Следователь Империи. 1810. Чужая воля

Глава 1. Письмо после смерти

— От господина Ланского, ваше сиятельство. Велено вручить лично, до одиннадцатого часа.

Посыльный протянул князю Мещерскому конверт, перевязанный узкой тесьмой. Молодой человек еще не знал, что человек, отправивший его с этим поручением, уже мертв.

Мы прибыли в Петербург меньше часа назад. О гибели Ланского минувшей ночью нам сообщил присланный Кочетовым служащий. Я успел только умыться с дороги и переодеться в чистый сюртук, когда Богуславский объявил о посетителе. Князь распорядился впустить его немедленно.

— Когда вам передали письмо? — спросил Мещерский.

— Вчера вечером. Господин Ланской велели дождаться вашего приезда. Я с утра приходил, да сказали, что ваше сиятельство еще не прибыли.

— Почему же до одиннадцати?

— Не объяснили. Только велели поторопиться.

— Кто присутствовал при разговоре?

— Никого, ваше сиятельство. Господин Ланской сами меня вызвали.

Посыльный держался почтительно, но без той испуганной угодливости, которую я успел хорошо изучить в губернии. Очевидно, он привык выполнять поручения обеспеченных людей и считал нынешнее ничем не отличающимся от остальных.

Мещерский осмотрел конверт. Печать была цела.

— Вы знаете, что случилось с Марком Андреевичем?

— Нет, ваше сиятельство.

— Его убили минувшей ночью.

Посыльный растерялся.

— Как же... Я ведь вчера с ним разговаривал.

— Именно поэтому вы нам сейчас нужны, — сказал Богуславский. — Садитесь. И расскажите, где состоялась встреча.

Я придвинул молодому человеку стул, а сам остался возле стола.

Еще в губернии мы узнали, что камер-юнкер Ланской располагает сведениями о внутреннем подлоге и ожидает пакет из личной переписки. Последним распоряжением, полученным Мещерским перед отъездом, князю предписывалось прибыть в столицу без промедления. Предполагалась и связь с людьми, участвовавшими в прежнем деле.

Пока мы добирались до Петербурга, подробностей не прибавилось. Теперь первое же поручение покойного оказалось связано с нашим приездом.

— Как вас зовут? — спросил я посыльного.

— Федот Алексеев, сударь. Служу при частных поручениях у господина Приходцева.

— Кто такой Приходцев?

— Содержит контору по доставке писем и небольших посылок.

— Где вас встретил Ланской?

— У себя, на Английской набережной. Позвал в кабинет. Письмо уже было приготовлено. Я спросил, куда нести, он назвали этот адрес и велели узнать, когда прибудет князь.

— Вы прежде выполняли его поручения?

— Несколько раз.

— Обычно он требовал доставлять письма к определенному часу?

— Бывало, сударь. Только прежде не велел дожидаться приезда человека из другого города.

— Ланской казался встревоженным?

Федот подумал.

— Торопился. Дважды переспросил, понял ли я, кому отдавать письмо. А потом велел никому не рассказывать, от кого оно.

— Вы рассказали?

— В конторе пришлось сказать. Иначе откуда хозяину знать, кто мне поручение дал?

Ответ был вполне разумным.

— Кому именно вы сообщили?

— Господину Приходцеву. Больше никому.

— А если бы князь не приехал до одиннадцати?

— Тогда следовало отнести письмо обратно.

— Куда?

— В дом господина Ланского.

Я посмотрел на Мещерского.

В этом условии заключалось нечто странное. Камер-юнкер явно считал письмо важным, однако не хотел оставлять его у посторонних. Если князь не успеет приехать, посыльный должен был вернуть конверт отправителю.

Но Ланской не дожил до утра.

Мещерский разрезал тесьму ножом для бумаг и вынул сложенный лист. Прочел внимательно, затем передал мне.

Письмо начиналось обычным обращением:

«Ваше сиятельство.

Простите, что вынужден обратиться к вам без предварительного представления дела. Обстоятельства не позволяют мне ждать официального приема.

Имеются причины усомниться в правильности сведений о недавних работах на Исаакиевской переправе. Я не берусь судить о состоянии сооружения, однако обнаружил несоответствия в документах, на основании которых работы признаны оконченными.

В ближайшие дни через мост предполагается движение экипажей, для которого должны быть приняты особые меры.

Прошу вас добиться независимой проверки, прежде чем будет разрешен назначенный проезд.

Есть также человек, которого необходимо без промедления доставить к господину Кочетову. Его сведения имеют прямое отношение к другому делу, но обстоятельства требуют соединить оба вопроса при личном разговоре.

Назвать имя письменно не решаюсь.

Буду ожидать вашего ответа завтра до полудня.

М. Ланской».

Внизу стояла вчерашняя дата.

Я перечитал два последних абзаца.

— Он знал Кочетова? — спросил я.

— По службе они встречались, — ответил Мещерский. — Насколько близко знакомы, не могу сказать.

— Получается, Ланской интересовался и состоянием моста, и человеком, которого нужно доставить к Кочетову.

— Именно так написано.

— Но почему оба вопроса связаны?

Князь протянул руку, и я вернул письмо.

— Это нам и предстоит выяснить.

Богуславский тем временем продолжал расспрашивать посыльного.

— Федот, когда Ланской передавал вам конверт, у него были посетители?

— Я никого не видел.

— А слуги?

— В передней находился человек, который меня впустил. Больше никого.

— Ланской сказал, что собирается куда-нибудь вечером?

— Нет, ваше благородие.

— Вспомните, не просил ли он еще о чем-нибудь.

Посыльный задумался, потом неуверенно ответил:

— Он спросили, знаю ли я дорогу к Исаакиевскому мосту.

Я поднял голову.

— Вы ответили?

— Сказал, что знаю.

— И что дальше?

— Господин Ланской поинтересовались, давно ли я там бывал. Я ответил, что вчера ходил через переправу с поручением.

— Он спросил, в каком состоянии мост?

— Нет. Спросил, много ли было рабочих.

— А вы?

— Сказал, что не обратил внимания. Я торопился.

— Что ответил Ланской?

— Ничего. Дал мне деньги за поручение и отпустил.

Я сделал запись.

Возможно, вопрос о рабочих возник случайно. Но на фоне содержания письма он заслуживал внимания.

Мещерский распорядился, чтобы Федот пока не покидал город без уведомления Богуславского. Молодой человек согласился и оставил адрес конторы Приходцева.

Когда дверь за ним закрылась, князь вновь развернул письмо.

— Что скажете, Нечаев?

— Прежде всего хочу узнать, на каком основании камер-юнкер занимался переправой. Он имел отношение к работам?

— Насколько мне известно, нет.

— К подрядчикам?

— Проверим.

— Тогда возникает вопрос, откуда он получил документы и кто сообщил ему о нарушениях.

— Разумно. А еще?

Я посмотрел на дату.

— Письмо написано вчера. Сегодня утром Ланской должен был получить ответ, но ночью его убили. Возможно, он собирался встретиться с человеком, который мог объяснить обнаруженные несоответствия.

— Или с тем, кому они были известны, — добавил Богуславский.

— Возможно. Но пока у нас нет оснований связывать убийство именно с мостом.

Мещерский кивнул.

— Вот это я и хотел услышать.

Он убрал письмо в папку.

— Теперь едем смотреть, что произошло с Ланским. Кочетов распорядился обеспечить нам доступ к первоначальным материалам, но местное следствие уже начато. С полицейскими чиновниками советую не спорить без необходимости.

— Постараюсь, ваше сиятельство.

— Особенно до того, как они успеют представиться.

Богуславский взял со стола перчатки.

— Это замечание, Алексей Петрович, я прошу запомнить.

Я ответил, что постараюсь доставить ему такое удовольствие.

На этом наше первое столичное совещание закончилось.

Мертвого Ланского обнаружили в доме на Галерной улице, где камер-юнкер иногда пользовался небольшим кабинетом для частных встреч. Дом принадлежал состоятельному торговцу, занимавшемуся поставками строительного леса.

Мы приехали около полудня.

У ворот стояли двое служителей. Они проверили бумаги князя и проводили нас во внутренний двор. Там ожидал полицейский чиновник с папкой под мышкой.

Представился он Осипом Львовичем Барановым, следственным приставом.

На вид ему было лет сорок пять. Лицо усталое, движения уверенные, разговор без лишних любезностей.

— Ваше сиятельство, — обратился он к Мещерскому, — мне уже сообщили, что вы прибудете. Осмотр произведен ночью, вещи покойного описаны. Однако свидетелей еще допрашиваем.

— Тело здесь? — спросил князь.

— Да. До дальнейшего распоряжения.

— Господин Нечаев ознакомится с обстоятельствами вместе с вами.

Баранов посмотрел на меня.

— Вы состоите при его сиятельстве?

— По особым следственным поручениям.

— Ваш чин?

— Коллежский регистратор.

На этом его интерес к моей службе, кажется, закончился.

— Прошу следовать за мной.

Он провел нас по узкому коридору к задней части дома. Здесь находились кладовые, комнаты приказчиков и отдельное помещение с выходом во двор.

— Именно в этом кабинете нашли Ланского, — объяснил пристав. — Дверь была прикрыта. Когда служитель вошел, покойный лежал возле письменного стола.

— Кто обнаружил? — спросил я.

— Дворник.

— Во сколько?

— Приблизительно около полуночи.

— Время установлено?

— По показаниям людей, поднятых на шум.

— Кто слышал шум?

— Сам дворник.

Пристав открыл дверь.

Комната была довольно тесной. Стол стоял возле окна, два стула у стены, третий отодвинут к шкафу. На полу остались следы недавней уборки.

Я остановился на пороге.

— Здесь уже мыли?

Баранов посмотрел на пол.

— После осмотра. Хозяйские люди решили привести помещение в порядок.

— Кто разрешил?

— Никто. Управляющий распорядился самостоятельно. Я уже сделал ему замечание.

Я вошел.

Отмытый пол, расставленная мебель и убранные вещи лишали нас возможности самостоятельно проверить значительную часть первоначальной обстановки.

Однако Баранов предусмотрительно распорядился составить схему до уборки.

Он развернул лист и показал расположение тела, стола, опрокинутого стула и найденных предметов.

— Все остальное записано здесь. Если хотите, можете ознакомиться с показаниями осматривавших.

Я поблагодарил.

Схема была полезнее подробного описания обоев или мебели. По ней можно было хотя бы установить, где находились основные предметы после обнаружения тела.

Ланской лежал между письменным столом и окном. Один стул оказался опрокинут. Возле ножки стола обнаружили несколько испачканных кровью листов, позднее собранных приставом.

— Следы борьбы? — спросил Богуславский.

— Возможно, — ответил Баранов. — Но утверждать не берусь. Стул мог упасть и по другой причине.

— Дверь повреждена?

— Нет.

— Окно?

— Заперто изнутри.

— Значит, посторонний мог войти только через дверь?

— Другого входа нет.

Я попросил показать двор, на который выходило окно.

Баранов подошел и открыл ставню.

Снаружи проходил узкий проезд между флигелем и хозяйственными строениями. Через него можно было попасть к воротам, ведущим на соседнюю улицу.

— Ворота ночью запирали? — спросил я.

— По установленному порядку. Но ключ имелся у дворника, управляющего и хозяина.

— Проверили?

— Все трое утверждают, что ключи при них.

— Запасных нет?

— Пока неизвестно.

Я записал.

Князь тем временем рассматривал схему.

— Что было на столе?

Баранов раскрыл папку.

— Подсвечник, письменные принадлежности, несколько хозяйственных счетов и частные записки. Из вещей покойного — часы, кошелек, ключи, платок и футляр для документов.

— Футляр пустой? — спросил я.

— Да.

— Достаточно большой для письма?

— И для нескольких писем.

— А для пакета?

Пристав посмотрел на меня внимательнее.

— Вы уже знаете о пропавшей переписке?

— Об этом сообщалось в распоряжении, полученном князем.

— Тогда вам будет интересно, что никто из опрошенных пока не видел самого пакета. Секретарь Ланского утверждает, что камер-юнкер должен был забрать его вчера вечером. Но кто именно собирался передать бумаги, неизвестно.

— Значит, пока мы не можем утверждать, что пакет находился здесь.

— Совершенно верно.

Я начинал испытывать к Баранову уважение.

В губернии мне слишком часто приходилось разговаривать с людьми, для которых удобная версия была важнее проверяемых обстоятельств. Столичный пристав, судя по первым минутам знакомства, предпочитал не объявлять доказанным то, чего установить не успел.

— Где тело? — спросил Мещерский.

— В соседней комнате. Его не тревожили после первоначального осмотра.

Мы перешли туда.

Покойный камер-юнкер Марк Андреевич Ланской лежал на широкой скамье под простым покрывалом. Ему было около тридцати трех лет. Худощавый, с узким лицом и тщательно подстриженными волосами, он мало напоминал человека, которого я представлял по рассказам о придворных знакомствах.

На затылке виднелось повреждение. Слева у виска имелся кровоподтек, а на кисти правой руки — несколько ссадин.

Я не стал делать выводы о точной последовательности повреждений. Для этого требовалось больше сведений, чем можно было получить при обычном осмотре.

— Чем, по-вашему, его ударили? — спросил я Баранова.

— Предметом с достаточно твердым краем. Возможно, чем-то из обстановки. Но подходящего предмета пока не нашли.

— На месте много крови?

— Значительно меньше, чем следовало ожидать при некоторых вариантах произошедшего. Но окончательных выводов у нас нет.

— Следы на руках?

— Отмечены. Возможно, Ланской сопротивлялся.

Я попросил показать вещи покойного.

Баранов распорядился принести опись.

Среди прочего там значилась небольшая записная книжка, которую нашли во внутреннем кармане сюртука.

Ее принесли вместе с остальными предметами.

Книжка была хорошей работы, с плотной обложкой и аккуратно прошитыми страницами. На первых листах стояли адреса, суммы, короткие отметки о встречах.

Я начал просматривать записи с последних страниц.

Несколько фамилий были знакомы по губернскому делу, но большинство ничего мне не говорило.

В одном месте значилось:

«К. — Кочетов. Ответ получить через князя».

На следующем листе:

«Переправа. Повторный осмотр. Обещали бумаги к четвергу».

Ниже:

«Нельзя смешивать два дела без объяснения».

Я прочел последнюю запись еще раз.

— Ваше сиятельство, посмотрите.

Мещерский подошел.

— Что именно?

Я показал строку.

— Ланской сам разделял два вопроса. Один касается переправы, другой — человека, которого нужно доставить Кочетову. Возможно, он опасался, что их случайно объединят.

Князь внимательно прочел.

— Или понимал связь, которую пока не мог объяснить.

— Возможно. Но в письме к вам он упоминал оба обстоятельства. Значит, к вечеру решил говорить о них вместе.

— Это уже требует проверки, — заметил Богуславский.

Я согласился.

Из записей нельзя было установить, когда именно Ланской изменил свое решение и почему. Но у нас появилась последовательность, которую можно было уточнять.

Далее следовали суммы за перевозку леса и названия нескольких подрядных организаций.

Последняя запись состояла всего из двух слов:

«Не доверять расписке».

Я посмотрел на Баранова.

— При осмотре нашли какую-нибудь расписку?

— Несколько хозяйственных. Но не знаю, какую из них мог иметь в виду покойный.

— Можно ознакомиться?

— После того как вернемся в кабинет.

Мы оставили тело.

Мне не хотелось задерживаться возле покойного ради поисков особенностей, которые при недостатке сведений легко принять за улики.

Гораздо важнее было установить, что делал Ланской перед смертью и кто имел возможность встретиться с ним.

В кабинете нас ожидал человек в темном сюртуке.

При нашем появлении он поднялся и представился управляющим торговым двором, Яковом Ермолаевичем Тишневым.

На вид ему было около пятидесяти. Держался он осторожно, но без очевидного страха.

— Господин пристав велели ожидать, — объяснил Тишнев. — Если понадобятся сведения о вчерашнем вечере, я к вашим услугам.

Баранов предложил ему повторить показания.

— Господин Ланской пользовались этой комнатой не впервые, — начал управляющий. — Наш хозяин знаком с ним давно, поэтому иногда позволял проводить здесь встречи. Вчера камер-юнкер приехали после девятого часа, приказали никого без разрешения не впускать и остались ждать посетителей.

— Скольких? — спросил я.

— Двоих.

— Он назвал имена?

— Одного назвал. Из счетной конторы по перевозкам. Другой должен был прийти от переправы.

— Кто впускал посетителей?

— Дворник.

— А вы?

— Я находился в главной конторе.

— Во сколько закончили работу?

— Около одиннадцати.

— Кто может подтвердить?

— Мой помощник. Мы вместе разбирали счета.

Я записал.

— Когда узнали о смерти Ланского?

— Дворник прибежал ко мне около полуночи. Сказал, что господин камер-юнкер лежит возле стола и не отзывается.

— Вы вошли сюда?

— Да.

— Что увидели?

Тишнев повторил первоначальное описание.

Покойный лежал на полу. Один стул был опрокинут. Свечи горели. Возле окна находился дорожный футляр.

— Вы трогали вещи?

— Нет, сударь.

— Совсем ничего?

Управляющий задумался.

— Один лист поднял, который возле ножки стола лежал. Но, кажется, тут же положил обратно.

— Что на нем было?

— Не читал.

— Вы уверены?

— Да.

— А дворник оставался здесь, пока вы ходили за помощью?

— Нет. Он прибежал ко мне, а я отправился вместе с ним.

— Значит, после обнаружения тела помещение несколько минут стояло пустым?

— Получается, так.

Баранов подтвердил, что это обстоятельство уже отмечено в первоначальных показаниях.

Меня заинтересовало другое.

— Почему Ланской попросил впускать только двух посетителей?

— Таково было распоряжение.

— А если пришел бы третий?

— Дворник должен был сперва доложить.

— Он докладывал?

— Нет.

— Значит, третьего посетителя не было?

Тишнев посмотрел на пристава.

— Насколько мне известно, не было.

Я перевел взгляд на Баранова.

Тот открыл папку.

— Один из служащих утверждает обратное.

Управляющий выпрямился.

— Как это?

— Вчера вечером он видел мужчину, который прошел через задний двор к этой комнате после ухода второго посетителя.

— Кого именно?

— Пока неизвестно.

Тишнев некоторое время молчал.

— Тогда человек вошел без нашего разрешения.

— Или его впустил сам Ланской, — заметил я.

— Это возможно, — согласился управляющий. — Но камер-юнкер приказали никого постороннего не допускать.

Я записал обе версии.

Вопрос о третьем посетителе приобрел значение, но пока не позволял установить ничего определенного.

Мужчина мог прийти по приглашению Ланского, мог направляться к другому служащему или вообще пройти мимо кабинета.

Нужно было узнать, кто именно его видел.

Баранов распорядился позвать дворника.

Дворника звали Матвеем Прохоровым.

Он оказался крепким мужчиной лет сорока, с грубыми ладонями и заметной привычкой отвечать коротко.

— Вы впускали Ланского? — спросил я.

— Да, сударь.

— Во сколько?

— После девятого часа.

— Он приехал один?

— Один.

— Потом были посетители?

— Были двое.

— Расскажите о каждом.

Первый оказался счетоводом по перевозкам. Он принес книги и несколько ведомостей. Пробыл около четверти часа.

Второй явился позднее, уже после ухода счетовода. Его Прохоров назвал речным работником. Тот разговаривал с камер-юнкером около двадцати минут.

— А потом? — спросил я.

— Потом господин Ланской велели никого больше не пускать.

— Лично вам сказали?

— Да.

— Когда именно?

— Когда второй человек уходил.

— Ланской выходил проводить его?

— До двери дошел.

— Что сказал?

Дворник задумался.

— Вроде велел передать кому-то, чтобы не задерживался.

— Кому?

— Не расслышал.

Я попросил повторить разговор настолько точно, насколько он помнил.

Прохоров объяснил, что камер-юнкер говорил с речным работником негромко. Дворник стоял возле ворот, поэтому слышал только отдельные слова.

Содержание восстановить он не мог.

— После ухода второго посетителя вы остались во дворе?

— Недолго. Потом пошел к конюшне.

— Почему?

— Нужно было проверить лошадей.

— Вернулись сразу?

— Минут через десять.

— Что увидели?

— В комнате свет. А потом шум услышал.

— Какой?

— Сначала словно что-то передвинули. Потом стукнуло.

— Вы подошли?

— Подошел.

— Дверь была заперта?

— Нет. Прикрыта.

— Вы постучали?

— Да.

— Ответили?

— Нет.

— Тогда вошли?

— Вошел.

Он рассказывал последовательно и, похоже, не стремился прибавлять подробности, которых не помнил.

Я попросил показать, где он находился, когда услышал шум.

Мы вышли во двор.

Прохоров провел нас к конюшне. Оттуда до заднего кабинета было несколько десятков шагов. Между зданиями проходил узкий проезд.

— Отсюда вы услышали удар? — уточнил я.

— Да.

— Голоса?

— Не разбирал.

— А шаги?

— Кто-то ходил возле флигеля.

— До удара или после?

— До.

— Вы видели человека?

— Нет.

Я оглядел двор.

Сейчас здесь работали люди, через проезд катили тележку, у ворот разгружали бочки. В таких условиях найти следы вчерашнего вечера было почти невозможно.

Однако расположение зданий позволяло пройти к кабинету, оставаясь невидимым для человека у главного входа.

— Прохоров, — спросил я, — кто еще мог воспользоваться задними воротами?

— Хозяин, управляющий. Иногда приказчик.

— Ключи у всех?

— Не у всех.

— Сколько их?

— Три, насколько знаю.

— Где хранятся?

— Один у меня, другой у управляющего, третий у хозяина.

— Проверяли, все ли на месте?

— Мой здесь.

Он показал связку.

— Остальные не видел.

Баранов записал ответ.

Мне не хотелось тратить время на спор о ключах, пока мы не установили, действительно ли посторонний пользовался этими воротами.

Мы вернулись в кабинет.

Там уже ожидал второй свидетель — молодой приказчик, который накануне работал в соседней комнате.

Звали его Данилой Ратмановым.

В отличие от дворника, он говорил охотно, но быстро перескакивал с одного обстоятельства на другое.

— После десяти я видел человека в темном плаще, — сообщил он. — Тот прошел через двор. Я подумал, что к господину Ланскому.

— Почему?

— Потому что направился сюда.

— Вы видели, как он вошел?

— Нет. Я стоял у окна, потом меня позвали.

— Значит, только направление?

— Да.

— Какого роста человек?

— Среднего.

— Лицо?

— Не рассмотрел.

— Шляпа?

— Была.

— Возраст?

— Не знаю.

— Вы слышали, как открывалась дверь?

— Нет.

Я поблагодарил его.

Тишнев, который остался при разговоре, раздраженно заметил:

— Получается, он просто видел прохожего. Нечего из этого делать происшествие.

— Пока и не делаем, — ответил я. — Но установить, кто прошел во двор после ухода второго посетителя, необходимо.

— У нас постоянно ходят люди.

— Вот поэтому и нужно проверить, был ли этот человек связан с Ланским.

Пристав поддержал меня.

Он уже направил служащих опросить остальных работников двора и выяснить, кто находился возле заднего проезда в нужное время.

Теперь у нас имелась первая существенная нестыковка.

Дворник утверждал, что после ухода второго гостя камер-юнкер не ждал никого.

Приказчик видел неизвестного мужчину, направлявшегося к помещению.

А сам Ланской, по рассказу дворника, велел передать кому-то, чтобы тот не задерживался.

Следовательно, покойный мог ожидать еще одного человека, но по неизвестной причине не предупредил дворника.

Однако нельзя было исключать, что эти обстоятельства вообще не связаны между собой.

Я записал вопросы, которые предстояло задать второму посетителю.

Прежде всего нужно было установить, кому именно Ланской просил передать сообщение.

Баранов предложил ознакомиться с бумагами, обнаруженными возле письменного стола.

Их оказалось немного: две ведомости о перевозке леса, несколько счетов на хозяйственные работы, записка с перечнем фамилий и три письма, содержание которых пока не удалось связать со смертью камер-юнкера.

Один счет относился к поставке деревянных брусьев, другой — к оплате рабочих, занятых на переправе.

Я положил оба рядом.

— Эти документы получены из одной конторы?

— Пока не установили, — ответил пристав.

— Выглядят по-разному. Здесь подпись поставщика, а в другом случае только отметка о приемке.

— Так часто бывает при расчетах между разными людьми.

Я согласился.

По внешнему виду нельзя было определить, относятся ли бумаги к одному делу. Подлинность подписей также требовала проверки.

На первом листе стояла фамилия поставщика, на втором — отметка о выполнении работ.

Я прочел ее внимательнее.

Работы на переправе значились оконченными в понедельник.

Однако рядом, среди записей самого Ланского, имелась короткая помета: «Пятница. Осмотр не дозволен».

Если камер-юнкер действительно пытался проверить уже принятые работы, оставалось выяснить, почему он усомнился в их качестве.

— Откуда у Ланского эти ведомости? — спросил я.

— Возможно, принес кто-то из вечерних посетителей, — ответил Баранов.

— При осмотре их положение запомнили?

Пристав обратился к схеме.

— Два листа лежали на столе. Остальные оказались возле него, на полу.

— Какие именно?

Он сверился с описью и показал на счет о выполненных работах.

— Этот находился под столом.

Я взял документ.

Он был сложен несколько раз. На одном углу имелось небольшое повреждение, но определить, когда оно появилось, было невозможно.

В нижней части счета значились три подписи. Две я разобрал без труда, третья оказалась написана неразборчиво.

— Вы выясняли, кто подписал приемку? — спросил я.

— Запрос отправлен. Ответ ожидаем завтра.

— Не возражаете, если я сниму копию?

— При мне, пожалуйста.

Богуславский вызвался заняться переписыванием, пока я продолжу знакомство с остальными бумагами.

Последним оказался небольшой листок без адреса и подписи. На нем значились три времени прибытия и фамилии, сокращенные до одной или двух букв.

Среди помет я увидел:

«К. — после девятого».

«М. — до десятого».

«Третий — только по условию».

Я показал лист приставу.

— Вы это видели?

— Разумеется.

— Установили, что за лица?

— Пока нет.

— Дворник назвал двух посетителей. Здесь тоже указаны двое, а затем упомянут третий.

— Именно поэтому я распорядился выяснить, кто мог прийти после десятого часа.

— Что означает «по условию», не знаете?

— Нет.

Я вернулся к записи.

Если Ланской заранее определял порядок встреч, он мог разделить посетителей, чтобы они не видели друг друга. Такое объяснение подходило к его требованию впускать людей только с разрешения.

Но было и другое.

Третий человек мог появиться лишь при определенных обстоятельствах. Тогда Ланской ожидал не просто гостя, а чьего-то решения.

Неизвестно, чей именно ответ должен был определить эту встречу.

— Мне нужны оба первых посетителя, — сказал я.

Баранов кивнул.

— Уже разыскиваем. Один обещал явиться сегодня, второй работает на переправе. Приказчик Пасынкова отправился за ним.

— Значит, завтра сможем поговорить с обоими.

— Если они не решат исчезнуть.

Пристав произнес это без особенного выражения.

Я понимал его опасение.

За ночь человек, причастный к убийству, мог узнать об обстоятельствах следствия, уничтожить документы, договориться с сообщниками или покинуть город.

Однако торопливое задержание всех, кто встречался с Ланским, только осложнило бы работу. Пока для этого не имелось достаточных оснований.

Мещерский попросил Баранова отобрать копии показаний и уведомить его о новых обстоятельствах немедленно.

Пристав согласился.

Когда мы собирались уходить, я задержался возле окна.

Со двора было видно задние ворота. Они выходили не на главную улицу, а в узкий проезд между соседними домовладениями.

Вчера вечером здесь мог появиться кто угодно из работников торгового двора.

И все же именно этим путем, по словам приказчика, прошел неизвестный мужчина.

— Что вас заинтересовало? — спросил Богуславский.

— Возможность уйти незамеченным.

— Ворота запираются.

— Но мы не знаем, оставались ли они запертыми после возвращения дворника от конюшни.

— Проверим.

Я отошел от окна.

На сегодня здесь можно было сделать лишь одно: сохранить полученные сведения и не испортить их преждевременными заключениями.

Князь уже направлялся к выходу.

Во дворе нас ожидала коляска.

Мещерский остановился у дверцы и обратился ко мне:

— Теперь поедете к секретарю Ланского. Мне нужно знать, кто занимался его бумагами и имел ли он отношение к переправе.

— А вы, ваше сиятельство?

— Встречусь с Кочетовым. Полагаю, у него найдутся сведения, которых он пока не счел нужным сообщить письменно.

— О человеке, упомянутом камер-юнкером?

— И о нем тоже.

Князь сел в коляску.

Богуславский остался со мной.

— Где принимает секретарь? — спросил я.

— В доме покойного. Его предупредили.

— Тогда отправимся туда.

Я посмотрел вслед уезжающему экипажу.

Мещерский не позволял себе пренебрегать служебными формальностями. Даже обладая влиянием, он предпочитал действовать через людей, имевших соответствующие полномочия.

Мне стоило последовать его примеру.

В губернии я не раз добивался результата благодаря тому, что окружающие не ожидали серьезных возражений от бедного регистратора.

Петербург обещал иные условия.

Здесь даже самый очевидный вопрос мог остаться без ответа, если я не обладал правом его задавать.

Дом Ланского находился на Английской набережной.

Нас встретил пожилой слуга, представившийся Савелием, и проводил в небольшую гостиную. В доме сохранялся обычный порядок, но по поведению прислуги было заметно, что смерть хозяина нарушила привычную жизнь.

Через несколько минут появился секретарь покойного.

Никита Илларионович Сырцов оказался молодым человеком с правильной речью и обстоятельными манерами. Ему было около тридцати лет. Одет он был скромно, но аккуратно, держался с достоинством.

— Господин Нечаев? — спросил он.

— Да. А это господин Богуславский, служащий при князе Мещерском.

Мы обменялись поклонами.

Сырцов пригласил нас пройти в кабинет.

На письменном столе лежали книги и связки корреспонденции. Часть бумаг была убрана в шкаф, остальные секретарь приготовил для передачи следствию.

— Мне сообщили, что вас интересуют последние поручения Марка Андреевича, — сказал он.

— Прежде всего те, которые относятся к переправе, — ответил я.

Сырцов посмотрел на меня с удивлением.

— К переправе?

— Вам ничего об этом не известно?

— Последние дни господин Ланской действительно требовал некоторые хозяйственные ведомости. Но я не знал, что они касаются моста.

— А какие именно ведомости?

— По поставкам леса, железным изделиям, оплате рабочих. Он просил найти сведения о нескольких подрядчиках.

— Для себя?

— Именно.

— Вы помогали ему?

— Собирал доступные выписки.

— Он объяснил цель?

— Сказал, что необходимо разобраться в старом хозяйственном споре.

Я сделал запись.

— Ланской имел отношение к этим работам по службе?

— Никакого.

— Возможно, вкладывал собственные средства?

— Мне об этом неизвестно.

— Принимал участие в заключении подрядов?

— Не принимал.

— Может быть, состоял в комиссии, которая проверяла расходы?

Сырцов отрицательно покачал головой.

— Марк Андреевич не занимался подобными вопросами. Его придворное положение и гражданская служба никак не были связаны с устройством мостов.

— Тогда зачем ему понадобились отчеты?

— Этого я не знаю, сударь.

Ответ прозвучал достаточно уверенно.

Я попросил перечислить последние служебные обязанности Ланского, чтобы убедиться, что секретарь правильно понимает вопрос.

Сырцов объяснил, что камер-юнкер выполнял поручения, связанные с деловой перепиской и приемом отдельных просителей. Некоторым знакомым он помогал передавать обращения нужным людям.

Однако хозяйственные ведомости о переправах в его обязанности не входили.

Такое обстоятельство не делало интерес Ланского преступным или даже особенно подозрительным. Человек мог выяснять сведения по личной просьбе, помогать знакомому или заниматься частным имущественным спором.

Но после его убийства следовало установить причину этой неожиданной работы.

— Когда он впервые попросил вас найти такие документы? — спросил я.

Сырцов открыл записную книгу.

— В прошлый вторник.

— То есть за несколько дней до смерти?

— Да.

— Что произошло во вторник?

— Ничего необычного. Марк Андреевич вернулся после встречи и велел подготовить перечень последних поставок для Исаакиевской переправы.

— С кем встречался?

— Не знаю.

— Где?

— Тоже не могу сказать. Он уехал после полудня и вернулся к вечеру.

— Один?

— Насколько мне известно.

Я попросил показать записи о выездах Ланского.

Сырцов объяснил, что частные поездки хозяина подробно не отмечались, но распоряжения о подаче экипажа записывали.

Мы нашли нужную дату.

Ланской велел приготовить экипаж к двум часам.

Вернулся около шести.

Никакого адреса указано не было.

— Кто сопровождал его? — спросил Богуславский.

— Кучер.

— Он здесь?

— Нет. Отправился к родственникам за город еще вчера утром. Вернется завтра.

— Его имя?

— Федор Семенович Неверов.

Я записал.

— Распоряжались выездом лично?

— Я передал приказ кучеру.

— Ланской не называл место назначения?

— Нет.

Получалось, что во вторник камер-юнкер куда-то ездил, а после возвращения внезапно заинтересовался хозяйственными документами.

Возможная связь была очевидной, но доказывать ее еще предстояло.

— Вы не пытались выяснить, что именно он ищет? — спросил я.

Сырцов несколько смутился.

— Марк Андреевич не любил расспросов о личных делах.

— Но вы были его секретарем.

— Именно поэтому старался выполнять поручения без ненужного любопытства.

Богуславский хмыкнул.

— Удобное качество для секретаря.

— Не всегда, сударь, — ответил Сырцов. — Иногда оно сильно осложняет работу после смерти хозяина.

Я попросил показать собранные им выписки.

Секретарь достал из шкафа тонкую папку.

Внутри находились перечни поставщиков, несколько счетов и копии хозяйственных отчетов. Все было разложено по датам.

На одном листе красными чернилами отмечены две записи.

Первая касалась отправки строительного леса.

Вторая — выдачи железных изделий для работ на переправе.

— Кто сделал пометы? — спросил я.

— Сам Марк Андреевич.

— Что они означают?

— Не объяснил.

— А зачем выделил именно эти строки?

— Полагаю, считал их важными.

Я внимательно сверил числа.

Даты поставки и приемки отличались на несколько дней. Само по себе это не было нарушением: груз могли отправить раньше, получить позднее, а окончательный расчет оформить еще позже.

Но Ланской почему-то отметил именно эти записи.

— У вас есть подлинные книги, из которых сделаны выписки?

— Нет. Они хранятся у соответствующих подрядчиков.

— Кто составлял копии?

— Часть я переписал сам. Остальное прислали из других контор.

— Можно установить, из каких именно?

Сырцов указал на пометы в верхних углах листов.

Мы переписали адреса.

Некоторые относились к торговым домам, другие — к учреждениям, занимавшимся хозяйственными расходами.

Последний лист выделялся среди остальных.

На нем отсутствовали обычные отметки о происхождении. Значились лишь несколько сумм и фамилия человека, подтвердившего окончание работ.

Я показал документ Сырцову.

— Откуда он?

Секретарь нахмурился.

— Не помню.

— Вы его переписывали?

— Нет. Это не моя рука.

— Тогда кто принес?

Он некоторое время рассматривал лист.

— Полагаю, Марк Андреевич получил его лично.

— Почему так считаете?

— Я впервые вижу эту бумагу. Остальные готовил сам или принимал через нашу контору.

— Вы уверены?

— Да.

Я еще раз осмотрел лист.

Внизу стояла подпись, которую разобрать полностью не удалось. Она была похожа на фамилию должностного лица, а не на отметку обычного работника.

Однако никаких выводов по этому поводу я не сделал.

Важнее было выяснить, кто передал Ланскому документ и когда.

— Этот лист мы заберем для сверки, — сказал Богуславский.

Сырцов согласился, но попросил оформить передачу в установленном порядке.

Я оценил его осторожность.

Богуславский составил короткую опись, секретарь подписал ее, после чего документ убрали к остальным материалам.

Разговор продолжился в гостиной.

Сырцов рассказал о последних двух днях Ланского.

В среду камер-юнкер почти не покидал дома и долго занимался перепиской.

В четверг отправился на переправу, вернулся к вечеру и потребовал найти сведения о приемке работ.

В пятницу утром принимал нескольких посетителей, имена которых секретарь не запомнил.

Вчера, незадолго до отъезда в дом на Галерной улице, отправил письмо Мещерскому.

— Вы знали о письме? — спросил я.

— Знал, что он собирается написать князю.

— Почему?

— Марк Андреевич велел приготовить чистый конверт и попросил узнать, прибыл ли князь в Петербург.

— Вы сообщили, что не прибыл?

— Да.

— Что он ответил?

Сырцов задумался.

— Сказал, что ждать больше нельзя.

Эта фраза заслуживала внимания.

— Почему нельзя?

— Не объяснил.

— Он выглядел встревоженным?

— Последние дни был заметно раздражительнее обычного. Несколько раз велел проверять, не приходили ли незнакомые люди.

— Приходили?

— Да.

Я поднял голову.

— Когда?

— Позавчера вечером. Мужчина спросил, может ли поговорить с Марком Андреевичем. Я сообщил, что хозяин занят и принимает только по предварительному приглашению.

— Как представился посетитель?

— Назвал фамилию, но я ее не запомнил.

— Вы записали?

— К сожалению, нет.

— Опишите его.

Сырцов попытался вспомнить.

Мужчина среднего роста, лет сорока, одет в темный сюртук и дорожный плащ. Говорил уверенно, но без повышенного тона.

Никаких необычных примет секретарь не заметил.

— Он оставил письмо? — спросил я.

— Нет.

— Назвал цель визита?

— Сказал, что вопрос касается прежних обязательств Марка Андреевича.

— Хозяин узнал о посетителе?

— Разумеется.

— Что ответил?

— Велел больше его не принимать.

Я записал.

— Без объяснений?

— Да.

Возможно, этот человек имел отношение к убийству. Возможно, просто пришел по денежному или личному делу.

Ланской был известен при дворе, имел множество знакомых и, судя по найденным записям, участвовал в частных поручениях. Нежелательные посетители могли появляться у него по самым разным причинам.

— Что-нибудь еще показалось вам необычным за последние дни? — спросил я.

Сырцов подумал.

— Марк Андреевич велел приготовить небольшой кожаный футляр для документов. Обыкновенно он носил бумаги в папке, но на этот раз потребовал футляр, который можно было закрыть на застежку.

— Когда?

— Вчера утром.

— Вы видели, что он положил внутрь?

— Нет.

— А вечером футляр был при нем?

— Да.

— Значит, он действительно собирался взять с собой бумаги.

— Очевидно.

— Какие именно?

— Этого я не знаю.

Мы помолчали.

Именно здесь начиналась главная трудность.

По предварительным сведениям, из вещей Ланского исчез пакет частной переписки. Однако никто пока не подтвердил, что пакет находился у него вечером.

Секретарь видел футляр, но не видел содержимого.

Пристав обнаружил футляр пустым.

Между этими обстоятельствами могло быть преступление.

А могла оказаться самая обычная ситуация: человек принес пустой футляр, рассчитывая получить документы на встрече.

— Марк Андреевич говорил, что должен забрать пакет? — спросил я.

Сырцов кивнул.

— Да. Именно так.

— У кого?

— Не назвал.

— Где?

— Тоже не сказал.

— Тогда почему вы уверены, что речь идет о частной переписке?

Секретарь посмотрел на меня.

— Потому что он сам употребил эти слова.

— Дословно?

— Сказал: «Сегодня мне должны передать часть частной переписки, после чего я смогу понять, кто действительно прав».

Я записал фразу.

Она была важнее самого футляра.

Ланской не просто собирался получить документы. Он рассчитывал с их помощью разрешить какой-то спор.

Но о чем?

О работах на переправе?

О человеке, которого нужно доставить Кочетову?

Или о совершенно другом деле?

Ответа пока не было.

Богуславский закрыл папку.

— Никита Илларионович, просим вас сохранить все служебные и личные бумаги покойного в нынешнем порядке. Без разрешения следствия ничего не уничтожать и не передавать посторонним.

— Разумеется.

— Если вспомните имя посетителя, который приходил позавчера, сообщите немедленно.

— Непременно.

Я поднялся.

— Благодарю. Вы нам помогли.

Сырцов проводил нас до передней.

Уже возле двери он остановил меня:

— Алексей Петрович, позволю себе спросить...

— Слушаю.

— Господина Ланского убили из-за этих бумаг?

Я посмотрел на него.

— Пока мы этого не знаем.

Секретарь кивнул.

— Он последние дни действительно много работал. Я сперва подумал, что у него какие-то денежные затруднения. Но потом увидел, что он ищет старые ведомости, которые не имели отношения к его собственным счетам.

— Вы говорили с ним об этом?

— Один раз. Он попросил меня не беспокоиться.

— И вы больше не спрашивали?

— Нет.

В его голосе прозвучало сожаление.

Я не стал утешать человека пустыми словами.

Сырцов исполнял свои обязанности так, как считал правильным. Он не обязан был предугадывать убийство.

Мы попрощались.

На улице Богуславский предложил вернуться к князю.

Я согласился, но по дороге попросил остановиться у дома, где нам предстояло определить мое временное жилье.

