— Последнюю перепись не помню, но тысяч двести на территории России есть.

— То есть мои такие нередкие встречи… Мне судьба сейчас мстит или компенсирует?

— Это как с пробками в три балла – и все перед тобой.

— Что сейчас изучаешь?

— Решаю кого тащить в группу и у кого-кого отпрашивать.

— Отпрашивать?

— Понимаешь, если подчиненный где-то работает, и мне нужен, я вынужден договариваться с его начальством, - я кивнула, обязательно, - У тебя так, у людей так. А вот у Стражи, когда тот самый подчиненный условно может зарядить молнию в тебя, или проклясть века на три, приходиться спрашивать и у сотрудника.

— О! Полезный навык, не хочешь ты дополнительную смену, отказал и начальство не указ!

— Где-то так.

— И кого забираешь?

— Твой Горчаков, Анубис, ты, понятное дело. Дальше туман. Скорее всего эту группу придется собирать постоянно-периодически. Вот и хочу пробить условно постоянный состав, главное не слишком тебя раздражающий. А, оборотни твои пойдут и как силовое прикрытие группы и как дополнительные оперативники.

— Значит придется с ними познакомиться, с теми кандидатами.

— И скорее всего раскрыться.

Дальше ехали молча. Я не спрашивала, колдун не комментировал. Раскрываться не хочется, да, многие знают, догадываются и прочая-прочая. Но одно дело знать кто президент, другое работать с ним, это как пример. Только-только отучила оборотней обращаться со мной как с хрусталем, и то прорывается, что же будет с остальными? Мне не хочется группу поддакивающих существ. Кощей это тоже понимал, вот и листал личные дела. В одно сунула нос и тут же получила по сопатке – полуденница, кто это не помню, но почитаю.

Пусть его, своих подчинённых, как и жителей Нави он знает получше многих.

Вроде день только начинался, а уже солнце за горизонт втягивается. Замечала, что, если занят, по-настоящему, день запоминается урывками. Например, присел за стол с материалом и горячим кофе – делаешь глоток, а он ледяной. Бросаешь взгляд в сторону окна, день уж близится к ночи. Вот и что-как, почему так быстро. Хуже другое, так и года пролетают.

Как не зарекалась не смотреть новости, и не читать газет, но скучно. Кощей не собирался выдавать никакие знания, занятый горой папок, что в прямом смысле слова висела перед ним. Пару раз я забывалась, отпуская свою силу и папки опасно кренились, заваливаясь на водительское сидение. Слышался фырк, я подбирала своевольную силу поближе к себе, папки волей колдуна собирались в аккуратную стопочку, и оба возвращались к чтению.

Огромные банеры-открытки с пылающим мостом выводили из себя. Знали бы люди, что, если бы не успели мы с богатырями, сейчас бы весь континент кормил рыб (если бы те уцелели). Но глумились. Кто там такой альтернативно одаренный, что придумал воевать такими средствами? Попадешься тварь, не посмотрю на бессмертность…

В саду было холодно. Из теплого, прогретого нутра автомобиля, где сонно-теплое убаюкивание печки в мрачноватый, сырой сад-лес Кощея… Как начало сказки. Но именно здесь меня не сопровождали на каждом шагу берендеи, не смотрели умиленно, по щенячьи волки, условная свобода. Да и колдун.

Порой мне чудилось, что он смотрит на меня…. Даже слов не хватает описать, но ты просто знаешь, что нравишься, это чисто женское умение, понимать. Только здесь, на территории своей усадьбы, а шаг за порог и морок развеивается. Не льсти себе, Гамаюн. Он заботиться о тебе, ты же такая уникальная, а по возрасту он тебе… я мысленно начала считать «пра». Будто овец начала считать перед сном, но на тысячной сбилась. Мои же мысли «заржали».

Даже в голове голос разума прозвучал противно. Ну а с кем еще советоваться? С Ягой? Им обоим за тысячелетия, они мыслят по-другому. Даже похолодело на душе. Я, наверное, как-нибудь соберусь с силой и спрошу прямо.

«Лет через пять», обнадежило подсознание. «А теперь собралась и пошла спать! Утро вечера мудренее».

— Доброй ночи, Кось.

— Ужинать не будешь?

— Я слишком устала, хочу вытянуть ноги и очнуться завтра.

— Надеюсь не исчезнешь.

— Я тоже.

Уже на половину поднялась, когда колдун окликнул.

—Зой, ты подумай, тебе нужно выбрать время и съездить к Алатырь камню.

— Алатырь?

— Уже забыла, маленькая неуч?

Я, естественно помотала головой, забыть то, чего толком не знала невозможно. То, что помнила умещалось в пару предложений. Это камень, подаренный Родом людям, бесконечно сильный, именно на нем выбито слово. И слово это обратило хаос в порядок.

— Соберёмся, раз надо. Доброй ночи.

— Доброй, птаха.

Алатырь, Алатырь… какой же ты? Камень преткновения. Я думала о просьбе, ясное дело настоятельной просьбе колдуна наведаться на остров Буян, где лежал этот камень. Свет этих земель, центр. Сосредоточие трех миров. «Разрушать грани невместно». Кто же провернул эту атаку на мост? Три мира пустили бы под откос, а им всем весело.

На границе сна видела я тот камень, как маленький пульсирующий маячок в навьем тумане. Я была в тумане, плыла в нем.

Водоворот картинок. Мост, горящие миры, истрепанная ткань мира. Видела остановленный станок Макоши. Кружила над огромным пустынном поле, где у кромки на коленях стояла Смерть. Ее глаза были пусты и черные слезы прочертили дорожки по щекам. Хозяин леса истерзанный, оледеневший. Я металась среди этих картин. Больно ударяясь о землю, силясь взлететь…

Руку обожгло холодом.

Что? Мокрый нос толкал мою запутавшуюся в одеяле тушку. Беспокойные сны, можно даже сказать кошмары, слава Роду не в реальности, превратили кровать в поле боя. Кое-где видела бурые подтеки. Разбила руки о кровать? А где Я?

Дубль два, я и кровать находились по середине пустоши. Шикарно.

— Здесь – здесь – здесь…

Откуда эхо? Я не говорила, Навь спокойна. Ее серый туман замер. Только вылетающие из него волки, добегали до кровати и возвращались обратно, растворяясь, не потревожив пелену.

— Кто здесь?

— Пус-с-с-то-та-а-а.

— Что ты хочешь?

— А ты-ты-ты…

А чего же хочу я? Не прямо сейчас, вообще, в принципе?

— Единства-тва-тва…

Слово послышалось со всех сторон. Вопросительно, отрицательно, положительно, тихо и громко, отчего заложило уши. Навь пробовала это слово на вкус.

— Хочешь?

— Хочу.

— Сделай!

Указание. Или нет? Пожелание?

— Как?

Огромные клубы тумана, как руки потянулись ко мне. Укутали плечи, прошлись по волосам, щелкнули по носу. И я снова как маленькая мечтающая о маме. И она здесь. Пустота. Мы живем в пустоте из нее выходим, потом возвращаемся.

Вокруг нас стены домов, но живем мы в пустоте, что образуют эти стены. И мир — это тоже стены, в пустоте, все миры, что не придумали люди и боги.

— Ребенок. Моя маленькая птица. Смотри.

Остров, тот самый из Пушкинской сказки. Огромный дуб, с причудливыми ветвями. Русалки и кота не было. Скалы серые, матовые и океан. Синий манящий, я потянулась к нему. Это океан пустоты.

— Океан пустоты…

— Да. Род посадил дерево. Здесь в корнях его трон. Он так любит смотреть как восходит солнце. Ночью млечный путь путается в кронах. Здесь якорь мира.

— Якорь?

— И сердце. Ты узнаешь, не торопись. У меня нет тайн от тебя.

— А сердце?

За дубом цвел каменный цветок. Малахитовый колокольчик, переливался всеми каменными прожилками, лепестки просвечивали, настолько тонкими были. Язычком колокольчика служил огромный валун, зеркально-черного цвета, с алыми всполохами. Он был похож на яйцо и на семечко. Я сделала шаг и цветок преобразился, стал походить на ромашку, зеленого цвета и прожилки из слюды.

— Он изменчив, как я. Род подарил этот цветок мне. А я укрыла им сердце его мира. Возьми его в руку.

Яйцо-семечко оказалось на руке. И не взирая на размеры, было легким, как перышко. Красивые светлячки порхали в его стенках, как рыбки в ночном пруду.

— Какое красивое…

— Скажи слово, и оно останется.

— А какое слово было до этого?

— Оно было.

Что выбрать? Почему-то это очень важно. Очень.

— А можно…

— Что… - зашелестела пустота.

— Что ты хочешь?

— Что?

— Ты дала мне право выбрать. Что же хочешь ты? Сама ты.

— Я хочу, чтобы ты сохранила свой мир. Во мне их множество, нет той цифры, чтобы исчислить. А спросила меня только ты.

— Как мне вложить это в слово? Затем в камень?

— Алатырь, сердце твоей земли, он большой, больше нигде на земле не осталось. Но Род создал его огромным, дал правила и отпустил с миром. Когда кто-то не хотел жить по правилам, он уходил. Так появились новые континенты, а от камня откалывался кусочек и исчезал во мне, тенью ложась на новый континент. Если от камня ничего не останется, мир раствориться. Так что, ты хочешь вложить в сердце своей земли?

— Я хочу вложить в него волю, единство и верность.

— Как пожелаешь. А теперь донеси свое решение до мира, благослови… и помни, я всегда с тобой.

Я осталась одна. И не одна, пустота окружала маленький остров, с огромным дубом, окруженном водой. Остров Буян? На географии его точно не проходят.

На руках лежал простой камень, отполированный до блеска, с маленькими изразцовыми буквами-символами, что я захотела внести в его нутро. Тьма плавала в нем, отражаясь красным бликом. Навь сказала, что мы были едины. Донести?

Он засиделся за работой. Над столицей уже давно нависли сумерки, охрана бодро спала на посту. Утрирую, все бодрствовали.

Ждали его решения.

Ответственность одного. Всегда одного. Власть не терпит двойственности.

Нет, мягким его не назовешь. Пообтесался, заразился цинизмом. Приходиться признать, что в чем-то он полностью продукт своего времени. Он был немного наивен, желал мира, процветания всем странам, мир во всем мире. Союз растил именно так. Он уж не помнит, кому и сколько, но постоянно на что-то собирали, делились. Он так и хотел.

С возрастом пришло понимания утопии этой идеи. Точнее не так, он может хотеть все это, стремится, а народная мудрость напомнит о «своей рубахе», что «ближе к телу».

Поднявшись сюда, безраздельно, как казалось, получив власть, ужаснулся. Со стороны выглядит приглядней. Но это каторжный труд, в комфортных условиях, но конца и края тут нет. Сизифов труд. Не забыть связаться с Грецией, а лучше МИД натравить. Рукой сделал пометку в календаре на завтра.

Много, очень много работы. Документов меньше не становилось, никогда. Отпахав здесь столько лет, он окончательно понял Сталина. И удивился, как его оболгали. Даже провел эксперимент, собрал донесения штаба того времени, заставил себя «забыть» к чему привели приказы. Получилось не очень, но он бы поддержал то же решение, что принял ген сек. Там и стенография совещания была. По всему выходило отлично, даже с поправкой на подозрительность Сталина. Ошиблись все, виновен он. Ошибок было много. У кого их не бывает? Но ошибки человека не заметны, кроме самого близкого круга людей. А тут.

Сам попадался не раз. Ошибался и все равно вставал. Когда спрашивали зачем все это? Работа по двенадцать, а то и больше часов. Молчал. Это глубоко сидело в нем. Власть, амбиции, да, обязательно, но в глубине души, куда и сам не часто заглядывал испепеляющее желание. Желание видеть свою страну сильнейшей, богатейшей, гордой! И в конце концов сказать, это моя заслуга. «Я знаю, что после моей смерти на мою могилу нанесут кучу мусора, но ветер истории безжалостно развеет ее![1]»

Именно так. Сейчас, он ждал информацию о готовности войск. Прощать больше не будем. Но и бездумно гнать людей нет смысла. Ранить врага сегодня, чтобы начать умирать самим завтра? Суть ведь не в победе над тем что осталось от Украины?

— Решаешься?

Вопрос был задан из пустоты. Мерещится? Из стены выглянула девушка. Молодая, с озорной улыбкой, очень светлой, в волосах блестел венец, кончик косы, подметал отсутствующую пыль на полу. Покрутила головой рассматривая кабинет.

— Никого, отлично! Так, уж коль нарушаю правила, подойди.

Она махнула пару раз рукой. Я привстал из-за стола, чтобы обойти стул и оказаться напротив стены с проходом. Девушка с любопытством смотрела на меня, я на нее. Скорее всего это подчинённая Кощея. Та, о которой он уже не раз оговаривался. Уж не влюбился ли «на старости лет»?

— Кто ты, юное создание?

— Не все ли равно? Никто этого не одобрит, так что побыстрее.

При всем уважении к Кощею, он никогда не показывал большего, чем считал необходимым. Их первое знакомство произошло в ночь его инаугурации. Этот нехороший навь просто прошел к нему в кабинет и рассказал. Не все, только то, что посчитал нужным. И застрелился. Пуля даже не поцарапала его. Зато охрана набежала, чтобы через секунду уйти одурманенными. С того памятного разговора, они приятельствовали, насколько это было возможным. Кощей внедрил своих в его охрану, и нацепил на него обереги, но не вмешивался, мог дать совет, мог критиковать и предлагать, исключительно, когда спрашивали. Сам во сласть не лез, верховодил только своими.

В редкие ночи простых посиделок рассказывал сказки, забавные истории, отчитывался по нарушителям нави. Все. Дальше положенного, его не пускали, аккуратно обходя скользкие моменты стороной. Любопытство не унималось. Он сделал шаг.

Его обступила темнота и сразу отпустила. Ночь превратилась в утро, сумрачное, влажное, перед восходом солнца. Предполагаю, что мы где-то на Дальнем Востоке, тогда возникает вопрос, почему не так холодно?

Передо мной возвышалось Дерево. А лучше Древо. С большой буквы, Крона подметала облака, накрывая своей тенью небольшой остров. В коре виделся трон, оплетенный корнями. Остров примерно шагов тридцать, вокруг море, или океан. Еще один взгляд на этого исполина. Нестерпимо захотелось опуститься на колени перед величаем Древа.

— Это Буян. Пушкин не сильно соврал. На счет цепи не спрашивай, не в курсе.

— Что мы здесь делаем?

— Творим историю…. Или вытворяем?

— Что нужно делать?

Девушка хитро осмотрела меня, и поманила рукой. И по дуге стала обходить дуб. С противоположно стороны от трона рос каменный цветок. Малахитовые лепестки трепетали под ветром, соприкасаясь издавали мелодичный звон.

— Подарок, Хозяйки Медной горы.

— Баженов? Можно сказки за историю учить?

— Историю пишут победители, сказки пишет народ.

— А там что?

— Смотри.

Там, где у цветка располагались пестики, лежало яйцо. Огромное черное, с рубиновыми всполохами.

— Смерть Кощеева?

Смех отразился от неба. Не оставалось ничего как улыбнуться в ответ.

— Ну уж нет! Это Алатырь. Я должна донести свое слово. А ты будешь его гарантом. Гарант ты или нет?

— Гарант.

Я собрался. Что за слова? На что я подписываюсь?

— Воля, верность и единство. Наш народ, твой, мой, он русский.

— Согласен.

— Отлично, положи свои ладони на мои руки. К камню не прикасайся, не выдержать такое человеку.

Ее маленькие ладошки держали камень, я придерживал ее руки. От нее шло тепло, от камня нестерпимый жар. Она набрала воздуха и выдохнула:

Солнцем пылая над нами

Гордо летая ветрами

По спине пробежали мурашки, костюм взмок, хотя на острове было прохладно. Но ее голос, эти слова заползали под кожу. Растекались по венам, обжигая своей силой.

С нами вольная земля

Навсегда

А голос набирал обороты, закручивались вихри ветров, видимых и осязаемых. От нас ветер поднимался вверх, отчего с дерева слетали листья, окружая нас водоворотом, зеленым и шуршащим.

День зажигая сердцами

Вверх подымается знамя

Рассветная полоса красного цвета потянула свои лучи в стороны накрывая светом водную гладь, остров и водоворот из листьев. Напитывая их светом.

Мы стояли с девушкой в окружении слепящего света листьев. Чудилось, что миллионы сердец замерли и ударили в такт со словами. Моими? Или все же ее?

Девушка порезала себе руку о край цветка. Агатовыми каплями она вывела на камне первое слово «Воля».

С нами вера да любовь

С нами Род

Она писала уже своей кровью «Единство», когда на мои плечи легли чьи-то ледяные руки. Аккуратно повернул голову в лево, на плече покоилась рука в старом советском полувоенном френче. Вторая рука держала трубку, а прищуренные тигриные глаза смотрели на меня. Он кивнул, приветствуя меня и девушку.

Перевел взгляд за другое плечо. С право лежала рука, пальцы которой были унизаны перстнями, что сейчас лежали в Грановитой палате, а то и алмазном фонде. Улыбка, сквозь бороду, голову венчала шапка Мономаха. Александр Невский.

Скосил взгляд дальше, заметив мое внимание в легком реверансе присела пышнотелая дама, с напудренной высокой прической. Ее императорское величество Екатерина Великая.

На сколько хватило взгляда, клином, держа одну руку на плече другого стояли цари, царевны, императрицы, императоры и правители. Они смотрели на меня с интересом, и я мнил, с одобрением. А потом хором вторили солистке:

Мы — это вечное в нашей крови

И моё поколение

Мы — это связано небом одним, это…

Хотелось встать на колени. Но на плечах стальными тисками сжимали пальцы, люди, что овеяли себя в веках, они слегка тянули назад, заставляя прямить спину.

А огромный уже водоворот начал разлетаться в стороны.

И я видел, как каждый листочек вечного дуба касался спящих и бодрствующих людей, где-то там. Я парил вместе с островом над своей землей. Я видел глаза ребенка и старика, их окрыляла вера. В свою страну, свою Родину.

Мы — никогда никому не сломить

Не живём на коленях

Мы — это правда одна на весь мир, это мы

Передо мной калейдоскопом проносились видения, я стал ей, той страной, что правил уже второе десятилетие. Наблюдал ее богатство и бедность, ее величие и нищету. Ощущал, как Она встряхивалась, как серая пыль лжи опадает с нее. Как золотые, светящиеся листья смывают эту грязь.

И от прикосновения этого света, загорались души, распрямлялись спины, а в глазах разгоралась сталь!

Сердце горело словами

Правда и сила за нами

Вечный огонь сотни городов вспыхивал языками пламени, и неизвестные солдаты, генералы, витязи, войны выходили и вскидывали руки, в воинском приветствии, как на Параде. Наблюдал, как поднялся и опустился меч каменного война Алеши[2], высекая искру о свой постамент и вновь замер. Как статуя Родина-мать крутанула мечом, кивнула и замерла. Как все они, уже умершие, никогда не бывшие живыми, каменные, разевали рот в немом крике «Ура».

Гордо всё переживёт

Наш народ

Миллионы световых нитей потянулись к острову Буян. Они вместо листьев закружились около нас, свиваясь в тонкий единый жгут, образовав последнее слово на камне «Верность». В голове бесконечный хор голосов пел вместе с девушкой. Слова песни летели со всех сторон, подхватываемые ветром и светом. Сама земля пела рефреном отдаваясь в сердце. Чудилось, что все сердца на земле бьются в унисон.

День зажигая сердцами

Вверх подымается знамя

Древняя земля, она светилась Надеждой и Верой в свой народ. Она очень устала. Я ощущал привкус соли и запах метала. Кровь, что поколениями просачивалась в ее недра. Бой уже давно идет не ради славы, а ради жизни на земле. Огромные черные провалы окружали нашу землю. Как черные пауки, тянули лапы к ее центру.

С нами вера да любовь

С нами Род

Непроизвольно хотелось стереть черноту, смазать, остановить. Даже от ее вида корежило, ломало, ярило. Я задыхался от ярости, меня трясло. Чувствовал, как яд проникает в некоторые сердца, свет счищал его, насколько мог. И я пытался не закричать «да как же так!!!» Прекрасно зная, что вот так вот, да. Можно. Несправедливо, чудовищно, бесчеловечно, нагло и лицемерно отравлять людей ядом. Становилось жутко, от того, что ничего не изменить…

Мы — это вечное в нашей крови

И моё поколение

Мы — это связано небом одним, это…

Посмотрел в разгорающееся заревом небо. Оно как символ окрасилось в цвета флага России. Не живем на коленях…

Потому что, да. Бой уже давно идет не ради славы, а ради жизни на земле. И не только нашей. Что будет потом, я не знаю. Возможно, после нас придут те отравленные, что как блохи рассыпаны по стране, будем выводить….

Я знаю, не все потеряно, и глаза миллионов людей, всех возможных цветов, где загорается сталь… Для них, для потомков, наших и тех…. Потому что мы всегда спасли не только себя. Мы спасали своих врагов от них самих. И я даже не знаю, что важнее.

Слишком ставки высоки. И победитель в этих боях без уже каких-либо правил может быть только один.

Мы — никогда никому не сломить

Не живём на коленях

Мы — это правда одна на весь мир, это мы[3].

Оглушила тишина, матовая или бархатная? Как продолжение меня, мои слова:

— Клянусь защищать суверенитет и независимость, безопасность и целостность России, верно служить ее народу[4]…

— Я знаю. Я верю. Возьми.

В руках лежал маленький зеленый листочек, с загнутой в колечко ножкой.

— Ты един с этой землей. Храни ее и народ, а мы поможем.

Я только кивнул, на секунду закрыв глаза.

Кабинет. Мерно тикают часы, оставленные тысячи бумаг, запах пыли и тепла, мигающий телефон, флаг и герб. Сколько времени меня не было? Час? Век? Мгновение?

Телефон замигал активнее. Два шага, нажал кнопку. По кабинету разнесся казарменный голос:

— Господин Президент, войска готовы…

— Начинайте.

Голос прозвучал сухо и властно. Он ощущал, как по цепочке передается его приказ, как взмывают в светлеющее небо сотни крылатых ракет. Хватит думать, пора действовать.

Я в ответе за свою Родину, пора поработать крылатым скальпелем. Значит пора работать.

[1] Цитата И.В. Сталина, сказано Молотову В.М. и А.Е. Голованову, 1943 г.

[2] Мурманск, Памятник защитника Советского Заполярья в годы Великой Отечественной Войны (Алеша).

[3] Автор и исполнитель композиции SHAMAN, в тексте изменено слово «Бог», на «Род» (авторский произвол). Дата создания 19.01.2023, но ведь Гамаюн вещая птица?

[4] Часть текста присяги Президента РФ, с изменением слова «государства», на «России».

Глава 10

Я открыла глаза. В том же месте, что и закрывала. Я сделала это. Нагоняй планировался отменный, Кощей будет бурчать, что опасно, опять он не в курсе, что он за меня переживает. А что собственно я могу с этим сделать? Только голову пеплом посыпать, авось волосы вырастут?

Совместно с зачатками пробуждающейся совести, еще не залезая в новости, ощущала удовлетворение и мерный стук каменного сердца Алатыря, он вторил моему сердцу. Все правильно, горько, жертв не получится избежать, но правильно. Очень противно от мысли, что гибнут люди. Солдаты, мирные жители близлежащих городов…. И еще страшнее от мысли, что я говорю только о своих. О нашем «окопе».

Я чувствую, как он дышит. И это дыхание, оставленное сотнями ракет, тысячами людей, что сегодня проснулись или еще проснутся обновленными. Едиными. Не все, но все и не нужны. Отравленные, одурманенные – сомневаюсь, попробуем вернуть и очистить этих, но… Жалеть не буду, сделаю все, чтобы помочь. До последнего своих не брошу.

На экране сотни три непрочитанных новостных сообщений. Какая разница, о чем говорит медиа пространство? Я ощущаю привкус ответа, достойного, долгожданного, выстраданного. Сброшены маски, все как всегда, мы против Запада, породившего в выставившего свою креатуру – Украину. Нам не нужны те земли, своей девать не куда, мы пришли не грабить, мы идем восстанавливать.

Первый шаг был в феврале, обжигающе морозный, отрезвляющий противника от его сладких грез по завоеванию Востока. И как-то нагадано, стихийно распрямилась душа, душа страны, души каждого. Помню те первые видео, где, укрываясь триколором, некто известный всем, которого я первый раз видела, вставал на коленях и что-то блеял. Слова были не важны, а потом пришла ярость. Слепая, безотчетная – никогда! На коленях – никогда!

Сегодня второй шаг, крылатый, огненный – ни что не останется безнаказанным. Он унял ту ярость, сгладил, безмолвно рассказал, что все будет правильно. Как должно, и не напрасно ждали. Дальше пойдет работа. Армии, граждан. Шаг за шагом, как канатоходцы над пропастью.

Эти шаги – они про становление государства. Сегодня глава принял решение, которое достойно России, достойно его предков и его предшественников.

А та сторона? Им надо это понимать? На кой это чёрт учитывать чье-то мнение? Для статистики его учли, все, больше в этом нет толка. Не слушать же чьи-то страшные выдохи: «Они наши братья!». Я как следователь говорю, никак этот факт не останавливает от убийств. Ну ни разу не слышала, как и мои коллеги, от судей и прокуроров до следователей и оперативников: «Они же братья!». Для меня, это отягчающее обстоятельство. Вспомнить хоть Библию, там брат убил брата – потом конечно пожалел, исключительно после наказания. Но остановило ли это от убийства?

Тут больше Гоголевского: «Я тебя породил, я тебя и убью![1]». Нужно спросить его при встрече, знал ли он, что так произойдет? Я про Гоголя. Или видел суть этих людей? Рано или поздно помощник Вия точно мне попадется.

Окраина этнически русская, или украинская или чья угодна. Без разницы. Болгары тоже вроде братья, а встать на сторону Гитлера не постеснялись, как и бандеровцы, венгры, хорваты и прочие-прочие-прочие. Вера, национальность, какая разница? В конкретике двух окопов – только то, кто в каком окопе сидит. В нашем случае, как и восемьдесят лет назад кто человек, а кто нелюдь нацистская. А сволочь не имеет ни братских чувств, ни веры, ни нации.

Еще немного полежу – подумаю, стану окончательно безработной. Понедельник, самый страшный день, рано встать, и шуршать на работу. За бортом показывало всего четыре градуса, хлопья снега с дождем радовали только из окна, выходить к ним не хотелось. Собиралась я аккуратно, мышой передвигаясь по коридорам, стараясь не потревожить хозяина усадьбы.

Единственный плюс этого дня всплыл случайно. Дипломаты. В связи с международной обстановкой им будет чхать на граждан своей страны. Пару дней так точно, потом родственники второй жертвы выгрызут мозг своему правительству и все вернется на круги своя. Значит не буду тратить такое драгоценное время.

Колдун меня не перехватил, может спал, может уехал, может не хотел. Домового я по этому вопросу не донимала, все-таки хозяин здесь он, и лишний раз смущать маленького помощника не стоит. Все равно не ответит, ох уж мне эти старые традиции. Когда это применимо к тебе – хорошо, когда гложет любопытство – не очень.

— Домовой!

— Что, маленькая хозяйка?

— Если Кощей будет спрашивать, я на работе.

— Хорошо, маленькая хозяйка.

Машина, чистенькая, в каплях дождя дожидалась на улице, пока те самые по недоразумению не льдинки не забирались за воротник, они красиво переливались, скатываясь с капота. Охрана присоединилась хвостиком, даже носа, не показав из своего салона. Я бы на их месте тоже не вылезла. Сыро, а с учетом близости леса – сыро в тройне! Всю дорогу подпевала радио, правда без слов, тьфу, тьфу, тьфу.

Контора бурлила, в голосах слышалась гордость и азарт. Кое-где мелькали анекдотичные пожелания «сразу по Вашингтону» или переделанный постулат «Лондон должен быть разрушен[2]».

Офицеры радовались как дети, ухмылялись «ответу» нашей страны, «холодной мести». Маленький рой синих пчел «в законе» одобрительно гудел во всех коридорах. А уж в курилке было не протолкнуться, не смотря на промозглую погоду и ледяные осадки, оседающие на кожу минуя одежду. Меня поймали уже у самой лестницы:

— А ваше мнение, товарищ майор?

— На что?

— Ой, не прикидывайтесь, видели же новости. Наконец-то!

Что за новое личико с улыбкой на все тридцать два в лейтенантских погонах? На провокатора не похож, о слове субординация не ведает…

— Видела конечно.

— Ну? Ваше мнение?

Коллега нетерпеливо приплясывал около меня, периодически, краем глаза отслеживая движение очередной новостной ленты.

— А что можно сказать? Мы – адвокаты воюющей страны. Это наша война, все действия будут выверены и совершены в должное время. Dura lex, sed lex[3].

— Точно! Хорошо сказано.

Я понаблюдала как молодой лейтенант строчит в своем телефоне и вздохнула. Хорошо если не припишет это высказывание себе. Беда с молодежью, по-старчески забрюзжало в голове, ему было важно задать вопрос, ответ его мало интересовал. И где сдержанность офицера? Где строгий взгляд и понимание, что в структуре, как бы она не называлась остаются надолго только блатные и преданные, последних легко можно определить по возрасту и малым погонам. Ну не растем мы в чинах, за крайне редким исключением. Генералами не стать ни мне ни Горчакову, у генералов свои дети есть. Хотя сейчас… Но это будет иная история.

Откуда столько новых лиц? Я вгляделась в помолодевшее за ночь синее море, протирающее своей новенькой форму дежурку. Пополнение?

Кабинет сонно пустовал, сбросив верхнюю одежду, щелкнула всеми доступными выключателями, зависла над вопросом о пароле и, наконец, поставила в очередь на печать все документы, что накопились по дела. Старенький принтер медленно завел свою шарманку.

Убедившись, что печать растянется минут на двадцать, подхватила кофе и пошла ловить Анубиса, засевшего где-то в подвале, около холодильника (компенсация за жизнь в пустыне?). Ему правда здесь морг устроить не дали, но от щедрот выделили маленькую лабораторию.

Старательно обходя кучковавшихся коллег, алчно вдыхающих мой кофе, добралась до подвала:

— Какие новости?

— Ведьм в принципе здороваться не учили?

— Желать здоровья – богу Мертвых?

— Это нормально так общаться?

Третий голос, неожиданно появившийся в пикировке был молодым, наглым и незнакомым. И визгливым!

— Это кто у тебя такой наглый?

— А! Не обращай внимание, не дорос еще быть упомянутым. Стажера дали.

— О! С почином!

— Какой! Руки растут из того места, где темнее, чем у подножья пирамид!

— Может представишь, своего юного подавана, столь нагло влезшим в разговор старших по званию?

— Стажер как-там его…

— Волан де Морт! Тот, кого нельзя называть!

Но Анубис меня уже не слушал, зашуршав бумагой, до подписывая акты. Пока не стоит отвлекать, займемся дрессировкой новенького:

— Скажи мне, милое дитя…какого хрена, стажер?

Появившееся из недр стеллажей создание, юноша бледный со взором, горящим, имел вид лихой, придурковатый и необмятый. Явно новая форма, сидела колом, кепка, небрежно ушедшая к потолку, повисла на растопыренных ушах, взглядом меня уже заморозили, эх, где мои семнадцать лет? Но! Поменяла позу, вытянулась и рявкнула:

— Курсант, представьтесь, когда с вами старший по званию говорит!

Вколачиваемая привычка мгновенно стерла с его лица скепсис, вытянула его позвоночник, и рука автоматически полетела к козырьку:

— Курсант Жильцов, прибыл для прохождения практики!

Высокий голос перешел в ультразвук, дав петуха на последних аккордах. Ишь ты будет мне всякая немочь про приличия толковать:

— Вольно, курсант. Занимайтесь выданными делами, и попрошу больше не вмешиваться в разговор со старшими.

— Ну сильна, ведьма…

Только тут обратила внимание, что и патологоанатом подскочил.

— Извини, что-то эти новенькие меня бесить начали. То непонятный лейтенант на пороге перехватил, то твой. Не ожидала. Выходные прошли странно…

— Сам почуял. Ну ладно, раз спустилась, держи отчет, но в нем мало интересного. Попозже поднимусь, расскажу, что туда не вошло.

— Давай, кофе стынет…

На пороге меня догнал его вопрос:

— А ты своего стажера видела?

— А?

Но ответить мне было не суждено, закрывающаяся дверь хлопнула меня по лбу. Ибо нефиг! Ладно расскажу ему потом, когда пересекусь с тем мифическим созданием, которого еще не видела.

Накаркала. У моего кабинета стояли трое. Два понурых молодых человека, в курсантской форме и тыловик. Последний закипал как хороший чайник, тихо булькая словами.

— Семен Викторович, что случилось?

— Вот! Жрёт!

Отодвинув собрание от дверного проема уставилась на окно. Жрет. Принтер жрет занавеску и медленно, но неуклонно ползет по ней вверх, к потолку. Ступор. Я поставила на печать документы, явно не закрыла дверь…Но принтер стоял на столе, как очутился на тумбочке, с которой теперь вкушал бежевую ткань?

Отметила карниз, гоблин прибил его на совесть, даже не вздрагивает от очередного «чавк». Столько усилий, я прилагала для сохранения бесстрастного лица, ржать хотелось до слез.

— Кто? Я АБСОЛЮТНО уверенна, что принтер стоял на столе.

— Вот...

Начальник тыла, судя по отблеску в карих глазах, сам был не прочь поржать, но не хотел терять авторитет.

— Кто вот?

— Ваш стажер. Сегодня прикрепили, потом отправили вас караулить у кабинета…

— Отлично, но это никак не объясняет…

Еще одно тощее недоразумение (их подбирают по принципу жертв концлагерей? Чтобы нам было жалко?), потупив глазки и заливаясь краской, попытался выгородить себя:

— Я зашел, никого. Уселся на диван. Думал дождусь вас. А тут кто-то чихнул и бумаги посыпались в разные стороны…Я кинулся к столу, случайно снес принтер, а он взлетел! И начал ползти по шторе!

— Бухой?

Мрачно полу спросил - полу утвердил тыловик. Ну еще пару месяцев назад я бы тоже так решила, кроме принтера кабинет был в идеальном порядке, даже пыли в воздухе не наблюдалось. Только из маленького песчаного аквариума с пирамидкой на нас взирали змеиные глаза. Страсть к этой змее у Анубиса можно было понять, где он ее достал, чем кормил и как ухаживал, я не спрашивала, его часть кабинета – пусть хоть крокодила из Нила заведет. Главное, чтобы ко мне не заползали. А так идеальный кабинет.

Домовой. Ему явно не пришелся по душе временный гость, скорее всего курсант сунул нос не туда, вот и решил его попугать. И нос он совал к моим документам.

— Я не пью!

— Он не пьет!

Отчаянный вопль курсанта и его друга, вывел меня из задумчивости.

— Так, забирай эти сокровища на продувку…. Я пошла дрессировать принтер.

— Помощь нужна?

— Спасибо, справлюсь. Если что, буду менять себе курсанта… такую чушь несет.

Чуть ли не за уши тыловик потащил к себе этих несчастных. Я захлопнула дверь и прорвало. Хохотала, съехав спиной по закрытой двери.

— Я рад что потешил тебя!

— Ой потешил, ха-ха-ха! Как тебе такое, ха-ха, в голову пришло?

Принтер вернулся на место, стопка готовых документов лежала рядом, занавеска почти не тронутая. Чуть картриджем запачкана, но для домового исправить это – взмах руки. Что он и проделал, недовольно покосившись на оставленное пятно.

— А чёй-то этот недоросль по бумагам шарить стал. Я и так его вежливо пустил на диванчике посидеть.

— Никаких претензий, мог бы и не пускать вообще. А сейчас я хочу поработать, покружи его по кабинетам?

— Будет сполнено!

На стене висела небольшая пробковая доска, вооружилась ручкой, бумажками-прилипалами и кнопками. Так…. Мы имеем:

Две жертвы. Эстер и Маайан, обе гражданки Израиля, обе по сути забальзамированы на Персидский манер. Или правильней на Финикийский? Убийца либо очень древний, либо историк, но сомневаюсь о последнем. Бумажки с именами девушек встали по углам доски, под них прикрепила копии паспортов и метрики из дел. На липучках дописала от руки «Звезда Востока» и «Источник, Красный Щит». Убиты седьмого и девятого октября, обе около полуночи. По вскрытию второй видно, что сердце изъяли, у первой тоже, но вскрытия там не было. Дипломаты забрали тело, до того, как его даже в морг привезли.

Обе жертвы в кукольных-детских платьях. Важно ли это для обряда? Все эти рюши-бантики, атлас? Обе девушки были медно-глазыми, черноволосые, модельного телосложения. Маньяк?

Анубис упоминал Палестину. Формат бальзамирования точно их. Палестина и Израиль. Израиль и Палестина. Конфликт этих двух стран – Старый как новостной мир. Но какова первопричина? Вариантов не много. Власть, земли, ресурсы. Какой здесь? Где мой интернет?

Так, островитяне в тысяча девятьсот семнадцатом выпустили писульку, простите декларацию о создании «национального дома для еврейского народа». На тогдашней территории Османской империи. Вопрос какого? Палестину «наглы» поделили на три части, точнее в начале на две, собственно Израиль и Палестину, но потом на три, все тот же Израиль, Западный берег реки Иордан и сектор Газа. «В этот день родили меня на свет, в этот день с иголочки я одееет[4]» аж пританцовывать начала.

Вернемся к нашим евреям. Палестина естественно не захотела, но тут от них ничего не зависело. Какая знакомая схемка. Дальше конфликты, конфликты, выживание палестинцев с насиженного места. А первопричина где? О! Где-то за шесть тысячелетий до евреев, эта земля принадлежала египтянам! Где там мой шакал?

Трубку не берет, отвлекает отсутствие информации мыслительный процесс. Ладно, пока отложим этот допрос. Что еще знаю?

Написала Горчакову, где мои внешние камеры, особенно та, что над куполом со второй жертвы. А также платья, и подставочка с крепежами. В ответ тренькнуло сообщение про почту.

Итак, с платьями глухо. Сейчас на заказ шьют все что угодно, и не всегда, читай постоянно, официально. С подставочкой то же самое. Примерные магазины мне, конечно скинули, но по комментарию там тоже - бесперспективно. А вот короткометражка с камеры…

В отвратительном качестве, я бы сказала едва уловимыми тенями видно было, как фигура, предположительно мужская, чертит руками нечто. За дальностью съемки видно только пару взмахов, больше угадываемых, чем реально видимых.

Не разобрать! Потом теми же голыми руками вынимает что-то из груди девушки, исчезает из кадра. Все. Камера оказалась поворотной, то есть вращается в определенное время. В следующий раз зал попал на камеру через пятнадцать минут, там была только фигурка жертвы. Облом.

Горчаков приложил так же маленькие видео нарезки, как фигура, по времени в нужный период, выходит из здания. Кепка, капюшон, куртка. Средний рост, среднего телосложения. Пол-Москвы подойдет под описание, пару поворотов и фигура пропадает, на следующих камерах больше не засвечена.

— Ты и дальше будешь мариновать своего стажера?

— О! Ты то мне и нужен!

Я втянула Влада в кабинет и захлопнула дверь прям перед носами наших курсантов. Пусть еще покукуют, им на пользу.

— Колись, шакал, когда конфликт начался?

— Кого с кем?

— Финикия – Палестина с евреями?

— Не знаю. Не сильно то я в то время знался с людишками.

Влад продефилировал к столу, забрал свою черно-золотую кружку и отпив глоток, уставился на мою доску.

— Мне не дает покоя этот щит.

— Ротшильд?

— Да. Я помню тот период. Египет прирос этими землями, потом пришли евреи. Не сказать, что все ровно было, стычки, придирки. Поражала наглость этих людей. Они молились своему богу, но это их право.

— Я про то, что было ценного у евреев или у палестинцев? Скорее даже у Палестинцев. Ведь исходя из завета их бог умудрился найти единственный клочок земли, который не имел ни нефти, ни газа. Да и Египет не просто так позарился на эти земли, задолго до охоты на ресурсы из нефти и газа.

— Не имел. И да позарился. По мимо реки Иордан, что само по себе ценно, этот клочок земли имеет еще огромный подземный город. Я появился уже много позже его создания.

— Город?

— По финикийской легенде этот город был построен, когда земля была едина. Кощей может точнее знать. Финикийцы верили, что в том городе есть фонтан, из которого течет сама жизнь.

— Колыбель жизни?

— Похоже. Отсюда и утверждение, что Африка колыбель жизни.

— Ты в это веришь?

— Нет. Город там есть, охраняет его Ажи Дохака. Дракон-змей, трехглавый гнев пустыни, ныне олицетворение зла. Скажем так, добрым он и никогда не был.

— Не родственник Горынычу?

— Знать не знаю. Вряд ли… хотя… там так все переплетено. Знаю, что у этого змея была сестра Рулдаи, богиня чего-то там, не вспомню. Только она могла пройти в его покои, усмирить гнев пустыни. Какая женщина была….

— Про пустыню – поэтично. Интересно… к России это какое имеет отношение?

— Не в курсе! По тем временам наши сюда не лезли. Боялись, Кощей тогда был не настолько миролюбив.

— Может ты знаешь, о том какие артефакты вывозили англичане? Что-то могло сменить курс и быть доставлено на Русь?

— Кто бы мне сообщил?

— Значит город и колыбель. Не удивлюсь. Вот теперь стало понятно такое желание обладать. Смею предположить, что вход находится в Секторе Газа?

— Да. Выяснили это опытным путем за пару тысячелетий.

— Оставим. Данных маловато для версий. Ты мне по вскрытию хотел что-то поведать не для ушей прочих.

— Точно. Евреечки не простые, да и к Израилю они относятся только по паспорту. Это Эмпусы.

— Более развернуто можно? Для особо знающих.

— Эмпуса, демоны вампиры, рожденные богиней Гекатой и входящие в ее свиту.

— То есть у нас еще с Грецией будет проблема?

— Возможно. Эмпусы состоят в свите своей матери, выполняют только ее поручения. Если сильно не ошибаюсь, имеют три формы. Человеческая, отличительная черта медные глаза. Гиенами, кстати в человеческой форме у них отвратительный смех, как у гиен.

— Я представляю себе допрос, будьте любезны посмейтесь…

— Ну и третий, в виде духа с ослиными копытами.

— Иа-иа… а чего они не обратились в духа? Поди потом поймай этих ослиц.

Влад независимо дернул плечами, типо понимай как хочешь, я не в курсе.

— Ладно. У тебя из греческой мифологии знакомые есть?

— Тебе зачем?

— Мне, даром не нужно, а вот для понимания, что здесь происходит очень надо!

— Тогда тебе только Геката поможет.

— Ты предлагаешь ее повесткой вызвать?

Мысленно представила формуляр: Уважаемая внучка титанов, богиня луны и колдовства…. Вздрогнула. Нет уж.

— Геката в тюрьме должна быть. Или где-то у Аида.

— Аид же в Москве?

— Да. Века три как переехал. Он меня и соблазнил спокойствием.

— И где его можно найти?

— Открой сайт медико-стоматологический университет Евдокимова. Заведующего. Это он.

— Страшное сочетание.

— В смысле?

— Патологоанатом, стоматолог и бог смерти. А на фото симпатичный мужик!

— Внешность обманчива… - и из-под его оскала промелькнули зубы шакала. Тут он прав.

С фотографии на меня смотрел мужчина в возрасте Карлсона, в аккуратных прямоугольных очках, стильной бородкой и добрыми глазами. И как к нему подступиться? Со стороны Следственного Комитета – долго, потом еще объяснять кто я. Со стороны Кощея быстрее, но тоже…

— Ты его знаешь. Может договоришься? Мне нужна его консультация.

— Он меня засмеет. Я и не знаю!

— Я же не про Египет буду спрашивать, и не о смерти.

Уговаривая Влада начала выкладывать на стол его любимые вкусняшки. Локмет Эль-Кади или шарики из теста, на подобии пончиков – как-то по неосторожности Анубис упомянул, что обожает их есть с медом. Мед тоже достала. В начале дернулся нос, потом скосились глаза, следом достали телефон и коротенько с кем-то списались.

— Он будет ждать тебя через два часа, адрес скинул… Дай!

Уточнив адрес, отдала контейнер с пончиками. Ну чисто Горлум с кольцом, мне даже из вежливости не предложит. Я пробовала один, отжалел как-то штучку на пробу, чуть не подавилась под тем жадным взглядом. Кстати без меда или сиропа еще можно, но пол банки на один шарик? Попа слипнется.

— Спасибо. Я пошла, пообедаю, потом поеду, постараюсь не вернуться сегодня. Арривидерчи!

— Мняф-да.

— Будут мучить стажеры, разрешаю моего съесть! Своего – решай сам.

В центр собрала пробки и дождь, но прикатила вовремя. Даже заправилась вкусной шаурмой, по рекомендации оборотней и умудрилась найти парковочный зазор для своего маленького транспортного средства. И о везенье, не в пяти километрах кривой от университета, а почти напротив входа.

Пальто надежно прикрывало форму, переполох не вызвала. Хотя даже просто без пальто было бы нормально, кафедра патологоанатомов пользовалась спросом у представителей силовиков.

— Олег Вадимович ждет вас.

Пока секретарь не сказала, я даже не догадывалась о ее присутствии. Уже заходя в кабинет пробормотала:

— Благодарю.

На моей памяти это уже четвертый представитель смерти, что я встречаю. Три гастарбайтера и одна местная. Греческое воплощение было несколько синеватым. Кожа бледная до синевы, очки с простыми стеклами, Аид выбрал себе иллюзию себя самого, постаревшего. Фото, размещенное в интернете это, подтверждало.

Дорогой костюм, запонки, артефакты не иначе, очки, перстень и сигареты. По взгляду было понятно, что на мнение некурящих посетителей местный бог чхал, аж с головы Цербера. Хрустальная пепельница, в форме черепа наполовину заполнена.

— Олег Вадимович, добрый день. Я к вам от Стражникова Владислава.

— Да, он просил с вами встретиться. Так что необходимо майору СК, от простого патома?

Черные глаза на секунду заволокло тьмой, но тут же испарилась, оставив после себя голубоватый отблеск на белках. По документам я знала, что сидящему передо мной богу за семьдесят, но его иллюзия на меня не действовала, так что парню напротив было край тридцать.

— От Простого патома, действительно ничего. А вот от греческого бога – информация. Здравствуй Аид.

Мужчина перетек из расслабленной позы в собранную. Тьма вернулась в его глаза, полностью растворив в себе белки. Волосы остались без изменения, на мультяшный синий цвет не поменялись, но в них блеснул венец из черного метала, артефакт силы я думаю. Изменились зубы, став ближе к акульим, чем человечьим. Окончательно слетел морок, передо мной сидел мужчина лет тридцати, с черной бородкой, поджарый, накаченные – идеальная античная статуя. Напоследок блеснул нашейный кулон.

В целом больше всего Аид стал напоминать Кощея, аурой, позой. Анубис был проще, пообтесался в России? Или изначально был ближе к людям, не смотря на шакалью голову.

— Здравствуй… Страж?

— Почти. Я действительно работаю в СК. Меня зовут Зоя.

— Так чем Бог Смерти в отставке понадобился майору из Комитета?

— Геката.

— О… она в темнице титанов, после того, как спустившись в мое царство сошла с ума.

— Лично она мне не нужна. А вот ее дочери…. Эмпусы.

— Интересно, - он нажал на кнопку коммуникатора, - Софи, принеси два кофе.

— Минуту, Олег Вадимович.

— Разговор не очень долгий, но с кофеем он станет приятнее. Пристрастился, помню жил в Бразилии пару веков, рабы мне готовили кофе. Интересное время было. С тех пор предпочитаю только бразильский кофе.

— Поддерживаю.

Девушка секретарь серой мышкой прокралась, поставила перекус и маленькие чашечки тонкого фарфора на столик рядом с креслами. А потом растворилась за дверью, настолько тихо, что живую девушку можно было принять за привидение.

— Ты права, она не совсем живая.

— Я в слух сказала?

— Нет. Но понять не сложно. Горгира, моя прислужница. Одна из немногих, кто ушел со мной.

— А почему покинули Грецию?

— Время. Забытый бог, поверь, жалкое зрелище. Особенно те, кто не сумел приспособиться. О нас забыли, бессмертные, бессильные, не способные в большинстве своем умереть. Некоторые просили себя убить. Я нет. Я желал посмотреть мир, пусть и ценой своих сил. Кто хотел уснуть из богов был погружен в Лету и спит до сих пор. А я.… странствовал, смотрел мир. И не по одному разу.

— Судя по мультикам, тебя не совсем забыли.

— Забыли, не имя или кем я был, меня более не почитают богом. Значит и силы во мне не осталось. Русь приняла меня, разрешила пользоваться силой Нави. Так я здесь и окопался. Вот познаю мир живых, сам многое узнал за эти века.

— Любопытно. Но, к сожалению, я тут по иному вопросу.

— Что у тебя там? Я последнее время за новостями не слежу особо.

Я протянула копию отчета о вскрытии. И принялась ждать. Аид не спеша вникал, в некоторых местах беззвучно шевелил губами, в некоторых цокал языком.

— Эмпусы. Лет пятьсот о них не слыхивал. Дочери Гекаты.

— Да, именно они привели меня сюда. Как я поняла Геката заперта в темнице, но ее детки здесь.

— Ее детки, как ты говоришь, сбежали от Гекаты через пару тысячелетий после появления. Скажем так, когда их матушку увозили в смирительной рубашке. Там пол Олимпа принимало в этом участие. Свихнулась в конец, причину увы, не выяснили. А девушки, их было пятеро исчезли на аравийском полуострове. В России я их не встречал. Как и говорил, около пятисот лет назад Маайан мелькнула в летописи, как джин, что смел войско крестоносцев. Больше не знаю ничего.

— Жаль. Две уже окончательно мертвы, в том числе Маайан. Где-то еще бегают три потенциальные жертвы. Что по ритуалам можно предположить?

— Анубис прав, предположить можно все, что угодно. Но скорее всего они хранители.

— Хранители?

— Да. Демоницы, что-то получили на хранение, думаю ключ.

— Отчего?

— Колыбели мира. Точнее кусочек колыбели.

— Алатырь?

— Он самый. Часть камня. Основной хранится здесь. Как это ни странно, почти в свободном доступе. А вот его осколки очень ценны для существ за Гранью. Иначе зачем доверять почти сильнейшим в колдовстве существам? Иначе зачем нужно их убивать.

— Логично. Но если Алатырь на месте, его кусочек где-то в Палестине. Зачем хранить ключи здесь?

— Когда я попал сюда, я страстно хотел забрать Алатырь себе. Мощь его – просто запредельна, даже для богов. В Греции, настолько мощных артефактов никогда не было, а те что слабее прятали настолько хорошо, что и не достать. Здесь камень лежит свободно. Бери…

— Что не взяли?

— Уж не по доброте душевной. Не смог. Я дотронуться не смог. Кощей тогда год надо мной ржал.

— Это он может.

— А камень… как здесь говорят: Близок локоток, да не укусишь. Не выдержать никому его мощь. Может Род или Гамаюн смогут держать его в руках, но…

— А осколки?

— Тут иное. Это малые части. Говорят, что тот, у кого кусочек камня, сможет обуздать весь камень.

— Ты так не считаешь?

— Я видел Алатырь своими собственными глазами. Нет его нельзя обуздать. Я ответил на твои вопросы?

Я не могла с ним не согласиться. Алатырь цельный, его кусочек не сможет ничем помочь. Другое дело, он может дать силу. А вот это не самый лучший вариант.

— Да. Конечно, спасибо за беседу. Еще один вопрос… Как звали эмпус? Или как правильно?

— Когда я знал их, Эстер была Асти, звезда, Маайан звали Пигина, тоже источник. Остальные Стефанос, венец, можно перевести, как корона. Эопия, свобода.

— А пятая дочь Гекаты?

— Ее имя никогда никем не упоминалось. Даже их мать не называла дочь. Было две сплетни на Олимпе. Одна, что мать назвала ее столь ужасно, что никогда не произнесла бы, чтобы не навлечь гнев титанов. Вторая, что просто забыла дать ей имя.

— Значит: Звезда, источник, корона и свобода. И пятая безымянная.

— Все верно. Скорее всего они давно сменили имена.

— Оставив значения.

— Да, сохранив значения.

Аид бросил взгляд на часы. Точно, сказал, что времени у него не много.

Я торопливо начала собираться. Забирала отчет, накинула пальто. Уже у двери, меня догнал голос Аида. Я обернулась.

— Вчера ночью, я чувствовал биение камня. Он признал меня достойным быть русским. Быть частью этой земли. Спасибо Гамаюн.

Он стоял около накрытого столика, окутанный мглой, бывший бог смерти. Он и ответил мне на все вопросы только потому, что угадал, кто я. И смотрел, с благодарностью и почтением, здесь он обрел некогда утраченный дом. Земля признала его своим, потому, что видела его помыслы, чаянья.

Я знала, нужно будет, он отдаст свое бессмертие, только бы его дом жил. Тот, кто однажды лишился дома, будет им дорожить больше всего, что имеет. Отсюда его не погонят, не выкинут забыв имя.

— Нет лучше места на земле, чем родной дом.

— Истинно так. Я рад с тобой познакомиться, голос Рода.

— Я рада приветствовать тебя дома, Аид.

К этому придется привыкать.

До парковки я дошла никого не замечая. Горгира скорее всего имела некую телепатическую связь со своим богом, она поклонилась мне на выходе.

Может транспарант на шею повесить? Рано. Такую глупость я еще успею совершить. Удивительно Аид знает. Почему Анубис не спросил? А что Влад? Не падает ниц? Не раболепствует? Не знает? Э-э, нет. Знает и прекрасно, но молчит. Не хочет терять дружбу, не хочет указывать мне на вранье. Ему сказали, что я ведьма, вот он и делает вид, что так оно и есть. Мне же проще.

Дождь кончился. В пять вечера возвращаться в контору – ищите трудоголиков, а я домой. Душ, читать и спать. Глянув на своих сопровождающих, решила, что медведь – я, а не они. Но для очистки совести набрала Кощею, уже выехав на Новорижское шоссе.

— Привет. Удобно?

— Говори.

— Я все, еду в сторону дома. У тебя как? Или мне к себе?

— Я сегодня не выезжал. Приезжай.

Голос был глухим, спокойным, но мне мнилось сильно недовольным.

— Что?

— Приедешь поговорим….

Последним, что запомнила был удар. Брызги стекол радугой разлетались в стороны, мгновение невесомости, рывок ремня и темнота.

Серый седан на полной скорости влетел в маленький сребристый фольксваген. Водитель, вылетевший на встречку, так и не смог сказать, что случилось. Просто к какой-то момент потерялся, дальше удар и боль.

[1] Гоголь Н.В., цитата из книги «Тарас Бульба».

[2] «Карфаген должен быть разрушен» цитата Марка Порция Катона Старшего – заканчивал ВСЕ свои речи этой фразой, упомянуто в биографии Плутарха.

[3] Закон суров, но это закон. Лат.

[4] 30 лет, группа Сектор Газа

Глава 11

Трудно быть старым. Нет не так, сложно быть мудрым. Решил устроить себе выходной, в бессмертии есть свои плюсы и интересы. В ночи витало предвкушение.

Перед рассветом открыл глаза. Рука, на которой уснул затекла, как и спина, с кряхтением выполз из-за стола. Дом спал, домовой свернулся маленьким калачиком, окутывая своим сонным теплом всех окружающих.

На втором этаже никого. Птица растворилась в неизвестном направлении. Скорее даже известном, но пока не досягаемом. Что ж, не мне решать, да, наверное, и не ей. Сколько бы я не пилил ее, она всего лишь проводник, который направляет древнейшее полу разумное, аль разумное существо.

Сжало сердце. Огромными, обжигающими жгутами силы, заставляя подавиться воздухом. Алатырь. Гамаюн на Буяне. Вышел на улицу.

Неба не было видно. Облачные ветви закрывали собой небосвод, только где-то на горизонте сквозь просветы поднималось солнце.

Меньше мгновения и небо запорошили листья. Дубовые листья из света. Они плавно опускались к земле. Хранитель вышел ко мне на поляну. Огромный лист четко спланировал на его лапы и тот с осторожностью приложил его к сердцу. Признание.

Сощурился. Мой висел прямо перед глазами. Золотисто-зеленые прожилки мерцали в такт сердцу. Единство, девушка выбрала именно это слово. Может и еще какое, не знаю пока. Но я видел этот обряд трижды. Не каждая Гамаюн решалась на такое. Может сил не хватало, может еще чего. Птицы Рода не самые разговорчивые существа, а нынешняя просто не знает, что такое нельзя или не могу. Не припомню такую активность от ее предшественниц.

Протянул руку, мягко взяв листочек. Теплый, шершавый. Воля, верность и единство. Вот что птица предлагала нам. Принять или отринуть наша воля. Хороший выбор, мне по нутру. Приложил лист к сердцу, малым всполохом он ослепил и исчез, внутри меня колыхнулась моя сила, как в печь дров подкинули. Руки объяло зеленое пламя, показывая кто я есть на самом деле. Кощей. Суть колдовства и знаний.

Я теперь знал отчего-то, что мог не принять ее слова, кто-то и не принял, отказавшись. Во сне ли, на яву…

Пару минут стоял, всем что у меня есть впитывая силу слов. А потом взошло солнце. Будет сложно, девушка показала всем, кто она есть, разбудила свою огромную силу. Что в целом не страшно, она пока бессмертна, но попытки будут. Во всем, от прямого устранения, до вечного сна. Хуже станет, когда она найдет свою любовь, через него с ней можно делать, что хочешь. Будем работать.

Я перебрался на качели. Подождал пока легкокрылая мышА по-тихому соберется и отправится на работу. Маленький встрепанный воробышек. Вредный. Особо злостный, но справедливый. Невольно мысли улетели не туда, а вернувшись обнаружил только домового.

— Маленькая хозяйка передала, что улетела на работу.

— Спасибо. Мне завтрак накрой в кабинете, нужно поработать.

Пусть занимается своими делами, а мне нужно решить что-то с ее группой. С одной стороны, она может очень многое, но помочь будет правильнее. Сегодняшнее не сделает ее более сведущей в Навьем мире, хоть к ее услугам все знания мира. Ей-ей чисто интернет, но поди задай правильный вопрос и найди среди кучи мусора ответ.

Понятно, ее любимый опер Горчаков. Нареканий масса, но основное это неуважение к старшим по званию, нарушение субординации, в край принципиальный. Такой подойдет.

Анубис. Шакал и бог смерти, патологоанатом, в пятый раз диплом получает. Там и медик, и эксперт, даже на музыкальных инструментах играет – все одна шакалья морда – египто-таджик! Но уже свой, что не мало важно. Кого еще?

Ступор, а кого, собственно, ставить?

Соловей не подойдет. Никак. Может если исправиться, когда-то в будущем. В отдаленном, нужно кстати проверить, как ему сегодня.

Существ масса. От своих, родных, до мигрантов. Бессмертные, перерождающиеся, или колдуны, ведьмы, боги. Но, во-первых, все они уже нашили себя, во-вторых, кто еще нужен? Еще один опер от Нави, больше, как координатор, советчик, да в принципе все. У нее целое звено Альфы в телохранителях. Пусть волки или тигры заберут еще функции - «фас». Но опер все ж таки требуется. Может ведьму какую?

Да и в целом неплохо с Ягой переговорить. Подумано – сделано.

— Здравствуй, ведьма.

— И тебе жить вечно, костлявый. Вспомнил бабушку?

— Забудешь о тебе! Наведайся в гости что ли?

— Приглашаешь?

— Жду.

Дал распоряжение домовому собрать стол побогаче, сам сбежал в подвал, разумно опасаясь получить по голове, пролетающей на крейсерской скорости поварешкой. Пару раз порывался набрать Зое, но одергивал себя. Ни к чему, закопалась в документах и пропала.

Удар двери о косяк – подскочили я, домовой, и сам дом. Яга.

— Встречай гостей!

Когда я появился на кухне, Яга уже сгрузила кондитерку на стол и воровала ветчину со стола, под неодобрительные взгляды домового духа. Хоть тот и молчал, опасаясь раздурачившейся ведьмы.

—Смотрю, помолодела?

— А то! Да и ты силенок набрал.

— Празднуем?

— По чуть-чуть, мне еще в город возвращаться.

— На своем монстре?

— Не, метла дома, я на байке. Сказывай?

— В начале накормлю, напою, потом и поговорим.

Традиции. По мимо эстетики, насыщения и сытости ты получаешь еще время. Обдумать, что и как будешь говорить, посмотреть на человеке, в каком он настроение, может и поднять его настроение парой шуток. Застолье – это целое искусство, которое с приходом фаст-фуда потерялось на скорости. А может разница в том, что моя жизнь будет долгой, а у людей нет? Но скорее всего это обычное «подростковое» поведение, быстрее и полетел.

— Теперь сказывай.

— Гамаюн была у камня, что не новость для тебя. И она изменила слова.

— Знаю, молодец девочка. Не позвала тебя? Обиделся?

— Больше расстроился, что не посоветовалась. Хотя и понимаю, что не обязана.

— Ты влюбился Кощей, уж поверь старой ведьме. По сердцу пришлась птица. И не смей отрицать, сам знаешь, не прикажешь. Но худа я от того не вижу. К добру ли не ведаю. Хоть звал ты меня для иного сказа, по роже твоей кислой вижу. Что удумал?

— Вот скажи мне, ведьма, вроде современная, байк, гаджеты, так какого лешего, как персонаж сказки разговариваешь?

— Настроение такое. И вообще женщина я или кто?

— Женщины столько не живут.

— Хам не отесанный. Хрен с тобой, чего хотел?

Выдохнул. Помимо архаичных выражений, Яга менялась, из ее глаз светилась сила ведьмы. Не слабая силушка, способная в бараний рог свернуть половину мира. Природа такова. А стоило заговорить нормально, отпускает.

Мыслю это от того, что новые слова еще силу не набрали. Да и многие уйдут в небытие, так и не окрепнув. По-человечески же понимаю так: слова, за которыми стоит новое знание либо серьезное новое явление, идущее на пользу стране, ее развитию, имеют полное моральное право оставаться в языке, набрать силу и вес. При Петре такое было, много голландских слов, немецких, французских, а уж как латынь тогда заиграла! Не долго, до того, как простые люди перестают понимать, до тошноты – из языка начинают пропадать слова. Мода проходит, вот пустые слова и пропадают, а старые, даже древние, на языке ведьмы гипнотизируют.

— Хотел совета. Собираю я небольшую свиту-команду птице. Вот надеялся, что присоветуешь кого.

— Кого взял?

— Она просила за своего опера, смертного, Анубис, ну и оборотни, тридцать девять штук.

— Маленькая армия, а кого из своих?

— Уж думал, да не то это. Не они ей надобны… а вот и она…

— Привет. Удобно?

— Говори.

Кивком извинился перед Ягой.

— Я все, еду в сторону дома. У тебя как? Или мне домой?

— Я сегодня не выезжал. Приезжай.

— Что?

— Приедешь поговорим….

В трубке послышался звук сминаемого метала и звонок оборвался. Заледенел. Подскочила ведьма, поняла, приложила своей рукой.

— Что случилось?

— Кажется авария. Минуту…

Я начал набирать ее охранникам. Длинные гудки, но трубку никто не брал. Раза с пятого:

— Да, Константин Владимирович, ее подрезали. Машина в смятку, Зоя без сознания, видимых повреждений нет, но не очухалась еще.

— Вы где?

— Выезд на Новорижское шоссе...

— Сейчас будем.

Яга не стала спрашивать ничего, подхватила свой рюкзак и вылетела за дверь. Я следом.

Магия, да скорость – хватило семи минут добраться. Еще даже оборотни не расцепили машины, еще не прибыли службы. Гамаюн лежала на чьем-то пледе, кинутом на асфальт, в изрезанной осколками формы, на самой ни царапину, но без сознания. Видно головой приложилась. Дернулся к ней и остановился. Думать нужно.

— Яга, проверь на магию второго водителя, да и просто жив ли он?

Ведьма тряхнула головой и пошла доламывать вторую машину. Подлетел один из охранников птицы, помогая выколупывать виновника. Вторая смена тоже была уже на месте. Один торопливо докладывал:

— Зоя жива, но без сознания. В нашу машину влетели, потом сразу вторая, но уже в гольф. В той, что сбила нас водителя нет. След взять не удалось. Ну, а ее…

Берендей грустно махнул в сторону девушки. Злись – не злись, Зоя самостоятельная птица, так, что они в целом и не виноваты, сама ездила, с собой кого брала редко. Разрешала остальным садиться к себе на хвост, и только. Да и машина охраны одна. Кортеж вокруг себя она организовать не позволит. Яга подкралась со спины.

— Кость, магия тут. Дурман. Водитель, что вылетел на встречку и не виноват толком.

— Жив?

— Ногу сломал, машинка у него покрепче будет, да и удар в лоб пришелся. Второй нечистью был. Вампир, что ли? Кровью уж больно воняет, старой кровью. Ну и оборотни след взять не смогли, тоже как показатель.

Кивнул и пошел забирать девушку. Какая легкая, практически невесомая, положил в свою машину, нечего простуду ловить. Нужно разобраться с полицией и отправить пострадавшего в больницу.

— Я здесь больше не требуюсь. Девок соберу, поспрашиваю, ну и твой вопрос не забуду. Зоя очнется, наверное, к утру. На связи, байк завтра заберу.

Оглушительный свист, уши в трубочку сворачиваются, и около ведьмы тормозит ее помело. Видавшее виды, или даже века ветки подняли пыль и осколки стекла.

Когда осело подъехали сотрудники и завертелось по новой. Больше двух часов оформляли бумажки, протоколы. Пришлось сказать, что за рулем был я, даже штраф выписали за отсутствие моего имени в ОСАГО и хоть какой-то доверенности. Или как сейчас?

И как простые смертные все это заполняют? Уж насколько простирается мой опыт, выдрессированное спокойствие, а толку? Сжечь всех захотелось через двадцать минут, разнести центральное отделение Ада, прошу прощения ЦОДДа и ГИБДД еще через полчаса, даже оборотни смотрели на сотрудников с гастрономическим интересом. Все были равнодушно-вежливые, собранные, деловые. Бесят!

Как-то пару лет назад мне звонили мошенники, представлялись главком, кажется. Я, конечно, проклял от души, но как можно спутать голос сотрудника с мошенниками? Кто хоть раз разговаривал с любым сотрудником может их отличить. Полиция, ГАИ, налоговая – разговаривают с любым человеком через губу, как будто это именно ты им должен, все, в плоть до бессмертной души. Никто не может это подделать ни разу не работая в органах.

Домой попал уже в ночи. Машину отогнали в сервис, но скорее будет проще купить такую же, чем восстанавливать.

Гамаюн спала, не реагируя ни на что. Пока ее переодевал домовой, пока расчесывал ей спутанную косу. Я так и уснул, опираясь на стену и привалившись к ее кровати.

Интерлюдия

Эта разведка, кажется, станет последней в моем послужном списке. Найти в этом гадюшнике сторонников «чеченского государства Ичкерия[1]» та еще задачка.

Но нашли. Методично прочесывая все возможные сообщения. Не упустили вызов и сейчас готовились к последнему рывку. Проверяя и перепроверяя снаряжение, лениво и зло вспоминал как искали. Как выцеливали.

Вылезла свинья, с нулевых сидела в Лондоне и не гавкала, забился в щель, окружив себя своими шакалами и охраной. Закаев[2] проклятый трус. С четырнадцатого года ловим эту гниду по всей Украине, а тут. Есть не малая вероятность ловушки, ложного следа, но проверить необходимо, это шанс! И сестра наконец будет отомщена, если это ловушка, придется…

Оборвал свои мысли, Аллах милостивый, все должно получиться. Воин не имеет права бояться. Потому вспомнилось, как начинался мой путь, уже здесь на СВО.

Мое подразделение в начале марта прибыло в Мариуполь. Как лучших в городских боях определили сразу на зачистку города.

В течение следующих двух недель по миллиметру зачищали переулки, улицы города. Прикрывали саперов, разминировавших город. Спали в полглаза, под землей сплошные норы, а в нем человеческие крысы, с неплохим арсеналом. И все выходы не знал никто, точных карт не составляли со времен Союза.

Были и гражданские, старики, дети, женщины. Под прикрытием машин выводили их в безопасные места. Худые, изможденные. Они порой кидались нам на шеи, бормотали слова благодарности. Сколько раз за те две недели слышал, как мои войны восклицали:

— Аллах Акбар!

А в ответ ликовали:

— Слава богу, русские пришли!

И столько слез в женских глазах, облегчения, надежды. Мы все вдруг стали русскими, нас не делили на национальности и религии. Нам просто были рады.

Эта общность, причастность к единому миру – так правильно. Так и должно. У каждого свой путь, нас растили войнами, наша профессия защищать. Не убивать, а защищать. Сколько раз за те дни нас прикрывали во время намаза? Стояли и охраняли нашу молитву. И старая вражда, и недоверие отступали, разжимала тиски застарелая рана. Вместе, хватит свариться на потеху врагам.

После зачистки центра города Мариуполь, перешли к боям в частном секторе. Уже к концу второй недели подошли к «Азовстали».

Выкурить этих воинов стоило не малых сил у ворот «Азовстали». Они нападали из-за каждого угла, из каждого люка. Бой длился не больше получаса, но – вечность. Миномётные обстрелы со всех орудий, казалось, стреляло все, даже палки. Никакие наушники не могли помочь, приходилось орать в рацию, координируя своих. В этом бое я был ранен в голову и ногу. Контузило, задело осколками, на излете. Помню, как беззвучно ругался медбрат, бинтуя ногу, его слова не слышно было, но понять можно. Выстоял. Свалился уже в лагере, выведя свою группу на безопасный участок.

После того боя, нас отозвали. Меня в госпиталь, на лечение, ребят просто на отдых. Вот уже к концу апреля, взят в кольцо «Азовсталь». О чем я узнавал из новостей и от тех, кто выбирался в город на выходные, не забывали, слали коротенькие сообщения. Врагу не оставили выбора, и они начали сдаваться, отходить, так как у них были большие потери. Жаль только, саму осаду я пропустил, отдыхал на больничном курорте, учился заново ходить. Осколком рассекло мышцу, восстановление было не из приятных.

Поморщился.

Когда брат сказал, что с туманного Альбиона вылез Закаев, меня останавливало пол госпиталя. Я желал полностью вырезать эту рану, эту болячку. Но поехал не я.

На поимку Закаева кинули шесть групп. Мой старший брат Руслан был в одной из них. Три группы вернулись ни с чем, еще три группы не вернулись вовсе.

Достать Закаева не получилось, осторожный гад.

Вернулся я благодаря командиру в свою группу. И ждал. Особо горько видеть тех, чьи тела возвращали. Без некоторых органов. Черный рынок донорства у них процветает. Тело брата я выкупил, уже без сердца и почек. Мой счет к этим подонкам вырос.

Для меня стало удивительным то терпение, что русские солдаты проявляли к врагу. Тогда, сейчас.

Какой бы не была война, но они никогда не теряли человеческий облик. Даже не смотря на всю специфику войны, все ее жертвы. Нет, жалости к врагам не было. К палачам, предателям, но никто не опускался до их уровня. Войны, не палачи. В азарте все случалось, но были те, кто останавливал простыми словами: «Ты воин, мужик, не опускайся до их уровня». И могу себе признаться, это достойно. Война тоже себе вполне жизнь, и прожить ее нужно человеком.

О том, что убийца моей сестры появился на Украине вместе с Закаевым, я узнал из сводок. Он вошел в число добровольцев в составе армии ВСУ. И этого выводка шакалов с именем предателей мне нужно найти.

После утренней молитвы пошли в рейд, где-то южнее по докладам технической разведки обнаружили батальон Шейха Мансура. Доложил. Артиллерия запросила визуальное подтверждение и корректировку огня.

Первую ночь пересидели, метров за пятьсот. Тихо. Кто бы что не говорил, но ни один лагерь бесшумным быть не может. Даже скрытая лежка, при правильном залегании издает шум, пускай и слабый, не превышающий фон леса. А тут тишина, при наличии в лагере генератора, свет-то горел. Новый, бесшумный что ли?

На вторую подошли максимально близко к позиции противника. Снова тихо.

Часовых у лагеря не было, на противоположном конце выли собаки и люди. Потом людской плачь стих.

— Лах, проверь.

Черная тень растворилась в перелеске, ни один листочек не опал. Прошло не более десяти минут, что-то сильно меня напрягло. Ожидание и так не лучшее занятие, но вот показался Лах.

Жестами разведчик потянул нас к той части лагеря, откуда слышались крики и плач. Гуськом в полной тишине, стараясь лишний раз не шуметь даже веточками, добрались до горящих костров на поляне. Залегли и остолбенели.

— Сихр[3]

Выдохнул одними губами. Около пентаграмм были разложены люди. Они были уложены в неестественных позах, часть еще были живы, они молили по пощаде, но это ненадолго, некоторые в свете костров были бледнее мела, и уже не дышали. В центре была какая-то яма. С моей стороны не было видно, что там находится.

А потом раздался свист скорее всего ультразвуковой. Практически все приборы, имеющие стекло, либо треснули, образовав паутину, либо банально раскрошились. Пару секунд казалось, что оглох, а из ямы выбрались настоящие шайтаны. Если глаза не врут около сотни.