Еще утром Мещерский распорядился найти для меня недорогую комнату поблизости от его собственных квартир. Богуславский поручил это одному из служащих.

Теперь требовалось проверить, подойдет ли помещение и сколько придется платить.

Служащий встретил нас возле небольшого дома на боковой улице.

Звали его Федор Кириллович Бронцев.

Он сообщил, что хозяйка согласна сдавать комнату за умеренную плату, если жилец не станет принимать шумных компаний и задерживать расчет.

Я заверил, что шумные компании меня не интересуют.

Мы поднялись на второй этаж.

Комната оказалась небольшой, но чистой. Узкая кровать, стол у окна, шкаф для одежды и два стула составляли почти всю обстановку.

Окно выходило во двор.

Мне вполне подходило.

Хозяйка, сухощавая женщина лет шестидесяти, назвалась Пелагеей Савельевной Дудиной. Она подробно объяснила порядок оплаты, условия пользования лестницей и часы, когда слуги запирают наружную дверь.

Мы договорились.

Я внес плату за первую неделю и распорядился доставить мой дорожный сундук из квартиры Мещерского.

Богуславский записал адрес.

— Теперь, Алексей Петрович, вы почти столичный житель.

— Для полного счастья не хватает жалованья, которое позволило бы платить за это жилье без постоянных подсчетов.

— К жалованью придется привыкнуть. Оно редко соответствует представлениям человека о собственных заслугах.

— Вы говорите из опыта?

— Из многолетнего.

Мы вышли на улицу.

Я посмотрел на дом и запомнил расположение ворот.

В дальнейшем мне предстояло часто возвращаться сюда поздно, а незнание собственного адреса было бы весьма досадным обстоятельством для человека, которого уже называют следователем Империи.

Хотя само это название пока казалось мне несколько преждевременным.

Мой действительный чин оставался скромным.

Покровительство Мещерского открывало двери, но не освобождало от необходимости доказать собственную полезность.

После губернского дела я получил шанс начать новую жизнь. Теперь следовало не испортить его.

Князь вернулся от Кочетова уже под вечер.

Мы встретились в его кабинете.

Мещерский предложил мне изложить результаты посещения дома Ланского, и я последовательно рассказал о найденных документах, показаниях дворника, возможном третьем посетителе и разговоре с секретарем.

Он слушал внимательно, изредка задавая вопросы.

Особенно заинтересовался записной книжкой покойного.

— «Нельзя смешивать два дела без объяснения», — повторил князь. — Любопытная запись.

— Мне тоже показалась важной, — сказал я. — Ланской сам понимал, что занимается двумя вопросами, которые нельзя соединять без достаточных оснований.

— А затем написал мне письмо, где упомянул оба.

— Значит, либо обнаружил связь, либо решил, что времени на отдельное объяснение уже нет.

Мещерский задумался.

— Что вы выяснили о его отношении к переправе?

— Никакого служебного отношения не имел. Секретарь подтвердил. Последние несколько дней Ланской собирал хозяйственные документы по личной инициативе.

— Откуда возник интерес?

— Неизвестно. Во вторник он куда-то ездил, после чего начал запрашивать ведомости. Завтра сможем поговорить с кучером.

— А найденные бумаги?

— Счета за поставки, перечни работ, сведения о приемке. Есть несколько расхождений, но пока нельзя утверждать, что они свидетельствуют о нарушениях.

Богуславский передал князю копии.

Мещерский просмотрел их.

— Вы намерены самостоятельно судить о состоянии моста?

— Нет. Предлагаю найти людей, которые выполняли работы, и проверить сведения по независимым источникам.

— Именно это и следует сделать.

Он положил документы на стол.

— Теперь о другом вопросе.

Я выпрямился.

— Кочетов?

— Да.

— Он знает, кого Ланской хотел доставить к нему?

— Знает, что речь идет о человеке, располагающем сведениями по старому служебному делу.

— Какому именно?

— Пока не могу вам сказать.

Я удивился.

— По какой причине?

Мещерский посмотрел на меня.

— Потому что сведения имеют ограниченный круг допуска, а ваше поручение сейчас касается убийства Ланского. Если оба дела действительно связаны, я сообщу необходимое.

— Но камер-юнкер сам упомянул их в одном письме.

— Это еще не дает нам права раскрывать все обстоятельства.

Я хотел возразить, но удержался.

В прежней жизни мне тоже приходилось работать с материалами, которые нельзя было передавать каждому участнику расследования. Не все ограничения были бессмысленными, хотя раздражали почти всегда.

— Понимаю, ваше сиятельство.

— Рад слышать. Однако я не собираюсь скрывать от вас то, что необходимо для работы. Кочетов подтвердил: Ланской должен был поговорить с ним в ближайшие дни. Предполагалось, что камер-юнкер передаст важные сведения. Теперь эта встреча не состоится.

— Значит, документы, которые он собирал, могли предназначаться Кочетову.

— Возможно.

— А кто еще знал о предстоящем разговоре?

Мещерский помолчал.

— Вот это вопрос, на который у меня пока нет ответа.

Я сделал запись.

— Если убийца знал, что Ланской собирается говорить с Кочетовым, он мог попытаться предотвратить встречу.

— Мог.

— Но сам факт убийства этого не доказывает.

— Верно.

Князь откинулся на спинку кресла.

— Что вы предлагаете на завтра?

— Допросить двух установленных посетителей Ланского. Выяснить, кому камер-юнкер велел передать сообщение после второй встречи. Проверить хозяйственные ведомости и установить, кто отказал ему в осмотре переправы.

— А третий посетитель?

— Пока о нем почти ничего не известно. Возможно, он вообще не входил в кабинет. Но если удастся установить, кто пришел после десяти часов, это позволит проверить обстоятельства смерти.

Мещерский кивнул.

— Хорошо. Богуславский, обеспечьте необходимые бумаги. Господину Баранову сообщите, что мы рассчитываем на сотрудничество и не намерены подменять его следствие.

— Слушаюсь.

Князь посмотрел на часы.

— На сегодня достаточно. Вы оба с дороги, а завтра понадобится ясная голова.

Я поднялся.

— Ваше сиятельство, еще один вопрос.

— Слушаю.

— Кто готовит официальный проезд через Исаакиевскую переправу?

Мещерский назвал несколько учреждений, которые участвовали в согласовании движения, и объяснил, что подробный порядок еще уточняется.

— Людей ожидается много? — спросил я.

— Достаточно. Часть экипажей сопровождает служебные грузы, часть предназначена для чиновников и приглашенных лиц.

— Когда назначено?

— Через несколько дней.

— А кто отвечает за состояние моста?

— Это мы выясним завтра. Не думаю, что вам следует начинать знакомство с Петербургом с обвинения всех подрядчиков разом.

Я улыбнулся.

— Не собирался.

— Тогда отдыхайте.

На этом разговор закончился.

Когда я вышел от Мещерского, уже начинало темнеть.

Богуславский проводил меня до лестницы.

— Ваш сундук доставили, — сообщил он. — Комната готова.

— Благодарю.

— Завтра зайду за вами в восемь.

— Не раньше?

— Вы сами попросили начать расследование без задержек.

— Я не жалуюсь.

Он остановился.

— Алексей Петрович, не забывайте, что князь серьезно рассчитывает на вас.

— Знаю.

— Здесь все устроено иначе, чем в губернии. Не каждый человек, которому вы зададите неприятный вопрос, станет оправдываться. Некоторые просто потребуют объяснить, по какому праву вы вмешиваетесь в их дела.

— Именно поэтому мне нужны документы.

— И осторожность.

— Это я тоже понимаю.

Богуславский коротко кивнул.

Мы попрощались.

Я отправился к своему новому жилью пешком, рассчитывая немного разобраться в расположении ближайших улиц.

Петербург оказался гораздо оживленнее губернского города. Даже в поздний час попадались экипажи, у лавок продолжались разговоры, а возле пристани рабочие заканчивали разгрузку.

Мне приходилось внимательно смотреть по сторонам, чтобы не пропустить нужный поворот.

За день я узнал о Ланском достаточно много.

Он занимался частной перепиской, имел знакомых при дворе, пользовался услугами торговых контор и перед смертью заинтересовался работами на мосту.

Но главного мы пока не выяснили.

Почему именно он обнаружил несоответствия в хозяйственных ведомостях?

Кто сообщил ему о возможной опасности?

Зачем камер-юнкер собирался связать этот вопрос с человеком, которого ожидал Кочетов?

И наконец, кто приходил к Ланскому после ухода двух известных посетителей?

Последний вопрос казался наиболее близким к обстоятельствам убийства.

Если неизвестный действительно входил в кабинет, он мог оказаться последним человеком, видевшим камер-юнкера живым.

Однако я не собирался объявлять его преступником, не установив даже имени.

Слишком многое оставалось неизвестным.

Хозяйка встретила меня возле лестницы.

— Алексей Петрович, к вам приходили.

Я остановился.

— Кто?

— Мальчишка с письмом. Сказал, что велено передать лично, да ждать не может.

— Вы его знаете?

— Нет. Первый раз видела.

— Что за письмо?

Она протянула небольшой конверт.

На нем стояли мои имя и фамилия.

Ни обратного адреса, ни подписи отправителя.

Я взял письмо и поднялся к себе.

Комната выглядела почти так же, как во время осмотра. Дорожный сундук стоял у стены, вещи были сложены на кровати.

Я поставил свечу на стол и осмотрел конверт.

Печати не было. Край был аккуратно завернут внутрь.

Письмо можно было открыть, не повреждая бумагу.

Я развернул лист.

Текст оказался коротким.

«Господин Нечаев.

Если вы действительно хотите узнать, почему погиб камер-юнкер Ланской, начните с переправы.

Проверьте, кто подписал приемку последних работ на Исаакиевском мосту и почему мастера не допустили к повторному осмотру.

Особенно советую найти Клима Пантелеевича Половцева.

Он знает больше, чем указано в официальных бумагах.

Не откладывайте разговор. После назначенного проезда исправлять ошибки будет поздно».

Подписи не было.

Я перечитал записку.

Неизвестный отправитель знал не только о смерти Ланского, но и о моем участии в расследовании. Кроме того, он упоминал мастера, о котором мы еще не слышали.

Имя следовало проверить.

Само предупреждение могло быть искренним. Возможно, человек боялся открыто говорить о нарушениях. Возможно, работал на переправе и не желал потерять место.

Однако меня занимало другое.

Я посмотрел на конверт.

Адрес был указан полностью: улица, дом, этаж и фамилия квартирной хозяйки.

Этот адрес я получил всего несколько часов назад.

О нем знали Богуславский, служащий, помогавший с устройством, сама хозяйка и люди, переносившие мои вещи. Возможно, кто-то еще успел узнать от них.

Но круг оставался небольшим.

Я спросил хозяйку, когда приходил мальчишка.

— Около часа назад, — ответила она.

— Что-нибудь передал на словах?

— Только велел вручить непременно сегодня.

— Как выглядел?

Она описала подростка в простой куртке, с коротко остриженными волосами.

Никаких особенных примет.

— Он спрашивал меня по имени? — уточнил я.

— Нет. Сразу сказал, что письмо для господина Нечаева.

— И назвал номер комнаты?

— Да.

Я поблагодарил ее.

Когда дверь закрылась, вернулся к столу и еще раз осмотрел написанное.

Предупреждение содержало вполне проверяемые сведения. Неизвестный указывал конкретного мастера, определенные работы и обстоятельство, которое можно было подтвердить или опровергнуть.

Но почему он не обратился к Баранову или Мещерскому?

Зачем направил письмо непосредственно мне?

И кто сообщил ему, где я поселился?

Я достал тетрадь и записал имя Половцева.

Затем составил перечень людей, которым был известен мой новый адрес.

Начать предстояло с простого: выяснить, кто мог передать эти сведения постороннему человеку.

После этого нужно было найти мастера и проверить утверждения о переправе.

Пока я не имел оснований считать записку ни предупреждением доброжелателя, ни частью преступного замысла.

Но одно обстоятельство не вызывало сомнений.

Кто-то внимательно следил за нашим расследованием.

И этот человек успел узнать о моем переезде прежде, чем я сам провел в новой комнате хотя бы один вечер.

Я убрал письмо в папку вместе с дневными записями.

Завтра следовало начать не только с посетителей Ланского.

Прежде всего мне хотелось выяснить, кто именно решил, что вправе указывать мне направление расследования, и откуда этому человеку известно столько подробностей о моих действиях.

Глава 2. Тот, кто пришел третьим

— Пелагея Савельевна, кто встретил посыльного у ворот?

Хозяйка уже собиралась запирать наружную дверь, когда я снова спустился в переднюю. Пришлось объяснить, почему меня так заинтересовал мальчишка, доставивший письмо.

— Да никто его не встречал, Алексей Петрович. Постучался, я отворила. Спросил вас, отдал конверт и убежал.

— Он назвал номер комнаты?

— Назвал.

— А откуда узнал, на каком этаже я поселился, не объяснил?

— Не спрашивала. Думала, от ваших знакомых пришел.

Она посмотрела на меня с некоторым беспокойством.

— Неприятности какие-нибудь?

— Пока не знаю. Вы говорили, что у вас снимают комнаты служащие. К ним часто приносят письма?

— Бывает. Только обычно приходят знакомые рассыльные. А этого я прежде не видела.

— Сколько ему лет?

— Лет двенадцать, пожалуй. Может, четырнадцать. Маленький еще.

— Что было на нем?

Хозяйка описала короткую серую куртку, потертые штаны и сапоги, которые казались мальчишке велики. На голове у него была простая фуражка без какого-либо знака.

Описание подходило к доброй половине городских посыльных.

Я попросил вспомнить, не приносил ли он других писем и не спрашивал ли о жильцах до моего приезда.

— Нет. Сразу к вам. И ведь по имени назвал, будто давно знаком.

— А не заметили, откуда он пришел?

— Со двора. Через калитку.

— Один?

— Кажется, один. За ним я не смотрела.

Больше хозяйка ничего сообщить не могла.

Я поблагодарил ее и поднялся к себе. Узнать отправителя по этим приметам было почти невозможно, зато оставался другой путь: проверить, кто получил сведения о моем новом адресе и кому передал их дальше.

В первую очередь следовало поговорить с Бронцевым, помогавшим Богуславскому нанимать жилье. Он сопровождал мои вещи и общался со здешними слугами. Но обвинять его в причастности к неизвестному письму на таком основании было бы нелепо.

Я составил для Богуславского короткую записку, переписал текст полученного предупреждения и велел хозяйке отправить оба листа с надежным человеком. За доставку пришлось заплатить отдельно.

Вместе с письмом я передал просьбу не упоминать о новом предупреждении посторонним, пока мы не установим, откуда оно появилось.

Затем вернулся к записям.

Письмо Ланского князю Мещерскому и анонимное послание имели одну общую особенность: оба отправителя настойчиво советовали проверить переправу. Но покойный камер-юнкер не утверждал, что мост опасен. Он сообщал лишь о противоречиях в документах и необходимости независимого осмотра.

Неизвестный автор пошел дальше. Он уже указывал определенного мастера, который якобы располагал важными сведениями.

Откуда ему было известно, что Половцев знает больше остальных?

Вполне возможно, автор сам работал при переправе. В таком случае скрытность объяснялась страхом потерять место. Если же предупреждение посылал кто-то посторонний, следовало выяснить, почему он выбрал именно меня.

Я записал оба предположения и закрыл тетрадь.

На завтра у нас были назначены встречи с двумя последними посетителями Ланского. От их показаний зависело, удастся ли установить, зачем камер-юнкер вообще собирал сведения о мосте.

Утром Богуславский пришел без опоздания.

В руках он держал мою вчерашнюю записку.

— Князю доложил, — сказал он, едва мы поздоровались. — Его сиятельство желает знать, почему вы предпочли сообщить о неизвестном отправителе письменно, а не явились сами.

— Потому что уже было поздно.

— Он полагает, что для подобных известий подходящего часа не существует.

— Передайте, что впредь учту.

Богуславский снял перчатки, но садиться не стал.

— А я хотел бы прежде услышать ваше мнение. Откуда этот человек узнал адрес?

— Пока не установил. Начать предлагаю с Бронцева и работников, переносивших мои вещи.

— Бронцев уже отвечал на вопросы.

— Когда?

— Сегодня утром. Я вызвал его сразу после получения вашей записки.

Это меня обрадовало.

— Что сообщил?

— Адрес он назвал хозяйке, кучеру и двум служащим, которые помогали с сундуком. Кроме того, оставил запись о найме в своей служебной книге.

— Книга доступна посторонним?

— Стоит в общей комнате. Если человек знает, что ищет, посмотреть ее нетрудно.

— Значит, сведения могли получить не только те, кто непосредственно участвовал в переезде.

— Именно.

Богуславский положил записку на стол.

— Но есть и другой вариант. Вас могли проводить от дома Мещерского до нового жилья.

— Могли.

— Вы никого не заметили?

— Специально не смотрел. Тогда у меня еще не было оснований опасаться наблюдения.

— Теперь основания появились.

Я согласился.

— А что думает князь?

— Считает письмо заслуживающим внимания, но не желает, чтобы вы немедленно поверили неизвестному советчику.

— Вчера он уже говорил мне об этом.

— Сегодня повторил. Очевидно, надеется, что со второго раза распоряжение подействует.

Я не стал отвечать на замечание.

Богуславский сообщил, что следственный пристав Баранов установил личности обоих посетителей Ланского и ожидает нас к девятому часу.

Первым был счетовод торгового дома, вторым — работник, нанятый для обслуживания переправы. Их показания еще не сверили между собой.

— А третий? — спросил я.

— Пока неизвестен. Баранов нашел еще одного человека, который мог видеть его возле двора. Однако пристав просил не делать выводов до разговора.

— Тогда отправимся немедленно.

Я взял тетрадь и дорожную папку.

У дверей Богуславский остановился.

— И еще. Мещерский поручил выяснить, действительно ли существует мастер по фамилии Половцев.

— Удалось?

— Существует. Клим Пантелеевич Половцев служит при работах на переправе. Мастер опытный, с начальством уживается плохо. Недавно спорил с людьми, принимавшими выполненные работы.

— Из-за чего?

— Этого пока не знаем.

— Значит, неизвестный отправитель сообщил по крайней мере один проверяемый факт.

— Да. Но существование мастера не доказывает правдивости всего письма.

Я посмотрел на Богуславского.

— Вы сегодня удивительно настойчивы.

— Мне велено не допускать, чтобы вы за один день нашли преступника, произвели несколько арестов и успели поссориться со всеми столичными учреждениями.

— С последним будет трудно.

— Я так и сказал князю.

Мы вышли из дома.

Баранов встретил нас в том самом кабинете, где нашли Ланского.

На этот раз помещение оставалось закрытым для посторонних. У двери дежурил полицейский служитель. В соседней комнате приготовили стол для записи показаний.

Пристав сообщил, что оба посетителя явились по вызову.

— Начнем со счетовода, — предложил он. — Тот принес хозяйственные ведомости. Полагаю, его рассказ поможет установить, что именно интересовало покойного.

Первого свидетеля звали Кириллом Семеновичем Каргиным.

Ему было около тридцати пяти лет. Невысокий, худощавый, с усталым лицом и аккуратно подстриженными волосами. Держался он почтительно, но видно было, что полицейский вызов нарушил привычный порядок его дня.

— Я уже объяснял, господин пристав, — начал он, едва сел, — что никакого отношения к смерти Марка Андреевича не имею. Мне велели принести счета, я принес. Больше ничего.

— Мы пока ни в чем вас не обвиняем, — ответил Баранов. — Расскажите о вчерашнем вечере с самого начала.

Каргин работал при торговом доме, который занимался речными перевозками. Ланской прежде обращался к его хозяину по частным делам, поэтому просьба принести ведомости не показалась счетоводу необычной.

Он получил распоряжение днем и к вечеру явился на Галерную улицу.

— Во сколько? — спросил я.

— Около девятого часа.

— Можете уточнить?

— На Васильевском острове я задержался с расчетами. Оттуда поехал сюда. Думаю, начало десятого.

Я открыл вчерашние записи.

Дворник Прохоров утверждал, что Ланской приехал после девяти, а затем принял первого посетителя. Если Каргин действительно прибыл в начале десятого, противоречия пока не было.

— Кто вас впустил? — спросил я.

— Дворник.

— Он проводил до кабинета?

— Нет. Показал дверь, а я постучал.

— Ланской открыл сам?

— Сам.

— В каком состоянии он находился?

Каргин удивился вопросу.

— В обыкновенном. Разве что спешил.

— Как это выражалось?

— Сразу попросил показать счета и сказал, что времени мало. Я предложил разобрать ведомости по порядку, а он велел начать с последних поставок.

— Каких именно?

— Строительного леса и крепежного железа.

Я попросил объяснить, какое отношение торговый дом имел к этим работам.

Оказалось, его хозяин обеспечивал доставку части материалов, но не участвовал непосредственно в ремонте переправы. Каргин вел расчеты за перевозки.

— Ланской интересовался стоимостью? — спросил я.

— Сначала да. Потом стал расспрашивать, когда груз доставили.

— Вы ответили?

— Показал записи.

— Что его не устроило?

Счетовод задумался.

— Один счет относился к грузу, отправленному в среду. Приемка стояла пятницей. Марк Андреевич спросил, могло ли железо оказаться на месте раньше.

— И что вы сказали?

— Что могло. Не все грузы проходят через нашу контору. Иногда подрядчик получает материалы от другого поставщика.

— Значит, сам по себе счет не подтверждал, когда железо действительно поступило на переправу?

— Совершенно верно.

Каргин отвечал без заметных затруднений. Его объяснение соответствовало обычному порядку хозяйственных расчетов, насколько я успел в нем разобраться.

— А почему Ланской так заинтересовался датами?

— Не знаю. Он несколько раз сравнивал их со своей записной книжкой. Потом спросил, кто подписывал окончательную приемку.

— Вы назвали фамилию?

— Сказал, что нужно обращаться в контору работ. Наши люди отвечали только за перевозку.

— Как он отреагировал?

— Попросил оставить копии и пообещал возместить расходы.

Я посмотрел на Баранова.

Пристав сделал пометку.

— Сколько времени длилась встреча? — спросил я.

— Минут пятнадцать, может, двадцать.

— Вы смотрели на часы?

— Нет. Но в главной конторе меня ожидали, поэтому задерживаться я не собирался.

— Когда уходили, кого-нибудь встретили?

— Да. Возле двери стоял человек в рабочей одежде.

— Вы его знали?

— Нет.

— Можете описать?

Каргин сообщил, что мужчина был выше среднего роста, широкоплечий, с короткой бородой. Держал шапку в руках и стоял возле стены.

Я попросил уточнить, видел ли он лицо.

— Видел. Если предъявите, думаю, узнаю.

— Разговаривали?

— Нет.

— А Ланской что-нибудь сказал ему при вас?

— Сказал, чтобы тот подождал.

Я поднял голову.

— Вы слышали это своими ушами?

— Да. Когда уходил, дверь кабинета еще была открыта. Марк Андреевич обратился к человеку: «Погодите немного, я сейчас».

Это позволяло установить, что второй посетитель не появился неожиданно. Ланской знал о его присутствии и собирался принять.

— А вы сами через какие ворота вышли? — спросил Баранов.

— Через главный двор. Дворник проводил.

— После этого куда направились?

— В контору.

— Кто подтвердит?

— Помощник управляющего. Я вернулся, когда они еще работали.

Пристав записал его имя.

Я попросил Каргина подробнее рассказать об обнаруженном расхождении.

Счетовод объяснил, что в одной ведомости значилась доставка определенного количества крепежного железа, а в другой — оплата за перевозку меньшей партии. При этом окончательная сумма соответствовала первоначальному заказу.

— Такое случается? — спросил я.

— Случается, если груз разделили и часть доставили своими повозками.

— Есть документы, подтверждающие разделение?

— В нашей конторе нет. Возможно, у подрядчика имеются.

— Вы лично видели перевозимые материалы?

— Нет. Счета составляю по сообщениям приемщиков.

— Значит, не можете подтвердить ни количество, ни фактическое состояние груза?

— Не могу.

Вот это обстоятельство имело значение.

Ланской мог сравнивать сведения, которые по отдельности выглядели совершенно правильными, но не объясняли всей последовательности поставок.

Однако отсюда еще не следовало, что кто-то сознательно скрывал нарушение.

Для этого требовались документы других участников.

Я поблагодарил Каргина и попросил его оставить точный адрес конторы. Он охотно согласился и даже предложил предоставить подлинные расчетные книги, если последует официальное распоряжение.

Когда счетовод вышел, Баранов посмотрел на меня.

— Что скажете?

— Пока не вижу оснований подозревать его в убийстве. Нужно проверить время возвращения и происхождение копий.

— Именно этим и займемся.

— А второй посетитель уже здесь?

— Ожидает.

Баранов распорядился пригласить его.

Второго свидетеля звали Мироном Васильевичем Мартыновым.

Он оказался человеком лет сорока, высоким и крепко сложенным. На руках у него были следы тяжелой работы, а на лице — несколько старых шрамов. Говорил он негромко, но отвечал без лишней робости.

— Служу при переправе, — объяснил он. — Больше десяти лет на воде работаю. Сейчас помогаю мастерам при осмотре и замене креплений.

— Ланского прежде знали? — спросил я.

— Видел несколько раз. В последний раз он приезжал на мост.

— Когда?

— В конце прошлой недели.

— Что ему понадобилось?

— Хотел посмотреть работы на одной из барок.

— На какой?

— На той, где недавно меняли крепления.

Я попросил назвать участок.

Мартынов объяснил расположение барки относительно берега и соседних опор. Из его слов следовало, что речь идет не обо всей переправе, а об определенном месте, где проводились недавние работы.

— Кто ими руководил? — спросил я.

— Мастера. Старшим был Половцев.

При упоминании фамилии я вспомнил вчерашнее анонимное письмо.

— Клим Пантелеевич?

— Он самый.

— Вы с ним знакомы?

— Конечно. Вместе работаем.

— Ланской разговаривал с ним?

— Хотел, да не застал. Клим Пантелеевич тогда был на другом участке.

— Кто отказал камер-юнкеру в осмотре?

Мартынов поудобнее устроился на стуле.

— Из конторы распоряжение пришло. Посторонних к работам не допускать.

— Кто передал распоряжение?

— Помощник смотрителя.

— Его имя?

— Аверьян Фомич Зубков.

Я записал.

— А кто приказал самому Зубкову?

— Не знаю, сударь. Я при их разговорах не был.

— Могло быть обычное распоряжение о безопасности работ?

— Могло. Когда крепления меняют, лишним людям там делать нечего.

Ответ мне понравился своей определенностью.

Мартынов не пытался выдать предположения за факты и не спешил обвинять начальство.

— Тогда почему Ланской решил, что с работами что-то не так?

Работник посмотрел на меня.

— Этого у него надо было спрашивать.

— Теперь уже не спросишь.

— Вот потому и говорю только то, что знаю.

Я предложил ему рассказать о вчерашней встрече с самого начала.

Оказалось, днем к Мартынову приходил молодой человек с запиской от Ланского. В ней содержалась просьба явиться вечером в дом на Галерной улице.

— Записка сохранилась? — спросил я.

— Нет. Я ее дома оставил.

— Значит, можно получить?

— Можно. Жена покажет.

— Кто передал?

— Не знаю. Молодой, лет двадцати с небольшим. Одет прилично, говорил учтиво.

— Назвался?

— Сказал, что от камер-юнкера.

— Вы прежде его видели?

— Нет.

Я попросил описать внешность посыльного.

Среднего роста, темные волосы, узкое лицо. На нем был серый сюртук и дорожный плащ.

Ничего, что позволяло бы без труда установить личность.

— Вы поверили записке? — спросил я.

— Она была от господина Ланского. Я уже обещал поговорить с ним, если понадоблюсь.

— Когда обещали?

— В день его приезда на мост.

— Что именно должны были рассказать?

— Все, что знаю о работах.

— А вы знали о каких-нибудь нарушениях?

Мартынов задумался.

— Я не мастер, сударь. Мне велели укрепить настил, я укрепил. Другим людям поручили железо. Кто принимал, мне не докладывали.

— Тогда что могло заинтересовать Ланского?

— Он расспрашивал, почему некоторые крепления заменили раньше назначенного срока.

— И почему?

— Старые посчитали ненадежными.

— Кто посчитал?

— Начальство.

— Вы лично видели старые крепления?

— Видел. Некоторые действительно пора было менять.

— А новые?

— Видел, как доставили часть железа. Но устанавливал не я.

Я сделал запись.

Получалось, что Мартынов мог подтвердить лишь отдельные работы и не располагал полными сведениями о приемке. Тем не менее его показания позволяли проверить существование ремонта, о котором писал Ланской.

— Во сколько вы вчера приехали на Галерную улицу?

— После девяти.

— Долго ожидали?

— Недолго.

— Встретили счетовода?

— Человека с бумагами. Он вышел из комнаты, когда я уже стоял возле двери.

— Вы его узнаете?

— Думаю, да.

Баранов велел привести Каргина.

Тот вошел, и оба свидетеля подтвердили, что видели друг друга вечером.

Пристав записал результат опознания.

— Теперь расскажите, о чем говорил с вами Ланской, — попросил я.

Мартынов потер ладонью колено.

— Он спросил, кто в последний раз осматривал барку. Я сказал, что мастер Половцев. Тогда спросил, может ли Клим Пантелеевич прийти к нему лично.

— Что вы ответили?

— Что попробую передать.

— Вы передали?

— Сегодня утром. До того как меня сюда вызвали.

Я поднял голову.

— Значит, Половцев уже знает о смерти Ланского?

— Знает. У нас с утра только об этом и говорят.

— Как он отреагировал?

Мартынов помолчал.

— Сказал, что теперь придется говорить с другими людьми.

— С кем именно?

— Не назвал.

— Где его можно найти?

— На переправе. Если не отправили по делам.

— Вы уверены, что он сегодня работает?

— Утром видел.

Я записал.

Вчерашнее письмо неизвестного отправителя теперь получало подтверждение: Половцев действительно существовал, был связан с ремонтом и мог располагать сведениями, которые интересовали Ланского.

Но возникал другой вопрос.

Почему мастер не обратился к камер-юнкеру раньше, если знал о возможном нарушении?

— Мирон Васильевич, — спросил я, — Половцев сам считал работы выполненными неправильно?

Мартынов подумал.

— Он спорил с приемщиками. Говорил, что бумаги подписали раньше, чем все проверили.

— Кто подписал?

— Люди из конторы.

— Назвать можете?

— Не знаю.

— Из-за чего именно спорили?

— Не слышал всего. Клим Пантелеевич при мне сказал, что не станет отвечать за чужую поспешность.

Это была уже достаточно определенная фраза.

— Когда он ее произнес?

— После того, как велели закончить работы.

— Кто велел?

— От начальства передали.

— От какого?

— Из конторы, сударь. Вы у них спросите.

Я отметил необходимость найти Зубкова и получить документы о приемке.

— А Ланской вчера говорил, что намерен встретиться еще с кем-то? — спросил я.

Мартынов задумался.

— Говорил, что ожидает ответа.

— От кого?

— Не назвал.

— Каким образом должен был получить ответ?

— Не знаю.

— Он просил вас что-нибудь передать?

— Да.

Я отложил перо.

— Что именно?

— Велел сказать Половцеву, чтобы тот не приходил на мост один, пока не разберутся с бумагами.

— Почему?

— Я спросил. Ланской ответил, что не хочет причинить мастеру неприятности.

— А еще?

Мартынов опустил глаза.

— Сказал, что вечером должен явиться человек, который поможет понять, кто подписал спорные бумаги.

— Когда именно вечером?

— После моего ухода.

— Ланской назвал имя?

— Нет.

Я посмотрел на Баранова.

Пристав тоже обратил внимание на ответ.

— Это был третий посетитель? — спросил он.

— Может, и он. Мне Ланской имени не называл.

— А вы видели кого-нибудь, когда выходили? — продолжил я.

— Возле двора стоял мужчина.

— Опишите.

Мартынов попытался вспомнить.

— В темном плаще. Ростом примерно с меня, может, ниже. Лицо не рассмотрел.

— Он направлялся к кабинету?

— Стоял возле конюшни.

— Один?

— Насколько видел.

— Разговаривали?

— Нет.

— Он смотрел на вас?

— Не заметил.

Это было первое прямое подтверждение, что после двух известных посетителей возле флигеля действительно находился еще один человек.

Но мы по-прежнему не знали, входил ли он в кабинет и был ли связан с убийством.

— Во сколько вы ушли? — спросил Баранов.

Мартынов назвал приблизительное время.

Я сверил его с показаниями дворника.

Возникло небольшое расхождение: Прохоров считал, что второй посетитель ушел раньше, чем утверждал сам Мартынов.

— На часы смотрели? — спросил я.

— Нет.

— Тогда откуда знаете время?

— Слышал бой часов, когда проходил по улице.

— Какой именно час?

— Не помню точно.

Получалось, что оба свидетеля определяли время приблизительно. Разница в четверть часа не давала оснований обвинять кого-либо во лжи.

Однако для установления момента убийства даже такая неточность имела значение.

Я попросил Мартынова рассказать, куда направился после выхода из двора.

Он объяснил, что отправился домой и по пути зашел к знакомому работнику, чтобы передать поручение относительно утренней смены.

Имя знакомого записали.

После этого свидетеля отпустили, предварительно получив адрес и обещание не покидать город без уведомления полиции.

Когда дверь закрылась, Баранов некоторое время изучал составленные записи.

— Теперь у нас есть два подтвержденных посетителя, — сказал он. — И сведения о третьем, которого видел не один человек.

— Но никто не утверждает, что тот вошел к Ланскому, — заметил Богуславский.

— Именно.

Я разложил перед собой записи.

Первый посетитель принес счета.

Второй сообщил о работах на переправе и разговоре с Половцевым.

После ухода Мартынова камер-юнкер ожидал человека, способного объяснить, кто подписал спорные документы.

С высокой вероятностью речь шла о третьем посетителе. Но подтверждать это следовало осторожно.

— Есть еще одна деталь, — сказал я. — В записной книжке Ланского стояло: «Третий — только по условию».

Баранов кивнул.

— Помню.

— Возможно, третья встреча зависела от результата двух предыдущих.

— Каким образом?

— Например, Ланской должен был сначала получить счета и сведения о работах. Если они подтверждали его подозрения, он соглашался принять третьего человека.

Богуславский возразил:

— Но если встреча зависела от результата, кто должен был сообщить третьему, что условие выполнено?

Вопрос был справедливым.

Я посмотрел на записи.

— Возможно, сам Ланской отправил посыльного.

— Когда?

— Пока не знаем.

— Тогда нужно выяснить, уходил ли кто-нибудь из дома между двумя первыми встречами и появлением неизвестного мужчины.

Баранов сразу сделал пометку.

— Проверим всех служащих, которые находились возле двора. Кроме того, мне сообщили, что одна из работниц кухни видела человека, проходившего к заднему флигелю. Ее сейчас разыскивают.

— Она сможет назвать время? — спросил я.

— Пока неизвестно.

Я вспомнил рассказ Мартынова.

— И еще нужно проверить мужчину у конюшни. Он мог ожидать сигнала или просто находиться там по своим делам.

Богуславский поднялся.

— Вы намерены сейчас отправиться на переправу?

— Да. Прежде всего хочу поговорить с Половцевым.

— А здесь?

— Баранов продолжит проверять показания. Нам нет необходимости заниматься всем одновременно.

Пристав согласился.

Он предложил направить с нами полицейского служащего, знакомого с местными конторами, но Богуславский счел достаточным княжеское поручение.

Перед уходом я попросил Баранова обратить внимание на записку, найденную среди вещей Ланского: «Не доверять расписке».

— Если выяснится, кто именно приносил документы для третьей встречи, эта запись может приобрести значение.

— Проверим, — ответил он. — Но пока не станем считать ее указанием на конкретного человека.

На этом мы расстались.

На переправе было многолюдно.

С Васильевского острова тянулись повозки с товарами, навстречу ехали экипажи, пешеходы старались обходить грузчиков и рабочих, переносивших деревянные брусья. В нескольких местах настил ремонтировали, поэтому движение замедлялось.

Мы остановились возле берега и некоторое время наблюдали за работой.

Внешне мост не производил впечатления сооружения, которое требовалось немедленно закрывать. Но я не собирался судить о его надежности по виду настила. Для этого нужны были знания, которых у меня не было.

Богуславский спросил у одного из рабочих, где найти старшего мастера Половцева.

Тот указал на строение возле складского двора.

— Клим Пантелеевич с утра там были. Только сейчас, может, на барках.

Мы направились к мастерской.

Внутри двое мужчин разбирали железные изделия, а третий сверял записи в небольшой книге. При нашем появлении он отложил перо и представился Семеном Афанасьевичем Лыткиным, помощником мастера.

— Нам нужен Клим Пантелеевич Половцев, — сказал Богуславский.

— Он сейчас не здесь.

— Где можно найти?

— Уходил на дальний участок. Обещал вернуться к обеду.

— Когда именно ушел?

— Не более получаса назад.

Лыткин говорил без всякого беспокойства. Очевидно, отсутствие мастера не считалось чем-то необычным.

— Вы можете передать ему записку? — спросил я.

— Могу.

— Мы расследуем убийство камер-юнкера Ланского. Нам известно, что покойный намеревался поговорить с вашим мастером о работах на переправе.

При упоминании Ланского Лыткин перестал заниматься счетной книгой.

— Об этом уже все говорят, — ответил он. — Только Клим Пантелеевич ничего мне не объяснял.

— Он действительно был знаком с Ланским?

— Насколько знаю, нет. Камер-юнкер приходил сюда, спрашивал его, но не застал.

— А Половцев узнал о его приезде?

— Разумеется. Ему передали.

— Как он отреагировал?

— Сказал, что давно пора кому-нибудь проверить наши бумаги.

Я попросил объяснить.

Лыткин пожал плечами.

— Мастер с конторой спорит. Они требуют записывать работы оконченными, а он желает прежде все осмотреть. Из-за этого и сердятся друг на друга.

— Кто именно требует?

— Из конторы распоряжения приходят.

— А кто их подписывает?

— По-разному.

— Вы сами участвуете в приемке работ?

— Иногда. Но окончательно решает старший.

— Значит, Половцев?

— По мастерской части. А за деньги и сроки отвечают другие.

Это соответствовало словам Мартынова и помогало понять, почему Ланской интересовался сразу двумя видами документов: хозяйственными расчетами и актами о выполненных работах.

Неудивительно, что сведения могли расходиться. Счетовод получал отчет о доставке материала, мастер отвечал за его установку, а лицо, оформлявшее приемку, могло опираться на несколько документов.

Нарушение появлялось тогда, когда кто-то подтверждал завершение работы, не имея достаточных оснований.

Но пока мы не знали, происходило ли это на самом деле.

— Лыткин, — спросил я, — кто принимал последние работы на переправе?

— Господин Зубков из конторы. Еще двое служащих приезжали.

— Сам Половцев присутствовал?

— Не при всех осмотрах.

— Почему?

— Отправляли в другое место.

— Кто распоряжался?

— Господин Зубков.

Я записал.

— Скажите, когда принимали работы, о которых сейчас идет спор?

Лыткин задумался.

— В начале недели.

— А мастер после этого проверял участок?

— Проверял.

— Нашел недостатки?

— Он лучше объяснит. Я отвечаю только за то, что видел.

— Хорошо. А что видели вы?

Помощник провел нас к открытому складу.

Там хранились деревянные детали, железные скобы и различные крепления. Лыткин показал несколько изделий, которые предназначались для замены.

— Вот такие доставили на прошлой неделе. Часть установили, остальные пока лежат.

Я осмотрел железо.

На первый взгляд изделия мало отличались друг от друга, кроме размеров. Но определить их пригодность без специалиста не мог.

— Все относятся к одной поставке? — спросил я.

— Нет. Эти привезли раньше, те позже.

— Можно установить, сколько поступило в каждый день?

— В книгах записано.

— А сколько установили?

— Тоже должно быть.

— Вы сами сверяли?

Лыткин покачал головой.

— Клим Пантелеевич велел сверить после того, как закончат работы.

— Но в бумагах они уже приняты?

Помощник посмотрел на меня.

— Не все. Часть приняли, потому что участок открыли для прохода.

— Значит, некоторые работы продолжались после приемки?

— Бывает и так, если недоделки не мешают движению.

Он произнес это как совершенно обычное объяснение.

Я не стал спорить.

Вполне возможно, порядок позволял принимать часть работ отдельно, а затем завершать остальные. Однако документы должны были отражать действительное состояние сооружения.

— Кто определяет, мешает недостаток движению или нет?

— Мастера. И те, кто осматривает.

— А если их мнения расходятся?

Лыткин усмехнулся.

— Тогда начинаются наши неприятности.

Богуславский попросил уточнить, что это означает.

— Мастеру велят переделать, а денег на переделку не дают. Потом требуют объяснить задержку. Он отвечает, что предупреждал заранее. Начальство сердится. Вот и вся история.

В его словах не было ничего загадочного. Обычный служебный спор между людьми, отвечающими за разные стороны одного дела.

Но именно такой спор мог привести к тому, что бумага сообщала одно, а на месте происходило другое.

— Половцев когда-нибудь отказывался подписывать документы? — спросил я.

— Случалось.

— Недавно?

— Да.

— По какому вопросу?

— Не хотел подтверждать, что проверил все крепления. Сказал, что части работ не видел.

— Его заставили подписать?

— Нет. Позвали другого человека.

— Кого?

Лыткин назвал фамилию младшего мастера, которого я прежде не встречал.

Я записал.

— Этот человек действительно осматривал участок?

— Не знаю. Может, и осматривал.

Помощник неожиданно остановился возле двери.

— Господа, вы ведь из следствия по делу Ланского?

— Да, — ответил Богуславский.

— Тогда скажите, Клима Пантелеевича собираются обвинять в чем-нибудь?

— Пока речь только о показаниях, — ответил я.

— Он человек упрямый, но честный. Из-за бумаг с начальством ругается, потому что не желает чужую работу на себя записывать.

— Мы это учитываем.

— А если он не придет по вызову, не думайте, что скрывается. У него работы по горло.

Я посмотрел на часы.

— Нам необходимо поговорить с ним сегодня. Желательно до вечера.

— Передам.

Я достал лист, написал имя Половцева и просьбу явиться к Мещерскому для объяснений. Указал адрес и время, когда князь сможет его принять.

Богуславский добавил короткое подтверждение, что разговор состоится в его присутствии.

Лыткин принял письмо.

— Как только мастер вернется, отдам лично.

— Он умеет читать?

Помощник посмотрел на меня с удивлением.

— Конечно.

— Хорошо. Тогда попросите его самого ответить, когда сможет прийти.

Мы поблагодарили Лыткина и вышли.

Возле моста нас остановил полицейский служащий, которого направил Баранов.

Он передал небольшую записку.

Пристав сообщал, что удалось найти еще одну свидетельницу вечерних событий в торговом дворе Пасынкова. Она видела неизвестного мужчину возле заднего флигеля, однако не могла подтвердить, что тот вошел непосредственно к Ланскому.

Кроме того, управляющий Тишнев представил список людей, находившихся в доме после девяти часов.

В этом списке не было никого, кто подходил бы под описание третьего посетителя.

Я прочел сообщение Богуславскому.

— Значит, неизвестный не числился среди работников двора, — сказал он.

— Или его просто не внесли в список. Нужно выяснить, кто этот список составлял.

— Тишнев.

— Он сам мог не знать обо всех пришедших. В доме несколько помещений и два входа.

— Тогда придется проверять каждого служащего.

— Не каждого. Сначала тех, кто находился возле заднего проезда.

Богуславский кивнул.

Я попросил полицейского передать Баранову, чтобы особое внимание уделили времени появления неизвестного мужчины.

Если он пришел после ухода Мартынова, это сокращало промежуток между его возможным визитом и смертью камер-юнкера.

Но при отсутствии точных часов нельзя было определять момент убийства с уверенностью до нескольких минут.

Полицейский отправился обратно.

Мы с Богуславским остались возле переправы.

Через мост продолжали проходить люди. Рабочие занимались настилом, по берегу перевозили материалы, приказчики громко спорили с возчиками о порядке разгрузки.

Обычная городская работа.

Я не видел причин немедленно прекращать движение, хотя некоторые документы вызывали вопросы.

— Хотите взглянуть на участок, о котором говорил Мартынов? — спросил Богуславский.

— Хочу. Но только вместе с человеком, который отвечает за безопасность осмотра.

Он согласился.

Мы вернулись к Лыткину.

Тот направил с нами опытного работника и объяснил, до какого места можно пройти, не мешая людям.

На настиле были заметны следы недавней замены досок. Под нами находились барки, поддерживавшие конструкцию. В нескольких местах рабочие укрепляли соединения и проверяли крепления.

Я попросил сопровождающего показать участок, о котором спорил Половцев.

Мужчина указал на соединение возле одной из опор.

— Здесь недавно переделывали. Мастер хотел проверить повторно, но пока не успел.

— Что именно переделывали?

Он объяснил доступными словами.

Я выслушал и попросил повторить, когда заметил, что не вполне понял его объяснение.

Работник не удивился.

В отличие от некоторых чиновников, он не считал позором признание человека в недостатке специальных знаний.

— Главное, сударь, — сказал он, — чтобы крепление не работало само по себе. Здесь все друг с другом связано. Одну часть поправишь, другая может повести себя иначе. Потому мастер и хотел осмотреть после переделки.

— А до переделки участок был открыт?

— Был.

— Движение не прекращали?

— Только на время самой работы.

— Значит, наличие недоделки еще не означает, что мост нельзя использовать?

— Не всегда. Смотря какая недоделка.

— А в данном случае?

Работник посмотрел на соединение.

— Я бы сперва мастера спросил.

Это был лучший ответ из всех возможных.

Мы вернулись на берег.

Я записал увиденное, не пытаясь изображать техническое заключение.

На тот момент следствие располагало сведениями о споре по приемке работ, но не имело доказательств, что мост представляет непосредственную опасность.

Если Ланской действительно обнаружил серьезное нарушение, оно должно было подтверждаться чем-то более определенным, чем расхождения в счетах.

Именно поэтому встреча с Половцевым становилась необходимой.

К конторе, где хранились хозяйственные книги, мы подошли после полудня.

Богуславский предъявил распоряжение Мещерского. Служащий, встретивший нас, внимательно прочел его и сообщил, что необходимые документы можно будет показать после разрешения старшего чиновника.

— Где он сейчас? — спросил я.

— Уехал по служебным делам.

— Когда вернется?

— К вечеру.

— Тогда кто исполняет его обязанности?

— Господин Зубков.

Фамилия была уже знакома.

Я попросил пригласить Аверьяна Фомича.

Через несколько минут перед нами появился мужчина лет сорока, плотный, аккуратно одетый, с выражением человека, которого оторвали от важного занятия.

Он поклонился Богуславскому, затем посмотрел на меня.

— Чем могу служить?

Я представился и объяснил, что расследуем обстоятельства смерти камер-юнкера Ланского.

— Очень прискорбное происшествие, — ответил Зубков. — Но какое отношение оно имеет к нашей конторе?

— Ланской интересовался работами на переправе и обращался сюда за разрешением на осмотр.

— Был такой разговор.

— Вы участвовали?

— Да.

— Почему ему отказали?

— Потому что он не представил надлежащего поручения. Обычные посетители не могут вмешиваться в работы по собственному желанию.

— Он намеревался распоряжаться рабочими?

— Требовал допустить его к осмотру.

— Вместе с мастером?

— Не уточнял.

— А вы спросили, что именно его беспокоит?

Зубков помедлил.

— Он говорил о каких-то несоответствиях. Я предложил представить их письменно.

— Представил?

— Не знаю. К нам новых бумаг от него не поступало.

— Вы сообщили старшему о его обращении?

— Разумеется.

— Кому именно?

Зубков назвал Чердынцева.

Я записал имя.

— Савве Романовичу?

— Да. Он ведает частью служебной переписки и получил сведения о подготовке предстоящего проезда.

— В каком качестве участвовал в приемке работ?

— Он не принимал работы лично. Ему передавали сводные ведомости.

— Значит, техническое состояние переправы оценивали другие люди?

— Конечно.

Ответ Зубкова соответствовал тому, что мы слышали ранее.

Чердынцев мог получать сведения о работах, не участвуя в их непосредственной проверке. Поэтому упоминание его фамилии само по себе ничего не доказывало.

— Кто подписал окончательную приемку участка? — спросил я.

Зубков назвал нескольких служащих и младшего мастера, о котором уже говорил Лыткин.

— А Половцев?

— Отказался поставить подпись на одном из листов.

— По какой причине?

— Считал, что нужно проверить дополнительные крепления.

— Проверили?

— Да.

— Кто?

Зубков повторил фамилию младшего мастера.

— У вас есть письменное заключение?

— Имеется.

— Можем ознакомиться?

Он снова посмотрел на распоряжение Богуславского.

— Если оно касается именно этих бумаг, то, полагаю, можем.

Мы прошли в соседнюю комнату.

Зубков вынул нужную книгу и показал записи.

В них действительно значилось, что дополнительная проверка проведена. Подпись принадлежала другому мастеру.

Но к книге был приложен лист с замечаниями Половцева, написанными раньше.

Я прочел его внимательно.

Мастер требовал повторно проверить несколько соединений после завершения работ.

Ни слова о том, что мост непременно опасен.

Ни требования немедленно остановить движение.

Только просьба не считать определенный участок окончательно проверенным до дополнительного осмотра.

— Что стало с этим требованием? — спросил я.

— Его рассмотрели.

— Где ответ?

Зубков показал запись о дополнительной проверке.

— Вот.

— Половцеву сообщили результат?

— Должны были.

— Кто именно?

— Не помню.

Я сделал пометку.

— А сам мастер видел заключение?

— Не могу сказать.

Богуславский обратился ко мне:

— Алексей Петрович, получается, спор был не только о работах, но и о порядке их приемки.

— Пока выходит именно так.

Я повернулся к Зубкову.

— Скажите, мог Половцев требовать повторного осмотра даже после того, как другой мастер признал участок исправным?

— Мог обратиться с объяснением к начальству.

— Он обращался?

— Письменно — нет. По крайней мере, мне неизвестно.

Я вспомнил слова Лыткина.

Половцев не желал отвечать за чужую поспешность.

Возможно, мастер просто отказывался ставить подпись под работами, которые лично не проверял. Такая осторожность не была доказательством нарушения.

Но если в действительности имелись серьезные недостатки, он мог знать о них больше остальных.

Мы закончили ознакомление с книгами и поблагодарили Зубкова.

Тот спросил, потребуется ли ему явиться к следственному приставу.

— Пока нет, — ответил Богуславский. — При необходимости вас уведомят.

У дверей Зубков задержал меня.

— Господин Нечаев, позволю заметить, что любые работы вызывают споры между мастерами. Не все они имеют отношение к безопасности.

— Согласен.

— Половцев человек опытный, но упрямый. Если бы выполнять всякое его требование, мы бы половину времени занимались проверками.

— А если не выполнять ни одного?

Зубков посмотрел на меня.

— Такого я не говорил.

— Именно поэтому нам и нужно установить, какое требование было обоснованным.

Он ничего не ответил.

Я попрощался и вышел.

Обратно мы ехали уже после трех часов.

Богуславский всю дорогу просматривал свои записи. Я же пытался сопоставить сведения, полученные от Мартынова, Лыткина и Зубкова.

Все трое подтверждали существование спора о приемке работ.

Однако причины описывали по-разному.

Мартынов знал, что мастер отказался отвечать за непроверенный участок. Лыткин утверждал, что Половцев требовал дополнительного осмотра. Зубков показывал запись, согласно которой проверка состоялась и сооружение признали исправным.

Эти показания не обязательно противоречили друг другу.

Возможно, все произошло именно так.

Половцев выразил сомнение, начальство распорядилось провести проверку, другой мастер ее выполнил и подписал заключение.

Но оставался вопрос, который пока никто не объяснил.

Почему после этого Ланской продолжал собирать документы и добиваться встречи с князем?

— О чем задумались? — спросил Богуславский.

— О том, что мы пока не нашли серьезного нарушения.

— Зато нашли основания для проверки.

— Да. Но Ланской, похоже, опасался не обычной ошибки в приемке.

— Почему вы так решили?

— Он действовал скрытно, обращался к Мещерскому, искал частную переписку. Если бы речь шла только о споре двух мастеров, достаточно было подать жалобу через соответствующее учреждение.

Богуславский отложил записи.

— Вы забываете, что камер-юнкер мог выполнять чью-то личную просьбу.

— Не забываю. Но тогда нужно установить, чью именно.

— Значит, возвращаемся к его последним посетителям.

Я кивнул.

— И к человеку, которого он собирался принять третьим.

— По-прежнему считаете его главным подозреваемым?

— Нет. Пока считаю человеком, которого необходимо найти. Если он действительно встречался с Ланским, возможно, именно у него находились документы, которые камер-юнкер ожидал получить.

Богуславский посмотрел на меня.

— А если это был обыкновенный служащий, проходивший через двор?

— Тогда проверка снимет вопрос.

Он согласился.

Наш разговор прервал кучер, сообщивший, что мы подъезжаем к дому Мещерского.

Возле входа нас ожидал молодой служащий из княжеской канцелярии.

— Господин Богуславский, для вас письмо.

Он протянул сложенный лист.

Богуславский прочел и передал мне.

Сообщение пришло от Лыткина.

Помощник мастера уведомлял, что Клим Пантелеевич Половцев получил наше приглашение, прочел его и согласился прибыть к князю вечером.

Внизу находилась собственноручная приписка:

«Господам, разыскивающим меня по делу Ланского. Буду к шестому часу. Прошу предоставить возможность объяснить все подробно, без присутствия служащих переправной конторы.

К. Половцев».

Я прочел несколько раз.

— Значит, мастер получил письмо.

— Получил, — подтвердил Богуславский. — Теперь осталось его дождаться.

— Нужно показать это Мещерскому.

Мы поднялись.

Князь находился в кабинете и занимался бумагами.

Выслушав наш доклад, он прежде всего спросил о состоянии переправы.

— Вы обнаружили основания считать ее опасной?

— Пока нет, ваше сиятельство, — ответил я. — Имеются разногласия по приемке части работ. Мастер Половцев отказывался подписывать документы, однако другой специалист впоследствии подтвердил исправность участка.

— Почему отказался первый?

— Этого мы еще не установили. Сегодня вечером он обещал явиться лично.

Мещерский посмотрел на письмо.

— Хорошо. До разговора с ним никаких служебных выводов делать не будем.

— Я согласен.

— Что еще?

Я рассказал о двух последних посетителях Ланского.

Князь заинтересовался словами Мартынова о том, что камер-юнкер ожидал человека, способного объяснить происхождение спорных документов.

— Имя неизвестно?

— Да. Третий посетитель мог появиться после ухода речного работника, но мы пока не доказали, что он действительно входил в кабинет.

— А дворник?

— В нужное время находился возле конюшни. Самого мужчину не видел.

— Кто видел?

— Приказчик Ратманов и, возможно, еще одна работница. Баранов продолжает проверку.

Мещерский задумался.

— Если Ланской собирался получить частную переписку, этот человек вполне мог ее принести.

— Мог. Но в таком случае необходимо выяснить, почему он явился так поздно и куда исчез после убийства.

— Пристав занимается розыском?

— Да.

— Хорошо. А что с анонимным письмом?

Я передал князю подлинник.

Он прочел его внимательно.

— Автор знает о Половцеве.

— Это подтвердилось. Мастер действительно спорил с людьми, принимавшими работы.

— И больше ничего?

— Из письма пока ничего.

Мещерский положил его перед собой.

— Не нравится мне способ, которым вас направляют к нужным людям.

— Мне тоже, ваше сиятельство.

— Тогда почему следуете советам неизвестного отправителя?

— Потому что часть сведений можно проверить независимо. Мы не обязаны верить автору, чтобы выяснить, действительно ли Половцев располагает важной информацией.

Князь кивнул.

— Разумно. Но помните, что человек, который сообщает вам правду, не обязательно действует в ваших интересах.

Я запомнил замечание.

В губернском расследовании мне приходилось сталкиваться с подложными документами, ложными показаниями и сознательным сокрытием улик.

Но здесь обстоятельства складывались иначе.

Неизвестный не требовал принять готовую версию. Он предлагал проверять вполне определенные факты.

И пока все его сведения подтверждались.

Это не делало автора письма надежным союзником.

Скорее наоборот: чем больше он знал, тем важнее было выяснить, откуда получал информацию.

Мещерский поручил Богуславскому продолжить проверку доставки письма и людей, осведомленных о моем новом адресе.

Затем велел приготовить отдельную комнату для разговора с Половцевым.

— Мастер просит объяснить все без присутствия переправных чиновников. Это условие разумно. Но я хочу, чтобы при разговоре находились вы оба.

Мы согласились.

До назначенного часа оставалось около двух часов.

Я воспользовался временем, чтобы привести записи в порядок.

К пяти часам мы установили еще несколько обстоятельств.

Бронцев подтвердил, что в день моего переезда адрес комнаты был внесен в общую служебную книгу. Богуславский выяснил, кто имел к ней доступ, и поручил проверить посещения.

Ни один из опрошенных не признался, что передавал мой адрес неизвестному человеку.

Однако утверждать, будто сведения могли получить только люди из княжеской канцелярии, было нельзя.

Вещи перевозил наемный кучер, хозяйка разговаривала с соседями, а слуги помогали заносить сундук.

О моем прибытии в Петербург уже знали несколько человек.

Любой наблюдатель, решивший проследить за мной, мог установить место нового жилья без особенных усилий.

Получалось, что точность адреса выглядела более тревожной, чем была на самом деле.

Я сообщил об этом Мещерскому.

Князь согласился, что пока нет причин подозревать собственных служащих.

— Но проверку не прекращайте, — добавил он. — Если кто-то намеренно интересуется вашим распорядком, хотелось бы узнать причину прежде, чем он предпримет что-нибудь еще.

Между тем от Баранова поступило новое сообщение.

Пристав установил, что счетовод Каргин действительно вернулся вечером в контору торгового дома. Его видели двое служащих.

Мартынов после посещения Ланского зашел к знакомому работнику, который подтвердил разговор и приблизительное время.

Оба свидетеля могли ошибаться на несколько минут, однако теперь имелись независимые сведения, что после своих встреч они отправились по обычным делам.

Это не доказывало их полной непричастности к преступлению, но делало версию непосредственного участия менее вероятной.

С третьим посетителем определенности по-прежнему не было.

Работница кухни видела мужчину, который прошел возле заднего флигеля, но не могла утверждать, что тот вошел к Ланскому.

Ее описание не позволяло уверенно отличить неизвестного от любого другого служащего или посетителя торгового двора.

Баранов обещал продолжить проверку.

Я отложил сообщение.

В расследовании появились два направления.

Первое вело к неизвестному человеку, который мог встретиться с Ланским последним.

Второе — к переправе, документам о работах и мастеру Половцеву.

Связь между ними оставалась предположительной.

В записной книжке покойного имелась важная фраза: «Третий — только по условию».

Но никто не знал, что именно означало это условие.

Возможно, Ланской собирался принять третьего посетителя только после проверки счетов и разговора с Мартыновым.

Возможно, речь вообще шла о другой встрече.

Пока нельзя было уверенно соединить эти обстоятельства.

Я решил начать разговор с Половцевым не с обвинений в адрес приемщиков, а с выяснения того, каким образом мастер оказался связан с Ланским.

Если он действительно намеревался передать камер-юнкеру документы, следовало установить, какие именно.

И кто еще знал о предстоящей передаче.

Без нескольких минут шесть Богуславский вошел в кабинет.

— Все приготовлено. Мастера ожидают у входа.

— Он уже приехал?

— Нет. Я распорядился, чтобы его проводили немедленно, как только появится.

Мы перешли в соседнюю комнату.

На столе лежали копии документов, привезенных с переправы. Я расположил их по датам, чтобы не тратить время на поиски во время разговора.

Рядом положил записку мастера.

Мещерский появился ровно в шесть.

— Половцева еще нет?

— Нет, ваше сиятельство, — ответил Богуславский.

Князь посмотрел на часы.

— Подождем.

Прошло четверть часа.

Затем еще столько же.

Мастер не приехал.

Мещерский поручил одному из служащих выяснить, не задержали ли посетителя у ворот или в передней.

Ответ пришел быстро: Половцева никто не видел.

Я попросил разрешения отправить человека на переправу.

— Возможно, мастер задержался из-за работ, — сказал я. — Лыткин предупреждал, что у него много обязанностей.

— Тогда он мог бы прислать известие, — заметил Богуславский.

— Мог. Но пока неизвестно, что произошло.

Князь согласился.

Служащего направили к мастерской. Другому поручили узнать, не возвращался ли Половцев домой.

Мы продолжили ждать.

К половине седьмого стало ясно, что назначенная встреча не состоится вовремя.

Мещерский убрал часть бумаг.

— Странно. Человек сам просил о разговоре и подтвердил, что придет.

— Возможно, испугался, — предположил Богуславский.

— Возможно, — ответил князь. — Но прежде выясним, действительно ли он свободен распоряжаться своим временем.

Я посмотрел на письмо Половцева.

Короткая приписка не содержала ни угроз, ни просьб о помощи. Мастер просто подтвердил назначенный час и хотел говорить без присутствия людей из переправной конторы.

Если он передумал, мог сообщить об этом.

Если задержался по работе, тоже имел возможность передать записку через помощника.

Но пока никаких известий не поступало.

Я вспомнил слова Мартынова о том, что Ланской просил Половцева не ходить на мост одного.

Тогда я не придал им большого значения.

Теперь они заслуживали внимания.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — позволите уточнить одно обстоятельство?

— Говорите.

— Вчера Ланской предупредил Мартынова, чтобы тот передал Половцеву просьбу не появляться на переправе одному, пока не выяснят происхождение спорных документов.

— Почему?

— Не объяснил. Но если камер-юнкер считал, что мастеру угрожают неприятности, его предупреждение могло быть связано с теми же людьми, от которых он сам ожидал документы.

Мещерский внимательно выслушал.

— Вы предполагаете, что Половцев мог подвергнуться опасности?

— Пока лишь не исключаю.

— Тогда нужно установить, кто видел его последним.

Богуславский поднялся.

— Я отправлю дополнительного человека.

Князь согласился.

Мы получили первые сведения уже после семи.

Служащий, направленный к мастерской, нашел Лыткина. Тот сообщил, что Половцев вернулся после полудня, прочел наше приглашение и собственноручно написал ответ.

После этого некоторое время занимался бумагами.

Около четвертого часа мастер собрал несколько записей и объявил, что ему необходимо отлучиться.

— Куда? — спросил я служащего.

— Лыткин не знает. Половцев сказал только, что собирается подготовиться к разговору с князем.

— Он отправился один?

— Да.

— На каком экипаже?

— Пешком.

— В какую сторону?

— Лыткин утверждает, что мастер вышел через двор к улице, но дальше его не видел.

— А домой Половцев заходил?

— Пока не удалось выяснить.

Я посмотрел на часы.

От мастерской до дома Мещерского можно было добраться значительно быстрее, чем за три часа.

Если Половцев действительно вышел около четырех, к шести он вполне успевал явиться на встречу.

Но теперь было уже начало восьмого, а мастер так и не появился.

Мещерский распорядился передать сведения Баранову и попросить его людей помочь в поисках.

Я предложил самому отправиться к мастерской.

Князь разрешил, но потребовал взять с собой Богуславского и одного из служащих, знакомых с районом переправы.

— И не забывайте, Нечаев, — сказал он, — мы еще не знаем, что произошло. Человек мог изменить планы, заболеть, задержаться у знакомых или получить новое поручение. Не начинайте с худшей версии только потому, что она кажется вам более подходящей к обстоятельствам убийства.

— Понимаю, ваше сиятельство.

— Тогда выясните факты.

Я собрал бумаги, которые могли понадобиться, и направился к выходу.

У двери Богуславский остановил меня.

— Алексей Петрович, письмо мастера оставьте здесь.

— Почему?

— Если понадобится сверить его руку с другими записями, князю лучше иметь подлинник.

Я положил письмо обратно на стол.

Богуславский был прав.

Теперь значение имела не только обещанная встреча, но и само происхождение ответа. Пока Лыткин утверждал, что видел, как Половцев писал его собственноручно. Однако позднее эти сведения предстояло проверить.

Мы спустились во двор.

Коляска уже стояла у крыльца.

Перед отъездом я попросил служащего еще раз назвать время, когда Половцева видели в последний раз.

— Около четвертого часа, Алексей Петрович. Лыткин запомнил, потому что перед этим мастер велел закончить одну работу без него.

— А кто-нибудь еще видел, как он выходил?

— Один из подручных. Его показания совпадают.

— Значит, после четырех часов о передвижениях Половцева нам ничего не известно?

— Пока ничего.

Я сел в коляску.

Еще утром мастер находился на переправе, разговаривал с помощниками и собирался дать объяснения. Днем получил наше приглашение и подтвердил, что явится к князю. Затем вышел из мастерской с бумагами.

До дома Мещерского он не добрался.

Теперь нам предстояло восстановить его путь от переправы до места назначенной встречи.

И начать следовало с самого простого: выяснить, куда именно Клим Пантелеевич Половцев направился после того, как покинул мастерскую около четвертого часа.

Глава 3. Переправа без мастера

Когда мы добрались до мастерских, рабочие уже собирались расходиться, но в небольшом строении возле берега еще горел свет. За открытой дверью двое мужчин убирали инструменты, а третий, сидевший за столом, что-то записывал в книгу.

Лыткин поднялся нам навстречу.

— Половцев не возвращался? — спросил я.

— Нет, сударь. А разве он не у князя?

— Не явился. Мы приехали выяснить, куда он отправился после вашего разговора.

Помощник отложил перо.

— Я ему письмо собственноручно передал. Он прочел, ответ написал и сказал, что придет непременно. Не понимаю, что могло задержать.

— Давайте по порядку. Во сколько вы передали приглашение?

— После полудня, около второго часа.

— Половцев прочел его при вас?

— При мне.

— Что сказал?

— Сперва спросил, откуда господин Нечаев узнал о нем. Я объяснил, что вы сегодня приходили и расспрашивали о приемке работ.

— Его это удивило?

— Не особенно. Сказал, что покойный Ланской, видно, успел сообщить нужным людям.

Я отметил эту фразу.

— А потом?

— Велел принести чистый лист, написал ответ и попросил передать вашему человеку.

— После этого сразу ушел?

— Нет. Еще с полчаса разбирал записи, затем собрал бумаги и отправился.

— Какие бумаги?

Лыткин указал на шкаф возле стола.

— Свои. Он отдельно записывает все замечания по работам. Не доверяет одной общей книге.

— Почему?

— Говорит, что чужая запись от ответственности не избавляет. Если велел что-то переделать, у себя отмечает, кому поручил и когда проверил.

— Где эти записи?

Помощник подошел к шкафу и открыл нижнее отделение. Внутри лежали несколько переплетенных тетрадей, сложенные счета и деревянная коробка с письменными принадлежностями.

— Две книги здесь. А последнюю он забрал.

— Вы видели, как забрал?

— Да. Положил в кожаную сумку.

— Что-нибудь еще взял?

— Папку с выписками. И сверток, который утром принес из конторы.

— Что за сверток?

— Не знаю. Он не раскрывал при мне.

Я попросил Лыткина показать, где сидел Половцев и кто мог видеть его уход.

Помощник назвал двух работников. Один уже отправился домой, второй находился в соседнем сарае.

Мы поговорили с ним сразу.

Работника звали Матвеем Романовичем Будылиным. Он подтвердил, что мастер вышел из строения примерно в четвертом часу с кожаной сумкой и папкой под мышкой.

— Куда направился? — спросил Богуславский.

— В сторону пристани.

— Он говорил, зачем идет?

— Нет. Только велел до завтра не трогать разобранные крепления.

— Какие именно?

Будылин показал на несколько железных изделий, уложенных возле стены.

— Эти привезли для замены. Клим Пантелеевич хотел сперва разобраться, какие уже поставили и сколько осталось.

— Их нельзя было трогать по какой-то причине?

— Он собирался сверить размеры. Пока не проверит, велел оставить.

Я осмотрел изделия, но ничего существенного по их внешнему виду определить не мог.

— Вы хорошо знаете Половцева? — спросил я.

— Пятый год вместе работаем.

— Случалось, чтобы он обещал явиться к кому-нибудь по делу и не приходил?

Будылин подумал.

— Не припомню. Если говорит, что будет, значит, придет. А уж к князю тем более.

— Мог отправиться к знакомым перед встречей?

— Мог. Только о знакомых он нам не рассказывает.

— У него в городе семья?

— Жена умерла давно. Сын служит далеко, а сам живет один.

— Адрес знаете?

Работник назвал улицу неподалеку от мастерских.

Богуславский записал.

До этого времени поиски не принесли ничего определенного. Мы установили, что Половцев получил приглашение, собирался явиться к Мещерскому и около четвертого часа покинул мастерскую. Но дальнейший его путь оставался неизвестным.

Я вернулся к Лыткину.

— Скажите, в какой конторе ваш мастер получал сверток?

— В переправной. Там, где сидит Зубков.

— Он сам ходил за бумагами?

— Да.

— Когда?

— Утром. Возвратился недовольный.

— Что случилось?

— Сказал, что ему не дали одну из ведомостей. А ту, что показали, отказались переписывать для него.

— Какую именно ведомость?

— Не знаю, сударь.

— Вы спросили?

— Спросил. Клим Пантелеевич ответил, что сперва сам разберется.

Я посмотрел на шкаф.

— Вы не возражаете, если мы ознакомимся с оставшимися записями?

Лыткин замялся.

— Они не мои.

— Понимаю. Поэтому ничего не станем забирать без оформления. Но мастер не явился на важную встречу, и нам необходимо выяснить, чем он занимался перед уходом.

Богуславский предъявил распоряжение Мещерского и объяснил, что при необходимости бумаги будут осмотрены вместе с уполномоченным служащим.

Лыткин согласился.

Я раскрыл первую книгу.

Записи велись аккуратно, но без особой заботы о красоте почерка. Даты, фамилии рабочих, перечни поручений и короткие замечания.

Вторая книга относилась к более позднему времени. В ней нашлись записи о ремонте отдельных участков переправы.

Некоторые были перечеркнуты, рядом стояло слово «исполнено». Другие оставались открытыми.

На последней заполненной странице значилось:

«Крепления седьмого места сверить по образцу. Отданное железо не сходится с приемным счетом. Требовать повторного показания расхода».

Я прочел запись дважды.

— Что значит «седьмое место»? — спросил я.

Лыткин подошел.

— Так Клим Пантелеевич иногда обозначает участок у седьмого плашкоута от берега.

— А что значит «не сходится с приемным счетом»?

— Суммы или количество. Тут надо его самого спрашивать.

— Вы лично видели расхождение?

— Я в приемной книге не расписывался. Мне поручили подготовить место для установки. Сколько по счету прошло, не знаю.

Я повернулся к Богуславскому.

— Получается, мастер действительно проверял расход материалов.

— Но пока неизвестно, что именно обнаружил, — ответил тот.

Это было важное уточнение.

Недостача железа в счетах могла означать ошибку при записи, получение груза через другого поставщика или нарушение порядка приемки. Если материалы оставались на складе, сама переправа от этого опаснее не становилась.

Нам требовалось установить, какие изделия поставили на место и соответствовали ли они назначению.

Но до разговора с Половцевым сделать это было трудно.

— Когда он внес последнюю запись? — спросил я.

Лыткин посмотрел на страницу.

— Вчера, должно быть. Утром он книгу уже не открывал.

— А где находится приемный счет, с которым он сравнивал записи?

— В конторе.

— Значит, мастер ходил туда сегодня именно за ним?

— Полагаю, да.

Я закрыл книгу.

Теперь возникало предположение, которое можно было проверить: Половцев получил часть документов, обнаружил новые расхождения и отправился куда-то с собственной тетрадью, чтобы подготовить объяснение для князя.

Возможно, ему требовалась копия недостающей ведомости.

Но куда он мог за ней направиться?

Я задал вопрос Лыткину.

Тот некоторое время думал.

— Есть один переписчик, — сказал наконец. — Клим Пантелеевич иногда обращался к нему, когда не хотел оставлять подлинники в конторе.

— Как зовут?

— Тимофей Данилович Салтыков. Живет неподалеку от речных складов.

— Он состоит на службе?

— Раньше при казенных бумагах работал, теперь частные поручения берет. Клим Пантелеевич у него и счета переписывал, и прошения составлял.

Мы получили адрес.

Поблагодарив Лыткина, я попросил его сохранить записи Половцева в прежнем порядке и никому не отдавать без распоряжения.

— Если мастер вернется, что ему передать? — спросил помощник.

— Пусть немедленно сообщит Мещерскому, где находится. Или дождется нас здесь.

— А если не захочет?

— Тогда объясните, что его ищут не ради неприятностей по службе. Мы должны убедиться, что с ним ничего не случилось.

Лыткин кивнул.

По его лицу было видно, что отсутствие мастера уже начало его тревожить.

У переписчика Салтыкова нас встретила жена.

Она сообщила, что муж еще работает, но принимает посетителей только по предварительной договоренности. Когда Богуславский объяснил, с каким поручением мы приехали, женщина провела нас в небольшую комнату при лавке.

Салтыков оказался сухощавым человеком лет шестидесяти, с очками на носу и привычкой перед разговором тщательно закрывать все лежащие на столе книги.

— Господин Половцев? — переспросил он. — Сегодня приходил.

Я придвинул стул.

— Во сколько?

— После четырех. Точнее не скажу. Я как раз заканчивал одну работу.

— Долго пробыл?

— Минут двадцать, не больше.

— Что принес?

— Книгу и два листа с расчетами.

— Просил переписать?

— Один лист. Но прежде хотел, чтобы я сверил его с выпиской.

— Какой?

Салтыков посмотрел на Богуславского.

— Простите, господа, это частное поручение. Без разрешения клиента я не привык рассказывать о содержании бумаг.

Богуславский показал предписание.

— Дело касается расследования убийства камер-юнкера Ланского и местонахождения мастера. Половцев сегодня должен был явиться к князю Мещерскому, но не добрался до назначенной встречи.

Салтыков снял очки.

— Не добрался?

— Да. Мы выясняем, куда он отправился после вашего дома.

Переписчик немного подумал.

— Тогда спрашивайте.

— Что он просил сверить? — повторил я.

— Даты приема материалов и подписи. У него имелась копия расходной ведомости, а в собственной книге значились другие числа.

— Какие именно?

— Я не запомнил все. Мне поручили сравнить одну запись, и я сравнил.

— Нашли расхождение?

— Да.

— В чем оно заключалось?

— На одном листе стояло, что материалы приняли в четверг. В другом сообщалось, что их использовали еще в среду.

Я записал.

— Могли материалы поступить раньше, а документы оформить позднее?

— Разумеется. Я ему так и сказал.

— Что ответил Половцев?

— Ответил, что это не объясняет другого обстоятельства.

— Какого?

— Подписавший приемку человек в тот день отсутствовал.

Я перестал писать.

— Половцев утверждал это уверенно?

— Сказал, что сам отправлял того человека на другой участок. Потому и запомнил.

— Назвал фамилию?

— Назвал. Только я не удержал ее в памяти.

— Можно посмотреть лист, который вы переписывали?

Салтыков отрицательно покачал головой.

— Он забрал оба.

— А у вас ничего не осталось?

— Черновик. Если еще не выбросили.

Он поднялся и подошел к шкафу.

Несколько минут перебирал бумаги, затем вынул небольшой лист с перечеркнутыми строками.

— Вот. Я переписывал отдельные места, чтобы не допустить ошибки.

Богуславский взял черновик.

На нем стояли две даты, несколько чисел и сокращенная фамилия.

Полностью восстановить документ по этим записям было невозможно.

Но последняя строка привлекла мое внимание.

«Принято в присутствии М. Г. Б.».

— Вы знаете, кто это? — спросил я.

— Нет. Так значилось в книге господина Половцева.

— Он объяснил, почему сокращал фамилию?

— Не объяснил.

Я попросил Салтыкова вспомнить дальнейший разговор.

— Мастер хотел, чтобы я переписал весь лист, — рассказал тот. — Но потом передумал. Сказал, что лучше покажет подлинную запись человеку, который сможет разобраться.

— Князю Мещерскому?

— Возможно. Имени он не называл.

— Когда ушел?

— Думаю, около пяти.

— В какую сторону?

— Я его не провожал.

— Кто-нибудь пришел к нему во время вашего разговора?

— Никто.

— А после?

Салтыков задумался.

— Был молодой человек. Спросил, не заходил ли Половцев.

Мы с Богуславским переглянулись.

— Когда? — спросил я.

— Через несколько минут после ухода мастера.

— Как выглядел?

— Невысокий, в сером сюртуке. Лет двадцати пяти, пожалуй. Говорил учтиво.

— Представился?

— Нет.

— Что вы ответили?

— Сказал, что мастер недавно ушел.

— Посетитель спросил, куда?

— Спросил. Но я не знал.

— Что он сделал?

— Поблагодарил и ушел.

Я попросил описать человека подробнее.

Салтыков вспомнил, что у посетителя были светлые волосы, аккуратная шляпа и небольшая кожаная сумка через плечо. Никаких других примет он не назвал.

— Вы прежде его видели?

— Нет.

— Он спрашивал о документах Половцева?

— Не спрашивал.

Я записал показания.

Появлялась возможность, что за мастером наблюдали.

Но и здесь следовало проявить осторожность. Молодой человек мог быть обычным знакомым, которому требовалось передать поручение. Не исключено, что Половцев сам просил его прийти.

— Салтыков, — спросил я, — мастер говорил, куда собирается после вас?

Переписчик подумал.

— Сказал, что у него еще одно дело, а потом поедет к князю.

— Какое дело?

— Не объяснил.

— Он выглядел встревоженным?

— Скорее сердился. Говорил, что за последние дни ему надоело доказывать очевидное людям, которые сами не хотят смотреть на работу.

В этой фразе я узнал человека, каким его описывали Лыткин и Мартынов: опытного мастера, раздраженного бесконечными спорами о документах.

Такой человек вполне мог задержаться из-за очередной проверки или неприятного разговора.

Но если у него действительно имелись сведения о подложной приемке, исчезновение требовало более серьезного внимания.

Мы поблагодарили Салтыкова, оформили получение его черновика и договорились, что в случае появления нового посетителя, интересующегося Половцевым, он сообщит приставу Баранову.

На улице Богуславский спросил:

— Теперь куда?

Я посмотрел на часы.

Было уже начало десятого.

— К князю. Мы установили, что после четырех Половцев действительно занимался документами, а около пяти вышел от переписчика. Дальше пока ничего.

— А молодой человек?

— Надо проверить, кто его послал. Но сегодня в темноте искать незнакомца по цвету сюртука бесполезно.

Богуславский согласился.

Мы отправились обратно.

Мещерский принял нас, хотя час был поздний.

Он выслушал рассказ о мастерской и переписчике, затем внимательно рассмотрел черновик Салтыкова.

— Значит, Половцев располагал сведениями о приемке, которые хотел представить лично.

— Да, ваше сиятельство.

— И после пяти часов его никто из наших свидетелей не видел?

— Пока нет.

Князь повернулся к Богуславскому.

— Баранову сообщили?

— Отправили известие сразу после разговора с Салтыковым.

— Хорошо. Пусть проверит ближайшие дворы, конторы и места, где мастер мог остановиться. Но без поспешных обвинений.

Я согласился.

— А вы, Нечаев, что намерены делать завтра? — спросил князь.

— Прежде всего нужно продолжить поиски Половцева. Одновременно хочу разобраться в устройстве самой переправы. Пока мы обсуждаем документы, не имея независимого представления о выполненных работах.

— Вам понадобится специалист.

— Обязательно. Предлагаю пригласить мастера, который не участвовал в приемке спорного участка.

Мещерский задумался.

— Кочетов сможет помочь. У него есть знакомые среди людей, занимавшихся устройством городских сооружений. Попрошу подобрать человека, которому не придется опасаться местных подрядчиков.

— И еще хотел бы получить разрешение на изучение подлинных хозяйственных книг.

— Сегодня вам показали часть документов?

— Показали. Но без сопоставления с реальным количеством материалов некоторые записи ничего не доказывают.

Князь кивнул.

— Подготовьте перечень необходимых книг. Богуславский займется разрешениями.

Я передал ему записку с фамилиями и названиями документов.

Мещерский бегло прочел.

— Не слишком ли много?

— Для начала достаточно. Если окажется, что расхождения объясняются обычным порядком учета, мы не станем расширять проверку.

— Разумно.

Он положил список на стол.

— И помните, что официальная переправа должна продолжать работу. Пока нет оснований ограничивать движение, не создавайте ненужного беспокойства.

Я заверил его, что не собираюсь.

Князь отпустил нас.

Уже возле двери он добавил:

— Алексей Петрович, еще одно.

Я остановился.

— Слушаю, ваше сиятельство.

— Не забывайте, что мастер мог просто изменить намерение. Мы не располагаем доказательствами, что с ним случилось преступление.

— Понимаю.

— Но если выяснится, что его удерживают против воли, действовать придется быстро.

— Именно поэтому мы и продолжаем поиски.

Мещерский кивнул.

На этом наш разговор закончился.

Я вернулся к себе значительно позднее, чем рассчитывал. Хозяйка уже закрыла наружную дверь, и мне пришлось разбудить слугу, чтобы попасть в дом.

В комнате я разложил записи по порядку.

Известные действия Половцева складывались в достаточно ясную последовательность.

После полудня он получил приглашение князя.

Затем изучал документы в мастерской.

Около четвертого часа отправился к переписчику.

Там обнаружил или подтвердил расхождение между датами приемки и фактическим присутствием одного из служащих.

Около пяти ушел, собираясь выполнить еще одно поручение и затем явиться к Мещерскому.

Через несколько минут его разыскивал неизвестный молодой человек.

До назначенной встречи мастер не добрался.

Эти обстоятельства могли быть связаны между собой, но доказательств пока не имелось.

Я составил отдельный перечень вопросов на утро.

Следовало установить, кто именно подписывал приемку, действительно ли отсутствовал на участке в указанное время и мог ли Половцев самостоятельно подтвердить это обстоятельство.

Кроме того, нужно было узнать, кому понадобилось искать мастера у Салтыкова.

И наконец, проверить техническое состояние участка, о котором спорили.

Я закрыл тетрадь.

За один день расследование продвинулось больше, чем могло показаться со стороны. Мы установили двух последних посетителей Ланского, подтвердили его интерес к хозяйственным ведомостям и нашли мастера, который, вероятно, знал о расхождениях значительно больше остальных.