Похожие на ходячие трупы, с головами львов, туловищем человека и конечностями безволосого волка. Их глаза светились, едким оранжевым светом. Зубы, преимущественно звериные, скалились в темноту. У ближайшего к моей лежке существа виднелся поводок. Грубая цепь, за которую стоящий за его спиной иногда подергивал.

Отвращение, что это существо распространяло вокруг себя, было осязаемым. Группа слегка позеленела и начала отползать.

Но далеко мы не ушли.

Твари как-то по-особенному взвыли-взвизгнули и я осознал, что они потянули своих хозяев за нами. Чуют добычу. Нервы отряда не выдержали, или какая тварь подобралась слишком близко, застрекотали автоматы, отгоняя их. Я отвлекся на звуки пальбы и пропустил своего загонщика. Успел только обернуться, за что тут же получил лапой вдоль спины. Лязг метала, треск ткани и боль в спине. На инстинктах дернул нож и полоснул не глядя. Давление на спину пропало.

Этот шайтан разорвал пластины как бумагу. По спине потекла кровь, система креплений сползла на живот, держась на одном честном слове. Лохмотьями повисла одежда, избавляться времени не было, только бежать. Во весь голос заорал:

—Хьалха! Дедда! В(й)ала![4]Быстро!!!

Скрываться уже не было смысла. Не заботясь о скрытности и тишине, вся группа ломанулась сквозь кусты, стадом вспуганных носорогов. Со скоростью большей, чем сами думали, что можем.

Пока отбивался, надеялся, что пронесло, тварь меня не зацепила. Но легкие уже жгло, и ноги немели. Аллах, дай нам сил! Мне не уйти, каждое движение напоминало болью. Становился слабее, кровь пропитала остатки одежды, боль заставляла сцепить зубы. Далеко не убегу. Всегда есть выбор, выбор воина – умереть достойно.

—Лах!

Боец немного сбавил скорость, но полностью не остановился, побежал рядом подстраиваясь под мой ритм. Глаза были серьезные, заметил кровь, разодранный в хлам экип, и чуть не остановился от неожиданности, но справился. Только вопросительно посмотрел на меня.

—Я отвлеку их.

Он положил руку на плечо, немного сжал и прибавил скорости. Слова не имели смысла, только дыхание сбивать.

Спустя десять минут, все, осознал, больше не смогу. Рухнул у дерева. Рация была заляпана кровью и шипела.

—База, как слышишь? Прием.

—Циклон, циклон, я – база, слышу тебя, прием.

Откуда это вылезло? Смотрел, наверное, или слышал.

—База, вызываю огонь на себя, весь огонь на себя, весь огонь на меня! - Уже тише – Прощайте, мужики! Будем жить! Слава России![5] Аллахумма анта адуди уа анта насири уа бика укатиль[6]…

—Как интересно….

Из динамика раздался совершенно другой голос, молодой, бойкий, девчачий.

Слуховая галлюцинация, визуальные тоже в наличии. Я уже видел готовых кинуться на меня тварей, когда около моей ноги появилась Она. Маленькие, босые ножки, черные, спортивные штаны, простая черная футболка, никакого оружия, длинные рыжие волосы, туго сплетенные в косу, что-то черное на лице и горящие как солнце глаза. Весь шум стих.

— Ну здравствуй, воин.

— Здравствуй дева….

Говорил нейтрально, стараясь незаметно подтянуть гранаты.

—А вот этого не нужно, ты, конечно, умрешь, но не сегодня. Я услышала твою храбрость. Ничего не бойся.

Она отвернулась от меня, лицом к тварям. Порождения шайтана припадали к земле, готовясь к прыжку, скалились, шипели, рычали, но не смели приблизиться. Она стояла мгновение неподвижно, следом резко развела руки в стороны и хлопнула в ладоши. И было это настолько оглушительно, громоподобно, что от звона в ушах я зажмурился.

Мгла иллюзий пала, Грозный взят в кольцо

Воины Аллаха, тысячи бойцов

Спешно отступая с битвы за Шатой

Прорывались с боем горною грядой

Слова песни наотмашь ударили ближайших монстров, отделив нас с девушкой от монстров огненным полукольцом. И из провала послышался стрекот пулеметной очереди. И даже не одной. Люди-тени, люди призраки. Трассирующие патроны мелькали золотыми искорками с характерными хлопками.

На пути Хаттаба встал псковский десант

Словной костью в горле кровожадных банд

Помощь на подходе, перережьте путь

Наш капкан захлопнут, им не ускользнуть

Я увидел их. Как тогда, еще маленьким. В Грозном. Не конкретно этих солдат, а простых русских десантников, уходивших в горы. Они и тогда улыбались мальцам вроде меня. Несмотря ни на что добродушно.

Призраки стояли как живые, оружие не переставало стрекотать. Под мелодию пулемета, бойцы хором запели, вторя солистке.

Это псковский отряд, девяносто ребят

Те, кто не отступя, взял огонь на себя

Это гордость отцов, это память бойцов

Кто коснулся небес с высоты 776

Молодые улыбчивые, мертвые… Они выбегали в открывшийся проем, не прекращая огонь. Рассредоточились на местности, скрываясь за деревьями и маскируясь в кустах, сливаясь с ландшафтом. Нападали и нападали на чудовищ, с гиками и припевом.

Монстры, получив пулю в тело падали, к ним подбегали солдаты, перерезая горло и только после этого тварь умирала.

— Ну что воин, мертвые – наша работа, а вот их хозяева на тебе. Сможешь?

Я только кивнул. Поднимаясь по стволу дерева на ноги, руки были липкими, кровь, грязь, дерево скользким. Боец поддержал меня и жестами указал в какой стороне стоит противник.

Боль в изорванном боку и спине исчезла. Десантник держал меня вертикально, рукой закрывая рану. Кровь остановилась, раны как приморозило, боль ушла, оставив место слабости.

Воины Джихада предвкусив успех

Снежным тропами прорывались вверх

Усыпая склоны трупами бойцов

Грозных ваххабитов, скошенных свинцом

Под ногами расползался ночной туман. Его серые щупальца окружали нас, боясь огненного круга.

Щелкнул затвором. У меня остался один рожок и двое «хозяев» монстров. Остальных неожидающих мужчин выкосил первым ударом. Оставшиеся залегли, спрятавшись в складках местности. Но полностью скрыться им мешали еще живые твари, они рвали цепи вперед, указывая мне кто где.

Выстрел, отдача – люди мертвы. Считанные секунды…

Мрак окутал горы, ждет во тьме чечен

Где шестая рота не сдается в плен

Долг исполнив с честью, свой оставив след

Только 6 гвардейцев встретили рассвет!

Погонщиков не осталось, оставшиеся монстры уже не столь синхронно нападали на солдат. Кто-то из них с визгом отскакивал от призрачных защитников, не переставая скалить огромные зубы, топорщить шерсть.

Бойцы в ответ скалили свои и прыгали на монстров, мне мнилось, что они красуются друг перед другом. К нам подошел один из десантников:

—Нам можно тебе помочь. Отнесем настолько близко к линии фронта, на сколько сможем.

—Спасибо, парни…

Парень тепло улыбнулся и стянул с себя плащ-палатку.

Это псковский отряд, девяносто ребят

Те, кто не отступя, взял огонь на себя

Это гордость отцов, это память бойцов

Кто коснулся небес с высоты 776

Два бойца, ставшие полупрозрачными за пределом светового круга девушки, тянули меня по едва различимой проселочной дороге. Они тихонько напевали припев той странной песни, что услышал сегодня. Деревья мелькали, унося меня в темноту.

Следов своего волочения я не увидел, даже кусты расступались. Это безумие. Самому не верится. Мысли бродили в голове, любые. Даже те, что я умер и это ад. Или рай? Или я уже в больнице, под наркозом?

Мы остановились некой границе, отделивший перепаханное снарядами поле и маленького леска, черно-сизого цвета, неясно как выжившего под обстрелами. Стылая прохлада пробралась под остатки одежды. Адреналин распирал, позволив даже сесть, опираясь о какую-то корягу. Призраки закурили, с наслаждением, щурясь от удовольствия.

Это псковский отряд, девяносто ребят

Те, кто не отступя, взял огонь на себя

Это их первый бой, что навязан судьбой

Обреченных одних, это память о них

Если очень присмотреться можно заметить наши позиции. Деловая суета, расчехленные установки. Услышал гудение мотора, старт. В небе распушили рыжие хвосты ракеты и тенями полетели дроны.

—Ты прав, ты вызвал огонь на себя, по твоим координатам бьют артиллерией.

—Там девушка!

Я попробовал встать, ноги уже не держали. Сказывалась потеря крови.

—Лежи, с ней все в порядке.

— Вы, те, о ком я думаю?

Мне было важно услышать ответ. Хотя песня недвусмысленно говорила кто передо мной. Молодой русский парень улыбнулся и кивнул. Они остались там, обреченные, не покоренные.

— Я хочу попросить прощения…

— Не нужно, мы простили. Еще тогда. Просто знай, сегодня твой враг пал. Пал от твоей руки, я знаю тебе важно это знать. А тогда, мы солдаты своей страны. России. И она вас приняла, поняла и простила, ведь вы тоже солдаты. Только не предавайте больше… Мы войны. Держи.

Он отстегнул от пояса нож. Легко крутанул серебристое лезвие на ладони и протянул рукоятью мне. Я вытянул свой, подаренный когда-то старшим братом, в день, когда я стал воином.

Десантник удивленно сощурился, но принял подарок.

Это псковский отряд, девяносто ребят

Те, кто не отступя, взял огонь на себя

Это гордость отцов, это память бойцов

Кто коснулся небес с высоты 776[7]

Они таяли. Как дымка растворяясь в пейзаже. В последний момент он хлопнул себя по голове и притянул меня за плечо, шепнув:

— Быть воином - жить вечно.

Они растаяли. Может это мой предсмертный бред?

Но простой нож так и лежал в руке.

Мое отделение нашло меня спустя полчаса. Радость, неверие, выбрался. Никто и не помнил почему так получилось. Ребята были уверенны, что нарвались на вражеский лагерь и с боем уходили. О тварях никто не заговаривал, а при любом намеке предлагали проверить голову. Что ж, значит так правильно.

А за этот мир, мы будем бороться, во славу Аллаха.

[1] Террористическая организация, запрещена на территории РФ.

[2] Ахмед Закаев, террорист, сторонник Джохара Дудаева, руководитель «правительства в изгнании независимой Ичкерии»

[3] Черная магия в исламе

[4] —Вперед! Бегом! Быстрее! (чеченский), все, что нашла в словаре

[5] Последняя стенограмма 776-роты. Немного изменены позывные.

[6] «О Аллах, Ты оказываешь мне помощь и Ты — мой защитник и благодаря Тебе я сражаюсь!». (Ат-Тирмизи, 3584)

[7] Слова группы Radio Tapok – высота 776

Глава 12

Пробуждение. Будить? Блуждание? От какого слова образованно это мерзкое действие? Будни?

В наглухо зашторенное окно не просачивался свет, а звук дождя делался уютно-приглушенным, отчего вставать и куда-то двигаться становилось еще невыносимее. Хотелось убивать за возможность ничего не делать. Хотя если вдуматься, то это мнимое желание не выспавшегося сознания. Не в моем характере сидеть дома, готовить убирать стирать. При наличии домового, у меня еще ни разу не получилось хоть тряпочку замочить, а уж о стирке и готовке даже не заикаюсь. Обидится! Будет мстить, этакий легкий психологический террор, где обиженная мордашка с глубоким поклоном и словами, к примеру, «не изволит ли достопочтимая хозяйка отведать блюда недостойного». И далее в том же ключе, а потом смотрит промакивая платочком слезы умиления. В рот смотрит. В целом я бы пережила, и не такие взгляды переживала, но домовой не со зла, зачем обижать?

В голове всплывали подробности ночных прогулок. Что это за твари? Явно с арабским уклоном. Это имеет отношение к моим фигурантам? Да и авария…

Стоп! А что с машиной?

На «водительском» адреналине села на кровати. Рядом завозился колдун. Он сидел подле меня, сложив руки под голову. Так мило, руки сами потянулись поправить зацепившуюся за мое одеяло его серьгу. Вспоминаем закон момента – Кощей мгновенно открывает глаза. Спокойные карие глаза вспыхивают, а сам скалится, черт Неумеручий.

— Доброе утро, птичка.

От помятого, заспанного колдуна пахло хвоей и влажной землей. Пришлось щелкнуть по носу, нарушая атмосферу.

— Доброе! Что на кровать не забрался? Она огромная, потеснились бы?

— Ах так?!

Грозы в голосе не было, только шутка. Меня за секунду закатали в одеяло, я принялась лягаться и кусаться.

— Ай! Попала? Ну держись! Гусеницей будешь, запру дома и буду отстреливать принцев и царевичей!

— А-аа ои е?

— Чего?

Тьфу! Перья из подушки забили рот, меня чуть отпустили:

— А они есть?

— Найду, чтобы пострелять!

Меня скомпоновали в ком из меня самой, одеяла и дырявой подушки. Пару раз под смех кинули на кровать – дурь выбить, вестимо и потащили завтракать.

— Фу-у-у-у, апчхи-и-и!

— Апчхи-и-и!

Настырное перо, залезшее в нос, отлетело к Кощею, пощекотав уже его. Так со смехом, чихом и вуалью из подушечных перьев меня доволокли до кухни, усадили и поставили перед носом кружку кофе.

— Рассказывай!

— С какого момента?

— Можешь от сотворения мира, с удовольствием послушаю твою версию. Но начни все-таки со вчерашней ночи. Потом к миру перейдем.

— Не ругаешься?

— А смысл какой? Тебя не переделать, так что нечего и воздух сотрясать.

— Логика. Не переделать. Можешь за воспитание сказать спасибо Зое Ивановне, причем именное в этом ее обличие.

— Яге я отдельно спасибо скажу. Так, что не переживай. Рассказывай… а и на работу пойдешь?

— Это выбор для меня или издевательство?

— Выбор. ДТП тебе не привиделось, по идеи можешь отдохнуть… по глазам вижу, не подойдет тебе этот вариант. Тогда расскажешь, на работу я тебя сам закину, поездишь на машине с ребятами.

— Магия? Водитель жив?

— Дурман трава. Жив и более ли менее цел, машину ему восстановят, внушили, что бампер поцарапал об отбойник. Дурман был в кофе. Так что он вообще не помнит, как оказался в это месте, ехал домой. А живет он в противоположном конце города.

— Если это покушение, то… а зачем? Я же не пострадаю?

— Проверка. Может решили насолить. Может украсть.

— Версий много, толку мало. Я теперь с ребятами буду…а если и их? Мне то ничего не будет, а они пострадать могут.

— Ну не такие они беспомощные. Пока так, там решишь. В кино сегодня пойдешь?

— Какое кино? Кося, какое кино, у меня два убийства, покушение? А может еще десяток прибавиться!

— Откуда десяток?

— Я добью дипломатов.

— Суровые у нас работники Комитета. Но в кино пойдем, после работы.

Краска прилила к лицу, а кончики пальцев похолодели. Свидание?

— Свидание?

— Ну да… ты же для всех моя девушка? Забыла?

«Домовой! Губозакаточную машинку мне! Две!»

— Хорошо. Тогда и заберешь меня. Поедем в какой-то определенный кинотеатр? Нужно будет быть при параде?

— На парад мне фиолетово, джинсы, кофта… как решишь. Кинотеатр будет обычным, но облюбованный местной нечистью. А теперь вернемся к нашим баранам. Рассказывай!

Опытный клещ вытащит все… или высосет? Рассказала вкратце о похождениях, мыслях, подозрениях – у меня так даже начальники предварительный доклад не получали – утаить не получалось. Думаю, Кощей великолепно умеет различать миллион оттенков мимики, дыхания и прочая, тем более у многих навьих людей морды вместо лиц, а понимать их тоже требуется. Особенно если ты глава Тайницкой башни.

Китель «ф топку» не совсем, конечно, но сегодня на указанное не пафосное мероприятие, я должна блистать. По-простому. Что бы Кощей не говорил, нужно выглядеть хорошо. Да кроссы, да джинсы, но это должно быть красиво. Спустя три пары джинс, каждые уже предыдущих (мыло, много мыла… и веревку!), с десяток незнакомых мне блузочек, кофточек (у всех были бирки), я наконец удовлетворила свои запросы. Зауженные джинсы, черная водолазка, рукава три четверти. Дополняли высокие кожаные черные сапоги, без каблука, свободной гармошкой спускались ниже колена, кожанка, коса и пару браслетов из защитных.

— Я стала барахольщицей!

— Это с чего вдруг? Тебе очень идет.

— С того, что я первый раз вижу эти вещи…

— И что? Тебе не нравится?

— В том-то и дело, очень нравиться, я боюсь представить сколько это стоит?! Домовой срезал ценники.

— Сколько бы ни стоило, жизнь одна, нужно ценить!

— И об этом мне вещает бессмертное существо?

— От бессмертной слышу! И вот еще.

Колдун вытянул из кармана нечто на длинной цепочке. Точнее на нескольких цепочках разного уровня, подвеску в виде черепа с изумрудными глазами.

— На работу? С черепом? Начальство оценит.

— Тебе не нравиться?

— Напротив, полностью отражает мое отношение к работе.

— Вот и носи на здоровье!

Череп подмигнул мне задорным мертво-зеленым светом.

Вот странность. Я абсолютно точно уверенна, что капиталы колдуна превосходят самые смелые фантазии всех олигархов мира. Думаю, этот парень спокойно купит пару тройку континентов и не сильно потеряет в деньгах, при этом мне неловко принимать его подарки. Вот совсем! Не чуть не сомневаюсь, что по мне психолог плачет, а то и психиатр. Ведь куча девушек даже не заметили бы ни одежду, ни металлы с камушками (изумруды размером с десятикопеечную монетку!), ни многое другое. Тот же самолет, на котором я из Крыма выбиралась не бесплатный! А мне неловко, очень приятно, но! И как с этим справляться, увы не имею ни малейшего понятия. Смирение не моя добродетель.

Опять-таки, охрана, машины. Зная колдуна, он доплачивает ребятам или как-то премирует. С меня за все это время ни копейки не спросили. Бензин, коммуналка, ни одного платежа. Иногда только домовой продукты заказывает, все, и то подозреваю что специально. На ту сумму, что он тратит в месяц на еду – купить то, что он делает невозможно. Радоваться должна, так вроде и радуюсь, а все ж таки…

Соберись, соберись… всю дорогу до работы возвращалась мысленно к финансам. Куда их тратить, я про зарплату, которой раньше хватало на «просто жить», а теперь куда ее? С благотворительностью у меня беда. Деньги высылать, не буду. Помню, как в детстве нянечки говорили о том, что очередной меценат перевел деньги, но до детского дома они так и не добрались. Нужно выкроить время и купить нечто полезное, адресно.

На работе, то же, те же. Даже стажер мой - который, присутствовал. Оббивал порог кабинета, но внутрь не заходил, не пускали. А как его зовут то?

— Доброе утро, Зоя Владимировна! Я к вам.

— Представьтесь курсант!

— Курсант Морской Борис Вадимович…

— Пока только Борис или курсант Морской. Отчество будет позднее. Проходи.

Забавный случай! Что ему поручать? Бумажные работы – я потом концы не найду, а дело развалиться. Не поручать? А как это чудовище учиться должно? Сидеть с ним у меня времени нет, тем более нынешнее дело больше Страже подходит, чем Следственному Комитету.

— Отлично. Чем бы таким тебя нагрузить?

Молодой человек стоял и сопел, а еще заметно погрустнел. Точно не первая практика, порчу по средством принтера накладывать умеет.

Давным-давно во времена динозавров, а точнее на моей собственной практике сразу по окончании Университета, попался мне наставником старый следователь. Ну как старый, сейчас то я понимаю, что пятьдесят с хвостиком – это самый расцвет. Но в тот момент казалось, что он на пенсию уйти должен (а собирался, товарищ старший следователь, как потом выяснилось каждый год и не по одному разу), но все никак не уходил. Злобный Илья Иваныч, целый подпол! Фамилию он оправдывал на все двести процентов и первый год моей жизни в погонах больше напоминал издевательства. В начале подшила три дела, получила нагоняй – я не проверила суть материалов, а просто сшила. Увернуться от этих бумаг у меня не получилось. Потом раскладывала их по листочку, Злобный специально их разъединил.

Проверила. Как мне казалось все нормально. В лоб получила, не фигурально, теми самыми папками. Неделю сидела! Нашла не хватку бумажек. Указала и получила еще раз. Запросила, и так до тех пор, пока материал не получился образцовым.

Самое интересное, это были не его материалы, у кого-то забрал. Год, я боялась его до заикания. Потом начала уважать, но забыть хоть запятую в деле – в страшном сне не могло привидеться! Он ушел на пенсию спустя три года, выучив меня, потом еще оберегая, поддерживая, давал советы и ругался как сапожник на мою дурость. Мировой следователь! Был. Ковид его не пощадил, сгорел за неделю.

Так вот, его любимое выражение, в отношении меня, после года практики: «Если я тебя не научу, кто дела раскрывать будет? Пушкин?».

Ну Александр Сергеевич Пушкин или Михаил Юрьевич Лермонтов, не важно. Другое дело, несмотря, на то, что ему меня навязали, он заставил меня стать отличным следователем. Получится ли у меня? Второй раз.

Первый мой стажер, сбежал от меня сам – не пришлась ему по вкусу наука следователя Злобного! Этот тоже сильным не выглядит, если бы не два обстоятельства. Первое это взгляд, упорный, злобный. Второе, он пришел после вчерашнего. Когда я его обвинила аж в пьянке и начальник тыла заставил сдавать тест на алкоголь. Характер значит есть. Что ж, буду дрессировать.

—Возьми три дела, вон там на шкафу. Собери их в приемлемый материал.

— Три в один?

— Три в три. Занимайся.

Материалы были переданы операми от следователя, что умотал в отпуск, видела я их мельком. В них сам черт ногу сломит, а передавать в суд уже пора. Вот пусть и тренируется.

— Мне где садиться?

— Садится тебе еще рано, а место выделим. Вон тот стол, он обычно для бумаг, ноут или какой-нибудь комп можешь попросить у начальника тыла. Но мой тебе совет, принеси из дома. Тот, что выдадут, скорее всего видел динозавров.

— Бронтозавра?

— Тылозавра! У тебя три дня.

Борис скривился, но материалы взял и поплелся выбивать себе средства к существованию. Вот и посмотрим каков он в эпистолярном жанре. Буду вспоминать методы Злобного и подтверждать свое реноме гарпии. Оно как никогда полезно, меньше задают вопросов, меньше добавляют работы. А то за последнее время размякла, того и гляди на шейку сядут и ножки свесят.

Первый мой стажер уполз с практики имея в своем арсенале заикание, нервный тик и ненависть к документам: то есть стал идеальным следователем. Уволился после окончания учебы. Имел тонкую душевную организацию.

Второго забрали после трех жалоб. Оснований не нашли, просто отдали другому наставнику. А за мной закрепилась слава стервы и гарпии, теперь старалась поддерживать. При этом не повышала голоса ни на стажеров, ни на подозреваемых.

Надо отдать ему должное, упорный и настырный. Выбил у тыловика комп. Вернулся Борис, гордый, через сорок минут, таща в руках древнего монстра, закусив провода, чтобы не упали. Установку и подключение взял на себя. Мешать не стоило, потому прогулялась в канцелярию, отдала три запроса, поболтала с девчонками, получить горку макулатуры, пожаловалась на жизнь и дипломатов. Мне даже искренне посочувствовали, эта братия успела достать и их. Потом побродила по коридорам, мешая работать.

В моем кабинете уже кипела жизнь, слышался мат и вопросы к богу компьютерных технологий, как этот артефакт вообще работает. Еще час я украдкой смотрела на стажера, работать не получалось. Когда к нам присоединился Анубис со своим мальчиком, стало невыносимо. Тихий кабинет стал напоминать цыганский табор. Так, что, подхватив, дела, ноут и себя, поехала работать на дачу Кощея. Там то, хоть спокойно. Но с табором нужно что-то решать.

Не получилось поработать с бумагами, да и чего греха таить, по сотому разу читать одни и те же строчки, в надежде найти нечто новое. От бессмысленного действия отвлек звонок, Горчаков был грустно-радостный:

— Здравствуй неуловимая госпожа!

— Приветствую товарищ опер! С каких пор я твоя госпожа?

— Приказ хотел показать, по которому я стал твоим рабом на неопределенное время. Хотел уточнить дальнейшие действия?

— Интересно… Нет, все в том же режиме. Чья подпись на приказе? Что-то узнал по убийствам?

— Помимо моих, тот самый Бессмертный. Был у тебя, думал рассказать… кофе не хочешь?

— В принципе, я только за. Раз был, значит видел мой цирк?

— Влад не плохо его дрессирует, как я видел. Давай около трех в кафешке рядом с работой? Заодно и пообедаем?

Я с сожалением съела ложку грибного супа, поняла, что больше в себя не впихнуть, но от кафе не отказалась. Поработаю я сегодня или как? А хочу ли я этого?

— Буду вовремя.

— Тогда до встречи!

К путешествию с водителями и охраной, я более ли менее привыкла. Это даже удобно в каком-то смысле. Читаю на заднем сидении, могу спокойно в телефоне зависнуть. Кого я обманываю? Если ты водитель, то волей не волей пытаешься вести машину и с заднего сидения, а именно непроизвольно нажимаешь тормоз и контролируешь дорогу. Нет, не быть мне богатой пассажиркой.

Как обычно на углу, тормознули по утру… В обед если точнее, но все равно не стала шокировать приятеля целой машиной охраны, потом насмотрится.

— Ты сегодня чудо как хороша! Кто он?

— С чего такие выводы?

Только бы не покраснела!

— Зоя, я помню тебя еще со стажировки, кто у тебя появился?

— Ну, во-первых, костюмчик. Не знаю сколько стоит это черное и кожаное, но подозреваю, что дороже твоей месячной зарплаты. Во-вторых, тот черный джип, что с грацией слона полз за тобой. В-третьих, середина дня, а ты на работе только условно.

— Не совсем так, как ты решил. Это охрана. Моя и наша силовая поддержка. Той группы, в которую ты вошел благодаря приказу. Привыкай. Оснащение группы будет по верхнему, фантастическому уровню. Остальных не знаю, но Влад, ты, я и те мальчики с нами.

Олег присвистнул. И уже более заинтересованно рассматривал джип.

— Куда же ты вляпалась?

— Дипломаты. А там, кто знает. Во-вторых, я действительно встречаюсь с Костей. Тем больше-звездным мужиком, что ты видел. Остальное по ходу пьесы. Так что нарыл, ищейка ты моя любимая?

— Что нарыл, все при мне. Пошли хоть за столик.

И он потащил меня внутрь, пару минут медитировал над меню, заказал. Я любовалась красавцами – берендеями, оккупировавшими соседние столики. Олег выбрал бизнес-ланч и принялся раскладывать бумажный пасьянс.

— Пока ждем. Вот смотри, билинг звонков жертв. Они были знакомы, созванивались примерно раз в месяц. На прошлой неделе, Эстер звонила Маайан четыре раза, в день смерти восемь раз. Причем звонки были продолжительностью в пять-семь минут. Есть совпадение по звонкам еще на несколько номеров. Данные жду от операторов.

— Что-то странное заметил?

— Кроме звонков, пожалуй, не знаю. Проблема в том, что девушки приехали в Россию минуя таможню. Те слыхом не слыхивали о таких гражданочках. Когда опрашивал посольских, я не про дипломатов. Есть там у меня один выход, не суть. Они тоже не знают о том, когда девушки приехали. Но все документы у них подлинные.

— Значит…

Как ему сказать? Как рассказать то, что я сама еще не полностью переварила? Приняла, но не осознала до конца. А тут!

— Ничего это не значит. Просто странно все это.

— Олег, скажи мне…

— Зоя, что случилось? Ты же знаешь, помогу чем смогу…

— Не совсем, просто не знаю, как начать. Да и закончить.

— Как ты любишь выражаться, с начала.

— Угу, в начале было слово…

— Не с сотворения мира!

— Тут не угадал, тема важная. Хорошо. Ты читал сказки?

— У меня двое детей, да и сам маленьким был.

Его лицо выражало крайнюю степень удивления, напополам с тревогой за меня.

— Знаешь сказ о Кощее Бессмертном?

— Кролик в утке?

— Там заяц был, но в целом да. Мимо острова Буяна, в царство славного Салтана[1].

— В школе проходили.

— Хватит скалиться. Как начать не знаю. О! вспомнила. Не хочешь проехаться со мной к свидетелю. Сам все поймешь?

Олег смотрел на меня минуты полторы, скоренько дожевал заказанное и кивнул. Я прекрасно его понимала. За все время нашей совместной работы, я ни разу не тащила его к свидетелям, да и следователи крайне редко разрешают «посмотреть» свою работу. И вот тут он получает странное предложение. Пока расплачивались, набрала Яге:

— Привет. У меня к тебе маленькая просьба, но в начале уточнение. Могу ли я прогуляться к Змею в компании смертного?

— Тебе его обратно нужно вернуть?

— Сильно желательно. Ну могу я по-другому объяснить человеку, с чем ему нужно будет работать.

— И начать ты решила с Горыныча?

— Лучше с тебя или Кощея?

— Начнёшь ты по любому с меня, если вернуть его захочешь. Решилась своему оперу все показать. Ладно, вези ко мне.

— Ты на работе?

— А где ж мне быть?

Трубка замолчала. Неудобно как-то получается, когда мне нужно я звоню Яге, а так нет. Нужно исправляться. Вечером еще в кино идти, так и не узнала на какой фильм. И удастся ли мне его посмотреть, а не отплевываться от проклятий.

— Ну что готов?

— Наверное.

Ребята молча приняли в свою машину еще одного пассажира. Я убедила Горчакова бросить машину тут, потом заберем. Олег нервничал, даже свои обычные шуточки упрятал глубоко в подсознание, пробовал курить. Ему даже ничего не сказали, но посмотрели так, что он дымом давился.

У детского дома охрана отстала. С Ягой в ее владении связываться себе дороже. Мы прошли насквозь огромный пока тихий коридор. Дети учились, никто не бегал. Если бы не было так смешно, было бы грустно. Олег молчал как рыба об лед, ведьма тоже, а мне сказать пока нечего было.

В старом саду было тепло, как будто осенний холод здесь не властвовал. Сквозь золотые яблоневые листья в глубине из неоткуда выросла избушка. Поставив опера в ступор:

— Избушка, избушка, встань ко мне передом к лесу задом.

— Зоя, что это?

— Путь к возможному свидетелю.

Интерлюдия.

Дел было по горло. Получив приказ направиться под контроль следователя Гаюн, попробовал ее разыскать, получилось даже поговорить. Странности с девушкой он замечал давно. Она стала более доброй, но бывалый опер предположил влюбленность. Что следователь косвенно и подтвердила. Однако в ней появилась недосказанность. Вопрос про сказки вообще убил, но Зоя была его боевым другом. Она спокойно и вдумчиво приходила ему на помощь всегда, когда косячили его подчиненные, прикрывала ворохом бумаг косяки, ничего и никогда не прося взамен.

Он спокойно встретился с пожилой женщиной, больше похожей на ведьму, чем на директора приюта. Безропотно, но с нарастающим любопытством шел через коридор, потом сквозь сад. Пока натуральная избушка, с каноническим забором из черепов и куриными ногами не открылась его взгляду.

«Отписываться от этих странных черепов можно до морковного заговенья». Первые, негромкие слова женщины он пропустил. Очнулся от своих мыслей от скрипа старого механизма

— Зоя, что это?

— Путь к возможному свидетелю.

— Дурдом?

— Ну в чем-то да. Пока не спрашивай, побудь зрителем.

Показалось или нет? Глаза следователя блеснули золотым, и она ловко влетела в открытый проход. Скрипучий, как тот механизм голос позвал:

— Идем милок.

Милая, страшная, как атомная война, женщина спокойно влезла по ступенькам, поманила за собой. Я безропотно, можно сказать, что как под наркозом, последовал за ними, вошел, через низкую дверь. Успел отметить деревянную лавку, ухват, какие-то травы развешаны по стенам и Зою, в самом дальнем от входа углу. В глазах потемнело.

Меня привели в дурдом, вот представьте – темнота отступила, а я на лопате! Обычная, очень старая лопата! И не дернуться, как приклеили(!) и пытаются затолкать в печь! Не фигурально выражаясь. И пол беды, что в печь тащат, так там огонь горит!!!

— Да не бойся ты! Гамаюн, зачем ты подошла, с него гипноз слетел!

— А куда мне еще деваться? Ладно, двинься, с тобой поеду.

Зоя легко забралась на лопату, сковывая мои действия. И нас с легкостью закинули в огромное печное нутро.

Вокруг клубился туман. Серый, прохладный, можно даже назвать его влажным, как в тучу попал. Зоя держала меня за руку. Плавный удар о землю. Вокруг все серое, туман дорога, мы сами. Как в черно-белом фильме.

— Где мы?

— Это Навь. Мир пустоты, мир мертвых.

— Я умер?

— Нет конечно. Просто здесь живет страж, мне нужно задать ему пару вопросов.

— Навь?

— Да, мы прибыли из мира Яви. Есть еще Правь, но там я тоже не была. Мажоры местного значения.

— Ясно.

Зоя правильно угадала мое «ясно». В этой тишине ругаться было не с руки, холодно.

— Потом расскажу, но так ты мне больше поверишь. Главное руку не отпускай, потеряешься. Я тебя найду если понадобиться, но рисковать не хочу, для тебя здесь слишком холодно. Если долго будешь бродить, замерзнешь. Пойдем, нас ждут.

Сколько мы бродили в тумане, не представляю. Часы не работали, но Зоя уверенно шла вперед, по всем признакам видела, куда идти.

— Далеко еще?

— Почти пришли. Прошу только не орать. Чтобы ты не увидел.

— А что я еще увижу?

Она промолчала. А туман расступился: огромный серый камень был опоясан драконом, в два круга. Толстые бока плавно вздымались, зеленая, как грани изумрудов чешуйки окатывала серая пелена. Виделись две огромные спящие головы, при выдохе выпускающие огненные звездочки. Горыныч, твою…

— Здравствуй Гамаюн.

— Здравствуй Горыныч.

— По добру ли?

— Все хорошо, змей.

Третья голова перевесилась через камень, опустив голову на наш уровень. Огромные зубы, ноздри, втягивающие туман и воздух, и глаза. Желтые, как у рептилии, разумные, изучающие. Движения челюсти не видно, но прекрасно слышно раскатистый бас.

Я чуть руку Зое не сломал. Сам не заметил, как сжал. От крика и бегства останавливал разум. Три факта: Зоя с ним говорила, получая ответ, в этом тумане я потеряюсь, захочет съесть, я на один кусь. Со стороны послышался более низкий голос, и вторая голова открыла глаза, заставив дернуться:

— А хочешь знать будущее, человек?

— Горыныч, хватит стращать. Это мой гость.

— Гость – это святое, – успокоила всех центральная голова, –Так что привело тебя сюда?

— Ажи-Дахака. Ты его знаешь?

— З-з-снаю. Мерзкий змей.

— Что он охраняет?

— Осколок камня. Мертвый осколок.

— Почему хранители его здесь? Они просили разрешение?

— Не знаю, эти вопросы к Вию.

— Расскажи мне об этом мерзком змее?

— Вавилонянин, говорят, что у него три головы. Врут. Их две. Ариман его отец, захотел подняться вровень с Родом. Но сил не хватило, Дахак получил силу разума и силу пустыни, пока в разуме с ним даже можно поговорить. Его гнев, гнев пустыни. Он выкрал осколок камня из Африки. Ну так он думал, а познав его решил спрятать. Жил во дворце, который сам похоронил под песками, стремясь спрятать свое сокровище от людских глаз.

— Давно это было?

— А давно строилась Вавилонская башня? Для людей давно, для меня мгновение назад.

— Что еще можешь сказать?

Огромные глаз сощурились, потом и вовсе закрылись.

— Он не знает, то дело прошлого. Я помогу.

Еще одна голова пришла в себя, в отличии от своей центральной части, голос этого змея был тихий, едва различимый.

— Голос прошлого всегда тише будущего и настоящего, человек, правда слишком тиха, а ложь кричит о себе. В подземелье Журавлиного дворца, Гамаюн, растет дивный каменный сад. Под землей, розовая соль, что образовалась из капель воды, у ручья, где покоится осколок Алатыря. Дахак прав, что спрятал свой дворец, доверив ключ той, что любила его больше жизни. Сестре, Рулдаи. Девушка-богиня создала гребень, Колт. Он состоял из самого гребня и камня. В том камне находится сила богини, она усмиряет пустыню. Колт вставляют в ветер пустыни, и он становится змеем. Именно так Дахак охраняет камень и сад. В центре своих объятий.

— Что будет, если осколок Алатыря увидит свет?

— Хорошего точно не жди.

— Где храниться Колт?

Я и не думал, что мой голос будет подобен писку. Голова повернулась, огромный золотой шар с узкой полоской черного цвета, зрачком прошелся по мне. Но ответил:

— У хвоста уральского хребта. Я все сказал, птица. Вам пора, иначе твой друг останется здесь.

Я не заметил, как замерз. Не понял, как мы оказались в той же избушке. Как заледенела одежда, порывшаяся изморозью и тонкой наледью. Как свело пальцы, которыми я держал Зою. У меня зубы стучали, но понял я это только в сказочной избушке.

— С возвращением, смертный.

Девица, что встречала нас была молода, наполовину седа. Она сидела около единственного окна и пила чай. Две другие кружки дожидались нас.

— Пей, сокол, остынет. А то и заболеешь ненароком. Да и поговорить нужно, на Зайку не смотри, сама еще дитя дитем. Как тебе Горыныч.

Полчаса. Целых тридцать минут зубы отбивали чечетку с гопаком об край глиняной кружки. Вот только определить отчего это, от холода или отходняк от страха и адреналина?

— Кто вы?

— Соколик, не догадался исчо?

В устах этой ехидной девицы архаичное слово «исчо» звучало максимально издевательски. В добавок она провела рукой по лицу, вернувшись в образ старой, страшной директрисы.

— Яга?

— Истинно так. Пугаться не следует, не съем.

— Сказки?

Горчаков приходил в себя быстро. Сказывались обожаемые им фильмы ужасов и звездные воины. Но и то прошло около часа, пока он не перестал вздрагивать от громких звуков.

— Сказки. Ну почти. Наверное, будет правильней сказать, что ты живешь в одной из граней. Когда придет твое время уйдешь в тот мир, что видел сейчас. Мир Прави выбрали себе боги.

— А ты? Кто ты?

— Я узнала о себе еще летом. Помнишь дело о похищенных детях?

— Там на ушах только ЧОП не стоял. Хотя не уверен

— Польская нежить воровала детей. Я Гамаюн, голос Рода. По описанию в интернете обладаю силой голоса, да предсказанием будущего. С последним швах, поверь мне у каждого будущее не определено. Их миллиарды, это я к вопросу «погадать».

— Даже не думал. А голос?

— Я пою, слушает Навь, помогает. Специально не буду, но покажу при случае.

— А помнишь прошлым летом нашествие призраков в прокуратуру? Там еще сказали газ прорвало.

— Ну газа там не было. Я вспомнила песенку «ахи-страхи», вот и пропела.

— Жаль не видел!

— Нагоняй от Кощея еще увидишь.

— Бессмертный?

— Он самый.

— Твоя охрана?

— Оборотни-берендеи или проще медведи. Есть еще тигры и волки, они будут входить в нашу группу. Но сам понимаешь, волки, больше опера, как ты. Тигры без вазелина влезут куда угодно, особенно это касается женского пола. А медведи более спокойны, вот и ходят со мной.

— Гамаюн так важна?

Замялась. Неловко и странно отвечать на вопросы, которые в другой момент можно принять за бред сумасшедшего. Яга хитро сощурилась и громко хлебнула чай:

— Сильно важна, яхонтовый. Она голос бога, она имеет право судить навье племя. Важен ли единственный судья?

— Важен.

— То-то. Ты есть хочешь?

Вечно голодный опер сглотнул. И ведь так не скажешь, худой, поджарый, в глаза не видевший фитнес клуб изнутри (если только там кого не убило). Есть он будет. Яга решила так же и пустой стол начал покрываться вкусностями. Стопкой блинов, с маслом, в маленьких розетках икра, аж трех видов, кусочки мяса, рыбки все «к блинам». Пирожки и пироги, некоторые даже с теми ягодами название, которых я видела исключительно в интернете, с визигой. к примеру. Сушки, баранки, печеньки без счета.

— Вот перекус легкий, угощайся.

Вы видели глаза блюдца? Они самые на лице спокойного мужика, видавшего виды. Аршинными буквами читалось: «Если ЭТО перекус, то что тогда обед?». Подавая пример, подхватила пирожок с вишней.

— Круче любого ресторана!

— Видела я ваши рестораны, жрать нечего, кроме упаковки. Ты кушай, кушай, соколик. Вот смотри, была как-то во французском ресторане, там лапки подавали. Царевна лягушка небось икрой подавилась бы. Лягушачьи лапки, улитки, мидии, заплесневелый или высохший сыр, луковый суп, артишоки... это когда от отсутствия нормальных продуктов съедается всё, что можно разжевать. В чем изысканность? Вон видишь травки на стене?

Олег судорожно проглотил блин с черной и красной икрой, кивнул.

— Это престижная итальянская приправа орегано – душица по-русски. От кашля хорошо помогает. Ты ешь, голубь, возьми буженину, вот осетрина. Или взять сыр мацарелла это, если в молоко плеснуть скисшего вина, уксуса, говоря проще, и откинуть на марлю. А про сырую рыбу и не говорю, вон севрюга горячего копчения. Ну как это может сравниться с сырой рыбой, суши. Унка как из своей Японии к нам переехала на них смотреть не может!

— Что за Уна?

— Куноити Мотидзуки Тиёмэ, главная ныне ведьма Камчатки.

— Так может неправильно готовим?

— У нее семья бедная была, сказывала, что папа простым рыбаком был. Нищая семья. Поймал рыбёху, и ножичком, за который, между прочим, на бережку, его зарубит любой самурай. Ты икорки то побольше клади, не тушуйся! Ну вот, срезает дольками мясо, сырой естественно рыбы, озираясь на все триста шестьдесят, макает в уксус на бобах. Не для вкуса, а от того что в рыбе той весёлые червячки кишат, а потом лезет холодной рукой в мешок с рисом, скатывает там комочек влажного и солёного от морской воды риса и съедает это.

Олег подозрительно оглядел рыбу, но впихнул в себя.

— Ты ешь, ешь. Вот смотри: буженина, расстегаи, блины с икоркой, стерлядь, осетрина, двенадцати слоёный мясной пирог, балык, кулебяка на четыре края и четыре мяса. Не переживай, с собой тебе соберу узелок.

От одного перечисленного Ягой, любой ресторан закрылся бы нафиг. Пока ведьма откармливала новоиспеченного «Иванушку» и так же профессионально забалтывала опера, я пила чай и смотрела на этот стол. Где мы забыли эти рецепты? Почему американский бургер и украденный у индейцев индюк раз в год стали для нас более «своими», чем вот это все?

Потому что всё вышеперечисленное внезапно оказалось непрестижно - ибо это всё не загранично. Кухня реальной нищеты, которую маркетологи завернули в красивую оболочку мнимой "изысканности". Так и живем…

[1] А.С. Пушкин

Глава 13

С днем Памяти и скорби. Завтра 22.06 в 4 утра, 83 года назад началась война.

Выкатить опера из избушки, увешенного пакетами и судочками, как новогодняя ёлка получилось только спустя час. Раньше Яга не отпускала, все причитала, голодный, холодный. Как труп описывала, кружевными словами на старый лад.

Олег перестал трястись, подобрел (на злость места не оставалось), повеселел, даже искорки сытой доброты плясали в глазах. Уже у своей машины Олег прогнал сонную дремоту – вернулся тот собранный и надежный оперативник, которого я знала.

— Скажи мне Зоя…

— Что тебе сказать?

— Оно того стоило?

— Олег, это стоило всего. На нас нападают не только в телевизоре, льют помои из каждого утюга, это цветочки. Читал новости про мост?

Настроение Горчакова немного упало в низ. Как ни приятны были ответы геранью, а все мало.

— Я была там. В тот момент. Я не знаю кто, но он постарался вытащить мир мертвых, в мир живых.

— Мне хватает понимания, что чичем хорошим это не закончилось бы.

— Атлантиду помнишь? Закончили бы так же, но с концами. Я вижу мир по-другому. Не хуже, не лучше. Он красочный, уютный. Ты можешь еще отказаться. Неволить не буду, знаю, что болтать не станешь.

— Да и не поверит никто.

— Тоже верно.

— Сейчас куда?

— Домой, наверное, сказки читать. А завтра к тебе на работу. Будем думать, как этого неизвестного ловить.

— Я сегодня с Кощеем поговорю, тебе нужно выдать амулеты, артефакты. Ты должен видеть кого и что ловишь.

— Не плохо, тогда до завтра!

Знал бы Олег, как мне легко. Я могу называть Кощея – Кощеем, а не судорожно вспоминать как его в Яви величают. Не нужно изворачиваться с нечистью. Он такой же, как и я новичок в этом мире, а вдвоем учиться легче.

До кинотеатра долетели в момент. На нижней ступеньке стоял колдун, высокий, статный немого «не такой» каким я его обычно вижу. Он похоже без иллюзии.

Ребята проводили меня к нему и растворились среди идущей толпы. Я с сожалением подумала, что не спросила с нами ли они. Но похоже с нами. Кощей перехватил мою задумчивую персону и поцеловал в переносицу.

— Ты без макияжа?

— В каком смысле?

— Обычно тебя окружает легкое мерцание, как мираж в пустыне, а сейчас нет.

— Значит вот как выглядит моя иллюзия для тебя?

— Да.

— Сегодня здесь все свои, скрывать не нужно, могут расценить как слабость. Не забывай, в мире Нави личная сила стала фетишем. Вытащи перо-пропуск и пойдем.

Поверх медальона с черепом положила золотое перышко. Судя по афише, сегодня будет пред показ фильма «Ночь в магазине ужастиков». Среди гостей мелькали знаменитости и папарацци, колдун ловко огибал их, с кем-то раскланиваясь. Ужастиков пока не видно, камеры все-таки!

— Кось, пока не забыла, Олегу я все рассказала. Ему нужна какая-нибудь защита, артефакты там…и мне нужно с Вием поговорить.

— То, что твой опер после Яги ломанулся в книжный за сказками, я в курсе. Оборотни и ведьма мне позвонили. В отличии от некоторых.

— Каюсь.

— Ты мне скажи, как он инфаркт не заработал, не мальчик уже. А ты вместо рассказа потащила его к Горынычу?

— Каюсь.

— Что мне в твоем покаянии, дочь моя?

— Я не нашла ничего лучше. Во-первых, мне требовалось задать вопрос Змею, во-вторых, так нагляднее.

— Поддерживаю! Наглядности на всю оставшуюся жизнь. Ты с виду такая тихая…

— В моем тихом омуте, запросто можно копытом по черепу схлопотать. Олегу понадобятся артефакты, но какие я не знаю.

— Есть великолепная стратегия…

— Какая?

— В начале спросить! Выделю, завтра заедите вместе в Башню, тыловик предупрежден, выдаст все. И не стесняйся, требуй.

— Домовой?

Кощей посмотрел на потолок, прокомментировал мое высказывание чем-то нелицеприятным, но одними губами:

— Кладник у нас. Для домового нужен дом.

— Ты мне экскурсию в Башне не проводил. Так что знать я этого не могла.

Смутила. Во всей башне, я только с Марфой Гаврилной общалась, одной ведьмой, да видела начальство. Хотя раскланивалась со всеми. К своему ужасу, я даже не знаю структуру Стражей, я молчу про начальство.

— По возможности исправлю. Кладник тебе выдаст все что положено, но не зевай, убедись, что все работает и заряжено.

— И как я это сделаю? Не считая того, что при мне многие амулеты разряжаются.

— Именно поэтому твоему оперу выдадут с экранами, хотя все равно близко не подходи и в ручки не бери.

— А как я туда попаду?

— К Марфе зайдешь, она выдаст провожатого. Ладно теперь пошли отдыхать.

И у нас даже получилось, почти. Если убрать шепот за спиной, постоянные приветствия и разговоры ни о чем-то мы почти «незамеченными» дошли до фойе. Гости вечера сверкали, огромные украшения, и, если у кого закрадывались ложные впечатления о бижутерии, зря. Украшения выполняли и еще одну функцию, помимо декора, защита, догадалась я об этом, когда заметила, что крупный сапфир на одной из ведьм переливается красноватыми всполохами. Завораживающее зрелище.

— Амулет огня.

— А почему рубин не используют?

— Амулет не в камне, а в оправе. Сама ведьма вставляет любой камень-аккумулятор, отсюда и оптический эффект. Но она из нуворишей.

— Из кого?

— Новая ведьма. Молоденькая, глаза выдают. Так-то они все девчонки, но смотри прикрыла глаза и с любопытством всех рассматривает. Скорее всего получила силу от родственницы.

— С чего так? Есть ведьмы как Яга, а есть такие как она?

— Учись говорить, дорогая. Но я понял тебя. Некоторые ведьмы бессмертны, их сила как правило родная. Была подарена богом, может землей. Яга исключение. Она и есть ее сила. Но другие ведьмы не такие. Бессмертие утомляет и есть возможность подарить свою силу потомку или случайной девушке, с оговорками конечно. И опять-таки это не касается Яги. Есть ведьмы чернокнижные. Прошли ритуал и получили силу, они значительно слабей природных, хотя везде есть исключения, ну и плата за колдовство высока. Как правило чернокнижные занимаются заговорами, приворотами и подобным. Передать силу они не могут. Есть и третьи, как вот, например, обсуждаемая нами особа, она природная ведьма. Они не бессмертны, живут примерно человеческий век, чуточку длиннее, но не принципиально.

— Их сила какова?

— Близкая ко второй категории, но есть особенности. Первая жена Кобы[1] Като, была из таких. Одни, как она, безумно притягательны для мужчин, другие могут ладить со всем живым. Природный дар.

— И могут отказаться от него, ты рассказывал.

— Именно. Но природного очарования не лишаются.

— Смотри, волхв!

Я даже отступила за спину колдуну. В огромном зале, где эхо доносило со всех сторон звон бокалов, мерещится запах холодной плесени. Ярослав тоже разглядел нас и решил поздороваться.

— Доброй ночи! Не думал, что увижу здесь вас двоих.

— И тебе подобру. Что нового?

Обманчиво спокойный голос Кощея остыл на пару градусов.

— Бизнес процветает. Нашел новых поставщиков и сбыт. Вот решил немного отметить!

— Налоги не забывай платить и отлично.

— Все радеешь о благе государства?

— Не без этого. Ты один пришел на фильм?

— Да, к сожалению. Сияра в Иркутск уехала по работе.

Разговор увял через полминуты. Прошлись даже по погоде. Волхв жаловался, что не может скататься к солнышку и осень его порядком достала. Поминать известную шутку о климате в России, что не для человека, а само по себе оружие не стала. Рядом с ним не хотелось шутить или смеяться.

Очень странно было заметить на шее у волхва крест, то ли серебряный, то ли металлический с какими-то вырубленными надписями. Ярослав прикасался к нему, пару раз за короткий разговор, невольно привлекая внимание. От какой-то мысли меня отвлек смех. Яркий, живой, нелогичный в этом пафосно-навьем месте.

— Ярослав, прошу прощения, пойдем поздороваемся.

— Да, конечно. Хорошего просмотра!

Но колдун не обратил на это внимание. Он установил цель и буром пробирался к ней. Веселая хохотушка даже внимания не обратила, пока Кощей не заговорил:

— Зоя, позволь представить тебе головную боль всех кощеичей.

Девушка обернулась. Короткие темно рыжие волосы, несколько бледноватое лицо с веснушками, улыбка во все тридцать два зуба, ямочки на щеках и по-морскому синие глаза, богатырша. Мышцы бугрились под светлой водолазкой, да и рост был под стать Кощея.

— Марья!

— Зоя…

Руку она мне протянула в подростковом жесте, выкинула вперед, завладев моей ладонью и сжала. Хватка как у клеща.

— Марья начальник кощеичей, самый дотошный следователь Башни.

Я попыталась плавно вернуть себе руку, со словами:

— Очень приятно. Кощей столько рассказывал о вас.

— О тебе.

Врала, конечно, ничего я не знала об этой девушке, и нервничала! Естественно «тебе», я же не во враги ее записываю!

— Да, прости о тебе. Привычка с работы. Я следователь в СК.

— Коллеги. Тоже на фильм? Я вот решила выбраться, если мои оболтусы ничего не напортачат, даже отдохнуть успею. А ты девушка Кощея? Ой, поздравляю или соболезную! Ты бы знала какая за ним ведется охота! Что ни век, все стараются окольцевать нашего начальника. Ты уже в буфете была? Там такие пирожные…

Ответы на свои пулеметные вопросы были не нужны. Кощей тихонько посмеивался, приобнял меня сзади, наклонился к уху и снизошел до тихого пояснения:

— Марья или Марья Моревна следователь. Дочь морского царя и Лисы Патрикеевны, оборотня. Занималась раньше спортом, имеет олимпийское золото по тяжелой атлетике, с Молоньей лучшие подруги, обожают силой мериться. Ты не смотри на ее веселый нрав, хохотушка, то да, но хитростью и изворотливостью в мать пошла…

В пояснения вклинился голос обсуждаемой:

— Не слушай его, он тебя плохому научит. Тоща больно, пойдем ка отведаем вкусностей. Кощей сладкое не любит, вот и злой ходит.

И она, перехватив руку потащила в буфет, не переставая трещать обо всех и вся. Пару раз замечала, что от нас кузнечиками отпрыгивают люди. Можно сказать, крестились, когда пролетали мимо.

— А как вы с Кощеем познакомились? Наверное, это очень романтичная история?

Можно ли считать романтичным знакомство, когда пытаешься утопить его кабинет совместно с секретарем? Сомневаюсь, даром, что Марфа Гаврилна волну поймала, выплывая на ее гребне из кабинета. Мне тогда за чаем место судьи пророчили. На этот раз Марья ответа ждала, терпеливо уминая клубнику со сливками.

— Не сильно романтично. Силу получала, в Тайницкой Башне и познакомились.

— А мне о тебе Соловей напел. Как Кощей надоест, бери не сомневайся. Дюже недоволен был, рассказывал, что его простой следак припахал работать, а потом выяснил, что ты с Кощеем милуешься, в раз всю прыть потерял. Но ты ему запала в душу, пятый день тебя поминает. Но пока матом!

— Спасибо, не нужен. Что ж себе не заберешь, коль нравиться?

— Басурманин он, ему тощих подавай. Куда ему со мной сладить? Я ж за косой взгляд его в бараний рог согну…а он постоянно косит! Где-мужика-то найти достойного? Ты последнего забрала!

— Старалась. А что никого?

— Да был один. Сына вот теперь воспитываю, хорош, да Мора забрала. Поганка малахольная, где нового искать? То бояться меня, то под водой жить предлагают. А куда я от своих злодеев?

— Никуда.

— Ладно, пойдем к колдуну, смотри нервничает, разговаривает с кем-то, да на тебя поглядывает.

Приятно. Переживает Кощей. Марья чудесная девушка, если забыть про взгляд. Не смотря на легкость ее слов и шутливый тон, глаза цвета морской волны оставались серьезными, с хитринкой. Да и памятуя о ее матушке и должности, не может она быть столь легкомысленна, как показывает.

Кощей разговаривал с каким-то мужчиной, скорее всего колдуном, о чем свидетельствовал кулон-пропуск в виде маленькой медной книжки. Подошли в середине разговора:

— Вот скажи мне, Кощей, ну что они прицепились к актерам и певцам? Разве сложно понять их тонкую душевную организацию….

Колдун молчал, недобро посверкивая зелеными огоньками.

— Да кто цепляется? Пусть и катятся в свой новый мир, а у нас будут новые песни, новая музыка. Ты как считаешь, Зоя?

— Аналогично. Можно даже некоторые тексты оставить. Как можно защищать тех, кто желает гибели своей родины? На-кой они сдались? Предатели должны рассматриваться как hostis publicus, враги общества.

— Вы не понимаете!

— Даже не планирую понимать. У многих поступков есть грани, хорошие, плохие, никакие. Предательство этих «певцов свободы» относится к плохим. Без граней, без вариантов. Я готова понять человека, предавшего родину из-за опасения за жизнь близких. Понять. Простить увы не дано.

Настроение, поднятое болтовнёй Марьи, пошло вниз. В целом мне абсолютно наплевать на всех уехавших актеров, певцов, блогеров и прочей интеллиХенции. Да и русской культуре на них тоже «положить». Обсасывать как Земфира или Меладзе свалили – мелко. Больше обидно за песни, хорошие песни, ставшие раздражать своим звучанием. И непонимание, как такие душевные строки могли написать мрази. Все. Они не часть нашего будущего, это их выбор. Возвращение таких лиц домой может состояться только в одном случае – никогда. Забвение их удел. Иначе получается, что их концерты – самое успешное наступление ВСУ.

Безымянный собеседник надулся, попытался обратить свои монологи на Кощея, но тот услышав звонок на сеанс только и обронил:

— Не найдешь ты здесь понимающих. Никак. Всего хорошего!

— И кто это?

— Богема местная, слабый колдунишка. Не бери в голову.

— Как не брать Кощей? Нужно проверить его!

— Марь, если тебе хочется, вперед и с песней. Твоих полномочий хватит. Не понравиться, высылай из страны.

— Рада была познакомиться!

Охотничий азарт увлек главного следователя и она, не глядя на нас убежала работать. Трудоголик.

— Она хорошая.

— Очень. Но кажется я испортил кощеичам выходной. Пойдем, нас ждет кино.

В огромном зале висели, сидели, лежали - призраки, оборотни, почти люди. Мои оборотни заняли места над нами и чуть ниже, не переставая сканировать пространство. Марью, кстати я так и не нашла в зале. Так что я больше посветила себя разглядыванию собравшихся, чем экранному действию. И тому, что колдун весь сеанс держал за руку, замораживая ту иголками.

Сеанс закончился около одиннадцати. Как объяснил Кощей, многие из присутствовавших ночные жители, а тратить всю ночь на какое-то кино – и глупо, и кушать хочется. Выходили в обнимку, колдун даже галантно открыл дверь машины, но всю дрогу молчал. И дома был немногословен, пожелал спокойной ночи и убежал в свой подвал.

Голова только коснулась подушки, как мир растворился. Осталось только пустота и шепот на грани сознания:

— Птица Рода, прошу помощи и защиты.

Передо мной встала сухонькая старушка. На потертой гимнастерке горела звезда. С гордой спиной, туго затянутыми в пучок седыми волосами и сталью во взгляде. Мой воин.

— Слушаю воин.

Она растерялась. Глупая, раз просит, значит нужно. А уж тем более просит она у границы Калинова моста, где эхом пустоты до меня дойдут слова.

— Я виновата перед тобой, перед Родом. Виновата, что не передала память о войне своим потомкам. Жалела, думала, что берегу. Мой внук... он…

Из ее глаз покатились слезы, замолчала. Но потом встряхнулась и продолжила:

— Я виновата, что не пресекла, не объяснила. Им всем вливали в души, что мы «неправильно воевали», вышибали гордость за тех красноармейцев, что, не жалея себя воевали за Родину. Он воин. Сейчас в плену. И не так страшно, что в плену, страшно то, как он заблуждается. А я не могу донести до него эту истину. Поведать почему… Я не хочу, чтобы он предал память предков… пока есть возможность искупить…

— Ты хочешь, чтобы я ему рассказала?

— Я не знаю, как помочь…

— Отчасти в этом виноваты мы все, и я-то же. Виноваты в том, что в какое-то определенное время не очень бережно хранили память о той великой войне, моя мать устранилась от этого, — задумалась, стараясь больше себе объяснить, а может найти решение — Ее тоже окатил этот страшный яд, который лился со страниц газет и журналов, эфиров радио и «новых художественных фильмов о войне», якобы рассказывающих, как все было «на самом деле». Так, что будет справедливым указать на это и вернуть память, да гордость за своих героических предков

Женщина начала опускаться на колени, бормоча слова благодарности.

— Хватит! Я помогу тебе показать, но на колени не становись. Не пристало то войну. Жди здесь!

Интерлюдия

Он попался случайно, устал, заснул и мгновенно, как ему казалось, схвачен. Его обменяют, он точно это знает. Хороший снайпер, уже зарекомендовавший себя, его прицел всегда находил Клятых москалей в перекрестье.

Теперь он сидел в клетке, одиночной, но слышал своих друзей, даже иногда переговариваться получалось. Обычно обсуждали, как выйдут и покажут…. Положа руку на сердце, к ним, не плохо относились. Больше, как к больным, чем как к военнопленным, отчего он злился еще больше. Их кормили, выводили раз в день на прогулку. Им читали историю, показывали хроники, убеждали. Врали каждым словом! Им впаривали сейчас, что, воюя с нами, отбитыми наглухо хохлами, они стараются хирургически устранить из нас нацистскую опухоль. Убеждая, что если захотят, то размажут наших мирных жителей тонким слоем по чернозёму. Приговаривая, что это не Победа будет, а геноцид.

Брехали, что наши союзники, американцы во Вьетнаме так спокойно делали. И французы в Алжире. И бельгийцы в Конго.

Как же он ненавидит этих русских!

Ненависть переполняла его через край. Хотелось вцепиться в этих тварей и рвать, хоть голыми руками. Особенно от спокойного, уверенного вида его пленителей.

Их веселый смех, слышимый из курилки под его окнами, заставлял сжимать кулаки. Особенно ночью, когда все звуки разлетались эхом по их тюрьме в разы сильнее, так что разговоры надзирателей, даже не громкие были хорошо слышны.

— Здравствуй хлопец. У-у-у, сколько злобы дурной сидит в тебе, голубь. По что ненавидишь нас? Русских? Уже ли за правду, что глаза колит?

Девушка у клетки сама походила на того голубя. Сизые перья скрывали руки, дурацкая птичья маска. Змеей выделялась лишь рыжая коса. Откуда она здесь? Она не похожа на его тюремщиков, он не слышал, как она подошла к клетке, а ее слова окончательно взбесили. Он ударил прутья с силой, боль ожгла руки… их нужно беречь, пришла запоздалая мысль, как же он будет этих москалей стрелять, если руки повредит?

— Чего тебе? П-шла прочь!

— Я-то не против. Воины мои, в ноги кинулись. Я бы прибила, попадись вы на поле ратном. Но Русь лежачих не бьет, вот и хочу уму разуму поучить. Бабку помнишь свою?

— Померши.

— Я уж точно это знаю. Сильна девка.

— Ваша ср.тая Советская власть все соки вынула из нее!

Он вложил столько гнева в эти слова, столько презрения, кинулся бы, но решетки мешают и руки, главное сохранить руки! Девушка даже плечами не передернула, охрана на звук тоже не прискакала.

— Ох и дурной ты. Ох и глупый. Что бабка тебе перед смертью говорила?

Я чувствовал, как краска стыда залила щеки. А в ушах стоял ее громкий шепот:

— Не нужно внучек, пожалуйста не надо!

Он тогда вступил в УПА. Вернулся гордый, в новой форме, а бабка старая за сердце схватилась! Обмерла вся, побелела как простыня. Инфаркт и все. Она ж меня от отца пьяницы хранила.

— Тебе бабушка не рассказывала о войне? Совсем ничего, нет? Странно, а просила она за тебя. Просила помочь. Дед с бабкой сражались, что по отцовой линии, что по матери, в те, лютые года для нашей родины. Ведь не пускала тебя дурака, да сами виноваты, не говорили, все берегли детей, от того горя… Ой дурень… учить тебя и учить… Но нет. Не мое это. Пусть предки твои тебя и учат.

Неожиданно стало страшно, по-настоящему, как проморозило. Отстраненно смотрел, как девка в маскарадном костюме коснулась своим пером моей ноги за решеткой, даже дернуться не смог.

О чем поют на войне

Ах какая была держава

Ах какие мы люди были

Как торжественно, величаво

Звуки гимна над миром плыли

На серой, пыльной дороге стояла бабушка, такой, какой я помнил ее. Она до земли поклонилась девушке с крыльями… Я уснул?

— Прости внучек, у нас мало времени. Я хочу показать тебе. А ты сам решишь.

Как были открыты лица

Как наполнены светом взгляды

Как красива была столица

Как величественны парады

Моргнул и я теперь стою рядом с девочкой, почти девушкой в какой-то старой больничке. У ба осталась фотография с женщиной в белом халате. Такие счастливые. Женщина обнимала мою бабушку, совала ей кусок сахара, щекотала и чмокала в нос.

— Это моя мама. Такой я помнила ее только в этот миг. Отца я на знала, он умер от тифа, еще до моего рождения.

Проходя триумфальным маршем

Безупречно красивым строем

Молодёжь присягала старшим

Закаленным в боях героям

Картинка поменялась. Посерело помещение, окна были заклеены. Женщина с фиолетовыми кругами под глазами перевязывала раненых. Рядом крутилась уже повзрослевшая девочка, подавая бинты, поднося раненым воду. Поила. Тревога пропитала даже ее позу.

Не деляги и прохиндеи

Попадали у нас в кумиры

Ибо в людях жила идея

Жажда быть в авангарде мира

— Моя мама работала в госпитале, еще до войны. Врач терапевт, пациенты говорили руки золотые. Училась много по ночам, мечтала стать хирургом, стала…. Отца я на знала, он умер от тифа, мне только год сравнялся. Вдовая мать больше не вышла замуж. Когда началась война я стала санитаркой. Не то, чтобы знала много, но мать учила. Вытаскивала солдат, била немцев, приписала себе год, чтобы взяли. Госпиталь наш находился под Житомиром, рядом село, где разместили врачей и некоторых пациентов.

На границе слышимости доносилось, вторя быстрому рассказу:

Что же было такого злого

В том, что мы понимали твердо

Что товарищ не просто слово

И звучит это слово гордо

— Кругом были немцы. После первого налета, часть здания сложилась в труху, остался только старый корпус, многих почти в поле клали, места не было. Нас должны были эвакуировать, но… за мной ухаживал видный парень. Тварь человечишка, так мать о нем говаривала. Но зато статен был, пригож. Пошел под немецкую власть, полицаем…

В том, что были одним народом

В общем связанной общей верой

Что достоинством и доходом

А иной измеряли мерой

Чернота вокруг. Девочка ползет по заваленным телами коридорам. За ней насмехаясь идет молодой парень, иногда подпинывая ногами. Ее настигают... бьют…

Я так хочу отвернуться, но не могу. Это моя бабушка, моя… Ей режут спину свастикой…Она уже не подает признаков жизни, и парень уходит. Я так хочу отвернуться, но не могу даже глаза закрыть.

В том, что пошлости на потребу

Не топили в грязи искусство

Что мальчишек манило небо

Что у девушек были чувства

Девочка чудом забилась в какой-то угол и сидела, не шелохнувшись до рассвета. Но и восход не принес ничего хорошего.

Какой-то парень с нашивками как у него в день ее смерти, увидел выползающую девчонку, он смеялся. Нашел где-то цепь и приковал полу-обезумевшую, всю в крови, ожогах…

Я видел, как он тащит ее во двор, скалит белые зубы, как смеется, дергая на себя цепь. И люди вокруг, молодые немцы, расслабленно опиравшись на автоматы, ржут.

Ах на сколько, все нынче гаже

Хуже ниже и даже реже

Пусть мелодия им накажет

Но порыв и идея, где же

Двор, где на цепи сидела бабушка уже покрылся первым снегом. Глаза ба превратились в озера ненависти. Она провожала этим взглядом своего мучителя.

Я отчего-то знал, она как зверь мечтала вцепится в его горло.

Ночами, она расшатывала одно звено на цепи, одно единственное, оно проржавело в немного, манило свободой. Ей никто не помогал, соседи смеялись, дети дразнили из-за забора, кидались камнями.

И всего нестерпимей горе

С невозможностью примиренья

Не с утратою территорий

А с потерею поколений.

Одного парнишку, лет пятнадцати, я узнал. У своего командира, я видел фото его деда, которого мучали, по его словам, Советские палачи. Он был связным после войны между националистами. Они же так хотели отделится от проклятых коммунистов, больше ничего.

— Я знала этих людей, моя мать лечила их до войны….

На фоне сменяющихся картинок я слышал чистейший голос девушки птицы.

Как не пыжатся эти рожи

Разве место при них надежде

Ах как все это не похоже

На страну что мы знали прежде

Девушка в будке замерзала, ее лихорадило, на улице стоял лютый холод. Ее веки распахнулись при звуках стрельбы. Она выглянула из укрытия и оскалилась. Дом уже поджигали, какой-то парень, в красноармейской форме. Светлые волосы, и звезда.

Он случайно увидел ее, волосы грязные и спутанные они выглянули из будки, помимо желания хозяйки. Парень смотрел на мелькающие как в кинохронике кадры. Это был его дед, как на старой военной фотокарточке в бабушкиной книжке.

Что была молода – крылата

Силы множила год за годом

Где народ уважал солдата

И гордился солдат народом

— Я помню с каким остервенением он ломал доски, как набежали оставшиеся партизаны и тормошили меня. В ушах и после смерти стоит звон рвущейся цепи. И гимнастерка. Такая теплая, мне казалось. Он укутал меня и понес. У меня не было сил, он выхаживал меня, мало не месяц. Украл у кого-то курицу и сварил бульон. Он был вкусней любого лучшего блюда, что я когда-либо знала. Ты малым был все спрашивал, почему Палкан в доме живет. Вот…

Я помню, как бабушка смущенно отвечала, что боится жить одна, или собаке холодно. А она относилась к собакам, как к ней не отнеслись люди, которых она знала.

Ту где были красивы дали

Ту где были чисты просторы

А какое кино снимали

Наши лучшие режиссёры

— Оберегал меня мой Вася, всю жизнь берег. Спасибо Роду, не увидел, что твориться стало. Прости внучек, не рассказала. Не смогла себя пересилить. Не смогла рассказать. Жаль Хозяин не всех додавил. Прости старую не сберегли. Тут с тобой еще предок хочет пообщаться.

На дороге показалась пара. Она маленькая, хрупкая, старушка он жилистый, с вихрастой сединой. Они смотрели друг на друга и любовались, он поддерживал ее за талию, а она как уточка переваливалась по дороге.

А какие звенели песни?

Как от них расправлялись плечи

Как под них мы шагали вместе

Ранним утром заре на встречу

— Здравия желаю потомок. Не виделись мы, не дожили… Я командиром танка был, Маша моим водителем-механиком. Мы купили танк на свои сбережения, а его подбили, всю войну вместе прошли…

Женщина прижалась к плечу своего мужа, так похожего на его отца… наоборот это же его дед.

Они стоят в красивых нарядах, свадьба, еще молодые. Кругом веселье и счастье. Вот они живут в доме. Он уважаемых тракторист, она носит ребенка.

Воспоминание обрывается свистом снаряда. Они уцелели случайно, решили встретить рассвет около школы, помиловаться. Родители нянчили девочку. Он смотрел вместе с ними черное небо со свастикой.

Эти песни о разном в жизни

О свободе мечте полете

О любви к дорогой отчизне

О любви что всегда в почете

Я видел старый танк, улыбающуюся пару, мужчину и женщину. Секунда и танк загорается. А они стреляют, огонь уже пожирает все вокруг. Они стали выползать, когда закончились патроны. У девушки перебиты ноги, обгорела. У него сломана рука. Он оттаскивает ее от танка:

— Потерпи, хорошая моя.

А она вторит:

— Не сдадимся.

Они дождались помощи. Картинка меняется.

Госпиталь, где она плачет, поверх одеяла лежат культи. Ног больше нет. Ничего нет.

И о девушках, что цветами

Рассветает под солнцем мая

И о ждущей нас дома маме

И о с детства знакомом крае

Он учит ее ходить на протезах. Шаг, второй, третий, как маленького ребенка, у нее текут слезы. Вот он дарит ей полевые ромашки.

Опять танк, сражение, одно, второе, третье… круговерть кажется нескончаемой.

И наконец, он обнимает ее у стен разрушенного Рейхстага, аккуратно поправляя медали. Оглядывается и заговорщицки дает ей обломок карандашика. Она старательно выводит по-детски округлым почерком: «МИР». Они смогли, вместе!

Видение исчезло. На дороге стояла только моя ба. Мне бы дотронуться, рука тянется, но стыдно…

И о чести, и об отваге

И о верном надежном друге

И аллели над нами флаги

Серп и молот по всей округе

— А это смотри, помнишь Милаву? Соседская девочка, твоя подружка по играм?

— Помню, ба…

— Смотри….

На старые яблоне, у заброшенного старого дома, в голубом платьице висела девочка. Ветер качал ее, на коленях целуя ее ноги выла ее молодая мать и бабка.

Рядом с собой услышал тонкий детский голосок:

— Это твой друг Яша. Ему деда сказал, что мои бабушка с дедушкой партизанами были. А он, наоборот.

— Яша?

— Его дед полицаем был, старый стал, простить все не мог. Вот мне и отомстили. Он шептал, что мой деда виноват, что он сел. Ты маме передай, пожалуйста, что все со мной хорошо…. Передашь?

Ее глаза, чистого василькового цвета смотрели на меня. Я помню ее, как дразнил, как дернул за косичку… она просит?

— Передам малышка, жив буду передам весточкой…

И о чести, и об отваге

И о верном надежном друге

И аллели над нами флаги

Серп и молот по всей округе[2]

— Прощай внучек, прости старую, что не поведала… Мы воевали за жизнь. Не губи себя. Мы вымолили тебе шанс. Знай, коли правое дело воин замыслил, то жить он вечно будет. Так на Роду заведено.