Но главный вопрос оставался без ответа.

Если Ланской погиб из-за сведений о переправе, кто счел эти сведения настолько опасными, что решил заставить его замолчать?

Пока это была только одна из версий.

И я не собирался превращать ее в доказанную истину раньше времени.

На следующее утро меня разбудил стук в дверь.

За ней стоял слуга Дудиной.

— Алексей Петрович, к вам из полиции.

Я быстро оделся и спустился.

В передней ожидал служащий Баранова.

Он передал записку.

Пристав сообщал, что ночью проверили дом Половцева и несколько мест, где мастер мог остановиться. Никто из опрошенных не видел его после вечернего ухода от Салтыкова.

Утром поиски продолжили.

Кроме того, удалось выяснить имя человека, который накануне разыскивал Половцева у переписчика.

По сведениям служащего, это был молодой приказчик из одной из контор, связанных с подрядными работами.

Имя его устанавливалось.

Я прочел записку и спросил, где сейчас сам Баранов.

— У себя, сударь. Просил передать, что к полудню сообщит подробности.

— Хорошо.

Посыльный поклонился и ушел.

Я некоторое время стоял у двери, обдумывая сообщение.

Неизвестный человек, появившийся у Салтыкова, мог оказаться обычным служащим, выполнявшим поручение начальства. Но теперь у нас хотя бы появилась возможность установить его личность.

Вскоре приехал Богуславский.

Он сообщил, что князь договорился о независимом осмотре переправы.

— Нас будет сопровождать мастер, который прежде занимался устройством подобных сооружений. Кочетов рекомендовал его лично.

— Как зовут?

— Андрей Максимович Ланцев.

— Он служит при нынешних работах?

— Нет. Именно поэтому его и пригласили.

Я взял дорожную папку.

— Тогда отправимся.

Богуславский внимательно посмотрел на меня.

— Нечаев, вы хоть спали этой ночью?

— Достаточно.

— По вашему виду не скажешь.

— Мой вид редко удовлетворяет ваши представления о порядке.

— Вот именно.

Мы вышли из дома.

На улице уже начиналось утреннее движение. Возле ворот стояла коляска, присланная Мещерским.

Ланцев ожидал нас в доме князя.

Оказался он высоким, крепким мужчиной лет пятидесяти, с седыми волосами и манерой разговаривать обстоятельно, не торопясь с ответами.

При знакомстве он прежде всего спросил, какие именно сведения заставили нас усомниться в состоянии переправы.

Я передал ему копии документов и рассказал о споре Половцева с приемщиками.

Ланцев слушал внимательно.

— Значит, мастер отказался подписывать окончание работ, потому что не видел части проверки?

— По имеющимся сведениям, да.

— А другой мастер подтвердил исправность участка?

— Да.

— Тогда сперва нужно понять, что именно он проверял. Не всякая подпись означает осмотр всего сооружения.

— Именно поэтому мы вас пригласили.

Ланцев посмотрел на меня с одобрением.

— Хорошо. Только предупреждаю: я не стану делать заключение по одному разговору. Если хотите правду, придется смотреть работы.

— На это и рассчитываем.

Он попросил обеспечить доступ к нужному участку и присутствие человека, знакомого с последним ремонтом.

Богуславский сообщил, что разрешение уже получено.

Мы отправились к переправе.

На этот раз я смотрел на мост не как на обычную городскую дорогу, а как на сооружение, где множество отдельных частей должно было работать совместно.

Ланцев начал объяснять устройство с самых простых вещей.

Он показал барки, поддерживавшие деревянные пролеты, рассказал, как закрепляли плашкоуты и почему положение каждого зависело от течения, нагрузки и состояния соединений.

Затем обратил внимание на настил и балки, передававшие тяжесть экипажей на опоры.

Я старался запоминать не названия деталей, а смысл объяснений.

Если одна часть была неисправна, это еще не означало немедленного разрушения всего моста. Но при определенных обстоятельствах нарушение могло создать серьезную опасность.

Именно поэтому требовался полноценный осмотр, а не спор о красивых или некрасивых записях.

— Вас интересует седьмой участок? — спросил Ланцев.

— Да. Именно о нем говорил Половцев.

Мы подошли к месту, где рабочие недавно заменяли соединения.

Ланцев попросил сопровождавшего мастера показать, какие работы были выполнены, а какие оставались незавершенными.

Мастер отвечал без особого желания, но документы у нас имелись, поэтому скрывать очевидное не пытался.

Выяснилось, что часть креплений действительно заменили. Другая часть находилась в работе уже после даты, указанной в сводной ведомости.

— Значит, бумаги неверны? — спросил Богуславский.

Ланцев покачал головой.

— Пока нельзя утверждать. Возможно, в ведомости указано окончание одной определенной работы, а не всего ремонта. Нужно видеть, что именно принимали.

— А если записано, что принят весь участок?

— Тогда возникнет вопрос, кто его осматривал и на каком основании подтвердил исправность.

Я попросил объяснить, может ли участок выдерживать обычное движение, если часть работ еще не окончена.

Ланцев ответил, что это зависит от характера недоделок.

Некоторые можно устранять без прекращения движения, если предусмотрены необходимые меры.

Другие требуют временно освободить участок.

Но определить конкретный случай следовало после осмотра соединений, а не по одной записи.

— Вы сейчас видите непосредственную опасность? — спросил я.

Мастер посмотрел на переправу.

— Пока оснований говорить об этом нет. Но я еще не закончил проверку.

Ответ был именно таким, какого следовало ожидать от специалиста.

Мы не могли требовать от него окончательного заключения через несколько минут после прибытия.

Ланцев продолжил работу.

Он осматривал крепления, задавал вопросы людям, участвовавшим в ремонте, сверял номера и размеры изделий с записями.

В одном месте обнаружилось расхождение.

По ведомости значилось, что определенное количество железных деталей уже установлено.

На самом участке их оказалось меньше.

— Где остальные? — спросил я сопровождавшего мастера.

Тот указал на склад.

— Часть оставили для замены. Остальное использовали на другом месте.

— В ведомости это отражено?

— Должно быть.

— А у вас есть запись?

— В конторе.

Ланцев попросил не торопиться с обвинениями.

— Перевозка материала между участками сама по себе обычное дело, — пояснил он. — Нужно установить, кто распорядился, когда и сколько перенесли.

Мы продолжили осмотр.

На другом участке обнаружились детали, соответствовавшие описанию.

Но не все.

Несколько изделий действительно отсутствовали в местах, где по бумагам должны были находиться.

— Это уже нарушение? — спросил я.

Ланцев ответил после проверки записей.

— Нарушение учета — возможно. Нарушение работ — пока не доказано. Если детали заменили другими, нужно выяснить, какими и по какому распоряжению.

Он указал на соединение, которое недавно переделывали.

— Здесь работа выполнена иначе, чем значится в перечне. Возможно, мастер принял разумное решение на месте. Но тогда изменение следовало отразить в документах.

Я записал.

Постепенно становилось ясно, почему Половцев не желал подписывать общий акт.

Если один человек проверил только часть сооружения, а другой изменил порядок работ без своевременной записи, общий документ мог создать ложное впечатление полного осмотра.

Но пока обнаруженные расхождения не доказывали преднамеренного причинения вреда.

Нужно было разобраться, кто и зачем оформлял бумаги таким образом.

После полудня Ланцев попросил сделать перерыв в осмотре и ознакомиться с подлинными книгами приемки.

Мы отправились в контору, где вчера разговаривали с Зубковым.

Тот встретил нас настороженно, но необходимое распоряжение Мещерского уже получил.

— Какие именно бумаги требуются? — спросил он.

Ланцев назвал несколько журналов и актов.

Зубков велел принести их.

Когда книги оказались на столе, мастер начал сверять записи с собственными пометками.

Я сидел рядом и следил за последовательностью.

В одной ведомости были указаны работы, выполненные артелью Половцева. Рядом стояла дата приемки.

В другой — перечень материалов, доставленных для тех же работ.

В третьей — отметки о фактическом использовании изделий.

Сведения не полностью совпадали.

Часть расхождений Зубков объяснил дополнительными поставками.

Ланцев признал, что это возможно, но потребовал подтвердить соответствующими записями.

Зубков отправил служащего за другой книгой.

Пока его не было, я спросил:

— Кто составляет окончательный сводный отчет?

— Наша контора, — ответил Зубков.

— На основании каких документов?

— Ведомостей приемщиков, рабочих записей и счетов подрядчиков.

— Кто подписывает?

— Несколько ответственных лиц.

— А кто передает отчет наверх?

Зубков назвал старшего служащего.

— Он представляет бумаги в комиссию, где их рассматривают вместе с другими сведениями о подготовке переправы.

— Кто отвечает за согласование официального проезда?

— Особое поручение. Там участвуют люди из нескольких учреждений.

— Вы сами знаете порядок движения?

— Только общие сведения.

— А кто получает окончательную ведомость?

Зубков назвал Савву Романовича Чердынцева.

Я вспомнил, что эта фамилия уже звучала вчера.

— Он состоит в комиссии по подготовке проезда?

— Получает сведения для согласования. Не распоряжается работами на мосту, но следит, чтобы необходимое было подготовлено к назначенному часу.

— Значит, отчеты о состоянии переправы направляются ему?

— Сводные — да.

— А он вправе требовать ускорения работ?

Зубков подумал.

— Может напомнить о сроках, сообщить начальству о задержке. Но технические распоряжения отдают другие люди.

Я записал.

Пока Чердынцев фигурировал только как чиновник, получавший бумаги и участвовавший в согласовании.

Ничего подозрительного в этом не было.

Однако меня заинтересовало, когда именно он получал сведения о выполненных работах.

— Можно увидеть журнал отправления отчетов?

Зубков посмотрел на Богуславского.

Тот предъявил распоряжение.

После непродолжительного обсуждения нужную книгу принесли.

Я нашел записи последних дней.

Несколько ведомостей действительно отправлялись в служебную комиссию.

Некоторые — после окончательной приемки.

Другие — еще до завершения отдельных работ.

— Почему? — спросил я.

Зубков объяснил, что для подготовки большого проезда требовалось заранее знать предполагаемые сроки окончания ремонта.

Поэтому направляли предварительные сведения, а затем окончательные.

Это было разумно.

Но тогда особенно важно было не перепутать предварительное сообщение с подтверждением полной готовности.

Ланцев вернулся к первой книге.

— Вот здесь, — сказал он, показывая запись. — Указано, что работы на участке окончены и препятствий к обычному движению нет.

— Так и записано, — подтвердил Зубков.

— А этот отчет составлен по предварительной ведомости?

Помощник смотрителя нахмурился.

— Не могу сразу сказать.

— Тогда нужно установить. Потому что окончательный осмотр здесь отмечен более поздним числом.

Я посмотрел на даты.

Разница составляла два дня.

— Возможно, при составлении отчета использовали более раннюю запись, — предположил я.

— Возможно, — согласился Ланцев. — Но кто-то подписал документ, не уточнив, что дополнительная проверка еще не состоялась.

Зубков возразил:

— Отчет не является окончательным свидетельством технической исправности.

— Тогда зачем в нем написано, что препятствий нет? — спросил я.

— Для предполагаемого порядка движения.

— А если порядок изменится?

— Тогда направят новые сведения.

Ланцев закрыл книгу.

— В таком случае нужно установить, какие сведения получили люди, отвечающие за проезд, и знали ли они, что часть проверки состоялась позднее.

Я согласился.

Вопрос был важным, но его нельзя было превращать в обвинение без дальнейшей проверки.

Если в комиссию поступили только предварительные сведения, а затем и окончательное заключение, никакого нарушения могло не быть.

Если же предварительный отчет использовали как окончательный, возникало серьезное основание для пересмотра решения.

Вскоре пришел служащий с недостающей книгой.

Ланцев продолжил сверку, а я попросил показать все экземпляры отчета, отправленного в комиссию.

Зубков распорядился принести копии.

Один лист оказался подписан несколькими лицами. Другой содержал отметку о получении.

Я начал читать его с верхней строки.

«О состоянии переправы и готовности отдельных участков к назначенному проезду».

Ниже следовал перечень выполненных работ и несколько общих заключений.

В конце стояли подписи.

Две принадлежали людям, которых мы уже упоминали при осмотре.

Третья относилась к служащему, представлявшему отчет.

А на обороте была отметка:

«Получено к сведению и представлению при согласовании движения».

Под ней стояла подпись:

«С. Р. Чердынцев».

Я внимательно посмотрел на дату.

Документ поступил ему на следующий день после составления, еще до того, как в конторе зарегистрировали позднюю дополнительную проверку.

Само это обстоятельство не доказывало нарушения.

Но теперь становилось ясно, что Чердынцев получил сведения о готовности переправы раньше, чем часть документов была окончательно оформлена.

Я показал запись Богуславскому.

— Посмотрите.

Он прочел.

— Савва Романович Чердынцев.

— Тот самый чиновник, который участвует в согласовании проезда.

— Да.

Ланцев тоже ознакомился с отметкой.

— Это не техническая подпись, — заметил он. — Человек удостоверяет получение сведений, а не исправность моста.

— Согласен, — ответил я. — Но нам необходимо выяснить, какие решения приняли после получения этих сведений.

Зубков развел руками.

— Это уже к комиссии.

— Именно туда мы и обратимся.

Я попросил разрешения снять копию отчета и отметки о получении.

Зубков согласился при условии соответствующей записи в журнале.

Богуславский занялся оформлением.

Я тем временем продолжил изучать книгу.

На соседней странице обнаружилась еще одна запись о срочном представлении сведений по распоряжению комиссии. В ней упоминался срок, к которому требовалось подтвердить окончание всех работ.

Срок был установлен заранее.

И судя по записям, люди в конторе торопились его соблюсти.

— Почему именно эта дата? — спросил я.

Зубков ответил:

— К назначенному проезду все должно быть готово.

— А когда определили день проезда?

— Не помню точно. Сведения прислали из комиссии.

— Можно увидеть первоначальное распоряжение?

— Оно хранится в общей книге.

Он показал нужную запись.

Там значилась предварительная дата движения экипажей.

Ниже имелась отметка о том, что ответственным за подготовку сопроводительных сведений назначен Чердынцев.

Я переписал формулировку полностью.

Получалось, что один и тот же чиновник получал сведения о завершении работ и участвовал в подготовке порядка проезда.

Для служебного делопроизводства это могло быть совершенно обычным совпадением обязанностей.

Но если в документах действительно существовало существенное расхождение, Чердынцев должен был знать, какие сведения положены в основу решения.

Вот это следовало проверить.

К вечеру Ланцев закончил предварительный осмотр.

Он не обнаружил обстоятельств, которые позволяли бы немедленно объявить переправу непригодной для обычного движения.

При этом в нескольких местах требовалось уточнить состояние соединений и закончить сверку документов.

Мастер составил краткое заключение, в котором отдельно указал наблюдения и вопросы, остававшиеся без ответа.

Я настоял, чтобы он не смягчал формулировки ради удобства чиновников, но и не преувеличивал опасность.

Ланцев посмотрел на меня с удивлением.

— А вы чего ожидали, Алексей Петрович?

— Только точного заключения.

— Тогда мы друг друга поняли.

Богуславский предложил отправить документ Мещерскому немедленно.

Я согласился.

Затем спросил Ланцева, что он думает о поведении Половцева.

— Если мастер отказался подписывать приемку, значит, имел причину, — ответил тот. — Но причину нужно слышать от него самого. По оставленным записям я вижу только, что он требовал дополнительной проверки.

— Мог он считать выполненные работы опасными?

— Мог. А мог просто не желать отвечать за то, чего лично не видел.

— А если бы обнаружил серьезный недостаток, как следовало поступить?

— Сообщить начальству. Если опасность непосредственная, требовать прекращения движения на участке до исправления. Если вопрос только в документах, добиваться правильного оформления.

Я записал.

— Значит, пока мы не знаем, почему Половцев не явился к князю.

— Не знаем.

Мы попрощались с мастером.

Богуславский проводил его до коляски, а я задержался возле конторы.

На противоположной стороне двора двое служащих закрывали склад. Рабочие заканчивали переносить материалы, один из приказчиков проверял ворота.

Я вспомнил, как Половцев вышел из мастерской с бумагами и направился к переписчику.

Если он действительно обнаружил нарушение, то должен был решить, кому показать сведения. Возможно, именно поэтому попросил о встрече с князем без присутствия людей из конторы.

Но исчезновение мастера пока не позволяло утверждать, что кто-то помешал ему.

Необходимо было найти его самого.

К Мещерскому мы вернулись после захода солнца.

Князь выслушал предварительное заключение Ланцева и ознакомился с копиями ведомостей.

— Значит, мост не признан опасным?

— На данный момент нет, ваше сиятельство, — ответил я. — Осмотр выявил вопросы, требующие дополнительной проверки. Но оснований для немедленного прекращения обычного движения мастер не установил.

— Хорошо. А документы?

Я показал отметки о приемке и представлении сведений комиссии.

Князь прочел.

— Чердынцев.

— Да. Он получил предварительный отчет и участвовал в согласовании подготовки проезда.

— Вы считаете это подозрительным?

— Пока нет. Но хочу выяснить, какие сведения были представлены комиссии и на каком основании она определила окончательный порядок движения.

Мещерский кивнул.

— Разумно.

Он обратился к Богуславскому:

— Подготовьте запрос Кочетову. Пусть поможет получить соответствующие документы. Без лишнего шума.

— Слушаюсь.

— Что с Половцевым?

Я рассказал о его последнем установленном посещении Салтыкова и молодом человеке, который разыскивал мастера после ухода.

Князь нахмурился.

— Выяснили, кто это?

— Баранов сообщил, что имя устанавливают. Пока ничего определенного.

— А самого мастера?

— Не нашли.

Мещерский некоторое время молчал.

— Тогда поиски продолжить. Но прошу вас не связывать исчезновение с убийством Ланского до появления доказательств.

— Понимаю.

Князь вновь посмотрел на копию отчета.

— А Чердынцеву пока ничего не сообщать?

Я подумал.

— Не вижу необходимости. Сначала установим, какие документы он получил и какие действия предпринял после этого.

— Хорошо.

На том совещание закончилось.

Я уже собирался уходить, когда в кабинет вошел служащий с новой запиской от Баранова.

Пристав сообщал, что человек, разыскивавший Половцева у переписчика, установлен.

Его звали Леонидом Игнатьевичем Грековым. Он состоял младшим служащим при конторе, выполнявшей поручения по подготовке официального проезда.

По словам Грекова, он искал мастера для передачи срочного служебного сообщения.

Но содержание сообщения пока не назвал.

Баранов приглашал нас присутствовать при дальнейшем разговоре.

Я передал записку Мещерскому.

Князь прочел.

— Значит, наконец появился человек, который может объяснить, зачем искал Половцева после пяти часов.

— Да, ваше сиятельство.

— Завтра утром отправитесь к Баранову. Богуславский будет с вами.

— Слушаюсь.

Я взял свою папку.

На этот раз вопросов стало меньше, но они приобрели более определенный характер.

Мы уже знали, что Половцев действительно собирал сведения о расхождениях в приемке. Знали, что после ухода от переписчика его разыскивал служащий, связанный с подготовкой официального проезда. Знали, что предварительные отчеты о состоянии переправы поступали Чердынцеву.

Однако между этими обстоятельствами еще не было доказанной связи.

Прежде чем делать выводы, следовало узнать, какое именно сообщение Греков должен был передать мастеру и от кого получил поручение.

Я попрощался с князем и вышел.

Уже на лестнице Богуславский остановил меня.

— Алексей Петрович, вы обратили внимание на одну вещь?

— Какую?

— Половцев собирался к Мещерскому с бумагами, но перед этим его разыскал служащий той самой конторы, которая готовила сведения о проезде.

— Обратил.

— И что думаете?

— Думаю, нам необходимо поговорить с Грековым прежде, чем он успеет согласовать свой рассказ с начальством.

Богуславский посмотрел на меня.

— Баранов уже распорядился оставить его для объяснений.

— Тогда завтра у нас будет возможность проверить не только слова Грекова, но и происхождение самого поручения.

Мы вышли во двор.

Я вспомнил копию отчета с подписью Чердынцева.

Еще утром его фамилия ничего мне не говорила. Теперь выяснилось, что он получал сведения о состоянии переправы, участвовал в согласовании официального проезда и мог знать о спорах вокруг приемки работ.

Этого было недостаточно для подозрения в преступлении.

Но вполне достаточно, чтобы задать один простой вопрос.

Почему служащий конторы, готовившей официальный проезд, разыскивал именно Половцева в тот вечер, когда мастер должен был явиться к князю Мещерскому с объяснениями о спорных документах?

Глава 4. Три подлинные подписи

— Я не встречался с Половцевым, господин пристав. Сколько же раз мне это повторять?

Леонид Игнатьевич Греков сидел напротив Баранова, положив руки на колени. На вид ему было лет двадцать пять. Светлые волосы аккуратно зачесаны, сюртук застегнут на все пуговицы, голос раздраженный. Судя по всему, молодой человек полагал, что уже достаточно пострадал от вчерашних расспросов.

Баранов подвинул к нему записанный протокол.

— Здесь сказано, что вы разыскивали мастера после пятого часа и спрашивали, куда он направился. Верно?

— Верно.

— Кто послал вас к Салтыкову?

— Я же объяснял. Из конторы.

— Назовите человека, который отдал поручение.

Греков замолчал.

Мы с Богуславским приехали несколько минут назад и успели услышать только конец разговора. Пристав предложил нам присутствовать при дальнейших объяснениях, не вмешиваясь без необходимости.

— Господин Зубков, — наконец ответил Греков. — Аверьян Фомич.

— По какому делу?

— Следовало передать мастеру распоряжение явиться для сверки записей.

— Каких именно?

— О выполненных работах.

— Покажите распоряжение.

Молодой человек полез во внутренний карман и достал сложенный лист.

Я невольно посмотрел на Баранова. Тот принял бумагу, внимательно прочел и передал Богуславскому.

Распоряжение оказалось вполне обычным. Половцеву предписывалось представить пояснения относительно записей о приемке и передаче материалов. Внизу стояла подпись Зубкова.

Никакого упоминания о Мещерском или расследовании убийства Ланского не было.

— Когда вам вручили этот лист? — спросил я.

Греков повернулся ко мне.

— Вчера после обеда.

— Точнее?

— Около четвертого часа.

— Где вы прежде всего искали Половцева?

— В мастерской.

— Кто сообщил, что он ушел к Салтыкову?

— Помощник. Семен Афанасьевич.

— Лыткин?

— Да.

Получалось, что путь Грекова можно было проверить.

— Вы сразу отправились к переписчику?

— Сразу.

— Почему же не оставили распоряжение в мастерской?

Греков посмотрел на лист, лежавший перед Богуславским.

— Велено было передать лично.

— Кем велено?

— Зубковым.

— Он объяснил причину?

— Сказал, что вопрос не терпит задержки.

Я попросил показать бумагу еще раз.

В тексте не было ничего особенно срочного. Половцев должен был явиться для объяснений на следующее утро. До назначенного времени оставалось достаточно часов.

— Вы не находите странным, что из-за такого поручения вас отправили разыскивать человека по всему городу? — спросил я.

— Я служащий, господин Нечаев. Мне приказали — я исполняю. Не стану же я обсуждать с начальством, достаточно ли важен каждый лист.

Богуславский одобрительно кивнул.

— Во всяком случае, эту часть службы вы понимаете верно.

Греков не сумел определить, было ли это похвалой.

Я продолжил:

— Салтыков сказал, что Половцев ушел за несколько минут до вашего прихода. Что вы сделали после этого?

— Вернулся в контору.

— Не пытались догнать мастера?

— Салтыков не знал, куда тот направился. Мне оставалось только доложить начальству.

— Во сколько вернулись?

— Около шестого часа.

— Кто вас видел?

Греков назвал двух служащих.

Баранов записал их имена.

— А распоряжение почему осталось у вас? — спросил я.

— Потому что вручить не сумел.

— Вы сообщили об этом Зубкову?

— Разумеется.

— Что он ответил?

— Рассердился. Сказал, что мастер опять уклоняется от объяснений.

Я посмотрел на Грекова.

— Почему «опять»?

— Половцев постоянно спорит по записям. То подпись не поставит, то требует новой проверки. А потом приходится переделывать бумаги.

— Вы лично занимались такими переделками?

— Иногда.

— Значит, знаете, из-за чего возник последний спор?

Греков помедлил.

— Знаю только, что требовалось закончить приемку. Работы уже выполнены, а Половцев не хотел подтверждать.

— Не хотел или не мог?

— Какая разница?

— Существенная. Если человек не видел, как выполнили порученную работу, он не обязан утверждать обратное.

— Но другие мастера видели.

— Тогда почему от Половцева по-прежнему требовали объяснений?

Греков не ответил.

Баранов вмешался:

— Господин Нечаев спрашивает о причине поручения, а не предлагает вам судить о правильности распоряжений начальства.

Молодой человек заметно успокоился.

— Аверьян Фомич хотел, чтобы Половцев письменно объяснил свой отказ. Иначе нельзя было окончательно закрыть ведомость.

— Какую именно? — спросил я.

— Сводную.

— О состоянии переправы?

— О работах, выполненных к назначенному сроку.

Теперь становилось интереснее.

Мы уже знали, что часть документов составляли на основании предварительных сведений. Ланцев обнаружил расхождения между записями о выполнении работ и датами дополнительной проверки. Теперь выяснялось, что Половцева настойчиво требовали вернуть к оформлению той же ведомости.

— Греков, — спросил я, — вам известно, кто составлял сводный отчет?

— Несколько служащих.

— А вы?

— Я переписывал отдельные листы.

— Какие?

— Те, что мне давали.

Богуславский прикрыл папку.

— Полагаю, нам потребуется ознакомиться с вашей работой подробнее.

Греков посмотрел на него с беспокойством.

— Я ведь ничего не подписывал, ваше благородие. Только переписывал.

— Это мы проверим. Пока расскажите, кто приносил вам первоначальные записи.

Молодой человек назвал трех служащих.

Две фамилии совпадали с теми, которые мы накануне обнаружили в книгах переправной конторы. Третью я слышал впервые.

Баранов записал показания и разрешил Грекову уйти, предварительно указав, что тот может понадобиться для дополнительных объяснений.

Когда за молодым человеком закрылась дверь, я обратился к приставу:

— Вы ему верите?

— В той части, которую можно проверить, пока не вижу явной лжи. Распоряжение существует, Лыткин подтвердил появление служащего в мастерской, Салтыков — его приход позднее. Осталось установить, действительно ли Греков вернулся в контору около шести.

— А Половцев?

— Поиски продолжаются. Пока ничего определенного.

Богуславский забрал копию распоряжения.

— Получается, мастер вчера имел два назначения. Одно — к князю Мещерскому, другое — в контору для объяснений.

— Причем второе назначили после того, как ему стало известно о первом, — заметил я.

Баранов посмотрел на меня.

— Откуда следует такая последовательность?

— Половцев получил наше приглашение около второго часа. Грекову вручили распоряжение приблизительно в четвертом.

— Но неизвестно, знал ли Зубков о встрече с князем.

— Именно это и следует выяснить.

Пристав согласился.

Я предложил еще раз проверить, кто находился возле мастерской после ухода Половцева. Если Греков не нашел мастера у переписчика, оставалась возможность, что другой человек сумел с ним встретиться.

Но прежде Баранов хотел показать нам сообщение, полученное утром.

Полицейские служащие установили, что Половцев действительно не возвращался домой. Его сосед подтвердил: с вечера в квартире мастера никто не появлялся. Вещи оставались на месте.

Самого хозяина дома разыскать не удалось.

— Он мог уехать по делу, — заметил Богуславский.

— Мог, — согласился пристав. — Но куда и зачем, пока неизвестно.

Я попросил уведомить нас немедленно, если появятся новые сведения, и мы отправились к Мещерскому.

В передней княжеского дома я услышал знакомый голос.

— Вы, сударь, можете объяснить, почему в одной книге записано получение трех десятков изделий, в другой — выдача двадцати восьми, а в третьей уже значится их полное использование?

Собеседник ответил что-то неразборчивое.

— Вот и я не могу. Однако вы предлагаете мне поверить, что все три записи совершенно правильны.

Я заглянул в комнату.

За столом сидел Мальцев.

Перед ним лежали раскрытые книги, несколько тетрадей и стопка листов. Напротив стоял молодой писарь, который при моем появлении посмотрел на дверь с явной надеждой.

— Алексей Петрович! — воскликнул Мальцев. — Наконец явились. Извольте объяснить этому господину, что арифметика не меняется от важности учреждения.

— Рад вас видеть, — сказал я. — Вы когда успели добраться до Петербурга?

— Вместе с вашими вещами, только в другой коляске. Князь с первого дня определил меня разбирать бумаги, а вам, очевидно, достались более приятные занятия.

— Особенно приятным оказалось вчерашнее знакомство с переправой.

— Наслышан. Именно поэтому сижу здесь второй день и пытаюсь понять, каким способом чиновники умудрились окончить работы раньше, чем получили необходимые материалы.

Писарь осторожно вмешался:

— Я только переписывал по книгам, сударь. Какие суммы мне дали, такие и записал.

— Именно это меня и беспокоит, — ответил Мальцев. — Кому-то дали одни суммы, кому-то другие, а в итоге все оказалось исполнено до последней копейки.

Он отпустил молодого человека и предложил нам сесть.

— Богуславский уже сообщил вам о наших находках? — спросил я.

— Сообщил. И даже принес копии. Я сперва думал, что у вас обычная путаница в счетах. Теперь сомневаюсь.

— Почему?

Мальцев выдвинул вперед три листа.

— Потому что обнаружил три настоящие подписи, которые почему-то стали одним общим подтверждением исправности целого участка.

Я придвинул стул.

— Объясните подробнее.

— Вот запись о выдаче железа. Подписал кладовщик, получивший расписку от артели. Здесь подтверждается только передача материала.

Он показал второй лист.

— А это свидетельство о завершении отдельных плотницких работ. Подпись младшего мастера. Участок указан тот же, но он подтверждает исполнение другого поручения.

— Третья?

— Запись о получении обеих бумаг для составления сводной ведомости. Подписал служащий, который никакого осмотра не производил и по должности не обязан был производить.

Я внимательно изучил документы.

Подписи действительно относились к разным действиям.

Один человек удостоверил выдачу материала.

Второй — выполнение определенной работы.

Третий — получение документов.

Ни один из них не утверждал, что лично проверил все соединения и признал сооружение пригодным для особого проезда.

— А сводная ведомость? — спросил я.

Мальцев достал четвертый лист.

— Здесь уже написано, что работы на участке закончены полностью, необходимые материалы поставлены, препятствий к движению не имеется. И ниже перечислены все три подписи.

Богуславский взял документ.

— Но они под ним не расписывались?

— Нет. Их подписи перенесли из отдельных записей в перечень документов, на которых основано заключение.

Я прочел заголовок.

«Сведения об окончании работ, подтвержденные прилагаемыми расписками».

Формулировка была достаточно широкой, чтобы человек, не знакомый с содержанием приложений, решил: все подписанты подтверждают полный результат.

Однако сами приложения такого вывода не содержали.

— Кто составил сводный текст? — спросил я.

— Пока выясняю. На черновике стоит отметка переписчика, а окончательный лист прошел через контору Зубкова.

— Чердынцев получил именно этот вариант?

— По отметкам выходит, что да.

Мальцев указал на копию с датой получения.

Я вспомнил вчерашний разговор с Ланцевым. Тогда мы установили, что предварительные сведения отправлялись в комиссию еще до завершения отдельных проверок.

Теперь выяснялось, что в сводном отчете использовали три подлинные подписи, каждая из которых относилась лишь к своей части работ.

Само по себе это еще не доказывало сознательного обмана. Чиновники часто сводили несколько отдельных документов в общий отчет, и не всякая неточная формулировка означала подлог.

Но если составитель знал, что дополнительные работы не окончены, а все равно представил отчет как подтверждение полной готовности, положение менялось.

— Мальцев, — спросил я, — вы уверены, что подписи настоящие?

— Я сверил их с другими записями тех же людей. Насколько можно судить по имеющимся образцам, оснований подозревать подражание чужой руке нет. Но лучше получить подтверждение от самих подписантов.

— Согласен.

— И вот еще что. В общем отчете отсутствует замечание Половцева.

— Какое?

— О необходимости повторной проверки. В рабочей книге оно есть, в переписке с конторой тоже. А в сводном листе упоминается только последующая приемка другим мастером.

Я перечитал документ.

Действительно, несогласие Половцева в нем не отражалось.

Но если другой специалист проверил участок и подтвердил исправность, составитель мог счесть прежнее замечание утратившим значение.

— Нужно установить, что именно проверял второй мастер, — сказал я.

— Именно, — ответил Мальцев. — И кто решил, что его подпись заменяет проверку всего остального.

Богуславский положил документы рядом.

— А числа? Вы упоминали разницу в количестве изделий.

— Часть объясняется передачей материалов между участками. Это подтверждают записи. Но по нескольким изделиям пока нет объяснения.

— Возможно, его даст кладовщик.

— Возможно.

Мальцев собрал листы.

— Я уже распорядился пригласить его вместе с двумя другими подписантами. Если они подтвердят подлинность записей, останется вопрос о том, кто и зачем придал им общий смысл.

Я посмотрел на приятеля с уважением.

Он сумел сделать за несколько часов то, на что мы потратили почти целый день: отделить действительное содержание документов от выводов, которые позднее из них составили.

— Хорошая работа, — сказал я.

Мальцев поправил лежавшие перед ним книги.

— Благодарю. Только если вы решите сообщить об этом князю, упомяните, что мне для подобных подвигов необходимы хотя бы два толковых писаря. Иначе столичная служба окончательно разорит мое терпение.

— Ваше терпение давно вызывает у меня сомнения.

— Потому что вы постоянно его испытываете.

На этот раз я не стал спорить.

Первым из подписантов явился кладовщик.

Назар Андреевич Быльцев служил при складе строительных материалов и, судя по его поведению, совершенно не понимал, почему обычная выдача железа потребовала объяснений перед людьми князя Мещерского.

Он принес собственную книгу и сразу положил ее перед Мальцевым.

— Вот моя запись. Вот подпись. Что здесь может быть неверного?

Мальцев предложил ему сесть.

— Неверного пока ничего. Нас интересует, что именно вы подтверждали своей подписью.

— Выдачу железа.

— Кому?

— Артели, занимавшейся переправой.

— Вы сами отвозили материалы?

— Нет. Я кладовщик. Моя обязанность — отпустить по требованию и получить расписку.

— Сколько изделий выдали?

Быльцев назвал число.

Мальцев показал ему копию сводного отчета.

— А здесь говорится, что такое же количество установлено на мосту.

— Значит, установили.

— Вы это видели?

Кладовщик нахмурился.

— Нет.

— Тогда на каком основании утверждаете?

— Я не утверждаю. Я говорю, что если мастера получили, то должны были установить.

Я вмешался:

— Назар Андреевич, нас интересует не то, что они должны были сделать, а то, что вы можете подтвердить лично.

— Лично могу подтвердить выдачу.

— Все количество передали сразу?

— По требованию.

— Кто принял?

Быльцев назвал двух рабочих.

— Они расписались?

— Один расписался, второй неграмотный. За него подтвердил старший.

Мы нашли соответствующую запись.

Количество совпадало.

— А если часть изделий позднее вернули на склад? — спросил я.

— Тогда должна быть обратная запись.

— Вы проверяли?

Кладовщик открыл книгу на нескольких следующих страницах. Среди многочисленных поступлений обнаружилась запись о возврате четырех железных скоб.

Я посмотрел на Мальцева.

Он сразу придвинул сводный отчет.

— Вот этих четырех у нас как раз не хватало при сравнении.

Быльцев объяснил, что скобы вернули из-за несоответствия размерам, а взамен получили другие.

— Запись о повторной выдаче есть? — спросил я.

— Должна быть.

Мы нашли ее двумя страницами дальше.

Часть расхождения объяснилась.

Оставалось выяснить, какие изделия в итоге установили и кто это проверял.

Быльцев не пытался избежать вопросов. Напротив, чем точнее мы говорили о его собственной работе, тем увереннее он отвечал.

— Если бы меня спросили, сколько железа поставили на мост, — сказал он, — я бы сразу ответил, что не знаю. Моя подпись удостоверяет выдачу со склада. Ничего другого.

— А вы знали, что ее включили в сводную ведомость о готовности переправы? — спросил Мальцев.

— Нет.

— Теперь знаете.

Кладовщик посмотрел на документ и произнес с явным недовольством:

— Кто составлял эту бумагу, тому и отвечать за ее слова.

После его ухода Мальцев некоторое время рассматривал обе книги.

— Видите, Алексей Петрович, в чем неприятность? — спросил он. — Человек сделал свою работу правильно. Изделия выдал, расписку получил, возврат отметил. А потом кто-то решил, что его подписи достаточно для подтверждения окончания ремонта.

— Возможно, составитель имел другие документы.

— Тогда пусть их покажет.

Я согласился.

Пока у нас не было причин сомневаться в Быльцеве. Его показания и записи соответствовали друг другу. Но именно благодаря им стало ясно, что одна из трех подписей не имела прямого отношения к техническому состоянию моста.

Второго подписанта ожидали к полудню.

До его появления мы решили поговорить с человеком, который непосредственно переписывал сводную ведомость.

Писаря звали Кузьмой Анисимовичем Тесленко.

Он был моложе Грекова, носил потертый сюртук и держался настолько осторожно, что перед каждым ответом поглядывал на Богуславского, словно ожидал получить разрешение.

Мальцев попросил оставить нас с ним и сразу перешел к делу.

— Это ваша рука?

Тесленко прочел предъявленный лист.

— Моя, сударь.

— Вы составляли текст самостоятельно?

— Переписывал по приготовленным бумагам.

— Кто их приготовил?

— Из нашей конторы дали.

— Кто именно?

— Аверьян Фомич.

— Зубков?

— Да.

— Он дал вам готовый текст?

— Не весь. Велел свести сведения из трех книг и написать, что работы окончены по представленным распискам.

Мальцев подвинул ему первую запись.

— Отсюда вы взяли количество материалов?

— Да.

— А отсюда сведения о выполнении работ?

— Да.

— Третью подпись откуда перенесли?

— Из журнала поступивших бумаг.

— Значит, вы понимали, что третий человек подтвердил только получение документов?

Тесленко посмотрел на запись.

— Понимал.

— Почему тогда поместили его имя в перечень подтверждений окончания работ?

— Мне велели указать все бумаги, на основании которых составлялась ведомость.

— А заголовок?

Писарь прочел.

— Такой дали.

— Кто?

— Аверьян Фомич.

Мальцев откинулся на спинку стула.

— Хорошо. Теперь скажите, торопили ли вас с окончанием?

— Очень торопили.

— Кто?

— Из конторы. Говорили, что сводную ведомость необходимо представить к сроку.

— Какому?

Тесленко назвал день, предшествовавший дополнительной проверке спорного участка.

Я записал дату.

— Вы знали, что осмотр еще не окончен? — спросил я.

Писарь замялся.

— Знал, что не все расписки получены.

— Тогда почему написали, что работы завершены?

— Потому что мне так велели.

— Вы не спросили, на каком основании?

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Алексей Петрович, я служу второй год. Если начальство велит переписать ведомость, мое дело — переписать. Я не могу ездить по всем мостам и проверять, верно ли мне сообщили.

— Этого от вас никто не требует. Но если при составлении отчета вы знаете, что одна необходимая бумага еще не поступила, как следует поступить?

Тесленко помолчал.

— Сообщить старшему.

— Сообщили?

— Сообщил.

— Что он ответил?

— Сказал, что недостающую расписку принесут позднее, а задерживать отчет нельзя.

— Кто сказал?

— Зубков.

Я попросил уточнить, в присутствии кого состоялся разговор.

Тесленко назвал двух писарей, находившихся тогда в комнате.

Это можно было проверить.

— А зачем понадобилось настолько торопиться? — спросил Богуславский.

— Сроки прислали из комиссии. Приказали представить сведения о готовности переправы до назначенного числа.

— Кто подписал требование?

— Не помню, ваше благородие.

— Вы видели документ?

— Видел. Он у нас в книге.

Мальцев поднял голову.

— Вот теперь интересно. Почему вы не сказали об этом сразу?

— Меня никто не спрашивал.

Я удержался от замечания.

За несколько дней расследования это объяснение приходилось слышать настолько часто, что оно уже перестало удивлять.

Мы попросили Тесленко показать, где хранилось распоряжение, и договорились проверить запись непосредственно в конторе. На словесном объяснении останавливаться не следовало.

Перед уходом молодой человек неожиданно обратился ко мне:

— Господин Нечаев, а меня за эту ведомость привлекут?

— Пока мы выясняем обстоятельства ее составления.

— Но ведь я не сам придумал эти слова.

— Именно поэтому нам необходимо установить, кто дал распоряжение и какие сведения были ему известны.

Тесленко кивнул, хотя ответ, очевидно, его не успокоил.

Когда он вышел, Мальцев произнес:

— Вот вам еще одна подлинная подпись и еще одна служебная причина. Никто не считает себя виноватым, потому что каждый выполнил только порученную часть.

— А кто-то решил, что все части вместе дают нужный результат, — ответил я.

— Вот этого человека и хотелось бы увидеть.

Богуславский внимательно посмотрел на меня.

— Не торопитесь, Алексей Петрович. Мы пока не знаем, хотел ли он обмануть начальство или действительно полагал, что окончательное подтверждение поступит вовремя.

— Знаю. Но если документ составляли до окончания проверки, а затем использовали без исправлений, нужно установить, кто за это отвечал.

Впервые за день Богуславский не возразил.

Следующим явился Михаил Гаврилович Бочаров.

Я вспомнил инициалы из черновика Салтыкова: «М. Г. Б.». Они могли относиться именно к нему, хотя подобное совпадение еще требовало подтверждения.

Бочарову было около тридцати лет. Он служил младшим мастером при работах на переправе и, в отличие от Тесленко, держался уверенно. На вопросы отвечал обстоятельно, иногда просил показать документ, прежде чем объяснять его содержание.

— Да, это моя подпись, — сказал он, ознакомившись с копией. — Подтверждаю.

— Что именно вы принимали? — спросил я.

— Плотницкие работы на участке у седьмого плашкоута.

— Все работы?

— Нет. Только те, которые мне поручили осмотреть.

— Железные крепления проверяли?

— Не все.

— Почему?

— Этим занималась другая артель. Мне велели удостоверить, что деревянные части установлены согласно назначению.

Мальцев показал ему сводную ведомость.

— А здесь ваша подпись указана среди подтверждений полного окончания ремонта.

Бочаров прочел.

— Я этого не подписывал.

— Мы знаем. Подпись перенесли из отдельного документа.

— Тогда почему написано, что я подтверждал все работы?

— Именно это мы и выясняем.

Молодой мастер отложил лист.

— Если кто-нибудь станет утверждать, что я проверил железо, пусть покажет мою расписку. Такой расписки нет.

— А Половцев знал, какие именно работы вы осматривали? — спросил я.

— Знал. Он сам распределял поручения.

— Вы с ним спорили?

— Бывало. Клим Пантелеевич человек требовательный. Если ему что-то не нравится, может заставить переделывать до вечера.

— По последнему ремонту разногласия были?

— Были.

— Какие?

Бочаров задумался.

— Он считал, что проверять соединения нужно после окончания всех работ, а мне поручили принимать отдельные части по мере исполнения. Я свою часть осмотрел и подписал. За остальные не отвечаю.

— А когда составили окончательную ведомость, вас приглашали?

— Нет.

— Вы ее раньше видели?

— В таком виде впервые.

Я попросил рассказать, где он находился в день, указанный в черновике Половцева.

Бочаров посмотрел на дату.

— На другом участке.

— Вы уверены?

— Да. Сам Половцев меня туда и отправил.

— Значит, он не мог видеть вас при осмотре седьмого плашкоута?

— Не мог.

Я показал запись Салтыкова.

«Принято в присутствии М. Г. Б.».

Бочаров долго рассматривал сокращение.

— Здесь не сказано, какие работы принимали.

— Верно.

— И даты на вашем черновике нет?

— Отдельной полной записи нет. Только несколько чисел, переписанных с другого листа.

— Тогда я не могу подтвердить, что речь обо мне.

Ответ был разумным.

Однако теперь у нас появилось еще одно обстоятельство: подпись Бочарова действительно относилась лишь к определенной части работ. Ее нельзя было использовать как подтверждение общего состояния переправы без других документов.

— Половцев знал, что вы находились на другом участке? — спросил я.

— Конечно. Он сам мне поручение дал.

— Значит, если его записи содержат ваше имя возле иной даты, он мог иметь в виду другое обстоятельство.

— Мог. Или кто-нибудь неверно переписал его слова.

Я поблагодарил Бочарова.

Перед уходом тот остановился у двери.

— Господин Нечаев, Половцев действительно пропал?

— Пока не можем установить его местонахождение.

— Странно. Вчера он собирался говорить с кем-то важным. Мне велел до его возвращения ничего не подписывать по спорному участку.

— Когда сказал?

— Утром, перед тем как отправился в контору.

— Почему именно вам?

— Я младший мастер. Если начальство требует подпись, обычно зовут меня, когда Клим Пантелеевич отказывается.

— Вы согласились?

— Сказал, что без осмотра подписывать не стану.

— Что он ответил?

Бочаров слегка улыбнулся.

— Сказал, что хоть чему-то меня научил.

Когда он ушел, я записал эту последнюю подробность.

Она не доказывала преступления.

Но помогала понять характер исчезнувшего мастера лучше, чем многие чужие характеристики.

К третьему подписанту пришлось ехать самим.

Андрей Ильич Шершнев служил при регистрации входящих документов. В его обязанности входило принимать бумаги, отмечать дату поступления и передавать их соответствующим служащим.

Он встретил нас в небольшой комнате при канцелярии. На стене висели часы, рядом со столом стоял шкаф с книгами. За другой конторкой сидел молодой служащий, переписывавший длинный документ.

Шершнев оказался человеком пожилым, с сухим лицом и привычкой сначала выслушивать вопрос до конца.

Когда Мальцев показал ему подпись, он сразу подтвердил ее подлинность.

— Моя рука.

— Что вы получили по этой записи? — спросил я.

— Два акта и сопроводительное письмо.

— Проверяли содержание?

— Проверял количество листов и наличие указанных приложений.

— Технические сведения?

— Нет.

— Тогда можете подтвердить, что работы были закончены?

Шершнев посмотрел на меня поверх очков.

— Я могу подтвердить, что получил два акта и письмо. Для заключения об устройстве переправы у нас имеются другие люди.

Мальцев удовлетворенно кивнул.

— Именно это мы и хотели установить.

— А что случилось?

Я объяснил, что его подпись оказалась в перечне документов, подтверждавших полную готовность участка.

Шершнев перечитал сводную ведомость.

— Здесь не сказано, будто я сам осматривал работы.

— Но ваше имя помещено рядом с двумя другими, — заметил Мальцев. — Человек, читающий итоговый лист без приложений, может решить, что все трое подтверждают общее заключение.

— Это уже вопрос к составителю. Я за его заголовок не отвечаю.

— Кому вы передали полученные акты?

Шершнев открыл регистрационную книгу.

Нужная запись нашлась быстро.

Документы поступили в контору утром. В тот же день их направили для составления общего отчета.

Рядом стояла фамилия Тесленко.

Я посмотрел на Мальцева.

Цепочка становилась понятнее.

Быльцев выдал материалы и подтвердил выдачу.

Бочаров проверил отдельные плотницкие работы.

Шершнев зарегистрировал поступление документов.

Тесленко получил их для составления сводной ведомости.

По распоряжению Зубкова он включил все три подписи в общий перечень подтверждений.

После этого документ направили Чердынцеву.

Каждый этап можно было проверить.

Но оставался вопрос, когда именно обычное делопроизводство превратилось в представление о полной готовности переправы.

— Андрей Ильич, — спросил я, — вы получали вместе с этими бумагами замечания Половцева?

Шершнев снова посмотрел в книгу.

— Отдельное объяснение мастера поступило позднее.

— На сколько?

— На два дня.

— А сводный отчет к тому времени уже отправили?

— По нашим записям, да.

— Значит, замечания Половцева в первоначальный пакет не вошли.

— Не вошли.

— Их позднее передали тем же людям?

Шершнев нашел другую запись.

— Передали в контору для рассмотрения.

— А дальше?

— Дальнейшее движение нужно искать в их книгах.

Я попросил переписать обе даты.

Именно такого подтверждения нам недоставало.

Первоначальный сводный отчет действительно составили раньше, чем поступили дополнительные замечания Половцева. После этого последние могли быть рассмотрены отдельно, но доказательств, что они попали к людям, готовившим официальный проезд, у нас пока не было.

Мы поблагодарили Шершнева.

Мальцев, выйдя в коридор, остановился возле окна.

— Вот теперь я могу сказать определенно: все три подписи настоящие.

— Но ни одна не подтверждает полной проверки моста, — добавил Богуславский.

— Именно.

— Значит, отчет недостоверен?

Мальцев покачал головой.

— Он недостаточен для такого широкого заключения. А вот составлял ли кто-нибудь его с намерением скрыть недостатки, я пока не знаю.

Я посмотрел на него.

— Хорошее различие.

— Для канцелярского человека оно главное. Иногда самая опасная неправда получается вовсе без подделки.

Эта мысль заслуживала внимания.

В губернии мне приходилось искать фальшивые подписи, подложные закладные и намеренно измененные свидетельства.

Здесь мы столкнулись с другой возможностью.

Все документы могли быть настоящими.

Все подписи — подлинными.

Все отдельные действия — действительно выполненными.

Но если их соединить без необходимых оговорок, итог окажется неверным.

И кто-то использовал именно такой итог при подготовке официального проезда.

Я пока не знал, произошло ли это по небрежности или намеренно. Однако теперь понимал, где следует искать ответ.

К Зубкову мы отправились втроем.

Богуславский заранее предупредил его через служащего, что нам потребуется повторно ознакомиться с порядком составления сводной ведомости. Когда мы явились, помощник смотрителя уже приготовил необходимые книги.

Однако выражение его лица не обещало приятного разговора.

— Господа, я предоставил вам все документы, которые вы потребовали вчера, — начал он. — Сегодня вы снова занимаетесь теми же записями. Между тем у нас назначены работы, и я не могу непрерывно отвлекать служащих.

— Мы пришли не повторять прежние вопросы, — ответил Богуславский. — Появились новые обстоятельства.

Мальцев положил перед Зубковым три расписки и сводный отчет.

— Подтвердите, пожалуйста, что именно эти документы использовали при составлении ведомости.

Зубков прочел.

— Да.

— Кто распорядился включить все три подписи?

— Я.

— На каком основании?

— Потому что каждая удостоверяла исполнение соответствующего поручения.

— Но ни одна не подтверждала полного окончания работ.

Зубков посмотрел на Мальцева.

— Окончание работ удостоверяется общим отчетом. Отдельные расписки служат основанием для его составления.

— Это понятно. Нас интересует, почему вы признали общий отчет окончательным до поступления всех необходимых сведений.

— Работы были завершены.

— Все?

— Основные.

— В документе написано иначе.

Зубков взял отчет.

— Здесь говорится о работах, предусмотренных к назначенному сроку.

— А уточнение, что часть проверки еще не окончена, где?

Помощник смотрителя некоторое время рассматривал бумагу.

— Возможно, его следовало включить.

Я решил вмешаться, пока разговор не превратился в спор о формулировках.

— Аверьян Фомич, мы установили, что мастер Половцев потребовал дополнительного осмотра. Другой мастер позднее подтвердил выполнение определенных работ. Но сводные сведения отправили раньше, чем результаты этой проверки поступили в вашу контору.

— Отправили по установленному сроку.

— Кто его установил?

— Люди, отвечающие за подготовку проезда.

— Покажите распоряжение.

Зубков вызвал писаря и велел принести нужную книгу.

Ожидание заняло несколько минут.

Затем перед нами положили переплетенный журнал с копиями входящих поручений.

Мальцев сразу нашел соответствующую запись.

В ней предписывалось представить сведения о готовности переправы к установленному числу. Отдельно указывалось, что задержка подготовки документов может нарушить согласованный порядок движения экипажей.

Ни слова о том, чтобы признавать незавершенные работы оконченными, там не было.

Я обратил на это внимание Зубкова.

— Распоряжение требует представить сведения. Но не требует подтверждать того, что еще не проверено.

— Разумеется.

— Почему же вы не указали, что осмотр части соединений продолжается?

— Потому что к тому времени имелось заключение младшего мастера.

— С какой датой?

Зубков назвал число.

Мальцев открыл другую книгу.

— А получили вы заключение только двумя днями позднее.

— Мне сообщили об окончании устно.

— Кто сообщил?

Помощник смотрителя задумался.

— Не помню.

— Это важно, Аверьян Фомич, — сказал Богуславский. — Письменный отчет составлен раньше подтверждающего документа. Вы утверждаете, что располагали устным сообщением. Нам необходимо установить его источник.

Зубков наконец отложил бумаги.

— Господа, я не отказываюсь отвечать. Но прошло несколько дней, а у нас ежедневно десятки распоряжений. Я не могу помнить каждого человека, который приносил известия.

— Тогда будем проверять записи, — ответил Мальцев.

Зубков явно остался недоволен.

Я понимал его положение.

Составление сводной ведомости не требовало личного осмотра каждого соединения. Служащие пользовались сведениями мастеров, кладовщиков и приемщиков. Если все действовали добросовестно, такой порядок вполне мог работать.

Но сейчас мы обнаружили последовательность, при которой общий отчет был составлен до получения части подтверждений.

Это создавало возможность как обычной служебной ошибки, так и сознательного искажения сведений.

— Аверьян Фомич, — спросил я, — когда Половцев впервые отказался подписать ведомость?

Зубков назвал день.

— Вы знали причину?

— Он требовал дополнительного осмотра.

— А до его проведения вы распорядились составить окончательный отчет?

— Я уже объяснил, что по другим сведениям работы считались завершенными.

— Тогда зачем вчера вновь потребовали объяснений от Половцева?

Он помолчал.

— Потому что его замечания оставались при деле. Следовало получить письменное подтверждение, что спор разрешен.

— Если он откажется?

— Тогда будем разбираться дальше.

— Но отчет уже отправлен.

— Да.

Я посмотрел на Богуславского.

Получалось, что от Половцева требовали снять возражения после того, как сведения о готовности переправы направили выше.

Возможно, Зубков просто хотел привести дело в порядок.

Но если замечания мастера были обоснованными, их следовало рассмотреть до окончательного заключения.

— Кто велел вам торопиться с отчетом? — спросил Мальцев.

Зубков указал на принесенный журнал.

— Вот распоряжение. Вы уже прочли.

— А устно?

— О сроках напоминали неоднократно.

— Кто именно?

— Из комиссии. В том числе Савва Романович Чердынцев.

Я записал.

— Он лично требовал признать работы оконченными?

— Нет. Требовал представить сведения к сроку.

— Вы сообщали ему о несогласии Половцева?

— Не помню, чтобы отдельно говорил об этом. В переписке должны были быть соответствующие замечания.

— В первоначальном отчете их нет.

Зубков посмотрел на бумаги.

— Значит, они поступили позже.

Мальцев развел руками.

— Вот мы и вернулись к тому, с чего начали.

Я не стал поддерживать его раздражение.

Нам удалось установить главное: поручение ускорить оформление существовало, но прямого приказа скрыть замечания мастера мы не нашли.

Было бы ошибкой объявлять Зубкова виновным только потому, что его объяснения не устраивали нас.

— Последний вопрос, — сказал я. — Как вы считаете, если Половцев обнаружил серьезный недостаток после отправления первоначального отчета, кому он должен был сообщить?

— Прежде всего мне или старшему смотрителю.

— А если не доверял вашим объяснениям?

Зубков посмотрел на меня.

— Тогда мог обратиться выше.

— Например, к человеку, не связанному с переправной конторой?

— Мог. Но это не освобождало его от обязанности сообщить нам о недостатке.

Я согласился.

Теперь стало понятнее, почему Половцев собирался встретиться с Мещерским.

Но пока никто не подтвердил, что мастер обнаружил именно серьезную техническую неисправность, а не нарушение порядка оформления.

Мы попрощались с Зубковым и вышли.

В коридоре Мальцев остановил меня.

— Вы обратили внимание, что он ни разу не сказал, будто отчет составлен правильно?

— Обратил.

— Только объяснял, почему его пришлось составить.

— Это разные вопросы.

— Именно.

Богуславский вмешался:

— Но не будем забывать, что Зубков мог искренне считать работы оконченными. Если ему сообщили об этом устно, он мог не сомневаться.

— Тогда нужно найти того, кто сообщил, — ответил я.

— И доказать, что именно он сказал.

Я кивнул.

Без этого мы по-прежнему имели недостаточно надежный документ, но не установленный подлог.

Вернувшись к Мещерскому, мы застали у него Ланцева.

Мастер приехал представить дополнение к вчерашнему заключению. Он продолжил проверку спорных соединений и теперь располагал более подробными сведениями.

Князь предложил нам присутствовать при разговоре.

— Начнем с главного, Андрей Максимович, — сказал Мещерский. — Переправа исправна?

— Для обычного движения я пока не обнаружил оснований требовать полного закрытия, — ответил Ланцев. — Но некоторые работы необходимо проверить повторно. Особенно если предполагается одновременный проход нескольких тяжелых экипажей.

— Насколько это важно?

— Достаточно, чтобы не полагаться только на сводную ведомость.

— Вы можете закончить осмотр до назначенного проезда?

— Если дадут людей и не станут мешать, смогу.

— Тогда получите необходимое содействие.

Я передал Ланцеву сведения о трех подписях.

Он ознакомился с ними и сразу отметил:

— Быльцев отвечал за выдачу железа. Бочаров — за определенные плотницкие работы. Шершнев вообще только принимал бумаги. Какое отношение все трое имеют к окончательному техническому заключению?

Мальцев удовлетворенно посмотрел на меня.

— Именно это мы сегодня и выясняли.

Ланцев продолжил:

— Если в итоговой ведомости сказано, что участок исправен, должно быть указано, кто именно его осмотрел и за что отвечает.

— Такое заключение есть, — сказал Богуславский. — Его подписал младший мастер.

— Но проверял ли он все, что требуется для особого проезда?

— Пока неизвестно.

— Тогда необходимо спросить его.

Я сообщил, что имя мастера установлено и мы намерены пригласить его для объяснений.

Ланцев одобрил.

— Только не спрашивайте у него, хороший ли мост вообще. Пусть объяснит, какие работы видел, что проверял и на каком основании подписал.

Я согласился.

Мещерский задумался.

— А если он подтвердит исправность своего участка?

— Тогда проверим остальное, — ответил Ланцев. — Один мастер не обязан отвечать за весь мост, если ему поручили только часть.

— Значит, официальное заключение пока преждевременно.

— Окончательное — да.

Князь посмотрел на меня.

— Нечаев, ваше мнение?

Я ответил не сразу.

С одной стороны, мы обнаружили несколько обстоятельств, заслуживавших проверки. С другой — сам Ланцев не считал, что мост необходимо немедленно закрыть.

— Пока не вижу оснований объявлять переправу опасной, ваше сиятельство. Но не рекомендовал бы подтверждать ее готовность к особому проезду до окончания независимого осмотра.

— Разумно. Именно так и поступим.

Князь поручил подготовить соответствующее уведомление и направить его людям, отвечавшим за организацию движения.

Я попросил добавить, что выводы предварительные и не содержат обвинений против работников переправы.

Мещерский согласился.

Однако теперь у меня появилось беспокойство другого рода.

Мы уже три дня занимались проверкой документов. За это время неизвестный отправитель сумел направить мне письмо, Половцев исчез после попытки представить свои замечания, а Чердынцев продолжал получать сведения о подготовке официального проезда.

Пока все эти события могли иметь разные причины.

Но чем подробнее мы изучали бумаги, тем заметнее становилось, что кто-то очень хотел завершить их оформление к определенному сроку.

Почему этот срок имел такое значение?

И действительно ли речь шла только о подготовке движения экипажей?

К вечеру Баранов прислал еще одно сообщение.

Половцева не нашли.

Зато удалось установить, что младший мастер, подписавший дополнительную проверку, действительно находился на участке в день, указанный в акте. Его видели несколько работников.

Это подтверждало подлинность второй части служебной документации, но не объясняло исчезновение Половцева.

Пристав также сообщил, что продолжает проверять сведения о неизвестном третьем посетителе Ланского.

Из нового выяснилось немногое: один из работников двора вспомнил человека в темном плаще, который расспрашивал о заднем входе. Однако назвать его не смог.

Я прочел сообщение Мещерскому.

— Значит, и там пока нет продвижения, — заметил князь.

— Есть, но небольшое. Мы установили, что неизвестный интересовался именно задним входом, а не просто проходил через двор.

— Вы уверены, что речь о том же человеке?

— Нет. Описание слишком общее.

Князь кивнул.

— Тогда продолжайте проверку.

Я уже собирался уходить, когда в переднюю вошел служащий с письмом.

— Господин Нечаев, вам передали от секретаря покойного Ланского.

Я остановился.

— От Сырцова?

— Да. Просил вручить немедленно.

В письме Никита Илларионович сообщал, что при разборе оставшихся служебных бумаг обнаружил документ, который, возможно, заинтересует следствие.

Он не стал передавать находку через обычных посыльных и просил прислать доверенного человека.

Мещерский прочел письмо.

— Отправьте Богуславского. Пусть заберет документ с описью.

— Позвольте мне поехать вместе с ним.

Князь посмотрел на часы.

— Уже поздно.

— Сырцов пишет, что документ касается последних поручений Ланского. Возможно, это именно то, чего нам не хватало.

Мещерский подумал.

— Хорошо. Но без новых самостоятельных распоряжений. Получите бумагу и возвращайтесь.

Мы отправились немедленно.

Сырцов ожидал нас в кабинете покойного.

При нашем появлении он поднялся из-за стола.

— Благодарю, что приехали, господа. Я не хотел доверять находку случайному человеку.

— Что обнаружили? — спросил я.

Секретарь вынул из шкафа толстую книгу.

— Вчера вы просили сохранить все бумаги Марка Андреевича в прежнем порядке. Сегодня я занялся составлением подробной описи, чтобы ничего не потерялось при передаче родственникам.

— И?

— Среди документов по предстоящим придворным поручениям находился один лист, вложенный в середину книги. Раньше я его не видел.

Он раскрыл том.

Между страницами лежала сложенная бумага.

— Почему вы решили, что она относится к расследованию?

— Потому что там указана Исаакиевская переправа.

Я взял лист.

Это оказался предварительный перечень экипажей и лиц, которым предстояло участвовать в назначенном проезде.

Вверху стояло название мероприятия, ниже — порядок движения.

Некоторые фамилии были написаны полностью, другие сокращены. Возле отдельных строк имелись пометы о сопровождении, служебных поручениях и необходимости представить дополнительные сведения.

— Откуда у Ланского такой список? — спросил я.

Сырцов покачал головой.

— Не знаю. Я подобных бумаг ему не готовил.

— Вы уверены?

— Да. Почерк мне незнаком.

— Когда он мог получить документ?

— Возможно, в последние дни. Раньше эта книга лежала у него отдельно, а сегодня я впервые занялся ее разбором.

Богуславский придвинул свечу ближе.

Я начал читать перечень.

Первые строки содержали фамилии чиновников, сопровождавших служебный обоз. Далее шли лица, отвечавшие за организацию движения, порядок подачи экипажей и доставку необходимых бумаг.

Часть имен мне ничего не говорила.

Но среди записей обнаружилась одна, выделенная чернилами.

Фамилия была подчеркнута дважды.

«Гаврила Сергеевич Марьев».

Рядом стояла помета о четвертом экипаже.

Я перечитал строку.

— Кто это? — спросил Богуславский.

— Пока не знаю.

— Подчеркнуто рукой Ланского?

Я сравнил почерк с несколькими его прежними пометами.

Сходство было, но уверенно утверждать я не мог.

— Потребуется сравнить с другими записями, — ответил я.

Ниже значились еще два человека, сопровождавшие тот же экипаж. А в графе для пассажиров вместо полного имени стояла короткая отметка:

«По особому распоряжению».

Я посмотрел на Сырцова.

— Вы знаете, кого должны были перевозить в четвертом экипаже?

— Нет.

— А кто составил этот перечень?

— Мне неизвестно.

Я снова вернулся к подчеркнутой фамилии.

Список не был официальным окончательным документом. На нем отсутствовали необходимые подтверждения, а некоторые строки оставались незаполненными.

Возможно, Ланской получил только рабочую копию.

Но он сохранил ее среди личных бумаг, а имя Марьева по какой-то причине выделил.

— Никита Илларионович, — спросил я, — вы прежде слышали от Марка Андреевича эту фамилию?

Сырцов подумал.

— Нет. По крайней мере, не помню.

— А кого-нибудь из перечисленных здесь лиц он принимал в последние дни?

Секретарь просмотрел список.

— Некоторые мне знакомы. Но сказать, что они приходили по поводу этого проезда, я не могу.

Я попросил его не пытаться угадывать.

Если он вспомнит конкретные обстоятельства, их можно будет проверить позднее.

Богуславский оформил передачу документа.

Сырцов подписал опись и остался у стола, пока мы укладывали лист в папку.

— Алексей Петрович, — сказал он, — вы думаете, Марк Андреевич знал, кому угрожает опасность?

Я посмотрел на него.

— Пока мы даже не установили, существует ли непосредственная угроза. Но ваш хозяин явно интересовался порядком предстоящего проезда.

— Он ведь не занимался подобными делами.

— Именно поэтому нам нужно выяснить, кто передал ему этот список.

Сырцов кивнул.

Мы попрощались.

На обратном пути Богуславский попросил еще раз взглянуть на найденный документ.

Я передал ему папку.

Он прочел перечень и остановился на четвертом экипаже.

— Странное обозначение.

— Какое именно?

— Здесь названы сопровождающие, но не указан человек, которого они должны сопровождать.

— Возможно, окончательный список еще не был составлен.

— Возможно. Тогда почему Ланской подчеркнул фамилию одного из сопровождающих?

Я задумался.

До сих пор мы исходили из того, что камер-юнкер интересовался работами на переправе и тем, кто подписывал приемку.

Теперь выяснялось, что он изучал еще и порядок предстоящего движения.

Причем внимание привлек не какой-нибудь высокопоставленный участник, а человек, связанный с одним определенным экипажем.

— Нужно установить, кто такой Марьев, — сказал я.

— И кого собираются перевозить с ним.

— Да. Но сначала проверим, соответствует ли найденный список действительному порядку движения.

Богуславский закрыл папку.

— Кочетов может знать.

— Возможно.

Я посмотрел в окно коляски.

Вечернее движение в городе постепенно стихало, однако возле переправы еще работали люди. Издали виднелись огни на берегу и экипажи, направлявшиеся к Васильевскому острову.

Несколько часов назад мы выясняли, что означают три подлинные подписи под хозяйственными документами.

Теперь у нас находился предварительный перечень пассажиров, который Ланской сохранил перед смертью.

Оба обстоятельства относились к одной переправе.

Но почему камер-юнкер изучал их одновременно, оставалось неизвестным.

Я еще раз взял список и остановился на строке с фамилией Марьева.

В четвертом экипаже должны были находиться сопровождающие и человек, обозначенный только служебной пометой.

Ни имени, ни положения, ни причины его участия в проезде документ не содержал.

Именно эту строку Ланской выделил среди остальных.

Я закрыл папку.

Утром следовало узнать, кто такой Гаврила Сергеевич Марьев и почему камер-юнкер счел его участие в проезде настолько важным, что дважды подчеркнул фамилию в собственном экземпляре списка.

Глава 5. Человек без имени

— Четвертый экипаж в общем перечне не значится, — сообщил служащий, отодвигая принесенную нами бумагу. — Здесь указаны только три.

— А остальные? — спросил я.

— Какие остальные, сударь?

— Те, что должны следовать за первыми тремя. Вы ведь не собираетесь отправлять через переправу половину назначенных людей пешком?

Служащий посмотрел на Богуславского. Тот положил на стол поручение Мещерского.

— Нам необходимы сведения о порядке предстоящего проезда. Прежде всего о господине Марьеве и лицах, которых он сопровождает.

Мы приехали в канцелярию, занимавшуюся подготовкой движения служебных экипажей, на следующее утро после находки в бумагах Ланского. Богуславский заранее договорился, что нам покажут доступные документы. Однако выяснилось, что окончательный перечень здесь разделен на несколько частей, причем не все предназначались для общего ознакомления.

Служащий представился Алексеем Никаноровичем Чеботаревым. Молодой человек исполнял обязанности помощника столоначальника и относился к посетителям с осторожностью, которую я не мог назвать необоснованной. Мы интересовались распоряжениями, не имевшими прямого отношения к нашему служебному положению.

— Господин Марьев состоит при особом поручении, — сказал Чеботарев. — Сведения о нем имеются, но предоставить их могу только с разрешения старшего.

— Тогда попросите такое разрешение, — ответил Богуславский.

— Господин столоначальник сейчас занят.

— Мы подождем.

Чеботарев явно рассчитывал на другой ответ, но спорить не стал. Вышел в соседнюю комнату, оставив нас перед открытым журналом.

Я не стал трогать лежавшие на столе бумаги.

В принесенном списке Ланского фамилия Гаврилы Сергеевича Марьева была подчеркнута дважды. Рядом значился четвертый экипаж, еще двое сопровождающих и неизвестный пассажир, обозначенный словами «по особому распоряжению».

Теперь выяснилось, что в общедоступной ведомости четвертого экипажа вообще нет.

Это могло быть следствием обычного разделения служебных поручений. Но для расследования убийства такая подробность имела значение.

— Вы заметили, что Чеботарев не удивился фамилии Марьева? — спросил я.

— Он ее знает, — ответил Богуславский. — И не считает, что вправе сообщать нам сведения без разрешения.

— А вам не кажется странным, что служебный обоз и сопровождающие его люди проходят по разным спискам?

— Нет. Некоторые поручения не принято объявлять всем, кто занимается движением экипажей.

— Тогда как обеспечить правильный порядок?

— Ответственные лица получают необходимые сведения отдельно. Это не всегда удобно, зато позволяет не распространять их среди посторонних.

Я посмотрел на закрытую дверь.

— Но Ланской каким-то образом получил предварительный перечень.

— Вот это действительно интересно.

Чеботарев вернулся не один.

Следом вошел мужчина лет пятидесяти, в хорошо сшитом темном сюртуке. Держался он сдержанно, несколько сухо, но без демонстративной важности.

— Господа, — обратился он к нам, — мне сообщили, что вы расследуете смерть камер-юнкера Ланского и желаете ознакомиться с порядком назначенного проезда.

Богуславский представил нас.

Столоначальник назвался Петром Елисеевичем Угаровым.

— Князь Мещерский уведомил нас о вашем интересе, — продолжил он. — Я готов оказать необходимое содействие. Однако прошу учитывать, что часть распоряжений не предназначена для постороннего ознакомления.

— Именно поэтому мы обратились через князя, — ответил я. — Нас интересует прежде всего подлинность документа, найденного среди бумаг убитого.

Я развернул копию.

Угаров прочел заголовок, затем несколько строк. Когда дошел до четвертого экипажа, задержался.

— Откуда этот лист?

— Из личных бумаг Ланского.

— Оригинал у вас?

— Он хранится у князя. Мы принесли точную копию.

Столоначальник продолжил чтение.

— Это предварительная ведомость. Составленная не для общего представления.

— Можете установить, где ее изготовили?

— По виду — в одной из канцелярий, участвующих в согласовании проезда. Но утверждать без сравнения с нашими книгами не стану.

— А фамилия Марьева указана верно?

— Да.

— Почему в общей ведомости нет четвертого экипажа?

Угаров сложил лист.

— Потому что он не относится к обычному служебному сопровождению.

— Но должен пересекать ту же переправу?

— По первоначальному порядку — да.

Я отметил слово «первоначальному».

— Порядок уже изменили?

— Некоторые обстоятельства уточняются ежедневно. Окончательное распоряжение будет представлено участникам перед выездом.

— Когда именно?

— В установленное время.

Угаров не произнес этого вызывающе. Он просто считал, что сообщил нам достаточно.

Я решил сменить направление вопросов.

— Господин столоначальник, этот список нашли у человека, которого убили вскоре после того, как он начал интересоваться состоянием переправы. Мне необходимо установить, мог ли кто-нибудь передать камер-юнкеру сведения о предстоящем движении и зачем ему понадобилось выделять одного из сопровождающих.

— Понимаю вашу задачу.

— Тогда начнем с Марьева. Он здесь служит?

— Нет. Он прикомандирован для определенного поручения.

— С кем можно поговорить о его обязанностях?

— Непосредственно с ним. Но содержание самого поручения он без разрешения не раскроет.

— Где его найти?

Угаров помедлил, затем назвал адрес служебного двора, откуда должны были отправляться некоторые экипажи.

— До полудня он будет там.

— Благодарю. Еще один вопрос. Сколько человек должно находиться в четвертом экипаже?

— Это зависит от окончательного распоряжения.

— В предварительном перечне указаны трое сопровождающих и пассажир. Такая посадка предусмотрена?

— Предусмотрена возможность сопровождения одного лица.

— Какого?

— Этого я сообщить не могу.

Богуславский вмешался:

— Можете хотя бы подтвердить, что лицо действительно существует и его собираются перевозить, а не просто оставили место в предварительном плане?

Угаров внимательно посмотрел на него.

— Да, господин Богуславский. Место оставлено не случайно.

Вот теперь мы получили определенный ответ.

Четвертый экипаж предназначался для конкретного человека, которого в общую ведомость не внесли.

Однако откуда эти сведения стали известны Ланскому, по-прежнему оставалось загадкой.

Угаров разрешил ознакомиться с отдельными хозяйственными записями о подготовке экипажей. Они содержали число лошадей, фамилии возчиков, предполагаемый порядок отправления и сведения о перевозимых грузах.

Я внимательно просмотрел их.

Один из первых экипажей должен был везти служебные бумаги, другой — людей, отвечавших за сопровождение. В отдельной графе указывалось, что движение предполагается без остановки на середине переправы.

— А если возникнет задержка? — спросил я.

— Для этого предусмотрен человек, который руководит проездом на месте.

— Его фамилия?

Угаров назвал старшего распорядителя, которого мы прежде не встречали.

— Он получает сведения о состоянии переправы от соответствующих мастеров, — добавил столоначальник. — По общему порядку.

— От Ланцева?

— Нет. Вашего независимого специалиста здесь пока не знают. Я говорю о тех, кто отвечает за обычный надзор.

— А когда получат результаты дополнительной проверки?

— Если они будут представлены до окончательного согласования.

Я посмотрел на Богуславского.

Вопрос о сроках становился все важнее.

Если назначенный проезд состоится раньше, чем Ланцев закончит осмотр, придется принимать решение по неполным сведениям.

Но пока мы еще не знали точного времени отправления.

Служебный двор находился в стороне от наиболее оживленных улиц. За воротами стояли несколько экипажей, часть уже подготовленных к выезду. Конюхи занимались лошадьми, возчики проверяли ремни и колеса, двое людей в одинаковых сюртуках переносили небольшие сундуки.

Мы предъявили поручение и попросили вызвать Гаврилу Сергеевича Марьева.

Ожидать пришлось недолго.

Из бокового строения вышел мужчина лет сорока, широкоплечий, с коротко подстриженными волосами и прямой осанкой. Одежда у него была неброская, но хорошего качества. На вопросы отвечал без спешки.

— Вы меня искали, господа?

Я представился.

— Мы расследуем гибель камер-юнкера Ланского.

— Слышал о происшествии.

— Вы были с ним знакомы?

— Встречались несколько раз.

— По службе?

— Один раз по службе, остальные — у общих знакомых.

— Когда видели его в последний раз?

Марьев задумался.

— На прошлой неделе.

— Где?

— В доме одного знакомого. Обсуждали частные дела.

— Какие именно?

Он посмотрел на Богуславского.

— Если это относится к расследованию, готов дать объяснение приставу. Но я не хотел бы пересказывать разговоры умершего человека без необходимости.

— Необходимость, возможно, существует, — сказал я. — Среди его бумаг найден перечень назначенного проезда. В нем ваша фамилия подчеркнута дважды.

Марьев протянул руку.

Я показал копию.

Он прочел ее, после чего попросил взглянуть на обратную сторону.

— Эту бумагу я прежде не видел.

— Но фамилия ваша?

— Да.

— Вы назначены старшим сопровождающим четвертого экипажа?

— По предварительному порядку — да.

— Кого должны сопровождать?

— Не могу сказать.

— Даже следствию по делу об убийстве человека, которому каким-то образом стал известен ваш маршрут?

Марьев посмотрел на меня без раздражения.

— Господин Нечаев, я не отказываюсь помогать расследованию. Но не имею права раскрывать поручение без разрешения того, кто мне его доверил.

— Тогда назовите человека, который вправе дать разрешение.

— Господин Кочетов.

Ответ оказался неожиданно прямым.

Я внимательно посмотрел на собеседника.

— Вы состоите при Кочетове?

— Исполняю отдельное поручение. Более того сказать не могу.

Теперь связь с запиской Ланского становилась понятнее.

Камер-юнкер упоминал человека, которого необходимо доставить к Кочетову. В найденном перечне значился экипаж с неуказанным пассажиром, а сопровождающий действовал по распоряжению того же чиновника.

Но совпадение не доказывало, что речь шла об одном человеке.

— Ланской знал о вашем поручении? — спросил я.

— Не сообщал ему.

— А мог узнать от кого-нибудь другого?

Марьев посмотрел на копию.

— Судя по этой бумаге, какие-то сведения он получил.

— Он спрашивал вас о переправе?

— При последней встрече — нет.

— А о предстоящем проезде?

— Тоже нет.

— Возможно, интересовался тем, кого вы должны сопровождать?

— Мы об этом не разговаривали.

Я попросил уточнить, кто присутствовал при их последней встрече. Марьев назвал нескольких знакомых, которых можно было разыскать.

Затем добавил:

— Алексей Петрович, если вам действительно необходимо выяснить происхождение списка, ищите того, кто занимался его переписыванием. Я впервые вижу этот экземпляр.

— Полагаете, Ланской мог получить его без вашего ведома?

— Разумеется. Мне не докладывают, кому показывают каждую служебную бумагу.

Это было справедливо.

Я перешел к обстоятельствам самого проезда.

— Ваш экипаж готов?

— Почти.

— Что еще требуется?

— Окончательное подтверждение маршрута.

— Оно зависит от состояния переправы?

— В том числе.

— Если движение через Исаакиевский мост не разрешат, вам назначат другую дорогу?

Марьев помолчал.

— Предусмотрен иной порядок на случай задержки.

— Какой именно?

— Сообщат тем, кому это необходимо.

Я не стал продолжать расспросы в прежнем направлении. Человек явно не собирался нарушать полученное распоряжение, а попытка вынудить его только осложнила бы отношения.

— Тогда скажите хотя бы, известен ли вам вес экипажа и предполагаемое число пассажиров. Это необходимо для проверки состояния моста.

Марьев заметно оживился.

— С такими сведениями затруднений нет. Экипаж обычный, на четырех лошадях. Кроме возчика, предусмотрены трое сопровождающих и один пассажир. Дополнительного тяжелого груза не будет.

— Сведения можно представить письменно?

— Да. У нас есть ведомость.

Он пригласил нас пройти в небольшую комнату при конюшне.

Там служащий переписал необходимые данные: тип экипажа, предполагаемую нагрузку, число лошадей и порядок движения.

Марьев подписал лист.

— Передайте специалисту, который проверяет переправу, — сказал он. — Если требуются дополнительные сведения о нагрузке, направьте запрос через господина Богуславского.

Я поблагодарил.

Теперь у Ланцева будет хотя бы возможность оценить условия предполагаемого проезда, не зная личности пассажира.

Уже возле ворот Марьев остановил нас.

— Господин Нечаев, вы полагаете, что смерть Ланского связана с моим поручением?

— Пока не знаю.

— Тогда прошу не делать предположений о содержании поручения только по тому, что имя пассажира отсутствует в общем списке.

— Я и не собирался считать отсутствие имени доказательством преступления.

Марьев кивнул.

— В таком случае желаю вам успеха.

Он вернулся во двор.

Я проводил его взглядом.

Собеседник не проявил ни явного беспокойства, ни стремления узнать подробности расследования. Он лишь защищал доверенные ему сведения.

Но почему Ланской подчеркнул его фамилию, так и осталось неизвестным.

Мы выехали со двора незадолго до полудня.

Богуславский молчал, пока коляска не свернула с узкой улицы.

— Теперь вы наверняка захотите поговорить с Мещерским.

— Непременно.

— И потребуете назвать человека, которого перевозят четвертым экипажем?

— Потребую объяснить, почему мы занимаемся убийством Ланского, но не можем узнать сведения, которые могли иметь прямое отношение к его смерти.

— Это не совсем одно и то же.

— Разница небольшая.

Богуславский сложил полученную от Марьева ведомость.

— Разница существенная. Мещерский поручил вам выяснять обстоятельства убийства и проверять сообщения об опасности на переправе. Но это не означает, что вы автоматически получаете право знакомиться со всеми закрытыми поручениями Кочетова.

— Если они никак не связаны с убийством, согласен.

— А если связаны?

— Тогда мне нужно знать хотя бы обстоятельства, которые позволяют проверить эту связь.

Богуславский посмотрел на меня.

— Именно об этом и следует просить князя. Не требуйте, чтобы вам раскрыли поручение целиком.

— Вы полагаете, он откажется?

— Полагаю, он сообщит столько, сколько считает необходимым.

Мне не понравился ответ.

Не потому, что Богуславский был неправ. Он прекрасно знал служебные правила и умел держаться в пределах полученных полномочий.

Но за несколько дней расследования мы обнаружили множество документов, которые имели отношение к предстоящему проезду. При этом главная причина интереса Ланского оставалась скрытой.

В подобном положении трудно было не чувствовать, что тебя заставляют работать с неполной картиной.

— Мещерский мне доверяет? — спросил я.

Богуславский посмотрел на меня с удивлением.

— Серьезно спрашиваете?

— Серьезно.

— Если бы не доверял, вы сейчас занимались бы разбором бумаг в одной из губернских канцелярий.

— Тогда почему он не сообщает, кого собираются перевозить?

— Потому что доверие к человеку и право на сведения не всегда совпадают.

Я отвернулся к окну.

Служебная логика была мне знакома, но от этого не становилась приятнее.

Мы приехали к князю.