Моя камера встретила меня тишиной, по щекам катились слезы, в глазах стояли огромные и чистые как небо глаза, на фоне алого восхода. Нас было шестеро. Шесть непримиримых бандеровца. Господи прости!

[1] Партийная кличка Сталина И.В.

[2] исполнение бойца ВДВ, автор не найден, из интернета

Глава 14

Одну душу вернула. Это много или мало? Мало или много? Если каждый сделает так же, то много. Да даже если не сделает, я буду продолжать. Шаг за шагом, так правильно. Моя хата с краю, как говориться, только забывают продолжение, врага первым встречаю. Вот встречаю. Даже Кощей смирился.

Иногда думаю, что солнце в логове колдуна имеет свое собственное время. Не смотря на ранний подъем, даже без будильника (!), светит узкая полоска света, и это осенью, почти поздней! И у меня каждый день теперь небо разное, может от того, что добро материально? Не в деньгах, а где-то в душе, или как-то так? А еще ни один день теперь не похож на другой – обыденность свинтила далеко, и я сильно надеюсь, что надолго. Что я буду гореть! Жить, вдохнув полной грудью. Поперхнулась, надеюсь не буквально, а то инквизиция она такая. Интересно есть у нас инквизиция? Все потом.

Китель. Сегодня буду по рабочему собранной, деловой и вообще серой (синей) рабочей лошадью. Уже в душе решала, чем займусь. Работа, что пришло, что ушло, где упало по делам. Затем проверить, брошенного на произвол судьбы стажера, нечего ему прохлаждаться. Следом около обеда поехать в Башню, с Олегом, получить на него все необходимое. План минимум. Дальше, война план покажет. Было бы чудесно в госпиталь заскочить, с ребятами давно не виделась…. Неделю как, а по ощущениям чуть не полгода.

Наверное, не нужно было целовать колдуна. Ни с наскока, ни в щеку. Разлитый кофе на светлом свитере элемент лишний. Но как иначе я покажу свое настроение?

— Прости, пожалуйста.

— Нормально все. Не ожидал. Смотрю настроение хорошее…

— Очень! Прям поет…

Меня перехватили у моей чашки с кофе. Крепко сжали, аж воздухом подавилась.

— Стоп! Петь не нужно! Не подумай у тебя великолепный голос, но дом жалко!

— Не собиралась, раздавишь, колдун!

— Ведьма пернатая! Ох…

Случайно саданула. Локтем в солнечное сплетение, но Кощей рук не разжал.

— Сдаюсь!

— Поздно, запру в темнице и буду откармливать. Так что пока не поешь на работу не поедешь.

— Грозный кормилец.

Еще пару минут перешучивались, поели и разлетелись. Я напомнила, что после обеда приеду в Башню. Он пообещал нагнать самую эксцентричную нечисть, попугать опера. Ну, ну. Чего его пугать? Пуганный, раз даже Горыныча не побоялся.

Черный лоснящийся бок машины чавкнул, открывая двери.

— Салют!

— Доброе, Зайка. Нормально все?

— Да. Твою ласточку починят к концу недели, не хмурься.

— Нормально все. У вас как?

— Ставки делаем.

— На кого или на что?

— Ты вчера Горчакова в Навь оттащила, вот и думаем, приедет сегодня или нет?

— Приедет. Я в него верю. Следили за ним?

— Волки вчера приглядывали, он все сказки скупил в букинисте. Потом из дома не вылезал. Но на вид нормально все, по запаху сторожиться и только.

— Сторожиться?

— Насторожен, несколько нервно на людей оборачивается.

Нас прервала долгая музыкальная трель:

— О! Вспомнишь, вот и он. Доброе утро Олег.

— Даже не знаю насколько. Скажи мне, птица, вещая, а домовые они как?

— Что значит, как? В порядке вещей.

— Добрые?

— Если ты хозяин, то конечно. К чему вопрос?

— У меня вещи глаженные. Все! А утюг третий день не работает. Жена в непонятках, дети рассказывают о гноме. Это нормально?

— Вполне. Дети их видят почти всегда, взрослые нет. Они прибираются, готовят, гладят, убирают, чинят. У меня в кабинете тоже живет домовой, ни одна проверка ничего не найдет, если попадет в кабинет. Да они защищают дом от грабителей и прочих криминальных авторитетов.

— Удобные создания, жене я как это объясню?

— Никак, домовой ее не тронет, ну а вещи поглажены… тут с домовым договариваться придется. Жена дома?

— Да.

— Тогда, зайди в ванную и попроси в слух.

— Зой, а он все видит? Все-все?

— Все что в квартире, ну, да…

— И как мы с женой?

— Горчаков! Дурак, не до такой степени! Все, жду тебя к часу, пообедаем и поедем выгрызать твои артефакты.

— Выгрызать?

— Может и так. Ты же знаешь все тыловики жуткие скряги!

— Снега зимой не допросишься. Давай, до встречи.

Комитет встретил меня солнышком, лучиками и начальством, которое сделало вид, что такого проблемного сотрудника как я у него нет. Скорее всего шеф опаздывал на очередное совещание, потому буркнул приветствие и убежал. Если кто думает, что начальник любого ведомства – это профессионал, придется разочаровать. В первую очередь это администратор-балабол, ибо среди совещаний что-то реально делать просто некогда.

Как-то была на очередном проф. обучении, где молодая девица в идеально сидящем костюме рассказывала про правильное планирование своего времени и времени подчиненных. Группа была смешанная, прокуратура, МВД, Комитет. Слушать было скучно, натянуть ее рассуждения на действительность никто не старался, знали - не получиться. Никак, никогда. Вот и рисовали в блокнотах крестики-нолики, сидели в телефонах, болтали на задних рядах, кто-то даже материалы читал, в общем заняты. Но это не устроило лектора, которая решила вовлечь нас всех в ее увлекательную реальность.

Я уже не помню, кто первый не сдержался и со всей вежливостью послал ее погулять и не мешать нам. При этом макнув ее, фигурально выражаясь, в незнание реальности. За десять секунд, не сговариваясь мы накидали список «срочных», ежедневных и при этом никогда незапланированных дел у любой «земли[1]». Девица обиделась, подала кляузу, но (!) начальство тоже понимало действительность. Нам заменили лектора.

Так что проводила взглядом руководство, посмотрела, как с каждым его шагом расслабляются сотрудники, растягивается узел галстука и пошла к себе. По пути захватив пачку заявлений граждан. Ничего интересного. Не подумайте, на все эти сочинения, пасквили и прочие литературные опусы ответят. Но по-хорошему, грамотно составленных жалоб мало. Люди пишут на эмоциях, в основном «в квартире такой-то живут страшные люди» или «каждую ночь похищают инопланетяне»[2]. И если в первом случае ответ будет получен о «направлении по территориальности», во втором отправить в Кащенко я не могу, не принимают.

Думаю, в каждом следователе пропадает талантливый автор романов или просто графоман. Пропадает потому, что, написав, а точнее отписавшись от каждой такой бумаги сесть и писать от души уже не получится. Всегда нужно помнить, если есть желание чего-то добиться, а не «поговорить», пишите факты. Случилось то-то и то-то, тогда-то, с тем-то, строгие, без эмоциональные и тогда ответят, помогут, придут. А пока в руках я держала стопочку, как у Задорнова «смеркалось», распределяя ее по степени – это на землю, от этого невнятно отписаться, а вот это в подшивку – ржачные.

Кинула вещи на стул, получила кофе и шаблонными отписками ответила на все претензии – может домового научить? Потом посидела на планерке, под руководством зама, тот меня не трогал, уточнил кивком головы, есть ли движение по делу. Ответила, отрицательно качнув головой. Зам, пока мужик нормальный, цербером подрабатывает шеф, так его должность обязывает. Отоспавшиеся сотрудники бодро ползут по своим кабинетам за кофе, следом по протоптанной дорожке в курилку и обратно в кабинет, чтобы собраться группами поменьше на обед. Коллектив. От которого меня оторвали, но собираются выдать новый, более зубастый.

— Что грустишь?

— Привет, не видела тебя на планерке.

— А что я там забыл? Трупов там нет, не смотря на все заверения твоих коллег, что хотят организовать. А в канцелярии вкусные пончики, присыпанные пудрой, с медом…

— Кто на этот раз?

— Что?

— Кто сейчас решил тебя охамутать, что расщедрился на вкусности?

— Верочка. Девочка красивая, мягкая, а как готовит…

Анубис тяжело вздохнул…

— Эта твоя девочка дважды вдова, от нее шарахается проверка, да и начальство. Ты хочешь стать третьим?

— При мне вдовой не получится, скорее уж мне повезет.

— Не забудь, на нее глаз положил судейский. Убить не убьет, но нервы потреплет всем.

— Я осторожно, только объем.

— Где стажеров потерял?

— А ты своего?

— Я думала он у тебя…

М-да. Трагедия. Ни я, ни Влад, даже не подумали взять телефон подопытных, ой, стажируемых. Потому, где шлялись искомые не известно. На столе, с древнем майкрасотфским монстром, который делили ребята аккуратной стопкой лежали вчерашние дела. Заглянула в верхнее, не плохо, шить умеет, оформлять нет.

Время близится к полудню, мои бумаги подбиты, скоро уж обедать пора и отчаливать, когда два наглеца со стаканчиками кофе заявились в кабинет. И тут не столько злости, что опоздали, или сильно нужны, сколько в уважении и субординации. Да документы по отказам кто готовить будет?

Опера где-то бегают, отрабатывать мои поручения не спешат, я молчу про билинг телефонов моих убитых. Про то, что дипломаты по телефону вынимают душу, нарисовалось еще одно дело про наркоту, которую кто-то куда-то перевозит…

Это я к чему, когда эти амебы под веселый смех открыли дверь – их встречали злые взгляды двух замученных бумагой существ, сильно далеких от библейской добродетели.

— О как, мажоры явились! Выспались?

Ловко запущенное, да направленное домовым, дело прицельно сбило кепку с одного и расплескало кофе у другого.

— Что вы себе позволяете! Как вы с нами обращаетесь? Я на вас буду жаловаться!!!

Мой стажер орал вдохновенно. Кофе горячим пятном растекалось по его голубой рубашке. Ошпарился что ли? Но прервал телефон:

— Зой, тут такое дело, труп не опишешь?

— Твой?

— Если не найду следователя через пять минут будет мой.

— А что там?

— Подозрение на сто пятую, но вроде сам повесился. Тут недалеко, почти в соседнем доме. Архитектор или археолог, не расслышал.

Подозрительно посмотрела на провинившихся.

— Влад, я твоего тоже возьму? На труп.

— Забирай. Я тут с бумагами закончу, иначе я его здесь сам похороню.

— Молодежь, руки в ноги и за мной. Кузьмич, беру.

— Спасибо тебе, золотая, добродетельная, ласковая, лучшая! С меня причитается.

Дошли пешком, мои берендеи сунулись было за нами, но увидев сопровождение отстали немного.

Третий этаж, скорая уже на месте, участковый в наличии, протоколы со мной. Квартира в сталинке это вам не хрущевка, потолки под пять метров, тут пока на крюк веревку зацепишь – передумаешь.

— Так, что у нас?

— Это я попросил. Понимаете, товарищ майор. Вроде все в порядке. В коридоре ящики, посылка из Иркутска, вскрыты. Везде валяется упаковочный материал, самих предметов не видел. Но я только беглый осмотр делал. Труп на крюке в комнате. Повесился недавно. Лестницы не нашел…

— Кто сообщил?

— Он должен был на работу поехать…

— Стоп. Пойдем с начала. Кто, что, как?

— Это Силантьев Аркадий Семенович, документы на тумбочке были. Археолог. Ночью прилетел из Иркутска, там билеты еще лежали.

Стоявшая с бумажными платками невысокая девчушка, всхлипнул и добавила:

— Мы из экспедиции только вернулись… такая находка… второй век!

— Второй век?

— До наш-е-ик-й эры-ы-ы!

— Что нашли?

— Золотые Горны, они принадлежат Елагинской культуре! Это такая редкость…

— Вы с ним были? Он высказывал суицидальные наклонности?

— Да вы что! Это такое открытие! Такая редкость…он диссертацию по ним напишет…хотел…

Стажеры слились с мебелью, посмотрели на меня как на упыря. Жалко им девушку. Понимаю, а толку в той жалости? Она поможет мне выяснить информацию? Нет, только затянет процесс. Свидетельница расстроиться и окончательно расклеится.

— Дальше. Это вы его нашли?

— Я. Он не отвечал на звонки, хотя на полдень назначена конференция по находкам… Я стучалась, а дверь открыта… а он…

— А вы кто?

— Сомова Яна Сергеевна, младший научный сотрудник. Помогала в экспедиции.

А еще тайно влюбленная барышня. Судя по качающемуся трупу, при жизни это был спортивный мужик, с хорошим вкусом, этакий закос под Индиану Джонса.

— Экспееерт?

От стажера Анубиса ноль внимания, весь фокус в сторону бывшего археолога. Вид бледный, испарина блестит. Как бы не испортил место преступления.

— Стажер?

— А? Да?

— Фото сделай! Снимать нужно. И не только труп фотографируй, окружение тоже.

Местный криминалист ехидно кивнул мне, типо спасибо за помощника, и увел под крылышко курсанта.

— Теперь ты, как сделают фото будем снимать. Поможешь. Труп висельника, чтобы ты знал, надо снять аккуратно. Не дай божЭ, что бы не чебурахнулся с высоты, потому как если чебурахнется, то у трупа появятся телесные повреждения. И Прокурор, почесывая лысину и читая протокол и акт экспертизы, задаст вопрос: «А не били ли товарищи полицейские гражданина?» И все... Кило бумаги надо будет исписать, опрашивая всяких обормотов, что они видели и что слышали. Понял?

— Да!

— Так, вернемся к вам. Пойдемте-ка на кухню, там уже все исследовали. Что еще можете сказать о гражданине Силантьеве…

Спустя пятнадцать минут, поняла, что не ошиблась. Ходок, любимец женщин, преподавал историю в МГУ, археологию в РАН, часто ездил в экспедиции. Работал над докторской, ну не с чего ему вешаться! И открытие какое… а где Горны? Записала данные, паспорт негаданной свидетельницы.

Что-то не то, задумалась, но отвлекли:

— Зоя Владимировна, мы готовы

Наступил "веселый" момент. Технология съёма проста. Стажера поставили буквой «Г», на спину накинули покрывало (помягче) и черный мешок. Мудрый, участковый перерезает веревку, чтоб сохранить узел и не смазать трингуль[3]. Труп мягко опускают на спину стажера. Воздух выходит из лёгких покойного со звуком «РЫЫЫ-ГЫЫ». Стажер от впечатления сменил позу. Теперь он оказался внизу, в положении лежа. Покойник лежал сверху, молчалив и фригиден. Рядом прилег его коллега из экспертного, сам, сверху плавно спикировал недописанный протокол. Я про второго курсанта, криминалист только фляжку расчехлил, по запаху что-то спиртовое. И с кем приходиться работать?

— Защитная реакция организма.

Мы синхронно покивали. Охотно верим.

— По трупу что думаете?

— Убили.

— Тоже так думаю. Лестницы нигде нет, а поднять веревку на расстояния крюка без нее никак. Ладно, нужно отвезти дело в морг и экспертизу. Мои данные в протоколе, жду.

Кивнула с благодарностью, повернулась к участковому:

— А что по ящикам?

— Судя по химическим веществам в них перевозили золото. Насколько могу судить чистое. Описи или иных бумаг не видел нигде.

Врачи аккуратно застегнули мешок и забрали тело. Стажеров не тронули. Вот интересно, как они работать дальше будут? Особенно не мой. Криминалисты и эксперты настолько привыкли к таким случаям, что даже не морщатся. А тут такой пассаж.

Получив легкий массаж щек, рука у меня тяжелая, ожили и потребовали казенного спирта. Получили нашатырный, в последний момент криминалист передумал жалеть их. И правильно, нечего пить в середине рабочего дня.

Шальные, бледные, пыльные…они произвели фурор в комитете. Со стороны казалось, что я на час забрала нормальных людей, пытала их, а потом вернула, с покерным лицом. Сама даже не испачкалась нигде. Вот что значит опыт.

— Пожевали ваших?

— Молоды еще. По-моему, стажер от экспертов обычный труп увидел только сегодня.

— То-то смотрю бледный до зелени. Не все им в морге на чистеньких смотреть.

Дежурка отпустила еще пару шуточек, но ребята выглядели настолько пришибленно, что грех было дальше издеваться.

Почти час. Нужно собираться на встречу с Олегом. Осталось выдать задания и валить с работы. Нарезала поручений, как мачеха Золушке, в том плане, что пусть перед уходом еще цветы польёт.

— Я не раб на галере!

Даже остановилась с ключами в руках, бунт? Уже? Обычно он ко второй недели работы возникает:

— Что прости?

— Я не буду делать вашу работу!!!

— Будешь, и сделаешь все добросовестно. Не дай бог найду помарки, ты у меня месяц с работы не выйдешь.

— Я буду жаловаться!

Я поменяла интонацию. Из покровительственно мягкой она превратилась в профессионально жесткую:

— Если завтра, материалы не будут готовы, стажировку вы будете проходить еще долго, господин Морской. Вам понятно?

— Ну…

— Не слышу?!

— Так точно! Но я буду жаловаться…

— Еще раз на здоровье. Все, Влад, я побежала к Горчакову, с тебя экспертиза платьев и ДНК. А еще труп археолога…

— Сделаю. Давно не вскрывал археологов…

— И присмотри за этой порослью!

— Не переживай, я на телефоне.

Борзый какой, стажер, возмущалась я на ступеньках. Я такой не была, да и многие мои коллеги тоже. Значит у него какой-то блат. Как фамилия блата не знаю. У дежурки остановилась по наитию:

— Ребят, может кто в курсе, у моего борзого стажера кто-то работает в структуре или выше?

— Зой, ты как с луны свалилась. У него матушка майор. Она сынка и пристроила.

— Откуда дровишки?

— Из лесу вестимо. Его матушка заезжала, переговорила с начальником, просила пристроить. А ты же знаешь нашего?

Знала. Блатных он не терпел. Не потому, что такой хороший, а потому, что работать кому-то же нужно? Вот и старался изгнать из наших пенат. А кто самый злостный наставник? Правильно Гаюн З.В.

— Знаю… вот теперь все сходится.

— Горчаков тебя ждет на улице…

— Ребят, спасибо с меня кофе, но в понедельник.

— Тебе с осмотром спасибо, но кофе все равно ждем, во вторник, дежурим.

— Договорились.

Из серого здания в солнечную осень. Пришлось прикрыть глаза от этого холодного, яркого света.

— Чего жмуришься?

— Из темноты к свету. Сейчас как раз поедем к свету знаний.

— Хотелось бы.

— Что с домовым?

— Вроде сказал, а понял он или нет не знаю. Ты в гости не хочешь зайти?

— Хочешь, чтобы я поговорила?

— Ну из нас двоих только ты оказалась птицей-говорун.

— Ну хоть за это спасибо, раз отличаюсь умом и сообразительностью.

— Обращайся. Я тут на досуге сказки почитал…что из этого правда?

— Ты знаешь не скажу. Не знаю. Вот смотри, меня воспитывала Зоя Ивановна, или Баба Яга. Милейшее создание, детей обожает. И не ест их, вообще, за чиновников не скажу, до инфаркта она их регулярно доводит.

— Одним больше, одним меньше. Считать их не стоит.

— Она так же думает. Своеобразная девушка, с огромным кладезем знаний и умений. Кощей, тоже не самый лицеприятный персонаж если читать сказки, с невестами все не определиться, про яйцо вообще не говори. Обидится.

— А оно есть?

— Говорит, что сам это придумал. Не проверяла. Как я поняла он некромант, его время зима. В родственниках не разбираюсь, отец Вий, мать сыра-земля.

— Это как?

— Спроси, что полегче. Был женат, теперь в разводе.

— Логично, столько лет одному.

— Там странная история с приворотом, она его приворожила. Дочка богини Смерти.

— Серьезная теща...

— Не, она хорошенькая! Как девочка, но сильная.

— А как теща?

— Справедливая. Наверное, жить то он остался?

— Повезло мужику, или это потому, что Бессмертный? А что Горыныч?

— Страж. Он прошлое, настоящее и будущее. Дракон.

— Что дракон я увидел. Но прошлое? Будущее?

— Да. Три головы, каждая за свое.

— А ты?

— Мне говорили, я вижу будущее. Нет, не вижу, только возможности этого будущего, вероятности. Говорят, я судья. Пока только по одному делу, но его я толком не помню. Я могу призывать на службу души. Вот этим я уже пару месяцев занимаюсь.

— Души?

— Да, души воинов, павших за эту землю. Могу говорить с Навью. Нам пора, допивай, поедем за артефактами.

— А у тебя они есть?

— Море, но мне они не нужны, магия на меня не действует, колдун просто перестраховывается. Как и с охраной.

— Поподробнее.

— Моя мать, решила спрятать меня, отдав в детский дом. Никто до прошлого лета не знал о моем существовании. Думали, что голос Рода умер. Моя мать погибла в катастрофе...

— Стой, ты говорила она бессмертна? И ты тоже.

— Есть одно ограничение. Если мой любимый умрет, умру и я.

— Отец умер в той же катастрофе?

— Да. Она ушла за ним. Точно не спрашивала…

— У кого?

— У мамы. Видела я ее недавно…

Замолчала, настолько несчастным стал взгляд Горчакова.

— Мы вчера общались с Горынычем, за его спиной река Смородина, в Греции ее называли Лета. За ней Навь создала мир для тех, кто ушел. Принцип распределения не уточняла, но с родными видеться могу.

— Но не хочешь.

— Не хочу. Склочная у меня мать. Все права качает…

Олег промолчал, пару лет назад уже выясняли мое и его отношение к родственникам. Его мать тоже умом не блистала, вышла второй раз замуж за алкоголика. Не самого плохого по трезвости человека, но! Притом сама доводила, как вспоминал Олег. Отчим возвращался, ложился спать, а она начинала ругаться и обвинять его во всем.

Как шутил опер, нужно было горло полоскать ромашкой. Не «до» или «после» – вовремя. Спустя пару лет такого скандального быта, мужчина стал поколачивать ее, завертелось. Бьет, она в милицию, наутро забирала заявление и все по новой. Олегу всего пару раз перепало тумаков, лез мать защищать.

Когда вырос, осознал, что оба были виноваты, оба несчастны. Но не жалел. Два взрослых человека выбрали свою судьбу самостоятельно, никто не стоял над ними с приказами. Итог, виноватым стал ребенок. Потом второй. У него была сестра, которую в девяностые изнасиловали пару отморозков. Их так и не нашли, а может и не искали, зато породили в этом человеке тягу к справедливости.

— Едем?

Кивнул. В машине встретили настороженно, в прямом смысле обнюхав мужчину. Потом оскалились и подали руки.

— А вы?...

— Оборотни – берендеи. Или медведь – оборотни.

— Интересно…а укус?

— Не, это ты про проклятых. Мы родовые.

— А в чем разница?

Дальше не слушала их разговор, я еще в самом начале выяснила. Но не рассказом, а книгами. Кощей после этого вопроса отрыл в своих закромах огромный фолиант по оборотничеству. Еще и экзамен устроил. Согласна, так информация усвоилась надолго, но менее интересно. Что я тогда про оборотней не спросила самих берендеев?

Тайницкая башня переливалась радугой на солнышке. Олег примолк, может от торжественности момента, может не ждал, что логово колдуна будет в центре столицы.

До кабинета Кощея, точнее до его привратника доскакали с остановками на посмотреть. На коридоры, задержанных, из окна….

Ну как мимо пройти, когда конвоируют осьминога-подобное чудо-юдо? Или привычно-необычную картину: бледному парню, в кителе, чем-то напоминающий участковых, жалуется абсолютно мокрая, черноволосая девушка, с зеленоватой, местами коричневой кожей. И тиной от нее несет за километр, однозначно мавка. С девчонки капала вода, заливая стол, документы, самого парня. Она повышала голос, дирижировала руками, отчего брызги летела в стороны.

Жалоба – это привычно, а вот личность жалобщика и участкового – нет!

— Он мне весь водоем засрал!

— Аглая! Ты написала тридцать жалоб! У него все по закону!

— По какому такому закону? Это мой пруд!

— Аглая, я от тебя на север уеду! Я на совещание приехал. Подниму, да подниму, я твой вопрос! Сгинь!

Мавка с проклятьями исчезла.

— Жаль у нас так не получиться!

— Действительно наши не сгинут.

У кабинета колдуна стояла толпа. Некоторые размахивали папками, кто-то с кем-то говорил. При нашем появлении ничего не поменялось, только стоящий в углу мужик в черном пиджаке глазами сверкнул. В противоположном углу заметила вчерашнюю хохотушку, Марью. Теперь в ней никто не заподозрит веселую девушку, строгий костюм, заледеневший взгляд. Интересно, какая у нее сила?

Вопрос я задала себе, но ответ получила. Он сам собой сформировался в голове! Не смотря на папу, царя Морского, девушка получила силу матери, Лисы Патрикеевны. Земля, вот она и стояла крепко на ней. Удивительно, раз пошла такая пьянка. А тот мужчина в углу?

Ворон. Память. Он может менять память. Остальные? А тут облом, на кого ни посмотрю, тишина. Не плотнеет воздух, не видно ни имени, ни способностей. Кому бы задать вопросы. Которые остаются без ответов. Основное я понимаю, практикуйся, практикуйся и все будет отлично. Силу познают самостоятельно, да и разделение по способностям очень условно. Силу дает тот или иной элемент, например, та же земля, как у Кощея дает право приказывать мертвым, самой земле, камням. У Марьи она дает право спрашивать, рассказывает ей, кто ходил по земле. Даже мои предки птицы. Вещие, да разные, словом можно лечить, убивать, следить и да, любая из нас может все из выше, перечисленного, но кому-что ближе. Мне воинов поднимать, но думаю лечить я тоже смогла бы. Вопрос как!

— Зоя?

Марфа Гаврилна, смотрела на меня зеленющими глазами болотной кикиморы, при этом с недовольством косилась на собравшихся. Как такое может быть, не знаю. Секретарь Кощея нежить, ей может и возможно такое.

— Да, Марфа Гаврилна!

— Смотри, кладника я предупредила. Вон твоя коргоруша, вот документы, она вас проводит. И по строже с ним. Инструкцию не забудь потребовать!

— Так точно, Марфа Гаврилна!

— Беги! – последнее, что я слышала, перед тем, как за мной закрылась дверь, - А вы чего глаза таращите?

Огромная черная кошка вела нас по коридору куда-то в глубь. Когда Олег не выдержал:

— А она кто?

— Кикимора.

— Болотная?

— Думаешь я ее спрашивала? Ты ее видел? Вот, под ее взглядом не больно то и пооткровенничать.

— Видел. А это кто?

Коргоруша плавно петляла по коридорам, двери перед ней распахивались, как на фотоэлементах.

— Местные посыльные. Помощники, они таскают почту, служат проводниками.

— На кошку похожи, только больше в два раза.

— У них четыре пары глаз, как паук, вон смотрит! И размеры как у майкуна. Так мне говорили.

— Похож. Все черные?

— Я другие цвета не видела. О, похоже пришли. Сейчас оба увидим кладника. Ни разу здесь не была.

— Ты здесь не бываешь?

— У меня даже кабинет есть, мы его проходили. Но все туда затаскивали по распоряжению Кощея, сильно сомневаюсь, что его могли как-то облапошить.

Горчаков понимающе хмыкнул и толкнул дверь. Затхлость комнаты, пыль и паутина, а за подобием стойки торчала седая голова в засаленной шапочке:

— Добрый день. Вот заказ.

— Ходют тут всякие…чего вам???

— Нужно все по списку, с инструкцией.

— А больше ничего не нужно?

Кладник был неприятен. Во-первых, от него несло сыростью, седая нечесаная борода, как из паутины слеплена. Во-вторых, из его рта несло тухлятиной. Но и это терпимо, а потом он показался весь.

Только силой воли я удержала визг, он на половину был паук. Все, что ниже пояса было паучье. Восемь мохнатых лапок в разные стороны, у меня все нутро содрогнулось. Ну не люблю я этих пауков…

Олег тоже таращился на эти лапы, но скорее из анатомического любопытства. Мог бы полапать, уже оторвал бы парочку, для опытов. Мою страсть к восьминогим он знал, так что оторвавшись от созерцания перехватил нить разговора:

— Бумага есть, выдавай.

— А тебе смертный, я вообще ничего не должен. Где жетон?

Опер беспомощно обернулся на меня. Жетон? А перышко. Я вытащила свое перо, помахала перед носом моей персональной страсти. Я про пауков. Фу!

— Подпись видел? Готово?

Кладник посмотрел документ, ногтем потер подпись, на язык попробовал печать, скривился как от килограмма лимона, но дернулся куда-то под стойку. Задние лапки при этом задергались, меня опять скрутило отвращением. Только понять не могла от чего больше, от запаха или тех самых лапок.

— Готово. Смотрите.

На стол легла коробочка, из старого дерева, с прожилками и искусной резьбой из рун. Дотянулась до крышки.

— Э, нет, только владелец откроет.

Кладник не заметил, как я чуть подняла крышку коробки-шкатулки. Да, на мне все магические замки ломаются. Тайное всегда открыто, но как-то не всегда.

— Забирайте и валите!

Коробку подхватил Олег и с разворота, чуть не снес дверь. Коргоруша исчезла, так что обратный путь будет труднопреодолимым.

— И куда нам теперь?

— Ты меня спрашиваешь?

— А кого? Видишь еще кого? Ты же здесь была?

— Я точно знаю, как дойти до библиотеки из центрального входа. И как дойти оттуда до кабинета Кощея. Все. Здесь целый лабиринт.

— Налево?

— Налево.

Мы плелись в неизвестном направлении. Как назло, все встреченные нами двери были закрыты или пусты.

Час, целый час бродили по переходам и оранжереям. А если пожар? Где здесь карту пожарных выходов найти? В паре открытых кабинетов застали только пески, еще один напоминал филиал ботанического сада, в четвертом, почти утонули – натуральный подводный мир! Олег шел, прижимая шкатулку к груди, порываясь и останавливая себя, чтобы не открыть прямо на ходу.

В какой-то момент мелькнул знакомый переход и получилось выбраться к приемной Кощея. Он уже пустовал, секретарь дремала за своим столом, превратившись в болотную кочку, но от звука закрывающейся двери встрепенулась.

— Все получили?

— Вроде. Сказал, что выдал все.

— Ну отлично, посидите в уголке, Кощей освободится через пару минут.

Олег действительно зарылся в свою коробку, читая небольшие записки к артефактам. Особенно его впечатлили часы, с огромным циферблатом, изображающим звёздное небо. Первые сорок лет детства самые трудные.

Спустя еще пару минут, из коробки выудил брелок с ключами от машины.

— Зоя, что это?

Ответить я не успела, да и не знала.

— Это служебная машина, она так же с артефактами, так что нарушать можно правила, камеры тебя не увидят. Но не злоупотребляй.

Кощей подошел к нашему углу, прислонился к моему креслу и начал подробно объяснять, что зачем, куда и почему.

Мне артефакты не грозили, максимум на сутки, потом забудусь, разрядятся. Так, что порадуюсь за Олега. Машину ему выдали достойную, и карточку на бензин, без лимитную – мечта любого сотрудника!

[1] Жаргонное название любого территориального органа – ниже УВД.

[2] Автор лично видела эти жалобы. Были и покруче

[3] Бороздка от веревки.

Глава 15

— Ты на сегодня все?

— Все.

— Тогда пойдем покажем машину твоему коллеге и поедем. Я сегодня наработался века на три вперед!

Олег нервно хохотнул и сгребая свои сокровища всем видом готов был идти куда скажут.

— Ну как тебе?

— Необычно.

— Если не сказать странно. Понимаю. Не ты первый заглядываешь за грань. Но благодаря вот этой девице – ты заглянул радикально. Горыныч уже рассказал, но достойно.

— Я просто не верю. До сих пор.

— Пройдет.

— Надеюсь. А инструкция есть? Правила, законы?

Кощей щелкнул пальцами и перед ними, подстраиваясь под шаг поплыл маленький ежедневник.

— Это малый свод Русской правды. Основной свод законов, записанный нашими предками. Дополнительный не дам. Во-первых, копировать библиотеку – занятие не из быстрых. Во-вторых, оно тебе не нужно. Смысл знать какое наказание для ведьмы, применившей силу по неопытности?

— Мало ли…

— Захочешь изучить милости просим в библиотеку. Она открыта круглосуточно. Доступ у тебя почти ко всем книгам...

— Почти?

— Ну те, что не убьют смертного при прикосновении. Они как правило предупреждающе бьют током.

— Милое место.

— Кстати. Держи.

Кощей перехватил сборник, положив на него маленький медальон. Такой же как есть у меня, у самого колдуна и у любого законно пребывающей на территории России нежити, нечисти, бога и прочих тварей. Этакая лицензия, удостоверение личности и оберег в одном флаконе.

— Носи не снимая. Твой пропуск, что в библиотеку, что просто на территорию навьего племени. Кафе есть такие, без него не пропустят, командировки отмечать.

Олег накинул цепочку с кулоном. В отличии от моего или тех, что я видела это был зеркально-серебряный без знаков кружочек, на тонкой витой цепочке.

— Смертные не увидят, остальные примут.

За разговором вышли на площадку, где по причине окончания рабочего времени суетились существа, стремясь покинуть цитадель закона. Ну и какого-никакого трудового рабства.

Я заметила своих сопровождающих, махнула им, и даже с такого расстояния услышала урчание заводимой машины. Рядом был припаркован неприметный черный внедорожник без эмблемы.

— Это немецкий пепелац, подделка под старенький фольксваген туарег, но только внешне. В остальном абсолютно стандартный порше. Так проще.

— Натянули внешнее железо на новый авто?

— А как иначе? Вопросов откуда опер взял деньги на порше не нужны никому, в первую очередь тебе.

— Я не про то, порше зачем поганить?

— Это всего лишь железо, мощное, но железо.

— По цене квартиры. А по нынешним, даже не представляю.

— Не важно. Нашей конторе больше нескольких тысячелетий, успели подкопить. Некоторым даже зарплату не платим. И да, любой ремонт только на наших станциях, могут защиту повредить или еще что, список станций валяется в салоне.

Олег ехидно ухмыльнулся и припустил исследовать машину. Мальчишки.

— Похоже ему нравиться.

— Еще бы. У него старая тойота, которая видела рассвет девяностых. Взяток он не берет, с кредитами старается не дружить, так что да, ему очень нравиться.

— А сама, что всю дорогу молчала?

— Зачем мешать мужчинам в разговоре? Вот то-то же, не за чем!

— Идеальна! Поедем куда поедим и домой, пробок вроде нет.

— А что не дома?

— Встретимся по твоему делу с человеком, заодно поедим.

— Вий в городе?

— Пока только Баюн.

Баюном, а точнее его потомком оказался глава МИДа. В уютном отгороженном кабинете ресторана, сидел один из самых известных политиков этого и прошлого веков. Действительно Баюн, так убалтывать дипломатов. И отличался он от телевизорной версии себя вертикально-кошачьим зрачком, да легкой усатостью.

Интересно сколько навьего племени работает в правительстве? К сожалению для себя, на фотографиях, видео трансляциях я не видела мороков, только если означенный нежить не колдует или сам не сбросит с себя личину. Вот и не приходится сразу отличать навий от людей.

Пока я разглядывала Баюна и думала о вредности телевизора, они с колдуном обнялись, посмеялись, даже начали что-то обсуждать, из волнующе-рабочего. Пока, наконец, Кощей не вспомнил о бедном следователе.

— Знакомься, Зоя. Она ведет это дело.

— Очень приятно, Сергей.

— Очень приятно познакомится Сергей Викторович!

— Здесь просто Сергей. Устал я от всего этого политеса.

— Хорошо.

Хорошо-то хорошо, а как? Язык еле ворочается тыкать ему, да Сергеем называть. Тыкать по традиции положено, на «вы» только врагов. Но «Сергей» старше меня без малого на полвека. Это если брать только нынешнее его облачение. В телевизоре мне он казался старше, хотя возможно это связанно с иллюзиями, ведь Баюны, и их потомки живут дольше людей.

Колдун, видя мою скромность и зажатость сам постарался разрядить обстановку, да и Сергей подхватил. Рассказывая смешные истории, часть из них гуляла по интернету, обрастая самыми немыслимыми подробностями, часть не знакомы широкой публике. Особенно, это касалось совместных действий МИДа и, например, СВР[1].

— А Китай?

— Китай, это страна, которая рано или поздно полезет на нас. Вопрос выживания.

— И что?

— Жить. Это просто жизнь. После того как их драконы стали более вменяемыми...

— Драконы?

— Стометровые змеевидные ящерицы правят этой страной уже… с основания в общем. И первые были не плохи. Именно они создали порох, бумагу и толкнули их в массу. А потом возгордились, закрылись в своих городах, окружили себя льстецами, все потеряли. Сейчас у них видимость выборов, но как правит последние пятьдесят лет один, так и правит. Он младшим был. Хитрый, изворотливый, но вменяемый, не то, что его отец.

— А кто его отец?

— Мао. Тот самый. Он родился от одной из его любовниц, и та скрыла его рождение.

— А говорили, что Мао заражал своих любовниц болезнью?

— Проклятьем. Которое принимало форму болезни. Есть такое. Ведьма прокляла, когда он на ее дочь позарился.

— Поделом. Это поэтому он всем говорил, что будет жить вечно.

— Хотел. Но китайские драконы не совсем драконы, обычные оборотни. Сильные, долгожители, но не вечны.

— Нужно будет в библиотеки посмотреть историю Китая. Чую, она сильно разнится с официальной.

— Не сильно, но принципиально. А теперь к нашим баранам.

Из папки вылезло три бумаги с водяными знаками.

— Вот три ноты протеста. Две обычные бумажки, против, против, будем принимать меры, в общем стандартная муть дипломатического бреда. А вот третья, больше для Стражи. Делиться своими данными они не будут, но высылают в помощь сотрудника.

— Что за сотрудник, нужен ли он нам и прочая.

— Ну, сотрудник Колена Израилева [2]не нужен никому и нигде.

— Колен Израиля?

— Так называется их стража. Двенадцать существ, по числу сыновей Иакова. Предположу с уверенностью в девяносто девять процентов он из МОССАД, на оставшийся процент ЦРУшник или туманник. При этом одно не исключает другое, скорее дополняет.

— И что мне с ним делать? В группу включать? Тогда уж и арабов нужно. Кто там у них.

— Стражи Востока, Мариды. Они пока молчат, я направил им письмо. Ждем.

— Когда этот Страж прибудет?

— На границе пока не пускают. Вий отмораживается, сказал, что в отпуске, а кроме него и Кощея никто не пустит этого залетного. Точнее не так, как гражданин он может прилететь совершенно спокойно, но ни пользоваться силой, ни спокойно гулять по столице – никак. Навь будет тянуть силу и жизнь. Барьер то поднят.

— Утешает, наверное.

— Именно, что, наверное, никто же не мешает ему пользоваться местными. Подкупать, запугивать, но на территории посольства.

— Если вообще не допустить?

— Вой, плюс новая туалетная бумага, но не получить бы чего посущественнее.

Кощей устранился от разговора потягивая чай и довольно щурясь разглядывал нас, пришлось самой:

— Например?

— Глава их Стражей сейчас Ной. Не кругли глазки, тот самый. Он может многое, но до Кощея не дорос, гадить будут исподтишка.

— Не удивительно. Варианты?

— Я бы не допускал. Раз они так заинтересовались этим делом, там не все чисто.

— Убитые только по паспорту еврейки, они дочери Гекаты, демоницы Эмпусы. Предлагаю вообще написать грекам, пусть забирают свои сокровища.

— Это идея. Раз гречанки по рождению пусть сами решают. Переписка затянется на месяц, греки не сильно торопливы, да и я подсоблю.

— Спасибо! Тем более можно через Аида еще затянуть, но думаю месяц – это максимум. Подозреваю, что будут еще два убийства. Найти сестер убитых пока не получается.

— Аиду напишу, что желательно письмо от их матери куда она хочет детей забрать…

— Она в дурдоме подземного содержания, не ответит.

— И не нужно, пишем Аиду, как главе, он недельку подумает, потом разродиться постулатом на тему болезни, скажет, что она не вменяема. Это время, и довольно большое. Но опасность от Ноя все равно сохраняется.

— Учтем. Главное побольше чтобы в посольстве сидел.

— А расскажите про того, кто приедет? Не лично же глава стражи?

— Если он лично заявится, с ним будет решать вопрос Кощей. А приедет скорее всего глава колена разведки, коэна Левия...

— Коэн?

— Дословно жрец, Кохен, Коган, Коэн. Думаю, старший жрец. Если приедет сам Левий, то это вызовет столь много вопросов, что не отпишутся ни по одной из посольских линий. Кто конкретно нужно у Вия уточнить.

— Дай-то Род.

— Все, мне уже пора, ночью самолет, буду на связи.

Он протянул простую белую визитку и вышел. Кощей, как из анабиоза вернулся:

— Ну, что скажешь?

— Что скажу – напечатать в отчете нельзя, да и в слух неприлично озвучивать глубину той филейной части, куда закручиваются события.

— Вполне. Вию я написал, завтра заскочит в Москву, так что после обеда ничего не планируй.

Кивнула. Последнее время мои планы стали еще более непредсказуемыми, чем в бытность простым следователем.

— Что-то еще хочешь? Или поедем?

— Поедем.

В машине не утерпела, записала прямой телефон Баюна, потом посмотрела документы, копии, оставленные мне для изучения. На всех переливались водяные знаки, на эмблеме Колена Израиля еще и книга страницы листала. В интернете, кроме ссылки на библию ничего не нашла:

— Кось, а что с этим коленом?

— Это их аналог Стражи. Двенадцать глав, по направлениям. Левий, как ты поняла работает за пределами Израиля, именно его подручные рыскают по миру. Ной глава этого бедлама. Я еще сталкивался с Иудой, Неффелимом, Даном и Ефремом.

— И? Особенно Иуда?

— О, контрразведкой занимается…

— Предатель? Как о нем пишут предатель рода человеческого?

— Не бери в голову, там сам черт не брат, что понаписано. Колено Ефрема аналитики, иногда прорицатели, но не сильные, максимум полторы недели и с очень конкретными запросами.

— Как у меня…

— У тебя еще все впереди. Девора, самая среди них сильная, она выполняет роль судьи. Она твой слабенький аналог, но на правду или ложь вполне хватает. Колено Дана, руководит Самсон, тот самый, что пасть льву порвал, льва жалко, вымерший вид… – это оперативники, внутренняя полиция, сыщики. Колено Неффелима библиотекари... главный сейчас там Товит. Я с ними сталкивался неоднократно, как будто в роду все лисы были, белые полярные…

— Все так плохо?

— Да нет, но самомнение прет…. Я на последней встрече Ною нос разбил.

— За что?

— За гонор и ультиматум, зато полегчало. Помню, как после удара и фонтана крови из разбитого напрочь носа, Баюн спокойно-спокойно сообщил: «Ответ вы получили».

— В чем был ультиматум?

— Отдать им Алатырь, раз они богом избранная нация, а Гамаюн умерла.

— Мало… нужно было пристрелить.

— Нельзя, ДИПЛОМАТИЯ.

— Я за твою дипломатию – меньше бумагу будут портить. Можем герань на могилку послать. Кому бы еще разбить нос?

— Боюсь, если каждого придется бить стешу кулаки до костей.

— Думаю у тебя будут добровольные помощники. Того же Зелю?

— Бить бесполезно, убивать бессмысленно. Мелкий бес ничего не решает.

— Бес?

— Я не очень давно это понял. Ну не может человек столько употреблять, чтобы зрачок менялся. И не классически, на всю радужку, а вертикально. Бесы.

— Ты еще предложи его пожалеть!

— И в мыслях не было. Тут другое. Может зайдем? Не май месяц?

Мы стояли на пороге дома и никак не могли войти. Кивнула, пока раздевались -разувались я извелась.

— Ну?

— Бесы это добровольные подселенцы. Есть одержимые, эти случайные. На кладбище не вовремя зашли, проклял кто. Добровольностью там не пахнет. Но и жить в одержимом долго невозможно. Умирает носитель, так как его душа борется, пытаясь выкинуть квартиранта. К бесам это не относится.

— Откуда они пошли?

— Одержимые всегда были и будут. Бесов же создали на заре европейской цивилизации, создателя не знаю. Они бывают разные, кто за богатство, кто за раздор. Но бес заключает контракт. Добровольный. Если его подселяют, человек либо выгонит его из себя, если воля сильная, либо умрет дня за три.

— То есть добровольное подселение?

— Да. И так, как он просит деньги, то это как раз жадность и богатство. Скокс вероятнее всего.

— От названия веет туманниками.

— Не совсем, французы или галлы. Ликбез окончен, пора спать. Завтра нам с Вием встречаться, а ты хотела съездить в больницу навестить. Предлагаю утром к ним, потом я за тобой и пообедаем с отцом.

— Все-то ты помнишь! Договорились. Доброй ночи!

Интерлюдия

Наверное, не правильно такое говорить, но приятно читать победные реляции и шутки про замороженных свинок с той стороны. Все эти очереди за топливом в Европе, протесты, экономическая ситуация на той стороне – приятно. Главное, чтобы она не вскружила голову нам всем. Точнее генштабу и командованию.

В 90-х годах моя Федерация, действительно, была западным ресурсным придатком – и делалось это не через интервентов в военной форме, а через рэкетиров в деловых костюмах, которых просто рассадили в правильные кожаные кресла в отечественных центрах принятия решений. Что было горько видеть, сжималось нутро, но, как и всегда – мнилось, что это не наша головная боль. Моя хата с краю. Все это было правильно в короткой перспективе, на день-год. А не нашелся бы человек, что встал у руля после? Дальше что? Лапу бы сосали? Или большой детородный орган полосатого матраса? Передергивает.

Развал страны в «святые девяностые» вина наших руководителей, и условно наших родителей, меня в частности, что поверили всем этим деловым костюмам и красивым речам. А то, что одна шестая часть суши не развалилась, вот положа руку на сердце, тоже не совсем наша заслуга. Менталитет плюс расстояние, пока приказ пройдет по инстанциям, всем, все проспятся и отменят. Это и хорошо, и плохо. То, что нужно тоже идет как до жирафа.

Утренние занятия через двадцать минут, хотя правильнее назвать их ночные, четыре утра, а пока в полудреме валяюсь на койке, с расстёгнутым ремнем, переел немного. Все ж таки возраст берет свое. Мобильный сменил картинку на вызов «Любимая жена»:

— Привет, как ты?

— Едим, спим, занимаемся.

Ответы и вопросы за две недели одинаковы. Жена приняла мой выбор только на словах. Точнее не мой.

Под бормотание жены, вспоминал.

Больше трех недель назад:

Звонок с неизвестного номера.

— Кирилл Алексеевич?

Этот голос невозможно спутать с мошенниками, какой бы он ни был, женский, мужской, молодой старый. Этому голосу ты должен. Всегда и во всем, от него пробирает дрожь, и ты волей или неволей вспоминаешь, где нагрешил:

— Слушаю!?

— Военкомат, капитан…

Он говорил, а я решал. О мобилизации, через сутки знала вся страна. Кто-то лыжи навострил, кто-то зубы сжал. А тут мне.

— Вы могли бы подъехать?

— Завтра к восьми?

— Да.

— Буду.

Что с собой брать не знал. Паспорт, наверное? Сразу отправят или подождут? На всякий случай малый походный нужно собрать. Ушел с работы под жалостливо-пугливые взгляды коллег и начальства. Как на тот свет уходил. Кто-то заикался о побеге. Зачем?

В пробке по дороге домой, с душной удавкой на шее, я смотрел на мир уже по-другому. Я уже решил, с затаенной радостью настоящего мужчины, я решил идти. Сам бы не решился, налаженный быт, работа, а раз нужен, не побегу. Сосед и коллега сбежали, о чем радостно проинформировали групповой рабочий и домовой чаты. Кто в Грузию, кто в Казахстан. Писали мне, что могут взять билет и на меня, дешевле, чем сейчас на сайтах. Писали что-то про старость для армии и вообще, работа, семья. Ну какая армия?

Подпишусь под этими словами. Какая? Самая простая, той, что присягал в далеких девяностых, той, что отдал долг в Кавказских предгорьях, той, что позвала еще раз.

Родина попросила защитить, значит нужно делать, а не сопли на границу наматывать. Уж лучше мы к ним, чем они к нам. Здесь в конце концов жена, дети, мои родители. Мужик сказал, мужик сделал. Будем защищать до талого. До сих пор не решил, я себя уговаривал или боялся признаться себе, что мне этого хочется. Настоящего, мужского дела? Перебрал почти все постулаты, а в груди теплело от «правильного» решения.

Сразу не забрали. Под слезы жены съездил в военкомат, выписали новую повестку на следующий день, потом еще одну и еще. В итоге даже потеряли. Под конец позвонил местный начальник розыска, уточнил, не бегаю ли я? Сам к нему приехал. Сфотографировались и с ним, и с повесткой. Бардак только нарастал.

В ночь перед отправкой жена продолжала пилить. Не выдержал, рявкнул:

— Я еду туда, чтобы вы жили здесь хорошо!

— Других что ли нет?

— А кто другие?! Кто? Я начал с себя!

Поругались. До сих пор звонит с холодком в голосе. Я пишу, когда будет время, она звонит.

Вторую неделю проводим в учебке. Я уж и забыл, как пахнут солдатские ноги после трех километров в берцах. Как падаешь в кровать замертво от усталости, как спать хочется в любой позе, не только хочется, но и спишь! Как хочется сжечь устав, останавливает, что попадается раритет времен Великой отечественной, себе оставил, на память[3]!

— Представляешь Ванечка сбежал в Сербию. Он там хорошо устроился, снял квартиру…

Ванечка. Двадцатипятилетний оболтус, сын Юлиной подруги, инфантильное и, по сути, несчастное создание под мамкиной юбкой. Удивился бы, если бы он остался.

— А ему повестка пришла?

— Нет еще, она пришла после того, как он уехал.

Интересно зачем? Точно, у него же военная профессия – электрик! Да и в армии не служил, военной кафедрой отделался, как он думал. Хотя не он, его мама.

— А он кто? С чего пришла повестка, он в армии хоть был?

— Кафедра у него, ты же все забыл. Там получил специальность. Он уехал прям в день объявления приказа…

Точно. Я и забыл, да и не интересовался особо. Что сказать, да, по факту, нечего, нет таких слов, не нужны они. У таких как он ничего нет. Им кажется, что им все должны, по определению. Мир этих людей, это их уютная хатка, с пивком и Алисой. В его мире нет и не будет государственных интересов, титанических противостояний, непримиримых врагов, в нём нет места идеалам, требующим защиты, высшим целям и историческим путям. Там только «Я», которая от патифона, эгоизм чистой воды. Там жизненный горизонт по линии порога входной двери, а где та дверь, не принципиально, где сыто брюхо и попа в тепле.

— И что теперь будет?

— Остаток жизни проведет где-то в обнимку с пид..ами!

— Кир!

— Что Кир? Пусть пиз…ет туда, где ему и место.

— Ты невыносим!

И отключилась. Не, а что я неправильно сказал? Нафига нам больное животное в стае? Человек – это хищник, если не паразит, а хищные животные защищают свой ареал обитания и способны его расширять. Остальные могут в основном бегать и есть, есть - и снова бегать. Убегающим не объяснить, почему так, а не иначе.

Моя родина – это та страна, которая занимает одиннадцать часовых поясов, в ней проживает двести народов, уживаются четыре мировые конфессии и тридцать четыре (кажется) политические партии. А все потому, что поколение за поколением, столетие за столетием наши очень хищные предки отстаивали этот ареал обитания для своих потомков. Чтобы те - то есть мы - были обеспечены едой, водой, энергоресурсами и возможностью выбирать своё будущее. Им тоже было сложно, было страшно, они тоже матерились друг на друга и на всех вокруг - но тащили так, как ни один другой народ на планете, возможно, не тащил[4]. Я сегодня живу и это мое время защищать и присоединять.

— Кир, чё застрял, нас командир на стрельбище ждет. Опять дрыхнешь?

— Да жена звонила…

— Опять?

— Снова!

— Плюнь и разотри! Она поймет.

Если бы. Ох если бы. Уже больше десяти лет ее знаю, упертая была всегда. Только не думал, что мы настолько разные в вопросах государства и долгов ему. Она иногда скидывает мне новости, что мобилизация призывает негодных, что несправедливо это все…в чем-то она конечно права.

По началу было швах. К нам подселяли и восемнадцатилетних мальчиков, с глазами полными слез, и два старика отметились. Одному без году семьдесят, второму под восемьдесят, пришли по повестке! Комбат рыдал в обнимку с бумагой. С мобильным не расставался, объясняя всем и каждому, что эти ошибки нужно исправить срочно, вчера! Опять по тем же бумагам сборы проходили вовремя, а вспомнить, кто и когда на них был? По военным документам я посещал сборы каждый год. А я свой военкомат без навигатора не нашел!

Так, что все-всё понимали, хоть и ругались через слово. Ну не бывает приказ без косяков. Это как в детской игре, испорченный телефон. Сказали «мобилизация, триста тысяч, боевой опыт или опыт службы инженером, сапером или связистом, до 35 лет» - и вроде бы куда-понятней-то! А к Камчатке дойдет просто «срочная мобилизация», если ничего похуже! Вот и получили в подарок старого связиста – за семь десятков лет, предписание ему выдали пятьдесят лет назад, когда стариком он ещё не был, но нужную военно-учетную специальность уже имел. Он нам кстати неплохо пошаманил с техникой. Мировые мужики, с огромным чувством юмора.

Последними привезли офицеров. Хотя все должно было быть с точностью наоборот. А потом утряслось. И все эти старики, папы пяти детей, Якуты, целых сто двадцать человек пригнали, единственные кормильцы и прочие, прочие уже не подлежащие мобилизации едут домой. Или уже дома.

Помню, как расстроился, тот самый отец пятерых детей, когда его домой отправляли после недели на сборах. Рыдал! Он де выспался за неделю в комнате на четверых. Кстати, сам не признался военкому сколько у него детей! Молчал как партизан на допросе.

Со временем ошибки становились все незначительнее, реже. Что и понятно, пообтесались, наладили механизм, к своему завершению идеальным станет! Подписать распоряжение наверху – дело двух секунд. А вот с какой скоростью суть распоряжения дойдёт (контрольным в голову) до всех участников процесса – это уже другой вопрос. Сильно отличный от расчётного.

Даже здесь эту простую истину пришлось объяснять на пальцах. Реальный мир он такой. Не за минуту до сотни и все вдруг стали гениальными исполнителями, ответственными и трудолюбивыми, а требует раскачки пребывая в бардаке вне зависимости от места, времени и страны. А уж что творилось в соц. сетях! Был бы я сторонним наблюдателем, сам бы из штанов выпрыгивал, обвиняя в злонамеренности всех чиновников, военкомов и самих мобилизованных! А по факту – безалаберность-халатность-пофигизмом, что тоже подлежит расстрелу!

— Кир, что завис?

— Думаю… лирическое настроение.

— О! Может по соточке?

Вот тоже пример, время четыре с хвостиком утра, а он пить собрался. В лагере сухой закон, но всегда находились индивидуумы, протаскивающие алкоголь. И он вроде не молодой, за тридцать, парень в серьез предлагает мне выпить перед стрельбищем.

— Ты дурак?

— Не, ну чё такое? Мы же по чуть-чуть!

— Перед стрельбищем?

Обиделся, а в глазах непонимание, он же от щедрот своей души предлагает. Для настроения! Дурак. Хотя, все как могут расслабляются. И там, за чертой лагеря я непременно бы его поддержал, а здесь – я не хочу доверять свою спину такому бойцу.

В коридоре сверкнул шеврон: карикатура Лаврова с подписью «Есть такая работа – с дебилами разговаривать», замполит промелькнул.

Ой, шевроны отдельная тема, сам заказываю пачками, коллекционером стал, да и на подарки. Основопалагателем этой традиции у нас в части стал водитель, прикрепив на руку кругленькую эмблему с веселой надписью: «Мне не страшна никакая зараза. Я русский мужик, я водитель УАЗа». Весь день ржали, залезли в интернет и заказали. Заразили всех! Зато теперь отличаем разведку по надписи: «Не ходи за мной, я тоже заблудился», и саперов по «Я сапёр. Если я бегу - старайтесь не отставать». Но перещеголяли всех только ремонтники, к которым отношусь и я: «Глаза боятся, руки из жопы. Но я не сдаюсь!» разбавив на другой руке надписью: «элитный отряд ветеранов «старпёры»» и чуть ниже «Быть воином, жить вечно». Чем мне пришелся по сердцу последний шеврон, не знаю. Я тогда чуть не вырвал его из рук товарищей. Он пришел в посылке, от какого-то волонтера, но захотелось. Получил. Приятели, конечно, покрутили пальцем у виска, но спокойно отдали. Теперь не расстаюсь с ним.

Военный инженер. Теперь военный. За две недели, конечно, нельзя стать полностью знающим, но нужно отдать должное нашим инструкторам, они впихивали в мой мозг все, до чего могли дотянуться. Так что переправы – навести или подорвать – это ко мне. Я думаю, саперы ставят, где я надумал. Или вместе с оператором дрона свалить несущую балку конструкции, чтобы сложилась в нужную сторону. В чеченскую то сапером был. А еще бег, прыжки, огневая. При правильном желании, на базе можно достать всех и научиться. Странно, что замполит боится меня теперь, глаз постоянно дергается….

На полигон нас привезли последними, сырой холод пробирался под куртку, хоть и теплая осень в Белгородской области, но осень, самая ее середина. Здесь уже громыхали оружием добровольцы. Некоторые мобилизованные тоже отстрелялись, по огонькам сигарет можно определить кто-где.

Полигон слабо освещался со стороны стреляющих и тонул в серой тьме у мишеней. Направление определяли редкие трассирующие патроны и матерный голос руководителя стрельб. На общем фоне беспечного ожидания выделялись двое.

Смущала выправка, как кол вставили, тихое перешептывание, когда остальные говорили громко, перекрикивая выстрелы. Шушукались. Подошел мой товарищ по несчастью, но уже побегавший по этому полигону, перехватил:

— Сев, а это кто такие?

— Вроде добровольцы. А чё?

— Странные какие.

— Да ладно, ты просто не выспался. Кофе будешь?

— С удовольствием.

Отвернулся от привлекшей внимание парочки, аккуратно перекинул автомат через голову и оперся на него. Маленький стаканчик-крышка кофе. Аромат заставил товарищей обернуться. Просто волшебный горьковатый, с примесью отстреленного пороха, запах манил, стоя около сырого поля и в утреннем, далеко не теплом, тумане.

Момент, когда нечто с силой выбило из рук стаканчик и ударило по автомату я пропустил. Неправильный стрекот оружия прошелся по сознанию со скоростью улитки.

Очередь прошила несколько людей. Они начали падать – что происходит? Что это? На руке золотыми искорками заиграл шеврон, почудилось даже, что он загорелся…

А потом все замерло. Упавшие люди, стрелявшие, даже пули повисли в воздухе, и из-за моей спину раздался голос.

— Нагадано свиделись воин. Постой в сторонке.

— Кто вы? Что происходит?

— Потом. Время нельзя держать долго, оно этого не любит. От тебя требуется, как закончу – нажать на курок в сторону этих… тварей. Сможешь?

Я кивнул. Она вышла из-за моей спины, коснувшись пуховым краешком, представ в роскошном платье цвета синего неба. Даже в этой тьме это можно было отличить.

Подошла к стрелявшим, так заинтересовавшим меня людям. Положила руки-крылья на их плечи и затянул:

Смотри, как быстро тает снег на светлых волосах

Ты к этой боли не привык и что-то тянет вниз

И время, словно тонкий лед, застыло на часах

Ты думал, что вас обойдет мой глупый экзорцизм?

Вокруг троицы закружили белые снежинки, они причиняли боль мужчинам, оставляя царапины на их коже. Глаза заволокло тьмой, она сочилась сквозь веки. Рот беззвучно разевался, но звука не было.

Хрупкая, на полторы головы ниже тех, кого она держит, девушка вдавила плечи, и бойцы повалились на колени.

Мне так понравилось, как я пытаюсь изгонять тебя

И кровью на полу черчу защитный знак

И каждый смертный, видя страх, готов меня понять

Но ты один понять не смог, что сделал ты не так

Огромная серая тень окружила их. Автомат, снятый с предохранителя, покрылся цветами инея, а серая тень сковала двух убийц. Из туманной тени вышли два молодых воина, оба в кольчугах, при мечах, в шлемах – они конвоирами встали рядом, и окольчуженными перчатками до слышимого хруста сдавили задержанных.

Девушка двинулась, по кругу обходя их. Темные перья слетали с ее костюма, образуя идеальный круг.

Не нужно золотых монет и дорогих камней

До них мне просто дела нет, тебе не убежать

Меня пытался погубить, но я тебя сильней

И жить тебе иль умирать, одной лишь мне решать

Круг с непонятным символом. В секунду загорелся холодным синим светом. Я вздрогнул. С удерживаемых начала сползать обычная кожа, обнажая фиолетовый покров, жилы и абсолютно черные глаза.

Воины еще крепче прижали вырывающихся тварей к земле, поближе к знаку. Упираясь своими руками в землю, вдавливали эту нечисть.

Мелодичный голос все наращивал темп.

Забудь заклятие и пойми, что я всего лишь тень

Я в каждом вздохе в пустоте, в манящей дымке, в снах

Но ты закрыл глаза и ждал, когда начнется день

Но ты закрыл глаза и ждал, когда придет весна

Из ножен вытащили мечи. Серебро стали скупо отразил светлеющее небо и замершее в пантомиме пространство полигона.

Кровь у раненых даже не бежала, рука с автоматом замерла, почти примерзла к нему. Ждал. Ждал, чтобы убить этих тварей. Людьми они точно не были.

Мне так понравилось, как я пытаюсь изгонять тебя

Но ты стоишь один в хрустальной тишине

И снег застыл, часы бегут, я буду повторять

И вот настанет смертный час, ты сам уйдешь ко тьме[5]

Воины отсекли, что-то невидимое глазу, серая тень окружила их, и они пропали. На коленях остались стоять только безвольные куклы. Окрик:

— Огонь!

Два выстрела, аккуратно, но быстро, главное не задеть девушку. Тела падают, гаснет световой круг.

— Молодец, воин. Благодарю.

— Кто ты? Кто они?

— Та, что пришла на зов своего воина. Они, демоны Пруслас[6]. Они вызывают раздоры и смерть. Если не убить оболочку после изгнания, они переползут на живых. Мерзкие твари.

Она мягко ткнула в нашивку. Синее перо на глазах превратилось в нитки и у надписи появилось синенькое перышко.

— Нам пора.

— Нам?

— Они…

За нами стояли убитые, одиннадцать человек странно раздвоились. Тела и души. Они мрачно и в тоже время удовлетворённо смотрели на тела своих убийц. Кивнули мне и встали за спиной крылатой девы.

— Спасибо, воин, еще свидимся. Надеюсь, не скоро.

И мир завертелся. Прострекотали автоматы, застонали раненые. Забегали люди, телепортировалось начальство.

Поколебало ли меня, то, что я увидел? Нет. Я рукой прикоснулся к нашивке, которую получил неизвестно от кого, за что?

Если там такие твари водятся, то как не защитить свою страну?

[1] Служба Внешней Разведки.

[2] Так называют потомков сыновей Иакова, «прародителя евреев». В книге – выполняют функцию местной Стражи.

[3] Из рассказа друга, действительно встречается устав, датированный 43-44 годом 20 столетия.

[4] Из поста: [Орда] – родная, злобная, твоя

[5] Сны Саламандры Экзорцизм, автор переделал строчки для ситуации – выделены курсивом.

[6] Средневековая европейская мифология демоны раздора, драк и сплетен.

Глава 16

Еще не открыв до конца глаза нашарила телефон. Новости отчитались о трагедии на Белгородском полигоне. Одиннадцать человек. Пусть натравивший этих бесов сдохнет. Одиннадцать! Мальчики и мужчины, добровольцы, воины… Пятнадцать раненых, но душой чувствую, будет с ними все хорошо. Хоть так.

— Что пасмурная?

— Следишь, когда я проснусь?

— Нет, просто шел будить. Что случилось?

— Я не успела. Ты прав был вчера, бесы другие. Они пахнут иначе, двигаются. А еще я не успела, и эта тварь убила одиннадцать человек.

— Когда-нибудь ты поймешь, всех спасти не получится. Никак и никогда, судьба такая. Да, гибнут люди, молодые и здоровые, им жить еще. Но у них иная судьба. Зато представь, ты не пришла к ним. Они убили одиннадцать, их бы пристрелили. Всегда найдется такой, но это бес. Он бы перетек в другого человека, мог затаиться и опять ударить, где-то на запорожской АЭС. Какие последствия?

— Печальные. Закрыть его я не смогу, если это будет сотворено руками человека.

— Там и первый раз не человек постарался.

— Так почему… а…мать моя женщина?

— Да. Настя была своеобразной, но равнодушной. Отчего не спрашивай, не знаю.

— Ее я тоже не буду спрашивать. Пока. Мне есть чем заняться. И вот что удивительно, я стала помнить свои сны. Все более четко и осознано.

— А до этого?

— До этого они казались сказкой, ночным мороком. Пускай потом я получала им подтверждение. И я там, во сне, я знаю. Мне задали вопрос, я ответила и не забыла ответ. На полигоне был Пруслас. Демон или бес. Раздоры, сплетни, драки его вотчина. Вот только как человек получил его? Как согласился?

— Скорее всего деньги. А проехал – обычным самолетом. Вылетел человек в отпуск вернулся уже другим. Попасть сейчас к нам проблематично для нежити. Ты поднимаешь барьер, но это не панацея и пролезть можно. Не всем, не всегда, но… даже из тюрьмы бегут. Тут в дело вступает подкуп, угрозы, да мало ли способов?

— Много, плюс личная выгода тех, кто тащит эту гадость. Будем бороться и не пущать.

— Ты помнишь сегодня с Вием встречаемся.

— Конечно, к скольким мне быть?

— Как начнет смеркаться. Сама понимаешь он, конечно, по свету гуляет спокойно, но любить он его от этого больше не стал.

— Тогда я к ребятам, уже соскучилась немного.

— Тебе там кто-то по душе пришелся?

Спокойный голос Кощея похолодел.

— Кось, не говори ерунды, там ребята лечатся, выписываются, всегда разные.

— Ну... да, просто пойми…мне нужно будет выделить людей на его защиту.

— Обязательно скажу, если!

Эх, если найдется такой герой, как там в сказке? И жили они долго и счастливо и умерли в один день! В моем случае это будет буквально.

— В чем сегодня пойдешь?

Спроси это у женщины и потеряй ее на час. При полой загрузке шкафа и исключительно новыми вещами! Не про меня, ну почти(!), джинсы, майка, сверху черная худи (как в той шутке: худи оно столько стоит?), с огромным количеством карманов и кроссы, а, еще безрукавка, с сумкой на пояс. На весь комплект Кощей смотрел с брезгливостью аристократа на Золушку, но опыт заставил промолчать. Сколько бы бессмертным он не быль, женщина, которой сказали, что она плохо выглядит найдет способ отравить вечность. По глазам вижу, он это понимает.

— Я готова!

— Я вижу…

— Тебе не нравиться?

И претензии в голос побольше добавить. Не купился. Ехидно оскалил клыки:

— Тебе вообще все идет!

Кстати, сам был не во фраке, а в пресловутой джинсе и косухе. То же мне модный приговор.

— Мне пора, я если что в Башне буду. Потом за тобой заеду.

— Спасибо, Кось. Буду ждать.

Разлетелись, как в море корабли. Кощей в прямом смысле растворился в закате. Воспользовался тропами? Заметила, что в быту колдун магией практически не пользуется. Привык не выделятся. Я его так и не могу увидеть старым полковником, только на фото или на видео в интернете. В принципе тоже ничего, но в своем облике он симпатичный. Правильно говорят: сказка ложь, да в ней намек. Оборотни ждали уже в машине, высунувшись из окна, уже на пороге услышала их хоровое:

— Зой, так мы едем?

— Мчим!

Спустя пять минут я передумала:

— Мчим – это просто едем, летать не требуется.

— Ну Зой! Клим, скажи ей! Мы же плетемся медленнее пешеходов!

Я осталась непреклонна, на спидометре то и дело мелькало сто двадцать.

Сегодня по какой-то своей прихоти за рулем оказался волк, Таль или Виталий Бубенин, берендей Клим сидел на пассажирском сиденье и ржал в кулак. Игривое отношение волков – их суть, собраться они могут исключительно на задании, не долго! В остальное время как великовозрастные дети. Может именно про таких и говорят, что первые сорок лет мужчины самые трудные? Посмотришь на эту умиленную морду, щенячье выражение лица и понимаешь, да, про них. Всю дорогу пришлось постоянно отвлекаться на скорость. Таль как будто специально следил, я отвлеклась, он скорость прибавил. И так до самой больницы.

— Все, приехали.

— Благодарю, вы здесь посидите?

— Не, войдем за тобой, мешать не будем.

Климу я верила, Талю не очень. Но выбора у меня не было, у ребят своя работа, я и так им седой шерсти прибавила своими выкрутасами. Зато пропуск в больницу мне уже давно Дима выписал постоянный. Ему нравилось, как я на выздоравливающих действовала.

Удивительно, но в практически всегда спокойном корпусе была суета. Не та, которая сопровождается приездом очередной партии раненых, да не та, что случается от очередного проверяющего органа. С третьей попытки отловила бегущих:

— Что случилось?

— Радость у нас маленькая, выздоравливающий жениться! Даже сумели уговорить регистратора из ЗАГСа приехать. Вот украшаем.

И действительно на первом этаже было людно. Толпа больных в десятки рук развешивала самодельные гирлянды, ставила цветы. Среди этой суеты выделялся парень в парадной форме, смущенный и красный, он порывался кому-то помочь, но его отсылали постоять в сторонке.

— Жених?

— Вроде того.

— А что не радостный такой?

— Радостный, просто…

— Рассказывай, молодой.

— Мира, невеста моя, сестра моего боевого товарища…

— Не вернулся?

Ответ не потребовался, настолько посуровело его лицо.

— Он счастлив, не думай об этом.

— Спасибо… А вы? Я кажется вас видел здесь.

— Я прихожу иногда, пою, сижу с раненными.

— Да, да! Вспомнил. Ваши песни, они так вдохновляют, вот даже я решился... – парень слегка покраснел, выдавив смущенно – Спасибо, что не забываете.

— Это вам спасибо! Чем помочь могу?

— А можете спеть? Через полчаса регистрация. Ребята подготовили пару песен нам, но так как вы…

— Ты. Давай уже на «ты». Наши предки считали, что на «вы» говорят только врагам.

— Как скажешь! Так споешь?

— Спою раз просишь.

И кутерьма закрутилась на полную катушку. Даже оборотней припахали таскать тяжести и держать лестницу. Недовольными они не выглядели, но старались при этом не спускали с меня глаз.

Регистратор явилась вовремя. Статная высокая голубоглазая дама, лет за пятьдесят, с тяжелым узлом из светлых волос. Она по-доброму поприветствовала каждого, практически царственным жестом, или материнским. Я где-то видела ее. Именно этот жест приветствия был знаком. Она сама подошла.

— Ну здравствуй, птица-краса.

В волосах блеснуло золото. Макош. Вот и свиделись, недавно расстались, а казалось вечность назад она пряла полотно мира.

— Здравствуй, матушка-пряха.

— По делу, аль любопытства ради.

— Бываю здесь, как время позволит. А тебя каким ветром?

— Я принимала Миру. Не смотри так, раньше акушеркой работала. Сейчас вот в загсе. Матушка ее, потомок моих жриц, когда худо стала, память в ней проснулась, она мое имя и прокричала. Так что Мира мой приемыш. Она меня теткой почитает.

— Родня.

— Можно и, так сказать. Благодарствую тебе за мир. Если бы ты не сдержала полотно, никто бы не успел.

— Вместе справились. Как хоть зовут тебя сейчас?

— Мария. Мария Ивановна. Не сильно оригинально, но…

— Мария, Маша – Макошь. Что ж, тебе подходит.

— Ладно, заболталась я с тобой. Пойдем, посмотрим на молодых. Ох добрая будет свадьба.

— Думаешь?

— А ты посмотри в их глаза.

Как раз в этот момент жених, немного прихрамывая выводил на крыльцо корпуса свою суженную. Да, они были просто картинно хороши. Она, темноволосая, сероглазая девушка, с ямочками на щеках, вся светится внутренним светом, и пусть в другое время, она просто симпатичная девчонка, сейчас никого красивее вокруг не было. И он, высокий кареглазый мальчишка, весь как повернутый на свою невесту, в строгом парадном облачении. Они не видели никого вокруг и так тепло было стоять в этом свете. Мягким шлейфом их счастье кружило по коридорам и переходам, освещала крыльцо, оно пахло осенними листьями, цветами с нотками больничных лекарств.

— Ты права.

— Ты знаешь, он уедет через три дня обратно. Мира говорила. Она сама пришла ко мне, попросила расписать их вне очереди. Она будет ждать.