Мещерский находился в кабинете и читал письмо.

Увидев нас, он отложил бумагу.

— Нашли Марьева?

— Нашли, ваше сиятельство.

— Что сообщил?

Я изложил результаты встречи, передал копию списка и письменные сведения о четвертом экипаже.

Князь внимательно выслушал.

— Значит, пассажир действительно предусмотрен, но его имя вам не назвали.

— Да.

— Это вас удивило?

— Меня удивляет другое. Ланской знал о каком-то человеке, которого следовало доставить к Кочетову, и одновременно интересовался переправой. Теперь выясняется, что четвертый экипаж предназначен для неуказанного пассажира, а сопровождающий действует по распоряжению Кочетова.

Мещерский слушал молча.

— Я не утверждаю, что это один и тот же человек, — продолжил я. — Но связь достаточно вероятна, чтобы ее проверить.

— И что вы предлагаете?

— Назвать мне пассажира.

Князь посмотрел на Богуславского, затем снова на меня.

— Не могу.

— Ваше сиятельство, если речь идет о человеке, которому угрожает опасность...

— Я сказал, что не могу назвать его вам.

Ответ прозвучал спокойно.

Это раздражало сильнее, чем прямой выговор.

— Тогда каким образом мне проверить, почему Ланской подчеркнул фамилию Марьева?

— Работайте с обстоятельствами, которые доступны вам.

— Но один из существенных фактов остается закрытым.

— Значит, пока придется обойтись без него.

Я почувствовал, что начинаю сердиться.

— Простите, ваше сиятельство, но речь идет не о любопытстве. Погиб человек. Мы разыскиваем его последнего посетителя, проверяем переписку и обнаруживаем сведения о закрытом поручении. Если я не могу выяснить, кого собираются перевозить, то не могу оценить, какую опасность представляла смерть Ланского для остальных участников.

Мещерский медленно положил письмо на стол.

— Господин Нечаев, ваше усердие мне известно. Но вы сейчас смешиваете два вопроса.

— Именно этого опасался Ланской.

— Ланской не имел права определять порядок работы государственных учреждений, даже если располагал важными сведениями.

— Но он погиб, пытаясь их передать.

— И потому мы расследуем его смерть.

Князь поднялся.

— Я понимаю, почему вас тревожит отсутствие имени. Однако человек, которого вы хотите установить, находится под особым служебным надзором. Разглашение сведений о его перемещениях может создать опасность, которой пока нет.

— Мне достаточно знать, связан ли он с расследованием.

— Это еще предстоит установить.

— Вам известно больше, чем мне.

— Разумеется.

Я замолчал.

Мещерский подошел к столу, взял копию списка и указал на подчеркнутую фамилию.

— Вы хотите выяснить, почему Ланской отметил Марьева. Верно?

— Да.

— Для этого необходимо знать имя пассажира?

— Не обязательно. Но оно может помочь.

— Тогда начните с того, что действительно требуется. Установите, откуда Ланской получил перечень. Выясните, кто знакомил его с порядком движения. Проверьте, имел ли он отношение к сопровождающим. Если появятся основания считать, что пассажиру угрожает опасность, я приму необходимые меры.

— А кто решит, достаточно ли оснований?

— Я.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд.

Я понимал, что князь действует в пределах своих обязанностей. Но впервые со времени приезда в Петербург ощутил, насколько мое положение зависит от его решений.

В губернии мы действовали сообща против людей, скрывавших преступление. Теперь между нами находился служебный запрет, который я не мог преодолеть одними доводами.

— В таком случае прошу хотя бы сообщить, имеет ли четвертый экипаж отношение к тому человеку, которого упоминал Ланской в письме, — сказал я.

Мещерский ответил не сразу.

— Этот вопрос я передам Кочетову. Если он сочтет возможным дать вам дополнительные сведения, вы их получите.

— Благодарю.

Князь посмотрел на меня внимательнее.

— Алексей Петрович, вы считаете, что я вам не доверяю?

Вопрос застал меня врасплох.

— Не знаю, ваше сиятельство.

— Тогда скажу прямо. Я доверяю вам расследование убийства, потому что вы способны замечать противоречия и не боитесь задавать неприятные вопросы. Но не стану ради вашего удовлетворения нарушать обязательства перед другими людьми.

Я опустил глаза на лежавший перед ним список.

— Понимаю.

— Надеюсь. И еще прошу помнить: отсутствие сведений иногда заставляет человека строить слишком широкие предположения. Не позволяйте этому заменить доказательства.

Я поклонился.

Разговор был окончен.

Богуславский догнал меня уже на лестнице.

— Алексей Петрович, подождите.

Я остановился.

— Если хотите объяснить, почему князь прав, избавьте себя от труда. Я и без того понимаю.

— Тогда почему вышли с таким видом, будто намерены отправиться прямиком к Кочетову?

— Потому что не люблю заниматься расследованием, когда от меня скрывают обстоятельства, которые могут оказаться решающими.

— Вас предупредили, что часть сведений закрыта. Вы согласились с поручением на этих условиях.

— Тогда я еще не знал о четвертом экипаже.

— А теперь знаете. И получили сведения, необходимые для технической проверки.

Он говорил спокойно, но твердо.

Я прошел несколько ступеней и остановился у окна.

— Богуславский, представьте, что завтра выяснится: Ланского убили именно из-за человека, которого собираются перевозить. А мы потратили время на изучение железных скоб, потому что нам не назвали имя.

— Тогда у нас возникнет вполне определенный разговор с князем. Но сейчас вы предлагаете ему раскрыть закрытое поручение на основании подчеркнутой фамилии.

— Это не единственное обстоятельство.

— Согласен. Есть письмо Ланского, интерес к переправе и найденный перечень. Но вы сами еще вчера разделяли доказанное и предполагаемое. Почему сегодня решили отказаться от этой осторожности?

Я не нашел, что ответить сразу.

Раздражало меня не только отсутствие имени. За все время столичного расследования я постоянно зависел от разрешений, служебных поручений и людей, которые могли в любой момент прекратить разговор. После самостоятельной работы в губернии привыкнуть к этому оказалось труднее, чем я рассчитывал.

Богуславский, очевидно, заметил мое молчание.

— Послушайте, Алексей Петрович. Никто не запрещает вам проверять убийство Ланского. Если обнаружите свидетельство, что перевозимому человеку угрожают, князь будет обязан отнестись к нему серьезно. Но имя само по себе ничего не докажет.

— Возможно.

— И если злоумышленник ищет именно этого человека, каждый новый посвященный увеличивает опасность. Вы ведь не можете исключить, что сведения о пассажире уже пытались получить незаконным путем?

Я посмотрел на него.

— Не могу.

— Вот и подумайте, стоит ли расширять круг осведомленных без необходимости.

Он поправил перчатку.

— Впрочем, долго спорить не предлагаю. У нас остались более полезные занятия.

— Например?

— Баранов просил немедленно приехать. Его люди разыскали Половцева.

Я повернулся к нему.

— Жив?

— Жив. Но обстоятельства, насколько я понял, требуют нашего присутствия.

— Почему вы сразу не сказали?

— Сообщение принесли, пока вы разговаривали с князем. Я как раз собирался передать.

Я направился вниз.

Теперь было не до обид.

Половцева мы нашли в помещении, которое Баранов временно отвел для беседы со свидетелями.

Мастер сидел у стола в чужом сюртуке, заметно большем, чем требовалось. Лицо осунулось, на правой скуле темнел свежий кровоподтек. При нашем появлении он поднялся и оперся ладонью о стол.

— Вы господин Нечаев?

— Да. А это Богуславский.

— Значит, наконец добрался до нужных людей, — сказал Половцев. — Только бумаги мои теперь неизвестно где.

Баранов предложил нам сесть.

— Клима Пантелеевича обнаружили сегодня утром. Мы уже установили основные обстоятельства, но я попросил его повторить важное при вас.

Я посмотрел на мастера.

— Прежде всего скажите, можете ли вы разговаривать?

— Могу. Только у меня со вчерашнего дня одна мысль: добраться до мостовых книг прежде, чем их опять перепишут.

— Мы занимаемся ими, — ответил я. — Но сначала необходимо выяснить, что с вами произошло.

Половцев выслушал и кивнул.

Его рассказ начался с посещения переписчика Салтыкова.

После сверки документов мастер собирался зайти в одну из контор, где надеялся получить недостающую ведомость. На улице к нему подошел незнакомый человек и сообщил, что представитель князя Мещерского желает увидеть его до назначенной встречи.

— Я спросил, зачем, — рассказал Половцев. — Тот ответил, что дело касается бумаг Ланского. Сказал, князь не хочет говорить о них при посторонних и потому велел подготовить объяснения отдельно.

— Он представился?

— Назвал себя служащим. Фамилии не помню. Но обращался учтиво и знал, что я собираюсь к Мещерскому к шестому часу.

Я переглянулся с Богуславским.

— Откуда он мог знать время?

— Меня тоже это заинтересовало. Он сказал, что видел мое письмо князю.

— Показал какое-нибудь подтверждение своих полномочий?

— Нет.

— Почему же вы пошли с ним?

Половцев раздраженно провел ладонью по столу.

— Потому что за последние дни меня дважды вызывали по этим бумагам, а вчера я узнал об убийстве Ланского. Человек говорил о князе уверенно и назвал некоторые обстоятельства, известные мне и вашему господину Богуславскому. Я решил, что поручение настоящее.

— Какие обстоятельства?

— Сказал, что мое несогласие с приемкой уже проверили, а теперь нужно сравнить личную книгу с документом, который нашли у покойного.

Это было неправдой.

Мы не располагали личной книгой Половцева. О существовании его записей узнали лишь после того, как он не явился на встречу.

Однако в мастерской многие знали, что он ведет отдельные тетради.

— Куда вас привели? — спросил я.

— В хозяйственный двор возле речных складов. Там будто бы должна была состояться встреча.

— Вы видели вывеску?

— Не обратил внимания. Мы вошли через боковые ворота. Во дворе стояли две повозки, возле строения лежали мешки и пустые ящики.

— Вас кто-нибудь встретил?

— Двое мужчин. Один сказал, что сперва нужно передать бумаги.

— Какие именно?

— Мою рабочую книгу и выписки.

— Вы согласились?

Половцев с досадой посмотрел на меня.

— Нет. Я собирался показать бумаги князю, а не первому встречному. Потребовал назвать того, кто их послал. Тогда один схватил меня за сумку, другой попытался удержать.

Он указал на кровоподтек.

— Пока отбивался, получил удар. Сумку вырвали. Потом заперли в хозяйственном помещении и ушли.

— Вы слышали, о чем они говорили между собой?

— Только несколько слов. Один требовал не оставлять меня возле ворот, другой сказал, что место уже приготовлено.

— Вас связывали?

— Нет. Дверь была крепкая, окно высоко. Выбраться не сумел.

— Кто-нибудь приносил вам еду или воду?

— Воду оставили. Больше никого не видел.

Он рассказал, что сначала пытался выбраться самостоятельно. Затем начал стучать в дверь, когда услышал движение во дворе. Никто не отвечал.

К утру следующего дня он уже перестал надеяться, что случайный прохожий услышит его.

— А как вас нашли? — спросил Богуславский.

Ответил Баранов:

— Мы проверяли окрестности дома Салтыкова. Один из возчиков вспомнил мужчину с кожаной сумкой, который прошел с молодым служащим во двор неподалеку. Возчик показал ворота. Наш человек поговорил с работниками, после чего выяснилось, что одно помещение заперто, а хозяин не знает, кому его сдали.

— Кто арендовал? — спросил я.

— Запись имеется на имя неизвестного посредника. Пока проверяем.

— Помещение открыли при свидетелях?

— Да. Половцев находился внутри.

Мастер подтвердил.

— Я услышал, как за дверью разговаривают. Крикнул. Потом пришел служитель и открыл замок.

— Вашу сумку нашли? — спросил я.

— Нет.

— Деньги забрали?

— Не тронули. Им нужны были бумаги.

Я посмотрел на Баранова.

Теперь у нас имелись основания говорить о преступлении против Половцева. Его удерживали силой, отобрали документы и лишили возможности явиться на встречу.

Вопрос оставался в другом: кто организовал нападение и почему именно эти записи оказались настолько важными?

— Клим Пантелеевич, — спросил я, — можете описать людей, которые вас удерживали?

Он назвал приметы.

Первый был среднего роста, с темными волосами и без бороды. Второй — крупнее, с коротко подстриженными усами. Оба говорили обычным городским выговором.

Ни особенных знаков, ни имен Половцев не запомнил.

По его словам, ни один не носил форменной одежды.

— Они знали содержание ваших записей? — спросил я.

— Похоже, знали, что у меня имеется отдельная книга. Но какие там числа, не представляли. Один спросил, нет ли копий.

— Что вы ответили?

— Сказал, что есть.

— Это правда?

— Отчасти. Некоторые сведения я оставил в мастерской. Остальное находилось при мне.

— Нападавшие пытались узнать, кому вы намеревались передать документы?

— Спрашивали, разговаривал ли я уже с князем.

— И?

— Я сказал, что еще не успел.

Половцев помолчал.

— Теперь понимаю, почему они так торопились.

Я не стал соглашаться с его выводом.

Нападавшие могли стремиться помешать передаче сведений Мещерскому. Но пока не было доказательств, что их интерес относился именно к техническому состоянию переправы.

В бумагах Половцева могли содержаться сведения о злоупотреблениях, денежных расчетах или людях, замешанных в подлоге.

Каждая возможность требовала самостоятельной проверки.

— Клим Пантелеевич, — спросил я, — когда вы поняли, что в отчетах есть расхождения?

— После последней поставки железа. Мне представили ведомость, в которой часть изделий уже считалась установленной, хотя мои люди к ним еще не приступали.

— Возможно, их поставила другая артель?

— Возможно. Я и хотел это выяснить.

— Вам удалось?

— Частично. Оказалось, что несколько изделий действительно использовали в другом месте. Но не все.

Он говорил уже увереннее, когда разговор коснулся его работы.

— Я потребовал показать окончательную ведомость. Мне ответили, что она составлена. Потом велели подписать завершение работ. Я отказался.

— Потому что видели неисправность?

— Потому что не видел всей проверки.

— Вы считали крепления опасными?

Мастер посмотрел на меня внимательно.

— Господин Нечаев, я не стану утверждать того, чего не знаю. Видел, что часть соединений переделывали после даты приемки. Видел, что в книгах появились записи, которых раньше не было. Но это еще не означает, что мост непригоден.

— А для особого проезда нескольких тяжелых экипажей?

— Нужно осматривать.

— Ланцев уже осматривал спорный участок, — сообщил я. — Он также считает необходимой дополнительную проверку.

Половцев сразу заинтересовался.

— Кто такой Ланцев?

Я объяснил, что мастер приглашен Кочетовым и не участвовал в прежней приемке.

Половцев кивнул.

— Тогда с ним и надо идти смотреть. Вместе разберемся.

— Вы готовы?

— Готов. Только прошу прежде выяснить, сохранились ли те изделия, которые я велел не трогать.

— Почему?

— На них можно проверить, соответствует ли установленное железо первоначальному заказу.

— А если не соответствует?

— Нужно установить, почему заменили. Иногда вместо одного размера используют другой, если это допускает устройство. Иногда такая замена недопустима. Пока не осмотрю, ничего определенного не скажу.

Я снова оценил его осторожность.

Человек, только что переживший нападение, имел достаточно причин ненавидеть тех, кто распоряжался работами. Однако даже теперь он не соглашался объявить мост опасным без осмотра.

— Вы считаете, что ваша жизнь была под угрозой из-за этих документов? — спросил Богуславский.

Половцев ответил не сразу.

— Я не знаю, зачем меня заперли. Но если хотели помешать встрече с князем, значит, им не нравилось то, что я собирался рассказать.

— Возможно, — сказал я. — И все же постарайтесь вспомнить каждую подробность. Особенно того человека, который назвал себя служащим Мещерского.

— Вспомню.

Баранов распорядился продолжить запись показаний.

Мы договорились, что Половцев пока останется под охраной пристава. Отправлять его одного на переправу после произошедшего было бы неразумно.

Мастер возражал.

— Мне нужно проверить работы. Если оставлю все до завтра, могут опять что-нибудь переделать.

— Поэтому и пойдем вместе, — ответил я. — Но сначала обеспечим вам возможность осмотра без вмешательства посторонних.

Он нехотя согласился.

Перед уходом я спросил:

— Клим Пантелеевич, вы знали камер-юнкера Ланского лично?

— Не успел познакомиться. Он искал меня, но мы так и не встретились.

— А кто сообщил ему о ваших замечаниях?

Половцев нахмурился.

— Не знаю. Я говорил с рабочими, с Зубковым, с несколькими служащими. Кто-то из них мог передать.

— Вы сами писали Ланскому?

— Нет.

— И не просили кого-нибудь обратиться к нему?

— Не просил.

Это была важная подробность.

Ланской начал собирать сведения о переправе по собственной инициативе или по чьему-то поручению. Половцев не подтверждал, что обращался к камер-юнкеру первым.

Следовательно, источник первоначальных сведений о спорных работах оставался неизвестным.

Когда мы вышли от Баранова, Богуславский некоторое время шел молча.

Затем сказал:

— Теперь, по крайней мере, есть доказательство, что кто-то сознательно мешал Половцеву встретиться с князем.

— Да.

— Вы полагаете, это те же люди, которые убили Ланского?

— Не исключаю, но доказательств пока нет. Мы даже не установили, что неизвестный третий посетитель действительно вошел в кабинет.

— А нападение на мастера?

— Оно показывает, что его документы кому-то мешали. Но не объясняет почему.

Богуславский кивнул.

— Вы сегодня осторожнее в выводах, чем вчера.

— Я и вчера не торопился обвинять людей.

— До разговора с Мещерским — нет.

Я промолчал.

Он усмехнулся.

— Не беспокойтесь, князь не станет долго помнить ваш спор. Если, конечно, вы не попытаетесь завтра повторить его в тех же выражениях.

— Не собираюсь.

— Тогда поедем к Ланцеву. Ему нужно знать, что Половцев найден и готов к осмотру.

Мы направились к коляске.

Впервые за последние дни у нас появилась возможность получить объяснения сразу от двух опытных мастеров, не связанных одинаковыми служебными обязательствами.

Один знал переправу по многолетней работе.

Другой мог оценить ее состояние независимо.

Если их выводы совпадут, вопрос о пригодности спорного участка получит более надежное основание.

Однако я уже понимал, что даже полное техническое заключение не обязательно объяснит убийство Ланского.

Слишком многое в этом деле относилось к людям, а не к устройству моста.

Ланцев находился на переправе. Когда мы приехали, он вместе с двумя работниками осматривал соединения у берегового участка. Выслушав сообщение о Половцеве, мастер потребовал привести его лично.

— Не потому, что не верю вам, — пояснил он. — Просто некоторые обстоятельства можно установить только на месте. Мне необходимо знать, что именно Клим Пантелеевич видел до переделки.

Богуславский отправил человека к Баранову с просьбой обеспечить сопровождение мастера.

Пока ожидали, Ланцев показал мне два соединения, которые успел проверить.

Первое соответствовало записям.

Во втором заменили железную деталь, но в книге не указали причину.

— Это опасно? — спросил я.

— Сейчас соединение держится правильно. Вопрос в другом: кто разрешил замену и проверял ли он, как новая деталь будет действовать при большей нагрузке.

— Вы можете определить это сегодня?

— Только частично. Для полного осмотра придется освобождать участок от движения и открывать доступ к нижним соединениям.

— Сколько потребуется времени?

— Если люди готовы и все пойдет без задержки, закончим завтра к вечеру. Возможно, раньше, но обещать не стану.

Я попросил объяснить, почему нельзя ограничиться осмотром с берега.

Ланцев показал, какие части сооружения закрыты настилом и соседними балками. Некоторые соединения можно было увидеть только после временного освобождения участка и разборки отдельных деревянных элементов.

— А если работы окажутся выполненными правильно? — спросил я.

— Тогда так и запишу. Мне нечего доказывать ни подрядчикам, ни вашему князю.

Мне нравилось его отношение к делу.

Он не стремился непременно обнаружить опасность. Но и не соглашался подтвердить исправность сооружения только потому, что сроки уже установлены.

Вскоре привели Половцева.

При виде Ланцева тот сразу заговорил о креплениях. Они быстро перешли на специальные названия, часть которых я не понимал.

Я попросил объяснить наиболее важное обычными словами.

Половцев показал участок, на котором после первоначального осмотра заменили несколько железных деталей. По его словам, замену производили по распоряжению из конторы, однако в сохранившихся записях не было ясно указано, кто лично разрешил изменение.

Ланцев внимательно осмотрел соединение.

— Само изделие сделано добротно, — сказал он. — Но это не означает, что оно подходит сюда без дополнительных расчетов и проверки.

— Я о том и твержу, — ответил Половцев. — Мне велели подтвердить все сразу. А когда потребовал показать расход и распоряжение о замене, начали говорить, что задерживаю работы.

— Кто устанавливал?

Половцев назвал артель.

Ланцев попросил привести ее старшего.

Пока работника искали, оба мастера продолжили осмотр. Я отошел на несколько шагов, чтобы не мешать, и наблюдал, как они сверяли положение деталей с записями.

Технический спор, который еще вчера казался мне почти неразрешимым, постепенно приобретал понятные границы.

Вопрос заключался не в том, что весь мост сделан неправильно.

Нужно было установить, соответствуют ли несколько измененных соединений назначению и кто несет ответственность за их проверку.

Когда подошел старший артели, выяснилось, что люди действительно выполняли замену по полученному распоряжению. Рабочие не выбирали размеры самостоятельно.

— Кто дал распоряжение? — спросил я.

— Из конторы передали, сударь.

— Письменно?

— Был лист с указанием. Я его у себя не оставил.

— Кто получил лист?

— Наш десятник. Он сейчас на другом участке.

Ланцев попросил доставить десятника к завтрашней проверке вместе с имеющимися у него записями.

Половцев слушал с явным неудовольствием.

— Опять до завтра, — произнес он.

— Вы хотите, чтобы я подписал заключение, не осмотрев соединений? — спросил Ланцев.

— Нет.

— Тогда придется потерпеть.

Половцев посмотрел на мост.

— Я не против проверки. Я против того, чтобы нас заставляли отчитываться прежде, чем она закончена.

— В этом мы согласны, — ответил Ланцев.

Я попросил обоих отдельно оценить, существует ли сейчас непосредственная опасность для обычного движения.

Ланцев сказал, что таких оснований пока не выявил.

Половцев подтвердил, что сам не наблюдал признаков, требующих немедленно закрывать весь мост. Но настаивал на проверке спорных соединений до прохода большой группы тяжелых экипажей.

Их ответы совпали в главном.

Ни один не утверждал, что катастрофа неизбежна.

Оба считали недостаточным имеющийся объем проверки для особого проезда.

В другой обстановке такое заключение можно было бы спокойно направить ответственным лицам и завершить проверку без чрезмерной спешки.

Но сегодня мы уже знали, что время имеет значение.

Князь Мещерский принял нас вечером.

Ланцев представил уточненное заключение. Половцев подписал собственное объяснение, в котором изложил историю замены креплений и причины отказа от первоначальной приемки.

Документы не противоречили друг другу.

Однако ни один не подтверждал, что все необходимые проверки закончены.

Мещерский ознакомился с ними, затем обратился к обоим мастерам:

— Если я распоряжусь обеспечить вам людей и временно освободить нужный участок, когда вы сможете дать окончательный ответ?

— Завтра к вечеру, ваше сиятельство, — сказал Ланцев. — Если не возникнет новых препятствий.

Половцев согласился.

— Сделаю все, чтобы раньше, — добавил он. — Но за работу, которой не видел, расписываться не стану.

— И не требуется, — ответил князь.

Мещерский распорядился подготовить необходимые поручения.

Затем поблагодарил мастеров и отпустил их. Половцеву обеспечили сопровождение, поскольку расследование нападения на него еще продолжалось.

Когда мы остались втроем, князь посмотрел на меня.

— Теперь ваше мнение, Нечаев?

— Обнаруженные расхождения в документах подтверждены. Но говорить о непосредственной опасности пока преждевременно. Нужно дождаться окончательного осмотра.

— А если нам потребуют дать заключение раньше?

Я посмотрел на князя.

— Тогда придется прямо указать, какие работы не проверены. Подтверждать готовность всего сооружения на основании неполных сведений нельзя.

Мещерский кивнул.

— Именно этого ответа я и ожидал.

Он взял заключение Ланцева и распорядился приготовить копию для людей, занимавшихся согласованием проезда.

В этот момент в кабинет вошел Богуславский.

В руках у него находился новый пакет.

— Ваше сиятельство, только что доставили из канцелярии. Срочное уведомление о порядке движения.

Мещерский распечатал его.

По мере чтения выражение его лица изменилось.

— Нечаев, — сказал он, — подойдите.

Я взял протянутый лист.

Документ содержал окончательное распоряжение о времени официального проезда через Исаакиевскую переправу.

Прежний срок изменили.

Теперь движение назначалось на завтрашнее утро.

Я прочел распоряжение еще раз, проверяя дату и час.

Ошибки не было.

— Но Ланцев закончит осмотр только завтра вечером, — сказал я.

— Да, — ответил князь.

Богуславский подошел к столу.

— По какой причине изменили время?

Мещерский показал соответствующую строку.

Распоряжение ссылалось на необходимость согласовать движение с другими служебными мероприятиями. Подробных объяснений не приводилось.

На обороте находился перечень чиновников, которым следовало немедленно передать новые сведения.

Среди получателей значился Савва Романович Чердынцев.

Я положил лист рядом с заключением Ланцева.

Один документ предписывал завершить проверку спорных соединений не ранее завтрашнего вечера.

Другой требовал пропустить через тот же участок служебные экипажи уже утром.

Оба распоряжения были настоящими.

И выполнить их в указанном порядке одновременно было невозможно.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — придется решать сегодня.

Мещерский посмотрел на два лежавших перед ним листа.

— Именно поэтому я и попросил вас остаться, Нечаев. Теперь нам необходимо определить, достаточно ли имеющихся обстоятельств, чтобы потребовать изменения официального распоряжения.

Я снова прочел время проезда.

До назначенного часа оставалась одна ночь.

Глава 6. Решение Нечаева

— Если завтра на переправе погибнут люди, кто будет отвечать за то, что мы промолчали сегодня?

Мещерский не ответил сразу. Он еще раз прочел распоряжение, доставленное из канцелярии, и положил его рядом с заключением Ланцева.

— Вы задаете неправильный вопрос, Нечаев.

— Почему, ваше сиятельство?

— Потому что требуете от меня ответа о возможных последствиях, тогда как я хочу услышать ваше заключение о действительном положении дел. Начните с того, что вам известно.

Мы находились в кабинете князя. За окнами уже стемнело, хотя город еще не успел закончить свои обычные дела. Богуславский стоял возле двери, ожидая распоряжений. На столе перед нами лежали бумаги, собранные за последние дни: хозяйственные ведомости, объяснения мастеров, копии подписанных актов и новое предписание о завтрашнем проезде.

Я сел и взял чистый лист.

— Хорошо. Начну с установленного. На Исаакиевской переправе действительно проводились работы, часть которых приняли до завершения всех предусмотренных проверок. Это подтверждается датами в книгах и показаниями людей, лично участвовавших в ремонте.

— Дальше.

— Три подписи, приведенные в сводной ведомости, подлинные. Но каждый подписант удостоверял только собственное действие. Выдачу материалов, выполнение отдельных плотницких работ или прием документов. Ни одна из этих подписей не означает, что соответствующий человек осмотрел весь участок и признал его пригодным для особого проезда.

Мещерский кивнул.

— Продолжайте.

— Мастер Половцев отказался подтвердить полную готовность соединений. Независимый специалист Ланцев осмотрел спорные места и установил, что часть креплений заменили без достаточного отражения изменений в документах. Ни один из мастеров не заявил о непосредственной опасности для обычного движения. Однако оба считают необходимой дополнительную проверку перед пропуском нескольких тяжелых экипажей.

— Сколько она продлится?

— До завтрашнего вечера, если не возникнет новых препятствий.

— А проезд назначен утром.

— Именно.

Князь взял перо.

— Теперь перечислите то, чего вы не знаете.

Я посмотрел на него. После нескольких дней столичного расследования князь, вероятно, уже привык к моему желанию находить ответы. Теперь ему требовалось услышать перечень вопросов, на которые я пока ответить не мог.

— Мы не знаем, соответствуют ли установленному порядку все замененные соединения. Не установили, кто лично разрешил изменение отдельных деталей. Не получили объяснений, почему первоначальный сводный отчет представили до поступления замечаний Половцева. И не можем подтвердить, что лицо, принимавшее решение о завтрашнем проезде, располагало последними техническими сведениями.

— Все?

— Есть еще обстоятельства, относящиеся к убийству Ланского.

— Сейчас говорим о мосте. Отложите их.

Я подчинился.

Мещерский записал несколько строк и повернулся к Богуславскому.

— Распоряжение о переносе времени откуда доставили?

— Из канцелярии, участвующей в согласовании официального проезда. На документе стоят необходимые отметки.

— Подлинность проверили?

— Посыльный явился с надлежащими бумагами. Я распорядился подтвердить запись в журнале отправления.

— Когда получим ответ?

— В ближайшее время.

Князь вновь обратился ко мне:

— Предположим, документ подлинный. Завтра утром назначенные экипажи должны пересечь Неву. Какое решение вы рекомендуете?

Я хотел ответить немедленно, но заставил себя еще раз рассмотреть заключение Ланцева.

Соблазн заключался в том, чтобы выбрать самый простой путь. Объявить сооружение опасным, потребовать остановить движение и предоставить техническим людям разбираться с последствиями. При таком решении мне, по крайней мере, не пришлось бы объяснять, почему я позволил людям выехать на непроверенный участок.

Но это было бы злоупотреблением собственными полномочиями.

Ни Ланцев, ни Половцев не утверждали, что мост непременно разрушится под тяжестью экипажей. Обычное движение продолжалось, и оснований для его немедленного прекращения мастера не нашли.

С другой стороны, разрешить особый проезд только потому, что пока не обнаружены признаки непосредственной опасности, тоже нельзя было считать правильным.

Отсутствие доказанной неисправности не означало, что проверка проведена.

— Я рекомендую не закрывать переправу для обычного движения, — сказал наконец я. — Но назначенный на завтра официальный проезд следует временно приостановить до окончания независимого осмотра. Если перенести время невозможно, необходимо выбрать другой маршрут, состояние которого подтверждено ответственными людьми.

Мещерский не выразил ни одобрения, ни несогласия.

— На каком основании?

— На основании незавершенной технической проверки. Не на основании предположения о намеренной порче моста и не из-за подозрений против чиновников. Просто мы не можем удостоверить его готовность к предусмотренной нагрузке.

— Вы осознаете, что предлагаете изменить уже согласованное мероприятие?

— Осознаю.

— И что в нем участвуют люди, распоряжения которых не пересматриваются по желанию коллежского регистратора?

— Поэтому я обращаюсь к вам, ваше сиятельство, а не пытаюсь остановить экипажи самостоятельно.

Князь положил перо.

— Это разумно. Но прежде чем принять такое решение, нужно установить, какие существуют другие возможности.

Он попросил Богуславского пригласить Ланцева и Половцева. Оба еще находились в доме после представления объяснений.

Пока за ними ходили, Мещерский взял письмо покойного камер-юнкера.

— Ваша рекомендация совпадает с просьбой Ланского.

— Да.

— И с содержанием анонимной записки, которую доставили вам после приезда.

— Тоже совпадает.

— Вас это не тревожит?

— Тревожит.

Князь посмотрел на меня.

— Почему же вы предлагаете поступить именно так?

— Потому что теперь у нас имеются независимые сведения. Я не опираюсь на письмо Ланского или неизвестного отправителя как на технические заключения. Мы проверили работы, расспросили людей, составили последовательность документов. Обнаруженные обстоятельства существуют независимо от того, кто направил нас к переправе.

— Но причина появления этих сведений по-прежнему неизвестна.

— Да.

Мещерский задумался.

— Человек может говорить правду и при этом преследовать собственную цель.

— Вы уже предупреждали меня.

— Предупреждал. А теперь прошу помнить об этом, когда станете подписывать собственное объяснение.

Я взял перо.

Впервые со времени начала расследования мне предстояло предложить решение, последствия которого выходили далеко за пределы обычной проверки свидетельских показаний.

Я не знал, что именно собирались перевозить в четвертом экипаже. Не понимал, почему Ланской подчеркнул имя Марьева. Не установил личность своего неизвестного советчика.

Но состояние переправы было самостоятельным вопросом.

И отказываться от обоснованной предосторожности только из опасения, что кто-то подталкивает меня к ней, было бы столь же неразумно, как без проверки выполнить чужой совет.

Я начал писать.

Ланцев прочел составленное мной объяснение и попросил изменить одну фразу.

— Здесь сказано, что состояние соединений вызывает серьезные опасения. Я бы этого пока не написал.

— Почему?

— Потому что часть я уже осмотрел. Она исправна. В других местах проверка еще не окончена. У меня нет причин предполагать худшее относительно всего сооружения.

Я перечеркнул строку.

— Как сформулируете?

— Не подтверждена пригодность отдельных соединений для назначенного особого проезда до завершения дополнительного осмотра.

Половцев одобрительно кивнул.

— Так будет верно.

Я переписал предложение.

Мещерский прочел его вслух.

— «Техническая готовность переправы к назначенному особому проезду в полном объеме не удостоверена». Достаточно определенно.

Ланцев согласился.

— И не означает, что мы объявляем мост неисправным.

— Именно это и требуется, — сказал князь.

Он попросил обоих мастеров изложить в отдельных строках, какие проверки еще предстоит провести и сколько времени они займут.

Половцев назвал необходимые соединения и перечень людей, чье присутствие потребуется при разборке отдельных частей настила.

Ланцев уточнил порядок осмотра, чтобы можно было выполнить его без ненужного повреждения готовых работ.

Мне не было смысла вмешиваться в технические подробности. Я лишь следил, чтобы заключение отвечало на вопрос, ради которого мы собрались.

— А если ответственное учреждение решит пропустить экипажи утром? — спросил князь.

Ланцев задумался.

— В таком случае я не смогу подтвердить готовность до назначенного времени.

— Но вы не станете утверждать, что проезд непременно закончится несчастьем?

— Не стану.

Мещерский повернулся к Половцеву.

— Ваше мнение?

— То же самое. Я много лет работаю на переправах и знаю, что исправное на первый взгляд соединение может оказаться ненадежным после переделки. Но пока не проверил его должным образом, не скажу ни того, что оно опасно, ни того, что выдержит всякую нагрузку.

— Значит, ваше решение ограничивается отказом удостоверить готовность?

— Да, ваше сиятельство.

Князь снова посмотрел на меня.

— А вы предлагаете на основании этого перенести проезд.

— Да.

— Почему не дождаться завтрашнего утра и не произвести осмотр непосредственно перед отправлением?

— Потому что мастера уже объяснили, почему им требуется больше времени. Если мы назначим проверку на последний час, они либо не успеют, либо окажутся под давлением необходимости дать ответ немедленно.

— Разве нельзя начать ночью?

Ланцев ответил прежде меня:

— Начать можно. Но осматривать нижние соединения при недостаточном освещении и одновременно требовать поспешного окончания было бы плохим решением. Часть работ разумнее проводить при дневном свете, освободив соответствующий участок.

Мещерский выслушал и велел обоим подписать объяснения.

После этого отпустил мастеров. Половцева снова проводили люди, выделенные Барановым.

Мы остались с князем.

— Скажите, Нечаев, — произнес он, — вас не беспокоит, что мы можем напрасно нарушить важное распоряжение?

— Беспокоит.

— Тем не менее вы готовы отвечать за свою рекомендацию?

Я посмотрел на подписанный лист.

— Да. Но только за то, что действительно рекомендую. Я не утверждаю, будто мост обречен. Предлагаю временную меру, которая позволит завершить проверку без риска для людей, участвующих в особом проезде.

— Хорошо.

Князь взял документы.

— Дальше действовать буду я.

Он распорядился отправить посыльного к Кочетову и подготовить обращение к лицам, утверждавшим порядок движения. Богуславскому велел немедленно выяснить, на каком основании изменили первоначальное время.

— А мне, ваше сиятельство? — спросил я.

— Останетесь здесь. До принятия решения могут понадобиться дополнительные объяснения.

Я кивнул.

Мещерский направился к двери, но остановился.

— И прошу вас не сообщать о возможном изменении маршрута никому, кто не участвует в его согласовании.

— Разумеется.

— В том числе знакомым служащим и людям на переправе.

— Понимаю.

Он вышел.

Я остался перед столом, на котором лежала копия моего заключения.

Теперь от меня почти ничего не зависело.

Мальцев появился около десятого часа.

Он принес сведения о человеке, подписавшем распоряжение об ускорении проезда.

— Подлинность подтверждена, — сообщил он. — Запись о выдаче существует. Время согласовали сегодня после полудня, а окончательный лист отправили вечером.

— Кто предложил изменение?

— На этот вопрос пока нет полного ответа. В книге указано, что потребовалось согласование с другим служебным мероприятием. Имеется ссылка на отдельное представление комиссии.

— Представление мы можем увидеть?

— Запросили. Но его еще нужно получить.

Богуславский, сидевший возле окна, отложил бумаги.

— Значит, пока неизвестно, кто настоял на утреннем проезде.

— Именно, — ответил Мальцев. — Зато известно, кто оформил распоряжение и через чью контору оно прошло.

— Через Чердынцева? — спросил я.

— Через его стол. Сам лист подписан выше.

Я задумался.

Савва Романович Чердынцев несколько дней получал сведения о ремонте переправы. В его обязанности входило согласование документов, относящихся к назначенному проезду. Поэтому прохождение нового распоряжения через него было ожидаемым.

Но оставался вопрос, почему срок изменили именно теперь, когда мы добивались независимого осмотра.

— Вы можете выяснить, когда комиссия получила заключение Ланцева? — спросил я.

— Первое заключение направили вчера. Его зарегистрировали утром. Сегодняшнее дополнение еще не успели представить.

— Значит, решение ускорить проезд могли принять, не располагая последними техническими сведениями.

— Могли.

— А могли принять раньше, чем узнали о проверке.

Мальцев указал на дату в журнале.

— Для этого и нужно найти первоначальное представление.

Я попросил его продолжить поиск.

Он согласился, но перед уходом задержался.

— Алексей Петрович, а вы действительно предлагаете остановить назначенный проезд?

— До завершения проверки.

— Если мастера ничего опасного не обнаружили?

— Они не обнаружили оснований для немедленного закрытия моста. Но и не удостоверили готовность к особому проезду.

— Это разные вещи.

— Именно.

Мальцев некоторое время смотрел на меня.

— Тогда у меня нет возражений. Только одно замечание.

— Какое?

— Если завтра окажется, что все было исправно, люди, чьи планы вы нарушили, наверняка станут говорить, что проверка была ненужной.

— Знаю.

— А если обнаружат неисправность, те же люди заявят, что сами собирались принять меры.

— И это знаю.

Мальцев усмехнулся.

— Вы, оказывается, представляете столичную службу лучше, чем мне казалось.

— Не вполне. Но человеческие привычки здесь, похоже, мало отличаются от губернских.

Он забрал свою папку и ушел.

Богуславский проводил его взглядом.

— Напрасно шутите о последствиях, Алексей Петрович. У некоторых людей есть возможность сделать их весьма неприятными.

— Я не шучу.

— Тогда зачем взяли на себя столь заметное решение?

Я посмотрел на подписанное объяснение.

— Потому что кто-то должен был сформулировать его ясно. Если мы все будем ждать, пока ответственность возьмет другой, утром экипажи выйдут на переправу без окончания проверки.

Богуславский помолчал.

— Вы правы в одном. Неясное заключение здесь хуже любого неудобного.

Он поднялся.

— Пойду узнаю, что ответили Кочетову.

Ответ пришел ближе к полуночи.

Кочетов счел наши доводы достаточно серьезными, чтобы немедленно обратиться к человеку, наделенному правом утвердить изменение порядка движения. Он также потребовал представить ему заключения обоих мастеров без сокращений.

Мещерский вернулся в кабинет вместе с Богуславским.

— Предложение принято к рассмотрению, — сказал князь. — Но решение будет зависеть от того, найдется ли возможность выполнить назначенные поручения другим путем.

— Значит, отменить проезд полностью не могут? — спросил я.

— Некоторые обязанности привязаны к определенному времени. Их исполнение переносить нельзя без отдельного распоряжения.

— Тогда придется искать другую переправу.

— Именно этим занимаются.

Князь сел.

— Вы знаете, что значит пустить экипажи с Васильевского острова в обход Исаакиевского моста?

— Через Тучков мост, затем по Петербургской стороне к Петербургскому наплавному мосту у Летнего сада. Путь значительно длиннее.

— И потребует другого сопровождения, распределения экипажей и проверки состояния обеих переправ. Кроме того, придется согласовать время, чтобы не мешать обычному движению.

— Да.

Мещерский посмотрел на меня.

— Теперь вы понимаете, почему одного вашего заключения недостаточно?

— Разумеется.

— Сегодня поздно вечером я получил сведения, что запасной путь предварительно предусмотрен. Его использовали бы в случае задержки на Исаакиевской переправе.

Я вспомнил разговор с Марьевым.

Он тоже говорил об ином порядке движения на случай необходимости.

— Значит, распоряжение не придется составлять с самого начала.

— Не придется. Но проверить его возможность все равно необходимо.

— А четвертый экипаж?

Князь посмотрел на меня.

— Что именно вас интересует?

— Если изменится маршрут официального проезда, будет ли изменен и путь этого экипажа?

Мещерский помолчал.

— Такое решение примут отдельно уполномоченные люди.

— Следовательно, да, если они сочтут необходимым.

— Возможно.

Я не стал повторять прежний спор.

Но вопрос казался существенным.

Если человек находился под особым надзором, изменение дороги могло создать дополнительные трудности. Более длинный путь, незнакомые участки, необходимость заранее предупредить сопровождающих — все это следовало учитывать.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — прошу передать людям, которые отвечают за четвертый экипаж, что запасной путь нельзя считать безопасным лишь потому, что он существует на бумаге.

Мещерский кивнул.

— Это разумное замечание. Передам.

— Необходимо также исключить случайное разглашение измененного маршрута.

— Разумеется.

Князь некоторое время изучал бумаги, затем добавил:

— Понимаю, почему вы спрашиваете именно о четвертом экипаже. Но сейчас сохранение служебной тайны особенно важно.

— Согласен.

— Тогда оставьте решение о сопровождении тем, кто за него отвечает.

Я поклонился.

В этот раз спорить не хотелось.

Мещерский уже пошел дальше, чем был обязан, объяснив общий порядок и подтвердив необходимость отдельной проверки. От меня требовалось не нарушать его доверия.

Князь направился к выходу.

— Утром жду вас обоих до начала движения. Если распоряжение изменят, оно будет доставлено немедленно.

Мы остались вдвоем.

Богуславский предложил мне вернуться к себе.

— Вы сможете помочь чем-нибудь еще этой ночью?

— Нет.

— Тогда зачем сидеть здесь до утра?

Я посмотрел на часы.

Было уже поздно.

— Пожалуй, вы правы.

Мы спустились к выходу.

У дверей Богуславский остановился.

— И все же, Алексей Петрович, я хотел бы спросить вас еще об одной вещи.

— Слушаю.

— Почему вы так уверены, что изменить проезд безопаснее, чем оставить все как есть?

— Я не уверен.

Он удивился.

— Но ведь вы сами предложили остановить движение.

— Потому что действительный риск на Исаакиевском мосту пока нельзя оценить. Другой путь должен быть проверен отдельно. Если он окажется хуже, моя рекомендация потеряет смысл.

Богуславский посмотрел на меня внимательнее.

— Тогда нам необходимо проследить, чтобы этот довод дошел до тех, кто принимает окончательное решение.

— Именно.

Он кивнул.

— Хорошо. Утром займусь этим лично.

Я вышел во двор.

Впереди оставалось несколько часов до назначенного проезда.

И впервые за все расследование меня тревожило не только то, что мы могли не успеть узнать правду, но и то, что правильное, на первый взгляд, решение потребует слишком многого от людей, которые должны будут его исполнять.

В своей комнате я обнаружил еще одну причину для беспокойства.

На столе лежала папка с бумагами, которые не успел разобрать после вчерашнего разговора с Мальцевым. Среди них находилась копия анонимной записки, доставленной мне в первый вечер после приезда.

Я развернул ее и перечитал.

Неизвестный советовал найти Половцева, проверить подписи под актами и не откладывать разговор до назначенного проезда.

Теперь мы действительно обнаружили недостатки в оформлении документов. Более того, самого Половцева похитили и удерживали, чтобы он не встретился с Мещерским.

Все это свидетельствовало, что неизвестный отправитель располагал сведениями, которых у нас поначалу не было.

Но почему он обратился именно ко мне?

Если человек желал предотвратить возможную опасность, ему достаточно было передать предупреждение князю или приставу Баранову. Ланской поступил примерно так, написав Мещерскому непосредственно.

Неизвестный же выбрал человека, только что прибывшего в столицу, и сообщил ему подробности, способные направить расследование в определенную сторону.

В этом имелся расчет.

Я вспомнил предупреждение князя: человек может говорить правду и при этом действовать не в ваших интересах.

Однако сегодня мы проверили каждое обстоятельство, на котором основывалась моя рекомендация.

Если представить, что анонимного письма вовсе не существовало, остались бы подлинные акты, объяснения мастеров и незавершенный осмотр. Решение о временной приостановке особого проезда все равно было бы обоснованным.

По крайней мере, так мне казалось.

Я отложил записку и взял обнаруженный у Ланского перечень экипажей.

Четвертая строка по-прежнему привлекала внимание.

Марьев подтвердил, что должен сопровождать человека, имя которого не подлежало общему оглашению. Он также сообщил о запасном порядке на случай изменения маршрута.

Значит, при организации проезда заранее предусмотрели возможность отклонения от первоначального плана.

В том не было ничего необычного. Опытные распорядители редко ограничиваются единственной дорогой, когда требуется доставить несколько экипажей в установленное время.

Но если человек, которого перевозят, находится под особым надзором, запасной порядок должен учитывать не только удобство дороги.

Я открыл тетрадь и записал вопрос для утренней встречи:

«Кто отвечает за безопасность четвертого экипажа после изменения маршрута?»

Ниже добавил второй:

«Кто получит сведения о новом пути раньше остальных?»

Эти вопросы не требовали разглашения личности пассажира.

Но задавать их следовало не рядовым писарям, а человеку, который распоряжался его сопровождением.

Папку я убрал в сундук, после чего лег.

Уснуть удалось не сразу.

За последние дни я слишком часто думал о том, что именно скрывал Ланской. Меня занимало не только убийство, но и странная последовательность обстоятельств, в которой все участники выполняли отдельные поручения, а общий результат оставался неизвестен.

Ведомость составлял один служащий.

Приемку подтверждал другой.

Сроки устанавливал третий.

Сведения о состоянии переправы поступали четвертому.

И каждый мог вполне искренне считать, что отвечает лишь за свою часть работы.

Похожим образом строилось и завтрашнее мероприятие.

Одни люди отвечали за экипажи, другие — за маршрут, третьи — за мост.

Но если произойдет несчастье, пострадавшим будет совершенно безразлично, какой именно чиновник не успел получить последнюю расписку.

К этому выводу я возвращался, пока наконец не заснул.

Богуславский появился у меня еще до семи.

На этот раз он не стал шутить о моем виде.

— Распоряжение изменено, Алексей Петрович. Князь просит явиться немедленно.

Я застегнул сюртук.

— Проезд отменили?

— Через Исаакиевскую переправу — приостановили до завершения осмотра. Остальные поручения решено исполнить другим путем.

— Документ уже подписан?

— Да. Получили ночью. Сейчас его передают исполнителям.

Я взял папку.

— Какие условия предусмотрели для запасного маршрута?

— Движение через Тучков и Петербургский мосты разрешено после подтверждения исправности переправ и возможности пропуска экипажей.

— Подтверждение получили?

— Получили сведения от ответственных служащих. Но князь потребовал еще раз проверить нагрузку и порядок движения.

— Хорошо.

Мы вышли.

На улице было оживленно. Работники торопились к пристаням, возле лавок открывали ставни, возчики готовили повозки. Большая часть города не подозревала, что ночью пришлось пересматривать порядок официального проезда.

И правильно.

Не было причин тревожить жителей, пока проверка не установила непосредственной опасности для обычного движения.

В доме Мещерского нас встретил незнакомый служащий, который проводил прямо в кабинет.

Князь разговаривал с мужчиной лет сорока пяти, аккуратно одетым, с узким лицом и внимательным взглядом. Перед ним лежал раскрытый журнал, а рядом — несколько сложенных бумаг.

При нашем появлении собеседник встал.

— Господа, позвольте представить Савву Романовича Чердынцева, — сказал Мещерский. — Он участвует в подготовке сопроводительных документов и прибыл уточнить порядок исполнения принятого решения.

Я поклонился.

Чердынцев ответил тем же.

— Господин Нечаев, — произнес он, — мне уже приходилось читать ваше объяснение о состоянии переправы. Должен признать, вы сформулировали его весьма осторожно.

— Иначе было бы неправильно.

— Согласен. Хотя такая осторожность создала для нас немало дополнительных занятий.

Он произнес это без упрека, скорее как деловое замечание.

На столе находилось новое распоряжение.

Я попросил разрешения ознакомиться.

Мещерский кивнул.

В документе указывалось, что назначенный официальный проезд через Исаакиевский мост не должен состояться до представления окончательного заключения о состоянии проверяемых соединений.

Для исполнения служебных поручений, которые не могли быть отложены, разрешалось использовать заранее предусмотренный обходной путь.

Распоряжение не касалось полного закрытия моста и не объявляло его опасным.

Именно такого решения я добивался.

— Кто проверял другой маршрут? — спросил я.

Чердынцев открыл журнал.

— Сведения получены от смотрителей обеих переправ. Обычное движение разрешено. Предусмотренная нагрузка допустима при соблюдении установленного промежутка между экипажами.

— Какого именно?

Он показал соответствующую запись.

В ней предписывалось не допускать скопления тяжелых повозок на одном участке и следовать распоряжениям людей, отвечавших за проход.

Я прочел внимательно.

— Эти сведения составлены сегодня?

— Последнее подтверждение получено утром. Первоначальный запасной порядок предусмотрен заранее.

— Значит, еще до обнаружения нарушений на Исаакиевском мосту существовал иной план.

— Разумеется. Было бы крайне неразумно готовить важное движение только по одной дороге.

Он посмотрел на меня, затем добавил:

— И, как выяснилось, предусмотрительность оказалась полезной.

Я согласился.

Чердынцев не производил впечатления человека, который пытается скрыть обстоятельства. Он спокойно показывал доступные бумаги и объяснял, почему пришлось менять порядок.

Но меня заинтересовал один вопрос.

— Савва Романович, вы лично получали предварительные сведения о состоянии Исаакиевской переправы?

— Получал.

— В том числе отчет, составленный до окончания дополнительного осмотра?

— Да.

— Когда узнали, что мастер Половцев не согласился с приемкой части работ?

Чердынцев подумал.

— Из письма, приложенного позднее к переправным бумагам. Насколько помню, речь шла о необходимости уточнить отдельные соединения.

— Почему не потребовали дополнительного осмотра сразу?

— Потому что вопрос уже рассматривали люди, отвечавшие за техническую часть. Мне сообщили, что замечания переданы им.

— А окончательного ответа вы не получили?

— Получил уведомление, что необходимые работы продолжаются. Вчера же поступили сведения от князя Мещерского о независимой проверке.

Я внимательно выслушал.

В его объяснении пока не было явного противоречия.

Чердынцев действительно отвечал за получение и передачу служебных сведений, а не за технический осмотр моста. Ему могли направлять неполные документы без всякого преступного намерения.

— Вы знали, что первоначальный отчет составили по трем отдельным распискам? — спросил я.

— Знал, что к нему приложены акты о выполнении работ. Подробно каждую расписку не изучал.

— Почему?

— Потому что у меня имеются собственные обязанности. Если бы каждый чиновник заново проверял все действия тех, кто подписывает документы до него, работа учреждений прекратилась бы.

— Но в данном случае неполнота отчета повлияла на решение о проезде.

Чердынцев посмотрел на меня.

— Именно поэтому назначена дополнительная проверка. Теперь сведения уточнят и никто не станет утверждать, что мы пренебрегли замечаниями мастеров.

Он говорил логично.

Мне не нравилось лишь то, что на каждом этапе ответственность оказывалась у другого человека.

Но одно это не делало Чердынцева виновным в каком-либо нарушении.

Мещерский прервал разговор:

— Господа, вернемся к нынешнему распоряжению. Времени мало. Необходимо убедиться, что все исполнители получили сведения.

Чердынцев развернул лист с перечнем адресатов.

— Сообщения отправлены в переправные конторы, к распорядителям движения, на служебные дворы и людям, отвечающим за сопровождение. От некоторых уже поступили подтверждения.

— Все экипажи знают о новом пути? — спросил я.

— Те, которым положено знать, получат сведения непосредственно перед отправлением.

— Почему не заранее?

— Чтобы избежать распространения противоречивых распоряжений. Часть экипажей остается на месте, часть следует в обход, а некоторые служебные поручения вообще перенесли на другое время.

Я вспомнил четвертый экипаж.

— Особое сопровождение также получит отдельное распоряжение?

Чердынцев на мгновение посмотрел на Мещерского.

— Да. Но содержание этого поручения не входит в мои объяснения.

Князь подтвердил:

— Порядок особого сопровождения согласован с Кочетовым.

Я не стал расспрашивать дальше.

Однако решил, что необходимо лично убедиться хотя бы в том, что Марьев получил новое распоряжение.

Вопрос был не в имени пассажира, а в безопасности людей, которым предстояло ехать более длинной дорогой.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — прошу позволения передать Марьеву сведения о технических ограничениях на запасном пути.

— Это уже сделано, — ответил князь.

— Самому Марьеву?

— Через его непосредственное начальство.

Я кивнул.

Чердынцев собрал бумаги.

— Если иных вопросов нет, господа, мне необходимо вернуться в канцелярию. Сейчас предстоит согласовать последние отметки о движении, иначе часть исполнителей прибудет не туда и не в то время.

Мещерский разрешил ему уйти.

У дверей Чердынцев остановился возле меня.

— Господин Нечаев, не принимайте мои замечания за недовольство вашей работой. Я понимаю, почему вы настаивали на проверке. Просто служба требует учитывать не только один вопрос, каким бы важным он ни казался.

— Согласен, Савва Романович.

— Тогда надеюсь, что после завершения осмотра мост признают исправным и мы сможем вернуться к обычному порядку.

— Это зависит от заключения мастеров.

— Разумеется.

Он поклонился и вышел.

Я проводил его взглядом.

В отличие от Зубкова, Чердынцев не пытался оправдываться за каждую запись. Он говорил о сроках, обязанностях и порядке согласования так, словно перед нами была обычная служебная затруднительность.

Возможно, именно так он и воспринимал происходящее.

Но мне хотелось бы знать, кто предложил ускорить проезд накануне, когда результаты дополнительного осмотра еще не были готовы.

Этот вопрос оставался открытым.

После ухода Чердынцева князь предложил нам с Богуславским ознакомиться с окончательным решением.

Никаких возражений против моего заключения не последовало.

Представленные мастерами сведения сочли достаточными, чтобы не проводить особый проезд через Исаакиевскую переправу до окончания проверки. При этом сам мост оставался открытым для обычного движения под наблюдением ответственных людей.

— Значит, мы достигли того, чего добивались, — сказал Богуславский.

— В технической части — да, — ответил я.

Мещерский посмотрел на меня.

— Вы чем-то недовольны?

— Нет, ваше сиятельство. Но хочу понять, кто теперь отвечает за безопасное исполнение измененного маршрута.

— Каждое поручение получило своего исполнителя. Общие сведения согласованы с распорядителями переправ, отдельные — с теми, кому они необходимы.

— А если кто-то не успеет получить новое распоряжение?

— Для этого предусмотрено подтверждение вручения.

Он показал несколько отметок.

Среди получателей значился Марьев.

Я прочел фамилию дважды.

Подтверждение поступило из его служебного двора недавно. Отметка удостоверяла, что распоряжение передано соответствующему лицу.

— Значит, он знает, как действовать.

— Да.

Я отложил лист.

Мещерский некоторое время наблюдал за мной.

— Алексей Петрович, вас по-прежнему занимает неизвестный пассажир?

— Занимает.

— Не стану вас за это упрекать. Но повторяю: все меры, необходимые для его сопровождения, определяет Кочетов.

— Тогда прошу лишь сообщить ему о наших сомнениях относительно происхождения списка Ланского.

— Сообщил.

Я поднял голову.

— Когда?

— Сегодня ночью. Кочетов знает, что у убитого камер-юнкера нашли предварительный перечень. Он уже распорядился проверить, откуда могла появиться копия.

— И что выяснил?

— Пока ничего окончательного.

Я подумал о третьем посетителе Ланского.

Вполне возможно, человек, который явился к камер-юнкеру поздно вечером, принес не только частную переписку, но и сведения о предстоящем проезде. А возможно, эти документы Ланской получил от совершенно других людей.

Пока связь не была установлена, нельзя было считать список доказательством угрозы сопровождаемому человеку.

— Еще что-нибудь? — спросил князь.

— Нет, ваше сиятельство.

— Тогда отправляйтесь к переправе. Ланцев и Половцев должны продолжить работу без задержки. Проследите, чтобы им предоставили необходимое содействие.

— Слушаюсь.

Богуславский получил отдельное поручение проверить исполнение нового распоряжения в служебных дворах.

Мы вышли вместе.

У лестницы он остановился.

— Вы сегодня спокойнее.

— Потому что решение принято.

— Еще вчера вы говорили, что не можете знать всех последствий.

— И сегодня не могу.

— Тогда почему довольны?

Я подумал.

— Потому что теперь никто не требует от мастеров признать мост полностью проверенным раньше времени. Это уже немало.

Богуславский кивнул.

— Согласен. Только не забывайте, что остальные поручения тоже нужно исполнить правильно.

— Именно об этом я и просил князя.

Мы расстались у дверей.

Он отправился к служебным дворам.

Я поехал на переправу.

Возле Исаакиевского моста готовились освободить участок для осмотра.

Ланцев уже находился на месте. Половцев разговаривал с рабочими и проверял, все ли необходимые люди явились. После вчерашнего происшествия возле него держался полицейский служитель.

Мастер встретил меня раздраженным замечанием:

— Поздно вы приехали, Алексей Петрович. Мы тут с самого утра пытаемся добиться, чтобы убрали лишние повозки.

— Есть новое распоряжение, — ответил я. — Особый проезд через переправу временно приостановлен до окончания проверки.

Половцев на мгновение замолчал.

— Значит, все-таки услышали.

— Услышали ваши доводы. Но закрывать весь мост не собираются.

— И правильно. Мне для осмотра нужен определенный участок, а не вся Нева.

Ланцев подошел к нам.

— Распоряжение я получил. Теперь смотрите, что необходимо сделать.

Он указал на настил возле седьмого плашкоута.

Рабочие уже готовили инструменты. Нужно было временно снять часть деревянного покрытия, чтобы получить доступ к соединениям, которые нельзя было осмотреть ранее.

Я попросил объяснить порядок.

Ланцев показал, какие элементы снимут и как ограничат движение на соседнем участке. Половцев уточнил, где располагаются недавно замененные детали.

Оба мастера действовали уверенно.

Мне оставалось только проследить, чтобы их работу не прерывали из-за недоразумений между различными служащими.

Вскоре явился Зубков.

Увидев меня, он направился прямо к нам.

— Господин Нечаев, вы знаете, что сегодня через мост должен был состояться особый проезд?

— Знаю.

— И что его отменили по вашему представлению?

— Временно приостановили до окончания технической проверки. Решение принято уполномоченными людьми.

— Теперь все будут говорить, что переправа опасна.

— Тогда следует сообщить им точное содержание распоряжения.

Зубков посмотрел на рабочих.

— Но обычное движение продолжается.

— Именно. Мастера не установили оснований для полного закрытия моста.

Он покачал головой.

— Мне придется объяснять это каждому, кто спросит, почему важные экипажи отправили другой дорогой.

Ланцев вмешался:

— Аверьян Фомич, если ваша главная забота состоит в том, чтобы никто не задавал лишних вопросов, помогите нам скорее закончить осмотр.

Зубков повернулся к нему.

— Я предоставил вам всех необходимых людей.

— Тогда позвольте им работать.

Помощник смотрителя сдержался и отошел.

Половцев проводил его взглядом.

— Когда дело дойдет до окончательной приемки, он опять захочет получить все подписи сразу.

— Сегодня вы подпишете только то, что действительно проверили, — ответил Ланцев.

— На том и стою.

Я остался рядом, пока рабочие освобождали нужное место.

Теперь можно было наблюдать, как разница между техническим заключением и служебной ведомостью проявляется на деле.

Для осмотра требовались люди, время, инструменты и доступ к соединениям.

Ничего этого нельзя было заменить правильно оформленной бумагой.

Когда настил частично разобрали, Ланцев спустился к месту проверки. Половцев сопровождал его, объясняя, какие детали заменяли после первоначальной приемки.

Я не пытался следовать за ними туда, где только помешал бы работе. Остался с помощником, который должен был передавать мастерам необходимые записи.

Через некоторое время Ланцев попросил принести одну из старых деталей, сохранившихся в мастерской.

Половцев распоряжение подтвердил.

Я вызвал служащего и отправил его за изделием.

Пока ожидали, ко мне подошел мужчина в дорожном плаще и назвался одним из помощников распорядителя движения.

— Господин Нечаев, вам известно, что особый проезд перенесен?

— Да.

— По нашему распоряжению необходимо убедиться, что здесь не задерживают прочие экипажи.

— Обычное движение продолжается по установленному порядку. Для осмотра освобожден только нужный участок.

Он кивнул.

— Хорошо. Тогда сообщу, что препятствий нет.

— Кому?

— В канцелярию.

— Назовите ваше имя, чтобы я мог отметить разговор.

Мужчина назвался.

Я записал.

Он не заинтересовался ни именами мастеров, ни содержанием технических замечаний. Проверил только, что движение через мост не прекращено полностью.

После его ухода я еще раз посмотрел на противоположный берег.

Обычные экипажи пересекали Неву, соблюдая указания служащих при въезде на переправу.

Никаких признаков непосредственной опасности я не видел.

И все же не жалел, что предложил изменить особый проезд.

Если бы мы оставили все как было, мастера сейчас не смогли бы спокойно работать, а участникам назначенного движения пришлось бы полагаться на неполное заключение.

Когда первый этап осмотра закончился, Ланцев поднялся ко мне.

— Пока ничего такого, что требовало бы закрыть весь мост, не обнаружили, — сообщил он. — Но одна из замен действительно выполнена иначе, чем указано в первоначальном перечне.

— Это может повлиять на особый проезд?

— Нужно проверить при предполагаемой нагрузке. Сейчас не стану утверждать.

— Сколько еще потребуется?

— До вечера.

Я кивнул.

Получалось, что наше решение было принято не напрасно. Дополнительная проверка действительно требовалась и не могла быть закончена к назначенному утреннему часу.

Но означало ли это, что мы предотвратили несчастье, оставалось неизвестным.

Иначе говоря, мы избежали решения, основанного на неполных сведениях.

Этого пока было достаточно.

Богуславский вернулся на переправу около десятого часа.

Он нашел меня возле мастерской, где я ожидал записи Ланцева о первой части осмотра.

— Все экипажи, которым предписали следовать в обход, отправились, — сообщил он. — Распорядители получили распоряжения, необходимые отметки сделаны.

— В каком порядке?

— Основная группа вышла первой. Остальные двигались с промежутками, предусмотренными новым расписанием.

— Марьев?

— Я видел его на служебном дворе. Он принял отдельное распоряжение и проверил сопровождающих.

— Пассажир уже находился в экипаже?

Богуславский покачал головой.

— При мне нет. Марьев сказал, что человека доставят непосредственно перед отправлением.

— Кто его должен был доставить?

— Не сообщил.

— А сам четвертый экипаж вы видели?

— Видел. Подготовлен к дороге. Обычная закрытая карета, без особенных знаков.

Я вспомнил предварительный перечень Ланского.

Именно четвертая строка была подчеркнута в его бумагах.

— Марьев знал об измененном пути?

— Да.

— Не возражал?

— Сказал, что дорога длиннее и требует более внимательного сопровождения. Но распоряжение уже получил и намеревался исполнить.

— Дополнительных людей ему выделили?

— По словам Марьева, состав сопровождения определен заранее. Он не просил о помощи.

Я подумал.

Если человек находился под особым надзором, Марьев наверняка лучше нас понимал, какие меры необходимы. Но после изменения маршрута следовало учитывать совершенно иные условия дороги.

— А кто проверял запасную переправу? — спросил я.

Богуславский показал копии двух кратких заключений.

Оба были составлены ответственными служащими. Никаких препятствий для обычного движения и прохода предусмотренных экипажей не отмечалось. При этом оговаривалась необходимость соблюдать расстояние между повозками.

— Я лично видел, как первая группа въехала на Тучков мост, — добавил Богуславский. — Остальных ожидали по новому расписанию.

— Значит, все идет по плану.

— Пока да.

Он посмотрел на рабочих, возвращавших инструменты к месту осмотра.

— А здесь?

— Проверка продолжается. Мастера обнаружили одну замену, которую необходимо оценить при предполагаемой нагрузке. Никаких оснований объявлять весь мост неисправным пока нет.

— Тогда, полагаю, мы поступили правильно.

Я не ответил сразу.

Богуславский заметил это.

— Вы все еще сомневаетесь?

— Я не сомневаюсь в необходимости проверки. Но пока не знаю, был ли проезд через эту переправу действительно опасен.

— Если окажется, что нет, значит, люди просто потратят больше времени на дорогу.

Я посмотрел на него.

— Хотелось бы, чтобы этим все и ограничилось.

Он покачал головой.

— Нечаев, иногда вы слишком много требуете от собственных решений. Невозможно заранее знать, что произойдет при каждом изменении распоряжения.

— Поэтому и стараюсь выяснить все, что доступно.

— Выяснили немало. Два мастера не подтвердили готовность к особому проезду. Уполномоченные люди решили воспользоваться запасным путем. Никаких оснований считать решение неправильным у нас нет.

Я согласился.

Действительно, требовать от себя полного знания будущего было нелепо.

В прежней жизни мне не раз приходилось принимать решения, когда все обстоятельства оставались неизвестными. Иногда промедление оказывалось опаснее ошибки. Иногда правильное решение обнаруживалось только после того, как один из вариантов уже был выбран.

Но в нынешнем деле имелось нечто, чего я все еще не мог объяснить.

Камер-юнкер Ланской погиб после попытки предупредить Мещерского о переправе.

Половцева удерживали силой, отобрав его записи.

Мне прислали анонимное письмо с советом проверить те же документы.

И теперь официальный проезд действительно изменили.

Все эти обстоятельства могли свидетельствовать об опасном положении, которое нам удалось вовремя заметить.

Но я не знал, кто первым сообщил Ланскому о возможном нарушении и почему неизвестный отправитель письма решил помочь именно мне.

— Богуславский, — сказал я, — когда вернемся, нужно продолжить расследование убийства. Особенно установить третьего посетителя.

— Баранов этим занимается.

— Знаю. Но теперь нам необходимо выяснить происхождение списка, найденного у Ланского. Возможно, там окажется более важный ответ, чем в хозяйственных ведомостях.

— Согласен.

Он посмотрел на часы.

— Я должен вернуться к князю. Он просил сообщить, как исполняется измененный порядок.

— Передайте, что техническая проверка идет без задержек.

— Передам.

Богуславский отправился к коляске.

Я остался на переправе еще ненадолго, ожидая от Ланцева уточненных записей.

Рабочие продолжали осмотр.

Люди проходили через мост.

В городе занимались обычными делами.

А предназначенные для особого проезда экипажи уже ехали другой дорогой.

Я позволил себе подумать, что самое трудное решение этого утра осталось позади.

Около одиннадцатого часа к переправе подъехал всадник.

Он остановился возле конторы и потребовал немедленно позвать человека князя Мещерского.

Служащий, знавший меня по предыдущим посещениям, указал на мастерскую.

Через несколько минут всадник стоял передо мной.

— Господин Нечаев?

— Да.

— Из канцелярии Кочетова. Приказано доставить вас к князю немедленно.

— Что произошло?

Мужчина огляделся.

— На запасной дороге случилось нападение.

Я отложил записи.

— На кого?

— На один из служебных экипажей.

— Где именно?

— На Петербургской стороне. Подробностей мне не сообщили.

— Люди пострадали?

— Есть убитый. Несколько человек задержали движение, остальные не могли сразу продолжить путь.

Я взял папку.

— Князь знает?

— Знает. Потому и послал за вами.

Я попросил служащего передать Ланцеву, что вернусь при первой возможности, и отправился к коляске.

По дороге всадник рассказал только то, что успел узнать от своего начальства.

Один из перенаправленных экипажей не прибыл к назначенному месту.

Почти одновременно поступило сообщение о нападении на дороге между двумя переправами.

Люди Кочетова уже направили туда полицейских служителей.

Я спросил, известна ли фамилия сопровождающего.

— Марьев, — ответил посыльный.

Я посмотрел на него.

— Гаврила Сергеевич?

— Да, сударь.

Несколько часов назад этот человек получил новое распоряжение и отправился исполнять его.

Теперь на дороге, выбранной вместо Исаакиевского моста, произошло преступление.

Я не мог знать, связано ли оно непосредственно с решением изменить маршрут. Но совпадение было достаточно серьезным, чтобы немедленно проверить обстоятельства.

Мы ускорили ход.

У Мещерского собрались несколько человек.

Богуславский стоял возле стола с раскрытой папкой. Мальцев разговаривал с незнакомым служащим. Сам князь находился у окна.

При моем появлении он повернулся.

— Нечаев, подойдите.

Я остановился перед ним.

— Что произошло, ваше сиятельство?

— Нападение на четвертый экипаж. На запасном маршруте.

Я почувствовал, как неприятно сжалось внутри.

— Марьев жив?

— Жив. Получил повреждения, но может говорить. Его сейчас доставляют к Кочетову.

— Остальные сопровождающие?

Князь посмотрел на Богуславского.

Тот ответил:

— Один убит. Второй сумел вырваться и сообщить о нападении.

Я некоторое время молчал.

Человек погиб во время исполнения поручения, которое изменили по моей рекомендации.

Но прежде чем делать выводы, нужно было узнать обстоятельства.

— Где произошло нападение? — спросил я.

Богуславский развернул схему.

Он показал улицу, по которой экипаж следовал после Тучкова моста к Петербургской переправе.

— Здесь. Движение задержала грузовая повозка. По первым сведениям, она перегородила проезд. Когда люди Марьева попытались выяснить причину, на экипаж напали.

— Кто?

— Пока неизвестно.

— Нападавших было много?

— Не менее четырех. Возможно, больше.

— Откуда сведения?

— От сопровождающего, который добрался до ближайшего полицейского поста. Его показания еще уточняют.

Я посмотрел на схему.

Улица была сравнительно узкой. Экипаж не мог просто объехать препятствие, если дорогу действительно перегородили.

Но нападение могло быть случайным разбойным преступлением.

Пока мы не установили, знали ли нападавшие о содержимом кареты, исключать такую возможность было нельзя.

— Кто погиб? — спросил я.

Мещерский ответил:

— Один из людей охраны. Семен Федорович Пахомов.

Я записал имя.

— Его тело нашли на месте?

— Да.

— А возчика?

— Жив. Сейчас его разыскивают для объяснений. Во время нападения он пытался вывести лошадей из тесного проезда.

— Экипаж обнаружили?

— Обнаружили.

Я посмотрел на князя.

— В каком состоянии?

— Поврежден, но не уничтожен.

— Значит, нападавшие его не забрали?

— Нет.

— Тогда что пропало?

Мещерский не ответил сразу.

Я вспомнил четвертую строку предварительного перечня, три фамилии сопровождающих и пустое место там, где следовало написать имя пассажира.

— Ваше сиятельство, — произнес я, — человек, которого должен был перевозить Марьев, находился в карете?

Князь кивнул.

— Находился.

— Он пострадал?

Мещерский медленно положил на стол полученное сообщение.

— Нечаев, послушайте внимательно. Мы пока не располагаем полными обстоятельствами нападения. Марьев утверждает, что злоумышленники действовали целенаправленно. Они не забрали ни лошадей, ни вещей сопровождающих. Их интересовал один определенный человек.

Я смотрел на князя.

Теперь все мое внимание сосредоточилось на том, что он собирался сказать.

— Кого именно?

— Того, кто находился под особым надзором Кочетова.

— Где он сейчас?

Князь посмотрел мне прямо в глаза.

— Неизвестно.

Я не сразу нашел слова.

— Что значит неизвестно?

— После нападения его не оказалось ни в карете, ни среди сопровождающих. Люди, которые захватили пассажира, скрылись до прибытия помощи.

Богуславский показал мне короткое донесение.

В нем действительно говорилось, что четвертый экипаж был остановлен на запасной дороге. Один сопровождающий погиб, остальные не смогли предотвратить нападение.

А человек, ради которого все меры сопровождения и принимались, исчез.

Я снова посмотрел на схему.

Еще ночью этот экипаж должен был пройти через Исаакиевскую переправу.

Я настоял на том, чтобы назначенный проезд отложили до завершения проверки. Князь получил необходимое распоряжение, а ответственные люди выбрали заранее предусмотренный обход.

И именно там неизвестные напали на охрану.

Само по себе это не доказывало, что преступники рассчитывали на изменение маршрута. Но теперь существовал вопрос, который нельзя было откладывать.

Кто знал, куда направят четвертый экипаж после нашего решения?

— Ваше сиятельство, — сказал я, — мне необходимы первоначальный порядок движения, все распоряжения об изменении маршрута и сведения о каждом человеке, который получил их до отправления.

Князь выслушал.

— Получите необходимые материалы. Но прежде отправитесь со мной к Кочетову.

— Зачем?

— Потому что он желает лично услышать, на каком основании вы предложили изменить первоначальный проезд.

Я посмотрел на лежавшие перед ним документы.

На одном находилась моя подпись под рекомендацией приостановить движение через Исаакиевский мост.

На другом сообщалось, что при исполнении измененного порядка погиб человек и исчез пассажир, которого охраняли по особому распоряжению.

Никто еще не обвинил меня в произошедшем.

Но я уже понимал, что теперь придется отвечать не только за обоснованность технического заключения. Нужно было выяснить, каким образом принятое нами решение оказалось связано с нападением.

Мещерский взял перчатки.

— Пойдемте, Нечаев. Кочетов ждет.

Я последовал за ним, оставив на столе копию донесения.

Человека, которого Ланской не решился назвать в предсмертном письме, мы так и не успели увидеть.

Теперь его разыскивали после нападения на сопровождающих.

Глава 7. Кого я отдал преступнику

— Вы сможете объяснить Кочетову то же самое, что объяснили мне вчера? — спросил Мещерский, когда мы вышли во двор.

— Если он намерен говорить о состоянии переправы, смогу.

— Он намерен говорить о погибшем человеке.

Князь остановился возле коляски и подождал, пока слуга откроет дверцу.

— Поэтому советую вам прежде выслушать его до конца.

Я сел напротив Мещерского. Богуславский остался в доме: ему поручили подготовить все документы, касавшиеся изменения маршрута. Князь не стал брать с собой ни первоначальный список Ланского, ни заключения мастеров. Они уже находились у Кочетова в копиях.

Некоторое время мы ехали молча.

Я пытался представить, что произошло с четвертым экипажем. По словам сопровождавшего, нападавшие остановили карету грузовой повозкой, затем захватили пассажира и скрылись. Один человек погиб, Марьев получил повреждения, третий сумел добраться до полицейского поста.

Такую последовательность можно было установить по первому донесению. Но самого главного я пока не знал: почему охрана оказалась не готова к нападению и каким образом преступники определили, в какой карете находится нужный им человек.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — нам известно, в какой экипаж пересадили похищенного?

Мещерский поднял глаза.

— По показаниям выжившего сопровождающего, его увезли в другой карете, ожидавшей неподалеку от места нападения.

— Значит, грузовая повозка служила только препятствием.

— Вероятнее всего.

— А другую карету приготовили заранее.

— Очевидно.

— Тогда это не случайное нападение.

— Я и не говорил, что оно случайное.

Князь отвечал коротко. Я понимал причину его сдержанности, но мне требовались подробности.

— Кто-нибудь видел, куда они направились?

— Один из местных жителей утверждает, что экипаж свернул к северной части Петербургской стороны. Другие свидетели дают иные показания. Люди Баранова сейчас проверяют их.

— Почему преступники не попытались захватить пассажира до отправления?

— Этого мы не знаем.

Я хотел спросить, знали ли они о его местонахождении на Васильевском острове, но Мещерский опередил меня:

— Нечаев, вы сейчас рассуждаете так, будто имеете дело с обычной перевозкой. Человека охраняли не случайно. Меры были приняты именно потому, что существовали основания опасаться вмешательства.

— Значит, угроза была известна заранее?

— Да.

— Но мне об этом не сообщили.

Князь посмотрел на меня.

— Вы опять хотите начать прежний спор?

— Нет. Пытаюсь понять, почему при известной угрозе запасной путь сочли достаточно безопасным.

— Потому что он входил в заранее утвержденный порядок. И потому что люди, отвечавшие за сопровождение, считали свои меры достаточными.

— Они ошиблись.

— Да. И мы выясним, где именно.

Он отвернулся к окну.

Мне следовало признать, что повторять претензии к чужим полномочиям сейчас бессмысленно. Кочетов имел право сохранять служебную тайну, Марьев выполнял доверенное поручение, Мещерский действовал через уполномоченных людей. При этом все они приняли решение, последствия которого оказались трагическими.

Я тоже участвовал в этой последовательности.

И не мог просто указать на чужие подписи, чтобы исключить собственную ответственность.

Кочетов принял нас без обычных приветствий.

Это был человек, привыкший выслушивать доклад до конца и лишь затем решать, какие вопросы задавать. Во время наших прежних встреч он держался сдержанно, однако теперь даже не предложил сесть, пока не закончил читать донесение.

— Алексей Петрович, — произнес он, — я ознакомился с вашим заключением о переправе. И хочу прежде всего услышать, изменили бы вы свою рекомендацию, если бы вчера знали о сегодняшнем нападении.

Я ответил не сразу.

— Зная о нападении, я настоял бы на отдельной проверке безопасности сопровождения. Но оснований признать Исаакиевский мост готовым к особому проезду у нас по-прежнему не было.

— Значит, решения не изменили бы?

— Я не стал бы рекомендовать проезд через непроверенный участок. Однако не согласился бы и на запасной маршрут без оценки угрозы человеку, которого должны были перевозить.

Кочетов положил донесение на стол.

— Вы предлагаете мне оценить положение, которого вчера не знали.

— Да. Сегодня я располагаю дополнительными сведениями.

— А вчера?

— Вчера я знал, что четвертый экипаж предназначен для человека под особым надзором. Знал, что Ланской упоминал необходимость доставить какого-то человека к вам. И знал, что запасной маршрут существует, хотя мне не раскрывали его подробностей.

— Следовательно, вы понимали, что изменение дороги может затронуть отдельное сопровождение.

— Понимал.

— Но потребовали приостановить официальный проезд.

— Рекомендовал приостановить его до завершения технического осмотра.

Кочетов некоторое время смотрел на меня.

— Вы очень точно выбираете слова.

— Потому что от них зависит, что именно я должен признать своим решением.

— А вы намерены что-нибудь признавать?

Вопрос прозвучал без повышения голоса.

Я посмотрел на лежавшую перед ним бумагу.

— Нам следовало отдельно проверить последствия изменения маршрута для четвертого экипажа. Я просил об этом князя, но удовлетворился сообщением, что все согласовано с вами. После этого больше не настаивал на проверке порядка сопровождения.

— Вы считаете, что должны были настаивать?

— Теперь считаю.

Мещерский до сих пор не вмешивался. Он стоял немного в стороне, предоставив разговор нам.

Кочетов подошел к столу и развернул другую бумагу.

— Назову вам человека, ради которого погиб Семен Федорович Пахомов. Его звали Ефрем Никифорович Коренев.

Я впервые услышал это имя.

— Он служил при одном из гражданских учреждений, — продолжил Кочетов. — Несколько лет назад ему довелось участвовать в оформлении служебных распоряжений, которые теперь стали предметом особого разбирательства. Коренев утверждал, что располагает сведениями о незаконном изменении дат и содержания некоторых документов.

— Изменении задним числом?

— Именно.

— Какого рода документы?

Кочетов посмотрел на Мещерского.

Тот коротко кивнул.

— В свое время была оформлена бумага, на основании которой прекратили проверку действий одного высокопоставленного лица, — сказал Кочетов. — Позднее появились основания считать, что распоряжение изготовили уже после событий, к которым оно относилось, но поставили на нем более раннюю дату.

Я задумался.

В губернском деле подобные приемы встречались нам не раз. Бумага, составленная позднее, могла изменить смысл уже совершенных действий. Если удавалось придать ей вид своевременно изданного распоряжения, человек, нарушивший установленный порядок, получал готовое оправдание.

Но в столице последствия такого подлога могли оказаться значительно серьезнее.

— Коренев составлял распоряжение? — спросил я.

— Нет. Он занимался регистрацией и переносом сведений в служебные книги. По его словам, некоторые листы появились в деле после даты, которой были помечены. Он сохранил собственные записи, позволяющие установить последовательность.

— Подлинники у него?

— Часть документов он обещал представить лично. Но сами записи находятся не все при нем.

— Где?

— Не сообщил. Утверждал, что сначала должен убедиться в возможности дать показания без постороннего вмешательства.

Я поднял глаза.

— Значит, его нужно было доставить сюда живым не только ради свидетельства. Он знает, где находятся другие доказательства.

— Совершенно верно.

Теперь я понимал, почему неизвестным понадобилось похищать человека, а не просто устранять его на месте.

Но это была лишь возможная причина. Преступники могли рассчитывать получить от Коренева документы, вынудить его отказаться от показаний или скрыть на время разбирательства.

— Сколько человек знали о его местонахождении? — спросил я.

— Очень немногие. До отправления он находился под охраной на Васильевском острове.

— Почему его решили перевозить вместе с другими экипажами?