Макош говорила с тревогой и затаенными слезами. А передо мной стояли две дороги, и вот здесь они переплетались, как тот шнур, что переплетет руки этой пары. Они сливались и шли вдвоем, потом втроем…

— Будет. И он вернется. Живой. И будет их ждать долгая жизнь. Деток трое, так судьба поведет. Один уже смотрит на нас, богатырем будет. В Деда своего.

— Вот оно как. Спасибо Гамаюн, за слова добрые, за силу великую, - и уже чуточку ехидно, - Глаза только потуши, золотом светятся, не хватало нам еще людей напугать.

— Они нас даже не заметят, благослови их Макош.

Свадьбу решили сделать на свежем воздухе, около фонтана. Его еще не отключили и в светло серое небо летели брызги, золотые дубы исполинами тянулись к солнцу. Уже по осеннему яркому и холодному. Белое платье невесты и темно-зеленая форма жениха. Они выделялись на фоне темных деревьев, тем своим счастьем, которым хочется делиться. Врачи и пациенты полукругом замерли вокруг этой полянки. Праздник в этих стенах, как уверенность в завтрашнем дне, как противостояние смерти, частой их гостье.

Громкий, обволакивающий голос богини слушали гости, слушали деревья:

—Дорогие жених и невеста! Дорогие гости! Мы рады приветствовать всех на официальной церемонии бракосочетания. Дорогие молодые.

Раньше не было ни времени, ни земли, ни пыли, ничего – забыли всё.

Я обернулся, шепот древнего заговора вплетался в официальную канву слов богини, как будто говорила она, но одно слышно всем, а второе только Нави:

— Было небылью, да стало былью, река остыла, и вода застыла – ничто. Любовь – это большое сокровище, дарованное человеку. Ваша жизнь как песочные часы, два хрупких сосуда связанных невидимой нитью времени. Время – быстрая река, никого не обойдет. Дождалась невеста жениха, как часа своего. Эта нить связала вас, ваши судьбы. А сегодня ваши сердца заключают союз биться рядом неразрывно на всю последующую жизнь. В белый цвет облечена, точно в саване стоит. На любовь обречена, свадьбы колокол звенит.

Колокольчики, серебряный мелодичный перезвон, как шелест листьев. Звук кружил по поляне, отражаясь от людей, домов звонким смехом и счастливыми улыбками:

— Эта нить связала вас, ваши судьбы. А сегодня ваши сердца заключают союз биться рядом неразрывно на всю последующую жизнь. Забирай, забирай, приходи, прилетай, на века отдана дева юная[1]. Перед тем, как официально заключить ваш брак я хотела бы услышать является ли ваше желание свободным, искренним и взаимным, с открытым ли сердцем, по собственному ли желанию и доброй воле вы заключаете брак? Прошу ответить тебя жених:

— Да!

— Прошу ответить тебя, невеста?

— Да

— Готовы ли вы легко и не раздумывая дать друг другу клятву любви и верности?

Макош из неоткуда достала красную ленту, ловко окрутила руки молодых.

— Прошу вас подкрепить своё решение клятвой. Повторяйте за мной.

— Я, Виктор….

— Я, Миролика…

— Беру тебя, в законные жёны… – вторила я, – Род благословляет…

— Беру тебя, в законные мужья… – мысленно обращалась к прародителю, – Род свидетель….

— Обещаю любить и оберегать тебя…

— Понимать и уважать тебя….

— Помогать и верить тебе….

— Всегда, что бы ни готовило нам будущее, …

— Я брошу вызов любым препятствиям, с которыми нам суждено будет столкнуться….

— Именем всего, что мы создали вместе…..

— И всего того, что будет создано….

— Я предлагаю тебе свою любовь и верность….

Изумрудные глаза Макоши светились ласковым золотым светом, отраженным в кольцах, которыми обменивались молодые люди. Могу поспорить, что она заставила в унисон биться их сердца.

Богиня была довольна. Со всех сторон хлопали счастливые пациенты, друзья, врачи, родные.

— Дорогие гости, а теперь просим к нашему скромному столу!

Усадили всех, кто был, тех кто проходил мимо, пусть даже на минуту. Алкоголя не было, большая часть гостей, да и сами врачи пить отказались. Жениху и невесте налили по бокалу шампанского, остальные ограничивались соками и компотом. Столы из столовой в форме буквы «П», рядом со мной села Макош и Клим. Таль где-то бегал, помогал, берендей сыто хрумкал овощи.

— Как тебе?

— По традиции. А где родители?

— Виктор не из Москвы, у него только мама, старенькая приехать не смогла, а у Миры никого не осталось. Только я.

— А брат, как я понимаю погиб, был сослуживцем жениха.

— Да, так и познакомились, Мира приехала навестить сослуживцев брата после похорон. И встретилась с Витей. Можно сказать, что это любовь с первого взгляда.

— Романтично. Я хотел бы подарить деньги.

— Я знаю, что подаришь ты им песню. А деньги, это нужно, но не в твоем случае. Вот кстати и гитару несут. Заметь, тащат именно в твою сторону.

И действительно, гости уже заморили червячка, кто-то отошел покурить. Жених с невестой так и сидели смотрели друг напротив друга. А вот остальные, откопав памятную мне гитару, целенаправленно шли ко мне.

— Зоя, ты же споешь? Молодые? Станцуете нам?

Меня почетно посадили на бортик фонтана, где недавно связали две судьбы. И выжидательно уставились. «Готовы ли вы, бандерлоги?»

Что можно спеть? Я перебрала струны. Самое ценное это родные. Может они смогут на пару минут прийти, что думаешь, Навь?

— Я люблю эту песню и ненавижу. Может она не для этого праздника, но без нее никак. Ваш род теперь один на двоих, я хочу вспомнить ваших родителей. Пусть они смотрят на ваш союз и порадуются.

Я отпил у взрослой жизни рано, а вот сейчас бы убежать В детство убежать, Как хочу к тебе прижаться, мама И папе тайну рассказать, тайну рассказать Вы простите мне, разлуки грешность, Время закружило, занесло. Пусть хранят ваш дом Любовь и нежность, Они из детства твоего, детства моего

Макошь заозиралась. Холодные тени, родных людей соткались из воздуха. Род видел, Род услышал. Молодые неуклюже закружились в центре. К ним то и дело подлетали их родные.

Вот погибший брат приложил руку к груди, в его глазах стояли слезы. Он знает, что его сестра назовет своего сына в его честь, она уже решила.

Помолимся за родителей, за всех живых и небожителей!

И в час, когда станет холодать, Их души свечами согрей

Помолимся за родителей, ангелам вашим хранителям…

Помолимся, и когда-нибудь, помолятся дети за вас

Помолимся за родителей ангелам вашим хранителям

Помолимся, и когда-нибудь, помолятся дети за вас

Родители, бабушки и дедушки. Они стояли, окружив танцующих молодых. Беззвучно хлопали и смахивали слезы.

Каждый стал из нас: Мудрей и старше Но лишь сейчас одно постиг, Истину постиг Дай вам Род уйти, Минутой раньше Своих детей, давно седых, Нас, давно седых Вы простите мне, разлуки грешность, Время закружило, занесло. Пусть хранят ваш дом Любовь и нежность, Они из детства твоего, детства твоего

О нет, никто кроме меня и возможно Макоши не видел этих людей. Может только казался более плотным воздух перед людьми, и чуточку холоднее, чем везде. Все хлопали, улыбались.

Помолимся за родителей, за всех живых и небожителей!

И в час, когда станет холодать, Их души свечами согрей

Помолимся за родителей, ангелам вашим хранителям…

Помолимся, и когда-нибудь, помолятся дети за вас

Помолимся за родителей ангелам вашим хранителям

Помолимся, и когда-нибудь, помолятся дети за вас

Свадьба одно из самых судьбоносных мгновений в жизни рода. Два рода могут слиться в один, или девушка уйдет из своего. Символично «схоронив» себя для своего. Но тут они останутся двумя родами. Это решение безмолвно поддержат их родичи.

Помолимся за родителей, за всех живых и небожителей!

И в час, когда станет холодать, Их души свечами согрей

Помолимся за родителей, ангелам вашим хранителям…

Помолимся, и когда-нибудь, помолятся дети за вас

Помолимся за родителей ангелам вашим хранителям

Помолимся, и когда-нибудь, помолятся дети за вас.

На малое мгновение, я дала возможность показаться душам, слегка выделив голосом слова и свою волю. Молодые застыли в движении. Силясь рассмотреть. Жених видел своего отца, статного мужчину, поистине богатырского телосложения. Видел его глаза, тот свет и любовь, одобрение.

Она видела своих, маму, папу, утерянного брата. Они аккуратно махали ей. Мама, такая же, как и ее дочь, как две капли воды, прижимала платок к глазам, посылала воздушные поцелуи. Ее отец, высокий жилистый мужчина просто смотрел на дочку, одной обнимая сына, на груди которого сверкала звезда героя, посмертная. Он поднял сжатую в кулак руку, приветствуя свою сестру и брата по оружию.

Помолимся за родителей, за всех живых и небожителей!

И в час, когда станет холодать, Их души свечами согрей

Помолимся за родителей, ангелам вашим хранителям…

Помолимся, и когда-нибудь, помолятся дети за вас

Помолимся за родителей ангелам вашим хранителям

Помолимся, и когда-нибудь, Помолятся дети за вас[2]

Музыка закончилась. В глазах молодых стояли слезы. Они поняли. Под громкие поздравления и хлопки подошли. Хрипло, в унисон:

— Спасибо!

Я только кивнула. Еще минут пятнадцать все обсуждали, кто-то курил. Макош убежала поправить макияж невесты, слезы и улыбку которой видели гости, списав на эмоциональность момента. Богиня только поясно поклонилась мне.

Я еще, что-то пела, веселое, простое, без капли силы. И все равно все сыпали в мою сторону комплименты.

Меня отпустили только через два часа, при этом оборотни недвусмысленно показывали на часы, а от колдуна прилетело сообщение, что пора и честь знать. Я-то ее знала, а вот гости нет, все просили спеть. С Макошью больше не пересекались, она перемещалась между гостей и только кивнула, когда уходили «по-английски».

— Зой, уж прости, но сейчас помчимся, Вий не любит опоздавших.

— Все понимаю.

Хотя мы и не опоздали, но я взмокла. Бешенный болид под управлением оборотня мчал по дорогам, встречным и пешеходным, стремясь нарушить все законы гравитации. Да, камеры безусловно ловили нарушителей, но экипажей ГИБДД было ничтожно мало, ведь в четырнадцатом году их массово сократили. И тут даже не рассуждение на тему, что зря, это понятно. Но как признались те же оборотни, с гаишниками часто работали Стражники, вот с ними трудно было договориться. А камеры, да штраф выпишут, да может не один и не два раза. Но те, кто ездил по правилам, так по ним и катается, а кто нет – придумывают тысяча и одну сказку про скрытые номера, которые больше некому раскрывать.

Мы приехали на самый страшный вокзал. Не, внешне прекрасный, но! Ленинградский вокзал — это оплот мигрантов со средней Азии. Больше половины краж, мошенничеств происходит именно здесь. Вот и сейчас два иностранных работника мутузят друг друга. Вокруг них на чемоданах и баулах, голосят женщины, плачут трое, нет пятеро детей. При этом патрульные затаились где-то в стороне, и прибегут только с криками убивают, с какой-то стороны я прекрасно их понимаю.

Год почти закончился, и чтобы телевидение не говорило, мигранты в большинстве своем – не добропорядочные граждане. Почти одиннадцать тысяч тяжких и особо тяжких преступлений, слишком слаба система контроля приезжающих. После чего глупо удивляться, что россияне косо смотрят на всех приезжих. Это одна из неприятных сторон, вторая тоже страшная, правда пока немного отдаленная, они «бомба» с часовым механизмом.

Среди людей, кто стремиться приехать и заработать, хотя тоже не близкие нам по духу трудовые коллективы, но в них так легко спрятать тех, и без того чужих нам по ментальности, кто приехал мстить. Мстить за благополучие. Именно они ширят разногласия, в большинстве за деньги, но встречаются и фанатики. Новая пятая колонна. По непонятной той стороне причине, создать ее из народов, населяющих Россию, не получилось, как-то мы все сплотились, оставив все противоречия «на потом», простив друг другу обиды.

Ценные работнички, например, те, что сейчас протирают друг другом асфальт, приезжают не по одиночке. Целыми даже не семьями, диаспорами, кланами, фактически став этно-группировками, через которые протекает наркотрафик, проституция, убийства и естественно они фактически становятся НАД законными анклавами, с тысячами дешевых, готовых бойцов, погружая некоторые районы Москвы в девяностые.

По мне, к сожалению, необходима нулевая толерантность к приезжим иностранцам. Нужна эмиратская модель миграционного законодательства. В которой трудовой мигрант получает лишь деньги за работу, плюс добавить судьям возможность привлекать к ответственности те самые диаспоры и кланы. Нечто похожее делается в штатах, а то берем у них одну муть, как с образованием. А вот такое, хорошее – нет. Там и смертная казнь интересная… десять лет отсидел, не нашлось аргументов в твою защиту, милости просим умереть. И приправить Китайской версией казни, это когда здоровые органы убийц пересаживают жертвам…

Какие-то кровожадные мысли меня посетили.

Драка разгоралась с большей силой и злостью, по опыту понимаю, дальше они схватятся за ножи. Когда среди них появился слепой старик, ростом под два метра.

— Пошли вон.

Пол площади разбежалось. От дерущихся повалил песок, в прямом смысле слова! Мир разделился, Ночной дозор, блин! Там треснул мир на пополам… та-та-ра-там!

— Прости, да? Все хорошо!

— Еще раз. Пошли вон, Русь для вас закрыта.

— В посольстве жить будем, мешать не будем.

Вий смотрел на джинов или ифритов (кто их знает, кто они? Как различить казаха от таджика? У нас не каждый эксперт может), как на тараканов.

— Пошли вон.

— Деньгами не обидим, золото привёз, артефакт на обмен… По-хорошему, давай, да?

Джины, шакалами начали окружать фигуру Вия. Драка будет. Что они такое не поделили? Тем самым обратив на себя его слепой взор. Или думали, что его нет, а в телах людей не поймут?

— По-плохому не хотим, хотим по-хорошему…

— По-плохому вы здесь останетесь вечно. Пора мне в столицу перебираться, уж слишком много вас здесь, непорядок. Плохо за вами мой заместитель следит.

Удар джина пришелся Вию на уровне спину, изогнутый нож соскользнул с куртки, разорвав ее. Дальше ждать не было смысла. Туманные волки Нави и так поскуливали позади меня.

— Навь, они твои, по закону Рода.

Меньше мгновения и на земле только песок и пять кинжалов. Выводок разбежался в стороны.

— Какая сильна девочка. Рад видеть тебя, Судья.

Он одной рукой прижал меня к себе, попробовав раздавить.

— Больше палача напоминаю. Как так, Вий. Джины в столице, да нелегальные. Я, грешным делом, их за мигрантов из Азии приняла.

— Так они оттуда и прибыли. Всем своим выводком. Порождение пустыни.

— Почему просочились?

— В живых проехали, а за несколько дней поездом Навь их подточила, вот они и съели те души, что в них были. Потому и сцепились, джины они драчливые, постоянно территорию делят. А теперь пойдем поедим.

— А Кощеюшка где?

— Вон стоит, с твоими сопровождающими лясы точит.

— А кто твой зам?

— Лихо.

— Не буди Лихо…

— Кажись спит гад, мышей не ловит. Я уж разберусь с этим рассадником. Пойдем. Кощей сказал у тебя есть вопросы.

Я кивнула. Вопросы были, уже не только по убийствам девушек, но и по системе, отвечающей за мигрантов из-за Грани. На подходе увидела, как колдун тихонько показал мне большой палец.

Вий волнорезом прошел вдоль здания вокзала, потом свернул в маленькую неприметную дверку, но не остановился и в прямом смысле прошел сквозь три стены, протащив нас на буксире.

Навья таможня. Огромный зал, затянутый серой дымкой вдоль потолка и стен, периодически пролетали ведьмы, в ступах, на метлах, просто летели над полом. Два раза видела ковры-самолеты и поскрипывали скелеты пробираясь в прямом смысле по косточке сквозь очереди ожидающих.

Привокзальное Навье кафе обнаружилось в полуподвальном помещении, с приятными деревянными столиками, традиционной кухней и полу приглушенным светом. В арках сделали отгороженные кабинеты, в некоторых стояли бочки. Вий заметил мой интерес, пояснил:

— Для водяных или кельпи или любого водяного существа. Они хоть и редко переезжают, но иногда путешествуют в гости заграницу. В некоторых бочках обычная вода, для речных существ, в некоторых морская.

— А это кафе, как?

— Оно на границе. Границе миров, этакая зона, где Навь разрешает чужим находиться без ущерба для их сил. Есть нежить или нечисть, которые не имеют человеческой формы, например, дриады. Последнее время они почти полностью переехали в сибирские леса.

— Как не имеют?

— Они даже в гуманоидной форме больше деревья, чем люди, с корой на лице и теле. На людях без иллюзий не появляются. Нужно поесть, а потом вопросы решать.

Мне никогда полностью не понять этот неспешный, но вкусный обычай. Обед плавно перевалил за середину, тот самый момент, когда «глух и нем». А я, тщательно жуя вкусный пирог с лесными грибами, раздумывала откуда его корни:

— Обычай имеет не одно, а несколько практических моментов.

— В слух сказала?

— Я же Вий. Так вот, самое главное тянется из забытого прошлого. Когда на земле нежить и нечисть была не сказкой, а обычной повседневностью. Мирных и кротких среди нас нет, но Род повелел, что, преломив хлеб с кем бы то ни было из Навьего племени, на время этой встречи можно не ждать подлого удара. Не опасаться, что тебя съедят. Кроме очевидного, что гость голоден, есть и еще один традиционный посыл, первое, чем угощали гостя «хлеб с солью».

— До сих пор так и говорят, встречают хлебом с солью.

— Если кровососущая нежить съедала этот хлеб, она могла умереть. Для остальных обитателей Нави и Грани соль безвредна. Ну и похвастаться тоже могли, скольких гостей приветили. Вот и пошло в мире, что русские хлебосольны.

— По сути так и есть.

— А вот про немоту и глухоту, тоже обычай, имеющий по мимо основной части, не подавиться куском, дополнительную. Гостю необходимо подумать о том, что он может сказать, а что не хочет.

— А есть традиции пустые?

— Современных полно пустых, древние все с умыслом были, а то и не одним. Те, что пусты по своей сути, исчезают со временем. Ладно, я в Москве застрял на долго, так что поговорить еще получится, запиши мой телефон, быстрее будет.

Кощей злобно проводил взглядом визитку. Где честь по чести написано: «Вий» и десять цифр простого номера, восьмерка, девятка и все нули. Интересно, что за оператор такое выдал?

— Ну а теперь к тому, зачем просили встретится. Кощей переслал мне данные. Те, кто тебя интересуют проходили границу триста семьдесят лет назад. Четыре Эмпусы, пятая тень. Документы получали в разное время, имеют источник в Израиле, прибыли оттуда.

— Источник в Израиле?

Вий сурово-слепо глянул на Кощея.

— Вот чему ты учишь пичугу?

— Я дал ей все книги.

— То же мне, книжный червь! Если она будет читать по книге в день, то лет через семьсот она по твоим меркам освоит Азбуку.

Фыркнул. Я зависла, а Вий обратился ко мне:

— Весь мир Яви для таких как мы имеет источники. В Израиле, Америке, Берлине, Канаде. Нам повезло чуточку больше, сила Нави распределена по России равномерно, без пустых мест, без перебоев и энергетической засухи. В других местах в силу разных обстоятельств, источники локальны. Например, в Секторе Газа, он работает без перебоев, а в Израиле почти магическая пустыня, те крохи что у них остались – не позволят находится сильным существам дольше определенного времени.

— Что такого сделали… чтобы такое получить?

— Они пытались расколоть свой кусочек Алатыря, и раздать его в виде привилегии. Отколоть даже малую крупицу не получилось, его украл Ажи Дахака, спрятал сойдя при этом с ума. Так вот. Около каждого осколка образуется своеобразная пустота. Именно ее принято называть таможней. В этой точке действие источника не мешает никому, как обережный круг. Выйдешь за пределы которого без специального знака, и сила источника тебя уничтожит. Быстро, если источник силен или медленно, если слаб.

— А у нас?

— У нас эти пустоты образовали птицы, когда возникала необходимость. Почти в каждом городе есть такая таможня. В Москве, Питере и еще парочке городов их несколько, но они соединены специальными переходами. В противном случае, приезжает кто-то в Шереметьево, пока до Ленинградского вокзала доползет – помрет.

— Подожди, подожди, а как же стрекозел то тот? Он просто прилетел и все…

— Не совсем, у него была туристическая виза. Или отметка, что он может посмотреть город в течении недели. А потом, если пожелает остаться, ему придется заехать на таможню и оформить постоянное пребывание. При этом за эти три дня, или неделю колдовать он сможет исключительно на внутренних ресурсах, черпать силу из Нави ему не доступно. Поэтому туристы запасаются артефактами по самое горлышко.

— Получается источник, это как двойное гражданство. А привязка сюда это либо виза, либо гражданство?

— Примерно правильно. Тонкостей тоже хватает, но основное правильно. Так, дальше. Источник в Израиле, это я сказал, триста семьдесят лет тоже… А, вот! Тень брать не стоит, у нее нет нормального паспорта или иного документа, где находится не следим, если порядок не нарушают. Эстер Мизрахи и Маайан Ротшильд уже умерли. Осталось две сестры, Атара Нахаш и Серах Малька…

— Как переводятся их имена?

— Имена ключи. Вместе они означают: «Звезда Востока источника защиты и власти змей освободит царя».

— А более приземленно? Метафоры – пойди туда не знаю куда...

— Ну это не метафора, это точное место. Камень в Нави так и находится: не зная где.

— Молчу!

— Да нет уж, лучше спросить. Где найти этих демониц, не ведаю. Вместе они не проживали, приезжали в разное время. Относительно недавно на таможне была Серах, по словам сотрудника, она была встревожена, но и только. Камер как ты понимаешь у нас нет, дольше трех дней не живут, да и сотрудников не видят. На контроле у меня призраки работают, их только специальные устройства могут зафиксировать.

— Скажи, тогда. Может в последний месяц в Москву прибыл кто-то или что-то из Израиля, Палестины, Египта.

— Я понял. Прибыть то прибывали, в посольство приехал новый посол Раяд Хаддад. Он обычный человек, но его жена аль-Джасума, ведьма сна... Полный список я дам, Соловей как раз отработает.

— Вот его точно не нужно.

Вий удивленно обернулся на меня. Даже странно, глаз нет, а видит лучше зрячих.

— Чем тебе Соловушка не по нраву.

— Не мне.

Вот теперь передо мной сидел не уютный старик-богатырь, а тот самый Вий, которым пугают по ночам.

— Что он натворил?

— Ничего такого, о чем я знаю. Но Навь сильно недовольна им, богами Прави. Она раздражена не говорит, но в присутствии некоторых я могу наговорить гадостей.

— Серьезно. Это очень серьезно, особенно после того, как ты вписала в Алатырь слова.

— Знаешь?

— Были сомнения? Тебе нужно понять, что на Руси судьи — это очень почетно. Птицы до недавнего времени жили закрыто. Передавая свои знания и умения только дочери, что благословила Навь. А тут, больше тридцати лет нет хранителя. Мы сильно волновались, что заслон падет, но он хоть и истончился, стоял. Навь, как заснула, почти устранившись от нас. Но появилась ты, я бы сказала ворвалась и все ожило.

— Мне это больше напомнило пинок под копчик с криком: «Это Спарта!».

— Пусть так. Но большую часть наших заветов ты не знаешь, при этом чувствуешь Навь лучше тех птиц, кого я знал. Подозреваю, что тут и веянье времени и то, что ты не знаешь, что так нельзя. Делаешь по наитию. В первородные времена, Гамаюн была больше номинальным созданием Рода, ее вмешательство практически не требовалось. Так и пошло, а потом забылось.

— При пересказе инструкций многое теряется.

— А при ее отсутствии легко убиться. Плохо и то, и другое.

— Согласна, то есть ты не знаешь, чем может закончится такое недовольство?

— Нет. И никто не знает, кроме твоих бабушек. И то столько «пра» назад, не факт, что она захочет рассказать.

— Тогда пока не буду. Но как донести недовольство до них?

— Никак, они это тоже должны ощущать. Можешь предупредить, можешь оставить как есть. Они не дети, чтобы учить их. Они сами выбирают свою дорогу.

— Посмотрим. Так вернемся к Атаре и Серах, нужно их найти, живых или мертвых.

— Думаю, что пока живы. Их медальоны сразу вернуться на таможню. Если такое случиться – сообщу.

— Спасибо.

Вий откланялся, да и мы засобирались, время близилось к закату. Мне нужно было подумать, как дальше искать убийцу. Список есть. Из тех краев в основном прибывают джины, да обессмерченные. Как прокомментировал Вий, это те, кто получил право на бессмертие, как тот же Самсон или Ной. Либо боги даровали, либо артефакты и те же молодильные яблоки, вариантов достаточно. Но редко приезжают под своим именем.

— Домой?

— Да, устала за сегодня. Расскажешь?

— И ты тоже!

К дому подъезжали уже порядком вымотанные, хотя время еще детское. Захватив куртку вместо безрукавки, пошли прогулялись по лесу. Кощей молчал, да и из меня сегодня аховый собеседник, больше думала, кто так чудит и гадит. Кандидатур много, понять бы кто конкретно.

Алатырь спокоен, я чувствовала его биение, но его, никакие осколки и рядом не светили. А еще, зачем понадобилось убивать демониц? Что такого они хранили, что это понадобилось именно сейчас? Или что недавно случилось такого, что понадобилось лезть в колыбель?

[1] Заговор из фильма «Он-Дракон», ну не могла я пройти мимо этого шикарного момента, но с правками автора.

[2] Авторы Карапетян и Губкин, авторские правки присутствуют.

Глава 17

Никогда не жила в Подмосковье, здесь существеннее холоднее, влажность больше. От травы поднимался тяжелый туман, и только кончики травы выглядывали над ним.

— Холодает.

— Это интересно наблюдение, в лесу зимой теплее, при том, что осень, что весна-лето холоднее. Замерзла?

— Нет, но после теплой машины продирает до костей.

— Так пошли в дом. Домовой уже все приготовил. Можно в баню сходить.

— У тебя баня есть?

Кощей изобразил знаменитое на весь интернет «рука-лицо».

— Зой, ты серьезно? Ты же следователь, сле-доват-ель! Я думал уже излазила все, что есть в доме.

— Без санкции прокуратуры, не имею привычки лазить по чужим домам.

— Как с тобой временами сложно! Что у меня, что у Яги, да, по сути, в каждого из нас стоит баня, или сауна, если дом небольшой. Это можно сказать традиция.

— Почему баня?

— Очищение, телесное и духовное. Да и приятно в жарком пару погреть свои старые кости.

— Кстати о старости. Сколько тебе лет?

— Я почти ровесник этого мира.

Глаза Кощея заволокло тьмой. Он отстраненно смотрел с крыльца, на котором стояли, в лес. Ему явно тема была не приятна, но интерес перевесил. На секунду представила, аж вздрогнула!

— И как ты справляешься? Я могу представить пятьдесят, сто лет, ну двести, максимум. А здесь… тысячи и тысячи…

— С ума не схожу. Я знаю свое предназначение, ведаю путь. Я и Яга умрем, если погибнет наша земля. Большинство людей потому и не представляют, каково это жить вечность. У них нет цели, нет понимания куда идти. Этот вопрос задавался всеми: «Что делать?» И я сейчас не в плане конкретно в ситуации, а в целом. Так трудно найти свое предназначение. Чтобы на пороге свой жизни, сказать – я прожил эту жизнь достойно. Войнам в этом плане легче, у них долг, он показывает им их путь. А ты ведешь их после смерти. Твое войско.

— Они сами идут.

— Конечно сами. Они выбрали и идут по этой дороге и в жизни, и в смерти.

— Я не думаю, что все птицы призывали воинов.

— Нет - конечно. Зачем? Были и спокойные года. Были - были, не смотри так. Уж я, то, помню. Среди твоих предков попадались и лекари, травники, ученые, реже воины и все они были судьями. Вторым – основным, конечно, лекари. Созидающие.

— Я все ж-таки воин, по старорусской классификации, следователь. К судейству ближе всего.

— Это отлично. Домой зайдем?

— Я не сильно тебя стесняю? Как я понимаю ты любишь одиночество.

— Одиночество никто не любит. Долгое по крайней мере. И нет ты не стесняешь, мне приятно, что ты здесь.

Простенькие слова, а стесняют уже меня, создают неловкую паузу, а желудок приклеивается к позвоночнику. Что после такого говорить?

— Спасибо. Мне тоже здесь нравиться. Я же никогда за городом не жила, а тут и лес, и мишка, то есть хранитель.

Кощей больше ничего не стал комментировать, хмыкнул на «мишку». Расставил руки, приглашая в дом.

— Пошли, а то замерзнем. Ужинать будешь?

— Не… точно нет!

— Слабачка! Вот на пиру великокняжеском, ммм, столько яств, почки перченые, икра бело-черно-красная, лебеди, утки-гуси – живым не уйти!

Во мне протестующе забулькал обед с Вием, даже фантазировать на тему старорусских приемов пищи не стала. Утром побегать было бы хорошо, растрясти, а то скоро с такими приемами пищи, меня придется перекатывать. Но на чай меня таки уговорили, в большой, смешной кружке, которую я негласно застолбила.

Кощей читал очередную книгу. Честно говоря, не вспомню ни одного вечера, вот так за чаем, чтобы у колдуна не было книги в руках. Почти всегда разные фолианты, часто старинные, с пергаментными страницами, переплетенные кожей, украшенные камнями. Реже современные, но все равно заново оплетенные той же кожей и гравированные золотым теснением. Когда спросила, отчего так? В ответ получила небольшую лекцию, о сохранности того или иного издания. Кстати, большая часть книг была подписана авторами, или была их первым изданием.

В особо дождливые дни, вспыхивал камин, чтобы потрещать для уюта. В такие моменты, по дровам пробегали ящерки-саламандры, огненные, живущие на территории кощеевой усадьбы. Как уточнил колдун, пока не горит огонь – они живут в духовке или спят. Гладить не рекомендуется. Три ожога это подтвердили.

— Они истинно огненные. Это не магия, что тебя не тронет, это огонь сути.

Больно не было, но два дня пантенолом смазывала волдыри. Чудо какие хорошенькие, и жглись скорее, как крапива, нежели как огонь, последствия только не понравились.

Свила гнездо и мгновенно очутилась на пыльной дороге Нави. Как в фильме, касаешься кровати и уже стоишь где-то. Мои волки кружили, ластились, требуя малую толику ласки. Только сейчас было две дороги, одна алела кровавым цветом, другая желтым, тревожным. И что делать? Желтый это тревожно, нужно посмотреть, но красный? Большой полярный лис уже пришел? Али только подкрадывается? Шагнула вперед, еще не выбрав, но присматриваясь.

Красная уже чернеть начала. От нее исходил застарелый кровавый дух, смесь железа и чего-то неназываемого, но знакомого. Жаркого, пряного.

Желтая тянула кладбищем и кровью, но свежей. И что делать? Какую выбрать?

Шепот-зов, нежным, девичьим голосом летел с красной дороги:

— Страж Родной, прилети скорей, прилети скорей, да укрой от бед…

Около алой дорожки уже стояла девушка, с длинной русой косой, неистово зелеными глазами. На голове красовался полевой венок, в косе ленты цвета изумруда. Белая, в пол рубашка, расшита красными, славянскими знаками защиты. Неуловимо знакомые черты лица, выражение, даже поза. Но при этом, эту девушку я не видела никогда.

—Светлой дороги Гамаюн.

— Здрав будь, красавица…

— Елена.

— Красавица Елена. С чем пожаловала?

— Елена Троянская. Или Елена Прекрасная.

Ах вот кто она, действительно прекрасная:

— Яги дочка старшая?

— Она самая.

— Так что за беда-кручина?

— Троя. Беда там. Неведомый ворог раскидал вековые пески, открыл могилу древней беде.

— Что за древний там замурован?

— Утукку, он не зло, ни добро. Брат Минотавра, вампир времен Вавилона. Зарыт был именем Посейдона, да жертвой сорока красавиц. Даже Амазонки помогали. Они помощницы мои, личной гвардией цариц Трои. Я их приставила охранять и защищать целостность могилы. Их не стало после Троянской войны, когда подлый Одиссей лично отправил девушек в царство Аида. Уходя из Города, я с твоей прабабкой запечатала и упросила землю закрыть то место. Вырвется, несдобровать. Он слишком древний, голодный, злой.

Елена тараторила, стремясь выдать максимально возможную информацию, чтобы убедить меня.

— Ты была пленницей Трои. Но Одиссея не любишь? Он один из тех, кто тебя освобождал.

— Да и за то я благодарна ему. Но Амазонки не сделали ему ничего плохого. Они защищали могилу. А Одиссей искал сокровища.

— Нашел?

— Да прокляли его в сердцах. И я и бабка твоя. Девушки не причем в той войне, они даже меч на него не поднимали.

— Война… лес рубят, щепки летят.

— Истинно так, так и не на смерть прокляли, дорогу домой закрыли, на том и успокоились.

— То прошлое, хватит время тратить, может и расскажешь как-то. А там что?

— Мне то не ведомо.

Желтая дорога ровно сияла в серой Пустоте. Узнать можно только ступив. Елена деланно-равнодушно смотрела на меня, ожидая моего решения.

— Навь подсказывает, что правый путь - все плохо, а левая дорога тревожно.

— Не ведаю того, птица. И не вижу того пути, не по чину мне.

— Если это Троя, то моей силы может и не хватить. Не моя то земля.

— Но воины твои там отметились, да многие и стоят еще.

Задумалась. Здесь время не сильно поджимает, Навь на размышление всегда даст лишнюю минутку. Куда же на этот раз занесет меня эта дорога. Желтая по мнению Пустоты, не критична, значит делаем шаг.

Тихий, ночной город, как в Восточной сказке или старом мультике - про доброго джина и мелкого воришку. Если бы вдали показался султанский дворец, я решила бы, что оказалась в сказке. Хотя, я в ней пребываю уже пару месяцев как.

Слишком тихий, мертвый или усыпленный городок. Очень близко застрекотал автомат. И мне под ноги вылетел армейский капитан.

Интерлюдия

Служа вооружённым силам Российской Федерации нужно быть готовым ко всему. Даже к том, к чему жизнь тебя отродясь не готовила. Этот, по сути, правильный постулат пришлось выучить наизусть, успокаивая свою нервную систему. Начнем с малого, Андрей терпеть не мог жару. Ни в каком виде, и заполярье мнилось ему лучшей альтернативой пескам. Второе, не менее важное, для него обстоятельства, что уже третий рапорт на перевод из этого песчаного ада ему не подписали, а у него брат на СВО. А он здесь. В богом забытом, песчаном аду.

Сирия, бесконечно далекая, странная, местами откровенно бесящая страна, где русские и американцы столкнулись по воле арабов. К словам Андрей не придирался и сильно глубоко в политику не лез, ни к чему. Так серединка/на половинку среднестатистический русский. Читает и критикует, и предлагает поменять все и вся, сидя на кухне. Хотя понимал, что не совсем верно трактует действия руководства. Жираф большой, ему видней исторически правильная позиция.

Как таковые боевые действия здесь не велись, так чтобы артиллерия на артиллерию, армия на армию. Все здесь исподтишка, в спину. Хотя большинство местных ладило с русскими базами, снабжали едой и главное водой.

Андрей все равно предпочитал не связываться с ними, не хамил, не грубил, уважительно кивал всем более ли менее примелькавшимся сирийцам. От греха! Мало ли кто, мало ли что – еще сыпанут в воду, не обязательно отравляющее, можно и наркотик какой. А шкурка у него одна и класть ее по глупости или во славу местной власти не хотелось. И уж тем более уподобляться амерам.

Звери, клинические. Когда США развязали войну против Асада, Андрей не знал никто это такой, ни где это. Географию помнил из рук вон плохо. Мелькало в новостях, но это было бесконечно далеко от дел службы. Да и как могут стыковаться эти два полюса? Норильск и Сирия? В его голове они были настолько разные, что даже сравнения не подобрать.

До момента, как Россию попросили о помощи. Не интересовался, насколько Сирия выгодна нам, но не просто так. Пришли, встретили. А потом случилось понимание – война. Гражданская, та, что брат на брата, и арабы — это не воины, это смертники. Толпой на одного – обязательно, толпа на толпу – страшно, лучше из-за угла, с поясом смертника и желательно твой враг чтобы пошел вместо тебя. Особенно горько это понимание прорезалось после смерти летчиков, не сказать, что совсем случайных жертв, но в конкретной ситуации точно невинных.

Гражданская война, раздуваемая опять американцами. Может Андрей и не был политиком или специально следил за новостями, но слепым точно не был. Так-то эти вояки улыбаются, своим фирменным оскалом, как папуасам протягивают жвачку или еще какой хлам, что арабам, что русским. А в глазах страх, когда смотрят на триколор. Крысиный страх, подлый, мелкий, гадливый. Бедная крыса, умнейшее ведь животина, но морда такая – что ассоциируется с такими вот элементами.

Сейчас, почти через год после начала специальной операции России стал по-настоящему выгоден конфликт в этой пустыне. Он затягивает американцев как в зыбучий песок, их деньги, их силы. В военном плане, как раз – нет, армия США не способна вести полноценные боевые действия в этом регионе. Даже против хуситов, а армия у них – никакая! И это еще комплимент арабам. Индивидуальные бойцы США ничего так, есть парочка, у арабов, наверное, тоже, но не видел, скрываются где-то?

Вся американская армия, которой он насмотрелся на годы вперед, это банды. Вот тут прямо в точку, разбойники с большой дороги. Где грабеж важнее задачи, где смерть гражданского не более чем цифра в отчете, за которую даже «ай-яй-яй» не скажут.

А была ли она другой? Ирак? Ливия? Сирия? Босния? Югославия? Центральная Америка, Африка, Юго-Восточная Азия? Да та же Грузия с Украиной? От одного перечисления голова закружилась. Или это от проклятого солнца?

Но виноваты все равно русские. И обвиняют, так интересно: Как Кремль смеет мешать США свергать сирийское правительство? Даже слов не найти. Имеются ввиду цензурные, не печатных даже слишком много. А и они не передают то душевное «какого черта».

Сегодня предстоит обосноваться в городке Эр-Растан в провинции Хомс, на не совсем определенное время. Прибыли они вчера, сегодня уже тщательней проверили местность, познакомились с гидами. Полюбовались на филе подопечных археологов. Те скомкано, в пустоту, поздоровались и опять уткнулись в землю. Эти бессмертные, прилетели как мухи на мед, игнорируя летающие снаряды и простое человеческое самосохранение из-за какой-то гробницы времен Трои. Кстати, после такого налета и открылась эта мозаика, как только не раскололась?

Андрей в школе вполне осилил труды Гомера и даже не заснул. Больше всего его тогда привлекли приключения и чудовища, но чего он никогда не мог представить, так это столкнуться с чем-то Троянским. Было любопытно, но большинство ученых – это иностранцы, которые через губу разговаривали с военными, а вторую половину без словаря древнегреческого понять было выше его сил. И то же, вы не знаете? Как можно? Вы же образованный человек!

Ребята уже стояли на постах, стараясь максимально спрятаться в теньке. Сегодня хоть немного прохладнее, всего двадцать девять плюс, да и ветер со стороны местной речки прохладный, наполненный водяной пылью.

Плотину на реке Оронт было видно почти с любой точки города, местные использовали ее для орошения, да и огромный затопленный карьер давал спасительную влажность. Обычно им так не везло, пустыни, пустыни и еще раз пустыни. Где вырытый колодец источник воды, но расходовать его только на питье. В городке им даже в местных банях выделили постоянные душевые.

Андрей честно простоял под струями воды часа полтора, выковыривая песок из особо труднодоступных мест. Он и подумать не мог, что забьется эта гадость даже туда! Потом пришлось выйти и вернуться к обязанностям. И к песку, залетающему маленькими иголками под одежду.

Эр-Растан когда-то был даже столицей, но больше выделялся как стратегический городок, который, не смотря на вакханалию прошлых лет сумели сохранить. Подумать только, пережить тысячелетия и быть разрушенным невеждами. Полосатая саранча истории.

— Все тихо?

— Да, капитан.

Он пошел к следующему посту. На душе не спокойно, вот и ходит проверяет, стремясь действиями унять зуд. Городок уже изучил, по большей части он был вымершим. На противоположной стороне в пику русским организовали свой форпост американцы. Ветер доносил их ржание. Не смотря на запрет скорее всего они уже пьют. Кто им в этой мусульманской стране поставляет алкоголь неизвестно, но мало того, что сами к вечеру в дугу, так еще и моим бойцам предлагали. Бесили неимоверно. Мои тоже хороши, пару раз ловил, одни раз не удержался, ремнем выдрал. Да ремнем, взрослого человека…ну не убивать же сразу?

Местный командир, Патрик, кажется, все предлагал ему с ним выпить. Так сказать перезагрузить отношения. Был послан через океан язвительно-вежливым маршрутом с предложением к его правительству по снижению эскалации путем наведения баллистических ракет. Обиделся.

Все эти заумно-политические слова «перезагрузка», «снижение эскалации» - на деле только давали передышку той стороне. Восьмидесятые, девяностые и нулевые – инструкция, как России, а главное ее военным, не надо делать. Все эти революции, оранжевые, бархатные, не приведи разум радужные, это слишком доброе отношение его страны к миру.

Смех не прекращался, на встречу Андрею вразвалочку, увешенные оружием вышел американский патруль. По стойкому амбре, пили. Как есть разбойничья шайка.

— Комми! Hi!

Капитан кивнул и отвернулся, краем глаза продолжая отслеживать маршрут чужого патруля. Английский он знал на бытовом уровне, да и это не первая встреча. Они обсуждали никчемность русских. Демонстративно, едко, за спиной. В лицо скажут, что я не так понял, не то услышал и вообще мы варвары. Это про тот случай, когда мой лейтенант за такие слова одному америкосу в морду дал. Кулачки у летёхи пудовые, ростом под двушечку, а английский понимает, как родной, иняз закончил, да вот в армии нашел свое место. Ответить они смогли только бумагой, наш комбат ей в туалете место нашел, да летёхе указал, что бить нужно аккуратно, либо тело найти не должны. Лейтенант только оскалился, со словами «будет сделано». И как с такими иначе договариваться? Андрей знал только один способ, два метра под землю, но начальство пока не соглашалось, в открытую.

Хотя лучше огородить тот остров, и не выпускать никуда, как резервации для индейцев. Договариваться с ними не о чем и не за чем. С того самого Бреттон-Вудского соглашения. Уж не вспомнить кто тогда сидел на холме в Америке[1], но прав был вождь, миропорядок по указке США нах нам не сдался[2]. Сталин их тогда со многим послал, в долгое эротическое путешествие, но простить ему не смогли деньги. Те, что не захотели платить по ленд-лизу. Вроде потом заплатили, но это уже после. К сожалению.

Сами по себе жители Америки может и нормальные, но подальше от нас. Для них Хорошие русские – только мёртвые русские. Этому их учат, даже вколачивают в голову, не соглашающихся объявляют, чуть ли не сумашедшими.

Вообще, эскалация, как мировая, так и между США и РФ – это хорошо. Больно только, что платим мы своими жизнями, а амеры и нагло-саксы чужими. Но, с другой стороны, как бы ни было больно, если армия не воюет, она разлагается.

— Все тихо?

— Да капитан.

Дошел до раскопок. Археологи как муравьи копаются около огромной плиты с мозаикой. До захода солнца стараясь успеть расчистить себе еще кусочек маленькими кисточками.

Вчера гоняли журналистов. Не то, что против прессы, но двое чуть на растяжках не полетали. Контроль над городом сейчас у выборного правительства, но повстанцы или как их там называют, ставят такие сюрпризы каждую ночь. Не только здесь, везде. Вот и проверяем каждое утро. И не то плохо, что кто-то из этих щелкопёров взлетит, их предупреждали, их сто-пятьсот раз обучали, а вот начальство взгреет – это много хуже. Да и писать эти акулы будут, что их брата специально подставили.

И в этой ситуации кто крикнул, тот и молодец. Оправдываться всегда не выгодно, посмотреть хоть на тот Боинг из или в Малайзию, орали как оглашенные, что русские виноваты. Прошло сколько? Лет пять и тихо-тихо почти шепотом, это не русские. И что? Ничего, то, что нам не горячо не холодно, от обвинений, можно это опустить. Другой вопрос, что Япония уверена – Хиросима это мы, Нагасаки – тоже мы. А придурки на Капитолийском холме – белые и пушистые. Хочется иногда стать теми, кого видит в нас мир и послать ракету.

Глянул на мозаику, Посейдон очень подходит.

От огромной картины веяло холодом. Амазонки, Посейдон, с трезубцем, или как поправили археологи – Нептун, троянская война и какое-то чудовище, на подобии Минотавра, голова бычья, тело человека. В целом очень красиво. Но жутко.

Со вчерашней ночи, как прибыли и расположились, бойцы тихонько рассказывают друг другу, что они слышат голоса, или эхо. На дежурство около этой плиты не загонишь. Так-то все стрелянные, но здесь вставать на пост не хотят.

— Смотрите!

От неожиданности вздрогнул.

— Смотрите, здесь соль!

Группа сумасшедших сгрудилась в углу мозаики, гомоня на всех языках, от арабского и английского, до русского-народного.

— Что интересно такого в этой соли?

— Этим чудикам интересно то, как она сохранилась.

— А вы?

— Сергей, местный переводчик. Группа смешанная, плюс здесь много военных, в том числе из России, потому наняли меня. И как археолога, и как переводчика.

— Отлично! Так что там с этой солью?

— Ровная полоса вдоль мозаики. Видите, мужика?

Один из группы в позе копателя картошки шел с кисточкой вдоль огромного каменного изображения.

— Ну?

— Он смотрит, где заканчивается соль.

Откуда-то из-под земли послышался крайне тихий голос:

— на Буяне том, да высок курган

— Слышите?

— Что простите? Вроде ничего не сказал, послышалось.

— Да, да, наверное...

— Алатырь лежит во всю ширь, не поднять его не свернуть его

— Вот опять.

Со стороны послышались в начале вскрик, потом просто крики и, наконец, брань. Кто-то из ученых случайно смахнул соль в сторону. Его коллеги, чуть не с кулаками накинулись на недотепу. Видите ли, сфотографировать не получилось!

— Нет, простите, не слышу. Я пойду, а то эти стариканы все без меня раскроют. Вон уже смахнули. Вы бы в тенек зашли, может напекло?

— Скорее всего. А что смахнули?

— В древности считалось, что соль запирает злых духов. Найти целый такой барьер неимоверная удача, а этот… в общем пойду. Бывай.

Холодная капля прогулялась по позвоночнику. Заторможено кивнул Сергею.

Переводчик-ученый ушел, расталкивая группу и вливаясь в дружную ругань собратьев по кисточке. Его пестрая футболка развивалась разляпистым флагом среди сдержанных песчаных красок. Как какаду.

— Да на остов тот, да на тот Буян…

Шарахнулся от этой плиты. Чур меня, от перегрева уже мерещиться всякое!

Но до позднего вечера, продолжая обходить свои временные владения слышались эти слова. Шепотом, эхом, звоном. Ближе к вечеру город и раскопки утихли. Уже не звучали крики возмущения, не слышна ругань. Исключительно шелест пологов палаток, да тихие, невнятные разговоры у костров, и одни и те же слова заговора, мерещившиеся мне с самого приезда.

Селится в домах ученые отказались, стремясь быть ближе к своему детищу. Огородили пестрой рыжей лентой находку и смотрели на военных с осуждением.

Закаты и рассветы в пустынях, то единственное, что не на долго могло примерить Андрея. Это зарево красоты, плывущее в жарком воздухе, на фоне остывающего неба. Ночью в пустыне неимоверно холодно и зябко, кое-где песок покрывается изморозью, но вот этот момент.

На фоне алого диска стала видна фигура. Потом растаяла. Потом появилась вновь. Зрительная иллюзия продолжалась недолго. Фигура в плаще растекалась в мареве как медуза на пляже. Если бы не то внутреннее беспокойство, можно было бы насладится очередным миражом.

— Капитан? Всю любуешься?

— Спрашиваешь! Это единственное, что мне здесь нравиться.

— Спать иди, твоя смена через три часа, я пока посты пробегу. Зябко что-то…

Зябко. Поспать никак не получалось. Так-то он привык к походной жизни, засыпал хоть стоя, хоть сидя, но сон не шел. Капитан сел на спальник, раз спать не могу, пройдусь, думал он, надевая берцы.

— Войны шли по дороге той…

Опять этот шепот. И земля вздрогнула.

Андрей выскочил из палатки, ощущая ногами как двигается земля.

Город вымер. Нет ни света фонарей, костров, да даже мобильные и то не отсвечивают. Никто из военных не дернулся. Послышался еще один треск и снова землю повело, пришлось даже уцепиться за машину. Сверху никаких хвостов не летело, не жужжали БПЛА, даже звезд на небе и тех не наблюдалось, хотя вчера была почти полная луна.

Автомобиль, кстати, противно запищал сигнализацией, но других людей Андрей так и не увидел.

Забежал в соседнюю палатку, все спят. Пульс прощупываться, дышат ровно, на внешние факторы реакции ноль целых, хрен десятых. Завыли соседние машины. Химия? Тогда почему он не в отключке?

Половину города тряхануло еще раз. Слышно было как плескается вода по берегам дамбы. Но никого. Солдаты на посту сидели, лежали, стояли опираясь на стены и транспорт. Землетрясение? Не похоже, движение в одну сторону, можно сказать равномерное.

— да чиста вода, да ручьем текла, да по всей земле та вода прошла

— Кто здесь?

— пронеси меня, да в поля родны, да Буяну ты, расскажи, покажи…

— Кто говорит?

— Страж Родной, прилети скорей, прилети скорей, да укрой от бед…

Андрей бегал в разные стороны, не понимаю откуда идет звук? С какой стороны? А потом еще один толчок сбил его с ног.

По сухой земле шли трещины. Паутиной убегая в даль, крошась и ширясь. Тихий щелчок, проверка патрон.

Ползком до угла, потом заглянул в палатку археологов. На земле лежали трое, один, тот самый археолог-переводчик Сергей дышал медленно, но, как и все не реагировал ни на какие действия, два других…. По одежде это были ученые. Только по одежде. В остальном размотанные египетские мумии, высохшие до кожи и костей, а над ними непонятные монстры, размером в кузнечика переростка и человеческими лицами.

Рывком отпрянул от них, рефлекторно нажав на крючок. Загрохотали выстрелы, завизжали твари. Пола палатки захлопнулась, я так и сидел, целясь в темную ткань. Когда к плечу прикоснулись, резко перевел прицел:

— Не укушу, вой. Ты не спишь, потому поможешь.

— Кто вы?

— Это не важно, важнее кто там!

Девушка в странном перьевом платье указала на отгороженную мозаику. Я в секунду поседел. Плита в сто с лишним квадратных метров была отодвинута, дом над ней как картонка отброшен и лежал на боку.

— Утукку. Местные вампиры забытого мира. Не стоило трогать гробницу.

Она легонько качнула головой. Вопросов было миллион, но вечный и главный пересилил:

— Что делать?

Из пролома вылезала голова. То ли быка, то ли черта, почти два метра, а по краям зияющей раны сидели те самые атомные кузнечики.

— Я позову и нам помогут. Патронов много? - кивнул, - Тогда гаси мелочь, не дай им разлететься по городу и дальше.

Больше она не обращала на меня внимание. Я стоял в шаге от нее, а между нами завихрились серые тени. Прикасаясь ко мне, они промораживали мои ноги до костей. Тихий – тихий голос отразился от стен.

Из-под покрова тьмы ночной

Из чёрной ямы страшных мук

В руках девушки образовалось маленькое солнце, освещая все вокруг, удлиняя тени. Яма под мозаикой превратилась в адский провал, из которого торчали рога и часть морды с невообразимыми клыками.

Благодарю я всех богов

За мой непокорённый дух

Сотни ног из неоткуда сделали шаг в сторону бывшей мозаики. Кони, люди, музейные пушки. На ходу перестраиваясь в упорядоченные ряды и с ходу заряжая старинную артиллерию. Вперед на отличном боевом коне вылетел мужик в царской форме, вроде полковник. Роскошные бакенбарды, золоченая форма, несколько непропорционально лицо и как будто сильно прищурен один глаз. Он покрутился на коне, усмиряя животное, и выхватил саблю.

И я, попав в тиски беды

Не дрогнул и не застонал

Около меня стоял мужик. Точнее солдат, в старой синей форме с кипельно белым крестом на груди и спине.

— Ты стрелять будешь, мил человек?

Кивнул, как-то судорожно. Подлетел автомат, звук слился с выстрелом пушки. Освещенное пространство заволокло серо-сизым пороховым смрадом.

И под ударами судьбы

Я ранен был, но не упал

Они летели в разные стороны, я только и успевал нажимать на спуск. Рядом грохотали пушки. Капитан с ужасом наблюдал как полковник руками указал на провал в земле, как несколько десятков призрачных людей встают по краям провала, держась за руки.

Автомат накалился, глаза слезились от пороха.

Не упал

Я ранен был, но не упал

Шесть выстрелов калибром семь шестьдесят два, три крупных ядра утрамбовали чудовище обратно. Солдаты в оцеплении склонились над ямой, помогая товарищам они из своих тел образовывали мостики. Маленькие чудовищные кузнечики всячески мешали. Кусали, толкали, но решетка из тел росла.

Не упал, не упал

Я ранен был, но не упал

Из провала то и дело вылезали руки чудовища, кто-то из цепочки людей держался на последнем издыхании. Андрей видел побелевшие сцепленные руки, залитый кровью белый крест.

Оставшиеся окружили отодвинутую плиту, по команде полковника подняли ее. Я видел, как напряглись их лица, призрачные они или настоящие, а здесь минимум кран нужен.

Тропа лежит средь зла и слёз

Дальнейший путь не ясен, пусть

Шаг, второй, солдаты продолжали маленькими шажками двигаться в сторону провала. Мелкие бесы кружили вокруг, их отстреливали и кололи, они падали и рассыпались серным песком. Андрей прицельно сбивал тварей, стараясь не позволять последним приближаться к строю солдат, одиночными. Патронов хоть и хватало, он при себе держал минимум пять рожков, но и сколько еще тварей – неизвестно.

Отвлекся, и со спину последовал толчок. Секунда и сотни мелких игл впились в спину. Рефлекторно упал в ту сторону. Колоть прекратили, мгновение радости сменилось болью в руке. Тварь переползла на автомат и с удовлетворенным писком укусила за руку.

Но всё же трудностей и бед

Я, как и прежде, не боюсь

Ом, да-а-а

Перехватить автомат капитан не успевал. Накатила слабость, на глазах рука начала сохнуть.

Со стороны девушки прилетело перо. Оно, словно ножом пробило тварь, попав неимоверно острым кончиком в рану. Тварь распалась, протекла черным песком на землю. А девушка даже с дыхания не сбилась, осторожно приближаясь в сторону провала и удерживая маленькое солнышко в руке.

Не важно, что врата узки

Меня опасность не страшит

— Иди за ней.

Солдат, стоявший по левую руку, кивнул в сторону своих сослуживцев. Те в свою очередь уже дотащили до ямы огромную мозаику, держа ее параллельно над живым мостом.

Я — властелин своей судьбы

Я — капитан своей души[3]

Девушка и за ней капитан дошли до изголовья, где в черном разломе лежало нечто. Она кивнула и плиту водрузили на место. Рядом стоял полковник, он грустно держал повод своего коня. Взглядом провожая своих солдат. Как понял капитан, оставляя призрачных солдат вместе с чудовищем. Сторожить.

Я — капитан своей души

Своей души… ей-ооооо

Плита с хрустом встала на место и засияла песчано-золотым светом. Несколько секунд плита светилась потом медленно угасала, закрывая под собой солдат-стражников. Полковник вскинул руку к треуголке, оставшиеся вытянулись и отдали честь. Здоровой рукой потянулся к голове, спина распрямилась…

Девушка на последнем дыхании вырвала из моей руки перо и с силой вогнала его в свой светящийся шар и мозаичное изображение. Перо и свет мгновенно впиталось в панно и мозаикой сложилось над общей картинкой.

Я — капитан своей души-и

Свет погас. Вокруг никого не было. Призрачные солдаты исчезли, не оставив ничего, кроме памяти о себе. Девушка-птица сидела и смотрела на мозаику. Немного проморгавшись осознал, что на небе появилась почти полная луна. Ее света хватало, чтобы разглядеть руки крылья, рыжую косу сидящей заметил .

— Ты в порядке?

— В полном. Как же сложно их здесь оставлять… Спасибо вам воины…

— Оставлять?

— Да, они будут оберегать покой Утукку. Его от нас, нас от него.

— А кто эти воины?

— Воины Карягина. Ему не привыкать сдерживать пустынных тварей. Но все ж таки они не дома. Я запечатала плиту кровью. Твоей. Скоро ты поедешь домой, ключ от замка нужно держать подальше, если не хотим открыть это снова.

— Я ключ?

— Да. Затвор можно закрыть только живой кровью. Человеческой.

— Что мне с этим делать?

— Жить. Тебе и твоим потомкам. Правда не советую больше приближаться к этому региону.

— И в мыслях не было.

— Ну вот и славно. Пора мне. А вот, это тебе от полковника, за храбрость.

В моей руке блестел красный крест, с черной каймой, белым центром, рисованным полотнищем и золотыми мечами.

До утра я сидел у мозаики. Алый рассвет в пустыне, красиво. Все преобразилось, а вот ощущение реальности не вернулось. Встал, поклонился:

— Ребят, - обратился я к тем, кто остался в этой могиле, - Спасибо вам. Не знаю уж что я там видел, что померещилось. Не суть уж важно. Верите, как у Гоголя, и до сих пор не вериться. Пора мне, домой. Свою землю защищать. Не поминайте лихом.

Сидя в самолёте, через три дня, сжимал кроваво-красный крест. Владимир третьей степени, последняя прижизненная награда полковника Павла Михайловича Карягина, шефа семнадцатого егерского полка[4]. Спасибо воины, что храните нас и после своей смерти. Когда-нибудь мы с вами встретимся!

[1] Президент США Гарри Трумэн

[2] Сталин в декабре 1945 отказался ратифицировать Бреттон-Вудские соглашения. Этот отказ участвовать в строительстве нового миропорядка по правилам США

[3] Непокорённый Дух Трек – Drummatix

[4] 1752-1807, участник русско-персидской войн, 493 русских против 20 тысяч персов. Карягин против Абаса-Мирзы, выжили чуть более ста русских, потери персов неизвестны.

Глава 18

— Проснись, птичка!

Я, отгоняя страшный сон, в виде аж целого колдуна (!), спряталась под одеяло.

— Проснись, Зоя!

— А-а, да…

— Пора вставать! Зоя?

— Еще минуточку.

— Зоя, пора. У нас очередное убийство…

— Труп уже может подождать…. Какое убийство?

Я колесом подлетела на жесткой кровати в высь, как на батуте. Очумело огляделась, комната расплывалась, от недосыпа? Наконец, сдула вылетевшую из косы прядку и собрала колдуна в фокус. Кощей сидел на краешке уже полностью собранный и сосредоточенный.

— На кладбище убили одну из эмпус. Атара Нахаш, ее обнаружил Хозяин кладбища.

— А почему на кладбище? Что за Хозяин?

Поднять меня подняли, разбудить еще не сообразили. Ей Род, как мешком долбанули.

— Востряковское, еврейские захоронения. Хозяин кладбища сообщил Стражам. Олег нас ждет.

— Где ждет?

— На кладбище. Проснись наконец, ты на сову похожа. И песок в кровати! Ты Баби у Анубиса приватизировала?

— Нет, из Трои, наверное, а почему сова?

— В Сирии? А там что не слава Роду?

— Утукку. Елена попросила. Так почему сова?

Мы теперь оба недоуменно друг другу дырки сверлили во лбу, но Кощей пришел в себя быстрее. Опыт не пропьешь, но похоже и не проспишь!

— На глаза свои посмотри.

У шкафа стояло огромное зеркало-трюмо, я кое-как до него добралась, попутно чуть не расквасив нос о тумбочку, зацепившись за одеяло. Ну совиные, не совиные, шальные точно, а еще желтизной помигивают. По очереди.

За мной тянулся след, из мелкого пустынного, всепроникающего песка! Из меня песок еще не должен сыпаться! Может это все-таки от Кощея?

— Песок с тебя.

Не согласился гроза русских сказок с невысказанным подозрением. Мысли читает, зараза страшная!

— Что там за убийство?

— Все как ты любишь, сверх ранее утро, девушка, кладбище!

— Спасибо, только кофе нужно к этому натюрморту. Ты со мной поедешь?

— Коне-е-ечно! Де-э-евюшка, кладбище-е-э!!!

Пришлось садануть колдуна по плечу, а то его завывания стали напоминать голливудского полтергейста среднего пошиба. С кавказским акцентом.

— Выползай давай, мне одеться нужно, я в спортивно-пижамном виде на кладбище не попрусь. А то за свою сойду.

— Жду внизу, оденься потеплее, там холодно.

Запихнув себя в начале в форму, юбка и форменные, еще летние ботинки обеспечат мне вечерний лекарственный марафон, ну нафиг! Тем более ночью и скорее всего кроме Горчакова, людей там не будет, на крайний случай отбрехаюсь. Итого: высокие ботфорты, новые лосины из черной кожи, длинная худи и кожанка, на счет комфорта не знаю, но стильно и мне нравиться. И достаточно тепло.

— Ты шмоточница!

Обвинила я свое отражение в зеркале. Язык демонстрировать не стала, перебор, мне и иных обстоятельств хватит для ПМЖ в Кащенко.

Кощей тем временем повис на перилах, грызя яблоко. При моем появлении, в первую очередь чуть не подавился, затем ехидно оскалился:

— Ты же говорила, не хочешь сойти за местного обитателя? Череп вообще в тему!

Ну да, подаренный Кощеем оберег подмигивал изумрудным глазом из распахнутой куртки. Что поделать, именно этот артефакт нравился мне больше остальных. А уж как он перекликался с моим настроением!

— Это стильно!

— Конечно-конечно!

— Ну красиво же?

— Очень! Для байка правда холодно, но стиль мне нравиться. Поехали, стильная-птица.

Пришлось голову задрать и нарочито чеканя шаг спуститься по лестнице.

Полчетвертого утра, рай водителя, пробок нет, людей нет, только желтые рыбки таксистов прибиваются к берегу-тротуаров. Пожирают поздних пешеходов и юркают в неизвестность.

Востряковское кладбище встретило тишиной, темнотой, сыростью, в начале… В середине раскрашивая серо-черную предутреннюю серость мигали синие маячки. Превращая и без того не шибко реалистичный пейзаж в откровенный хоррор. Ухоженные надгробия-стелы ритмично удлинялись и укорачивались в такт свету.

Сотрудники патруля спокойно курили[1], перебрасываясь ничего не значащими фразами. Их легко понять, почти конец смены, а тут такая подстава. Вот они и гадали, отпустят, не отпустят? Успеют сдаться вовремя, или пролетят, спорили лениво, больше переливая из пустого в порожнее. Немного насторожились при нашем появлении.

— Привет, какие здесь новости?

Я предупредительно раскрыла корочку, в которую двое впились взглядами, мгновенно теряя профессионально-настороженный интерес. В неясном свете, только опыт позволяет выхватить нужную им информацию.

— Здравия желаем товарищ майор! Труп нашли около двенадцати тридцати, совершая объезд территории. В начале даже ничего не увидели, потом показалось, что кто-то бежит, ну мы тормознули и я вышел из машины, чуть в глубь, а тут она. Дальше по форме.

— Ясно, рапорт жду утром, а сейчас оцепите, как закончим, отпущу.

Ребята облегченно вздохнули и стали изображать бурную деятельность, по факту-то уже все перегорожено. Просто дала повод немного расслабиться и не мозолить глаза руководству, а то стояли у машины как два тополя. И без указания покинуть опасную территорию не могут. А так, есть команда, все и ринулись выполнять.

— Профи.

— Спасибо, привычка. У меня нет возможности избежать руководителей, а вот они не горят желанием с ними сталкиваться. В моей власти им помочь. Не знаешь кто эксперт?

— Думаю Влад уже на месте, я отправил ему сообщение.

— Твой опыт, это тоже что-то с чем-то! Ты засыпал меня комплиментами, колись, что?

— А просто так нет?

— Нет.

— Соловей здесь, примчался, когда на пульт поступил сигнал.

— Я все больше хочу посмотреть этот пульт.

— И все?

— Ты только что, пел дифирамбы моему профессионализму. Уж как-то потерплю его светлость.

— Благодарствую!

— Не юродствуй!

— Ладно, пошли, труп там.

— Ты же с патрульными и словом не перемолвился?

— Зато смерть я чую далеко вперед.

— Кощей? Тут все умерли.

— Так не вчера же!

— Может и вчера!

— Может, но труп все равно там.

В свете установленных ламп, суетились люди. Поправочка, два человека и шестеро навьих детей… детин. Горчаков смотрел на всех, как в зоопарке на змей. Страшно, но интересно. Заметив меня и Кощея, ринулся в нашу сторону, чуть не снеся одного из кощеичей. А нет, еще Соловья почти снес, как мило… Я не знаю, достойно ли это, но хоть такая маленькая месть, существенно подняла настроение.

— Привет, феникс!

— Можно просто: Рад тебя видеть товарищ майор!

— Тогда уж Вас!

— Вас нельзя, не по Покону. На Вы называют врагов!

— Сурово. Так, я пока здесь человек новый, но Влада уже видел… с его новой ролью не смирился, ну да ладно. В общем, Атара Нахаш, документы валялись у соседней могилы, только права, но с фото совпадает. Дальше, убийство было совершено здесь, около полуночи, как и в двух предыдущих.

— Тебе для справки, эти трое эмпусы, дочери Гекаты.

Олег дернулся, пробормотав ругательства еле слышно, записал себе в другой блокнот пару слов и вернулся зачитывать первый:

— Что за ритуал, Влад пока не называет, не уверен, лучше сама спроси! Эти, что прибыли, чуть меня не выгнали с места преступления, утихомирились, когда я этот кружочек показал. Строгие.

— Не совсем, почему здесь еще патрульные из людей?

— Не ко мне вопрос, Кощей. Сам со своими людьми разбирайся, я вон, Зоины приказы выполняю.

— Разберусь.

Широким, таранным шагом пошел отлавливать подчиненных и устраивать им веселую жизнь.

— Суров! Черт с ним, пошли посмотришь на жертву.

Кивнула и пошла вдоль могил.

В этот раз, увидев жертву, не испытала никаких странных желаний. Навь в данный момент не хотела мне сказать ничего. Жаль, но прикинув поняла, на первых двух местах преступлений не было столько навьев. Там в основном люди суетились, может это как с отпечатками, кто последний оставил, тот и виновник.

Утопая в кладбищенских цветах, со спины высокого постамента лежала жертва. В метре высились каменные цветы. Дорогая могила. Случайно или специально?

Девушка была прекрасна, при жизни, и сохранила эту красоту после смерти. Белое, атласное платье, в жемчужный отлив. Платье, практически идентичное, двум предыдущим, разница в цвете. Роскошный бант на тщательно расчесанных черных волосах, расправленный, по линейке вымеряли? Полуприкрытые, словно у спящей глаза медно-желтого цвета.

В руках убитая держала короткий скипетр, с пустым навершием. Судя по всему, там покоился камень, который либо унесли, либо и не было изначально.

Вытащила пару перчаток, надела и приподняла сцепленные руки жертвы. На молочно-белой коже жертвы остались следы двух колец, по одному на каждой руке, на средних пальцах. Мне около одного из синих ободков было небольшое пятно.

— Влад?

— Привет, рад тебя видеть.

— И я тебя. Видел? Как отпечаток пальца.

— Да, фото уже есть, но сразу опечалю тебя, моя дорогая ведьма, снять его не получится. Сейчас даже самый последний ребенок знает, что все нужно делать в перчатках. Это эмпуса, точно тебе говорю, третья уже.

— Заметно. Значит, скоро ждем четвертую, если не найдем убийцу раньше.

— Пф-ф-ф!

— Не фыркай мне тут. Если стражи поднимут свою пятую точку, то шанс есть. Хотя я бы больше на Олега поставила….

— Ты думаешь, мы ничем не занимаемся?

Ну, конечно, Соловей! Влезть, когда не просят, это для его Эго. Даже на кладбище выглядит, что на приеме у королевы - темный пиджак, кипенно-белая рубашка, запонки даже с расстояния посверкивают камешками, мажор! Бесящая улыбка с золотым отблеском, как после салона прическа, руки не вижу, в перчатках, но свою зарплату я бы поставила на то, что тоже салон постарался. Кстати, не мешало бы мне сходить, моя мастерица, поди забыла, как я выгляжу.

— К сожалению, я в этом уверена. Олег, есть что-то интересное?

Чтобы не нагрубить Соловью пришлось демонстративно повернуться к оперативнику. Тот от неожиданности дернулся на полшага.

— Ты как спиной видишь. Телефон Атары последний раз пеленговался на северном входе. Такси, которое девушка брала от Пушкинской, она именно там и отпустила.

— Ты как в четыре утра эти данные получил?

— Мобильный ее нашел.

— А я думала, ты в Копперфильды заделался!

— Куда мне до вас, товарищ майор. Все, пойду кофе добывать!

— Куда?

— Я его в машине оставил.

Я вернулась к осмотру. Убитая спиной опиралась на гранитный постамент, по которому одиноко стекала капля крови, исчезая в камне. «Почему здесь? Зачем это кладбище. Еврейское, хотя, не смотря на имя, Атара была греческой демоницей.»

Приподняла волосы от лица. Кровь откачали, кроме капли на граните ничего.

— Влад, в ней хоть капля крови есть?

— Красной – никогда и не было. Кровь этих демонов рыжая, но нет. Как и ее сердца. Тот, кто убивал вытащил сердце.

— Дыры не вижу.

— И не найдешь. У первых жертв сердце извлечено механически. Здесь, профессионально. Я почитал про бальзамирование персов, так вот, сердце извлечено правильно, согласно трактату об открытии.

— Открытие чего?

— Открытие пути. Когда человек, как правило высокопоставленный, не был уверен, что попадет в рай, он или скорее его родственники покупали рабынь и умерщвляли. Их кровь открывала тропу покойнику, для обретения рая.

— То есть у нас какой-то богач решил попасть на тот свет по этой тропе?

— Сомневаюсь. В мое время, некоторое фараоны на пустынной тропе оставляли артефакты. Мниться мне, что некто, хочет обратного эффекта, получить артефакт, свиток….

— Ты хочешь сказать….

Анубис по-чешырски улыбнулся, выпуская облачно пара. Да, именно это он хочет сказать. Кто-то из финикийцев прошел тропою смерти и оставил некий артефакт. Спустя тысячелетия его решили забрать. Причем не те, кто положил.

Это не убирает основные вопросы: что там лежит, и кто хочет это получить. И причем здесь арабы с евреями! Или это совпадение? Или специально подставляют?

В том регионе судя по новостям откровенные качели. То находят мел и сообщают, что это химическое оружие, то еще какую авантюру придумают. Одним словом, найденная американская нефть имеет какую-то арабскую страну. И теперь я понимаю не только нефть, силу колыбели. Силу осколка Алатыря. Евреи, американцы… кто объединяет эту экспансию? Как я ненавижу большую политику!!!

— Я тебя услышала, Влад. Что-то еще можешь дополнить?

Анубис только качнул головой, сверкнув глазами.

— Ну ладно, спасибо. Отчет о вскрытии, как всегда.

— Обижаешь! В лучшем виде, хорошо, что в этот раз вокруг не будут танцевать дипломаты.

— Кощей отстреливать будет.

— А что, я могу, конечно, но эффективнее будет заколдовать. Пару дней, я могу не уведомлять, потом все равно подтянуться.

— Там еще греческие послы будут, я Аида попросила позатягивать. Ко мне бумага должна прийти, но думаю не раньше понедельника.

— Заяц, сегодня понедельник.

— Но пока четыре утра. До восьми тридцати выходной!

— Замерзла?

— Да, нет, вроде, не чувствую.

— Красота, конечно, требует жертв, но надень перчатки.

Мне протянули пару тонких кожаных перчаток. Стянула резиновые и надела кожаные, согретые… м-мм! Лепота!

— Спасибо!

— Ты здесь закончила?

— Да, почти, пару фото сделаю и можем ехать.

Включив фонарик, обошла постамент и молча, в три этажа прокляла этого убийцу. Да вашу дивизию! Кобзон! Род, пусть это будет случайно, пожалуйста-а-а-а! Меня дипломаты и так поедом едят! А еще журналисты смешают с удобрением! Двойной перегонки! Ну Род?

Небо молчало, задорно холодным светом подмигивала яркая звезда.

— Это Немезида.

— Чего?

— Та звезда, на которую смотришь, это Немезида.

— Кощей, почему эта звезда?

— В смысле, почему?

— Немезида, если не путаю, богиня справедливости? – я можно сказать, почувствовала кивок колдуна, - Она светит сегодня, здесь. Это могила Кобзона, еврейское кладбище, убитая, условно еврейская девушка, греческого происхождения. Ночью меня мотало в Сирию, на могилу древнему вампиру, которого заперла Елена Троянская! У меня кусочков пазла хоть попой ешь, а я как дура – не понимаю!

— Успокойся, будет тот кусочек, что сложит это все.

— До или после убийства последней жертвы?

— Постараемся до.

— Ты тут не причем, Кось. Правда, нервы на пределе.

Кощей приобнял меня, почесал подбородок о макушку, успокаивая. Да уж. На Навь списывать не буду, у самой нервишки барахлят. Да и Навь… я, наконец, почувствовала, что замерзла.

— Все, пошли греться.

В машине включили печку на полную. С Соловьем я больше не пересекалась, заметила его о чем-то понуро докладывающем Кощею. За стуком собственных зубов и ревущей печки я не могла подслушать, да и не особо хотелось. Соловей раздражал меня сверх всякой меры.

Мысль вернулась в могиле. Интернет подсказал, что Кобзон умер в конце августа восемнадцатого, родился, кстати, в Сталинской области, ныне Донецкая, Часов Яр. Это лишнее, наверное,… или все связано? О-ох-ох-хо! Голова пухнет. Связано или нет?

Так, что еще? В шестнадцатом Кобзон выступал на авиабазе Хмеймим. Одну из песен того концертаИосиф Кобзон посвятил погибшему пилоту Су-24, сбитого турецкими ВВС, Олегу Пешкову. Где эта база? Ять! Ять! Ять!!! Сирия! Да что ж такого в этой пустыне?

Кого отловить то, для допроса?

Оборотень протянул мне кружку от термоса с ароматным кофе. Простучав чечетку о край импровизированной чашке, поблагодарила.

Так не хотелось возвращаться к своим скорбным мыслям. С кем бы поговорить?

— Что грустишь? Или злишься?

— Ты кого из Сирии знаешь?

— Кто нужен?

— Тот, кто знает…

— Что конкретно знает?

— Что особенного в этой пустыни и почему так резко стали убивать.

— Колыбель?

— Шикарно и что? Она там вчера появилась?

— Ну…. Веке так в десятом… как говорят сейчас, до нашей эры!

— Во-о-т! Так какого хрена они сейчас убивают! Ты помнишь похожие убийства?

— Эмпус всего четыре, пять. Так, что нет не убивали!

— Прям Шерлок! Что изменилось с десятого века ДО н.э.? Что случилось? В чем подвох? Ждать устали? Или так хорошо спрятали, что искали пару-тройку тысячелетий? Не поверю. Особенно в последних двух веках. Телефоны, камеры, телевизоры! Даже навье племя теперь обязано учитывать это!

— Не горячись. Найдем. Но вопрос действительно интересный. Ты поэтому на Горчакова возлагаешь столько надежд?

— Соловей уже пожаловался? Да, в основном поэтому. Ни он, ни я, толком в магию не верим. Точнее не так, мы с ней пару дней, месяцев, а вы века. Чем дальше, тем труднее меняться. У меня кстати обратная реакция, но Навь меня в любой момент направит-поправит. А у остальных?

— Да, наши базы до сих пор в книгах, артефактных.

— У нас то же самое, но с фото и в базе.

— К сожалению, многие не получаются на фото.

— Призраки? Лихо? А на цифру пробовали?

— Самые продвинутые навьи – это ведьмы. В социальных сетях блоги ведут, троих за мошенничество уже привлекли.

— Да ну? Кого?

— Имена в Яви не знаю. Но в основном это травницы или новые. Ты свидетеля допрашивать будешь?

— О! А что за свидетель?

— Хозяин Кладбища, умрун. Что-то между зомби и полтергейстом.

Я дернулась к выходу.

— Пошли! Чего сидим?

— Кофе допей.

В один глоток выпила остывший кофе, стукнув чашкой о подлокотник. И вылетела из машины, встала. А куда дальше?

— Пошли уж. Олега захвати.

Отловленный в момент побега с места преступления опер, аккуратно позевывал в кулак, но на чудо-юдо-умруна посмотреть захотел.

До ближайшего перекрестка дошли молча, постояли, постреливая глазами в колдуна. Параллельно любовалась высокими соснами и елями, да красными гранитными надгробиями. На последнем шаге Кощей преобразился. Вместо куртки – кольчуга, шлем-корона, наручи, поножи, спина шире, тело как раздалось в стороны. Древний витязь. И сделал шаг.

— Умрун!

Загомонило эхо, перекатывая шепот по дорожкам.

— Рун-рун-рун.

На ели закаркали разбуженные вороны. Из центра дороги вылезло, вылез… Голливуд что ли пригласить?

Старик, мерцающий. Часть тела пропадала, часть тела образовывалась. Пропадала в начале кожа, становясь прозрачной, потом мышцы, синюшно разлагающегося цвета. Прозрачность до костей пронизывала тело и возвращалась обратно к мертвой.

— Приветствую тебя, Хозяин Мертвых земель.

— Ответишь на все их вопросы.

Спустя долгие секунды, наконец взыграла профессиональная гордость.

Умрун отвечал четко. Не хотел, но под взглядом черных глаз Кощея, отвечал. По его словам, за пятнадцать минут до полуночи, на кладбище появилась демоница. Пришла сама. Дошла до могилы, постоянно кому-то набирая. Умрун не интересовался ей до того, как самого приковало ужасом к могиле, его собственной. Ни с места сойти, ни по кладбищу пролететь, его взор заволокло.

Умрун почуял чернокнижника. Старого, опытного, урусского.

— Кого?

— Нерусь!

— Перс, англичанин, галл?

— Нерусь. Большего не знаю. Его магия, хоть и сильна, но долго не держится на этой земле. Отпустило меня, через минуту после полуночи. Но к нему подобраться я так и не смог, его и след простыл.

— Кощей?

Колдун как не слышал. Дернулся только, когда до руки коснулась. Посмотрел на меня, как из далека, прищуриваясь, на руку, что спокойно прошла через его огненное обличие. Зеленая волна силы про скользила в черноте глаз.

— Отпускай. Все, что могли уточнили-рассказал. Скоро рассвет, ему будет неприятно.

— Понадобится, он здесь неделю стоять будет, коль допустил посторонних на территорию своих владений.

— Он то простоит, а посетителей отсюда скорая не будет успевать вывозить. Пожалей местного участкового.

— Свободен.

Трансформация вернула вещи на месте, кожаную куртку, джинсы и даже кроссовки.

— Силен мужик. Аж до мурашек.

— Главное, я тебе в глаза не посмотрел. Со стороны – мурашки, твои артефакты не выдержат прямого взгляда. Погоришь. Это Зое все до лампочки, как с гуся вода. А людям плохо. Мертвым не место в мире живых.

— Настоящий призрачный гонщик!

Первые сорок лет детства самые опасные для мужиков. Олег глазами, шальными от счастья, мог дорогу освещать. Всякие комиксы он в тайне посматривал, так сказать, отвлекаясь от работы. А про гонщика был его любимый фильм, комиксы. Да и о байке мечтал.

— Смотрел, есть сходство. Но иначе. Мне грехи человека не интересны.

— Ладно, поехал в контору, запросы рассылать. И так рабочий день на пять часов раньше начался. Пока-пока!

— До встречи. Подкинешь в контору?

— Давай, но после завтрака.

Желудок вспомнил о своих обязанностях и взбрыкнул, намека о том, что вчерашним ужином с Вием сыт не будешь. Тело уже увозили в морг, под чутким руководством Влада. Патрульные плавно испарялись в закат, точнее в восход. Зевнула, чуть к стоматологу не пришлось ехать, тогда еще и инфаркт получу. От счета.

— Какие планы на сегодня?

— Поспать пару часов на диване, на работе. Посмотреть какие материалы по запросам пришли. Так, по мелочи, дрессурой заняться.

— Кого дрессировать надумала?

— Курсанта. Раздали подопечных, думаю отправить его проверять аэропорты.

— Думаешь хороший чернокнижник не отведет глаза?

— Может да, может нет. Должна же я его занять работой так, чтобы на посторонние мысли и странности нашего кабинета он не смотрел?

— Хозяин-барин!

Слишком ранний завтрак, слишком привередливой стала, общепит, даже на голодный желудок перестал впихиваться. Или я не такой голодной была. Хотя ресторан дорогой, официанты в штабеля укладываются с «чего изволите», но без подобострастия, на уровне.

От еды отвлекаться не принято. Как и сидение в интернете пока ешь. Это и хорошо, и плохо. Плохо – терзает информационный голод или ломка (?), с другой можно рассмотреть собеседника, узнать его. А то, как в анекдоте – отключили интернет, узнал, что жена интересный человек…. Принесли кофе:

— Так ты придумал, кого мне допросить?

— Жену нынешнего посла аль-Джасуму. После обеда могу договориться.

— Шикарно! Всегда бы так с консультантами!

— Договорюсь, чтобы она приехала к тебе. Или хочешь, в Башне.

— Ты идеален! Лучше у меня!

— Лентяйка!

— А твои планы?

— Горы бумаг!

— Читать?

— Если бы, если бы! А может на мое место?

— Чур меня!

Кощей посмеивался, дразнил, но ему нравилась его работа. Не хотел он меняться.

Меня подбросили до работы и одна из машин уехала. Берендеи остались спать во второй машине, поразительно, храп я услышала в момент остановки из приоткрытого окна. Вот точно, солдат спит, служба идет.

Заскочила в кофейню на углу, пару чашечек лишних, доброе отношение коллег зиждется на таких вот мелочах. В кабинке для особого режима содержания, то есть дежурки на проводе висели мои любимые сплетники.

— Утро доброе! Ваш кофе, господа!

— Зоя! Красавица! Цветешь и пахнешь! Как твой курсант?

— Кабы знать мне. В выходные предпочитаю не отсвечивать. Да, ко мне возможный свидетель придет, иностранка. Направьте ко мне или позвоните.

— Договорились. Кстати, твой курсант все выходные провел здесь, портил твою бумагу твоим же принтером. Пару раз мелькал.

— Благодарю!

— Беги давай, ты не по форме, Тоха отзвонился, они с шефом на подлете. Нафиг тебе лекция о внешнем виде?

Он еще говорить не закончил, а я уже летела в свой кабинет. Мой кабинет, моя крепость.

Крепость была занята. Курсант Морской уткнулся в какой-то документ и даже не обратил внимание на хлопок двери. Оторвался, через пару минут, обвел мутными глазами кабинет. На втором «круге» обратил на меня внимание и подлетел по стойке «смирно».

— Доброе утро, Зоя Владимировна. Все готово!

Боря подобострастно протягивал материалы. Я секунд пятнадцать пыталась вспомнить что это и почему курсант их делал. А! Учить. Что ж проверим. Действительно не плохо, как минимум все прошито и пронумеровано. Не разлетится, ну да ладно. Так, не хватает раз отчет, два протокол осмотра, три перечень.

— Переделывай. Документы не полные. В таком виде в суд их не передать.

— А что не так? Я все выходные на эти дела убил!

— Ты это мне или суду рассказывать будешь? Не хватает? Ты будущий следователь, найди.

— Да, б.ять!

— Шикарно, но не поможет. У тебя два дня.

Помню в такой же ситуации я вначале проревелась, а потом пошла клянчить помощь. Злобный не мешал, но его коллеги прекрасно знали, что напрямую мне говорить ничего не рекомендуется. Вот тогда я на архивных барышень и наткнулась. На прямую мне не помогли, просто показали аналогичное дело, сданное по всем правилам в архив.

Что будет делать курсант, я не представляла. Сам найдет, попросит кого, из кабинета паровоз по случайности, имеющий фамилию Морской, вылетел на курьерской скорости поезда. Дверью хлопнуть не дал домовой, нахимичил что-то с его ботинками, или подножку поставил, летел курсант в прямом смысле слова. Не злите домовых!

Несколько часов цокала клавиатурой, но без души, даже без проблеска мыслей. Только стандарт, стоило отклониться и кроме вопроса: «Какого черта? И кто это сделал?» И на закуску «Зачем?». Мысль была не цензурно оформлена и склонялась по самым темным словарям мира. Отгонять я ее могла только рутинной работой.

— Да?

— Зоя Владимировна к вам пришли.

— Благодарю, сама поднимется или спуститься?

— Куда денется?

Ехидно закончили разговор дежурные. Тоже, верно, это не ресторан, чтобы провожать.

Ведьма сна. Странно почему ее чары не сработали на дежурных, язвили то они, как всегда. Очень странно, может не применяла? Ведьма? Они дышат магией.

В открытую дверь вплыла дама. Язык не поворачивался назвать ее «средних лет». Ярчайше черные кудри, небрежно заколоты на затылке, падали прядями на светлое пальто. Глубокие карие глаза, подведенные черным карандашом, алая помада, чуть смугла бархатная на вид кожа. Аромат раскалённой пустыни с примесью корицы, стойкая аура власти.

— Приветствую.

— Здравствуйте, присаживайтесь.

Плавным, царственным жестом безымянная пока дама опустилась на табуретку. По себе знаю, что невозможно удобно устроится на этом пыточном устройстве, по ошибке именуемом стулом. Небрежно-медленно стянула перчатки, обнажая кроваво-красный маникюр. Мд-а, фирмА! Ведьма, сновидица, цену себе знает, но по мне так завышенную.

— Прошу представьтесь.

—Р̀уа, Р̀у’а Джаафари, жена посла Сирии в России.

— Очень приятно. Меня зовут Зоя Владимировна Гаюн, старший следователь. Не хочу отнимать ни у кого время, сразу перейду к делу. Интересует Сирия. Та возня, что идет вокруг того края.

— Кощей предупредил, о чем пойдет разговор. Сожалею, но достоверно ответить на этот вопрос не могу.

Р̀уа плавно качнула головой. Как если бы сомневалась в своих словах, или не доверяла самой себе. Уточним:

— А не достоверно? Кого и чем так интересуется Сирия, что гибнут мифические еврейки?

— Израиль давно воюет с моим народом. И много всего хочет, земли, ископаемые. Но больше всего он хочет Мин Альхажери. Или осколок камня. У него много имен, Европа называет их Колыбель жизни, вы Осколком Алатыря.

— Значит охотятся за Алатырем. Но почему убивают гречанок, с еврейскими именами.

— Не знаю. Не интересовалась я Россией, далеко она. Только лишь после помощи твоей страны моей.

— Ты аль-Джасума. Сновидица.

— Так.

— Твоя основная сила внушение через сон, разведка. И по мелочи.

Я не спрашивала, это логичный вывод из ее сил. Женщина сверкнула карими глазами. Но мне то что? Магия меня не тронула. От ее жаркого взора отгородил навий волк, примостив лобастую голову на моих коленях, растворяясь и появляясь, стоило захотеть почесать за ухом. Ведьма присмирела, но неприязни из голоса убрать не смогла:

— Это так.

Дверь резко распахнулась, дыхнув свежим потоком воздуха, выметая запах корицы.

— Зоя, я тут со вскрытия! Ты только посмотри на результаты…

Анубис встал в метре от прохода, почти напротив ведьмы.

— Ведьма?

Прозвучало увесисто. Шакалья голова скалила передние клыки, черный нос втягивал воздух, раздувая ноздри.

— Привет. Дверь закрой, если увидит начальник, ему дурка светит. Он, конечно, поминает это заведение на каждом селекторе, но в реальности не хочет освоить новое место жительства.

Влад фыркнул и прикрыл дверь.

— Ведьма сна. А я, то думаю, что все такие пришибленные в конторе. А ты ее на допрос…

— Это простой опрос, Кощей направил.

— Хорошо. Будь с ней поосторожнее. Если что, я на своей половине прослежу…ana 'uraqibuka, 'ayatuha alsaahira[2].

Девушка-женщина молча смотрела на шакала. Глаза ее потускнели, лицо перестало излучать уверенность, граничащую с самоуверенностью. Но при этом ее красота осталась при ней.

— Не пугай мне источник информации. Кофе будете?

— Не откажусь.

Домовой организовал две чашки. Маленькую, по-восточному крепкую, и мою пол-литровую, разбавленную половиной молока.

— Р̀уа, скажи, что ты можешь сказать про интерес к твоему региону.

— Не ведаю, правда. На моей земле много тайн, но не тех, за которыми охотятся с таким тщанием.

— Самое главное?

— Колыбель. Это важнейшее, что есть.

— Колыбель закрыта?

— Да. Рулдаи, сестра Ажи-Дахака, заперла усыпальницу Гнева Пустыни. Все имеющиеся входы.

— А где ключ или ключи?

— Никто не знает. Существует легенда, что царь Давид собрал ключ, он один. Лично спускался в зал к Ажи-Дахака, камень он не получил, но явно видел. После полностью прекратил попытки его заполучить. Наоборот, разделил ключ не на две, а на пять частей и спрятал части ключа. Их ищут, усыпальницу ищут.

— Две тысячи лет?

— Шесть тысячелетий, или около того. Царь Давид был тем еще выдумщиком. Как выглядит ключ, не знаю.

Пять частей, пять сестер. Странно, что все они оказались в России, именно здесь их убивают. Совпадение? Чья-то задумка?

— Твое виденье, почему сейчас. О примерном местонахождение Колыбели знают не первое тысячелетие.

— Есть поверье, что ключи уязвимы в определенные дни. А усыпальница открывается при солнечном затмении. Но насколько точно это, кто знает? Давид не оставил и клочка информации. Привратник на его глазах сжег все, что имело упоминание об этом.

Ближайшее затмение, почти полное будет в ночь на двадцать пятое октября. Что ж, возьмем как отправную точку. Нужно поставить себе напоминание.

— Я еще нужна?

— Оставьте свой контакт, мало ли.

Ведьма кивнула, не глядя вытащила из сумочки визитку, положила на стол. Уже покинула кабинет, когда я вспомнила, что не подписала пропуск на выход. Либо выйдет с помощью силы, либо вернется.

— Помогла?

— Нет. Но хоть какое-то движение. То, что она говорила, я знала или догадывалась. Ну по мимо Давида.

— Хороший мужик был. Грамотный колдун, чернокнижник, но была в нем какая-то харизма.

— Вы общались?

— Немного. Все ж таки по моим меркам он жил недолго. Да и связь тогда была, не чета нынешний.

— Он правда был в Колыбели?

— Того мне не рассказывал. Хотя на его месте, я бы тоже молчал. Видишь ли, даже маленький осколочек Алатыря, величайшая сила. Неподвластная никому, кроме создателя. Надеется подчинить себе его силу, я слишком дорожу своим бессмертием. Мало среди нас найдется мыслящих иначе, чем я. Только люди. Пускай и получившие бессмертие.

— Не сильно обнадеживает. Ладно вернемся к нашим баранам.

Работа закипела, с шуточками, подколками. Курсант, вернувшись после обиды, был послан по аэропортам, с настолько пространным описанием, что взвыл. Но за порогом кабинета. Не повезло.

К шести часам мой нос упирался в документы, иначе читать не получалось. Глаза закрывались, а поспать в обед так и не получилось. Нужно было еще прорву бумаг по делу археолога готовить.

Перед уходом сплавила эту макулатуру в канцелярию и отчалила в сторону дома.

[1] Минздрав не дремлет!

[2] Я смотрю за тобой, ведьма (араб.)

Глава 19

Большую часть жизни любой водитель проводит либо во сне, либо в дороге. Москва разрослась настолько, что может посоперничать с некоторыми странами. Помню летом гуляли по ВДНХ, огромный парк, он часть столицы. Даже не самая большая. И как водитель я практически не вижу города. Да, смотрю по сторонам, но больше слежу за своими собратьями по дороге, чем любуюсь. А на пассажирском сидении видно город, с его желтоватыми огоньками-бабочками, фарами и подсветкой. Город, который не умеет спать, город, который не хочет покоя.

Мысли о расследовании ничуть не мешали. Не первый день в следствии. Уже нет того сочувствия к жертвам, как на первом моем деле. Нет сопереживания. Выгорело. И не потому, что зачерствела или профессиональная деформация, отнюдь. Расчетливое понимание двух вещей – если в панику впадет следователь, убийцу не найдут никогда. Если я буду слишком сочувствовать родственникам, свидетелям – дело так и останется простой бумагой, это относится и к отдыху. Стараюсь вообще не думать о работе, заставляю себя. Вот мчу по дороге.

Разглядывание красот столицы наскучило. Осенью она красива в парках и скверах, но не по дороге, когда мокро, слякотно и серовато. Нырнула в новости.

А-ай! Полистала новостные каналы, мрак, по комментариям пользователей – у мрака есть просвет. Народ у нас изобретательный, но красную кнопочку я бы положила подальше. Сама бы тоже не удержалась.

Обсуждали мобилизацию в основном. За, против… а какой выбор? Присяга не на год армии дается. Она навсегда. Убежавшие, вот тоже… ну сбежали – побегают и вернуться. Деваться то им некуда, деньги закончатся, как побитые собаки, пряча глаза поскребутся на границе, посыпать голову пеплом не забудут и выйдут на работу. Часть останется и будет хаять родину до самой смерти, чтобы оправдать свою глупость. Остальные вернуться. Для меня эти люди умерли, гражданин – это не столько права, это обязанности. И защищать основополагающая. Некоторые инфузории в человеческом обличие за деньгу малую совершают противоправные действия.

О! Подожгли парочку военкоматов. Даже видео приложены. А подумать? Если уж при рождении мозг не дали, хоть инстинктом самосохранения… Вот какой итог? Или надежда на русский «авось не найдут»? Так в городе камер больше, чем людей. Обязательно найдут.

Еще устраивают одиночные и не очень пикеты.

Какие войны в истории человечества удалось остановить антивоенными протестами или поджогами дверей военкоматов, ни одно не вспомню. Ну пусть посидят за это, толку от таких людей не много. Но может в камере мозг на место встанет. Если он там был. Или пугалом послужат.

Ну люди, посчитайте! Заплатили тебе тысяч сорок, раздели их от трех до пяти лет своей жизни… даже больше. Что-то сомнительно, что человека с такой судимостью возьмут после на приличную работу. Простая арифметика поделить копейки на года. Но ведь идут на такое! Жаль, что принудительно лечить человека в дурдоме теперь может исключительно суд. И то не факт.

Еще новости пестрели заявлениями, в пользу бедных, насчёт каких-то никому неведомых «красных линий» в ответ грозили мнимой страшилкой об «ответственности перед будущими поколениями». Всем пох… на всю эту трепотню. И это очень мягко и вежливо сказано.

Нашим кстати тоже до одного место, положено заявлять протесты, в ООН, ЕС, куда там еще? Вот и заявляем. По лицу нашего представителя видно на каком месте он их всех вертел. Проблема, по-моему, в другом. На нас, как на лабораторных крысах проверяют границу дозволенного. Шажок - ничего в ответ, ещё шажок - опять ничего. В этом ничего правильного быть не может.

Как с домашними питомцами – нагадил в тапки, получай по морде. Рано или поздно выработается условный рефлекс. Его и нужно вырабатывать, как в сорок пятом.

Разницы между Викторией Нуланд и Рейнхардом Гейдрихом – никакой. И между Уильямом Бернсом и адмиралом Канарисом – тоже. Так какого хрена мы с ними и такими как они разговоры разговариваем, вот здесь не понимаю. Все это сотрясание воздуха, та сторона видела в гробу, жаль не буквально. Хуже иное, никто там за слова не отвечает. Значит и мирные соглашения или еще какие виды бумагомарательства – мертворожденные. Результатов нет и не предвидится. Менять нужно политиков… своих и западных. Своих можно в отставку, на пенсию и прочее, западных… можно и с концами… в воду… А Темза глубокая река? Загуглила: о, целых двадцать метров… поместятся!

Хуже всего дела у нашей «элиты», певцы и певички. А композиторы тоже того, уехали? Ничего подобного не нашла. А поющие трусы, свалившие и лающие из-за бугра, только место в новостях занимают.

Прочитав про какого-то блоггера отчалившего в сказочную арабскую страну (ни разу его не видела), вспомнила про Кобзона. Связанна его могила с убийством или нет? А если да, то как? В Сирию он летал, не побоялся боевых действий. Да и вообще, Человеком был, с большой буквы. И в Норд-Ост зашел, не дрогнув, детей выводить. Стальные…нервы!

Подозревался в связях с криминалом. Вернее, точно был замешан, но в девяностые в нем все (!) более ли менее интересные личности были замешаны. Стоило чуть приподняться от рабочего, уже приезжают люди в черных тонированных иномарках. Да и связь не доказана. А что уж говорит желтая пресса, это их дело.

Мог он привезти из Сирии нечто? Мог. Уж его точно не досматривали, как и сам борт МЧС.

А получится с ним поговорить? Откликнется ли его душа на мой зов? Не попробую, не узнаю. Яге позвонить? В начале сама рискну, на тот же русский авось. Ну глупую дщерь, Навь не прибьет.

От нетерпения, я извелась. Шило в моей пятой точке – бессмертно.

Дома колдуна не обнаружила, целенаправленно прочесала два этажа и подвал. Хотя библиотеку не тронула, в этом лабиринте я буду блуждать не меньше пары часов, мимоходом глянула и пошла в спальню.

Вышла на двор и замерла.

Огромный, темный и влажный лес поглощал звуки. Холодный ветер прошелся по куртке, вздрогнула, нервы ни к демону. Хранителя нигде не было видно. Лес, как вымер. В лицо ударил запах осень, листьев, мокрой коры, увядающей травы. С чего бы начать?

А как войти в Навь? Слова какие сказать? Я как-то не задумывалась до этого момента, как я туда попадала. Хотела и попадала, или в стрессовой ситуации или сама Навь хотела меня видеть. Так как быть? Позвать? Хуже не будет.

— Навь?

Ничего. Вообще.

— Ну милая… пожалуйста?

Тишина. Может приказать?

— Волки!

Это был правильный посыл. Пустынные волки с щенячьим визгом вылетели на поляну.

— Ой, мои хорошие, мои ласковые… проводите меня?

Они кружили вокруг меня, чеши мол, не отвлекайся. Долго не стала ждать взяла одного за шкуру и шагнула.

Знакомая серая дорога, Огромный камень и спящий Горыныч. Аккуратно провела рукой по изумрудной чешуе, пошла к мосту. Переходить или не переходить? Так позвать? А, он вообще здесь? Не попробую – не узнаю! По ходу моим новым-старым девизом станет эта фраза.

— Иосиф!

— Сиф-сиф…

— Кого зовешь, птица?

Передо мной стояла Мара, одна из прислужниц богини смерти. Красивая, бледная девушка метра полтора в высоту, белая рубаха, босые ноги, в руках венок из полевых цветов. Девушка мяла венок тонкими пальчиками, спокойно перебирала цветы, ждала вопроса или просьбы:

— Поговорить надобно, да с тем, кто ушел по мосту.

— Сильно надобно?

— Очень!

Ее черные глазищи смотрели на меня. Изучали, взгляд блуждал, то фокусируясь на мне, то убегал в одной ей известные высоты.

— Я могу привести тебе душу. Она ответит только на три вопроса. Выбирай с умом.

— Спасибо, Мара.

— Это твое право, Птица. Я знаю того, кого ищешь.

Девушка на миг мелькнула, и рядом с ней образовалась полупрозрачная душа.

— Три вопроса.

— Вопрос первый. Иосиф Давыдович, скажи, что ты привез из Сирии?

— Оникс Рулдаи.

— Кто или что попросили тебя сделать это?

— Не могу ответить.

Я с удивлением посмотрела на Мару, девушка кивнула:

— Клятва.

— Вопрос считается?

— Да, птица. То, что ответ тебе не пришелся по душе, не имеет никакого значения.

— Хорошо, третий вопрос. Кому ты отдал оникс?

— Я передал его белому Грифону – Кунице.

С последним звуком на мосту остались только мы двое.

— Удовлетворилась ответами?

— Нет, но большего и не получу.

— Правильно думаешь. Ну зови, коль понадобимся.

— Спасибо, Мара, выручила. Позови, коль помочь смогу.

— Ты еще молода, не ведаешь, это мы твои слуги. Но за доброту спасибо!

— Соратники и помощники.

— Воля твоя. Пойду я, неуютно мне на границе.

— Ступай.

Отпустила я девушку. Отлично из трех ответов два более ли менее, нужно в книгах посмотреть, а третий в пропасть. Ну динамика положительная, до прихода сюда у меня и этого не было.

Задумавшись, вернулась к камню. Уселась у него, по-турецки, между ним и Горынычем, задумалась. Этим и воспользовались пустынные волки, образовав вокруг меня маленький смерчик. Пришлось чесать лобастые головы. По очереди, механически чесала подлетевших. Тело у них из тумана, но это не мешает им подставлять уши и носы, а иногда и бока под ласку. Хотя руки проваливались, но им нравилось.

Что имею: белый грифон, с куницей получил некий оникс. Не простой, однозначно магический. Камень оникс… полезла за телефоном.

Ай, как я к этому привыкла, набираешь запрос – получи ответ. Нет, в начале, конечно, поищи по тысячи ссылок, но получи. В Нави связи не было, сети тоже. Скорее это автоматическое движение. Кстати, я в Нави первый раз с телефоном, пусть здесь и бесполезным. Покрутила серебряную коробочку.

Белый грифон, куница и оникс. Рулдаи. Это имя я точно помню, связанно с Ажи-Дохакой, а значит и с колыбелью. С Сирией и Израилем, понятно. Гречанки-еврейские тут причем? Проездом были? Нет, вряд ли. К сожалению, не спросишь, как с Кобзоном.

Одно из первых моих пониманий - не все существа уходят за Калинов мост, у многих бессмертных есть только одна жизнь, пускай и условно вечная. Больше они не переродятся, души нет. Сотворенные, рожденные богами, как прислужники, слуги. Наверное, обидно.

Волки заволновались, вырывая меня из размышлений. Около камня стояла девушка, белая рубаха, черный узор. Но поникшая, виноватая - не звенели колокольчики у висков, не мелькала задорная улыбка. Стряслось что? Но богиня заговорила первой:

— Здравствуй, Гамаюн. А я ищу тебя.

— Здравствуй, красивая. Что тревожит тебя, Морена?

— Просьба у меня к тебе. Я не часто симпатизирую смертным. Нельзя мне того….

Девушка замолчала. Сейчас она как никогда напоминала потерянного ребенка, маленькая, хрупкая, расстроенная. Смертоносная. В прямом смысле этого слова.

Я не торопила, это ее просьба. Не стоит бежать вперед озвученной просьбы. Наконец, она тяжко вздохнула и продолжила:

— Он спел для меня. Я по глупости спросила, чего он за песню желает.

— Пожить?

Морена вскинула на меня свои огромные глазища, а потом опустила глаза и кивнула. Угадала. Хотя какое еще желание может быть у умирающего?

— Понятно. Чем я могу тебе помочь, ведь ты сама смерть.

— Его душа, душа воина, умирающего на поле боя. Так вот, она твоя. Он должен пополнить твое войско. И одна я не властна над его судьбой. Могу только забрать.

— Я поняла тебя. Раз просишь, пойдем….

Интерлюдия

Этого колоритного мужика здесь знает каждый. Александр Можаев. Густая борода, суровый взгляд серых глаз, коренастый, вечно в кубанке[1] этакий символичный образ несгибаемого казака. Что ж, он умирал. Осознание было отстранённым, фоновым. Больно не было, отчего так, Александр не заморачивался, не до того.

Обидно, то да от осколка. А душа радуется, что на поле боя, как истинный воин, с оружием в руках. Горько, что не увидит он больше родного дома, большого, потемневшего от времени, руками деда, сложенного из бревен. Так тоже бывает.

Может хоть со своим родом повидаюсь? Мама, папа, бабушка, дедушка, брат, все там, ждут за чертой. Достоин ли их сын? Не совсем, но может что успел исправить?

Родился в Белореченске двадцать первого сентября семьдесят седьмого. Почему-то первое воспоминание его – вкус бабушкиной малины, кисло-сладкая крупная ягода. Бабай с теплотой и сожалением вспоминал советское прошлое, может оттого, что там прошло его беззаботное детство, школа, училище. В школе помнится, он полюбил литературу, особенно приключения, или описания войны, баталий. Даже «Войну и мир» осилил, но только войну. Или рисовать, когда из-под грифеля простого карандаша появляется фигура. Да и учитель музыки его хвалила, за «казачий» голос. Стихи со сцены читал, грамоты получал, родные им гордились, но и о теле не забывал, бегал, прыгал.

После девятого класса, решил в училище пойти, почему на электрика пошел, сам не понял. Но с профессией угадал, в армии самое то. Именно в качестве электрика пошел служить на ПВО. Служил честно, за усердие и честность за два года дорос до зама комвзвода. Вспоминал как «дедовщина о него споткнулась» и восторжествовала справедливость.

Удел казака – охранять. Хранить, так дед сказывал. Православие, царя и все хорошее от всего плохого. Глупцом не был, и все эти партии, институты государства, справедливость системы, это мифические звери. Ведь по большому счету, за этими названиями скрываются люди. Простые, самые, что ни на есть обыкновенные. И слабостей у них не больше и не меньше, но соблазнов больше. Взять хоть самого себя, что он от халявы отказывался? Ручку или зажигалку ни разу не прикарманил? Было, было и похуже. А уж у этих возможностей по более будет, а сроки похожие! Ха!

Порой нынешние его взгляды радикальнее самого радикального оппозиционера. Когда с ним это приключилось? Когда он стал видеть в ворах и жуликах раковую опухоль? Которая сильно мешает президенту делать страну лучше и сильнее?

Может, когда казаковал после армии? Занимался охраной леса по линии реестрового казачества, строил кордон для борьбы с незаконной вырубкой. Подрабатывал в такси, порой не сдерживал кулаки на нерадивых клиентов, что хамили, отказываясь платить.

Или тогда в зале суда? В кажущемся снов две тысячи пятом? Девять лет, приговор за то, чем не занимался. Два-два восемь, наркота, которую истово ненавидел. Я бил, было и воровал, металлолом особо, но не это. Провел за решеткой только 5 лет, 1 месяц и 3 дня. Обидно, что справедливости не добился, да и не все мне верили. Что уж там.

Эх, красиво. Закат окрасил все и без того золотое, в золото-красное, с фиолетовым шлейфом. Последний закат. Не выбраться уж мне, машины ждать не приходится, еще как минимум пару часов. Где моя смертушка ходит? Спеть что ли?

После битвы за Дунаем,

В басурманской стороне,

Умирая после боя,

Воин слово молвил мне:

„Отнеси, брат, в край родимый

После моих похорон,

Челобитьице родимой

И родимому поклон,

А жене своя ей воля

Стать другой раз под венец;

Из пуховых фиалковых облаков соткался образ девушки. Косы длинные, прямые, землю метут, платье алое, словно тончайший бархат. Я видел ее однажды. В колонии. Участвовал в строительстве тюремного храма. Когда заливали купол, на меня упало полное ведро метров с семи, руки отнимаются, голова плывет. Вот тогда и мерещилась она мне, красивая, статная девушка, совершенно не замечаемая остальными. Ее черные глаза смотрят задорно, а сейчас грустно.

Ко мне тогда подбежали люди, схватили под локти, отвели в санчасть. Она так по одаль и стояла, улыбалась задумчиво. Там зашили, сказали, что череп не пострадал. Только скальп чуть-чуть содрало.

И снова она, что ж, не торопит и то хорошо, песню закончу:

Видно, брат, моя не доля,

И жене не муж мертвец.

Весть снеси вдове такую,

Что женат я на другой,

Что с другою век свекую

Девушка присела рядом, белые косы вьются по алому, как закат платью. Она грустно смотрит на догорающее солнце, иногда на меня.

Я под крышей вековой;

Что за нею на погосте

Взял я каменный накат,

Пуля сватала, а гости

Были пушки да булат[2].»

— Потешил казак. Второй раз видимся. Чего просишь за песню?

— Пожить. Что ж еще пожелать? Глазами увидеть, как земля моя станет Русью. Как мы с Динго мечтали. Знаешь такого?

— Ведаю. Может иное что?

— Да нет. Большего и не пожелать.

— Ох и задал ты мне задачку, не в моей то власти одной. Да сама спросила.

— Что уж теперь, сам все понимаю. Ты ведь Смерть моя?

— Ну не только твоя. В принципе смерть. Меня зовут Морена. Или Морана, как хочешь, так и величай.

— А самой, как больше нравится?

— Морена.

— Приятно познакомится, Морена. Я думаю, ты, конечно, знаешь, Александр. Приятно познакомиться!

— Ты забавный.

— Наверное нам пора?

Она хитро сощурила глаза, склонила голову, отчего в них отразился луч солнечного света. И легонько качнула голову, заставляя звенеть височные колокольчики.

— Ты же просил пожить еще?

— Кто ж откажется?

— Не каждый так душевно поет. Лежи пока, я скоро.

Девушка растворилась. Ничего не напоминало о той, что секунду назад сидела рядом. Пусть так. Предсмертный бред, да такой красивый.

Но нет. Немного похолодало и из серого, стелящегося тумана вышла моя знакомая Морена. За ней, очень плавно, скользнула еще одна. Необычная красота девушки птицы, заставила приоткрыть рот. Черное простое платье-рубаха в пол, все укрытое перьями, и схваченное золотым ремешком у талии, руки, что крылья вороные. А таких синих, небесных глаз он в жизни не упомнит, да рыжие волосы, у милого личика. А рядом в алом, с черными глазами иная девушка, красивые! Нет, завораживающие!

Девушка-птица, осмотрелась, как узнавая места, куда ее привели. Потом с любопытством повернулась к Смерти:

— Что Морена, зачем ты звала меня?

— Рассудить.

Обронила Морена. И теплый, ласковый голос рыжеволосой, заледенел:

— Слушаю, Смерть.

— За песню я пообещала желание. Но выполнить его не могу.

Дева промолчала, пристально уставившись на человека. Я на нее. Я думал, умирая люди видят свою жизнь. А тут две девушки, одна за смерть, а вторая не понятно за кого. Наконец птицеподобная отмерла:

— Так что пожелал ты воин?

— Жизнь. Что я могу еще пожелать? Сколько не дашь, все одно мое будет. Даже лишний час, позволит удержать эту позицию.

Ее лицо смягчилось, губы растянулись в мимолетной улыбке:

— Ах вот ты, о чем. Ну пусть так. – она отвернула голову в сторону и приказала, – Время!

Около девушки закружил ворон. Все сужая и сужая круги, пока мягко не опустился на подставленное руку-крыло. Вторым она погладила птицу по спине, и резко дернула хвост. Ворон с возмущеньем каркнул и взлетел, мгновенно растворившись.

— Смотри человек. Это твое время. У тебя три года. Храни это перышко на своей груди. Без него ты умрешь, снимешь – умрешь. Более нельзя.

— Благодарю!

— Встретимся.

Они исчезли. Остался только закат цвета крови. Ни ранения, ни царапины, только кровь на изодранной одежде. И перо на руке. Мягкое, шершавое, теплое.

Второй рукой подтянул автомат. Что ж, пора исполнять, то ради чего мне сохранили жизнь.

Год спустя.

— Бабай. Прости дурака. Прости. Уходи отсюда.

— Дурак ты молодой. Тебе еще жить. Восемнадцать то исполнилось?

— Полгода как...

Александр тащил волокушу вдоль леса, обходя минное поле, недавно установленное недалеко от села Вербовое. Молодого водителя выкинуло из машины, когда тот вильнул в сторону от дрона. Его выкинуло из кузова, водителя через стекло, осколки которого теперь щедро украсили все закоулки одежды. Но ему повезло в разы больше. Ни царапины. Ходили даже слухи, что он заговоренный. Он молча улыбался, прижимая перо к груди. Заговорили, Морена и Гамаюн. Вестник и Смерть, казалось привидевшиеся в предсмертном бреду.

Ни пули, ни осколки не трогали его. Из любого ада он выходил целым. Девы подарили ему три года, год уж минул. Он стал легендой, и до этого, а уж сейчас и подавно. Титанической личностью, героем эпоса.

С того вечера, часто думал, насколько же ничтожна, оказывается, человеческая жизнь... Мы мним себя царями природы, повелителями планеты. Но сидя под обстрелом, прижавшись друг к другу, когда зуб на зуб не попадает - какое-то это не царское поведение.

Думаешь: "Вот сейчас и прилетит этот роковой снаряд, который чисто случайно попадёт именно в этот блиндаж. И все. А что изменится? Да, родные и близкие будут горевать, долго горевать. Но это совсем мало людей, в общей картине мира этого даже не заметят. Маленький как песчинка на пляже"[3]

Волокуша тянула назад. Дурак малолетний, доброволец хренов. Вот зачем пошел в этот ад? Он то понятно, а этот? Сдыхать! Немочь бледная! Дурак! Подвигов захотелось? Ратная романтика?

А он? Сам хорош. Но он то пожил. Два года еще осталось. Но он то не мальчик безусый. Понимает, что к чему!

Глупости в голову лезут:

— Боец, та как?

— Нормально Бабай. Ты меня тут оставь, сам за подмогой!

Ага, как же, поверил – побежал. Плохо там все.

Не бывать здесь полосатым клопам вот и пошли на эту войну. Ни полосатым, ни голубым. Да пришлось отойти, пока! Из Краматорска, Славянска, Одессы. «Кровавый совок» приучил нас к человеку относиться как к человеку, невзирая на его расу, религию и мировоззрение. С одной стороны, согласен... Но все же надоедает в ответ на руку помощи получать пинки благодарности. Сколько мы хохляндию спасали, сколько средств и человеческих жизней вложили. А в результате имеем сейчас вот что[4]...

. И вот она - «Русская весна». НАТО, ЕС – не сотворят из сорока миллионов свою армию. Не поставят американские «Пэтриоты» под Белгородом. Вопрос к главному…Где он изыскивает резервы терпения и как тренирует силу воли, чтобы не нажать красную кнопку и…

— Пацан, ты как там?

— Жив пока.

— Не смей мне тут помирать!

Не смей, парень! Ты должен увидеть, как пройдет парад Победы. Может и в Вашингтоне, чем черт не шутит? Но в Одессе точно. Мал еще помирать.

Мы здесь пашем как проклятые, не для того, чтобы такие, как ты умирали. Хочется с кулаками в качестве аргумента наорать на американцев: «Вы хоть понимаете теперь, чего вы натворили?». Останавливает только понимание – нет не осознают, а потом уже поздно.

Видимо, карма у нас такая — хранить мир и исправлять чужие ошибки.

Полосатый поляк, Збигнев Бжезинский сказал как-то на одном из выступлений, что России без Украины не может быть. И не будет. Не смогут заокеанские недруги забрать себе этот кусок земли, как с той же Старушкой Европой поступили после Второй мировой. Как они хотели там? Выйти на границы девяносто первого? Отлично на первое января, как раз пойдет, жаль, что без крови не получилось оформить это желание.

— Что молчим?

— Я кажется все, командир.

— Я тебе дам, «все». Мал еще.

Бегло осмотрел пацана. Дела были скверны. Не замеченная ранее дырка, обильно кровоточила, оставляя бордово-черный след за нами. Парень лежал бледный, но решительный, не хочет быть обузой. Не дотащу, от беспомощности схватился за голову.

— Все хреново?

Он рывками пошарил по разгрузке. Вытащил гранату, всю в крови, сжал. Глазами улыбнулся мне. И уставился куда-то в даль, второй рукой стараясь дотянуться до чеки. Рукой остановил его:

— Погоди.

Господи, как так-то? Молодой же совсем.

Дотащил до ближайшего дерева, каким-то чудом, уцелевшим под обстрелом. Запахло смолой, колюче-хвойной, горьковатой древесиной и сожжённым порохом. Такой родной, живой…

Два года. Мне осталось два года. Много это или мало?

По доводам той стороны спасение своей жизни является высшим правилом, которое должно отменять все законы, убеждения и чувство долга. В готовности к самопожертвованию они видят власть диктата и авторитаризма. Какая власть? Вот сейчас передо мной мальчишка, занесённый каким-то ветром в этот ад. Доброволец.

Мы все одно умрем. А я попробую подарить ему время.

— Морена. Я знаю ты всегда рядом. Прошу тебя.

— Что просишь, казак?

Она все так же прекрасна. Белая рубаха, сегодня с черным вышитым узором, повязанная домотканым пояском на тоненькой талии. Серебряная или седая коса, с бубенчиками на концах. Говорят, каждому она предстаёт в своем обличии. Исключения – глаза. Огромные, черные, бархатные. Есть ли в них зрачок, за тьмой и не увидишь.

— Дар. Я хочу подарить ему свои годы, что ты подарила мне. Разрешишь?

— Это твой дар. Решать только тебе.

В горле пересохло, язык прилип к нёбу, царапая. Было страшно, тошно, последний шаг. Выдохнул, как нырнул:

— Но ты проводишь меня?...

— С радостью.

Замяукал телефон. Видно РЭБ перестал работать, или вышли из зоны покрытия или прощальный подарок Морены.

— Слушаю.

— Саша, с тобой все хорошо? Я все утро воронов вижу. Думала набрать, но не знаю, как у тебя обстановка.

— Как обычно. Ты передай детям…. Я очень люблю их. И тебя. Спасибо моя хорошая, за все….

— Саша!

Но он положил уже трубку, отключив совсем.

— Спасибо, Морена. За все.

Дева грустно пожала плечами, отчего колокольчики на висках зазвенели настороженно, устало прикрыла свои черные глаза. Она скорбела вместе со мной, благоволила ко мне, раз дала попрощаться. Благодарю…

А я вытащил перо, на простой толстой нитке. Невесомое в своей тяжести. Осторожно дернул за нить. Трудно. Кому не трудно – значит не понимает. Мы уйдем, но они останутся. Оплакивать, горевать, но жить. Больно не мертвым, а живым.

Мне чудилось, что перышко пульсирует в такт моему сердцу. Бережно разжал кулак и отступил. Оно долгие мгновения планировало на умирающего бойца. Прощай мир, это все что у меня есть:

— Дарю.

Тело осело на землю. Дух продолжал стоять, я стою! Потом обернулся на Морену.

— Гамаюн одобрила. Он проживет подольше, чем два года. Если сам не подставится. А тебя тут один человек заждался.

За спиной у богини огромной тенью возвышался… двадцать седьмого августа четырнадцатого года на городском Белореченском кладбище я похоронил его. Сам ставил небольшой серый камень, с малоприметной высеченной надписью. Именно с ним они вместе ушли на войну. Женька! Пономарев!

— Динго!

— Бабай, старый ты пройдоха!

Я оставлял этот мир. Жаль, я так мало успел сделать. А как остальные будут, наши русские люди, которые остались там? Наши православные, наши славяне. Как? Тысячу лет строил русский народ свое государство, костьми и кровью слагал его, принес в жертву государственной идее и местную свободу, и достояние. И хозяин в России - русский народ.

… Запад ошибается насчёт России. Он думает, что мы так ослаблены войной, что всё наше могущество уже иссякло. Это ошибка. Нацию, состоящую из ста миллионов людей, способных жертвовать собой за идею, не так легко стереть. Россия жива, и, если будут перейдены известные пределы, она решится воевать всерьез… И тогда уж несдобровать любому чужеземцу.

Я верю, что Родина вернет себе все.

Меня обнимал Динго, потом налетели другие, те, что ушли до меня. Волчья сотня. Те, кто ушел раньше меня. А рядом с ними улыбалась вторая девушка-птица. Та, что отмерила мне три года.

— Ну что казак? Не устал еще от битв?

— Разве ж от них можно устать?

Я сбил шапку на затылок. Мне вторил одобрительный гул моих побратимов.

— Тогда еще повоюешь, я обещаю!

Казаки веселым хором ей отвечали:

— БЫТЬ ВОИНОМ, ЖИТЬ ВЕЧНО!

Памяти Казака Бабая, 21.09.1977-18.10.2023[5].

[1] Шапка казака.

[2] Записал в 1902 году во 2-ом отделе подъесаул Л. Г. Чернявский

[3] Мысли реального бойца, позывной Алхимик. Из личной переписки.

[4] Из личной переписки. Алхимик.

[5] Автор никогда не был знаком с этим героем, его личные мотивы взяты исключительно с интервью или воспоминаний сослуживцев.

Глава 20

Вынырнула я из Нави в том же месте, предположительно перед рассветом. Осенью утро сложно отличить от ночи. Этот поход был труднее, обычно усталости я не чувствовала. На ногах я держалась уверенно, не смотря на мелкую дрожь от усталости, не смотря на озноб и песок в глазах.Я дала три года, больше нельзя. Вообще цифра три какая-то мистически славянская. Три вопроса, три года, три желания. Со спины почувствовала чье-то присутствие, но оборачиваться не стала:

— И где гуляла, птица-счастья?

— По Нави вестимо!

— Чем занималась?

— Белыми грифонами, куницами и ониксом.

— Это?

— Иосиф Кобзон летал в Сирию в шестнадцатом году. Я спросила, зачем? Такой ответ получила.

— А что меня не попросила? Ругаться бы не стал, помог…

— Так тебя не было. Ягу беспокоить не хотелось.

— Самостоятельная!

Кажется, он фыркнул при этом.

— Такой вырастили. Но помощь мне твоя все равно нужна. Иосиф Давыдович сказал, что передал оникс Рулдаи из Сирии белому грифону. Кто или что это, не известно. И точно ли это грифон?

— Тут нужно смотреть. Во-первых, души не врут, не приукрашивают, они не способны на метафоры, отвечают четко на поставленный вопрос. Значит белый грифон – это именно белый грифон. Другой вопрос, что по России грифонов тьма-тьмущая. Они в свое время были стражами сокровищ городов, каменных подземелий Кремлей, так вернее назвать.

— А потом?

— С течением времени, города расхищались. Хранителям нечего было хранить, растащили, разграбили.

— Сейчас чем они занимаются?

— В основном работают экскурсоводами, кладовщиками. На долго покидать кремль не могут, и не хотят. Да и некоторые сокровища до сих пор там лежат, не золото с гобеленами, а артефакты.

— А в московском есть грифон?

— Николай Никитич Захаров, он даже одно время возглавлял Оружейную палату. Как раз в эвакуацию ценностей.

— А сейчас?

— Сейчас зовут его Никита Николаевич, как ты догадываешься Захаров.

— Типа сын?

— Сам себе сын, отец и дед. Он умрет с последним кирпичом красных стен, а пока будет сам себе родственником.

— И все они белые?

— Не совсем. Но белых много, это как статус. Белокаменный кремль, белокрылый грифон.

— У Захарова красные?

— Именно. В любом случае, проще дождаться информации по передвижениям певца и потом строить предположения.

— На его месте, я бы покружила бы по сотне городов, один из которых и будет целью.

— Мог не подумать?

— У тебя на лице написано, что в это ты не веришь. Человек пережил девяностые, и пережил достаточно хорошо. Так, что придется искать по всем городам. Ох-хо-хо…

На месте Иосифа, я бы пролетела городков под сотню. Или не в первые гастроли, а во вторые, третьи… хитрым он был, опытным. В игре «секретики», выдержка один из самых необходимых элементов, выдержать и не рассказать куда закопал. Жег ли его камень? Сколь срочно требовалось его переправить? Перепрятать… и опять-таки, причем здесь эмпусы? Как они с ним пересеклись, был ли это первоначальный план, или импровизация? Знал ли он девушек, его свели… А-а-а-а! Тысячи и тысячи комбинаций, миллионы вариантов.

Кощей накинул на меня куртку, на секунду задержал руку, согревая. Даже не сразу поняла, как замерзла.

— Дома тоже можно задаваться вопросами, но в более комфортной обстановке.

— Спасибо. Ты прав, пойдем. Я бы от кофе не отказалась, много-много-много кофе! Второй день выспаться не получается, – протянула, мысленно жалея себя, – Утро началось слишком рано.

— У меня так каждое второе утро начинается. Особенно по весне.

— А что весной? Птицы прилетают?

— Глупая, глупая птичка. Может Вий и прав, нужно тебе инструкцию прописать, краткий учебник, с указанием, где искать расширенную версию.

— Буду премного благодарна. Так что с весной?

— Зимой многие существа засыпают. Впадают в анабиоз, русалки, лешие, водяные… там целый список. У меня даже Марфа Гавриловна отпуск на три месяца получает. Карачун не сильно жалует магию. Может и заморозить с горяча.

— Суровый дед.

— Нави тоже отдых нужен. Он обеспечивает ее покой. А вот весна… Перепись, у русалок новые девы появляются, мавки нерестятся, а они пока в возраст не войдут ОДИНАКОВЫЕ!

— Близнецы…

— От пяти и больше. Водяные помогают. Жалобы от леших на загаженные за зиму леса, этой кипой можно еще одну Сибирь засадить.

— Ты зимой тоже в отпуске?

— Почти. Колдуны и чернокнижники спать не планируют. Даже больше чернокнижники. Большинство магии они творят на лесных полянах, потом трупы описывать и перед Карачуном извиняться, что не отловили ДО. Ведьмы склоки старые вспоминают, дел то почитай нет. Ну может приворожат кого, но по-тихому.

— Можно сказать, лафа!

За разговором дошли до дома, получили по кружке чай-кофе и устроились у растопленного камина. Кофе не сильно помогал, глаза закрывались от тепла огня. Спать уже времени не было, может удастся прикорнуть на пару часиков на работе.

— Может покемаришь на диване? Часа два есть…а если разрешишь берендеям нарушать правила, то и все три.

— Правила нарушать нельзя…

Пробуждение вышло болезненным, все тело кололо мелкими иголками, будто я на ежах спала. Спина в одном положении напомнила о бренности бытия. Бессмертные там, не бессмертные, а вставала я как ровесница Кощея.

— Давай помогу.

По позвоночнику провели рукой. Больно и приятно, тряпочкой растеклась по дивану. Волшебник, настоящий волшебник. Я даже задремала, когда боль утихла, глаза открыла, когда мне подули в нос.

— Пчхи!

— Вставай, соня. Пора работать…

— Еще минуточку… ты не устал? По спинке почеши!

— Ты не птица, ты кошка!

Но почесал!

Даже настроение поднялось, кормят, поят, чешут! Идеальный мужчина!

— Так, лентяйка, я работать, чего и тебе желаю. И не задерживайся, тебя ждут.

Прям с чашкой и поехала, вытянувшись на заднем сидении.

Планы, планы, планы…. Нужно помощницу того археолога вызвать. Самой что ли смотаться? Только не сегодня, чувствую лягу пластырем на диванчик и до вечера не кантовать. Значит, повестку на завтра выпишу и девушке хорошо. Почти.

Практика показала, что, получая повестку, самый честный человек нервничает, как виновный. А вот последние вину не чувствуют, ведут себя расслабленно, самоуверенно, хамовато. Не все, но ко мне чаще попадают именно такие. Эта хоть с адвокатом не придет, уже легче.

Пока окончательно мозг не уснул, что еще? Дипломаты… пусть колдун пока их на себя оттянет! Мобильный пилинг Кобзона. И молиться, чтобы не удалили за давностью лет и смерти владельца. Его перелеты… стажера отправлю. Да, сейчас подготовлю бумаги и направлю его в аэропорты. Кстати, пусть и по археологу узнает. А самой баиньки! Анубис не выдаст, дежурка не съест.

Овощ приехал на работу, овощ работать не собирается. Но кофе своим подельникам я притащила. Посмотрев на мою физиономию, они милостиво отпустили спать на диван, сказано, конечно, было по-другому:

— Начальство сердится, убыло на ковер вышестоящему.

— Носороги не прилетали?

— Это ты так дипломатов приласкала? Оставили тридцать три жалобы, заберешь в канцелярии.

— Принято, меня ни для кого нет.

— Так точно, товарищ майор, а за дополнительный кофе и послезавтра не будет.

— Сделаю!

С тем и убыла. На лестнице поймала курсанта, велела зайти через двадцать минут. Сделал гадость, на сердце радость. Это я о лице подчиненного, он интуитивно предполагал от меня каверзу. А как иначе можно трактовать поездку по всем аэропортам столицы? Я бы посчитала это издевательством. Но, во-первых, кто-то должен это делать? И, во-вторых, он мой подчиненный, стажер, читай бесплатный раб, на время стажировки.

Всего полчаса отделяли меня от горизонтали. Я сделала это! Спать….

Морена заявилась к Яге в качестве благотворительницы. Высокая статная девушка-женщина, в сером костюме, зализанными волосами и учительскими очками. Походила по приюту, пообщалась с детьми, подарила игрушки, деньги. Самих воспитанников не заинтересовала, приходят тут всякие, не до них. Работники тоже равнодушно смотрели, уповая на свою строгую начальницу. Понимая, что не с проверкой градус любви чуточку приподнимался.

Морена не разочаровала, выписав чек на ремонт какого-то класса и то в чем всегда нуждается любое государственное заведение – например шторы.

— Мария Астовна, согласитесь попить чай со мной?

— С удовольствием, Зоя Ивановна.

В маленьком кабинете расставили чай, печенья, плюшки, исходящие ароматом и две молодые девушки, практически девочки. Тонкий китайский фарфор известной династии терялся своей белизной в их руках. Не было строгой директрисы и серой чиновницы-дарительницы, были старые приятельницы-аристократки на посиделках:

— Яга, мое почтение.

— Морена, давно не виделись.

При этом приязни в голосе старой ведьмы, не было ни на грам. Исключительно любопытство.

— Да уж, лет… - девушка замолчала, делая глоток, - сто кажется?

— Время сейчас летит быстрее, мниться мне, что Ворон куда-то торопится. А мы все такие же. Не хочу уподобляться ему, но с чем пожаловала?

— Время, как оно скоротечно.

— Моря, кончай вспоминать времена былые, да кисельные берега. Тебя не хуже меня от киселя воротит.

— Ты права…

Девчонка преобразилась. Исчезла степенная аристократка, как-то сдулась, под взглядом ядовито-зеленых глаз:

— Яга, как считаешь, достойно ли судьи быть простым следователем? Может напомнить колдуну, что это ее место?

— Ах вот ты, о чем! Глупости говоришь. Ты плохо Зайку знаешь. И думать не смей. Али ты считаешь Неумеручий держится за свое место? Глупая Смерть. Самонадеянная. Если птаха захочет, колдун отдаст ей ту бумажную волокиту. По себе должна знать.

— Я терапевт, а не судья.

— Я свое слово сказала. И тебе лезть не советую. От них у тебя нет защиты.

Морена вскочила, прошлась к окну, прислонилась лбом к стеклу, сцепила пальцы и обернулась к Яге:

— Она же судья, это ее место! Она должна занять свое место!

— Угомонись, ты вообще – существо спокойное! Оставь ее. Она на своем месте. Ее бабки вообще кем только не работали. И не работали, кстати, тоже! А ты мне лучше скажи, кто надоумил тебя?

Девушка как натолкнулась на стену. Вздохнула, помрачнела и вернулась в кресло.

— В каком смысле? Сама!

— Ох, Моря-Моря! Ты девка старая, но глупа-а-я-я! Сама ты до этого не дозреешь, даже в голове сея мысль не останется. Кто?

— Да никто, Яга! Сама. Вот пришла в голову мысль, я к тебе ее перенаправила. Если ты так считаешь, значит так и будет.

Ведьма подозрительно разглядывала собеседницу, темнит смертушка, ой темнит.

Разговор еще велся, но ни о чем. Яга не поверила Смерти, выказывая свое мнение мимикой, жестами, взглядом. Морена уже тысячу раз пожалела, что обратилась в старой ведьме и тоже не сказала всей правды. Испугалась выглядеть глупой.

Этой ночью она с легкостью убедила Гамаюн дать время смертному. Без дополнительных зароков, уговоров или иных обязательств. Она пришла, и девушка согласилась. Посмотрела на то с какой легкостью, живостью она помогла воину.

Ее сила, сила слова и именно им Гамаюн может заставить любого делать то, что нужно. Направить ракеты куда ей хочется. Прекратить наконец ее работу на поле боя. Когда среди войны умирают простые люди, да не по плану Макоши, в свой час…. Она не хочет так!

Морена еще с холодом помнит душу, что стояла у своего тела, ждала ее. Накрытое голубым пальто, как спит, очень тихо, очень громко. Смерть мирного человека на войне. Безмолвно, колюче, равнодушно. И одиноко... посреди привыкшей к покойникам безучастной толпе.

В целом, Смерть спокойно смотрела на свою работу. У всего свое время, и ее раздражала неурочная пахота день ото дня. Вне плана и времени.

Сидя на своей работе в поликлинике, она волей или не волей проникалась сочувствием. Ей было жаль обе стороны, ведь там тоже Русь, ну была когда-то! Как можно воевать?

А по глазам Яги было понятно, что та сторона не стерта исключительно желанием правителя. Вот с этим его решением она не согласна, ну она всегда воевала. Сколько ни есть больших воин, столько и прошла. И медиком, и летчицей, и гвардией командовала! И всегда говорила, жалеет, что не стерла их всех в порошок! А ведь она ведьма, ей положено быть добрее, что ли.

Яга следила за Мореной, видела опасные вольнодумства. Если человеку можно ошибаться без последствий, то ей нет. Созданием Нави не простят попытку манипулировать пустотой. Предупредят, не раз или два, много больше, а потом развоплотят. Морена не первая богиня смерти на ее памяти, да видать и не последняя. Но не стоит ей говорить об этом.

Не даром появились первые ограничения, не даром Кощей может поднимать мертвых, а Яга сопровождать людей или души. Первая Смерть – была еще более податлива, не имела нынешних ограничений. Точнее не имел, Знич был создан Чернобогом, как Гамаюн Родом. Создан из сна и забвения. Хороший был бог, да вложили в него слишком много своеволия и непокорности самим богам. Шли века, время было слишком условно тогда, и разногласия множились, непонимание росло, пока в один миг Знич не захотел покорить Навий туман.

Яга сама помнила, как растащил его на части Навий туман. Но жизнь без смерти не возможна, и какое-то время Чернобог лично заправлять той стороной. Его сменил Вий, потом Жива пробовала, да почитай половина богов поработала богом мертвых. Кощей века полтора пахал.

А потом у Сварога и Лады родились дочери. Леля и Моря, Морена то есть. Красивые девушки, да как солнце и луна разные. Заневестились в един день, влюбились в одного заморского гада. Полу-скорпион, полу-дракон, манеры как у лорда, обхаживать обеих сподобился, и скрал обеих. В подземелье.

Сварог тогда от ярости, чуть потоп не учинил. Девок вернули, и Леля продолжила жить как ни в чем небывало, всегда легкой была, веселой. А Моря, до сих пор вздыхает, думает может оболгали суженного? Вот и согласилась на бремя богини смерти, быть любому поближе. В последние столетия только ожила немного, а все равно себе на уме девка.

Перед уходом, Яга все ж таки сподобилась предупредить, да напомнить или намотать на косу, коль ума за века не прибавилось:

— Морена, я хочу тебе напомнить, что именно благодаря Кощею и Лере, ты сейчас не прикована к Нави и можешь работать. Помнишь сколько ты вздыхала? То-то же. Не уподобляйся людям, которые получают благо и хотят еще.

Морена вздернула носик и быстро-быстро засобиралась, бормоча нечто «опоздательно-извинительное», мол задержалась я, пора. Пусть ее, но лучше бы проследить. Хотя кому следить за Смертью?

Нужно выявить ее окружение. Сама-то девка не плохая, бедовая только, да внушаемая. Глупая, одним словом, да доверчивая.

Два гудка:

— Кощей, здравствуй.

Пару секунд молчания, прям морду колдуна представила: удивленную, обеспокоенную. С появлением телефона, Яга ни разу не позвонила поболтать. Только по делу, да сильно неприятному:

— И тебе здоровья, ведьма. По добру ли?

— Как водится. Мне бы твоих соколиков, да по бессмертнее.

— Найду. И?

— Вот все тебе интересно, за Морей проследить, да понять кто дуру эту с толку сбивает.

— В смысле?

— В прямом. И часа не прошло, как она дурость свою языком перебирала.

— На днях встретимся. А помощников направлю. Как тебе дрекаваки[1]?

— А что, пойдет. Засылай. Сто лет о них не слышала, жду.

Ну вот и успокоилось нутро. Та невидимая нить, что предостерегала ее от неверных поступков. Нечто сродни интуиции, да и самой ее жизни.

Она почуяла присутствие нежити, за секунду, в первую очередь, потому что та сама захотела обозначить свое присутствие:

— Что угодно, древняя?

— Покажись!

От стены отделилась серебристая лента, развернулась и приобрела форму двух человекоподобных созданий. Отдаленно похожих. Все их тело – глаза, маленькие, большие, узки, широкие, этакое тело в миллионы очей. Или абстракционизм, неудачный эксперимент богов, но не уничтоженный. Поселили это чудо в березе, за что та и была прозвана «деревом тысячи глаз».

— Твоя цель Морена. Мне нужно знать, с кем общается, кто к ней ходит. Сама она не интересна. Докладываешь мне, как только речь зайдет о Гамаюн.

Сотни глаз на долю секунды вспыхнули удивлением, дрекавак поклонился и исчез.

Я только закрыла глаза. Ну почти, я спала часа три, четыре. Хотя для меня всего пять минут, закрыла глаза – и тут же назойливый зуд мобильного, дальше на автопилоте:

— Да?

— Зоя, ты сейчас на работе?

— Угу-м..

— Можешь припомнить, к тебе кто-то, что-то странное говорил в последнее время?

Поймала себя на мысли, что дышать носом в угол дивана, это, во-первых, уютно, а во-вторых, тепло. И тут звонок колдуна не вписывался в алгоритм дремоты и неги.

— Если только ты сам, прямо сейчас. Что случилось?

— Нормально всё.

— Кось, вот только врать не нужно. Ты звонишь крайне редко. Один раз… или два. Так, что-либо ты говоришь, какого художника ты беспокоишься…

— Либо?

— Либо я продолжу спать. А потом что-то придумаю.

— Тогда потом.

Гад! Разбудил, раздраконил любопытство и ушел от ответа. Еще посопев в подушку, принимая решение – поспать или хорошего помаленьку – за спиной решили за меня:

— Ты долго будешь мне рабочую атмосферу портить?

— Уже встаю.

Я неохотно развернулась к Анубису. Влад сидел с кружкой кофе, лениво передвигая листы из какого-то отчета, без интереса и малейшей толики внимания.

— Что-то нового нарыл?

— Какая ты…неуемная.

— Значит по еврейкам ничего. А что по археологу?

— Тут много интересного. Начнем с простого. Силантьев Аркадий Семенович, смертный сорока лет, здоров, что бык, был… Причина смерти, захлебнулся… цианидом.

Я подобралась, вставая на локти, силясь разглядеть эту фразу в отчете. Лично из петли вынимали. Ядом?

— В смысле захлебнулся? Каким цианидом? Влад, мы его из петли достали, на отравленного он никак не походил.

— Он им не отравился, он им захлебнулся.

— Это сколько же там было яда?

— Четыре литра, и около двухсот миллиграмм чистого цианида, прям хоть сейчас на выставку чистейших ядов. Кстати в коллекцию я себе четыре миллилитра отжал. Одна сотая этого вещества в воду – убьёт до тысячи человек.

— Кто мог такое произвести?

— Химический анализ еще не готов, но это существо из подвалов Гестапо. Только они научились выводить этот яд.

— А не островитяне?

— Эти его придумали, пользовались не одно поколение. Он и в обычном виде смертоносен, но немцам этого показалось мало. Им нужен был такой состав, что убивает с гарантией и навий и людей.

— Получается?

— Положим того же Кощея, Ягу, меня он не убьет. Поспим с недельку и вновь за работу. Я его пробовал, в концлагере…

Любопытство переместило меня в сидячее положение, а маленький домовой выдал кружку бодрости.

— Как ты там оказался?

Анубис улыбнулся во все свои… много зубов. Глаза блеснули золотым рисунком.

— Замели без паспорта. Закинули в лагерь и успокоились. Я тогда приехал с острова Пасхи, о Европе помнил, что она есть, ни о какой войне слыхом не слыхивал. Это не сейчас новости открыл и узнал.

— Ты попал на войну?

— Нет, я попал в конец войны, в феврале сорок четвертого, за пару месяцев до освобождения. Ни паспорта, никакого иного документа. Меня отправили в Освенцим, освободили в сорок пятом.

— Там…

— Даже мне там было жутко, что уж говорить о простых людях. Хотя нас и держали в разных бараках. Думали я колдун.

— Зачем?

— Бессмертие, вечный камень преткновения человека и навий. Гитлер, Геббельс, Геринг, все они хотели вечной жизни. Сказать им, что я бог СМЕРТИ – они нашли бы как вынуть из меня душу. Даже если ее там нет изначально.

— Сказался колдуном?

— Им самым. Долго склоняли к сотрудничеству… Я отказал, не по идеологическим причинам, ты знаешь, нельзя. Я все ж таки дорожу своим бессмертием. Насколько это возможно.

— И жизнью тоже дорожат. Все дорожат.

Влад задумчиво кивнул. Вспоминал или отгонял мысли, а потом продолжил уже спокойно.

— Знаешь странность, которую я иногда кожей чую. Уже давно, лет десять не меньше, они опять готовятся к большой войне. Сейчас это не столь заметно напрямую, но еще тогда на площади Майдана, и я боюсь, что это война будет пострашнее, если кто выживет назовут третьей мировой. Чужими руками, и я не знаю кто дергает за ниточки.

— Европа, США, кто там еще?

— Это названия, я пережил тысячелетия, и это просто названия. Кто дергает? Или что? Война – это часть развития общества, точнее капитализма. Как предохранитель от кризисов и застоев. Но та пассивность миллионов европейцев, которых приготовили на убой – вот странность. Как зомби апокалипсис, который описал еще Осирис, в книге мертвых. Но мертвые еще живы, физически.

— Ты прав, но крик здравомыслия – тише комариного писка. Все что говорит наша сторона – бред сумасшедшего или агитация Кремля, именно так это выставляют.

— Самоубийство Европы, в моменте очень привлекательно, но она как карточный домик потащит остальных.

— А загнанная в угол крыса опасней всего. Что еще писал Осирис?

— Что конец света последует за восставшими мертвецами. Когда он это писал, ни о каких медиа не слышали тысячелетия вперед. А тут, никакого даже мизерного достоинства нации… значит можно вновь сеять фашизм, может этих мертвецов он имел в виду? Ведь славяне говорили – я мыслю значит существую, логично предположить, нет мысли – нет существования. Очень на то похоже. Вернемся к цианиду. Ту технологию, опробовали в Освенциме. Хёсс[2] лично ее опробовал на евреях, на ведьмах, волхвах, колдунах…

— На богах…Он точно умер?

— Я лично проводил его в ад.

Иногда я забываюсь, ведь передо мной простой парень, с обаятельной улыбкой, тягуче попивает кофе и шкодливо улыбается. Проводил. В ад… Анубис бог смерти, не последний в загробном мире, не добрый и не злой. Равнодушный к своей работе, равнодушный к смерти, но злопамятный. Он пристально смотрел на меня, я на него.

— Именно так.

— Твое право.

И замолчали. Расслаблено уже не получалось говорить. Молча посидели, допили по кружке черного как деготь кофе, да пошли изображать бурную рабочую деятельность.

Уже спустя час, выпив вторую чашку кофе, просмотрев отчет, да и новые документы – словно в вакууме – мысли вернулись к яду.

— Влад. А как яд попал в легкие? Как накачали?

— Хирургически. Трубкой ввели по пищеводу, как при гастроскопии, никаких остаточных следов на нем.

— И он не сопротивлялся? Не думаю, что это приятная процедура. Следов сопротивления нет?

— Нет. Никаких. Кто-то из-за грани.

Уронила голову на сложенные на столе руки. Как все печально!

— Не было печали… Ну вот объясни, какого художника? То ни одного паранормального преступления, то все, даже случайные убийства из-за грани?

— Что тут удивительного? Если бы ты была простым следователем, тебе бы никто не показал настоящие отчеты. У нас даже специальная служба подделки документов для Яви существует.

Я голову от стола подняла.

— И сколько дел лично ты правил?

— Когда?

— До встречи со мной.

— Ну… около трех сотен. Ты не переживай, там не сильно влияло на убийц...

— А если за преступления навий сели случайные люди?

— Кощей следит за этим, как правило сажают нужных людей. Иногда их подталкивают бестелесные сущности, проклятья, демоны, черти. Но сама знаешь, если человек добровольно не впустит, ничего ему не будет.

— Проклятья так не работают.

— Ну бывает.

Анубис пожал плечами и отвернулся. Больше не хочет продолжать щекотливый разговор. А у меня ступор. Вот кому звонить уточнять? Горчаков не настолько сведущ в этих делах, как, собственно, и я, Соловью…. От одной мысли о звонке этому мажору зубы сводит. Кощею? Вроде начальству бегать по таким делам не с руки? Вечером спрошу, может кого выдаст на такой случай, пора уже группу доукомплектовать.

Третья мировая, зомбиленд в Европе. Из-за хохлов или тех же прибалтов ее не начнут. Ни фактуры-фигуры, ни мозгов, ни земель. Сама Россия настолько идиотизмом не страдает, чтобы своего соседа, пусть и мерзкого, залить всей таблицей Менделеева, самим может не слабо аукнуться.

Лучшим сценарием, в этом случае будет раскол планеты, а лучшим, потому, что быстрым. Помрем скоренько и без мучений. Второй вариант из-за облака остаться без еды, раз солнца нет, ничего не взойдет. Пыльный зонт над планетой через некоторое время рассосётся и, может быть, оставшиеся за это время в живых, смогут вылезти и нор и попробовать отстроить нашу цивилизацию заново. Но это будет невероятно сложно и займёт не одну сотню лет даже при самом благоприятном стечении обстоятельств.

Но это так, размышления ни о чем. Попытка просчитать второй шаг – проблема. Пусть я сто раз пифия (недоделанная, недоученная?). Невозможно.

Даже если точечно – по-быстрому парочку ракет по одному лагерю и все. Потом «Вам показалось это не я» не прокатит.

— Не смотри так жалобно на часы.

— Спиной тоже видишь?

— Конечно. Напиши себе какое задание и слиняй пораньше, не могу смотреть на твою сонно-помято-встревоженную моську. Толку от тебя такой усталой никакого!

— Угу…и куда мне исчезнуть?

— Свидетелей нет?

— Наверняка есть, но их я не знаю. По археологу только его помощница, которая его нашла.

— В институт смотайся.

Глаза загорелись, коса дыбом – это я так собиралась выметаться из кабинета в сторону института. По-хорошему можно переложить все вопросы на оперов, с другой стороны археолога убили почему? Грабеж этих золотых предметов? Возможно. Обычно такие посылки передают сразу в институт для изучения, или в музей. А тут привезли домой. Почему? Контрабанда?

Вопрос по убийству, да такому эксцентричному, пока оставлю. Мозг, как компьютер при поисковом запросе «нет данных». Значит летим уточнять!

Искомый институт располагался недалеко от метро Академическая, сколько лет жила поблизости, а кроме Дарвиновского музея и близости МГУ и не знала ничего.

Неприметное кирпичное песчаное здание, больше подходящее старым пятиэтажкам, с обновленными зелеными – хай-тек табличками. Никакой видимой охраны, забор и маленькая парковая зона. Спасибо навигатору, в противном случае, проехала бы мимо.

Местный секретарь отправил на кафедру полевых исследований, побродив по пустым коридорам, наткнулась на фото в траурной рамке. Кажется, здесь.

— Добрый день, следователь по делу Силантьева.

— Добрый, Виктор Леонидович. А вас?

— Зоя Владимировна. Могу с вами поговорить? Вы знали покойного?

— Общались. Да я практически всех здесь знаю. Почти с основания института тут работаю.

Суровый мужик. В отличие от многих профессоров подтянутый, ухоженный, этакий старик-рассказчик-воин. Никакого намека на старость в движениях, приятный парфюм – теперь понимаю девушек археологов, коли такие тут преподаватели! Намертво влюбляются… в археологию.

— Скажите, как давно вы знаете покойного?

— Знаю… слишком большое слово. Кеша, простите Силантьев Аркадий приехал сюда из Иркутска, закончил наше заведение, да так и остался работать. Только сегодня вспоминали.

— А последняя поездка? Кто был, как все прошло? Может были какие конфликты?

— В этот раз на редкость удачная экспедиция. Спокойная, продуктивная. Раскопки велись в Иркутской области, даже пару фотографий для местной газеты сделали.

— Находки были золотые?

— Железные… на территории Курсминского озера.

— А почему в ящиках золотая пыль обнаружена?

— Какие ящики? Золота не находили! Горны в Иркутском музее!

Разговор глухого с немым. Я замолчала. Где-то в этом противоречии была загвоздка.

По данным экспертизы горны из чистого золота были доставлены в московскую квартиру главного археолога. По информации от его коллеги, те же горны были из чистого железа, но анализ метала еще не проведен. При этом сами горны находились уже в музее, о чем свидетельствовало фото.

— А скажите, не мог господин Силантьев что-то прихватить?

— Что вы, археология – это его жизнь, он ни комка земли не возьмет с экспедиции.

Ну тут я бы поспорила, да времени жалко. И не такие святоши на проверку оказывались первостепенными жуликами. Но убеждать человека от науки, гиблое дело. Странность за странностью. Выслушав лекцию о порядочности и человечности отбыла в сторону дома.

На выходных стоит заехать к себе, проверить-проведать домового, да и что? Просто заехать! Даже рассказать о цветах и их поливе не получится, у меня кактус и тот загибается, а Всеслав Митрич развел маленькую оранжерею на месте телевизора.

— Привет.

— Зайка! Сколько лет, столько зим. Ну рассказывай, пропащая душенька. Стой! Стой! В начале расскажешь, как ты, потом спросишь, по чем звонила.

— Как пожелаешь друг мой. Я…

Таможня дело странное, дело темное и вообще загадочное. По роду службы сталкивалась со многими, но вот приятельских или тем более дружеских отношений получилось завязать только с Егоровым. Ныне майор таможенной службы, Глеб Георгиевич Егоров, открытый, смешливый мужик. Познакомились на одном деле, точнее на контрабанде. Он заинтересовался вагоном, который в одном поезде числился дважды. Руководитель отрицал, ссылался на ошибку и прочая, прочая, прочая. Итог как в анекдоте, с помощью печати вагон с металлом превращается в зеленый горошек, а с помощью злых следователей обратно в металл, но уже решетчатый.

Глебу рассказывала, что как обычно корплю над делом, замуж не вышла, иначе бы пригласила, детей не завела, и начальство страшная сила!

— Ну, отлично, теперь рассказывай, какая сила привела тебя в царство порока?

— В бордель не ходила, в притон пока тоже… Подскажи мне, два дня назад некий археолог перевозил груз, по территории России, музейные ценности. Можно уточнить их осматривали?

— Скорее всего да, но, если были все печати и подписи, да с территории нашей необъятной не вывозились, дальше осмотра ящиков не пошли.

— А как-то по своим? Может кто-что видел? По данным экспертов везли золото, по данным археологов чугун. Но не везли, а оставили в музее.

— Кинь, смс что есть, попробую узнать.

— Спасибо!

— Спасибом не отделаешься, приглашаю на шашлыки в эту субботу.

— А? Глеб…

— У меня юбилей, так что не отвертишься!

И отключился.

Ну почему у меня память девичья? Без календаря не могу вспомнить даже какой день недели? Хорошо Глеб сам понимает, что о днюхе требуется напомнить, можно и прям в день рождения, а не обижается по пустякам. А что дарить?

Сейчас это проблема из проблем. Если опустить постулат служащих – не выше трех с половиной тысяч за подарок, который кроме официальных мероприятий никто не соблюдает, то вопрос что же конкретно можно подарить в век «все есть», а то чего нет, зарплаты не хватит остается открытым. Остаток дня я честно смотрела на всех сайтах подарки. От ручек и блокнотов, до машинок на управление, как никак мужчина – а детей пока нет и вертолёт хочется. Но с выбором нужно поторопиться.

Под занавес рабочего дня в почте образовался ответ. В багаже археолога действительно числились два ящика пяти и семи килограмм, но что в них, кроме официально заполненных черепков для исследований, ничего. Те самые черепки так и стоят опечатанные в квартире убитого.

Второе письмо содержало видеофайлы. Подъездные камеры добросовестно сняли момент входа археолога, потом промотала и увидела помощницу, на камеру попало странное свечение, даже отблеск ее глаз. Еще промотала и второй раз та же девушка вошла, но уже спустя два часа. Вот это финт. И что делать?

Второй вошла настоящая Сомова, та, что позвонила в полицию и дождалась. И как быть? Задерживать?

— Ты сегодня ночуешь в конторе?

— Нет уж, об этом я подумаю завтра.

[1] Полузабытое существо южных славян, неизвестно как выглядел по преданиям Дрекавак (дрекавац)

[2] Рудольф Хёсс – комендант Освенцима. 25.11.1900 – 16.04.1947

Глава 21

Завтра пятница. Неделя пролетела как пуля…или скорость света или как мысль о выходных. Точно! Мысль быстрее.

Как-то под вечер Кощей обмолвился о том, что сейчас семь тысяч пятьсот какой-то год, я не расслышала, по славянскому календарю от Сотворение Мира в Звездном Храме. Увидел моё высокоинтеллектуальное выражение офигевшего лица, горько вздохнул на мою неосведомленность и растолковал. "Сотворение" в данном случае как синоним слова "заключение". А "мир" не в плане планеты и всего живого и неживого, а в плане "нет войны", "мирное время". Звездный Храм — это не храм на звездах, а так просто назывался год, в который произошло заключение мира. Мы в тот год закончили войну между Славяно-Арийской Империей и Древней Армией Китая. И считали мы по-своему календарику, а не по Юлькиному или Гришкиному, пардон юлианскому-григорианскому. И наш в разы длиннее, а те сказки, что внушали – до Рюрика мы как обезьяны в шубе ничего не умели, писать научились при Кирилле с Мефодием, я уж промолчу о окне в Европу Петра – до сих пор не можем заколотить – всего лишь мифы, которые нам планомерно записали на подкорку.

По словам колдуна, мы жили от Времен Трех Солнц до Великой Стужи и список этих пунктов, между которыми тысячелетия, на временной ленте более сотни. Это только те, что помнит с ходу сам Кощей.

Он сам проживал эти года и столетия, русский календарь, подарок бога Коляды, был самостоятелен и крайне прагматичен. Да, месяцы длились по сорок одному дню, если не четный (первый, третий, седьмой) или сорок если четный (второй, четвертый, шестой). Кстати, сорок дней после смерти именно с тех времен, как ни вымарывали, да обычаи остались. Оттуда и неделя, которая была девятидневной, девятый день называли «неделей». И так как последний день недели назывался «неделя», каламбур какой-то, понедельник — это день после недели, то есть по-недель-ник. Воскресенье «седмица», даже в сказках это осталось: из Конька-Горбунка": «...и на первую седмицу он поехал в град-столицу...» или из "Каменной чаши": «...вот осьмица уж прошла, и неделя подошла...».

И при такой неделе все равно меньше работали. Первый и второй дни всегда были рабочими. Плюс нынешняя среда был выходным днём. Четверг и привычная пятница рабочие дни, суббота выходной и опять два рабочих, как график день через два. С таким графиком на дачу то не наездишься, но из девяти дней три не рабочих, шесть пашешь. Итого по статистике на пять процентов больше отдыха, да и в восьмой день старались дома поработать, убрать, постирать, по хозяйству. Итого получаем, третий, седьмой и девятый день отдыхали… на третий хоронили, на девятый поминали и на сороковой. Что меня так за Калинов мост мысли тащат? Случилось чего?

Но тем не менее, мне тогда показалось это исчисление правильным, уютным что ли. Хотя в ретрограды не спешу, привыкла уже к семидневке. И кстати о времени, у моих предков было не двадцать четыре часа, а всего шестнадцать, тоже меньше работать!

Считаем, в году триста шестьдесят пять дней, предки знали, что с четвертинкой, месяцев всего было девять, за шестнадцать лет набегало целых четыре дня, этот 16-летний период назывался кругом. А проходя через 9 стихий – месяцев по шестнадцать лет, получаем сто сорок четыре года. То есть славянский век — это сто сорок четыре года, а нынешний — сто лет.

О! Будет жить вечно! На дисплее отобразилось стилизованное изображение Кощея:

— Чем занята?

— Математикой, считаю какой сейчас год.

— Двадцать, двадцать два…

— Я про славян.

— Семь тысяч пятьсот тридцатый.

— Посчитал?

— Не, мы многие документы на нем ведем. Если привык, то удобнее системы и не требуется. Я тебе уже объяснял.

— Да, помню, как раз об этом только что думала. У меня от обилия новшеств голова кругом. За последние месяцы в меня впихивают невпихуемое.

— Тебе только так кажется. Ты просто устала.

— Вроде нет, даже высыпаюсь в последнее время…

Со стороны я сама себе не поверила. Да высыпаюсь, да интересно. Но это не про усталость, это про физику.

— Сама поняла. Ладно, что-то придумаем… – я вздохнула, аж всхлипнула.

— Ты скоро?

— Минут двадцать.

— Давай, птичка, скоро увидимся.

Вот и чего меня потянула пожаловаться на жизнь? Все же хорошо? Или нет? До понимания вселенной мне далеко, как до соседних галактик, и меня это раздражает. Я долго-долго-долго штурмовала право, мне было прям физически трудно не знать и не понимать. Разобралась, вгрызлась. И вот опять как баран на ворота. Очень приятно, баран, а те самые ворота больше напоминают склеп – темно и пыльно. Может устаю именно от этого чувства? По идее Рода, я должна знать все, вещая птица. Пока только глупости вещать могу.

Разбитой, ввалилась в дом колдуна и подобрела. Ну как иначе, если запахи домашнего хлеба, печеного картофеля с лисичками и душистой зелени. Может я голодной была? Признано же, умственная деятельность сжирает больше всего калорий. Отсюда и жалобно-сварливое настроение. А еще дело не движется с места, бегаю кругами по могилам.

Колдун застал меня за добавкой. Тонкие ломтики с грибами в сметане, не оставляли ни единого шанса диетам и здоровому образу жизни.

— Приятного аппетита!

— Пашибо, присоединяйся!

Так и чавкали на пару. Перебрасываясь ничего не значащими фразами, пока как пиявки не отвалились от стола с кружками чая.

— Что у тебя случилось?

— Да жалость привязалась. Веришь, устала как котенок слепой тыкаться, выползая из Нави за счет силы, да удачи. И вроде все понимаю, ну невозможно за пару месяцев узнать столько же, сколько и ты. А все одно, обидно. Вот и мучаюсь.

— Тут да, как таковой я тебе не помощник. Загрузить в твою голову все что знаю я сам как на компьютере, невозможно. Но справочник по совету Вия, я все ж таки сделаю, подожди немного.

— Москва не сразу строилась…

— А уж сколько раз горела! Ты бы знала!

— По истории вроде знаю.

Колдун шкодливо хмыкнул. Заинтриговал!

— Расскажешь?

Но облом, мы переместились на кресла и даже запалили камин, для уюта. Живое пламя словно помнило стены Кремля.

— Самый первый пожар произошел еще до официального основания этого города. Когда Долгорукий пришел на это место, он увидел пепелище. А тот первый… В Москве тогда жили, не таясь… Варшава не первый город, где пробовали жить открыто Навьи дети и простые люди, но последний. И вот, первый пожар. Неудачная попытка огненных саламандр…

На улице было темно и промозгло, а перед глазами стояла древняя столица, где кикиморы и мавки, гуляли и раскланивались с колдунами и ведьмами. Когда на мои колени из ниоткуда приземлились две красивые кошки. Они возмущенно мяукнули, потом зашипели. Серая, тощая красавица с черными глазами, да рыжая, с зелеными. Обе смотрели, не отрываясь и шипели. Кощей подорвался, но я остановила.

В этом звуке, мне мерещилась просьба о помощи.

— Не срослось. Прости, мне пора.

— Пойду с тобой.

В кои-то веки, более ли менее, осмысленное понимание куда-зачем. Колдун встал и начал надевать парные браслеты, прямо на черную водолазку, серебром сверкнули вензеля. Глаза заволокло ядовито-зеленым отсветом.

— Кось…

— Не обсуждается.

Огромная волна серого тумана поглотила обоих…

Интерлюдия

Об этих вольерах узнал совершенно случайно. Точнее не так, ребята что зачищали местность посетовали, что там собаки и кошки, помрут без людей. Кого-то привели сами хозяева, убегая от войны, кто-то прибился сам. Многие носили ошейники, с кличками и телефонами.

Максим первым делом прозвонил эти ошейники. Большинство глухо сообщало на хохлятском о блокировки абонента, а те, кто отвечал… Что ж, ему высказывали матом о том куда и как может употребить эту шавку. В это время на него смотрели темные от горя преданные глаза, как понимали, что говорили о них. До хруста сжимались в ярости кулаки, слезы выступали. А они тыкались мокрым носом, подставляя загривок под малую ласку. Они успокаивали меня, а я мог только извиняться. За людей, за все что с ними творили.

По жизни, в мирное время, Максим работал ветеринаром, что его дернуло стать им на войне? Да кто ж знает. Сам пошел. Посидел, прикинул, поругался с друзьями и записался. Пристроили его, конечно, к медикам, которых хоть и не хватало, но были. Ветеринаров не было от слова совсем, хотя ребята сами частенько привечали разных дворняг, кошек и даже енота.

Херсон, так звали того пушистого бандита, которого должны были перевезти в зоопарк в Крым. Не нашли, клетку-переноску он вскрыл и вильнув хвостом исчез в неизвестном направлении.

Макс сам и искал, но Херсон забился в сумку своего десантника и прикинулся ветошью. Так и стал оберегом отряда. Пару раз пришлось его лечить от обжорства и консультировать ребят. А то взяли моду раскармливать. Черноглазое чудовище этим пользовалось во всю, что не далек тот день, когда из сумки будет торчать попа с хвостом.

Здесь когда-то была ветеринарная клиника, оборудование вывезли, кое-где оставили растяжки. И брошенные лапки. Голодные. Как меня саперы отговаривали, просили подождать, пока все не проверят. Не смог, не утерпел, кинулся помогать. Хоть напоить брошенных носиков, потом накормить, спрятать, укрыть.

Как на первом курсе прятал несчастную жабу от вскрытия, или цыплёнка, выросшего в последствии в огромного петуха. Сколько раз я жалел потом, что спас эту зверюгу, часа в четыре утра в деревне. Сам хотел за топор схватиться.

У найденных вольеров я в последствии и обосновался, нашел таких же как сам фанатиков в помощь, подлечивал кого мог и отправлял «на большую землю» - пристраивать. Вообще пристраивать приходилось всегда, себе, другим – это оказалось частью нашей профессии. Мои два хвостатых друга – золотистый ретривер старичок Микки, отказник, брошенный хозяевами из-за болезни, и шикарный некогда шпиц по кличке Песец, подобранный на улице – живут сейчас у мамы. Скучаю по двум бандитам, когда созваниваюсь по видеосвязи, они громко подвывают, жалуясь, что меня давно не видели.

Солдаты заскакивали, со своими питомцами или привозили выброшенных, или оставленных на произвол судьбы. Ленточка[1] двигалась, становилось немного спокойнее, меньше снарядов, реже приходилось бегать в подвал.

Макс, стал замечать, что многих из брошенных собак забирают после лечения те, кто их привел. Они смущенно отводили глаза и изредка признавались:

— Айболит, они лучше многих людей.

Во многом именно так. В дальней клетке-вольере сидел живой пример. Худющий алабай, прекрасно дрессированный, некогда шикарный и послушный. Его привезли чуть больше месяца назад, скелет, обтянутый кожей, с огромными наполненными слезами карими глазами, свалявшейся шерстью.

Отряд зашел в его пустой дом. Все вывезли, мебель, технику, треклятые унитазы, даже обои аккуратно содрали, тишина. А на заднем плане лежал он, на цепи, что стала толще его лапы. Даже голос не подал, смирился, с тем, что предали и тихонько умирал. Миска для воды была пустая, еды не было, и судя по всему, давно. Кожа обтянула кости, на просвет стали видны сухожилия.

Отпилили цепь, на руках вынесли из дома, связались с ним по рации:

— Айболит, ты у себя?

— На Базе. Что?

— Тут пассажир, тощий, помирать собрался.

— Тащите.

Капельница за капельницей, равнодушие в глазах. А потом надежда, такой крохотной искоркой загорается в глазах, что разом сбрасываешь бессонные ночи и усталость прошлых дней. Теперь уж вес набрал, подставляет лобастую голову. Почти перестал вздрагивать, когда кто-то рядом поднимает руки, а всего четыре месяца прошло. Правда отправить его не получилось. Широ, такую кличку дали алабаю, забивался в клетке и скалился, наотрез отказываясь ехать, а учитывая его габариты – приходилось с этим решением соглашаться. Теперь Широ встречает новеньких, выхаживает, социализирует.

— Привет Ши, пойдем прогуляемся? Видишь, машина пришла, там корм, лекарства!

Мокрый нос фыркнул в руку, а хвост начал вилять попой.

Наконец приехали, я уже начал беспокоиться. Еще вчера утром уехали за гуманитаркой, да пропали на больше, чем сутки. Хотя по тому, что накрыли РЭБом предположу, что банально не пустили в опасную зону или не дозвонились. Так что появление Илюшиного джипа вызвало прилив радости, наконец-то корма, лекарства, топливо для генератора. А то на исходе все. Ну да ладно, не спокойный же город, передовая близко. Главное, чтобы все живы остались, да приехали.

Тяжелее всего было с кормами, да лекарствами, животные — это не учтенные расходы. Правда волонтеры подняли бучу и выбили небольшое довольствие, как в городах России. Государство выделяло дотации на постоянные приюты и ветеринаров, вопрос был больше в количестве документов, что требовалось собрать. Макс в похожем работал. Собирали всем миром.

С детства мечтал стать кинологом или пограничником, обязательно с собакой. Большой, как Широ, и умной, как дедова Аста. Он с ней на войну и ушел. Не любил рассказывать о войне. Только сейчас Макс понимал почему, грязно это, а близких мы стараемся уберечь, от этой грязи. Потом, уже в старших классах он читал про собак на фронте, много читал. И как из собак делали противотанковое оружие, учили до полугода, а потом под танк. Триста танков, примерно две танковые дивизии врага, собаки смертники, камикадзе. Когда собака забиралась под танк, поворачивался специальный рычаг на мине, и пес вместе с немецким «тигром» взрывался… какого было отправить на смерть доверившееся тебе существо? В хрониках отмечалось, что солдаты частенько поколачивали дрессировщиков. Сам бы не удержался, хотя и понимал, что и зачем. Но даже в душе не мог представить, каково тем дрессировщикам, как они потом в глаза смотрели следующим смертникам, да и сослуживцам…

Макс почесал короткое ухо Широ, алабай преданно заглядывал в глаза. Мозгами он понимал, почему так, а сердце кровью обливалось, как представит. Спасибо, что отказались от такого применения.

Потом читал о собаках связистах, более двухсот тысяч донесений, на упряжках подвезено на огневые рубежи тонны боеприпасов. Собаки медики, саперы - свой вклад в победу животные успели внести.

Семь сотен тысяч спасенных солдат… Один из ветеранов вспоминал, как с поля боя раненых бойцов вытаскивали собаки. На фото красовались, как правило, кавказские овчарки или крупные дворняги, но все рослые, могучие, стойко переносившие морозы. Собаки были навьючены седлом с санитарными сумками и тащили за собой лыжно-носилочные санки. Выпущенная на поле боя санинструктором, собака осторожно подползала к лежащему в снегу бойцу, обнюхивала его. Если боец оказывался жив — а собаки были выучены это определять, — четвероногий санитар начинал вылизывать раненого, приводил в чувство. Потом собака подставляла раненому бок, чтобы человек мог открыть санитарную сумку, выпить водки, сделать себе перевязку, перевалиться на санки. Затем хвостатый санитар разворачивался и тянул санки с бойцом к санинструктору, дальше в госпиталь или снова в бой.

Наверное, читая те строки, поражаясь верности и смелости животных, Макс решил спасать этих спасателей, кто их тогда лечил? Как? Их надо спасать!

Да, первый курс, голая теория и никакой помощи. Но нашел же выход пристроился в клинику, к третьему курсу уже оперировал. Никто не умер тогда. А благодарность животных, это просто нужно чувствовать, самый отъявленный и злобный ротвейлер станет кротким зайкой под взглядом ветеринара.

Потом была армия, зачем пошел, когда можно было отвертеться, не знаю. Н сказать, что понравилось, но честно отслужил. И если бы не добровольность моего здесь появления думаю призвали бы в числе первых.

Отвлекшись на свои мысли, не сразу понял, что его так напрягло. Вроде машина та же, волонтер какой-то, что-то возится в багажнике. Но не Илюха, не поздоровался, что для моего друга не характерно. В начале он обычно орет приветствие, а потом с шутками начинает таскать тяжести. Да и спина человека в полтора раза уже…Илюха кого-то послал вместо себя?

Тишина. Все собаки замолчали, а Широ поднял холку.

— Что случилось, мальчик?

Собак встала как вкопанная и заворчала, несколько пятясь от знакомого джипа. Утробный такой рык родился сам собой, предостерегающий.

— Поняла ж таки, тварь проклятая.

Незнакомый мужик, держал меня на прицеле. Вроде не первый раз, на войне не вчера работаю, а встал как вкопанный:

— Держи свою псину, иначе обоих тут кончу.

Я заслонил собой Широ, рукой удерживая за ошейник. Страшно, удивительно страшно, не смотря на холод взмок. И первая мысль о нем. Собачья холка дыбом стояла, но что может она, против пистолета?

— Тебе что нужно?

— Не твоего ума дела.

Под дулом нас отконвоировали к вольерам и заперли вместе с собакой. Привесив на задвижку новый замок. Порадовало, что ключ не выкинул. Или не порадовало – зачем-то он сунул его в карман?

— Сиди смирно, мне нужен корм для моих питомцев.

— Возьми и уходи, здесь нет оружия.

Попытался «откупиться» от него, на это мужик только криво усмехнулся.

Собак не было слышно, ни одной. Не сказать, что они были тихими, война отучила брехать попусту, но тут стояла замогильная тишина. Волосы стояли дыбом, ладони вспотели, Широ молча сидел у решетки.

В голове кружились вопросы, где волонтеры, где военные, как вымерли все. И самый острый, кто это? Одет современно, короткая, явно армейская стрижка, куртка, джинсы, берцы – здесь треть людей так ходят. При этом круглые очки, в стиле мальчика волшебника, почти прозрачные серо-голубые глаза, очень правильные черты лица, чуть заостренные, и равнодушие в движении, механические. Вся одежда по-военному аккуратна заправлена-застегнута. И его слова, точнее легкий флер «неправильности». Или, наоборот, слишком правильно проговорил слова? Да, оно, именно это дает акцент. Английский? Немецкий? Наемник из условно дружественной страны? Да, похож на «истинного арийца», больше канонически представляемого, как со старого плаката.

В маленьком домике-клинике возились, таскали, роняли, звенели. Должны приехать волонтеры и военные, но точное время он не знал. Хотя машина Ильи стояла тут, незнакомец приехал именно на ней. Что с Илюхой?

Шито не сводил глаз с незнакомца, постоянно раздувая черные ноздри. На прутья не кидался, стоял и смотрел. Когда незнакомец исчезал из вида, нервно садился на задние лапы, при этом не переставая глухо рычать.

Прутья на этом вольере были стальные, одна из лучших клеток осталась, разогнуть или пролезть не получится. Да и не бросит он собак, вон как смотрят, как и Широ, встают, садятся, рыкает только сидящий с ним алабай.

Покопался по карманам, обнаружив кучу мелкого мусора и несколько скрепок. Сидеть и чего-то ждать не в моих правилах. Взломать замок скрепками? Взломщик точно не моя профессия. Сорвать или поднять с петель тоже не получалось, та зараза что делала на совесть прутья и дужки для замка – сволочь в моменте. До этого здесь держали буйных, крупных собак.

— Не старайся.

Перед клеткой стоял тот самый незнакомец, между вольером и ним разлеглись две собаки, не определимой породы. Нечто среднее между немецкой овчаркой и доберманом, с неестественно красным отблеском в глазах. Сами собаки равнодушно лежали в позе сфинкса, мало реагируя на окружение.

— Что простите?

— Не старайся, вас отсюда не выйти.

— Вам…

На автомате поправил его.

— Да вам. Русский трудный, мне понадобилось почти сорок лет, чтобы так говорить.

— Кто вы? Что вы хотите? Скоро придут мои друзья…

— Это отлично. Мой питомцам нужен корм.

Остальные вопросы были проигнорированы.

Мужик спокойно начал какие-то приготовления, расчистил площадку, врубил прожекторы. Следом прошелся по кругу и рассадил своих собак. Те, что были заперты в клетках заскулили, тоненько, очень тихо, от страха, пару кобелей попытались телом вынести решетки.

Втащил плазму крови и по трубочкам тонкой струйкой начал чертить классическую сатанинскую звезду. Этого из дурдома вытащили? Из тюрем он солдат видел, из дурдома не доводилось.

— Э! Мужик, совсем спятил?

На секунду притормозил, дернул плечом и продолжил свое дело. Призывно завыли пленники, обращаясь явно к своим предкам, настолько их вой пробирал до костей. Две кошачьи тени пролезли через прутья и устремились в неизвестность. Широ еще больше беспокоился, безотрывно наблюдая за действиями человека.

За пределами образовавшегося светового круга прожекторов разлилась непроглядная осенняя ночь. Неторопливо и педантично проверив получившееся изображение, мужик вынул из лежащего неподалеку мешка огромные, полуметровые толстые свечи, поставил их напротив морд своих питомцев и ушел к машине.

Вернулся, в одной руке книга, размером А3, в другой подставка. Дошел до центра пентаграммы, установил и водрузил книгу. Все это он совершал под скулеж собак и их попытки выбраться. Решил еще раз попробовать разговорить сумасшедшего:

— Слышь, мужик. Что ты делаешь? Выпусти, мы просто уйдем.

До этого его взгляда – ледяного, фанатичного – все происходящее мнилось фильмом, этакой постановкой. А сейчас….

Мужиком, то есть человеком он не был. От такого иррационального вывода меня сковал ужас. Это существо меня пугало, как ничто, виденное ранее.

Широ заметив страх хозяина боднул его. Как бы пес не боялся, страх за своего человека пересилил, его нужно спасать. Было больно, но собака всей массой навалилась на прутья.

— Ars Goetia, oro te, appare te rosto!

Утихомирившийся страх вновь заморозил руки. Торжественное чтение на латыни уже по звукам похоже на вызов дьявола, а с учетом всего остального антуража – свет ламп вырубило, свечи напротив разгорелись, отражаясь на лоснящихся шкурах лежащих рядом собак.

Макс до боли сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. Боль вернула способность думать. Здесь доверившиеся ему питомцы, их нужно спасать. Он человек, и это его ответственность.

— Да, Широ, да мой хороший, навались!

Собака увидела его движения и тоже навалилась на решетку.

— Ars Goetia, oro te, appare te rosto! Veni, Ars Goetia! Ter oro te! Veni, Ars Goetia! Oro te pro arte! Veni, Ars Goetia! A te spero! Veni, ArsGoetia!

Судя по остаткам воспоминаний латыни, он кого-то призывает, неких демонов Гоэтии. Кто или что это, не имею никакого понятия. Одно понимание, не к добру. Решетка никак не поддавалась.

— Opera praestro, ater oro! Veni, Ars Goetia! Ars Goetia, oro te, appare te rosto! Veni, Ars Goetia! Satan[2].

Спокойный, теплый голос не очень громко посоветовал.

— Отойди.

Огромный мужик с внушительным черным тесаком в руках ударил по замку, разрубив кусок метала вместе с запорным механизмом. Помог пленникам выбраться.

— Ты кто?

— Бессмертный.

— Айболит. Что здесь происходит?

— Не видишь, Дауфман своих псов призывает.

Понятней не стало. Тем более рядом с собаками появились тени, от которых как клоны расходились точные копии – тень и собака. На сколько хватало площадки, может и за пределами светового круга. Его спаситель был спокоен, собран и ничуть не напуган, само-собой выскочило:

— И что делать?

В разговор врезался тонкий девичьей голосок:

— Защищать. Кощей, мертвые на мне.

Мужик, названный Кощеем, по-военному склонил голову, протянул мне непонятный полуторный меч из камня и пошел вдоль клеток срубая замки и выпуская животных. На звук удара по металлу среагировал призыватель:

— Какой приятный сюрприз, его бессмертие пожаловало. Сколько мы не виделись? Лет восемьдесят?

— Юлиус Дауфман, шавка Бормана. Это он вывез тебя?

— Он оказался хорошим другом. Жаль поймали.

— Кто тебя покрывает?

— Мой патрон считает, что на тебя хватит моих псов. Domini nostril Ars Goetia. Nehmen[3]!

Если первые слова, точно были латынью, то последнее резануло по-немецки. Тени вскинулись с баснословной скоростью, взгляд не успевал заметить движение.

Но выпущенные псы кинулись наперерез, маленькие, большие, они бросились к теням. Послышался вой и клацанье челюстей. Широ вцепился в чей-то загривок.

— Сколько сказано слов. Может чья-нибудь муза устала говорить о войне и тревожить солдатские сны… Только кажется мне, до обиды написано мало, о собаках- бойцах, защищавших нас в годы войны!

Сильный голос окружил словно куполом. Повеяло чем-то родным, со стороны девушки потянуло задорным собачим лаем, как будто пёсели встречают хозяина.

Дворняги, овчарки, лайки – сотни собак нереально прозрачные, и их хозяева, в старой пограничной форме. Молодые ребята с суровыми серыми лицами, их командиры, немного постарше, раздавали неуловимые команды. Все худые, изможденные, голодные даже в смерти.

— Кто это?

— Воины пограничники. Это майор Родион Филиппов.

Я не стал переспрашивать, к своему стыду я не знал этого руководителя, пограничник – понятно, старая форма погранцов была и у деда.

— Они покоятся у села Легедзино, недалеко от Львова. Они наша помощь, задержат демонов Гоэтии, вон те тени. Ты мне поможешь этого недоубитого поймать, держись за мной, к теням не подходи, не трогай и не смотри.

Как не смотреть? Страх и любопытство сильнее иного допинга.

Собаки-призраки все прибывали, с места по взмаху руки нападали на тени, оттесняя своих живых собратьев себе за спину. Девушка выводила под неслышимую мелодию горькие слова:

— Стёрлись в памяти клички. Не вспомнить теперь и мордашку.

Мы, пришедшие позже,

Не знаем совсем ничего.

Лишь седой ветеран

Ещё помнит собачью упряжку

В медсанбат дотащившую

С поля боя когда-то его!

Кощей напал на призывателя, не стремясь убить его с одного удара. Было видно, что убить для него легче, чем обездвижить. В ответ немец достал пистолет, начал отстреливался. Когда первая пуля попала в мужика, я дернулся, Кощей только отпрянул, гася энергию от удара.

— Верткий тварь.

— Может чем ударить? Оружие мое в клинике.

У ног щерился Широ, скаля зло зубы и негромко гавкая. Не раздумывая, выкрикнул:

— Широ, фас!

Связки мин и гранат, относили собаки под танки.

Защищая страну и солдат от нависшей беды.

Собака сорвалась, но Дауфман лишь отмахнулся. Широ взвизгнул, но приземлился на лапы. Дурак, если уж Бессмертный не в силах ничего сделать, куда я собаку посылаю?

— Фу! Беги отсюда.

— После боя бойцы хоронили собачьи останки.

Только нет там теперь

Ни холма, ни креста, ни звезды!

Тени и призраки грызлись, некоторые бойцы опускались на колени и прикрепляли что-то к спинам своих четвероногих бойцов. Те покорно лизали лица хозяев, после чего бежали в самую гущу сражений и подрывались. Подрывались!

— Что с ними?

— Уже ничего, это не первая их атака.

И действительно, та же мелкая дворняга вылетала из пустоты и вновь садилась у ног своего хозяина. Было жутко от этой картины, эти преданные глаза, эта дикая вера. А солистка продолжала:

— Батальон окружён, ни еды, ни снарядов, ни связи.

Свистопляска вокруг и осколков, и пуль круговерть.

С донесением псы, пробирались и близили праздник.

Всем, даруя свободу, а себе, зачастую, лишь смерть.

От укусов и призрачных взрывов снарядов призраки замедлились. Их уже можно было различать, а не просто угадывать.

Но собаки на этом не остановились. Они тройками или пятерками окружали тени, кусали и рывками тащили в разные стороны.

Нужно встряхнуться. Тихо пополз за спину сумасшедшему, молясь не столкнуться с демонами.

И собачья честь не замарана подлым предательством!

Жалким трусом из псов не отметил себя ни один!

Наконец Кощей плюнул на попытку захвата и начал теснить немца. Глумливая улыбка сползала с морды. Появились первые признаки усталости. Наконец я заметил Широ, умный пес обогнул место сражения и затаился.

—Воевали они: без присяги, но всё ж с обязательством

Вместе с Армией Красной уничтожить фашистский Берлин.

Прыжок… от напряжения даже у меня задеревенели мышцы. Казалось, я сам прыгаю на Дауфмана, даже челюсть свело от усилия. Тот заметил собаку и сделал шаг опять ее ударить. Не сдержался, прыгнул следом, собаку не смог уберечь от удара, но сам попал на спину, сшибая Дауфмана.

И когда в майский день, на могилы приходим святые.

И святое храня мы минуту молчанья стоим.

Кощей в секунду подскочил ко мне, сдернул с шеи что-то золотое и обмотал руки. Мгновение и немец превратился в увязанный тюк.

То пускай эта дань и огонь, и цветы полевые

Будут памятью светлой будут скромной наградой и им!

Тени пропали, оставив после себя легкую дымку. Солдаты со своими четвероногими товарищами покидали место битвы, перед исчезновением легко и резко вскидывали руки в воинском приветствии, точнее прощании. Я не очень отличаю старые нашивки, но явно старший среди солдат-призраков, чуть притормозил, обернулся, похлопал по шее шикарной немецкой овчарки и стянул с нее ошейник. Секунду помедлил, вглядываясь в него, и протянул мне, сидящему на земле.

— На память, доктор.

С лева подошел Кощей. И честно, мне становиться слишком тяжело себя убеждать, что это позывной. Нагнулся, легко поднял скованного немца, второй рукой указывая мне кожаное кольцо:

— Держи, это тебе в дар.

— Спасибо….

Командир кинологов кивнул и истаял.

— Не тушуйся, подарок на любую собаку свою одень, она помощницей станет, да понимать станет поболе иной. Хороший артефакт. Береги.

Я заторможено кивнул, холодный кожаный ошейник с металлической бляшкой. Он теплел в руках, становясь от обжигающе ледяного, теплым.

— А…?

Пока любовался подарком, они исчезли. Один Широ сидел рядом, преданно заглядывая в глаза, да тяжело дышал, вывалив набок язык. Машинально почесал лобастую голову.

— Молодец мой хороший, умница. Смотри, что тебе передали?

Еще раз провел рукой по холке, зацепился за веревку. Стащил с него временную ветеринарную бирку, и плотно застегнув подарок.

— Ты теперь мой, Широ. Будешь у меня жить?

И по умным собачьим глазам, понял: «Это он выбрал меня, а я глупый не сразу понял». А все, что произошло сегодня – спасибо, за то, что берегут нашу землю.

— Будем помогать и мы, да Широ?

— Гав!

— Пойдем, нужно убрать все здесь и набрать Илюхе.

— Гав!

— Дойдем до Легедзино, обязательно ребят помянем. Помнишь, как у нас? Никто не забыт и ничто не забыто!

[1] Ленточка – передовая, прим. автора

[2] Использована почти первая попавшаяся призывалка из интернета, в оригинале там сатану вызывали – все на латыни.

[3] Взять – нем.

Глава 22

На кровати спали трое, я, Кощей и совесть колдуна. Умотались так, что не хотелось даже ресницей шевелить. Оказалось, протащить себя в разы проще, чем особо сильного колдуна. Хоть и тропа широкая, Навь не против, да и в одну сторону тащить было в сто раз проще, обратно, чуть не ползла. А Кощей бессовестно завалился на кровать и захрапел – как был в грязных сапогах, масляной куртке и джинсах.

Сил возмущаться не осталось. Мой костюм из перьев пропадал, оставляя одежду чистой. Пятница, пятница, одно это слово для работающих означало Отдых… с большой буквы и широкой улыбкой.

Дверь была открыта и из гостиной вещали утренние, слишком на мой взгляд радостные новости. Слух уловил, что-то про третью мировую.

Мозг обеспокоенно вздрогнул! Как так! Отработать неделю и из-за Третьей мировой пропустить пятницу? Если непременно нужно ударить ядерным, то пусть это будет утро понедельника, там пол страны не против. Вторая половина уточнит почему так поздно, это я про Сахалин и Петропавловск, к примеру, которые уже ушли на работу!

— Уже утро?

— Сама в ужасе!

— Так всегда?

— Если ты про усталость, то редко… тащить тебя через Навь сложно. А куда ты дел Дауфмана?

— А куда я его дел? Положил у камня, от Горыныча никто не уйдет.

— Зачем?

— Мне нужно его допросить, а в Яви он может кому-то передать сообщение. Навь укроет от всего, не многие могут там спокойно там находится. И тащить трудно, тут ты права.

— Тащила я, а не ты. Когда Дауфмана забирать будем? Его на Колыму?

— Нет. После допроса, он умрет.

Можно еще больше испортить утро?

— Умрет?

— По Покону, судья.

И нечто щелкнуло во мне. Мудрое, древнее, оно шептало, так правильно. Смертная казнь нужна. К сожалению, нужна. Даже тень этого наказания делает человека более порядочным. Но и это палка о двух концах, кто будет это контролировать. Кто будет следить за беспристрастностью такого наказания? За гранью этот вопрос судей, мой вопрос. И вроде то же, кто будет за мной следить? Глупый вопрос, Навь. Я выношу суждение, она выносит приговор.

Пожизненное или смертная? Что страшнее? Возможно, и в Явь требуется вернуть этот вид наказания. Не в том виде, что мы привыкли, а взять все лучшее из законодательных систем мира. В той же полосатой стране, в некоторых ее штатах, смертная казнь приводится в исполнение не сразу, через десять лет, пятнадцать. Но тут нужно дополнить, не просто убить, на стуле, виселице или с использованием химии, а воспользоваться китайской методикой. Где казненные отдают свои органы, здоровые, естественно, на трансплантологию, как китайцы считают, тем самым исправляют содеянное виновным. В этом что-то есть, жаль на вооружение нашей исправительной системы такое не ставят. О гуманности… как раз очень гуманно, одна жизнь может спасти минимум шестерых, а сколько такие убивают?

— По Покону. Когда?

— К заходу солнца. В башне.

Я кивнула. Собрала в комок одеяло и уселась по-турецки.

— Я хочу присутствовать на допросе.

— Может хватит аудио записи? Ты все ж таки следователь?

— А ты русское зло. Зла не хватает.

— Я буду стараться!

И спихнул меня с одеялом на пол.

— Тебе на работу пора.

— Это вообще-то моя комната. Тебе тоже работать не помешает.

— Вот ты! Злая! Зоя – зло!

Еще раз вздохнул напоказ и ушел из комнаты. Зло он или не зло, но работа зло изначально большее и обязательное. Так по форме или претвориться, что пятница и в СК пятница?

Горько вздохнула на толстый, вязанный свитер. Нарываться не стала и натянула форму. Тут только заподозрила, что материал формы несколько подорожал. Уж свою родимую, сине-серую я узнаю из тысячи, это не она, не колет, не натирает, да и не преешь в ней, как в парнике. Но даже самый строгий и придирчивый проверяющий не сможет этого уловить разницу. Все шевроны, лампасы пуговки – идеальны. На первый взгляд, пока не дотронешься, теперь метал холодит, но не пахнет медью, более тяжелые, блестящие, кожа на поясе мягче.

Спрашивать не стала, в этой Нарнии, что по недоразумению числится платяным шкафом, все вещи очень дорогие. Даже джинсы стоят больше моей месячной зарплаты, пора отвыкать все мерять ей, обо мне заботятся, насколько бескорыстно, не ведаю (опыт все ж таки прорывается с вопросами об оплате). Тепло от такой заботы Кощея и домового. И дело не в деньгах, а в том внимании, которым меня окружили. Не стоит быть неблагодарной и возмущаться. Это точно не взятка.

Уже на ходу допевая кофе и страстно желая назад свою машинку, на прощанье щелкнула по носу заспанного колдуна с кружкой чая. С тем и уехала, попросив предупредить во сколько мне в Кремле появиться.

Если бы пару месяцев мне кто-то сказал, что я запросто буду появляться в святая святых столицы? От одной фразы «Вы сегодня едите в Кремль», я бы покрылась мурашками, а по спине бежал бы водопад. Как в прошлых веках от фразы: «К нам едет ревизор» Никто, кроме непосредственных сотрудников этих красных стен, не жаждет предстать во фрунт в его кабинетах. Может и они тоже не «жаждут», но их и не спрашивают.

— Салют, пропащая! Шеф настойчиво интересовался, будешь ли ты на совещании.

— Злой?

— Да не сказал бы. Кроме твоих политически опасных дел, ничего трудного. Пару-тройку убийств, один рецидивист…

— Рутина и тем страшна.

Канцелярия тоже не порадовала, новых писем нет, информация отсутствует, а время бежит. Так всегда. Для получения доступа к телефонам, можно неделю, полторы ждать. Если не умолить шефа позвонить и ускорить процесс так нужных нам всем бумаг. Обидно, порой, если не вовремя выдают бумажки, задержанный, с помощью адвокатов выходит на свободу. Или вовсе исчезает в тумане… обычно лондонском.

— Приветствую бога всея смерти!

— Внимание! Ведьма в кабинете!

Анубис на ходу изобразил панику, помахал бумажками и смылся в коридор. За всем этим наблюдал стажер, ему пока такие вольности не полагались по статусу, но поржать над нами, он может. Втихаря, желательно не в кабинете, предпочтительнее у себя дома.

— Доброе утро, курсант Морской!

— Доброе утро, товарищ старший следователь!

— Вольно. Какие новости? Что по вчерашнему поручению?

— Был во всех аэропортах, - парень злобно глянул, но сдержал русский народный эпитет, - По перемещениям гражданина Кобзона, и по Иркутску…

Курсант еще продолжал говорить, но я уставилась в документы. Так, из Иркутска действительно выезжала посылка. С металлом, ни о каком золоте, ни в одной из копий документов не было зафиксировано. Черные копатели? Прямо в институте археологии? В ящиках, что остались дома у покойного гражданина Силантьева, находилось золото, его частицы остались на соломе. А личный груз археолога составили всего две сумки, что для экспедиции длинной в месяц, не много.

Откуда тогда ящики? Кто привез? Кто доставил?

— Кось, привет еще раз. Подскажи, в Иркутске кто Навьей таможней заправляет?

— Привет, Коган Соня. Она совмещает в себе ведьму Ковена, главы таможенников и студентки.

— Интересная личность. Телефон есть?

— Все есть, все выдам. И личность еще более интересная, первое имя ты наверняка слышала, Софья Васильевна Ковалевская, женщина математик, ученая.

— И студент?

— Времена меняются, ей же по документам лет двадцать… делали с запасом пару лет назад. Вот и решила поучиться.

— На физика?

— В этот раз нет, всего лишь таможенное дело изучает. Она ведьма ответственная, да и устала она от физиков.

— Отлично, жду контакта.

— Я тебе ее и помощницу ее скину телефоны. Тоже ведьму.

— Добро.

Я кожей ощутила недоумение. Ай… стажер…Твою дивизию!!!!

— Да?

— Да, я, я спросить хотел…

— Спрашивай.

Внутри костерила себя всеми словами связками. Навья таможня? Как сменить слово, чтобы получилось – послышалось?

— Я не совсем понял, что за таможня?

— Правая.

В голове звучало больше похоже на «Навья». По глазам парня поняла – не понял, но переспрашивать не будет. За языком следить нужно!

— Управление.

Понимания больше, и стал грешить на слуховые галлюцинации. Расслабилась! Вроде молодая. А глупости творю как…

— Ладно, что по Кобзону?

Уже более осторожно погрузилась в список перемещения почившей звезды. На листочке красовалась фотография. Эх, не хватает нам вас, Иосиф Давыдович, много потеряли с вашим уходом, но в нашей культуре вы останетесь навсегда.

Яга очень любила музыку и как ее воспитанники, мы постоянно ходили в театры и музеи, плюс все бесплатные концерты, до которых она могла дотянуться. Или вынуть душу, из чиновника, если не давали.

Для меня она осталась феноменом, русская культура. Слишком разная и нет ни у кого в мире ни одного композитора, к примеру, который бы по наследию, статусу и влиянию на мировую музыкальную культуру даже приближался бы (не говоря уже о том, что был бы равен) к Чайковскому, Мусоргскому, Римскому-Корсакову, Бородину, Рахманинову, Глинке. При этом ни коем образом не хочу принизить Бетховена или Баха, но, которые прославили в веках свои имена, однако их неизмеримо меньше. А сейчас, низкий поклон западу – и поглубже закопать – что не музыка, так дайте затычки, что не театр, так лучше глаза вытекли бы! Я хочу видеть Вишневый Сад таким, каким его создал Чехов, а не таким, каким его видит какой-то "новатор" без мозгов и вкуса, я хочу слышать традиционную интерпретацию Чайковского и Рахманинова, без попыток "привнести современное звучание" в их музыку, хотите новое? Создавайте! Сами, лапками и ручками, а лучше головой! Я не желаю видеть издевательство над классической русской литературы на сцене или экране с неуклюжими, дешевыми, абсолютно бездарными попытками привязать ее «к реалиям современности» с тем, чтобы «привлечь более молодую аудиторию». Даже если предположить, что культурный консерватизм у меня возрастной, я рыдала над Тургеневской «Му-му» и в тринадцать, и в тридцать. При этом видеть Анну Болейн негритянкой – увольте, ни в тридцать, ни в тринадцать.

Не хочу смотреть продавшихся за портрет мертвого политика, журналистов ведущих! Продали что могли – валите, пипл больше не хочет хавать этих выкормышей прайм тайма. Уф! Как чайник закипаю!

Вернулась к чтению, а то такими темпами, всю бумагу в клочья порву от ярости. Вспоминать об это Паноптикуме, филиале дурдома нужно поменьше, в идеале похоронить, можно и физически, нервы целее будут.

— Вопросы по селектору…бу-бу-бу…

Утренний разнос сегодня по телефону. Любой следак способен под этот бубнеж работать и вскидываться под звуки своей фамилии. Вроде пока ничего интересного, что на бумаге?

Из интересного, Иосиф Давыдович выступал в Сирии двадцать девятого февраля шестнадцатого, потом вернулся в первопрестольную и улетел в Астану только семнадцатого. В Астане спрятал? Тогда причем здесь белый грифон?

— Зоя Владимировна?

В такие моменты, душа за мили секунды совершает кульбит от пяток до ярости. И только усилием заставляет не вздрогнуть или того хуже огреть!

— Да?

— Есть одна небольшая странность. Певец летал в Астану…

— Ну да, билеты прямые, вернулся потом в Москву.

— Все верно, но борт останавливался для устранения неисправности в Уфе. Почти четыре часа провел.

Уфа? Уфа? Грифон? Я скакнула к курсанту, счастливо обняла его, тот дернулся, чуть не слетев со своего стула.

Излазив пол интернета и сообразив, что склероз это вечное, но ты о нем не помнишь. На щите герба города Уфы красовалась стилизованная, мало на себя похожая (как в паспорте) куница. Оникс там.

— Гаюн, что по делу об убийствах подданных Израиля?

Я чуть обратно стул не снесла:

— Документы по инстанциям, в том числе в посольство и Интерпол направлены. Отчеты по вскрытиям приобщены к материалам дела….

Язык молол без участия головы. Сама тем временем смотрела на стену, где висела шикарная искусно состаренная (может и оригинал, кто Анубиса знает?) карта России. Так вот, в сравнении с той же Якутией, это маленькая республика, размером всего-то с Таджикистан. Искать самой не вариант. Если кто-то ищет этот камень, значит у меня он должен быть первым!

К концу просмотра, на автомате завершила доклад руководителю, получила восхищенный взгляд стажера, наблюдавшего эту пантомиму, была отпущена начальством работать, со строгим наказом держать на контроле. Нажав кнопку микрофона, вышла из кабинета:

— Товарищ Бессмертный! Мне нужен белый грифон города Уфа.

В трубке в начале раздался горестный вздох, и обреченный голос Кощея:

— Тебе его с доставкой на дом или пока поговорить хватит?

— Пока хватит. Сильно отвлекла?

— Ну… я второй раз поорать на подчиненных не могу, от них тебе, конечно, спасибо, а от меня – весь настрой сбила!

— Рада стараться! Вроде все, до вечера.

— Пока!

Софья не отзывалась на телефон, оставила пару голосовых. Уже подумывала слинять на обед, но в дверях нарисовалась помощница археолога. Как там ее? Рыбкина?

— Здравствуйте, я по повестке, Сомова Яна Сергеевна.

Сом тоже рыба. Миловидная девушка, с маленькой косичкой, небрежно заплетенной, юбка, строгая, серый пиджак. Очков не было, а то образ младшего научного сотрудника археологического института был бы закончен. На месте преступления, не смотря на заплаканные глаза, девушка была более уверенной и менее серой.

— Проходите, Борис, распечатай пару бланков.

Девушка мышкой присела на табуретку и затихла. Смотрит затравленно, запугивали ее? Те же кто выносил ящики?

— Яна Сергеевна, можете рассказать о убитом?

— Убитом?

Ужас затопил серые глаза. Что такого? Откуда такой страх?

— Есть подозрения в убийстве гражданина Силантьева. Расскажите максимально подробно, о нем, командировке, все что покажется странным или необычным. Начните с того, как познакомились.

— Я пришла работать в институт три года назад, Аркадий Семенович уже там работал.

Слушая странную, сегодня, девушку, которая дергаными движениями поправляла волосы, отметила странность. Как у любого, кто постоянно работает с людьми, ты отмечаешь характерные черты, словечки, жесты, они могут рассказать о человеке не меньше его слов. Сейчас же, как с другим человеком разговариваю.

Тем временем Яна рассказывала о том, как познакомилась с Аркадием, он у нее преподавал. Но сейчас это было... я больше не могла сказать, что помощница влюблена в своего руководителя. Никаких эмоций, всхлипов.

— Вы были влюблены в своего руководителя?

— Что вы, Аркадий Семенович был очень закрытым человеком, студенты для него имели мало значения. Его цель наука!

Судя по шмоткам и квартире, археолог был клиническим бабником, и все что находил – двигал. А тут! Святой и еще святее!

— Хорошо, дальше. Поездка?

— Мы поехали на стойбище древних. Не буду вдаваться в подробности, нашли украшения, горны. Все было передано в Иркутский исторический музей.

Мышь серая, бесхребетно-безынициативная.

Спустя два часа, у меня вскипел мозг от ответов. В протокол, конечно, попали исключительно цензурные фразы, но мне хотелось добавить комментарии. Курсант сбежал обедать, провожала его побег взглядом кобры. Не доенной!

Коротко два часа можно описать так: ничего не видела, ничего не знаю, знать не хочу, да и не собираюсь. Клиническая идиотка в помощницах археолога? Ну разные случаи бывали, однако везде держат два вида, красивые и умные, остальное сочетания. Однако серые и тупые не нужны нигде. Девушка потела, стремилась заработать косоглазие на часы и дверь. Не сдержавшись от такого издевательства, хлопнула ладонью по столу:

— Вы можете сообщить что-то по существу? Говорите!

И чуть сама не слетела со стула, на одних рефлексах уходя от нападения. Миловидное, простенькое личико заострилось, потемнели глаза, фиолетовые когти пронеслись у кончика моего носа. Огромные оленьи рога возникли и мгновенно нацелились на меня:

— Взять!

Кому я это сказала? Домовому? Себе? Откликнулись волки, и прежде, чем я успела остановить их – один вцепился в сиреневые рога, второй в горло нападавшей. Все. Допрашивать некого…

Повтором набрала номер:

— Кощей, на меня напали в кабинете. Мне бы кого, кто вынесет тело….

Положила трубку, набрала охране. Берендеи примчались первыми, за ними в кабинет ввалился Влад. Надавал по рукам охране, все осмотрел и только после этого велел выносить девушку, или бывшую когда-то девушку.

Так-то можно было списать на сердечный приступ или сама ударилась, благо патологоанатом мне спокойно все напишет. Но как объяснить рога и фиолетовые вены? С когтями сантиметров шесть? Придется по старинной пословице: «Нет тела, нет дела». Хотя тоже не панацея, где-то в отделениях московской прокуратуры возбудили дело по факту убийства, но труп так и не нашли. Все доказательства были по косвенным. И что я такая спокойная? Передо мной умерла девушка, почти от моих рук, а я вспоминаю как кто-то доказал убийство без трупа.

— Влад?

— Да? Какую ж нечисть ты прибила! Любо дорого посмотреть.

— Не смешно, что делать будем? Кощею я уже набрала… девушку могут искать…

— Не бери в голову, твои оборотни и не такое закапывали… - Анубис пристально разглядывал пробирку с кровью, обернулся на меня, - Ой, ладно, кто здесь не без греха?

— Я… была… Что за существо? Оно меня забодать пробовало.

— Со стопроцентной вероятностью это Фурфук. Существо низменное, активное.

Мой немой вопрос, ответ перехватил берендей:

— Демон это, молодой, помешанный на похоти, не больше пяти веков. Видать девка привлечь кого хотела, раз с этой падалью связалась.

— Молодой?

— В средневековье вывели. Кто-что не знаю, тут у Кощея спросить надобно, но вроде как он. Рога и кровь очень характерны.

— У меня стремительно нарастают вопросы и заканчиваются свидетели, которые не свидетели. Мало мне евреек! Куда ее понесли-повезли?

— В Тайницкую, там лаборатория получше, да и бес не должен был помереть, может получится допросить.

Не получится, никак. Нет его там, волки пустоты, пустоту и оставляют. Мне кстати тоже нужно ехать в башню. На допрос Дауфмана, узнаю больше и про этого Фурфука.

Меня не трогали, вынесли, убрались. Признаться, себе сложнее всего, именно моя команда стала смертельной, волки выполнили ее, без раздумий. И нет не рефлексия, не в моей профессии бояться преступников. Апатия после слоновьей дозы адреналина.

Был в моей практике бежавший уголовник. И такое бывает, ловили, ловили – прошел всю тайгу, кое-как вышел и умудрился приехать не замеченным в Москву. Задача сложная, особенно быть не заметным: этакая рама, два на два, лысый, в наколках по самую шевелюру, паутиной, на щеке шрам, от глаза к губам. Я думала такие только в кино и это гипербола. Но нет. Залег у себя в квартире. Искали долго, посты, топтуны, участковые как неприкаянные по опросам бегают. Уже думали сгинул в тайге. Сдали его топтуны, которые в спешном порядке вызвали ОМОН. Полет тяжелых по углам и мой тогда куратор выстрелил не раздумывая, на повал. Единственное что напрягло – количество бумаги заполняемых на один несчастный патрон. Сама же стреляла, но по ногам, насмерть не довелось, пока, зарекаться не хочу. Но команду на убийство выдала. Все, хватит, выдохнула и уж по-новому посмотрела на кабинет. Обзор загородили.

Домовой старательно всматривается в мои глаза, выискивая признак страха, шока или еще чего недоброго. Труднее всего преодолеть свое внутреннее «боюсь» или «нельзя», «бей или беги». Любую силовую структуру как собак натаскивают на «бей», или «беги» отсель, за подмогой. Так что пока все устраняли последствия моих действий, я думала.

А почему не сработали артефакты? То есть как ёлку меня наряжать в золотые побрякушки это нормально, а как работать, так фиг. Значит на них в будущем не надеюсь. От греха. А вот со свидетельницей, точнее подозреваемой получилось не очень. Почему я видела настолько разных девушек?

Сосредоточилась. Квартира, девушка. Очень расстроенная девушка, утопающая в платках и салфетках. Глаза светились любовью, фанатичной преданностью и горем. Сегодня это была серая, блеклая моль. Бес постарался? И где теперь горны искать?

— Добрый день, вас беспокоит Гаюн, старший следователь.

— Да, товарищ майор?

— Вы мне камеры подъездные скинули?

И тишина… Замотался участковый, забыл-забил. Сама виновата не проконтролировала. Но тогда это не выглядело злобным криминалом, так, кража обыкновенная – крупная.

— Виноват, скину через пару минут.

— Да, спасибо. С момента приезда археолога и до нашего появления. Адрес сейчас смской скину.

— Ты как?

— Нормально все. Что с трупом?

— Уже увезли, там Кощей примчался, с твоими оборотнями разговаривает. И по ходу с начальством.

— Он с ними? Не слышал, о чем?

— Сообщил, что с проверкой приехал, бегают.

— Меня якобы проверяет?

Шакал оскалился. Меня значит. Тоже верно, а то третью неделю мурыжим трупы, которые множатся, а ни одной проверки еще не приезжало – не порядок. Еще сколько-то времени сидели в кабинете молча. Оборотни подпирали диван, искоса посматривая на меня. Ожидание закончилось звуками широко распахнувшейся двери, на пороге в полной боевой готовности стояло все начальство. Без подобострастия, образовав полукруг у Кощея. Несоответствие формы и содержания. Если бы не знала, что на колдуне морок, подумала бы – мажор нацепил папин китель, а как иначе, полковничья форма попала на плечи мужчине тридцати максимум лет? Но окружавшая легонькая пелена, сообщала, что его видят зрелым, глубоко седым и сверхважным. Пришлось вскакивать по стойке смирно.

— Здравия желаю!

— Вольно. Вы свободны господа, спасибо за помощь!

Начальство развернулось и стройными рядами покинуло проем кабинета. Магия, сколько раз я мечтала так же телепортировать очередную проверку. Кощей мгновенно преобразился, расслабился:

— Сколько лет живу, но труп из следственного комитета вывозить, первый раз сподобился! Рассказывай!

Рассказ мой и берендеев не занял много времени.

— Хорошо. Влад? – не самое довольное лицо эксперта высунулось из-за стеллажа – Труп вскроешь и документы перешлешь мне. Так, нечисть моя суетливая, марш за мной! Зоя, поедем, нас ждут.

Рассосались мы в считанные секунды, я уже была собрана, ребята давно вытащили демона и сидели на низком старте, Анубис только кивнул нам на прощание. До башни полет нормальный.

Я нервничала, боясь признаться самой себе, что первый мой суд прошел мимо меня. Совсем мимо, я помню, как вошла на площадку башни, а потом встретила родные глаза и как собралась. Пока не понимаешь, что такое быть целой, не представляешь, что теряешь. Теперь есть путь, свой собственный. Цели как раз нет, зачем она? Цель конечна, жизнь длинная. Ее возможно поменять, да и у каждого она меняется, главное путь, достойный.

Башня прекрасна, теплый свет в пику холодной погоде мерцал в воздухе. Красный кирпич будто отдавал накопленное за лето тепло, разливаясь теплым маревом.

— Башня встречает своего судью.

— Ты чувствуешь это?

— Стоит тебе тут появиться, Тайницкая башня преобразуется. Ты просто не всегда это замечаешь.

— Вообще первый раз заметила.

— Как так? А еще следователем прикидываешься!

— Мне идет эта роль! И не спорь со мной!

— Что ты, что ты!

В коридорах уже никого, ни одного стража, только мои. Медведи, волки, тигры. Ребята подпирали стены, сидели на подоконниках, под ними тоже, играли в телефоны, но при нашем приближении подорвались и оскалились. Как школьники.

Потом пришлось переодеться. Белая рубашка, красный узор венок осенних листьев, босая.

— Ты готова?

— Готова.

— Ничего не бойся. Он расскажет, а потом прикоснешься к книге. Она подскажет.

Я только кивнула.

Большая каменная площадка, постамент и книга. Как часть Нави, как якорь – судебник. Точка пересечения всех миров. Перед постаментом стоял связанный артефактом немец. В нем уже не было той надменности и напыщенности, по подбородку текла слюна, взгляд голубых глаз блуждал по площадке. Как он ответит, если его разум далеко?

— Во славу Рода, по его воле, по его закону, требую Суда.

Кощей стоял слева, прокурор. Адвокат не предусмотрен, если подсудимый не согласен, он сам будет своим адвокатом. Я коснулась книги:

— Во славу Рода, по воле его, закону его, Навь слушает обвинение.

Мне казалось, что мое «Я» отодвинули, аккуратно, чтобы со стороны фильм посмотреть. Отчасти понимала, захочу и вернусь обратно, но не стала. Мне же помогают, что я знаю о судебной системе Нави? Рука утопала в обложку книги, запах грозы кружил по площадке.

Я со своими мыслями «внутри», потеряла нить слов, которые набатом отлетали от Кощея. Я не улавливала их суть, с другой стороны, видела, как этот же мужчина в немецкой форме, хорошо отглаженной, с иголочки. Острый подбородок, обжигающий взгляд безразличных глаз. Смотрю как он разглядывает маленьких щенков и острое безумие проглядывает сквозь синеву глаз. Поднимает одного, другого, третий ему чем-то не понравился, он откинул маленький комочек, затихший от удара. Дауфман резко прокричал кому-то, чтобы потом исчезнуть.

Теперь он стоял и кормил щенков, в углу съежилась женщина, из ее груди торчали трубки. Немец похлопал ее по лицу, брезгливо рассмотрел трубки и наполовину заполненную колбу с чем-то кроваво прозрачным. Точно такая же колба стояла на столе и именно эта смесь лежала в мисочках собак.

Картинка сменилась. Дауфман достает огромную книгу из саркофага, его глаза светятся еще больше, багровым, фанатичным светом. Он качает ее на руках, даже, кажется, мурлычет колыбельную. А потом вновь момент, Дауфман стоит со своим сокровищем в центре пентаграммы, кончиками пальцев, невесомо проводя по страничкам. Его голову окутывал черный вихрь, а глаза из голубых становятся фиалковыми. Кровавые слезы радости капельками насыщали пентаграмму. Я моргнула и с лучей встали собаки. Пять шикарных доберманов, черные масляные шкуры, острые уши и безумие человеческих глаз. Потом раз, вместо доберманов на лучах стоят немецкие овчарки, мираж и уже новая порода, их роднили глаза и молочно-белая пена клыков.

Теперь передо мной стоят пленные. Измученные, серые, обреченные. Напротив, собаки, те самые. Небрежно-радостное: Vorderseite[1]. Мне нельзя смотреть на это, и не смотреть тоже нельзя. Из пленных выстроилась вереница, они молили о помощи. А мне нельзя закрыть глаза. Эшелонов военнопленных, около двенадцати тысяч, я знаю это, я вижу их.

Дауфман стоит в белом халате, около него собака, заглядывая своими багровыми глазами в лицо хозяина. Он стоит с мрачным удовлетворением и иногда командует. Огромная надпись «ARBEIT MACHT FREI[2]» змеей обвила арку ворот. Это ворота Освенцима. На воротах часы – большая стрелка замерла на пятидесяти четырех минутах, до полудня или полуночи шесть минут. Именно на ней висели человеческие фигуры, они тянули стрелку обратно. Собака удовлетворенно взвизгивает, как кошка, играя с повешенными.

Смотрю на крематорий, я знаю, что это он - большая кирпичная постройка, разбитая на две части. Первая из них — газовая зала, вмещающая более тысячи человек, герметически закупоренная... Во второй половине размещены 15 печей, соединённых с высокой кирпичной трубой, дающей большую тягу. Обе залы соединены между собой узкой колеёй, по которой курсируют вагонетки с ковшами, по размеру печи, в которой помещаются три-четыре трупа. И опять Дауфман со своей демонической псовой свитой, он отбирает людей в очереди на смерть.

Какой-то праздник, пьяные рожи в табачном дыму. Перекошенные счастьем лица, срываются на улицу вооруженные автоматами, плетями и колами, они окружали «провинившийся» блок и устраивали убийственный «спорт». Псы кидаются, рычат и визжат от счастья. Даже сквозь время я ощущаю запах кислого металла, а по лицам игроков текут черные капли. Хотелось заорать «да как же так!!!» в пустоту, прекрасно зная, что вот так вот, да. Можно. Несправедливо, чудовищно, бесчеловечно, нагло и лицемерно

Сколько крови, сколько боли. И чернота, она множилась, поглощая не только его, но и тех, кто стоял рядом. Пока все еще бьется в конвульсиях этом миропорядок, стремительно летящий в черноту, стремящийся утащить с собой как можно больше человеческих жизней. Вот момент, когда это существо купило себе бессмертие. Точнее не так, своровало! Он крал с помощью собак жизни, замученных им пленных. Но к его сожалению, не один к одному, а сто лет за год. Да, тысячи замученных людей дали ему много, но не бессмертие. Один человек в среднем сорок лет, или два с половиной человека на один его год, в этой страшной математике есть еще более жуткое. Года в нем утекают быстрее, жертв требуется все больше с каждым ритуалом. Нюрнбергского трибунала, он даже кается, немного, слегка надменно. Поверх голов обводит взглядом зал, пожимает плечами. Руденко[3] смотрит на это, раздувает ноздри, прижимает к вискам платок, на доли секунды прикрывает усталые глаза. Он видит перед собой тварь, хуже бешенного зверя. Я отчего-то понимаю, он чует ложь и запах мрака от подсудимого. Он поделился с кем-то о своих подозрениях:

— Он сбежит Витя, говорю тебе!

— Ром, отсюда не сбегают….

Уже в камере, за ночь до исполнения приговора, к нему проносят медальон. Плоский серебристый кругляш с вензелем выписанной буквой «М». И той же ночью на месте Дауфмана лежит кукла, а сам немец стоит на одном колене перед серо-синей мантией. Поистине, заискивающий и фанатичный фиолетовый взгляд куда-то наверх. Рука с перстнем, который он преданно слюнявит.

Сменяются люди, существа, неизменным остается только боль и демонические собаки, вскормленные человеческим молоком и кровью.

Дауфман путешествовал по миру в поисках очередных жертв, но в нашу сторону его направляли. Лицо существа скрыто желтоватым туманом, но не его слова. Глухой, искаженный голос: — Их собственный автор, говорил: «Не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными![4]» Мы дадим им этот шанс, этим нищим тварям, возомнившими себя вершиной человеческой нации. А тебе я поручу уничтожить…

Слова потерялись в визге и рычании, разобрать получается конец разговора:

— Набирайся сил, твоя жизнь напрямую зависит от этого. Там тебя встретят и проведут через завесу. Ты узнаешь его по кресту на груди. А я буду ждать твоего возвращения.

— Гластонберийский крест…

Свинцовый крест, древний, неровный с кельтским узором или надписью, не разобрать. Я видела его где-то недавно.

И я вновь увидела подвалы Азов Стали. И уже моих воинов мучает Дауфман. Кощей читал обвинение, но этого недостаточно, хватит!

— Гласиалабос, Молох, Ситри, Дагон, Нибрас[5]! Именем Рода, явитесь!

Замолкает колдун на полуслове, ощетинивается стража. А на залитой солнцем площадке, окружая Дауфмана встали его собаки, чтобы сразу перетечь в свои настоящие образы. Гласиалабос, демон в виде почти собаки, с почти ангельскими крыльями. Молох, нечто среднее между гиеной и гусеницей. Ситри, леопард с коричневыми, грифоновыми крыльями. Дагон, само воплощение адской печи. И только последний, Нибрас, стал более ли менее человекоподобным, именно он и взревел:

— Как ты посмела, девка требовать что-то от демонов Гоэтии?

— По праву сильнейшей, от имени Рода, Его Голосом. Навь, я прошу отмерить им приговор!

Я смотрела, как демоны кинулись в рассыпную, я смотрела как оборотни-стражи приготовились отбиваться. Но за пределы обережного круга им больше не суждено выйти. Я видела, как раскрылась пасть тумана:

— Остановись! Вы язычники! Ты не имеешь права!

Они ошибаются. Имею. Да не всегда, не со всеми – как бы я хотела стереть с лица земли того, кто заварил эту кашу. Как бы я хотела уничтожить всю несправедливость, но нет. Моя власть — это приговор Навьям, что бы они о себе не возомнили, к какой бы конфессии не принадлежали силу им дают осколки Алатыря. В чем-то библия хорошо «сказала»: Человек создан по образу и подобию бога. А демоны сотворены человеком, его верой, страхом и силой Нави. Они забывают об этом, сознательно или нет, не имеет никакого значения, но раз ты создание Пустоты, ты подчиняешься ее Покону. Достаточно потребовать суд Рода и быть достойным пронести свое обвинение. Может именно за мою возможность приструнить любое создание мою мать убили? Точнее не так, в начале воспитали из подростка бесхребетную особь, которой мнится весь мир в должниках, а потом убили? Тогда чей ребенок был у Анастасии в машине, ведь именно его приняли за меня. Все потом, приговор. Я опустила вторую руку на книгу.

— Ваш приговор, забвение. Ваше наказание пустота.

Оглушающий вой и тишина. Мирная, парящая над землей, что я взялась оберегать. К чему патетика? К чему слова о их вине или пустое перечисление преступлений? Глупо. Остался только призыватель.

— Рютте Дауфман, твой осколок души будет вечно гореть в Пекле. Он переживет все, что ты творил со своими жертвами. Худич, Ниян!

Хозяин Пекла во всем своем великолепии железных лат и огненных глазниц и его старший брат Худич, бог вечных мук.

— Слушаем Голос Рода.

— Род Дауфмана не достоин жить на этой земле. Ни один потомок этого существа не попадет в Навье царство, пока не поможет стольким же людям, сколько душ загубил их предок. Коли прервется его семя, так на то воля Рода. Его осколок души не достоин перерождения, он будет страдать столько, пока последний потомок его не переступит Грань. После будет уничтожен. Встань, виновный. Твое слово?

— Это не справедливо! Так нельзя! Они не виноваты!

Какое интересное слово, «Справедливость». Его так любят те, кто преступает закон без зазрения совести. Мерзавцы всегда одерживают верх над порядочными людьми потому, что они обращаются с порядочными людьми как с мерзавцами, а порядочные люди обращаются с мерзавцами как с порядочными людьми. Талион, говорили в Древнем Риме или равное воздаяние.

Род не мог помочь, когда убивали русских детей в войну. Детей в Донбассе сейчас. Арабских детей американскими и израильскими ракетами. Русских, белорусских, украинских и прочих детей в газовых камерах. Когда миллионами гибли дети в Африке от болезни и голода в результате чьих-то политических интересов. На смерть тысяч детей в пламене ядерного взрыва Хиросимы и Нагасаки. Он дал людям свободу и так они ей пользуются. Однако, они заплатят, каждый в свое время, Род не простит и не забудет.

Все что я могу, это наказать тех, кому отмерено больше. Навье племя. Ведь вся их сила идет из сердца Алатыря. Любой, кто получил силу – уже подписался под законами Нави. Знает он это или нет, не имеет значение.

— Ты прервал столько родов, загубил в брюхе своих демонов. Твой род виновен так же, как и ты. Теперь очередь твоего племени. Ты все это увидишь.

Боги склонили головы, подхватили беснующегося Дауфмана и исчезли.

Я почувствовала тишину, реку, что тянула льдом и болотной тиной, ветер, запах листьев, темнота. Мне на миг показалось, что мир стал светлее, совсем чуточку. Значит не зря!

«Спасибо, Род»

[1] «Фас», немецкий

[2] Труд ведет к свободе.

[3] Роман Андреевич Руденко, 3-ий Генеральный прокурор СССР, главный обвинитель на Нюрнбергском процессе.

[4] ДОСТОЕВСКИЙ Ф.М.

[5] По порядку демоны Гоэтии: Гласиалабос – крылатая собака, Молох – демону жертвуют младенцев, Ситри – леопард с крыльями грифона, Дагон – демон пекарь, Нибрас – демон развлечений.

Глава 23

Молчание затягивалось. Кощей стоял с каким-то свитком в своем первозданном виде, по сути, освещая собой площадку зеленым почти холодным пламенем. Если в момент суда мнилось солнышко, пусть холодное, по-осеннему яркое. То с последним словом приговора сумерки будто бы пожрали Кремль волглым киселем темноты. Откуда-то из другой жизни едва-едва долетал шум автомобильной пробки, да свет городского освещения, удлиняя тени балконного ограждения. Чтобы здесь не творилось, Явь оставалась нетронутой. Никакие потрясения, разрушения или солнышко людям не дано увидеть. Балкон не был виден никому.

— Суд окончен.

— Да, Твоя честь.

И опять тихо, даже кольчуга оборотней звенела молча и что я с Навью натворила? На меня даже смотрят смущенно.

— Ничего такого, что было бы плохо.

— Тогда чего-кого молчим?

— Думаем, о грехах наших тяжких.

— Думай дальше, а у меня ноги замерзли. Я ушла переодеваться, не май месяц!

Но попытка сойти с возвышения далась с трудом, ноги гудели как после сильного перенапряжения. Колдун, посмотрел на мои попытки, плюнул на все и молча подхватил меня поперек туловища и отволок переодеваться.

Устало присела на кушетку. Навь открывается все глубже, позволяя оставлять себе кусочки знаний. Уже осознаю себя больше Гамаюн, чем человеком. Осознание, что мои предшественницы были простыми существами, с непростым доступом. Не они знали все, а Навь, которая, если говорить современным языком, предоставляла административный доступ к своим хранилищам. И пару плюшек вдогонку. При этом если ты простой пользователь, всех ее функций не познать, приходится учиться программировать. Жаль учебник не выдали, или хоть объяснили.

С другой стороны, что-то мне объясняет Кощей, чьи знания обширны и конца и края я им не вижу, а до чего-то дохожу сама. Это интересный подход, но мне проще самой потрогать, пощупать, теория от моих предков – хорошо, даже отлично, но… Был такой ученый, кто, даже вспоминать не хочу, опоздал на пару в институте, записал, как ему показалось домашнее задание. Промучился дня три, да сделал. Из аксиомы – теорему, он не знал, что это не возможно.

С другой стороны, не знать технику «безопасности» - верный способ встретится с создателем. Все, пора одеваться, в тонкой рубашке, даже в комнате начала подмерзать.

Холод, шикарный стимулятор, волосы дыбом, хвост в мыле, но ты уже одет! Стянула в хвост волосы, обмоталась артефактами, нацепила подарок Кощея и, не глядя в зеркало, выскочила из комнаты.

— Я все, домой?

— Да, мчим. Звонили из сервиса, машину утром подгонят к дому. У тебя какие на завтра планы?

— Завтра у приятеля день рождения, планирую заехать. Составишь компанию?

Колдун, в привычном образе – джинсах и свитере – спрыгнул с подоконника и задумался на пару мгновений, явно высчитывая для себя планы, кивнул. Потом еще раз прикинул:

— Ты говорила, а дарить, что будешь?

— Сегодня все онлайн магазины перевернула, но ничего путного не нашла, значит деньгами?

— Чем увлекается?

— Честной работой.

— Сурово. Артефакт может какой?

— И как я буду ему объяснять его назначение?

— Зачем объяснять? Проще нужно быть, сделаем, часы.

— А по свойствам? И не очень дорогие!

— Ты меня за олигарха не считай…

— Не считаю, ты можешь этих олигархов купить, продать и снова купить.

— Только на органы. Обычные хорошие ходики, механические. А по свойствам, внимательность и защиту. С такой работой могут подсунуть чего, или прибить.

— Отличная функциональность!

— Артефакт будет индивидуальный, так что передарить не выйдет, свойства улетучатся, может только фон остаться, в любом случае талисманом семьи послужат. Честность нужно поощрять.

— Шикарно! Ты мой герой! А то я знать не знаю, что дарить!

Нет, если человек сам говорит, чего ему не хватает – всегда пожалуйста. Но самой придумывать, когда для похода в магазин не требуется даже оторвать седалище от дивана? Вопрос трудный, нервный, не отдариться же нужно. И машину завтра сделают, два облегчения за минуту.

За тонированным окном пролетала вечерняя ночь, по-осеннему сырая и холодная, обогретая электричеством и домовым отоплением. А мне радостно, маленькие радости, порой поднимают настроение сильнее ожидаемого чуда. Машинка моя скоро вернется ко мне….м-м-м!

Глянула на Кощея с предвкушением уламывания колдуна на поездку в моем авто. Точно, забыла спросить о бесе из кабинета!

— Кстати, кто такой Фурфук?

— Мелкий бес похоти. В натуральном виде имеет морду оленя, с огромными фиолетовыми рогами. Что с тобой?

Я видела, как Кощей подался вперед, обеспокоенно заглядывая в глаза. Машина уже подъезжала к коттеджу. Меня тряхануло. Никогда не была в центре землетрясения, но поняла это сразу. Желудок умотал к спине и прилип до конца карусели, не поддаваясь на панические уговоры остаться на законном месте. Ручка двери выгибалась змеей под моими руками я слышала чьи-то вскрики, нос уловил запах газов, бьющих из-под земли. Я ощущала животный страх, от пробуждения скал, не мой, но в это мгновение ставший нашим общим.

Зажмурилась. Какое землетрясение в Москве? Открыла глаза. Я сижу в салоне автомобиля, рядом Кощей с какими-то бумажками по всему салону, смотрит на меня. Что это?

— Ты ничего не почувствовал…

— Что почувствовал? Ты в порядке? Глаза светятся.

— Ты не ощутил, земля дрожит?

— Нет…что ощутила?

— Как будто земля ушла из-под ног. Но сейчас сомневаюсь, мы спокойно едем. Вот опять!

Пол в салоне убежал, поджимать ноги было бесполезно, меня трясло, как в эпицентре. При этом часть сознания принимала тот факт, что-машина-то ехала совершенно спокойно, никакого землетрясения нет и не могло быть. А вот вторая сущность совершала кульбиты как на карусели.

— Где?

— Далеко и близко. Я не понимаю.

— Посмотри внутрь себя.

Кощей говорил спокойно, сжимая мою руку. Его ладонь окутывала зеленым светом, оборотни плавно сместились к обочине, колдун им кажется что-то сказал. Вдох, выдох… еще один вдох и выдох. Зрение вернулось к одной точке. Но не здесь:

— Огромные малахитовые глаза, вертикальные зрачки, он просыпается. Он очень зол. Полоз просыпается!

— Причина?

— Не знаю. Не вижу, ребенок. Он беспокоится о ребенке. Я не слышу девочку.

Колдун вытащил мобильный и кому-то набрал:

— Дежурный, какая фиксация?

Я почувствовала очередной толчок и пропустила ответ, держась за колдуна и дверь машины, как нечто стабильное и не шатающееся. Выдохнула. Змей пока только глаза открыл и вздрогнул по хвосту, а землетрясение под три балла!

— Учись абстрагироваться. Еще один вдох! Ты должна управлять силой, а не она тобой…

— Я уверена, что она лучше знает.

— Уверен, что знает. Однако это не повод хвосту вертеть собакой.

— Хвосту пару миллионов лет, а моему мозгу нет и половины века. Что сказал дежурный?

— В Кемеровской области землетрясение.

— Не природное?

— Да. Уральские горы обитель полоза. Среднее кольцо и хвост сдвинулось, отсюда и толчки.

— Над ним?

— Почти. В каждой горе обитает полоз. Золотой или княжий полоз - это центральная гряда, в которой полоз оставляет малахит или золото, по-разному.

— А ребенок?

— Это кто-то из детей полоза. Полоз чувствует, что что-то случилось с кем-то из его детей.

— Что будем делать?

— От тебя зависит.

Машина стояла, щелкали аварийки. Все так остро. Я слышала, как шелестит гравий на обочине, как прикасается резина к асфальту, свое дыхание. Слышала сотни обрывком разговоров, а вопрос Кощея доносился сквозь вату. Как же сложно сосредоточиться, что делать? Что делать? Кого и как искать? Я проводник силы, я часть и целое. Кто это сделал – потом, главное найти девочку. Фантазии хватит представить зачем ее забрали, как тоже не важно. Почувствовала, как в пустоте шелестит туман. Он в Нави.

Рывком открыла дверь и вывалилась в Навь. На дорогу озираясь вышли волки, окружили, ощерились:

— Отзовитесь!

Тихий шорох по пыльной дороге. Полоз. Столько столетий назад он выбрал сон, и мой предок сомкнула две части земли, образовав усыпальницу змею.

— Ты просил помощи, я пришла на твой зов. Скажи, что случилось?

— Гамаюн-сссссс

По дороге раскинулся змей. Уральский полоз, чешуя, в темноте, переливалась всеми камнями Урала. Тут и малахитовые грани, и медные жилы, уголь, фиолетовым отливает марганец, химическим светом мигает урановые вкрапления. И глаза, зрачки которых были длиннее моего роста, отсвечивали белой пеленой гнева.

— Полоз. Что потревожило тебя?

— Ш-ш-шория.

— Что с ней?

— Забрали. Верни ее! Верни!

— Вернем. Как мне найти ее?

— Она сейчас ребенок. Верни!

— Угомонись! Найду-позову-зеберешь. Когда забрали? Какой тропой ее забрали?

Огромная пасть выпустила черный раздвоенный язык, пробуя на вкус воздух.

— Воздушной. Я не знаю, когда, она должна вернуться с последним метеоритом.

И полоз закрыл глаза, оседая туманом на серой дороге. Самолетом воровали. Кто поможет, кого можно позвать? Найти девочку, какая девочка? Пару тысячелетняя. Они еще в воздухе. Или ее скрывают, как-то иначе.

— Болид.

Сквозь туман, оставляя за собой прорезанную дорожку, на руку, приземлился сапсан. Огненно-красные перья, разлетались искрами по навьему царству.

— Поднимай своих. Мне нужно найти малолетнюю полоза, скорее всего в человеческом обличии. Она должна быть уже у границ.

Птица протяжно засвистела и тремя ударами крыльев взлетела, оставляя за собой маленькие туманные смерчи. Он позовет, когда найдет. Я уселась обратно, не заметила, как подскочила, и вновь окружили серые тени. А где-то внутри по-змеиному шипела натянутая струна. Ждала, ждала, струна свистела.

В этом шуршащем звуке увидела странный образ маленькая каменная змея, чуть свернулась, при этом раскинув свое тело грудой камней и огненно-золотой листвы. Это было красиво и страшно, над скалами поднялся образ. Шория[1]

Дети полоза. Раскапывают недра нарастая горами именно они выделяют полезные металлы и ископаемые. Выбираясь, они становятся детьми, со змеиными глазами, зубки там тоже очень даже длиннющие.

— Шория, детка, тебя папа ищет!

Где-то в тумане забрезжил огонек, Болид и девочка остановилась, огляделась и обратилась к кому-то рядом:

— Я хочу к папе! Не пойду, не пойду, не пойду!!!!!

Голос детский, злой, требовательный, кажется, она топнула ножкой, земля качнулась, слабее чем у ее папы, но ощутимо. Я сделала пару шагов по навьей дороге, в сторону откуда слышала звуки.

— Скажи мне, что-нибудь, мне нужно тебя найти. А то ты спряталась, а папа ищет!

Интерлюдия.

Вы когда-нибудь занимались с большим-маленьким ребенком, который знает больше вас в сотни или даже миллионы раз, но исключительно в теории? Хуже Чумы, коей он и являлся. Нос сунул везде, три раза отбирал гранату, одну последнюю разобранной, метал тоже разломал. Злиться на Даню не было никакого толку, посмотрит своими зелеными глазищами и наивно спрашивает: «А почему?»

Потому что! Обосновал я появление неучтенного человека – дальним родственником, который остался один. Да и мало кто интересовался, война, она и не такое спишет. Жене позвонил, тоже рассказал, официальную версию, Катерина только руками взмахнула, велев отправить родственника к ней.

А как его отправишь? Он же в розетку пальцы засунет, его тряханёт, свет на неделю отключат, запустить проблематично, а Дане ничего не будет. Проверено. Трижды. Малолетняя инфекция, чтобы не убиться и занять большую часть свободного времени выполнял мелкие поручения. А после переезда поближе к ленточке начал неплохо бинтовать, подавать инструменты, кормить солдат, почти готовый санинструктор. О разных инфекциях мог самостоятельно докторскую защитить, а в обычной жизни смыслил меньше годовалого ребенка. Кое-как достали смартфон и потерял бессмертного подростка. Он как губка впитывал всю информацию, заваливая сотней вопросов.

Вопросы с каждым днем становились все более парадоксальными. Почему мы выиграли в войне, если мощь немецкой военной машины действительно была ужасающей? Да, я изучал историю, глубже, чем показано в учебниках, но сам не находил ответа на эти вопросы. Тут больше подойдет ответ «вопреки», даже вопреки здравому смыслу. Почему русские не боятся смерти? Как это не боятся? Бояться…. И следом вопрос, тогда почему они не сдаются? Почему вызывают огонь на себя, почему пишут на стенах, умирая: «Русские не сдаются». Почему продали страну в девяностые, но не продались, почему до сих пор как ослы выполняем взятые тогда на себя обязательства?

Какие цели? Может это стратегия какая-то? Зачем вбрасывать пропаганду в сети, при этом допускать туда хохлов? Ведь это расхолаживает в первую очередь сам народ, он успокаивается, особенно чиновники. Нужно работать на сплочение людей, а не разобщать. Он вот видит только поток бессвязного контента на вызов негативных эмоций, критическая масса которых в определенный момент приведет к расслаблению, или того хуже, к пофигизму. Даже у меня возник вопрос, а есть ли цели у информационной работы и хоть подобие стратегии? Или наши чиновники сами поверили в победные реляции? Что государству уже ничего не угрожает. Ответа нет, а отвечать нужно.

Что касается всех этих вбросов противника о том, что скоро у России кончатся солдаты, оружие и боеприпасы, Даня смеялся как над шуткой, особо выделяя абзацы и цитаты всяких Сунь Цзы, Чжугэ Ляна, Клаузевица и Макиавелли. Когда уточнял, что в этом смешного, объяснял – он со многими этими военными, философами и прочей исторической братии, в бреду, их естественно, лично общался. Ведь бред – это во многом проявление болезни, воспаления. При этом Даня сказал, что очень эффективно переврали труды этих военачальников и политиков, хотя конкретнее проще поговорить с Войной, он больше знает.

— Ну нафиг, мне одного бессмертного хватает, так скоро инфаркт получу.

— Вряд ли, Гамаюн не даст.

— Что по документам делать будем? Может проще в МФЦ заглянуть, во многих городах уже есть пункты. Скажем, что твои сгорели при обстреле?

— Не думаю, что это нужно, Птица поможет. Скорее всего у обычного сотрудника Стражи руки не дошли.

— О! Это как обычно.

Разговор повторялся уже вторую неделю, но тут в этом плане и хорошо, и плохо. Затеряться легко, всякой мрази и шушеры много. Кто-то при этом получает гражданство, оставаясь бандеровцем до мозга костей, а кто-то получает проблемы, будучи честным тружеником. Всякое бывает.

В тот памятный вечер, точнее утро мы больше не разговаривали, мне нужно было поспать и крепко подумать. Как и весь следующий день, я кое-как объяснил бойцам кто такой Даня, а сам приглядывался. По опыту зная, что, если на душе миллионы вопросов, в момент возможности их задать, не остается ни одного толкового. Вот и ходил, да думал. Созрел вечером второго дня, мирно сидели у печки, отдыхая после нескольких перевязок, отправив всех тяжелых в тыл.

— Дань, а скажи-ка мне, как такое получилось? Кто вы все, кто та девушка, но по порядку.

— Всего не расскажу, не знаю и сам. Та девушка, полуптица, Голос забытого, но почитаемого вами создателя. Имя ему Род. Я появился много после его ухода, или сна. Я это кара колдуна, могучего, но тоже давно почившего. Вы его называете Иешуа. Он создал четверых, меня и братьев, вы нарекли нас всадниками Апокалипсиса.

— Библия.

— Она самая. А вот Род, он был задолго до этого.

— Получается, мы сейчас верим неправильно?

— А что такое правильно? Вы выдумали его сами, сами и придерживаетесь, мир не запрещает. Тем более он поделен на трое. Мир Яви – это все что ты сейчас видишь, чувствуешь и осязаешь. Мир Прави – обитель богов, старых и новых, можно сказать их дом. И мир Нави – мир мертвых, мир фундамент, мир пустоты. Из нее все вышло и туда же уйдет. Мы были там, у камня, помнишь?

— Забудешь такое. Горыныч…

— Великий змей, он видит будущее, знает прошлое, наблюдает за настоящим. Твои предки часто гуляли там, подходя к Калинову мосту, чтобы спросить у своих совета. Но знания утекли с приходом христианства.

— Вытеснили?

— Вытеснили. Что касается птицы, она голос Рода, судья этих земель. Живут они по Покону, как в старь. Хотя для нас это не совсем старь, мы же живем вне времени Яви.

— А что она судит?

— Все, но суд ее суров. Баланс миров нарушать не следует, но колдуны и ведьмы, да и новая нечисть, частенько балуются. А еще я так понял, она защитник этих миров. От скверны, магии, много от чего.

—Я так понял, раньше все это было в одном мире?

— Скорее всего. До сих пор ваши ученые доказывают, что раньше был один континент. Я не застал этого, но да был. Так и с мирами. О причинах не знаю.

— А что было уже при тебе?

— Я в основном помню, когда нас призывали. Ну и основу. Так как я создание силы пустоты, навьей силы.

Окончательно я не понял, кто или что такое Навь, хотя мы часто дискутировали на этот счет. Даня ничего не скрывал от меня, но только от меня, всех остальных он пристально излучал, некоторых копировал. И постоянно задавал вопросы! Спасу от них нет. Гаджеты не помогали. Да они прямо отвечали на запросы поисковика, однако никак не могли ответить на вопрос почему или зачем. Даже пресловутая пирамида Маслоу, та, что с потребностями. Вот как ответить на вопрос о действиях группы людей на протяжении нескольких столетий? У меня закралось осознание, что там кто-то один такой же бессмертный воду мутит. Добиваясь своими действиями уничтожение всего человечества. Или воплощая в жизнь формула Золотого миллиона…или миллиарда[2]? Точно, миллиарда. Только в пользу себя одного, любимого или бессмертного, чтобы остальные о себе не думали. И если раньше я думал, что невозможно вырастить столько поколений в идее, то сейчас осознал – растить не нужно, есть те, кто живет веками. Притворить в жизнь для них идею, не совсем легко, но возможно. И для этого семь ярдов смертных им не нужно, достаточно пары миллиардов слуг, которые работают за них, обеспечивая всем-всем. Я тогда даже озвучил эти мысли, на что Мор покачал головой:

— Пока Гамаюн судья, такое невозможно. Она не даст нарушить правила Рода.

— А обмануть ее? Обойти?

— Обойти могут только люди, да и то не сильно надолго. Создания Нави не могут, по крайней мере старшие.

— Люди… а колдуны тоже люди. И ведьмы?

— Колдуны может и могут, почти все из них происходят от людей. Кроме таких титанов, как Кощей. Но ведьмы нет. Вредить могут, убивать могут, против природы не пойдут. К таким Судья безжалостна.

Но мысль засела в голове. По-новому понадобилось взглянуть на многие вещи. И я сам лез с вопросами к Дане. Так что квиты. Но я хоть не обесточивал пол города своими руками!

— Что сидишь, малолетний электрик?

Сопливая, ходячая инфекция улыбнулась, хотя… натянуто как-то:

— Случилось чего?

— Птицы.

Птиц в этих лесах давным-давно разогнали снаряды и дроны. Но Даня прав, они щебечут. Практически ночью, в зонах обстрела.

— Думаешь диверсанты?

Было похожее, у соседей. Разведчики перекликались птичьими голосами, пока такая кукушка не выскочила на нашу секретку. Ему там даже ответили: «ку-ку». Но ствол автомата был неумолим. Наш музыкант тогда даже прокомментировал:

— Что же они так перепугались то, это ведь «кукушки звуки», а не приближение вражеской авиации!

Сейчас Чума вслушивался в волнующееся клёкотание пернатых, даже совиный «ух» то и дело мелькал в ветвях.

— Нет, это действительно птицы. Они волнуются, передают что-то…

— Что?

— Не знаю. В этом обличии, я не знаю всех языков мира.

— А раньше?

— Знал, конечно. Нужно посмотреть.

— Я с тобой пойду, мало ли. Еще кого возьмем?

— Я бы и тебя не брал. Но ведь все равно пойдешь?

Именно, что пойду, как его одного бросить? А еще вернее шило в одном месте появилось, на старости лет, столько всего нового, неизведанного!

Легким движением Даня перетек к скамейке. Накинул бронник, взял оружие, застегнул, проверил и выжидательно посмотрел. В отдаление зажужжало, FPV, однозначно, коричневое с пропеллером. Вот кстати распиарили его, чиновники сами себе доказывают, что это убер-оружие, пиля деньги всем генералитетом или кто там у кормушки? Да мавики в разы лучше, и сильно хочется, чтобы их закупили, даже бумагу составил, не поленился, о плюсах и минусах. Дойдет ли? Рации те же, по характеристикам, сироп в шоколаде, на практике, как с тем дроном. РЭБ только так глушит, или сами слушают. Но по кабинетам, однозначно, ходит инструкция, в которой написано, что рация надежна. Аналогично и с РЭБом, который в моменте отработал и все порадовались, а сейчас укры работают на других частотах.

Многие сами себе покупают эти мавики, стоят конечно…. Волонтеры их тоже привозят, под заказ. Ругаться смысла нет, недавно слышал, как Даня спрашивал, вертя в руках вагнеровский дневной мавик:

— А зачем ты покупал на свои? Тебе же платят, чтобы ты служил?

— Малец, я сюда работать пришел. Вот ты сидишь предположим за столом, выдали тебе комп, ручки или еще что из нужного на работе. Но качество, ну так себе. Представил?

Данька кивнул, блеснув злеными глазами:

— Вот и я понимаю, что штатное не всегда лучшее. Так, что прибарахлился сам, с чем я буду эффективней делать свою работу. У меня это третье ранение, я вполне себе могу купить все сам, получил компенсацию уже.

Боец тот был упакован по первому слову техники. За ним я и сам приобрел чуть более удобную сбрую для медиков, некоторые примочки в виде стяжек с изменением цвета по часам, обувь. Калаш правда не поменял, у моего убойная сила как у носорога. Дане тоже купил, бессмертный али нет, проверят не хотел. Гонял его по утрам, учил, что сам знал, бойцов просил. Пригодится или нет, время покажет.

С мобилизантами столкнулся, чуть не заплакал, не со всеми. Тысячи мобилизованных и шлют командира, который им говорит не бухать, нафиг. Заниматься самостоятельно, пока не прибудет сержантский и младший офицерский состав. А то потом они же будут подбивать жен, когда их переведут на штурм, чтобы те обращались к волонтерам и общественникам за защитой, говоря, что их не готовили. Я не знаю, в чем проблема вечером не бухать, а учиться, а утром встать и, хотя бы пробежаться пять км, понять, как сидит форма и бронник, чего докупить-запросить. Можно сделать препятствия, попросить пограничный спецназ поучить их штурму и прочая-прочая. Это, во-первых, интересно, а, во-вторых, это же спасет жизнь потом.

Данька, чутко прислушиваясь, шел в сторону ленточки. Ходит он бесшумно, даже командир мне говорил, что его ни один часовой засечь не может, уговаривает отдать ему. Благо до восемнадцати ничего не получится, хотя может и отправит условно малолетнего в тыл, в целом абсолютно прав будет. Объяснять кому-то, что этот субъект разговора ближе к ископаемому, чем к несовершеннолетнему, не буду, и так чуть сам в психушку не попросился.

За своими громкими мыслями, чуть не упустил Даню. В сыром, облетевшем лесу, в прибор ночного видения он несколько терялся, или лучше сказать размывался, почти не выделяясь теплотой от окружающей среды.

В звуках птичьего гомона лично мне слышалось одобрение. Так и шли, я больше старался не терять из виду своего крестника, аккуратно положив руку на его плечо и перестал предаваться размышлениям о глобальном. Мор замер, присел, утягивая меня вниз.

— Тять, мы к хохлятским позициям вышли.

Вот «Ё»п вашу тещу! Удача так и прет.

— А нам далеко еще?

— За теми кустами прячется блиндаж. Около него странности.

Сколько не силился, никак не мог разглядеть, визор не улавливал тепла, а ночь мешала разглядеть глазами. Тишину разбил девчачий, злой, высокий, визгливый голосок:

— Я хочу к папе! Не пойду, не пойду, не пойду!!!!!

От звуков, казалось, земля вздрогнула, аж ноги подкосились. Оглянулся, не показалось. Тряхнуло как от подземного толчка.

— Это, что было?

— Без понятия, знаю, что тряхнуло все миры. Я ощущаю волнение моего коня в Нави. Значит и там проблемы.

— Делать что будем?

— Вытаскивать эту проблему, которую явно и ищут.

— Что предлагаешь?

Даня промолчал, тем временем из соседних кустов послышалось:

— Стоять, руки на голову! Два шага назад!

Выглянул. С противоположной стороны к замершим у блиндажа существам, пробирался боец. В экипировке, плюс темноте не сильно понятно чей, но его луч света заставил зажмуриться – прибор ночного видения протестующе зажужжал, отстегнул ремешок и поднял очки.

В тонком луче фонарика видна девчушка, лет пяти-шести, в коротком летнем сарафанчике, босыми ногами, да косицей, от всего ее «летнего» облика бросало в дрожь от холода. Над малышкой нависала мужская фигура, одетая в черный, так же не по сезону, да и не к месту, классический костюм. Только что без галстука, да рубашка черная, ни дать, ни взять офисный манагер.

Все замерли, девчушка перестала закатывать истерику и топать ножками. Глазки заблестели любопытством, в прямом смысле слова замигали, рассматривая солдата.

— Я кому сказал, отошел от ребенка?

Как правило, никто из нас не заморачивается, стреляя первым. Если не требуется некая информация, или заложники. Стрелять мужик не стал, боясь скорее задеть девочку.

— Присоединимся?

— Да, давай. У тебя фонарик есть большой?

— Диодный.

— Сгодится.

Даня перехватил автомат, зашел со стороны солдата, чтобы не ослепить того и встал в полный рост. От девочки и мужчины потянулись странные тени, не похожие на человеческие. От малявки вилась огромная змеиная тень, она трепетала по земле, сжимаясь в кольца и нервно дергая кончиков. У мужика в костюме, тень вела себя еще страннее, до пояса угадывалась человеческая фигура, ниже, змеиная. И кто эти твари?

— Повторяю, два шага от девочки. Свои! Позывной Мор, шестая.

Боец было дернулся на звук, но тут же успокоился.

— Скрипач, музыкант.

Мужик с девчушкой стоял смирно, еще больше выдавая цветом и светом глаз свое потустороннее происхождение. Музыкант на тень даже не обратил внимание, фиксируя только движения врага и краем глаза отмечая действия Дани.

— Смертные, пошли прочь.

Опередить солдата у меня не получилось. Боец зло дернул автомат, щелкнул метал, и отбрил:

— Это ты себя бессмертным вообразил? Наемник, что ли?

— Проч-ч-чь!

— Не много ли ты на себя взял, Линдворм?

Этот голос я узнаю из сотен тысяч. Чистый, звонкий, тот голос, что пел о Родине, успокаивал. Тот, что показал мне Навь. Гамаюн. В Джинсах и водолазке, в окружении мечущихся клочков тумана, рыжеволосая красавица, сегодня чудо без перьев.

За спиной отсвечивала птица, больше всего походящая на определение «жар-птица».

Без своего платья девушка была красивой, молоденькой, не старше мой племянницы. И выразительно-спокойной. Не в лесу будто, а на прогулке по парку. На черной водолазке выделялся золотой стилизованный череп, мигающий зелеными глазами, в такт расслабленному дыханию.

— Так-так-так… какие нынче раритетные создания нас навестили. Что ж, вор. Верни покражу.

— Охолони, птичка, это пограничье. Это земля не твоя.

— Не совсем ты прав, подколодный. Моя земля, я от нее не отказывалась. Солдаты здесь мои спят, кровью давно право моего Голоса. Коли позову, все исполнят. Помнить должен, не новодел какой!

Между тем маленькую девочку держали за ворот, на вид придушивая, но удерживаемая не показывала признаков беспокойства от нехватки воздуха. Она даже ножкой безмятежно качала в воздухе, этак говоря, что не причем совсем.

В свете фонаря и жар-птицы различались на пухленьком личике два змеиных клыка и золотые глаза с вертикальным зрачком. Зрение, что ли улучшилось?

Забытый мной, при появлении Гамаюн, боец, плавно переместился, закрывая девушку собой и убирая ее с траектории обстрела. Ему стало трудно контролировать всех, свет уже мешал, Даня сместился, меня он различал едва-едва.

— Девушка, встань за нами, на тебе даже бронника нет. Твоя дочка?

— Моя подопечная. Как твой позывной?

— Скрипач. Отойди.

— Спасибо, но тут ты точно не справишься.

Она положила руку ему на плечо, возвращая себе свободу манёвра и обратилась к уже фактически висящей в чужих руках малышке:

— Шория, тебя папа ждет.

— Папа спит.

— Полоз проснулся, тебя рядом нет, вот и заволновался. Разве ты не чувствуешь?

— Проснулся? Ой мне нагорит…. Папа не разрешает мне так далеко гулять.

— Ты же не сама…

— Сама, – виновата вздохнула девчушка, – Полетать захотелось.

Зарделась, даже в темноте алым стыдом засияли щечки. Голосочек виноватый-виноватый, чувствуется опыт Станиславского.

Хмыкнул. Шикарная диспозиция. Девушка, светски разговаривает с ребенком. На полянке. Странный мужик, которого Гамаюн назвала Линдвормом, держащий ту же девчонку за шкирку, вагнеровец, который качает головой на звуки, офигивая от происходящего. Даня, который пользуясь светским разговором тихонько подкрадывается к похитителю. И я, как зритель. Веселая компания.

— В любом случае папа тебя ищет.

— Гамаюн, отдай.

— Ты с ума сошел, наг? Что посулили тебе за похищение Шории? Ни в жизни не поверю, что власть, не в вашей то природе!

— Жизнь моих детей.

— Сочувствую, но и отдать девочку не могу.

— Тогда она умрет.

Музыкант напрягся, Даня хрустнул веткой, я ощутил шевеление в блиндаже. Девчушка с сомнением посмотрела на своего похитителя, с некой брезгливой снисходительностью. Только птица улыбнулась, широко, издевательски.

— Ты от горя точно умом тронулся. А и не знаешь, что полозу, пусть и такой крохе, ты на один зуб. Шория с тобой больше из любопытства.

Линдворм оскалил змеиные клыки, перехватив девочку поперек туловища. Ребенок ойкнул и уже со злостью замолотила босыми ногами, но начать сильное сопротивление и не попыталась.

— У меня нет к тебе претензий, но она пойдет со мной.

— Мужик, поставь ребенка на место.

На человека даже не взглянули.

— Что ж. Воля твоя, миром не разойдемся. Мор, отойди. Шория, тебе пора домой.

— Ты меня слышишь Гамаюн, она пойдет со мной. Иначе они не выживут.

Шесть полулюдей, полузмей качаясь на своих хвостах тащили бессознательных людей. Еще заложники, подстраховались.

— Кремень…

Не стоял бы рядом, и не услышал. Пока все завороженно рассматривали людей, спросил:

— Твои?

— Да… что здесь твориться?

— Не время. Вытащим. Только не мешай.

Скрипач сильнее сдавил приклад. Выбора у него не было, понимания тоже. Интересно, у меня такое же выражение лица было? Точнее глаз, лицо вагнеровец предусмотрительно закрывал.

— Наги. Как вы… предсказуемы. Мните себя королями змей. ПОЛОЗ, – от командного набата, вздрогнула земля, зашелестели камни, – Навьей тропой, отдаю на твой суд. Забирай.

Шипение ветра, у меня волосы встали дыбом, а душа сползла в обмороке куда-то в пятки. Огромная серая раздвоенная лента появилась, потрепыхалась и исчезла, чтобы мгновение спустя показаться двумя змеиными ноздрями.

Мальчика в очках и Василиска смотрел, фигня там, а не змейка, хотя разум пытался умолить меня, что это компьютерная графика. Горыныч, конечно побольше будет, предположу, что с Москва-сити в высоту, и змей - впечатляет. Не графика, змеи так и ведут себя, прощупывая запах своими раздвоенными языками, спокойные даже в ярости.

Бойца однозначно повергло в шок, он неосознанно сделал шаг назад. Как только не начал стрелять, может инстинкт подсказал бесполезность. Тут можно только танком ему шкуру почесать. Я-то после трехглавого змея поспокойней воспринял змеиную голову размером где-то с дачный домик.

— Дань, это кто?

— Наши Уральские горы.

— А?

— Это Полоз. Король недр, которые зовутся Уральским хребтом. Предположу, что девочка одна из его детей.

— А-аа.

Все равно не сильно понял, но время вопросов еще будет. Скорее всего. Ну судя по всему, змей действительно полоз, радиоактивный. Его шкуру украшали самоцветы, в свете единственного луча фонаря они переливались, искрились, мигали собственным светом, прожилки отливали золотом, зубы, сложенные внутрь, торчали по краям приоткрытой пасти. Язык то и дело вылетал наружу, мелко вибрировал и пропадал. Змеиные глаза приросли к притихшей девочке, пока из тумана не показались кольца. Они закрыли внешний мир самоцветной шкурой. Деревья кстати змей не трогал, они каким-то образом проходили сквозь него, как, если бы не соприкасались.

Пока вся «полянная» компания любовалась на оживший ужас, Даня дернул бойца и начал огибать людей-змей. Один, музыкант как застыл изваянием, так и не рисковал дергаться, вполне справедливо опасаясь привлечь внимание к себе.

— Линдворм, ты правда такой… глупый?

Судя по заминке, девушка хотела сказать нечто менее цензурное, но передумала.

— Неужели ты думаешь, эти воины не встанут на защиту ребенка? Встанут. Твои подручные однозначно не справятся.

— Тебе нельзя так вмешиваться в дела Нави.

— Пф-ф! А тебе? Не я же забрала Шорию.

— Она сама согласилась. Добровольно.

— Конечно, потому Полоз лично приполз надрать хвост своей дочке. И тем, кто это организовал. Нах…зачем ты это сделал? С детьми поняла, зачем Шория? Кому она понадобилась? Именно она?

— Гамаюн, ты меня не слышишь? Мне терять нечего.

Что ему терять, не знаю, а вот движение колец по кругу готово сомкнуться, погребая виновников и не очень. Вся надежда на Даню и девушку-птицу, они выживут по любому, может и нас простых смертных вытащат?

— Говорить не хочешь. Но мне на то дела нет. Мои границы нарушать не след. Шория, ты с папой.

— Папа, я не виновата…

В чем не виноват ребенок, я особо не вслушивался, девушка подхватила за руку бойца и меня, кивнула Дане. Подросток сам уцепился за нее. Три шага, и мы беспрепятственно проходим сквозь кольца. Ни малейшего сопротивления, краем глаза заметил, что похитители попробовали сунуться за нами, но наткнулись на плотную шкуру змеи-гиганта. За нами неведомым образом шагали волки, в зубах таща заложников-бойцов. Как-что-почему? Вообще сказка какая-то.

С оглушительным шорохом кольца сомкнулись, оставляя после себя темную поляну с тремя парами отпечатком ног – мои, Дани и бойца, да следы волочения тел, словно из «ниоткуда». Девушка все так же стояла поблизости, мягко поглаживая своего жар-птица, воркуя тому.

Представляю какая дикая мишура в голове мужика, сам таким мог похвастаться недельку или вечность тому назад. Будем приводить в норму.

— Скрипач?

Мужик шарахнулся от звуков, не подумав убирать оружие и не потушенный фонарик, ослепив лучом.

— Успокойся.

— Чё за?

Вопрос получился громким и по интонации не цензурным. Как ему удается не материться через слово? От шока не отошел? Или Гамаюн распространяет вокруг себя спокойствие, некое отстраненное осознание? Девушка плавно шагнула и уточнила:

— А какая разница? Твои друзья вон спят спокойно. Все хорошо! Даня, можно тебя на минуту?

Пасынок кивнул и подошел ближе к девушке. Жестом фокусника она достала маленькую визитку и отдала, не расслышал, что она говорила ему. Сделала два шага назад, и как метель унесла!

— Ну теперь, Даня, рассказывай!

— Что говорить? Она телефон Кощея оставила. Попросила завтра набрать, по поводу документов.

— Ну наберем.

— Э, мужики, чё здесь твориться то?

Мы переглянулись.

— Много чего, паря, но в начале нужно твоих в сознание привести. Или к нам дотащить. Время для разговоров еще будут.

[1] Кузбасс, Кемеровская область.

[2] Конспирологическая теория о перераспределении всех благ в руки «самых богатых и достойных»

Глава 24

Утро субботы было отвратительным, настолько насколько может быть жутким понедельник с просроченным квартальным отчетом, разбуженной начальством, с вопросом где он? Может еще какой жути добавить, к примеру радикулит, мигрень и похмелье. Болели руки-ноги-голова, да что там, ресницы умудрились ныть. Явно каток проехался по телу, раз триста. Подумать, чтобы поднять руку, или хуже того, откинуть одеяло – было больно. В ушах стоял скрип колен, ноги свело судорогой, во рту пустыня Гоби, язык, что наждачная бумага, царапает небо. Так приходит старость!

И с чего ж так? Обычно я отдохнувшая, не всегда выспавшаяся, но, но и… пришлось открыть один глаз.

— Кощей?

Тише писка, сама себя не услышала, воздух колом перекрыл голосовые связки, они оказывается тоже болеть умеют, неприятное открытие. В комнате было пусто, из окна тянуло сыростью и серым туманом. На телефоне нерадостно-ярко горело девять с копейками, копейки этим глазом не определялись. Через пару-тройку минут, или полчаса, или вечность, борьбы с болью, усталостью и сном получилось перевернуться на живот и плавно скатиться на пол, скорее даже сползти.

Вставать пора, уговаривала я себя. Да что ж такое? Второй глаз так и не хотел открываться, шея одеревенела и крутиться отказывалась, аргументируя это прострелами в голове. Аж звездочки в глазах.

— Возьми, маленькая хозяйка, тебе легче станет.

— Что это?

— Ты пей, не бойся. Как Кощей переколдует, так таким же пластом лежит, ни пальцем пошевелить не в состоянии, ни подумать, о чем. Вот с Ягой потолковал, теперь пол подвала в этих склянках, природных зельях.

— Переколдует?

— Истинно так. Ну как перебегать, слишком много.

— Я поняла,

Колбочка длинной с мою ладошку с размаху перекочевала в желудок. Прислушалась к ощущениям, не сказать, что вкусно. М-мм? Но и не противно, обожгло мятой желудок и оставило кислое послевкусие, можно было и не залпом. В голове просветлело до любопытства:

— А Кощей где?

— Да кто знает. Полночи рядом с тобой провел, а под утро умотал. Ты полежи чутка, пройдет и спускайся, завтрак на столе. Там и Кощеюшка объявится.

Без сил откинулась на свалившуюся подушку. Я выжата потому, что перенапряглась. Впервые за последние четыре… или пять (?) месяцев. Так трудно оказалось?

Однако не могу сказать, что что-то было трудней или легче. Может из-за того, что Навь, открытую для Полоза, держала? Потом его и Шорию протащила, да всех нагов в придачу? Пусть их Полоз сожрет! Он же их с собой точно забрал. Приятного аппетита!

Без колдуна не разберусь точно.

Свое эпичное сползание по лестнице даже вспоминать не хочется. Спасибо домовому, не пересчитала количество ступеней ребрами, а судя по дрожащим еще ногам, это было мне вполне по силам.

На завтраке мне еще полегчало, не до конца, но ощутимо, поднимать руку с вилкой я могла, да и чашка с кофе о зубы не билась. Мышцы продолжало сводить нередкими спазмами, но уже не до слез. Отродясь так не тренировалась, чтобы утром как в фильме: «Поднимите мне веки». Вию набрать? Или вспомнить, как за свой рассказ, он Николай Васильевича[1]припахал работать после смерти? Не…

Чтобы поесть, не промахиваясь вилкой, пришлось углубиться в это действие, отогнав сторонние мысли. Настолько сосредоточилась, что вкуса не замечала, я молчу про обстановку!

Даже разозлиться на свое состояние не получалось, обычно злость подстегивала, придавая ненадолго силы. Связность мыслей терялась. Может еще поспать? Вроде мы куда-то планировали мчаться утром, а куда?

— Ну что, чудовище в перьях, надорвалась?

— А?

— Бээээ! Рассказывай, как ты докатилась до такой жизни?

— Как?

— Эх…

Кощей смотрел с сожалением, как на больную. С его колокольни так-то логично, но моя голова пока не догнала логики. Что он от меня хочет?

— Куда?

— Зелье выпила?

— Угу.

— Пей вторую.

На столе появилась аналогичная утренней колбочка. Золотистые искорки завораживали. А может мозг тормозит, фиксируя пустую черепную коробку, на не слишком заковыристом действии.

— А пока зелье начнет действовать, я тебе кое-что расскажу. Пей, – я с трудом поднесла ко рту, но сумела проглотить золотистую жидкость, — Вот и умница. Как я понимаю ты в этот раз не пела?

Я слабо качнула головой. Этой ночью не пришлось. Да и текста хоть сколько-нибудь подходящего не нашлось. С другой стороны, наизусть помню «Невесту Полоза» группы Мельница, однако замуж за недра Уральского хребта, я однозначно не спешила.

— Вот и откат. Твоя сила – это слово. Приказ, просьба единое слово. Но при использовании чар длительного действия, этого недостаточно. На крайний случай придумывай заговоры, или у Яги проси. Уж она знает их миллионы.

— Но магии у меня много… сама Навь…

Кощей тяжело упер локти в стол, на мгновение прикрывая глаза:

— В Нави, соглашусь. Там твоя власть не ограниченна, нагрузка практический отсутствует. Но ты протаскиваешь Пустоту в Явь, на своих личных силах ты держишь открытый проход, ритм слов песни помогает тебе рационально расходовать свои силы, создавая путеводную нить для помощи. В противном случае ты буквально держишь завесу на своих плечах. Полоз там был?

Виновато кивнула.

— Молодец, минут тридцать держала?

— Пятнадцать-двадцать… наверное… и Шория, и Мор, и бойцы... Вагнер по моему?

— Еще круче. Если нужно, то ты можешь держать и сутки-двое, но зачем? Смертные то «легкие для тебя», но два полоза, да Чума? Один заговор, песня и к тебе помогут придут и поддержат. Зоя, что тебе мешало?

— Там Даня был… со своим новым родом.

— Это?

— Всадник. Он почему-то сильно поразился…

— Сильно поразился… ой дуреха! У него наверняка челюсть упала. Держать полог мира двадцать минут.

— Челюсть была на месте, только спросил не устала ли. Но на тот момент не устала, я ему твою визитку отдала. Документы нужно сделать.

— Наберет, решим. Смотрю эмоции вернулись, значит уже можешь нормально ходить и думать. Но учти, постоянно прибегать к зельям не следует, не то что зависимость появится. Но привыкание будет, без них не сможешь нормально восстанавливаться, или совсем перестанут помогать. Вот смотри подарок твоему таможеннику. Руками сами часы не трогать, все настройки амулета слетят в твоих загребущих ручках. Коробочку можешь.

Чувствовала себя действительно лучше, язык уже не заплетался, как и мысли, марафон, без сомнения, не пробегу, рухну, но на коробочку из темного дерева поглядеть – вполне.

Обычные часы, старые, хромированными стрелками, черный циферблат Selza[2], с плотным ремешком, новым в отличии от хронометра. Свойства, что вложил колдун, не видела, но тут он прав, в моих руках этот маленький артефакт станет простыми часами.

— Там еще дарственная надпись.

— Что написано?

Кощей осторожно перехватил футляр, достал часы и подержал перед глазами. Разглядеть не смогла, неосознанно потянулась придержать:

— Руки! Вот, написано: «Глебу Георгиевичу Егорову, старшему лейтенанту 171-ой стрелковой дивизии[3]».

— Глеб майор, значит?..

— Часы его деда, подаренные ему за взятие первого этажа рейхстага. И нет, он однофамилец того, кто водрузил знамя на крышу. Погиб в бою шестого мая сорок пятого.

— Три дня. А часы?

— Это не так уж и сложно, колдун я или нет?

— Колдун! Самый замечательный колдун! Он же их снимать не будет!

— На то и расчёт, дорогая птичка. Честных людей не так уж и много, нужно беречь.

— Спасибо!

— Собирайся давай, не то за машиной опоздаем.

Я улетела. В смысле в комнату, одеваться, усталость как рукой сняло. И машинку починили и такой подарок! Память предков, Рода, Глеб будет в восторге! На голом адреналине впихнула себя в джинсы, майку и длиннющий свитер, все даже джинса оказалось зеленого цвета, собрала свободный пучок – это когда на этапе завязывания выпадает половина из узла. В рюкзак полетели и дополнительные кроссовки, на природе всякое может случиться, и пара мелочей с документами.

— Я готова!

— В сорок пять секунд не уложилась, но все равно быстро. А для твоего состояния, вообще рекорд Гиннесса!

Сам колдун уже демонстративно стоял с коробочкой, полностью собранный и кажется в своем почти реальном виде. Легкое марево окружало только голову.

— Ты без морока? Что так?

— Пятидесятилетний полковник рядом с девушкой, по виду шестнадцатилетней? Твои друзья не поймут, так что все будут видеть молодую версию меня любимого.

— Все-то ты продумал, все-то предусмотрел...

— Все предусмотреть невозможно, даже тебе. Как-нибудь лет через пятьдесят попробуешь, поймешь, а пока поверь, такие мелочи я делаю автоматически.

Спустя час, разглядывала обычный автосалон, с необычными сотрудниками. А именно, три джина-уборщика, вампиры менеджеры, кикимора за стойкой и директор, кто-то из колдунов. По крайней мере воздух заполняло мерцающее марево, закрывающее собой головы. Иллюзии, по Кощею знаю, да и по Яге. Расту не иначе. До этого применение колдовства не видела в упор, и для меня все ухищрения прозрачны. Хотя, когда жила в детском доме, Яга не казалась мне молодой. Какие-то ведьмины штучки? У Яги нужно поинтересоваться. Мельтешение и личное присутствие директора салона раздражало, но пока не настолько, чтобы посылать, свинтить бы побыстрее. В воздухе невроз, и чудится запах валерианы.

— Хорошо котов не взяли…

— Чего?

— Тигры, как и кошки падки на валерьянку, мы бы из салона не ушли…

Значит запах не показался. Все как один предлагали кофе-чай-воды, пока Кощей легонько не хлопнут по столу. Испарились все, кто мог. Представительный колдун, директор по ходу, напряженно-заискивающе смотрел на моего спутника.

Лизоблюдство не истребимо. Ни по ту сторону грани, ни по эту. При этом куча мотивирующих и иже с ними роликов, высмеивающих подобное поведение, объясняющее как не допустить подобного. Правда это двустороннее понимание, тот кто ползает на коленях и эмоции того, перед кем ползут. Смотря на кривую улыбку Кощея, вторым тоже не нравиться, если этот человек или навий адекватен.

— Машина готова?

— Конечно. Ждет, ее помыли, пропылесосили…

— Хорошо, прошу отдать ключи, и мы поедем.

— Сей момент…

В общем не смотря на довольно хорошие отзывы, впечатление от посещения были двоякие. Кощей обратил на это внимания уже при выезде.

— Что, не понравилось?

— Противно, вроде взрослый мужик, а вот эти нотки в голосе: «Не будет ли любезен джинн[4]». Как в мультике.

— Везде так, перед сильными, а ты еще способна удивляться этому. Перед генералами стоят и дышать забывают.

— Как раз удивлением тут не пахнет, скорее брезгую. Хотя сама могу упасть ниц, но пыльно, заодно и пол протру. – колдун ухмыльнулся, разваливаясь на сидении гольфа, – В то же время, мне противно, что сильные в потенциале люди так себя ведут. Не нужно грубить или хамить, ни к чему, но говорить с достоинством…

— Наше достоинство вытравливали всякие там Сорросы тридцать лет. И в большей степени не смогли. Слава Роду.

— Но есть и та малая часть, что за косарь родину продаст.

— Иуда за тридцать серебряников не погнушался продать своего мессию, так, что ты не справедлива.

— Иуда? Ты его знал? Если будем все время оправдывать гнусность, привыкнем к этому. Меня это не устраивает.

— Ты идеалистка, смирись с этим. И да, того Иуду я прекрасно знаю, только давай не сейчас? Подремлю чуток в дороге, а рассказ не на один вечер потянет.

— Хорошо, но смирение это не мое! В любом случае, я всегда начинаю с себя, не оправдывая.

— И какой самый страшный поступок у тебя случился?

— Кроме убийства беса? Яблоки в саду воровала, те что Яга прятала.

— Молодильные?

— Скорее всего, они были скрыты, а мне по боку. Пару кило точно съела. О, кстати, почему я видела яблоки, но Ягу в ее обычном облике увидела только сейчас? Как я понимаю, магия для меня не препятствие? Исключение?

— Нет. Но и Яга не иллюзию накладывала, как сейчас. Она была старой, состарилась. Так мы можем пожить с людьми, только, что не умираем. Сейчас она просто с амулетом бродит, вот ты ее и видишь. А тогда она скрылась от мира Нави, отдыхала после войны, жила обычной жизнью.

— Не казалась, а была. Интересно, все ведьмы так могут?

— Главы могут, молоденькие нет. Каждому свое…

— Не напоминай мне это выражение, меня тошнит от этой фашисткой фразы. Кстати ребята как? Не устанут нас ждать?

— Берендеи? Да они спать заваляться и даже не заметят, еще и ворчать будут, что рано разбудили, на дворе не лето. Нам далеко ехать?

— Час, полтора, плюс минус.

— Ну тогда посплю.

Сразу видно, спрашивал для проформы, колдун, который за неполные два дня разыскал действительно стоящий подарок, не мог не представлять где проживает именинник. А мне хорошо, сколько не езжу пассажиром, не по душе.

Казалось бы, спи на заднем сидении и не парься. Никак, каждая выбоина в моей водительской душе заставляла вынырнуть из вязкой усталости, так что расслабиться не получалось. Водитель, в массе своей не может уснуть за рулем, на краткий миг, достаточный для попадания в ДТП, пожалуйста, мгновение. А потом вскакивает, вот если сообразит отдохнуть минут двадцать на обочине, красавчик. Так что утренняя моя усталость прошла, уступив место рассеянному созерцанию дороги. Некогда, в прошлой уже жизни я вспоминала фильм «Чего хотят женщины?», там про дорогу отлично сказано – ей все равно какая ты. Она дает возможность подумать, порассуждать.

Софья, ведьма Уфы так и не ответила. Скорее всего, в силу выходных, но мне жаждущей деятельности, то есть раскрытия преступления хотелось скорее получить данные. Возможно это будет ложным следом, но хоть закрою этот вопрос. Надо же, Софья Ковалевская. Интересно как она влилась в такое странное общество?

С права, не открывая глаз поинтересовались:

— О чем думаешь?

— Как в ряды ведьм затесалась математик.

— Софья не позвонила?

— Нет пока. Сообщение ее помощнице я оставила, жду теперь.

— Наберу ей сам. Может, что стряслось, но ведьмы о своих промахах не спешат говорить.

— Как и все.

— Ведьмы особенно. А что касается как попала. Софья была третьим, не самым желанным ребенком, как всегда хотели мальчика. – Колдун так и не открыл глаза, потому ощущение, словно «голос за кадром», обещал сказку. – Девочку отдали на воспитание нянечкам и гувернанткам. Росла в атмосфере сказок и преданий, ведьма, что по какой-то своей прихоти стала воспитывать себе преемницу не в деревне, а в господском доме. Всеведу уже и не спросишь, что она разглядела, али просто решила уйти.

— Всеведа?

— Да, именно ее сила сделала из Софьи ведьму.

— А дальше?

— Выросла, заинтересовалась благодаря дяде и деду математикой, вышла замуж, все как у всех. В интернете много ее книг, биография, если интересно, почитаешь.

— А с какого момента стало не как у всех?

— На пятом году жизни ее дочери, муж застрелился. Причин обсуждалось много, но Софья помнила рассказы Всеведы, хоть и мнила себя рациональной барышней, отмахивалась. Да мысли возвращались. В момент, когда муж нажал на курок, Софья слышала шепот, и тени у кроватки дочери. Женщина перепугалась и написала своей няньке. Потом и сама засобиралась в дорогу, гнала, обогнав свое же письмо. Голоса преследовали их до Полибино, где прошло детство девушки.

— А к врачам она не пробовала обратиться?

— Софья рассказывала, что всех врачей Швеции обошла. Но самое гуманное предложение получила в сумасшедшем доме.

Хмыкнула, представив и в чем-то поддержав врачей. Женщина, толкующая о непонятных тенях и голосах и сейчас получит направление в дурку.

— А дальше?

— В родовом поместье она не сразу отыскала няньку, а когда нашла, ахнула. Ведьма ни на день не постарела с их последней встречи. А это около двадцати лет. Да и Всеведа явно ждала воспитанницу. Заговорила амулет от духовных пиявок, прочла заговор над обеими девушками.

— Что за пиявки?

— В то время в Европе появилась некая странная форма нежити. Существа прикреплялись к душам смертных и жрали их, сводя своих хозяев в могилу. Изучить так и не получилось, стоило пиявке попасться на глаза колдуну или ведьме, они отваливались, разлетаясь слизью. Я по всем странам гонялся малым не год за экспонатом. Ничего.

— Ясно, так что там дальше с Софьей?

— Всеведа предложила женщине свою силу, даже немного просветила, что с ней делать. Однако это предполагало от последней вернуться в Россию. Ну не любят родовые ведьмы дальние страны, предпочитая спокойно жить на родине.

— Софья?

— Нет, с ходу она не согласилась. Амбициозна, рациональна, одним словом математик. Вернулась в свою Швецию, чуть замуж не вышла за однофамильца почившего мужа.

— И?

— Умерла от пневмонии.

— В смысле?!

Ржет гад! Пришлось даже руку отбить о пресс.

— Ладно, ладно, за дорогой следи. Я же говорю в то время пиявка там паразитировала, за дочку уцепилась. Софья и приняла решение вернуться домой. С концами. По дороге разыграла свою смерть от воспаления легких. Всеведа ее учила, потом ушла, подарив свою силу.

— А дочка? Родные?

— Ведьмы следят за своими потомками, направляют аккуратно. Но не вмешиваются, если им не грозит страшное. Дочь выросла, вышла замуж, благодаря матери-ведьме избежала бед, как и внучка и правнучка. А Соня вросла в новый образ жизни, сейчас одни из лучших зелий это ее, постоянно составляет новые формулы, все точно рассчитано, чтобы без перерасхода сил.

— А тогда причем здесь таможня?

— Надоело однообразие. Мы кстати приехали.

— Да…. Но набери ей по возможности.

Парковаться пришлось за три дома, машины стояли в хаотичном порядке, нечто напоминающее пятнашки для взрослых. Перед бампером то и дело проносились дети, они бегали друг за другом, не замечая никого вокруг. С участка разлетались их имена, родители призывали к порядку, просто поесть или уточняли не вымокло ли чадо. Музыка повисла в воздухе, наполняя холодный и влажный шлейф аккордами танцевальных па.

— Зоя!!! Ну наконец-то! Только тебя и ждем!! Ой...

Именинник выскочил, размахивая руками, стараясь обнять меня, не уронить стаканчик и кого-то позвать. Его «ой» относился к Кощею, как к неучтенному гостю.

— Здравствуйте!

— Глеб, это Костя, мой молодой человек.

— Ну наконец-то!

Глеб выдохнул, как родитель, сбагрив засидевшийся товар замуж. Щеки загорелись, и уши тоже. Как неудобно перед колдуном. Но вроде же правильно?

— Рад приветствовать, вы проходите! Уже салатики на столе, скоро шашлык будем жарить!

— Минутку. Подарок хотим вручить.ОТ всей души поздравляем, Зоя много рассказывала о тебе… Ничего, что на «ты»?

— Конечно! С подарком, не нужно было, - правда слова сопровождались аккуратным открытием врученной коробочки, а взгляд любопытством.

— Какие часы…старинные?

— Переверни.

Я с придыханием ждала реакции, что уж говорить, Кощей расстарался. Подарок, который многие неравнодушные люди жаждут получить. Этакая «весточка» от тех, кого уж нет с нами, кто защищал и оберегал.

Глеб вытащил часы, перехватив коробку под мышкой и сощурился. Время остановилось, с лица сошло алкогольное веселье, он едва-едва дотрагивался пальцами до надписи, не веря буквам.

— Зая?

— Это твоего деда. Костя нашел, но ремешок новый! – меня обдало ветром и воздух закончился на выдохе: – Пусти раздавишь!

В порыве, юбиляр попытался лишить меня жизни в объятиях, потом сжал Кощея, потеряв при этом стаканчик. В такие минуты понимаешь, дарить лучше, чем получать, а дарить такой подарок… даже не осознать, насколько радостно.

— Все, примеряй, на удачу.

На нее, это точно. Нас отконвоировали к старому столику под огромными, еще сохранившими остатки листьев, яблонями.

— Это моя бабка сажала, всегда говорила, что это она и Глебушка. Спасибо огромное!

— Что случилось, Глеб?

Пока именинника отвлекли с вопросами, нас без стеснения припахали к сервировке стола и колки дров на шашлык. Глеб оказался «старовером» и угли должны быть напилены или нарублены, хотя стандартный мешочек черного топлива скромно стоял за сараем. Жена именинника позаботилась о гостях по-своему.

Участок, стандартных советских шесть соток, был не захламлен грядками, пару яблонь, несколько кустов, чего-то плодоносного и старые березки. Ровный газон, за домом спрятался хоз. блок, крошечная банька, максимум на четыре человека, качели, стол под яблонями, за ним беседочка, на случай дождя – все выдержанно в темных тонах, сейчас разбавленных желтыми и красными листьями. Уютно.

Глеб частенько приглашал к себе на выходные, получалось редко, работа, либо у него, либо у меня. Но все равно с удовольствием находилась здесь. Бросила сумки на веранде и пошла готовить.

— Зойка, ты так похорошела, прям расцвела.

— Спасибо, ты сама отлично выглядишь!

— Я смотрю притащила своего мужика? Давно пора. Ты проверила, не женат?

В любой семье не без урода, и я тут не про внешность. Катя, жена Глеба, милая, добрая девушка-женщина с оленьими глазами и копной каштановых кудряшек. Юля сестра близнец, кардинально не похожий на оригинал. Младшая на три минуты сестра имела серые глаза, светлую шевелюру, плоскую фигуру, серенькая во всем. Но гадючий характер, которой не выдюжили ее три предыдущих мужа.

— Юля, вот какое тебе дело?

— Не, а что? Если Зойке не понадобиться, я такого мужика себе приберу…

В хорошем воспитании есть плюсы и есть минусы, вот один из них, в кругу семьи посылать не принято, а в моем случае, чревато. Отвечать не буду, не хочу настроение себе портить. Но неожиданно девушки засмущались, отвели глаза. За спиной нарисовался обсуждаемый:

— Это вряд ли. Куда я от такой красавицы?

— Костя?

— Меня послали от костра за пивом.

Когда алкоголь был вручен и колдун отправлен к мангалу и мужикам, Катя не выдержала:

— Сколько раз я просила держать язык за зубами? Юлька, доиграешься!

— Не ну, а что такого?

— Уймись, тебе уже сказали, ничего не светит. Тем более твой новый ухажер обещал приехать.

— Он звонил, скоро будет. Работает.

Дальше резали молча. Юля дулась на меня и сестру, Катя отвлекалась на детей, остальные гости предоставленные сами себе сбивались в кучке по интересам. Иногда, кто-то совестливый предлагал помощь или подходил поболтать.

Меня все устраивало, колдун влился в беседу с хозяином фазенды, говорили о подарке, о войне, прошлой и нынешней. За Кощея не переживала, этот выживет и на дне морском и отчет с царя морского стребует, опытный, в отличие от меня. И со стажером получилось не очень, расслабилась постоянно находясь с Анубисом, Кощеем, берендеями и Ягой. Люди, конечно, услышат или придумают нечто безопасное, но все одно – нужно следить за собой.

— Зой, ты режешь или ешь? Если что салат положи себе.

— Режу, задумалась.

— Над Юлькиными словами? Брось, она не со зла, ветер в голове. Сейчас ее мужик новый приедет, успокоиться.

— Ветер в голове… пусть поставит мельницу, все пользы больше.

В успокоении Катиной сестры я не верила. Да и с небольшой разницей похожие разговоры велись уже пару лет. Юля вечный недовольный, человек, который не способен радоваться простым вещам, думаю и в Бентли она найдет изъян и предъявит всем. Однозначно, мужья не выдерживали такого накала. Помню Катя позвонила, попросила встретиться, уточняла может ли она подать заявление на избиение за сестру. Нет не могла, а Юля то писала на своего второго благоверного, то на следующий день отзывала. Никого в той ситуации не осуждала, но к своему удивлению поймала себя на мысли, что сочувствую именно мужику. Я бы с ее закидонов, не то, что подзатыльник выдала, закопала бы.

Неожиданно Юлька сорвалась от стола и кинулась к калитке. А я поинтересовалась:

— Много еще гостей?

— Ну, Юлькин хахаль, да еще двое, соседка с ребенком. Они еще не приехали, за забором машины нет.

— Значит пока нарезку можно оставить. Думаю, хватит.

— И правильно, если что подрежем.

— Смотрю соседка два участка взяла?

— Три, с этой стороны не видно, но ей лес приглянулся, вот в глубине домик она и построили. По-моему, твоя коллега.

— Коллега?

— Ой, я в ваших шеврончиках не разбираюсь, да и не хочу голову забивать. Форму мужа я уже в страшном сне вижу, но до сих пор забываю его звание.

— Здесь почти все офицеры.

— Почти. Егор пару коллег пригласил, плюс за годы службы сама знаешь, связями обрастаешь от сержанта до генерала, во всех службах!

— И это тоже хорошо!

Наверное, но человеку гражданскому многое не понятно, неинтересно, да и не нужно. Все разговоры, под закусь, сводятся к работе, политике, и отношениям, все, как у всех, но тех, кто не любит Родину там нет. Офицер это на всю жизнь, но, до генерала. Хватит одной руки посчитать честных. На эту дачу не приглашают потому что надо или выгодно, и у всех примерно одинаковые суждения. По опыту знаю, радикальные взгляды портят показатели по убийствам.

В калитку вкатился букет цветов, в лучших традициях, сто одна роза в одной руке, сто одна в другой и ноги в брюках. Ой, сама забыла букетик для Кати, но утром голова не варила.

Юлин молодой человек. Из далека может он и производил впечатление, но при близком рассмотрении…тощий, потрепанный какой-то, бледный, как умрун какой, серый и невыразительный. Правда у него имелось хорошее преимущество, даже два. Иностранец и с деньгами, вот же как викинги обмельчали. Русский знал, уже некоторое время с Россией дела имел, но похоже я параноик. Идет СВО, все крупные прикрывшись санкциями старались если и везти бизнес с моей родиной, то через посредников или тихо-тихо, издалека.

— Что скажешь, птичка?

— Скажу, что детей с ним не крестить. Мутный, неприятный. Пусть Юлька сама с ним разбирается.

Кощей обнял со спины. Но сердце билось не спокойно.

— Присмотрись получше. Глубже.

— Зачем? Он кто?

— Чернокнижник. Молоденький, не больше десяти лет.

— Ему лет тридцать не меньше.

— В магии ему не больше десяти, уже характерны, как у наркомана черты, худой, кожа серая, испарина и прочее.

— Почему?

— Олимпийский чемпион может поднять триста килограмм, при этом обычный человек в лучшем случае получит растяжение. В худшем сломает шею или позвоночник.

— Олимпийским чемпионом может в теории стать любой.

— Может, но именно, что в теории. Кому-то от природы дано больше. Крепче кости, сила воли. Это очень приблизительное сравнение. При этом более талантливый спортсмен не хочет убивать свое здоровье таблетками. Не требуется. Так и с колдунами и чернокнижниками. Первые имеют свой собственный резерв, их предки поколениями тренировались, а чернокнижники влезли без тренировки, но с кучей таблеток.

— Он умирает от пустоты?

— Фактически да. Навь попадая в организм человека пробует изменить его под себя, пропитывая кровь, кости, саму жизнь. Но он черпает не на прямую, скажем так, ребенок увидел цветные таблетки, спрятанные родителем, ест все. А даже от безвредной аскорбинки может случиться отравление. Вот у этого чернокнижника отравление силой.

— А у Горчакова не будет?

— Он не пользуется силой, он в ней находится. Если ты смотришь на поганку, то отравиться ей вряд ли получиться.

Иногда приятно, что Кощей объясняет «на пальцах», иногда раздражает, хочется фыркнуть ему: я не ребенок! Останавливает два факта, в его глазах, я мало что не зародыш, это раз, вдруг в следующий раз не объяснит, это два.

— Ты не замерзла?

— Нет. Что там с мясом?

— Минут тридцать и догорит. Не смотри так, конечно постарался, в противном случае шашлык бы ели глухой ночью и в ресторане.

— Настоящий волшебник.

Чернокнижник не вызывал эмоций, особо не светился и, если бы не Юлька, выпячивающая все на обозрение – я бы его и не заметила. Сам чернокнижник, представленный Николаем, больше молчал, шестым чувством приняв решение, избегать нашего с Кощеем внимания. Глеб носился между гостями, периодически поглаживая ремешок подаренных часов, подливая гостям и стараясь их развлекать. Кощей, закончив приготовление шашлыка, ухаживал за мной, подкладывая мясо, овощи, заставляя смущаться и немного леденеть от прикосновений. Иногда к нам, а точнее к колдуну подходили гости, перекидывались вопросами, интересовались мнением.

— Тебя знают?

— Нет, но чувствуют. Да и у огня я же не молчал. Не переживай, у местных служивых хорошая интуиция, выработали с годами службы. Я смотрю не хватает людей?

— Катя говорила, что зайдет соседка с ребенком. Вон кажется и они.

При слове ребенок, все прекрасно воображают дитё, пухлощекого и ясноглазого. Но не взрослого парня, а уж тем более своего собственного стажера.

— Зоя Владимировна?

— Стажер?

В отсутствии формы он не был мной узнан сразу, но возглас. Вторым сюрпризом оказалась его мать. Сходство было не самым прямым, этакое неуловимое понимание.

— Марья?

— Зоя? Константин Владимирович?

Марья Моревна, глава следствия Кощеичей. Мир тесен. Удивительно тесен.

— Вы знакомы? – хоровой вопрос-изумление.

М-да, вечер будет интересным.

— Мари, а какая у тебя фамилия?

— Морская, Мария Ивановна.

— Твой сын, мой стажер. Шикарно!

— Во дела! То-то этот обормот мне жалуется на своего руководителя. Все просит помочь.

Упомянутый курсант густо покраснел, промямлил «извините» в интерпретации «пошел я», да улизнул куда-то в дом. В понедельник прибью паршивца за кляузы.

— Значит это ты влиятельная матушка моего раба?

— Теперь точно раба. Ты его на самом деле заставила перешерстить все аэропорты?

Я фыркнула, Морская рассмеялась, все не без греха и молодых заставляют шуршать, этакая учебная дедовщина. Вечер переставал быть скучным. Маша умудрилась создавать смех вокруг себя, где-бы не появлялась. Были и танцы, и пение, и какие-то конкурсы, этакий сказочный маленький праздник. Стажер кстати попросил извинения, а я у Маши узнала, знает ли мелкий Навью сторону. Не знает, она не стала рассказывать ничего, кроме преданий, но Борис никак не воспринял их. Значит шанс, что он станет частью мира за гранью минимален, но есть вероятность просто прожить хорошую жизнь.

Посмотрим. Жизнь долгая, и всех замыслов Рода не понять никому. А пока танцы!

— Ты запыхалась.

Еще бы, натанцевалась до дрожи в коленях и кое-как улизнула за дом, попав в лапы колдуны.

— А то, уже ноги не держат. А ты что в темноте сидишь?

— По работе разговаривал. Софья будет в понедельник ждать звонка, остальное просто доклады.

— Спасибо. Пойдешь?

Дернула его руку, но сама не устояла.

Кто был первым, я не знаю, рада бы скинуть ответственность на алкоголь, но ни он ни я не пили сегодня. Только радость смешалась с онемением, тот миг, в который ты все прекрасно понимаешь, а потом пропадаешь с головой.

По-моему, кто-то нас искал, или даже нашел, не так важно. Ничего не важно. Его рука запуталась в волосах, а воздуха так не хватало в легких, но прекратить было выше моих сил.

Трель телефона. От полыхнувшей ярости, наваждение спало. Замерли оба, как застуканные школьники, хотя я старалась вспомнить, что мне не пятнадцать. Меня аккуратно прижимали к стене дома, в плотную стоял Кощей, с шальными светящимися зелеными глазами, в которые возвращался разум. И телефон, требовал своим мерзким звуком внимание к себе.

— Алло?

Если бы мне так ответили, я бы трубку бросила, как минимум от неожиданности. При этом Кощей продолжал держать меня второй рукой, но ярость сменялась озабоченностью и адекватностью.

— Скоро будем.

Я напряглась и куда мы мчим? Положив трубку, колдун обнял меня второй рукой, закопался носом в мою растрепанную шевелюру. Осторожно, чтобы не спугнуть коснулся губ и со вздохом отпустил. Даже холодно стало.

— Что?

— Вий сообщил, что кулон Серах, последней из эмпус вернулся в хранилище. Девушка убита скорее всего.

— Где, не известно?

— Нет пока. Прости, мне нужно набрать всем, нужно найти.

— Конечно.

Вот и смотались на шашлыки.

Кощей уже с кем-то разговаривал, а я чего-то замерла. Все, вечер закончился, о его итогах подумаю потом, а сейчас нужно настроиться на работу:

— Олег, привет. У нас еще одно убийство. Оставайся на телефоне, как будет известно место, сразу выезжай.

— Алло, Влад, будет нужна твоя помощь.

Я звонила, объясняла, а сама думала. Время всего восемь, предыдущие убийства совершены около полуночи, по словам Анубиса за минуту. Время не то. Или что сейчас происходит такого, отчего убийца поменял планы? Может это было в планах?

В поясной сумке лежала визитка.

— Здравствуй, Вий. Расскажи подробнее, что знаешь.

— Медальон Серах Мальки вернулся меньше пяти минут назад. Если точнее в девятнадцать пятьдесят девять, но эту минуту горел красным, сообщая об опасности.

— Можешь предположить, что такого произошло, что убийца поменял время? Раньше все убийства совершались за минуту до полуночи. А уж находили как придется.

— Сейчас идет звездопад Ориона.

— Это связано?

— Скорее всего, но основное. Сегодня произошел гигантский взрыв во вселенной, это осколки силы пустоты летят к земле, образуя звездопад.

— Отчего взорвался? Что это сулит?

— Либо черная дыра, либо новая звезда. В момент смерти Серах, волна из вселенной достигла земли.

— Куда притянуло силу?

— В Москву и в Сирию, она образовала мост.

— Он долго продержится?

— До понедельника, три дня. Потом будет солнечное затмение, в этот момент решиться будет ли этот взрыв звездой или пустотой.

— Кощей?

— В курсе. Ищем. Неспокойно мне, птичка. Как давит что, но не сейчас, а потом. До скорого.

Мне тоже было неуютно. И холодно.

[1] Гоголь.

[2] 17 тысяч часов этой фирмы было найдено в Берлине в 1945 года, ими награждали офицеров, отличившихся в боях за Берлин.

[3] 11.06.1945 дивизия переименована в Берлинскую.

[4] Приключения барона Мюнхгаузена.

Глава 25

Кощей закончил раздавать команды минут через десять. Все это время я бездумно сидела и крутила - телефон в руке, мысли в голове. Огрызок хаотично включал подсветку, мысли не отсвечивали.

Рождение новой звезды или пустоты. Пока ни один новостной сайт не написал о таком явлении. Да кроме пространного описания дня у знаков зодиака ничего интересного. Хотя сообщения о возможных метеоритах было на парочке научных сайтов, но в будущем, статьи датировались аж августом.

Затмение. Оно уже мелькало в моих мыслях, разговорах, засев занозой. Даже напоминалку себе поставила, хоть и помнила. А толку? На вопрос где убьют девушку? Что нужно тем, кто проводит ритуал. А главное чьих кистей эти действия? Ответов нет.

Все эмпусы, кроме Тени мертвы. Их тайны ушли с ними в пустоту. Остается то, что привез и спрятал Кобзон в Уфе. Не перепрятали ли это? Почему не отдали на хранение тому же Кощею? Или Вию? Не доверяли? А знал ли Иосиф Давыдович мир за гранью или был простым курьером?

Мой новый мир пропитан символизмом и последовательностью действий. Ритуал будет совершен по всем канонам и правилам, в свой срок, который к сожалению, никто нам не сообщил. Оникс однозначно нужен… Глеб сбил с мысли:

— Что сидим грустим? Поссорилась со своим?

— Нет, что ты. С работы звонили, вот оба и сидим на чемоданах. Как уточнят адрес, поедем.

— Что-то серьезное?

— Ты же в курсе где я служу? Меня по мелким кражам даже не подумают таскать.

— Только если с расчленённкой.

— Сплюнь, дурак!

— Ой, тебе ли привыкать?

— Причем здесь это? Ты, что ли за меня будешь бумаги отписывать? – именинник скривился, – Вот то-то и оно!

— Костя, твой, с тобой работает?

— Начальник.

— Серьезный мужик. А как вы познакомились?

— Он группу собирал, для раскрытия. Вот и познакомилась, а после вот…

Я замахала руками. В голове прокручивая обстоятельства нашего знакомства. Если сильно не придираться, то нормально.

— Хороший мужик, не выпячивает свои регалии, ты держись за него. С ним не пропадешь.

— Обязательно.

Помолчали. У меня щеки пылали – Глеб спокойно пил пиво, сквозь темноту смотря на танцующие парочки. Тридцать пять – это повод для радости и для грусти, пусть еще не сорок, но в моменте осознания. Жизнь идет вперед, а что ты сделал?

Как бы капитал не шептал нам об эгоизме, враньё! Люди эгоисты, мечтающие быть частью большого социума. Основа – это выживание, есть, пить, плодить себе подобных, а чем выше забираешься, тем потребности физические уступают месту духовным. Люди хотят иметь свои дачи и капиталы, но помогая другим, тешим своё «я» в миллионы раз больше.

А еще, глубоко внутри осознаем – нам нравиться помогать и иметь возможность обратиться за помощью. Если представить людей животными, сравнивать, то большая часть Homo sapiens – как волки, абсолютно стайные животные, поддерживающие свою стаю и идущие за вожаком. Малая часть сродни тиграм. Гордые одиночки, но количество индивидуалов, никак не влияет на массы. Большинству человечества хочется быть частью именно стаи, вести ее за собой или помогать.

В день своего рождения, человек «подсчитывает» какую пользу он принес своей «стае». Может ли он собой гордиться или нужно стремиться выше?

— Ты замечала хандру на день рождение?

— Каждый год. Не грузись, все же хорошо!

— Хорошо, что день рождение, только раз в гоооду! Парапам!

Из-за дома материализовался Кощей, закончив разговор. Дослушал экстремальный вокал и протянул руку:

— Вам пора?

— К сожалению. Едем?

— Да, еще раз с днем рождения! Созвонимся!

Уходили практически «по-английски», вдоль забора, и все равно были перехвачены. Уже заведя машину, вздрогнула от стука в окно.

— И куда собрались, товарищи?

— Марья, отдыхай.

— Ну уж нет, поеду с вами, Боря останется, мальчик взрослый. Не пропадет.

Колдун тяжко вздохнул и махнул рукой, мол «твой выходной, тебе его и портить».

— Куда мчим?

— В центр, Глебовское подворье, Большой луг парка «Зарядье».

— Издеваешься? В самом центре грохнули человека, и никто не заметил?

— Кощей, там рукой подать до Тайницкой башни. Как прошляпили?

Как-то синхронно с Марьей получилось. Одновременно пришло «еду» от Горчакова.

— Я что ли убил? В центре большого луга, на камне.

Способов незаметного убийства в такой толпе я знала. Но ритуального – ни одного. Впрочем, по глазам главы Судных дьяков, она догадывалась, как это можно организовать. Видать были прецеденты? Но причем здесь Зарядье и евреи?

— Там, где имитация тундры? А как это связанно с евреями?

— Тут все просто Николаю Первому пришлось решать вопрос с вошедшей в состав Российской империи Польшей, торговлю которой в те года примерно на семьдесят пять процентов держали евреи, арендуя все у шляхты. До этого, Екатерина выдала всем им статус горожан, не захотев разрешить им большего. На какое-то время их это остановило.

— Куда же двигается этот народ?

— Деньгам и магии, только к ним. Иначе, к власти. Что простые смертные, что не простые. Выдавать доступ к магии Алатыря, Гамаюн не захотела. В мире Яви, спустя время они добились повышения до купцов, подкупив городских служак.

— Стали. Отлично, причем здесь Зарядье?

— Мы все равно пока едем, не торопись. В то время евреи очень сильно ударились в чернокнижие, стараясь вытеснить волхвов и смертных банкиров. Купцам как они думали, это было проще всего, просчитались. Особенность купцов того времени, заключалась в слове. Купец давший слово, вынужден был его держать. Случались оказии, но держали.

— А иудеи не обязаны?

— Если его оппонент не иудей, не обязаны. Покатились жалобы, первые погромы, как со стороны московских купцов, так и тех, кого обманули евреи. Императрица запретила евреям становится купцами, встав на сторону своих подданных. Мало того, еврейские общины не желали вливаться в Российскую империю, имели свои порядки, создавая «государство в государстве». Фанатизм ортодоксальных евреев с каждым годом все больше пугал и отвращал от них коренное население. Ну кому понравится, что на тебя смотрят как на падаль?

— Фашизм напоминает…

— Так это его первые ласточки. Избранные богом, так они себя считали, да и считают, но в отличии от немцев, делают свои дела не афишируя.

— Погромы? Получается не такие они и не правомерные?

— Э-э, нет. Ты сейчас тоже меряешь все одной мерой. Люди разные, и даже среди евреев.

— Не похоже.

— Очень трудно отказаться от мысли в «богоизбранности». Их такими воспитывали столетиями.

— Меня мало заботит их воспитание, если страдают от этого окружающие. Что с Большим лугом?

— Николай Первый по наследству получил эту головную боль, его отцу было не до евреев, Москву спалили, да и потом всякие волнения. Николай вывел небольшое подворье близ Кремля, чтобы евреи могли приезжать в столицу. Отговорить царя не получилось, но хоть как-то закрыли этот пяточек, это проще чем накрывать всю Москву. Вокруг подворья провели ритуал, за черту которого еврейская магия не могла бы просочиться.

— Они могут там колдовать?

— Я ставил тот обережный круг от капища их божеств.

— Ты?

— Я, Яга, Гамаюн и Вий. Закрывали ковеном ведьм Яги, внешний круг, да третьим кругом царской кровью. Александр Второй поделился.

— И теперь они этим воспользовались?

— Силы там не осталось. Александр был более договороспособным. Ему и самому не понравилось под боком условно чужое государство.

— Кроме самого луга, что сейчас на этом месте?

— Посадили тундровые поля.

— Почему их? Просто или был какой умысел?

— Северные растения не подвержены никакой инородной магнии. Они сами могут заворожить и защитить места своего обитания.

— Значит там что-то осталось?

— В худшем случае скрыт, но рисковать я не любою. Чистили неоднократно, еще и растения вытягивают все инородное, лучше перестраховаться. Мало ли что туда положили до лучших времен?

— Тогда объясни мне, какого ху..дожника там сейчас провели ритуал? Я в магии ноль целых, ноль десятых.

Неожиданно Марья поддержала колдуна:

— Старое место?

— Марья, в Москве таких мест больше сотни, есть и старее, но некто выбирает именно его, в центре столицы. Под объективами сотен, если не тысяч камер, под самым носом Тайницкой башни и Кощея. Где я упускаю здравый смысл?

— Позлить нас?

Я даже обернулась назад, следователь кощеичей просто перебирает возможности или это ее мнение?

— Марья, а у тебя родители кто?

— Царь Морской, да Лиса Патрикеевна. А что?

— Марья внучка Велеса…

— Кощеюшка, это нужная информация, но не сейчас. Я к чему, откуда такой наивный взгляд на преступника? Зачастую лучше я буду думать о нем как о Мориарти и радоваться, что оказался не умнее тапочка, чем наоборот. Марья, существо, которое оставило уже три трупа без улик, и подозреваю, что четвертое такое же. От Мориарти здесь больше чем от инфузории.

— Больше нормальных версий нет.

— А паранормальных?

— Этих хоть отбавляй. Мост, который создан метеоритным дождем открывает простор для воображения.

— Поделишься?

— Из более подходящих поиск ключа от гробницы. Пять эмпус, четыре из которых мертвы. Они сколько-то хранили его. Предположу, что девушки путешествовали по миру, не задерживаясь на долго, по меркам Нави.

— Это сколько?

— Обычно лет триста, четыреста. Но Русь большая, здесь можно затеряться намного дольше.

— Отлично, девушки прятались, где пятая? Может у нее часть ключа?

— Вполне. Потом курьер перевозит оникс, сюда.

— В Уфу.

— На Русь. Нави по сути все равно, в какой ее части что лежит. Грифона спросишь сама, он готов связаться по видеосвязи. Потом зайдем в башню, поговорим.

— И когда ты мне это хотел сказать?

— Как минимум после дня рождения.

На Варварке из-за выходных припарковаться не представлялось возможным, машины стояли «нос к носу». Пришлось отдать один ключ берендею, он уберет машину либо на парковку, либо просто подождет. Марья покосилась на ребят, вежливо кивнула и поежилась от ветра.

Зарядье оделось в золото, прохлада не мешала людям наслаждаться кусочком природы в свой выходной, спокойные дети, взрослые, смех, счастливые лица. И никакой паники, гомона и окруженного любопытствующими места преступления.

На вершине пригорка стояли девушки лицом к нам, загораживая собой место преступление, вокруг них подергивалось марево иллюзий. Они, как мимы в немом кино застыли, изобразив руками знак стоп и повернув ладони наружу. Девушки были неуловимо похожи, если присмотреться, но имели разные фигуры, волосы, одежду, как родственники.

— Кто эти девушки?

Марья обогнала Кощея и посмотрела по направлению моего взгляда.

— Кто?

— Девушки, вон там.

— Мороки. Или Морочи. Они отгораживают места преступлений от людей, в многолюдных местах без них никуда.

— А почему я не видела их до этого?

— Потому, что они достаточно редки. И там, где можно обойтись без них, мы без них обходимся. А здесь сама понимаешь.

— Ты видишь Мороков?

Я глянула на Кощея, колдун хмыкнул. Все ж таки, Марья следователь.

— А-амулет.

— Кощей, я хочу такой же! И вообще выдай на всех кощеичей! Утром я тебе рапорт направлю! Амулет, который позволяет видеть сквозь иллюзии! И ты скрывал?

— Марья, потом. Девушка.

— Она уже умерла.

Следователь, такой следователь! Могут и пиццу заказать, а потом хомячить над телом, что поделать, профессиональная деформация.

За Мороками, облокотившись о камень лежала убитая эмпуса, в этот раз в атласном платье цвета шампанского. Рядом о такой же валун опирался Анубис, в шикарном смокинге, что-то заполняя в планшете.

— Смотрю кого-то тоже выдернули с выходного?

— Ты себя то видел? Из какой оперы я выдернула тебя?

— Балет, свидание с очаровательной моделькой. Такая скромница, а из-за тебя пришлось оставить ее в театре.

— Я бы тебя убила после такого свидания.

— Модельки не прихотливы, тем более такси я ей оплатил.

— Бабник. Как так можно относиться к девушкам!

— Ты бы знала, какие страсти творились в Огдоаде…. А что до девочки, так они же ведут себя так, что большего не заслужили.

— Где? В смысле?

— Город богов один из двух, Эннеад и Огдоад, верхний и нижний. Я там родился. Поверь, Садом и Гоморра были не самыми грязными городами.

— А что с ними сейчас?

— Разрушены… так, вечер истории Египта, я устрою как-нибудь в другой раз, про Садом, вон у Кощея спросишь, поучительная история. В конце концов я хочу завтрашний день провести по своим планам, а не как обычно. – Анубис, стряхнул расслабленность, отклеился от камня и вернул бумаги к первой заполненной странице, – Серах Малька, условно старшая из эмпус, по документам ей тридцать три, работала преподавателем иностранного языка.

— Это ты по трупным пятнам разгадал?

— По ним родимым и по пропуску, что лежал на соседнем камне. В отличии от своих сестер, девушка не сопротивлялась. Переодевали ее уже после смерти.

— А скажи, жертв обязательно переодевать как механических кукол? Это нужно для обряда?

— Не для всех. Некоторые проводятся исключительно в ритуальной одежде, некоторые в одежде с оберегами.

— На одежде какие-то символы или знаки были?

— Ничего подобного не нашел. Да и запах бы выдал. Нет, никаких обережных символов.

— Поняла, дальше?

— Убита в отличии от своих сестер в восемь часов ровно. Кощей уже поделился информацией по звездопаду. Соглашусь, убедительно.

— Не чувствуешь такое?

— Кроме чернокнижников, мало кто обращает на это внимание, если это не затмение. У них обряды зависят от движения светил.

— Если ты захочешь провернуть такой обряд?

— Если сам по себе обряд не предполагает следованию звездам, то пофиг! Кровь в девушке отсутствует, органы, кроме сердца тоже. В отличии от своих сестер Серах не имеет никаких украшений на себе. Телефон даже рядом не обнаружился.

— Олег еще не приехал?

— Ни Олег, никто-либо из оперов еще не дополз. Фото всего и вся сделал, кину тебе на почту.

Со спины зашел Кощей.

— Замерил магический фон?

— Без изменений.

За границей Морочной стены прошла парочка с собакой. Они словно вспомнили о каких-то делах и развернулась за миллиметр от ладони Морока. Люди, но не собака. Шоколадный ретривер приветливо зашуршал хвостом и с непониманьем смотрел на хозяев: «Ну вы что? Не видите?».

Собаки чуют навий, видят, может спектр глаз иной, может запахи отличные. Все собаки чуют всех или особенные – избранных. Собаки, потомки волков. Навь может мне помочь? Она не раз намекала на что-то, но дщерь ее не настолько догадлива. В любом случае, попробовать стоит, лишней магии вроде не так много.

— А если поискать следы по-другому?

— Как?

— Магию здесь применяли? Кроме Мороков?

— Кроме сканирующего взгляда, нет.

— Значит попробуем.

Я сделала пару шагов, чтобы охватить взглядом всю картину убийства. Кричать не стала, собралась внутри и шепотом:

— Навь, покажи.

Густой туман прошелся по ногам, ластясь и заигрывая, направился к убитой. Серо-сизый туман уплотнился, собрался в подобии человеческой фигуры, может пониже Кощея, но не сильно. Черты лица не выделялись из тумана, угадывался нос и провал глаз, по силуэту фигуры можно догадаться, что это одежда. Нечто вроде пальто, рост около ста восьмидесяти, ста девяносто, чуть выше среднего, но не панацея. Под эти в прямом смысле слова «туманные» параметры подойдут миллионы!

Мужик повернулся и из всего силуэта ярко высветился крест. Старый, неказистый, с неаккуратно выбитыми символами. Пока ничего не развеялось, я прямо на протоколе зарисовала его, постаравшись больше скопировать символы, сам крест я хорошо запомнила.

Фигура перемещалась, чертила руками, но кроме креста Навь не конкретизировала. Почему такая детализация? Что пустота хотела сказать, так отчетливо выделяя элемент? Куда как проще показать лицо. А может я банально раскатала губу. Законы Рода, законы природы, в том числе сохранения и лучший из лучших, закон Мёрфи[1] – все мне в помощь. С другой стороны, Навь вообще не обязана мне показывать что-либо.

Пока я вспоминала закон подлости и его последствия, фигура мужчины встала передо мной, блеснув крестом, и осела белесым дымом под ноги. Мороки даже не повернулись, Анубис смотрел с огромным любопытством на меня, Кощея не видела, стоял за спиной, Марья застыла с телефоном в руках, слушая чьи-то ответы.

— Видели?

— Если ты про клочок тумана двигавшийся от тебя к телу, то да. Если ты не в курсе, то как правило только тот, кто вызывает, видит. Для остальных это может быть что угодно, замедленное время, туман, хоровод цветов или листьев, индивидуально. Дар провидцев он своеобразен. — Бог Мертвых согласно кивнул, —Что разглядела?

— Жаль. Вот, крест и фигуру, что вынимала сердце девушки, крест как смогла записала, зарисовала.

— Живопись не твое.

— Сам попробуй в слепую рисовать!

Кощей ехидно улыбнулся. Скорее всего умеет, и предположу, что получше Да Винчи. Отточил мастерство в веках.

— А что ты хотела сказать этими штрихами?

— На кресте было написано, клинописью или похоже на то.

— Где-то я это видел. У тебя здесь все?

Колдун не интересовался моим ответом закопавшись в телефон. Тем временем нашу компанию разбавил Горчаков. Опер пару минут постоял около Мороков, покрутил телефон, но вот блеснул медальон в вороте куртки и одна из девушек протянула руку, втащив его в круг.

— Вот бы нам такое оцепление!

— Ты уже опоздал, но предлагаю осмотреться, мало ли не заметили.

Анубис хмыкнул, с написанными на лбу словами «попробуй найди», пожал руку и вернулся к бумагомарательству. Олег тоже скривил губы в ухмылке, под названием «а я попробую найти».

Мальчики, такие мальчики. Одному тысячелетия, второму нет и полувека, а поведение пятилетних на лицо.

— Этот?

Аж вздрогнула. На экране мобильного телефона замелькала картинки, тот самый крест, сплюснутый, серебряного цвета, то, что в тумане я приняла за клинопись, оказались буквы. Тонко, но по мне хаотично высечена некая фраза.

— Именно он. Ты его знаешь?

— Фактически да. Лично примерять не доводилось.

— Для чего он? Откуда?

— Это артефакт – оковы.

— А для особо сведущих? Что, кому, когда, зачем…

— Артефакт был создан отцом короля Артура. Он действительно недолюбливал колдунов и ведьм, не так яро, но на костер отправил не один десяток. Надпись была сделана много позже. Утер умер, был отравлен, кажется, крест лег в хранилище. Полную историю я не знаю, не сильно интересовался, однако сделан он из метеорита. Если брать аналогию, то своеобразный криптонит.

Олег ходил вокруг Мороков, то заходя в периметр, то появляясь на улице. Смотрел и звонил. Марья куда-то пропала. Я присела на камень, краем глаза наблюдая, как группа собирается отбыть. Складывались документы, тело, по пакетикам вещи, что можно потерять при транспортировке.

— Для какого супермена?

— Утер делал для своей жены, потом передал дочери, он сдерживал их магию. Именно Утер, где-то в семисотых годах заложил монастырь, куда сослал свою дочь. Гластонберийский монастырь не удержал девушку, сбежала, оставив крест на шпиле храма, сделав будущий монастырь тюрьмой для существ. Спустя пару веков, при очередной осаде викингов, шпиль сломали, выпустив на волю нескольких томящихся там валькирий, и на какое-то время артефакт пропал. В одиннадцатом веке один из настоятелей копаясь в огороде нашел его, но не понял, что это была за находка. Он решил, что это промысел божий, так как крест нашептывал ему пророчества, Неот записал эти шепотки, назвав книгу «Книга Страшного Суда». Аббат Турстин, его преемник крест надевать не захотел, но жаждал денег, ведь за два года его наместничества случилось два пожара. Он приказал перенести могилу Короля Артура с супругой на кладбище рядом и положил крест на гроб. Паломников стало хоть отбавляй. Это более ли менее официальная история, в пятнадцатом от аббатства почти стен не осталось, а в тысяча девятисотом году крест откопали. Из местного музея он исчез и его местонахождение не установлено.

— А что может этот крестик? И что на нем написано?

— Ученые перевели так: «Здесь в земле Авалона погребен прославленный Король Артур».

— Если ты это уточняешь, то не все так просто.

— Конечно. Артур хоть и не стал колдуном, но сила в нем была. Его сестра Моргауза сильная ведьма, та самая, сбежавшая невеста Бога. Брат был носителем, способным передать ее потомкам, коих не оставил. За его силой, через век, после похорон пришла Моргауза. Но уже к этому моменту его могилу перенесли, и крест лежал на истлевшем теле. Силы в нем не было, говорят девушка прокляла монастырь.

— А почему не сразу пришла или пока жив был Артур?

— Женская, ведьмовская сила и колдовство разные, они не любят уживаться в одном теле. Потому, ее оставляют в теле покойного на сотню лет, делая ее нейтральной. Можно сказать, дрессируют.

— Кто-то забрал?

— Тут есть странность, забрать может только кровный родственник, но таких кроме Моргаузы не осталось. Она бы знала. И второе, на кресте надпись переводится так: «Крест, что похоронил силу Артура».

— Сущая мелочь, а какой разный смысл.

— Очень. Сам в руке не держал его, - попади оный в руки Кощею, он бы его не отдал, - Но предположу, что артефакт забирает силу для кого-то другого. Что касается носившей его Моргаузы, она носила его до открытия в себе сил, и сняла до этого момента. То, что он сделал из аббатства тюрьму, высасывая магию, как раз говорит в пользу моей догадки.

— Но кому он ее отдает, не известно.

— Думаю тому, кто не плохо знал семейку Пендрагонов.

— Кандидаты на эту роль есть?

— Ближе всех был Мерлин, потом Нимуэ. У них такая родословная, что кандидатов хватает.

— Мерлин? Добрый волшебник?

— Не все то добро, что о себе говорит. Нужно найти крест.

— И как? Раз он вытягивает магию, то для поисковых заговоров не подойдет.

— Он так же может и скрываться до поры в ауре носителя. Раз за столько лет не был найден, маскировать сам себя он может.

— И как искать?

Замолчали. Как-как, этим самым к верху. На наше молчание подошел Олег. За время краткого ликбеза опер осмотрел все что за пределами магического оцепления. Старательно чиркая в блокноте.

— Кощей, у меня есть небольшой вопрос.

— Что хотел уточнить?

— Все существа видны камерам?

— Практически. Те что спокойно гуляют по Яви вполне видимы камерами. Исключения вроде привидений редкость. Плюс специальные артефакты могут скрыть, и такие же, которые не дают этого сделать, как обычно.

— Я вижу здесь уйму камер, может какая и засекла?

— Если он шел на дело, то озаботился защитой. Перчатки тоже надевают.

— Ты удивишься, все знают, еще не значит надевают. Посмотри на ту камеру.

Напротив, Большого луга камер было тьма, общественное место, обеспечение правопорядка, их с чемпионата мира по футболу восемнадцатого года только прибавилось. Что-то висело на деревьях, рядом с громкоговорителями, часть облепили здание, мимикрируя под отделку фасадов, некоторые даже не скрывались. Если Кощей уверен, как и сам Олег, так и я, что существо скрывалось от камер, но все ж таки спросил, значит увидел то, что мы не заметили. Справедливости ради могу сказать, я сглупила, расслабилась, отдав все решения на откуп более опытному, как аксиому приняла факт, что камеры не видят навий. При этом сама же помню убийство в типографии Левинсона и попавшего на камеру, растворившегося в последствии существа. Но попал. На случайную камеру соседнего дома.

Обсуждаемая камера висела неаккуратно, на одном болтике. По направлению она когда-то смотрела на подвесной мост, но в силу безалаберности, развернулась на сто восемьдесят и своим красным оком, что все равно работает.

— Дежурный, срочно видео с камеры…

Кощей пошел в сторону Кремля, жестами увлекая нас за собой. Что ж, Анубис проиграл, нашел-таки «простой смертный» то, что бессмертные прое…нет! Сам же Горчаков отстучал Владу сею новость и догнал меня. Судного дьяка мы потеряли еще при поиске камеры.

— Уже сдружились?

— Практически, интересный мужик в целом. Если забыть, что шакал и бог.

— Уже где-то отметили?

— Да вчера и выпили. Справочник от Кощея я конечно проглядел, но когда рассказывают от первого лица… Все думаю уговорю его на лекцию о Древнем Египте для Кольки.

— Давно его не видела! Сколько ему сейчас?

— Двенадцать.

— Это какой класс? Шестой? Седьмой?

— Седьмой, с хоккеем завязали год назад, но мой заинтересовался спортивной гимнастикой. Благо там ничего не требуется дополнительно, у нас с хоккея формы еще лежат.

— Авито?

— Форму покупали хорошую, но под моего оболтуса, приезжают, смотрят, много всего еще лежит.

— А в добрые руки?

— Так и я отдаю за символическую плату. Пробовал бесплатно, но там начинается, привезите, я посмотрю… Халява расхолаживает. Я до пандемии ездил забирать форму, ну щитки и прочее, очень удивился, что за пять тысяч все отдают. Вообще все. При этом на сайтах от пятерки стоили какие-то пластиковые фиговины. Ну и спросил тогда, мол, почему не бесплатно? Артем, тот продавец, сказал: Будешь отдавать, сам поймешь. Понял наконец.

— А до этого не знал? Ты опер, тебя уж на пенсию отправлять можно, а ты в сказки веришь.

— Теперь точно верю. Чему бы попа не учила, но сердце верит в чудеса.

Наконец мы доплелись до Тайницкой башни, ворота которых, как в сказке видны исключительно с артефактом. Петляя по управлению нежитью и нечистью дошли до неприметной дверки, с набившей оскомину подписью:

«ДЕЖУРНАЯ ЧАСТЬ»

— Прям родные пенаты.

Открыв дверку, носом утрамбовалась в спину колдуну.

— Какого лешего ты здесь дежуришь?! Недоля! Я на тебя батюшку натравлю! Прыщами покроешься! Я запретил тебе подходить к артефакту на пушечный выстрел! Ты ходячая катастрофа! Тебе нельзя здесь быть!!

Что лепетала подручная богини расслышать было невозможно, Кощей громче дышал, чем она говорила. Я на какое-то время выпала из реальности. Посмотреть было на что.

Для того, чтобы осознать степень офигевания, начала сравнивать. В обычной «дежурке» сидит сотрудник, перед ним раскрывается огромный, еще советский (ну так выглядит) пульт, на котором ровным светом переливаются огоньки. Зеленые, красные, тьфу, тьфу, тьфу! Рядом три, пять телефонов с кучей линий, журнал, куда непременно будет занесен тот поток сознания, что вещают по телефону, но коротенько. Ячейки в журнале рассчитаны на бисерный почерк, желательно клинописью. Потом комп, парочку, дежуривших обычно двое, места для оперов (в идеальном отделе), решетка за которой оружейная комната, где лежит куча оружия, броня и т.д., и т.п... Плюс минус одинаково в каждой дежурке.

Дежурный был и здесь. Недоля. Старательно красная, уже даже плачущая, и тихо-тихо вещающая свои оправдания. Меня бы за такой голос начальник из отдела сжил.

Пульт был старинным. Огромный деревянный помост, над которым висела своеобразная голограмма карты России. Черные провалы, красные точки, зеленые, синие, белые, нашла даже одну золотую, море цветовых огоньков, циклоны местами, метеоритный дождь обозначен. Недалеко мелькало солнышко и луна.

— Зой, смотри, оружека!

Олег припал к решетке всем телом. Я попросила подвинуться начисто, забыв о злющем колдуне и его подчиненной. Там стояли метла, в ряд! Ступы, виднелась парочка сапогов, красных, сафьяновых.

— Смотри, там еще аквариум!

— Золотая рыбка в отпуске.

— Где?

— В отпуске, это ее аквариум.

— Она?

Где может быть в отпуске золотая рыбка? Или что ее аквариум делает в оружейной комнате?

— Желания не исполняет и никогда не исполняла. Пушкин соврал, капитально. Русалка-оборотень, крайне редкое сочетание.

— С хвостом?

— Ну как сказать, папа водяной, мама ведьма. В рыбку обращается, по земле долго ходить не может, вот аквариум и держим. А то что в оружейке, его пару раз разбивали, пока Рыбка на отдыхе его туда убирают. Да, Недоля? Последние два раза именно она била эту злополучную плошку с водой. И объяснить, как она это делает не может.

— Случайно…

Лучше бы она молчала. Кощей обернулся на голос со скоростью кометы.

— Да что ты говоришь! А кому было велено не приходить на дежурства?!

Мы с Олегом переглянулись. Осуждать колдуна не буду. Была у нас дежурная смена, так мы ее за особые заслуги, читай косяки, разыгрывали. Стоило заступить двум сотрудникам и на район обрушивалось все. Даже один ураган был, о котором знать не знал гидрометцентр. А уж банальные убийства, грабежи и насилие, сплошь и рядом, ни присесть, ни перекусить, даже в туалет невозможно сходить! До двадцати выездов за дежурную ночь. И эта смена не у нас числилась, в прокуратуре. Мы им священника вызывали – мой начальник лично возил, экзорциста – соседний отдел притащил, даже шамана нашли – кто так и не признался. Без толку. Прокуратура, тоже в их смену, горела, но тут им многие спасибо сказали, притащив и спалив начисто «висяки», фурами грузили, тормозя пожарных.

— Смотри...

В бок прилетел локоть. Горчаков жадно смотрел на застегнутые в специальных ножнах ножи и скипетры. Один из которых удивительно мерцал в свете ламп.

— Это кинжал и кол. Серебряный.

— Держишь в оружейке, чтобы не стянули?

— Каждый из этих предметов имеет сознание. Так что больше опасаюсь, чтобы кого насмерть не заговорили, они это могут.

— Сознание?

— Да, помогают своим носителям, могут форму менять. Ну и да, серебро все-таки. Восемьдесят четвертой пробы.

— А чего не девятьсот двадцать пятой?

— Потому, что восемьдесят четвертая в руки ни одному вампиру не дастся. Она еще царская. Зачарованная медь делает их крепкими, а серебро может или убить, или лишить нечисть сил.

— А как же те, кто на службе? Водяные… чертей видела.

— Судные дьяки, кощеичи, стражники все те, кто отдает себя служению не подвержены этому. Навь защищает своих защитников.

— Но и карает.

— Больше, чем простых обывателей.

Может оно и правильно. Как там в комиксах? Большая сила, большая ответственность. Тогда какая у меня? Аж холодно стало и фантазия отказала, без того страшные сны сниться могут, зачем еще добавлять.

Больше разглядеть из-за решетки не получилось, а просить под горячую руку не стала. Вернувшись к карте. По наитию коснулась небольшого шарика в столе и покрутила. Навигация отреагировала резким приближением и уходом в бок. Показав при этом старый дом, у которого торчали две кирпичные трубы.

— Не балуй, и не мешай ведьме спокойно работать.

— Ведьме?

— Это дом Софьи, нынешний. Она вполне способна почувствовать работу артефакта.

— А с еврейками так не получиться? А то сильно удобно.

Из дома показалась девушка этакая коротко стриженная шатенка, девушка-мальчик. На крыльце она появилась запахнутая в пальто, но в тапочках с помпончиком, покрутилась на месте и кулаком погрозила небу.

Кощей перехватил колесико и сместил картинку на общий вид.

— Нет, с приезжими не работает. Только с теми, кого признала Навь. Максимум можно увидеть консульства.

— Там их земля.

— Да, земля под некоторыми консульствами действительно привезена.

— Можно ее убрать…

— И Сергей Викторович утонет в нотах протеста, а потом примчится с ремнем.

— А было такое?

— Единожды видел, как это делается, знаю о десятке подобных случаев, но не практикуется.

— А вот, например, какая-нибудь страна захочет хлопнуть дверкой. Заем нам держать ее «землю» на своей территории?

— Ну положим география так не работает. Всяких ухожденцев за последние десятилетия у нас по всему периметру пучок - рубль двадцать. И все куда-то демонстративно встают и уходят: в независимость, в демократию, в рыночную экономику, в свободу слова и права человека, на Запад, в Европу, куда угодно. Жизнь смертного коротка, а существа века и тысячелетия, не обижайся Олег. – Кощей сделал небольшой поклон в сторону внимательно слушающего его опера, тот независимо пожал плечами, – Сколько они видели таких?

— Море.

— Так вот «уход», с хлопаньем дверьми и уничтожением посольства, в сторону США к примеру, какой-либо из бывших республик приведет к тому, что Навь откажется их содержать. Для смертных это ничего, образуют мелкие диктатурки, с постоянной угрозой цветной революции, вымирающим или не очень богатым населением и вечной погоней за скидками на газ и продовольствие. Больно, но не смертельно. А вот как отреагируют бессмертные или долгоживущие?

— Вырежут?

— С Грузией конфликт помнишь?

— В восьмом. Потом мы отказались покупать у них минералку.

— Ну почти верно. Моей власти не хватит убрать их землю, но через Горыныча смогли перекрыть энергию, поступающую к ним. Кран перекрыли не на полную, а приглушили, капало по чуть-чуть.

— Зато шелковыми стали, хоть и тявкают.

— Тявкают смертные. Лимиити, так они себя называют не сильно хотят получить коллективную премию Дарвина.

— А с Украиной почему так не получилось?

— Потому, что Межане[2] свалили с Окраины первыми, сюда. Вместе с Крымом.

— Там никого не осталось?

— Специально не рыскал, но даже лешие и водяные с западной стороны перешли сюда.

— Леший может бросить свой лес?

— Или умереть. Они выкопали по деревцу своих старых лесов и ушли. Кто к нам, кто в Белоруссию. Им границы не интересны.

— А что будет с реками без водяных?

— Гринпис удавиться от счастья. Недоля, я тебя не отпускал! Еще раз увижу приблизившейся к пульту поедешь на Соловки на пару веков!

Девушка грустно выдохнула, пустила слезинку и медленно побрела к выходу. Отчего-то пожалеть ее сподобился Олег. Может потому что дама?

— Кощей, а что ты с ней так сурово?

— Ай!

Махнул рукой колдун и утопал в дальний угол, где виднелся край современной техники. Пока жужжал системный блок и булькала кофе машина, все-таки решил объяснить:

— Недоля, вон Зоя знает, прислужница богини Макоши. В целом хорошая и добрая девушка. Но в прошлом имена авали не с малолетства, как сейчас, а по достижению определенного возраста. Недоля — это имя той, кто в пряже судьбы человека отсыпает невзгоды и горести. Не со зла, конечно, все отмеряет душа и поступки. Так вот, она притягивает эти невзгоды! Как магнит планетарного масштаба!!!

— А?

— Истинно так, Родом клянусь! Она артефакт этот портила одним своим присутствием! Да к нам Ковид пришел в ее дежурство!!

— Притянула?

— Да кто знает? Но ее тянет здесь посидеть, посмотреть. А у всей оперативной части – инфаркт, стоит ей пересечь этот порог.

— Ковид в начале двадцатого года случился…

— Я ее потом не пускал! О, видео загрузили.

[1] Закон подлости.

[2] Межа – по-украински «предел»

Глава 26

Любимые мои читатели, прошу прощения за столь долгий перерыв! Я не хотела, но работа решила иначе, я постараюсь больше не запаздыватьJ

И маленький вопрос, вас не раздражает полный текст песен в главах? Может стоит их обрезать?

Больше всего начало записи напоминало фарс. Видео грузилось со скоростью старого модема, правда без звуковых эффектов, времен девяностых. Отчего картинка застыла на шикарной сцене: Волхв небрежно опирался на ту самую березу, на которой сняли камеру. Небрежно-элегантный вид, профиль чуть сверху, но не узнать не получалось. Тот самый Ярослав. Волхв, хранитель земли. Почему он не заметил съемки? Подумал, что не работает?

Вопрос, что он там забыл, почему он, как он это сделал? Не толпились в голове, слишком глупые, ненужные в моменте. Я пусть не имею тысячелетний опыт колдуна, но следователь с неплохим опытом, предают те, кто может предать. Иным не подобраться. Те, кто рядом, кто прикрывал нам спину. У других практически нет шансов, ведь если он враг, ты априори ждешь от него проблем. Удивление в другом, первое, Яр не Мориарти, прокололся на самой простой камере, пускай принятой им, как не рабочей, не просчитал, не заглушил, не заметил, тут не важно.

И самое странное, почему не отреагировала Навь. Предательство пустоты - наказуемо. Как волхв, верховный, он не может этого не знать.

Навь не человек и не существо, она выше всего мирского. Не прощает, не умеет понимать, хотя в уме сомневаться не приходиться. Точно, я не знаю на каких правилах они договорились с Родом о квартирке, именуемый нашим миром. Но свое пустота хранит пуще всякого, держит слово. И тут такое, волхв, хранитель - предатель. Причины не важны.

Я опять ушла в себя, Олег вернул мое внимание:

— Я его помню, на том самом деле, про детей.

— Мы все его помним. Хранитель этой земли…был.

Мне придется судить. Иначе не получиться. В ладонях неприятно закололо, как плотная перчатка, холод впился в кожу. На колдуна было страшно смотреть, глаза пылали ядовитой зеленью, сквозь кожу проступили очертания черепа:

— Как он смог? Почему? Что ему не хватало-то?

— Кощей, ты удивляешься или злишься?

— И то, и то. После убийства твоей матери, мы испугались.

— Что бы произошло?

— Явь могла исчезнуть. Ты гарант. В тебе сходится точка этого мира. Остальная опора не так надежна. На своем оперенье птица несет силу. Своим голосом усмиряет и призывает. Так написано в Правде.

— Но этого не случилось.

— Навь никого не пускала к себе. Ни богов, ни колдунов. Только тропа для душ, Калинов мост горел огнем, Смородина своими горящими водами подожгла его. Горыныч уснул, все три головы, будущее не просматривалось.

— Ты решил, что все?

— Навь сердилась, но не стала разрушать мир. Она замерла. Я подумал, что кто-то из дальних родственниц получила силу.

— У меня есть родные?

— Не совсем. Очень дальнее родство. К примеру, у первых птиц было от восьми до десяти детей. Сила доставалась лишь одной, но линии отслеживались. Я несколько лет потратил, чтобы проверить все эти вероятности. Но эти ветви были пусты, почти нигде не рождались девочки, а те, что были. Кто-то уехал из страны, такие сразу отсекаются, птицы физически не могут жить вдали от дома.

Я согласно кивнула, больше трех дней за границей мне становилось плохо. Можно сказать, у меня аллергия на ту сторону. Кощей продолжил:

— Ты сама видела это. У тебя нет аллергии на ту сторону. Когда-то, мир раскололся, но птицы могли спокойно жить, где захотят, а потом раскололи Навь, отделив ее кусочек.

— Атлантида? Навь вытащили в Явь.

— Прокололи. Птицы заделали, но образовалась Грань. Что там, они не рассказывали. Но больше Гамаюн не покидала пределы Руси, причины мне так же не известны.

— А волхвы?

— Гамаюн создала их себе в помощь, доверив нести слова Правды людям.

— Много?

— Первых волхвов было двадцать один по числу капищ. И первых ведьм тоже, им дали знания три мира, семь стихий. Во главе Ковена встала Яга, во главе волхвов Словомир, потомок Велеса. Они были помощниками птиц. Их было много…

На экране волхв шел до того самого камня, Серах не было видно, но в том самом месте, где обнаружили убитую девушку, картинка исчезла. Став простой магической голограммой пустого холма. Кощей зациклил видео и раз за разом Ярослав поднимался на вершину, чтобы исчезнуть. Я взяла колдуна за руку. Кощей сжал ее.

— Но время безжалостно. Волхвы не любят города, или селятся близ рек и парков, как тот же Лосиный остров. Ведьмы тоже, но им проще, когда природа замирает, они спокойно перебираются в квартиры. Когда тебя увезла Настя…я был занят. Мы потеряли шестерых волхвов Москвы, в том числе и Владимира, верховного волхва того времени. Явь взбесилась, мир погряз в Хаосе, следом убивают Гамаюн, наследница силы, тоже, так мы думали. Ведьмы попрятались, волхвы мертвы.

— Специально? Заказные?

— В основном случайные жертвы перестрелок, якобы отравления, мифические рекетиры. Я не очень поверил в это, начал расследование, но Настя пропала. Потом нашли ее тело вместе с мужем, но тебя не было. Нигде. Я искал, но страна рушилась, опять. Я ждал, что и мир рухнет. После того, как я не нашел тебя, я принял решение укрепить опоры. Нужен был верховный волхв.

— И ты пригласил Ярослава?

— Да. Он из семьи волхвов, его прадед, дед и отец – он правильно воспитывался, жил. Отца убили как раз в этот момент, когда Яр приехал с очередной учебы.

— Ты думаешь его как-то завербовали?

— Волхв не может быть завербован, его бы не приняла Навь. Так, что нет. Что-то случилось после, когда Яр стал верховным – он точно был правым.

— Может его околдовали?

— Духовно сильного волхва не берут никакие заклятья. Хотя и убить их можно. Его отец на остановке получил больше двадцати пуль и, если бы скорая успела чуточку раньше, или он находился бы в лесу, выжил бы. Выпил своим исцелением растения, но оклемался.

— Специально?

— Думаю да. Выбивали опоры. Вначале волхвы, потом Настя. Ребенок в машине был, но Синеглазка, ведьма, которая стоит сейчас во главе Москвы, сказала, что ребенок не родной Насте. Это все заняло не мало времени, ведь тесты ДНК проводить мы начали не сразу. Плюс магия из-за смерти волхвов вела себя своеобразно. Нужен был верховный волхв, чтобы стабилизировать хоть как-то мир.

— Навь признала Ярослава.

— Да. Но слишком молодым. Его отец принял пост верховного в возрасте пятидесяти. У него уже внуки были.

— Это обязательно?

— Нет, но желательно. Как человек может сохранить мир, если не может совладать с собой и своей семьей?

На Кощея больно было смотреть. В его глазах, колдовски-зеленых отражалась та потерянность, то безумие девяностых. Рушился мир. Для нас рушилась страна, как целый мир, а тут буквально. Не знать, устоит ли Явь? И что дальше?

— Ярослав не был женат?

—Был, на ведьме. Но развелся. Но и это не главное, цель была сохранить мир. Я не боялся смерти, иногда я ее жду, но я хотел сохранить порядок.

Умирать для него не страшно, страшно предстать перед Родом и повиниться, что не справились. Виноват он или нет, десятое дело, он сам взвалил на себя эту ответственность, сам и ответит за это. Не жаждал власти, не хотел силы, разве что знания искал? Это его суть, призвание и проклятье, как не назови, зачем-то Род наделил его этим обязательством и этой силой.

Кощей сильнее сжал мою руку.

— Страна рушиться, мир – неизвестно. Выстоит Явь? Канет в небытие? Что будет с Навью и Правью? Яга тогда вопрошала на той стороне. Сама не показывалась, но и от своих обязанностей не увиливала, отправляя гусей-лебедей с вестями. Я спрашивал, знала ли она о тебе? Догадывалась, что есть кто-то, но кто, нет.

— Она не знала обо мне, дословно. Так она говорила.

— Может и врет. Она же ведьма, старшая, что есть во всех трех мирах. Но сейчас не о ней. Волхв. В отличии от нас, это исключительно выборная должность. Сила сама выбирает, присматривается, волхвов может быть много, может быть один. Почти тридцать лет назад, я, Вий, Велес и Лада, попросили Навь. Силу принял Ярослав, молодой колдун, что ему там было? Лет тридцать? Или около того.

— А что есть волхование? Что дает эта сила?

— Волхв -– это ведьма в мужском обличие. Все что может ковен ведьм, может и один верховный волхв, в том числе держать порог. И я ошибся, доверив ему эту силу.

— А кто не ошибается?

— Ты все никак не поймешь, спрос с меня или с тебя неизмеримо больше.

Кощей перетащил меня к себе на колени и продолжил смотреть на монитор. Обнимая меня, как ребенок игрушку.

— Я вам не мешаю? Может уже пойдем и спросим самого волхва?

— Не мешаешь, Олег. И нет, рефлексия не мое, самобичевание тоже. Я пытаюсь понять в какой момент он стал таким? Что сподвигло?

— Если бы речь шла о человеке, то честолюбие, власть, может быть близкие.

— Племянником он не особо дорожит, как и сестрой. Честолюбие? Спорно, но вполне. Власть аналогично.

— А зачем тебе это знать?

— Чтобы не допустить повторение.

— Человек не учиться на своих ошибках. Навьи, может и могут, а люди забывают об ошибках постоянно.

— Тебе лучше знать. Я и человеком никогда не был.

— В вашем мире все жестче, но волхв это в принципе бывший человек.

— Человек с силой и знаньями поколений. Они стареют медленней, удача им сопутствует, шепот и слово доступно в определенной мере.

— Искать как будем?

Кощей потерся подбородком по моей макушке и нажал на кнопку вызова селекторной связи.

— Дежурный Стражник, прошу зайти в дежурную часть.

Голос эхом разлетелся по коридору. Больше не говорили. Каждый думал о своем, вспоминал. Помню, что именно благодаря Ярославу вернула то, что мое по праву. Почувствовала вкус и жажду жизни. Он тогда в парке, выследил меня, пытался спросить «глупость» с моей точки зрения. Потом даже пробовал ухаживать, но кроме красивой улыбки ничего, не ёкнуло, не «загорелось». А на балу стал раздражать. Как тот же самый Соловей, я в какой-то мере опасалась его.

Углубиться в мысли не получилось. На пороге образовалась небольшая толкучка из неизвестного мне стражника и Марьи. Глава кощеичей пролезла первая, недобро окатив стражника взглядом.

— Что нашли?

— Ярослав Волховский.

Марья аж натолкнулась на воздух, потом решительно обогнула стол и вгляделась в монитор. Стражник никак не прокомментировал вводную, встал по стойке смирно и продолжил пожирать глазами своего руководителя.

— Может это морок? Или какой-то артефакт?

— Вот мы и выясним это. Осталось только найти. Стражник?

— Так точно.

— Доставить главного волхва на допрос. При сопротивлении, разрешаю применить силу.

Марья продолжила отматывать видео ряд, а стражник, приложив руку к головному убору убежал.

— Яр не мог. Его заставили.

— Марья, привезут, узнаем, кинется в бега – виновен, окажет сопротивление – виновен. Ты все прекрасно знаешь.

Где-то на краю моего сознания почувствовала холод. Странный, тягучий, однозначно враждебный. Нужно прилечь и уснуть? Сосредоточиться?

Марья доказывала что-то Кощею, колдун отвечал, это мешало мне сосредоточиться на холоде. Ощущение будто глубокий порез, течет кровь просачивается, холодными капельками стекает по коже, а ты силишься поймать. Уже не обращая внимание на посторонние голоса, начала выползать из рук колдуна.

— Мне нужно прилечь.

Как слепая добралась до кушетки и отключилась.

Интерлюдия.

Когда приходишь к вагнерам, записываться, тебя спрашивают: "Вы куда хотите?" Одни говорят: "В Африку". Другие: "Ну, куда пошлете". И на мгновение удивляешься той доброй улыбке, которая освещает взгляд рекрутера при упоминании черного континента.

Тех, кто выбрал Африку, отправляют сдавать физо. А там такие нормативы, сдохнуть значительно проще, но смерть – это не повод не сдавать нормативы. Полный подход сделаешь в любом случае. Но если не уложился в отведенное время, тебя ждет увлекательный тур к почти неграм. Пусть от природы они белые, но чернозем в окопах меняет окрас любой шкурки.

После подписания контракты, тебя ждет не менее увлекательный аттракцион, выжить на полигоне. Никто не жалуется, если не в моменте, ну как не поскрипеть и не позубоскалить на новичка? Иль на старожила, обмишурившегося на учебе? Никак.

Но и эти полгода пролетают в один миг, и твое тело теперь подтянуто, бегаешь как молодой лось, курить бросил… иначе легкие оставишь на полосе препятствий. Девушки улыбаются. А тебя отправляют в лес. Всех нас направляют.

И ты едешь, слегка покачиваясь на броне. Мчишь между сосен, которые, как на параде вытягивают свои кроны. Будто бы не в чужом лесу, а в том, который знаком до самого малого куста еще с детства. Где-то на вкусной полянке тебя ждет крупная земляника или белые грибы.

Зажмурился. Вспоминая бабушкин грибной суп. Я его пробую, такой обжигающе-душистый, сладковатый, пока не попался вареный лук и ты кривишься. Бабушка жила недалеко от этого места. Это как раз ответ на набивший оскомину вопрос «Почему мы не сотрем Харьков (Полтаву, Киев, Одессу и прочие-прочие - города и городки) в песок?!».

У всех нас, россиян, в одном городе бабушка, а в другом тётя, сватьи, братья - родственники. Русская армия, русские солдаты и генералы не воюют с мирными жителями – «Солдат ребёнка не обидит! Прикроет, вынесет, спасёт».

— Командир, откель такое настроение?

— Да вспомнилось, бабушкин грибной супчик. Она местная… была…

— М-ммм. Я бы навернул от души такой супчик.

Ребята по новому-хищно оглядели лес. Грибов здесь мы точно не найдем, артиллерией все полянки перепаханы обеими сторонами. Уж мы точно. Жаль…

А лес, приветливый, спокойный, как в детстве. Ему и дела нет, что вокруг война. Что мы для природы? Меньше муравьев, хотя разрушения ему приносим в разы больше.

За неделю пришлось перепахать три оставленные базы отдыха и прилегающие леса. Вылавливая дезертиров и прочих сомнительных элементов. Грибов, там уж точно не было.

Машину тряхнуло. Грибной суп ни на секунду не отпускал своим вкусом. Как обещанье мирной жизни. Можно спросить, чего мне не хватало? Да я даже от армии откосил, откосили за меня, родители. Учился, женился, развелся. Почти как обычно, хоть родители окружили меня достатком.

Пьянки, гулянья. Осознанье пришло именно в такой «арбатской» тусовке. Где много экспертов, по самым разным вопросам, и вирусологи, и военные. При этом никто из тех «нас» толком не разбирался ни в чем, кроме траты своих и родительских денег. Помню, что говорили о СВО, не потому что патриоты, разбирались в военных действиях или искренни переживали за страну. Чушь, я дальше МКАД не часто выезжал, если это не элитный отель в Сочи. Мой приятель тогда сильно выпил и повторял:

— Ты прикинь, хохляндия стоит пятнадцать ТРИЛЛИОНОВ[1]! И больше семи с половиной мы оттяпали. У меня папка сейчас хочет небольшое производство там наладить.

Он повторял эти слова снова и снова, пока не уснул, утонув в кресельных подушках. Что щелкнуло в моей голове в тот момент, кто знает? Чтобы променять благоустроенные рестораны, прибыльный «свечной заводик», шикарных моделек и поиск мнимого «себя» на окоп, морду в грязи и канонаду артиллерии?

Сам ответить не могу. Что-то. Из-за чего тем же утром, полупьяный, трезво смотрел на двери военкомата. Толкнул дверь и отстоял очередь.

В армию не взяли, отец, в свое время, грамотно отмазал. Пошел к музыкантам, там не сильно заморачивались, хотя мед комиссию пройти заставили. По-честному. Здоров!

Теперь вот мечтаю о грибном супе, устроившись на броне. И в моменте это лучше, чем мерседес, и в сто раз лучше, чем пешком. Рядом много друзей и приятелей, есть и старше, и моложе, есть опытные и наивные, циники и романтики. С ними вместе мы тренировались, ели и пили, осваивали военное дело, я узнаю из всех по походке и по храпу. Все уже немножко братья, все Свои. И это такая большая разница. Свои!

А на войне, все по-другому, совсем. Фильмы и сотой доли земляных работ не охватывают.

Первое время напоминал себе крота. Привезли в странное место, кивнули куда-то в сторону:

— Там враг. Здесь встанем на позицию.

А дальше – два солдата из стройбата, заменяют экскаватор – ни разу не шутка. Копать, копать, копать, от обеда и до упора, от упора и до утра. И надеется, что окоп не станет могилой ни тебе, ни твоему взводу. Так было и в первый раз, и в сто первый.

Потом намечаешь себе сектор обстрела и ждешь. Вскоре начнут рваться снаряды, но в сто первый это просто фоновый звук. Очень скоро я четко понимал, откуда и куда летит смертельный «подарок». По нам может «работать» танк — выстрел и оглушительный взрыв разделяют лишь полсекунды, танк не стреляет вслепую, он открывает огонь только наверняка, так что его звуковой «хвост» ты ощущаешь кожей. Как и снайперов, что с тепловизорами ведут охоту на неосторожную двуногую жертву. Круглые сутки вслушиваться, ожидая противного комариного жужжания вражеского дрона, и, услышав, остается только гадать, увидел ли он тебя и сбросит ли гранату.

Враг хочет разведать наши позиции и уничтожить нас, убить. Мы пытаемся сделать то же с ним — ему на голову высыпать снаряды, по нему навести наши танки, взлететь нашими беспилотниками, на него день и ночь направить свои глаза в перекрестье прицела. Враг не пройдет, пока мы живы и не дрогнули. Мы не пройдем, пока жив и не дрогнул враг. Такая вот занимательная чехарда между заокеанскими сэрами и мистерами, и нами. Им нужны деньги, мы бы тоже от них не отказались, но своих запасов немерено. Важнее не дать эти деньги этим «саксам».

Вот и разгадка чего они лезут – деньги, бабло, лавэ – для старого полосатого маразматика, для Прибалтики, лягушатников… В Европе уже ничего нет, в Американских недрах еще теплиться, но мало, ой как мало. И война за совершенно чужой Донбасс, это война за деньги. И вливать кредиты все будут пока это рентабельно, вопрос ведь не в актеришке на «троне», он уйдет, не важно как, а долг останется.

— Командир?

— А?

— Почти прибыли.

За лесом оказалась полоса. Минное поле и горящий остов некогда великолепного здания. Бахмутский «Азовсталь», место нашей дислокации.

Союз после войны превратил все производственные мощности в укрепления, ведь никому не могло и в голову прийти, что Украина станет врагом. Строили на века, с учетом возможного нападения Запада. Настоящий бетонный лабиринт под зданием. И теперь нам нужно его взять.

— Кто командир?

— Я!

Вдоль колонны пронесся капитан армейской пехоты. Взмыленный при этом сильно «уложено-прилизанный» мальчишка, сапоги сверкают, как зеркала.

— Командир разведывательного взвода музыкантов, Филин.

Капитан странно посмотрел на меня. Ай, ять…

— Агапов Александр Владимирович[2].

Совсем к этим позывным привык, уже не с первой минуты вспомнил свое полное имя.

— Капитан пехоты, Сажин Владимир Анатольевич, позывной Барс.

— Ну если закончили с церемониями, куда нам встать?

Капитан взобрался на машину и махнул рукой. Ну скажем прямо Барс – это слишком льстиво, ему больше Барсик пойдет. Все, кстати, блестит на нем, как у того самого кота. Но обижать не хотелось, может это только мое предвзятое мнение, а нам с ними еще воевать.

— А что как при параде?

— Ай! – тяжело махнул рукой капитан, – Проверка на проверке! Зае…

— Цирк – Барсу! Цирк – Барсу!

Ожившая рация прервала пеший, словесный эротический маршрут тех самых проверок и проверяющих.

— Барс – Цирку, да?

— К нам батюшка приехал…

— С проверкой?!?!

На автомате уточнил офицер, ужас в его глазах только-только сменялся пониманием, что он сейчас сказал. Зато мои грохнули от хохота. В рации тоже фыркнули и спокойно переспросили:

— Нет, пропускать?

— Пропускай….

Совсем замучили ребят. Колонна плавно огибала стоящую лагерем пехотную роту.

— Одни сплошные полканы, да генералы… Лезут чуть не в дуло перед выстрелом. Хоть к вам переходи.

— Соболезную. У нас хоть и начальников меньше, но в остальном тоже случается.

— Ну куда уж без начальства?

— Цирк, это ближайший пост вон в том блиндаже – где-то в темноте мелькнули бревна, - дальше там есть выносной пост охранения «балаган» …

— Балаган – Барсу!

— О, вот и они…. Барс на связи.

— Тут к нам это... Батюшка приехал, хочет причастие провести…

Капитан от еле сдерживаемого раздражения сжал рацию, а потом устало-виновато посмотрел на меня. Взглядом извиняясь за прерванный разговор.

— Ну и? Вопрос в чём?

— Не знаю... Это нормально?

Видимо невидимый солдат имел ввиду согласовано ли нахождение гражданского лица на передовой и можно ли пускать постороннего на позиции. Капитан лукаво ухмыльнулся и уже более довольным голосом передал:

— Да, это нормальное их поведение в дикой среде. Главное не делай резких движений, а то спугнёшь и под анафему попадёшь![3]

Всю оставшуюся дорогу ржали. Кто-то из моих чуть не свалился с машины. Это как их всех достали то?

Уже развернув лагерь и поужинав, прислали гонца с уведомлением о скоро совещании. Думал хоть на передовой их не будет, не судьба!

Спустя час, Барс пришел лично, кажется, хотел выдохнуть от всех со звездной болезнью, и пригласил на совещание в штабную палатку. Пока шли неспешно обсудили ближайшее сражение, тактику, поведение противника. Враг пока затих и с трех дня никак не проявлял себя. Мавики кружили над заводом, фиксировали мелькание людей, но больше никакой активности.

В палатке продолжили, раскрыв карты и ползая по старым схемам и проектам завода. На некоторых уголках был еще отчетливо виден старый советский штамп «секретно». В течении получаса подтягивались остальные. Кто-то присоединялся к обсуждению, кто-то стоял в сторонке, перекидываясь словами с товарищами.

Местное командование и московское, предполагало какую-то пакость и без разведки требовало не высовываться даже из окопа. С одной стороны, правильно, с другой…. Бомбоубежище завода никак, кроме пехоты не разведаешь, а стоять на месте, так артиллерия и вражеские дроны долго спать не будут. Но то, что гадость готовят это однозначно.

— Вагнер?

— Да?

— Возьмете разведку на себя?

— Так точно.

— Останетесь после совещания.

Я только кивнул. Так редко получалось, армейские и наемники. Обычно одни приходят, другие удаляются на другие позиции. Иногда, как например сейчас работали совместно. Вообще у командования, с обеих сторон, было некое виденье сотрудничества, однако оно разбивалось о жёсткие реалии.

Многие считали нас простыми наёмниками, по примеру американских частных военных формирований. Относились соответственно. В чем-то это правда. Они, армия служат Родине, у меня с ней контракт. Моя «корпоративная этика» против Устава, я должен воевать за интересы компании, солдаты за интересы Родины, ничего общего с настоящей патриотической идеологией, которая сегодня очень нужна России.

Где-нибудь в песках Сирии может это и не плохо, где эти пески, а где любимые березки? В чем-то это даже романтично-мужественно. Но там, не здесь. В сегодняшних реалиях это вообще ни о чём. Тупо из-за масштаба.

Мне в лицо неоднократно прилетало:

— У тебя контракт с Родиной - у меня служба Родине.

А если не взяли? В моем случае военком развернул меня как добровольца, не подготовлен, толстоват, раскачан, да и диагноз по карте… я тогда сам не понимал, что качки в армии – это нонсенс. Да и все это отговорки. Мои, людей, всех за все.

Служить Родине можно и в ЧВК, нужно это только понять и принять. Быть не тем наёмником, что воюет за интересы любой страны, которая заплатит. Таким как на той стороне окопов, где скрывается сброд со всех сторон Света. Им заплатили – пошли, не заплатили – пошли нах.р. А солдатом, наемником, контрактником, мобилизованным, добровольцем – какая разница? – надел военную форму своей Родины, умри за нее, а лучше убей ее врага. Ведь именно так написано в Конституции? Защищать. Воевать ОБЯЗАНЫ все одинаково. И не побежать, бросая всё, а выстоять, выдержать. И не важно, как называется бумага, которая это регламентирует.

А что до корпоративной этики? Я шел помогать своей армии в первую очередь. А дальше можно накручивать что угодно. У меня устав, не главное, главное Родина.

— Уснул, Филин?

— Никак нет. Задумался.

— Думать вообще полезно. Слушай, тут такое дело…

Дело было и правда странное. Полковая разведка принесла информацию о неких ящиках, что загрузили прошлой ночью в лабиринты завода, маркировку или иные опознавательные знаки не срисовали. Так что моей роте предстоит пройтись, посмотреть и при удачных обстоятельствах уничтожить или прихватить с собой улику.

— Да, во сколько планируется?

— Предлагаю ближе к полуночи, мои отвлекут защитников завода на противоположную сторону.

— Договорились.

Мы пожали руки и разошлись.

Около часа собирались, распределялись, грузились и столько же отдохнули. По-другому никак, уставший боец, хреновый солдат. На выходе проверяя снаряжение окликнули:

— Командир, пленные?..

Все замерли, слушая вводные. Я же отрицательно помотал головой.

Показательные убийства военнопленных «Азовом[4]», которых, конечно, захватили, но обменяли, убили весь и так скудный гуманизм. Проще не брать пленных, не хочется, чтобы эти… были обменным фондом. Ведь именно безнаказанность подталкивает этих оскотинившихся особей на Украине, которых всё больше и больше — их число растёт в геометрической прогрессии, других лекарств здесь не будет. Если иного приказа не поступит. И да, лежачих все равно рука не поднимается добить, какая бы злость не туманила разум. Как останавливает кто, ты не зверь Филин-Саша, не тварь.

Все эти серьезные разговоры дядей в дубовых кабинетах, что русские должны их воспитывать, что, когда уберем пропаганду — всё поменяется. Люди там очнутся от морока, что в теории, верно. Всё это, на будущее, когда-нибудь потом. А пока доктрина Геббельса жива… существование у противника эффективной государственной идеологии, невозможно поступать гуманно. У нас-то идеологии нет, а воюем мы за всё хорошее против всего плохого, враг нас в этом переигрывает. Наглеет, бравирует своей безнаказанностью. Даже мы, по сути, наемники «Вагнер» демонстрируют всяческое уважение к противнику на поле боя, отдают тела противников и ведут себя по-русски, признавая, что враг дерется достойно. Чего никак не скажешь о той стороне, где регулярная армия больше на сброд походит. Коне-е-ечно же, это характеризует тех, кто воюет против нас, и показывает их истинное лицо, но нам от этого не легче. Все эти жалобы во всякие ООН – проще не брать в плен, да не тратить бумагу, деревья нынче дороже людей.

У нас и так дефицит нормальных человеческих кадров, и не только с Великой Отечественной войны, а с момента революции. Никак не дают восполнить этот пробел. В стране огромные демографические дыры, ямы, даже котлованы, из которых мы не можем вырваться.

Попрыгали на месте, ничего не звенит, не бьет, все удобно. От нашей позиции до завода около километра, по шуршащей листве, используя как укрытие все, что выше травинки. Половину пути по-пластунски проползли. Но завод как вымер. На развилки разделил группу, мы обойдем с севера, вторая часть группы пойдет по прямой, третья обогнет здания и осмотрит южную часть.

Ночью звуки разлетаются в сто раз дальше и громче, а уж такое здание даже само по себе должно издавать звуки. Скрипы, ветра, естественный шум, даже без учета своих подземных жителей. Но нет. Тепловизоры показывали холодно-синее очертание.

По загривку загуляли мурашки, становилось холодно от дикого осознания надвигающейся беды. Я не имею права опорочить честь компании пока нахожусь на контракте. До и после простят все, но во время работы - я должен ее выполнить любой ценой! Мантра не сильно помогала, как и молитва. Иррациональный страх.

Мысли в голове сбивались на панику, спина, впереди идущего подрагивала, как если бы моя нервозность передавалась по цепочке. Огромная крыса пробежала по ногам, от неожиданности, чуть не выстрелил. Едва сдержался, проматерившись одними губами.

Еще пару раз встречались чернобыльские, откормленные серые твари, злобно оглядываясь они бежали по нашему маршруту, обгоняя и исчезая в темноте. Зюзя, наш головной, то и дело осматривал здание сквозь тепловизор и тряс головой. Сломался что ли? Мой исправно показывал серо-синюю хмарь. Серо-синюю… серо-синюю… а почему крысы такого размера не горят желтым или красным? Они же выделяют тепло!

Свободной рукой потрогал шлем, увеличил чувствительность прибора. Ничего. Крысы продолжали бежать вперед, но не излучали тепло. Когда переключатель достиг максимум, при этом картина не изменилась, сдернул наверх бесполезные очки. Скоренько дошли до стены и встал.

— Мавр, что у тебя по очкам?

— По нулям Филин. Неисправны.

— И мои.

Остальная группа молча кивнула. Обратно не вариант идти, вперед опасно, ночь достаточно темная, тонюсенький, как волосок месяц не освещал ничего. Глаза хоть и попривыкли к темноте, но мы не кошки, видели слабо. Кожей ощущал направленные на меня взгляды. Шебаршение около спуска в подвал.

Насторожились. Знаками передал по цепочки предупреждение. Замерли. Звук становился все настойчивее. Тревожнее?

— Филин, ..ять, что это за монстры?

Огромные твари, с красными светящимися глазами, как в фильме ужасов. Короткий ежик на голове стал шевелиться, мурашки поползли. Два желтых зуба оскалились в нашу сторону, и крыса и завизжала.

Мир раскололся, инстинктивно сжал голову, боль отозвалась в затылке, из носа брызнула кровь. Отстраненно видел, как группа стаскивает шлемы, кто-то уже валялся на земле.

Щелк, щелк, щелк… щелк, щелк, щелк... щелк, щелк, щелк, в голове прояснилось, боль перестала заполнять все пространство.

Щелчки раздавались откуда-то со спины. Щелк, щелк, щелк… щелк, щелк, щелк...тан-тан-тан-тан-та-тара-та-та…. Марш. Мелодия марша как куполом накрыла нас, отогнала боль, овеяла холодом и позволила оглядеться.

На углу разрушенной стены стояла девушка в пестром изумрудном платье и невозможно рыжей косой, перекинутой через плечо. Около нее расположился статный офицер, в старой военной форме, как в фильмах про Первую мировую, даже усы такие же. Мужчина с барабаном, ритмичные удары, которого заглушали ультразвук крыс.

Пока мы валялись беспомощными, грызуны-переростки практически окружили мой отряд, если бы не эти люди, может уже и покусали бы. Девушка в платье подошла ко мне, присела:

— Ты как, воин? Сражаться сможешь?

Я кивнул. Во все глаза рассматривая ее руки-крылья, платье и маску-с клювом вместо носа на лице. «Что происходит?».

— Мы с Василием Ивановичем соберем всех крыс, а вам предстоит их уничтожить, мелких, на остальное не обращай внимание. Справитесь?

Абсурд какой. Что происходит? Но кивнул, или дернулся. Нервно, судорожно. И не я один, краем глаза отметил как собираются с земли бойцы. Звуки были настолько громкие, что оставалось надеется, вторая и третья группа уже на подходе.

Девушка отстранилась, подошла к мужчине, продолжающем отстукивать ритм. Подождала несколько секунд, пока все, кто слышал ее слова собрались и зарядили оружие.

— Как начнут выползать, стреляйте!

Она приказала и махнула своим крылом, как дирижер оркестром. Такт барабанов начался с начала. Из-за неширокой спины барабанщика вышли еще люди. С трубами, такими же барабанами, музыка заиграла все громче, крысы синхронно развернули уродливые, красные глаза в сторону оркестра.

Бойцы поднялись, постоянно крутя головами и нервно сжимая автоматы. И девушка запела:

Много песен мы в сердце сложили,

Воспевая родные края,

Беззаветно тебя мы любили

Святорусская наша земля.

Боевой марш, слова, что вбивали ритмичные барабаны, вторили трубы. Крысы как на параде поперли изо всех щелей. Огромные, почти по колено на четырех лапах, они ползли на ритм. Как в детской сказке про Нильса и дудочку. Мгновение, крысы поравнялись с моим отрядом, я нажал на спусковой крючок. Звук выстрелов утонул в барабанной дроби.

Высоко ты главу поднимала,

Словно солнце, твой лик воссиял.

Но ты жертвою подлости стала

Тех, кто предал тебя и продал.

Мы крутились, как волчки, единственной мыслью не задеть своих и странную девушку с оркестром. Иногда пробегала другая мысль… крыс было столько - хватит патрон?

И снова в поход…. Труба нас зовет.

Мы все встанем в строй, И все пойдем в священный бой!

Земля дрогнула, покрылась трещинами, двери в подвал снесло с петель. Из-под земли в показавшуюся маленькой дверь вылезла лапа.

Огромные когти карябали землю, оставляя борозды, раскапывая себя. Оно выбирается. Черный подвижный нос то и дело просовывается в, на глазах расширяющийся проход.

Послышался удар, с другой стороны. Земля опять вздрогнула, но уже рядом с нами. Ждут победы России святые,

Отзовись, первородная рать!

Где Илья мой, и где мой Добрыня?

Сыновей кличет Родина-мать!

Два огромных мужика, как сошедшие с картины Васнецова, один с копьем, второй с булавой стояли напротив трехметровой человека-крысы. По едва уловимому знаку девушки мы подвинулись к краю импровизированной площадки, периодически приходя в движение и отстреливались от крыс.

Пока крыса раздумывала, звеня кольчугой в такт музыки, богатыри окружили тварь и приготовились к бою.

Все мы дети Великой державы

Все мы помним заветы отцов.

Ради знамени, чести и славы,

Не щадим ни себя, ни врагов

Крысы завизжали, когда их король получил острием копья по носу. Желтая, словно гной кровь стекала на землю. Девушке пришлось повысить голос, от усиленного сотней крыс ультразвука голова напомнила о себе.

Богатыри продолжали колоть монстра. Мелькала шипастая булава, сверкало молнией копье. Хотелось бы сказать, что и мы помогали, но пули отскакивали от серой шкуры, не причиняя никакого вреда. На нашей совести оставались только кишащая серая свита.

За российское правое дело

Кровь мы русскую честно прольем.

— Филин, что за? Где остальные?

Я только пожал плечами, размер той крысы, что сейчас обстоятельно разделывали богатыри, пропорционально размеру той попы, где мы оказались. Странная девушка, музыканты, богатыри. Здесь разлили химию, и мы надышались.

— Биологическое оружие?

Нестыковки этой версии присутствовали, крысы кусались. Пару раз цапнули меня за штанину – химия не кусается. Плюс, даже если это глюк, стрельба обязана привлечь внимание моих, ну и чужих тоже, но никого. Постепенно крыс становилось все меньше и меньше, богатыри уже примерялись снять шкуру с предводителя.

И снова в поход…. Труба нас зовет.

Мы все встанем в строй, И все пойдем в священный бой!

Встань за Веру, Русская Земля!

Пока отстреливался от крыс спиной подошел к барабанщику и застыл. Мы были похожи, его лицо я почти каждый день видел в зеркало. Без усов и чуть более помятое… но мое. И оно было полупрозрачное. Не просвечивало конечно, но за ним угадывалась стена. Остальной оркестр был такой же.

Девушка и богатыри не просвечивали, а эти да. Трехметровую крысу уже положили на лопатки и булавой били по голове. Фильм ужасов ни грамма не мог передать тот запах, что заполонил округу. Вместо крови у мутанта вытекала бледно желтый гной. За стою заминку получил крысиными зубами по ногам.

Все мы дети великой державы,

Все мы помним заветы отцов.

Ради Родины чести и славы

Не жалей ни себя, ни врагов!

Патроны на исходе, но и крысы стали мельче, натуральнее и попадать стало труднее. Не смотря на некий барабанный зов, они старались увернуться от пуль и цапнуть бойцов. Наконец послышался предсмертный визг, и крысиный король начал растворяться-растекаться по земле моментально впитываясь. Серый поток поредел, превратившись в обычных пусть и слегка упитанных тварей.

Богатыри же любовно огладили свое оружие, поклонились поющей девушке и исчезли, зайдя ей за спину. Потом музыка стала стихать, исчезли барабанщики, трубачи, остался только один, так похожий на мое отражение. А девушка вывела последний куплет:

Встань, Россия, из рабского плена,

Дух победы зовет, в бой пора!

Подними боевые знамена

Ради Рода, Любви и Добра[5].

От тишины зазвенело в ушах,

— Давно здесь зреет крысиный король, но справились. Ты как?

Мы смотрели на девушку во все глаза. Она даже смутилась и легонько отвела одно крыло за спину.

— Нормально мы. Что это?

Я не сразу сообразил, что это мой голос, настолько каркающее он прозвучал. Остальные вздрогнули.

— Держи, вой. – от перьев «отделилась» маленькая ладошка, «уводя» перья за спину девушки, – Это тебе от Агапкина. Василий Иванович внуку кланяться велел и передать, что горд тем что его потомок пошел по его стопам.

В руку мне легла маленькая рукоятка из слоновой кости и короткая палочка, длиной не больше ладони. Этакая волшебная палочка, не понимая посмотрел на девушку:

— Это дирижерская палочка. Она прошла с ним две мировые войны, именно с помощью нее он управлял оркестром в ноябре сорок первого, и параде Победы. Это его подарок, пусть послужит оберегом. «Так давай, Вагнер играй»

Ни девушки, ни призраков, ни богатырей. Только белая, волшебная палочка в руке. И легкий необидный смех.

Забегая вперед могу сказать, что охре..ие бойцы нашли пустые контейнеры с крысиной шерстью и непонятный, выжженный круг, с останками наших пленных. Местами их поели серые твари.

[1] Стоимость полезных ископаемых оценивается в $ 14,8 трлн. $7,3 трлн оценивают ресурсы ЛНР и ДНР, в $821 млрд оцениваются ресурсы Крыма, Запорожской и Херсонской областей. Блумбергс оценил.

[2] ФИО взято реального правнука Агапова Василия Ивановича, помните это авторский произвол.

[3] Реальное событие и слова, позывные изменены.

[4]Воинское формирование, признано террористической организацией.

[5] Слова АЛЕКСАНДРА МИНГАЛЕВА, музыка В.И. Агапкин «Прощание славянки»