— Это не была обычная общая поездка, — ответил Кочетов. — Особое сопровождение согласовали с движением служебной группы. На время ее проезда ответственные люди должны были освободить часть дороги от посторонних задержек. Коренев следовал отдельным экипажем, но в пределах того же установленного порядка.

Я вспомнил четвертую строку списка Ланского.

— И первоначально он должен был пересечь Исаакиевский мост.

— Да. До места назначения оставалось сравнительно немного пути. Когда официальный проезд изменили, отдельному экипажу пришлось следовать с остальными через Петербургскую сторону.

— Почему нельзя было оставить Коренева на Васильевском острове до окончания осмотра?

Кочетов недовольно посмотрел на меня.

— Потому что время его прибытия было назначено заранее. К тому же дальнейшее пребывание по прежнему адресу сочли нежелательным.

— По какой причине?

— Возникли опасения, что место содержания перестало быть тайной.

Это обстоятельство меня заинтересовало.

— Когда именно возникли?

— Еще до смерти Ланского.

— Значит, кто-то мог знать, где находился Коренев, до нашего решения изменить маршрут.

— Не исключено.

— Но тогда почему преступники напали только сегодня, на запасной дороге?

Кочетов медленно сел.

— Вот это, Нечаев, мы и намерены выяснить.

Он предложил мне наконец занять стул.

Я сел напротив него.

— Коренев сам просил доставить его к вам?

— Через доверенного посредника. Он опасался, что прежние участники дела узнают о его намерении говорить.

— Ланской был этим посредником?

Кочетов посмотрел на меня внимательнее.

— Отчасти. Камер-юнкер помогал установить связь. Но не должен был заниматься подробностями сопровождения.

— Однако знал о перевозке.

— Знал, что она готовится.

— И получил предварительный перечень экипажей.

— Это обстоятельство нам еще предстоит объяснить.

Я помолчал.

Мещерский наконец вмешался:

— Алексей Петрович, теперь вам должно быть понятно, почему имя пассажира не раскрывали раньше.

— Понятно, ваше сиятельство.

— И почему охрана имела особое значение.

— Да.

Кочетов наклонился вперед.

— Тогда скажите, понимаете ли вы, что произошло после вашего представления?

Я посмотрел ему в глаза.

— Изменили официальный проезд. Согласованный вместе с ним маршрут Коренева также пришлось изменить. На запасном пути его захватили люди, которые, судя по обстоятельствам нападения, знали о существовании особого пассажира.

— Правильно.

— Но пока не доказано, что они заранее знали об изменении дороги.

— Не доказано, — согласился Кочетов. — И именно поэтому я не стану объявлять вас виновником похищения. Однако вы не можете отрицать, что без изменения маршрута нападение в указанном месте не состоялось бы в том виде, в каком произошло.

Я посмотрел на него.

— Не могу.

— Семен Федорович Пахомов погиб, пытаясь защитить Коренева. Он исполнял свое поручение до последней возможности.

Кочетов говорил без торжественности. Но я почувствовал, что именно это обстоятельство для него было важнее любых объяснений о правильности технического решения.

Я не знал Пахомова.

До сегодняшнего дня не слышал его имени.

А теперь человек был мертв, его семья ожидала известий, и никакое последующее расследование не могло изменить произошедшего.

— Я понимаю, — ответил я.

— Нет, Нечаев. Пока вы знаете обстоятельства только по донесению. Я хочу, чтобы вы увидели людей, которых затронуло ваше решение, и поняли, что расследование не ограничивается составлением правильных объяснений.

Мещерский посмотрел на Кочетова, но тот продолжил:

— И еще одно. Отныне вы не будете самостоятельно обращаться к участникам особого сопровождения, требовать закрытые бумаги или проверять служебные помещения без моего ведома. Все подобные действия согласуются через князя Мещерского и пристава Баранова.

Я выпрямился.

— Значит, меня отстраняют от расследования?

— Нет. Но ваши полномочия ограничиваются тем поручением, которое вам будет предоставлено. Вы поможете установить обстоятельства убийства Ланского и нападения на четвертый экипаж. Однако распоряжаться действиями остальных служб не станете.

— Я и прежде не распоряжался ими самостоятельно.

— Тогда новое условие не должно доставить вам затруднений.

Возразить было нечего.

Кочетов достал лист.

— Сейчас отправитесь вместе с Барановым к месту нападения. После этого поговорите с Марьевым в моем присутствии. Если обнаружите сведения, относящиеся к перевозке Коренева, немедленно сообщите мне или князю.

Я принял поручение.

Когда мы поднялись, Мещерский задержал меня возле двери.

— Нечаев, останьтесь на минуту.

Кочетов кивнул и вышел в соседний кабинет.

Князь некоторое время рассматривал мое лицо.

— Вы сердитесь?

— Не имею на то оснований.

— Это не ответ.

— Мне неприятно, что мои действия теперь связывают с гибелью человека.

— А разве вы сами их не связываете?

— Связываю. Только пока не знаю, какую часть случившегося мог предотвратить.

Мещерский подошел к столу.

— Именно это меня беспокоит. Вы привыкли искать правильное решение и полагаете, что достаточно проверить все основания. Но иногда необходимо думать не только о том, насколько решение обоснованно, но и о том, кому оно выгодно.

— Я думал об этом.

— Недостаточно.

Я промолчал.

Князь продолжил:

— Вы знали, что неизвестный человек направлял ваше внимание к переправе. Знали о нападении на Половцева и убийстве Ланского. При этом допустили, что все эти обстоятельства связаны исключительно с технической проверкой.

— Не исключительно. Я продолжал искать связь с четвертым экипажем.

— Но не сделали эту связь частью окончательной оценки.

— Потому что мне не раскрывали сведения о пассажире.

Мещерский остановил меня движением руки.

— Я знаю свои решения и не собираюсь перекладывать на вас чужую ответственность. Вам не сообщили всего, что знали мы. Это обстоятельство тоже будет рассмотрено. Но вы должны признать: возможность чужого расчета видели и все же сочли ее второстепенной.

Я посмотрел на князя.

Он был прав.

Я не знал имени Коренева, но подозревал, что четвертый экипаж имеет отношение к письму Ланского. Не установил, почему неизвестный отправитель обратился именно ко мне. Не выяснил, кто в действительности заинтересован в изменении дороги.

И все же, получив технические заключения, решил, что они достаточны для оценки всего положения.

— Признаю, ваше сиятельство.

— Хорошо.

Он взял перчатки.

— Тогда займемся тем, что еще можно исправить.

Баранов ожидал нас во дворе дома Кочетова. Вместе с ним стоял Богуславский, который успел привезти часть запрошенных бумаг.

Пристав поздоровался и сразу перешел к делу:

— Место нападения осмотрели. Тело Пахомова отправили для надлежащего освидетельствования. Карета и грузовая повозка оставлены под охраной. Свидетелей продолжают опрашивать.

— Кто прибыл первым? — спросил я.

— Полицейский служитель с ближайшего поста. Его вызвал уцелевший сопровождающий. Потом приехали еще двое наших людей.

— Нападавших пытались преследовать?

— Пытались. Но пока выясняли, кто куда поехал, прошло немало времени. Улица выходит к нескольким проездам, там постоянно движутся грузовые повозки.

— А экипаж, в который пересадили Коренева?

— По одному показанию — закрытая карета темного цвета. По другому — обычная крытая повозка. Мы еще не выяснили, видели ли свидетели один и тот же экипаж.

Баранов направился к коляске.

— Предлагаю сперва осмотреть место. После этого будет легче разговаривать с людьми Марьева.

Я согласился.

Богуславский сел рядом со мной, но долго не начинал разговор. Лишь когда мы миновали несколько улиц, он тихо спросил:

— Кочетов назвал вам пассажира?

— Ефрем Никифорович Коренев.

— Значит, все-таки тот человек, которого упоминал Ланской.

— Да.

— Что о нем известно?

Я изложил только то, что разрешили сообщать участникам расследования: Коренев располагал сведениями о давнем служебном подлоге и собирался представить их Кочетову. Его перевозили под охраной, поскольку существовали основания опасаться вмешательства.

Богуславский выслушал, не перебивая.

— Теперь понятно, почему четвертого экипажа не было в общем перечне, — сказал он.

— Понятно. Но мы до сих пор не знаем, каким образом сведения о нем оказались у Ланского.

— А сам Ланской мог знать имя?

— Кочетов подтвердил, что камер-юнкер помогал установить связь с Кореневым. Но подробностями сопровождения заниматься не должен был.

— Однако занимался.

— Или ему намеренно показали часть сведений.

Богуславский повернулся ко мне.

— Вот об этом и надо подумать.

Я посмотрел на него.

— Вы тоже считаете, что меня использовали?

— Пока считаю, что кто-то подготовил нападение на человека, которого собирались провести под особой охраной. Все остальное предстоит доказать.

— Но измененный маршрут оказался удобен преступникам.

— Безусловно.

— И именно его приняли после моей рекомендации.

— Да.

Я ожидал, что Богуславский сейчас начнет объяснять, почему не следует винить себя. Вместо этого он некоторое время наблюдал за улицей, а затем спросил:

— Когда вы узнали, что четвертый экипаж должен следовать в обход, какой вопрос задали первым?

— Кто отвечает за его безопасность.

— А следовало спросить еще кое-что.

— Что именно?

— Кто узнал о новом маршруте раньше Марьева.

Я задумался.

Вчера вечером еще не существовало окончательного распоряжения. Варианты обсуждались, а затем Кочетов и другие уполномоченные люди согласовали обходной путь. Утром Марьев получил отдельное предписание.

Но до того, как оно оказалось у сопровождающих, его должны были составить, переписать, подписать, зарегистрировать и передать.

Каждый этап означал новых осведомленных.

— Богуславский, — сказал я, — вы полагаете, что преступники получили сведения до отправления экипажа?

— А иначе им пришлось бы за считаные минуты узнать о движении, подобрать людей, приготовить препятствие и поставить вторую карету именно на нужной дороге. Теоретически возможно, если за служебным двором наблюдали и заранее держали людей поблизости. Но куда разумнее предположить, что они располагали какими-то сведениями еще до выезда.

— Запасной путь был предусмотрен заранее.

— Вот именно. И его знали не только сегодня утром.

— Тогда злоумышленники могли приготовить нападение на этом пути задолго до нашего решения.

— Могли. Но не знали, понадобится ли им использовать приготовленное место.

Я посмотрел на приятеля.

— Значит, кто-то должен был либо повлиять на решение о маршруте, либо быть готовым действовать по нескольким вариантам.

— Не исключено. Но я бы пока начал с более простого: установил, кто имел доступ к обоим порядкам движения и кто мог сообщить о последнем изменении раньше самого Марьева.

— Кочетов ограничил мои самостоятельные действия.

— Тогда будем действовать через Баранова. Он уже имеет поручение по делу о нападении.

Я некоторое время обдумывал его слова.

— Вы не считаете, что мне следует отказаться от расследования?

Богуславский нахмурился.

— Почему?

— Потому что мое решение участвовало в последовательности событий, которая привела к похищению Коренева.

— Участвовало, — согласился он. — И если мы установим, что кто-то намеренно направил вас к этому решению, ваши показания будут нужны не меньше остальных.

— Но я мог настоять, чтобы Коренева вообще не перевозили.

— Мог. И, возможно, следовало добиваться отдельного обсуждения. Однако решали это не вы один. Кочетов располагал сведениями об угрозе, а Марьев отвечал за сопровождение. Не станем придумывать, будто бедный коллежский регистратор тайно командовал всеми столичными учреждениями.

Обычно подобное замечание заставило бы меня улыбнуться. Теперь было не до шуток.

— Выходит, мне нечего себе поставить в вину?

— Этого я не говорил.

Богуславский повернулся ко мне.

— Вы приняли предупреждение неизвестного человека как повод для проверки. И правильно сделали, потому что сведения подтвердились. Но потом стали смотреть на дело преимущественно как на вопрос о состоянии моста. Между тем сами же обнаружили четвертый экипаж и знали, что его движение скрывают. Вы не могли получить все сведения, но могли поставить вопрос о возможной связи двух дел гораздо настойчивее.

— Поставил.

— Князю. А затем удовлетворились его ответом.

Я вспомнил вчерашний разговор.

Мещерский сообщил, что особое сопровождение согласовано с Кочетовым. Я счел этого достаточно.

— Значит, не довел проверку до конца.

— В этой части — да.

Богуславский произнес это без удовольствия.

— Но теперь важнее не доказать, что вы ошиблись, а найти человека, который решил воспользоваться чужими действиями. Если такой человек существует, он до сих пор свободен и, вероятно, рассчитывает, что мы будем спорить между собой.

Я посмотрел вперед.

— Тогда начнем с дороги.

Нападение произошло на узком участке улицы, где между двумя хозяйственными дворами оставалось недостаточно места для свободного разъезда экипажей.

С одной стороны стоял длинный деревянный забор, за которым хранили строительные материалы. С другой находились ворота небольшого двора, выходившего к складским помещениям. Неподалеку проходил боковой проезд, достаточно широкий для одной кареты.

Когда мы приехали, движение здесь уже ограничили.

У ворот дежурили полицейские служители. Вдоль забора стояла карета Марьева: одна дверца висела неровно, у подножки была сломана деревянная ступень. Перед ней находилась грузовая повозка, нагруженная несколькими пустыми бочками и прикрытыми холстом ящиками.

Я остановился возле препятствия.

— Так ее и нашли?

— Почти, — ответил Баранов. — Лошадей отвели в сторону после осмотра. Повозку не двигали. Карета тоже осталась на прежнем месте.

— Кто распоряжался ее сохранением?

— Мой помощник. Его вызвали вскоре после первых служителей.

Я подошел ближе.

У грузовой повозки переднее колесо стояло немного наискось. Одна из оглобель была повреждена. Если возчик действительно внезапно остановился из-за неисправности, он мог перегородить проезд случайно.

Но карета Марьева находилась так близко, что объехать препятствие не смогла бы даже при желании.

— Где находился возчик грузовой повозки? — спросил я.

— Когда прибыли первые служители, его уже не было. По словам свидетелей, он ушел вместе с нападавшими.

— Значит, вполне возможно, что повозкой управлял один из них.

— Возможно.

Я осмотрел колесо.

На деревянной ступице сохранилась выжженная отметка мастерской, которая когда-то занималась ремонтом. Надпись была не полностью разборчива, но несколько букв различались.

— Эту отметку уже записали? — спросил я.

Баранов кивнул.

— И сняли размеры колес. Кроме того, проверяем, кому принадлежит повозка. Один из местных работников утверждает, что видел ее несколько раз возле речных складов.

— Где именно?

— Пока уточняем. В этом районе подобные повозки встречаются постоянно.

Я не стал придавать находке большего значения, чем она заслуживала.

Следы владельца могли привести к людям, предоставившим транспорт преступникам. Но могли оказаться и бесполезными, если повозку наняли на один день.

Гораздо важнее было установить, как действовали нападавшие.

Баранов подвел нас к карете.

— Марьев находился рядом с возчиком. Один сопровождающий сидел внутри с пассажиром, другой ехал позади. Когда движение остановилось, Марьев спустился выяснить причину.

— И тогда напали?

— По предварительным показаниям, сначала появился человек, представившийся помощником городского распорядителя. Он сообщил, будто проезд через следующую переправу задержан и необходимо ожидать нового указания.

Я посмотрел на пристава.

— Служебные бумаги показал?

— Неизвестно. Марьев утверждает, что потребовал подтверждение. После этого к карете подошли другие люди.

— Откуда?

Баранов указал на боковые ворота.

— Отсюда и из-за грузовой повозки.

Я подошел к воротам.

Они открывались внутрь двора. По земле виднелись следы колес и копыт, но после сегодняшнего движения отделить одни от других было невозможно.

— Ворота во время нападения были открыты? — спросил я.

— По словам одного свидетеля — приоткрыты. Другой утверждает, что их распахнули уже после первых криков.

— Кто пользуется двором?

— Торговец, арендующий склад. Его сейчас опрашивают.

Я прошел несколько шагов вдоль забора.

Из бокового проезда можно было быстро вывести карету на соседнюю улицу. Если нападавшие заранее держали там лошадей, им не требовалось задерживаться возле места нападения.

— Кто видел вторую карету? — спросил я.

Баранов подозвал служителя.

Тот сообщил, что две женщины, возвращавшиеся с рынка, видели закрытый экипаж, который выехал из бокового проезда вскоре после шума.

Одна утверждала, будто рядом с ним бежал мужчина.

Другая запомнила только, что экипаж ехал быстро.

— В какую сторону он направился? — спросил я.

Служитель указал на следующую улицу.

— Вдоль складов, потом свернул. Дальше его не проследили.

— Почему свидетели не назвали приметы лошадей?

— Одна говорит, что были гнедые. Другая цвета не помнит.

Я попросил занести в показания обе версии без попытки согласовать их между собой.

Карет с гнедыми лошадьми в Петербурге хватало. Но время выезда и направление можно было проверить другими свидетельствами.

Баранов предложил осмотреть внутренность экипажа Марьева.

На сиденье сохранилось несколько потертостей, возле двери лежала сорванная пуговица. Пол был испачкан уличной грязью. Небольшая боковая скамья, предназначенная для сопровождающего, оказалась сдвинута.

Я осмотрел дверную раму.

— Нападавшие пытались открыть дверь силой?

— Так утверждает уцелевший сопровождающий. Один из них взялся за ручку, а другой ударил по боковому стеклу.

— Стекло цело?

— Нет. Осколки собрали при осмотре.

Баранов показал место повреждения.

Я представил положение людей.

Если один сопровождающий находился внутри рядом с Кореневым, он должен был попытаться удержать дверь или защитить пассажира. Но нападавшие имели численное преимущество и, вероятно, действовали почти одновременно с нескольких сторон.

— Где погиб Пахомов? — спросил я.

Пристав указал на место возле заднего колеса.

— По первоначальному осмотру он упал здесь. Рядом нашли его шляпу и оружие.

— Оружие было использовано?

— Пока устанавливаем. Один из свидетелей слышал выстрел, другой утверждает, что слышал только крики. Не исключено, что выстрел действительно был.

Я посмотрел на землю.

Никаких выводов о последних действиях Пахомова по оставшимся следам сделать было нельзя.

Однако его положение рядом с каретой соответствовало попытке воспрепятствовать захвату пассажира.

— Кто оказался возле него первым? — спросил я.

— Уцелевший сопровождающий. По его словам, он пытался поднять Пахомова, но пришлось отступить, когда нападавшие вновь направились к нему.

— Значит, преступники не ограничились захватом Коренева.

— Нет. Они старались не допустить преследования.

Пристав показал мне схему, составленную после осмотра. На ней были отмечены положения кареты и повозки, место гибели сопровождающего, ворота склада и направление, в котором предположительно скрылись нападавшие.

Я сопоставил ее с тем, что видел.

Нападение требовало подготовки.

Кому-то понадобилось поставить грузовую повозку на узком участке, собрать людей, обеспечить вторую карету и выбрать подходящее время. Действовать подобным образом без сведений о движении четвертого экипажа было рискованно.

Но преступникам не обязательно требовалось заранее знать окончательный маршрут.

Они могли расположить наблюдателей возле служебного двора, а затем направить подготовленную группу по одной из известных дорог.

Я высказал это Баранову.

Пристав согласился.

— Именно поэтому проверяем, когда грузовая повозка появилась здесь.

— Установили?

— По словам сторожа склада, ее поставили еще до девятого часа.

— А четвертый экипаж когда выехал со служебного двора?

— Примерно в то же время, но точную минуту пока не подтвердили.

Я посмотрел на него.

— Значит, повозка могла ждать здесь еще до отправления Коренева.

— Могла.

— А могла прибыть после того, как преступники получили сведения о маршруте.

— И это возможно.

Меня заинтересовало время.

Если препятствие приготовили заранее, следовало выяснить, кто сообщил преступникам, что именно эту улицу выберут для особого экипажа.

Но если грузовая повозка появилась позднее, группа могла действовать по сигналу наблюдателя, следившего за отправлением.

Баранов уже отправил людей опросить служащих, работавших с утра возле ворот и складов.

Пока оставалось ждать.

У ворот нас остановил пожилой приказчик, который наблюдал за осмотром из соседнего двора.

— Господин пристав, — обратился он к Баранову, — я ведь говорил вашему человеку, что повозка с утра здесь не стояла.

Пристав остановился.

— Вы уже давали показания?

— Давал. Только меня не дослушали.

— Тогда расскажите еще раз. Где вы находились?

Приказчик показал на склад, откуда хорошо просматривался узкий участок улицы.

— Я открыл ворота после восьмого часа. У нас должны были доставить бочки, и я все утро поглядывал, не едут ли возчики.

— Когда появилась эта повозка?

— Не знаю точно. Но перед девятым часом ее еще не было. Я тогда выходил на улицу.

Я попросил уточнить, почему он запомнил время.

Оказалось, приказчик ожидал хозяина, который обещал приехать к началу девятого часа, и несколько раз сверял время с часами в конторе.

— А когда увидели повозку впервые?

— Незадолго до шума. Она уже стояла поперек дороги, и какой-то человек возился возле колеса.

— Значит, самого прибытия не видели?

— Нет.

— Тогда не можете сказать, сколько она простояла.

— Не могу.

Баранов предложил ему еще раз описать человека возле колеса.

Приказчик назвал мужчину среднего роста, в простой куртке и шляпе с низкими полями.

Описание было слишком общим.

— Вы видели его лицо? — спросил я.

— Только сбоку.

— Сможете узнать?

— Может, если хорошо покажете. Но уверенно обещать не стану.

— А когда появились люди возле кареты?

— Я услышал крик и выглянул. Двое уже стояли возле дверцы. Еще один бежал от ворот.

— Вы видели, как пассажира выводили?

Приказчик помолчал.

— Видел мужчину без шляпы, которого вели под руки. Он сопротивлялся, но не кричал.

— Почему решили, что это пассажир?

— Одет был по-господски. А те, кто его вел, держали крепко.

Я посмотрел на пристава.

Это было первое полученное мной показание человека, который предположительно видел Коренева во время захвата.

— Как выглядел мужчина? — спросил я.

Приказчик описал его осторожно. Невысокий, худощавый, темные волосы, серый сюртук. Возраст определить не сумел.

— Куда его повели?

— В боковой проезд.

— Там стояла карета?

— Я ее не видел. Сначала мешал забор, потом меня от окна оттолкнул наш работник. Сказал, что на улице стреляют.

— А мужчину вели пешком или тащили?

— Он шел сам, только пытался вырваться.

Я записал показания.

Если приказчик не ошибался, Коренев после нападения оставался в сознании и мог передвигаться. Это имело значение для дальнейших поисков.

Но важнее было другое: преступники не убили его на месте, хотя имели такую возможность.

Они действительно намеревались увезти человека живым.

Пристав поручил повторно записать показания приказчика с указанием места, откуда тот наблюдал происходящее.

Затем мы вернулись к коляске.

Богуславский посмотрел на часы.

— Марьев уже должен находиться у Кочетова.

— Тогда отправимся к нему.

Я оглянулся на оставленную под охраной карету.

Вчера Марьев говорил со мной спокойно, не сомневаясь, что сумеет исполнить поручение. Сегодня один из его людей погиб, другой спасся, а человек, которого следовало доставить, находился в руках неизвестных.

Предстояло выяснить, что именно Марьев знал до нападения и какие распоряжения получил.

Однако разговор с ним я намеревался начать не с обвинений.

Сейчас мне были нужны сведения, а не человек, которого можно назначить ответственным за неудачу.

Марьева я нашел в небольшой комнате возле кабинета Кочетова.

Он сидел у стола, положив левую руку на колено. На лбу у него виднелась ссадина, правая кисть была обвязана чистой тканью. Когда мы вошли, он попытался подняться, но Кочетов остановил его.

— Сидите, Гаврила Сергеевич. Нам понадобятся ваши объяснения, а не церемонии.

Марьев посмотрел на меня.

— Господин Нечаев.

— Рад, что вы можете говорить.

— Мне повезло больше, чем Пахомову.

Я не стал возражать.

Кочетов предложил Баранову вести запись, а мне разрешил задавать вопросы после первоначального рассказа.

Марьев начал с отправления экипажа.

Коренева доставили во внутренний двор незадолго до девятого часа. Он находился в закрытой карете, сопровождаемой двумя служащими, которые затем передали его людям Марьева. Сам пассажир знал лишь, что его перевозят к Кочетову; подробностей маршрута ему не сообщали.

— Он сопротивлялся? — спросил Баранов.

— Нет. Но спрашивал, почему изменили дорогу. Я объяснил, что первоначальная переправа временно не используется для особого проезда.

— Откуда он узнал, что дорогу изменили?

Марьев посмотрел на пристава.

— От меня. Когда я велел возчику ехать в сторону Тучкова моста, Коренев спросил, почему мы направляемся не туда, куда собирались прежде.

Я обратил внимание на этот ответ.

— Значит, первоначальный маршрут был известен самому Кореневу?

— Он знал, что должен пересечь Исаакиевский мост, но не знал точного часа и состава сопровождения. Сведения получил при подготовке к отправлению.

— От кого?

— От человека, который объяснял условия перевозки. Его имя записано у господина Кочетова.

Кочетов подтвердил.

— Это проверим отдельно. Продолжайте.

Марьев объяснил, что новый маршрут получил утром, уже после изменения общего распоряжения. В нем указывалось следовать через Тучков мост по Петербургской стороне к следующей переправе.

— Почему вы не воспользовались другим путем? — спросил я.

Он посмотрел на меня.

— Каким?

— Например, не стали бы ехать по узкой улице возле складов.

— Потому что в полученном распоряжении предусматривался именно этот подъезд к Петербургскому мосту.

— Кто определил его?

— Не знаю. Мне передали утвержденный порядок.

— Вы проверили, кто подписал?

— Проверил необходимые отметки.

— В каком часу получили?

— Около половины восьмого.

— И в каком отправились?

— Около девятого. Мы должны были дождаться человека, которого доставляли из охраняемого дома.

Я посмотрел на Баранова.

Если между получением распоряжения и отправлением прошло полтора часа, преступники действительно имели некоторое время, чтобы узнать маршрут и подготовить препятствие.

Но разместить людей, повозку и запасную карету за такой срок было бы затруднительно без предварительной договоренности.

— Вы не предлагали другого порядка сопровождения? — спросил я.

Марьев нахмурился.

— Предлагал увеличить число людей на участке между переправами. Но мне сообщили, что дополнительные посты уже предусмотрены в общем порядке движения.

— Вы видели эти посты?

— Часть видел. Однако на месте нападения поблизости не оказалось никого из тех, на чью помощь мы рассчитывали.

Кочетов поднял голову.

— Вы утверждаете, что обещанные люди отсутствовали?

— Утверждаю, что не увидел их в нужный момент. Возможно, они находились дальше по улице или получили другое распоряжение.

Ответ был осторожным, но заслуживал внимания.

Я попросил показать схему запасного пути.

Марьев провел пальцем вдоль нескольких улиц.

— Здесь мы прошли без задержки. У Тучкова моста нас пропустили по установленному порядку. Дальше свернули к месту, где должны были соединиться с другой частью сопровождающих. До него не доехали.

— Почему свернули именно в этот проезд?

— Так было указано. Для особого экипажа предусматривалось отделение от общей группы на последнем участке.

— Кто это предложил?

— Не знаю. Я получил готовое распоряжение.

Баранов сделал пометку.

Положение изменилось.

До сих пор я представлял, что четвертый экипаж просто следовал вместе с остальными по запасной дороге. Теперь выяснялось, что в определенном месте его должны были отделить от общего движения и направить к другой группе охраны.

И именно там произошло нападение.

— Кто-нибудь кроме сопровождающих знал, что вы должны отделиться? — спросил я.

Марьев посмотрел на Кочетова.

Тот ответил:

— Порядок согласовывали несколько ответственных лиц. Их перечень будет представлен следствию.

— Но решение появилось сегодня утром?

— Окончательная редакция — сегодня, — уточнил Кочетов. — Предварительный запасной путь существовал раньше.

Я обратился к Марьеву:

— Сколько времени прошло между тем, как вы отделились от основной группы, и нападением?

— Не более четверти часа. Возможно, меньше.

— Кто видел ваше отделение?

— Возчики, люди при распорядителях и служащие, которых мы встретили по дороге.

— Вы знали всех этих людей?

— Нет.

— Значит, определить точный круг осведомленных только по полученным распискам нельзя.

Марьев не ответил сразу.

— Возможно. Но я не мог приказать всем встречным не смотреть на нашу карету.

Я согласился.

Следовало учитывать простое обстоятельство: люди, следившие за экипажем, могли узнать его путь непосредственно в ходе движения. Для этого им не обязательно требовалось читать закрытые документы.

Однако оставался вопрос о месте нападения.

Грузовую повозку поставили именно там, где четвертый экипаж должен был отделиться от остальных и оказаться без ближайшей поддержки.

Такое совпадение требовало объяснения.

— Расскажите о нападении, — попросил Баранов.

Марьев несколько секунд смотрел на схему, затем начал.

Когда карета подъехала к грузовой повозке, он приказал кучеру остановиться и вышел проверить, можно ли освободить дорогу. Возчик повозки утверждал, что сломалась оглобля и ему требуется помощь.

Почти одновременно к Марьеву подошел человек, назвавшийся помощником распорядителя движения.

— Он говорил, что нас ждут на следующем участке, — рассказал Марьев. — Но прежде необходимо задержаться до получения нового указания.

— Он знал, кого вы везете? — спросил я.

— Не называл. Только сказал, что задержка касается четвертого экипажа.

Я остановил его.

— Именно так и выразился?

— Именно. Я запомнил, потому что это обозначение не должно было появляться в общих распоряжениях.

— Что вы ответили?

— Потребовал показать письменное подтверждение.

— Показал?

— Достал сложенный лист. Но я не успел его прочесть. В этот момент Пахомов крикнул, что к карете подошли посторонние.

Марьев стиснул здоровую руку.

— Я повернулся. Один человек уже держался за дверцу, другой оттеснял Пахомова. Я попытался вернуться к экипажу, но тот, что стоял передо мной, ударил меня.

Он коснулся повязки.

— Чем?

— Не разглядел. Удар пришелся по руке, затем меня толкнули к повозке. Я упал, поднялся и успел увидеть, как Пахомов старается не подпустить нападавших к пассажиру.

— Что произошло дальше?

— Они открыли дверь. Коренев пытался удержаться за сиденье. Пахомов схватил одного из них, но второй ударил его со стороны.

Марьев замолчал.

Кочетов предложил ему остановиться, однако тот покачал головой.

— Я видел, как Семен упал. Хотел добраться до него, но меня снова оттеснили. Потом один из нападавших крикнул, чтобы вели пассажира. Двое вывели Коренева через другую дверцу и потащили к боковому проезду.

— Он сопротивлялся?

— Да. Один раз вырвался, но его схватили снова.

— Он что-нибудь говорил?

— Кричал, чтобы его отпустили. Еще спросил, кто послал этих людей.

— Получил ответ?

— Я не расслышал.

Баранов попросил описать нападавших.

Марьев назвал несколько примет, но ни одна не позволяла уверенно установить личность. Наиболее запомнившийся ему мужчина был выше среднего роста, крепкого сложения, в темной одежде. Он отдавал короткие распоряжения и сам не пытался удерживать Коренева.

— Вы видели его лицо? — спросил я.

— Видел сбоку. Думаю, узнаю, если предъявите.

— Усы, борода?

— Короткие усы. Бороды не было.

Я отметил подробность.

Она могла соответствовать одному из людей, участвовавших в нападении на Половцева. Но описание оставалось слишком общим, чтобы объединять оба преступления.

— Нападавшие называли Коренева по имени? — спросил я.

Марьев подумал.

— Один крикнул: «Этот, берите его». Фамилии при мне не произносили.

— Значит, могли узнать нужного человека, просто увидев, кого охраняют.

— Могли. Но они не пытались открыть другие экипажи. Подошли сразу к нашему.

Я записал.

Марьев сообщил, что после захвата Коренева несколько преступников задержали его и второго сопровождающего, не давая преследовать похитителей. Затем отступили к боковому проезду и скрылись.

— А где находился третий сопровождающий? — спросил Баранов.

— Пахомов был внутри с Кореневым. Второй наш человек ехал сзади и помогал ему, когда началось нападение. Я находился возле возчика. Мы все оказались на разных сторонах кареты.

— Почему оставили пассажира только с одним человеком внутри?

Марьев посмотрел на меня.

— Потому что трое сопровождающих не могли сидеть одновременно возле одного пассажира и при этом наблюдать за дорогой. Один оставался с ним, второй следил за подходами, третий руководил движением.

Ответ был разумным.

Однако против группы заранее подготовленных нападавших даже такое расположение оказалось недостаточным.

— Сколько человек вы можете подтвердить среди преступников лично? — спросил я.

— Четверых видел сам. Пятый мог находиться с запасной каретой, но его не заметил.

— А кто руководил?

— Вероятно, человек с усами. Остальные слушали его распоряжения.

Я посмотрел на Баранова.

Сведения позволяли строить рабочие версии, но пока не раскрывали ни организатора, ни исполнителей.

Кочетов попросил Марьева объяснить еще одно обстоятельство:

— Гаврила Сергеевич, почему вы не доложили немедленно о человеке, представившемся помощником распорядителя?

— Не успел. Нападение началось прежде, чем я проверил его бумаги.

— Вы видели на листе печать?

— Не заметил. Он держал бумагу сложенной.

— А если бы он потребовал изменить дорогу?

— Без надлежащего подтверждения не подчинился бы.

Я не сомневался, что Марьев искренне собирался исполнить поручение. Но злоумышленникам, вероятно, и не требовалось заставлять его свернуть с установленного пути. Достаточно было задержать карету в подготовленном месте.

Марьев посмотрел на меня.

— Господин Нечаев, мне сказали, что вы рекомендовали остановить проезд через Исаакиевский мост.

— Да.

— По какой причине?

— Независимый осмотр не был завершен. Мастера не могли подтвердить готовность сооружения к особому проезду.

— Значит, у вас не было сведений о непосредственной опасности?

— Не было.

Он некоторое время молчал.

— А если бы мы поехали первоначальной дорогой?

Я не стал отвечать поспешно.

— Не знаю, что произошло бы в таком случае.

— Возможно, Коренев сейчас сидел бы в этом доме.

— Возможно.

Марьев посмотрел на поврежденную руку.

— Пахомов тоже.

Мне нечего было возразить.

— Я не утверждаю, что вы виноваты, — произнес он. — Просто хочу понимать, ради чего мы изменили дорогу.

Я почувствовал, насколько нелепо сейчас звучали бы объяснения о правильном порядке технической проверки.

Они оставались верными, но для Марьева имели другое значение. Он потерял человека, с которым много лет исполнял поручения, и не выполнил главную задачу.

— Ради того, чтобы не подвергать людей риску на сооружении, готовность которого не подтвердили, — ответил я. — Но при этом недостаточно учли другую опасность. Этого не стану отрицать.

Марьев кивнул.

— Тогда найдите тех, кто знал, куда мы поедем.

Он поднялся с трудом, не ожидая помощи.

— Пахомов не заслужил того, чтобы его смерть осталась обычной строкой в донесении.

Кочетов распорядился проводить его в соседнюю комнату.

Когда Марьев вышел, я некоторое время смотрел на схему.

Теперь стало ясно, что злоумышленники не просто ожидали любого перенаправленного экипажа.

Они знали обозначение четвертой кареты, место отделения от основной группы и, по всей вероятности, порядок действий сопровождающих.

Но когда именно получили эти сведения, оставалось неизвестным.

— Не нравится мне эта история с запасным путем, — сказал Баранов, когда мы остались втроем.

Кочетов предложил ему объяснить.

— Нападавшие выбрали место, где экипаж должен был на короткое время отделиться от основной группы. Если за ним просто следили, могли воспользоваться удобным участком дороги. Однако грузовую повозку и вторую карету подготовили заранее. Нужно установить, когда именно они прибыли.

— Этим уже занимаются, — ответил Кочетов.

— Да. Но потребуется проверить и происхождение подробного маршрута.

Я указал на схему.

— Гаврила Сергеевич получил готовый порядок утром. Кто составлял его до вручения?

Кочетов назвал Угарова и нескольких служащих, занятых согласованием. Общие сведения проходили также через комиссию, в которой работал Чердынцев.

— Они знали, что четвертый экипаж перевозит Коренева? — спросил я.

— Не все. Для большинства он оставался специальным служебным экипажем.

— А тем, кто подготовил место нападения, достаточно было знать именно обозначение и путь.

— Согласен.

Баранов раскрыл тетрадь.

— Предлагаю получить все экземпляры маршрута и сверить время их составления. Отдельно — все подтверждения вручения. Если преступники узнали новый путь из канцелярии, мы сможем хотя бы определить, в какой промежуток произошла передача сведений.

Кочетов одобрил.

— Займитесь этим немедленно.

Он посмотрел на меня.

— Нечаев, будете работать с приставом. Но никаких самостоятельных посещений закрытых служебных помещений.

— Слушаюсь.

— Мещерскому я уже сообщил о новом поручении. Он выделит Богуславского для проверки доставки распоряжений.

Мы вышли вместе с Барановым.

В передней пристав остановился, чтобы передать поручения своим людям.

Я воспользовался минутой и заговорил с Богуславским.

— Вы были правы. Нам требуется узнать не только, кто знал запасную дорогу, но и кто определил точное место, где четвертый экипаж должен был отделиться.

— Именно. Общий маршрут мог быть известен довольно широко. А вот место отделения и назначенный час должны были сообщать гораздо меньшему числу людей.

— Еще предстоит выяснить, кто придумал это разделение.

— И зачем.

Я посмотрел на него.

— Можете получить журнал отправления отдельных распоряжений?

— С поручением Кочетова — да. Но прежде необходимо установить, в какой канцелярии хранится подлинник.

— У Угарова?

— Вероятно. Проверю.

Богуславский собирался уходить, но я задержал его.

— И еще одно.

— Что?

— Коренев нужен им живым.

Приятель посмотрел на меня.

— Почему так считаете?

— Его захватили среди белого дня, подвергая себя опасности. Могли устранить на месте и скрыться. Но заранее приготовили карету, людей для переноса и путь отхода. Значит, от Коренева хотят получить нечто, ради чего стоит удерживать его.

— Сведения о старом деле?

— Или документы, местонахождение которых известно только ему.

Богуславский задумался.

— Тогда время работает против нас. Если преступники получат желаемое, у них исчезнет причина оставлять свидетеля в живых.

Я кивнул.

Это был вывод, который мне не хотелось произносить, но от которого нельзя было уклониться.

— Передайте Кочетову, что розыск следует вести с учетом этого обстоятельства. Не только искать карету, но и проверять места, где человека могут удерживать ради допроса.

— Передам. А вы?

— Поеду с Барановым разбирать документы. Начнем с того, кто и когда распорядился отделить четвертый экипаж от основной группы.

Богуславский пожал мне руку.

— Тогда за дело.

В канцелярии Угарова нас приняли только после того, как Богуславский предъявил новое поручение Кочетова.

Столоначальник ознакомился с бумагой и приказал принести журналы, относящиеся к подготовке запасного проезда.

— Я уже слышал о нападении, — сказал он. — Страшное происшествие. Разумеется, предоставлю все, что потребуется.

На стол положили три книги.

Первая содержала первоначальный порядок движения через Исаакиевскую переправу.

Во второй находились предварительные сведения о запасном пути.

Третья относилась к утренним изменениям и вручению распоряжений.

Богуславский занялся регистрационными отметками. Я попросил Угарова показать, как именно возникла подробная схема движения четвертого экипажа.

Он раскрыл вторую книгу.

— Запасной путь предусмотрели еще при первоначальной подготовке. Если основная переправа не сможет принять особый проезд, экипажи следуют через Тучков мост и Петербургскую сторону. Дальнейший порядок зависел от того, какие поручения сохраняли первоначальное время исполнения.

— Значит, возможность обхода существовала еще до нашей технической проверки.

— Конечно.

— А место отделения четвертого экипажа?

Угаров нашел другую страницу.

— Его определили в предварительной схеме. Нужно было доставить отдельный экипаж к людям, которые ожидали на следующем участке.

Я внимательно изучил запись.

В ней действительно значился тот самый боковой проезд возле складов.

Но рядом стояла оговорка: схема предварительная и подлежит подтверждению после получения окончательного распоряжения.

— Когда ее составили?

Угаров назвал дату, предшествовавшую нашему заключению о мосте.

— Кто участвовал?

— Представители нескольких учреждений. Наше дело состояло в том, чтобы согласовать движение с городскими распорядителями.

— Можно получить перечень?

Он показал соответствующую запись.

Среди участников находились люди, занимавшиеся общим порядком движения, доставкой служебных бумаг и подготовкой сопровождения. Некоторые фамилии мне были знакомы.

Я увидел и Чердынцева.

Но его присутствие не казалось необычным: служебные ведомости проходили через него с самого начала.

— Все эти люди знали, что именно четвертым экипажем повезут Коренева? — спросил я.

— Нет. В документах указывалось лишь особое сопровождение.

— Тогда достаточно было узнать, какой экипаж назначен особым.

— Да.

Я посмотрел на Богуславского.

Получалось, что подготовить нападение на запасной дороге преступники могли и до официального изменения маршрута. Им требовалось знать предварительную схему, а затем дождаться решения о ее применении.

Именно это мы теперь проверяли.

— Когда утвердили окончательный путь? — спросил я.

Угаров открыл третью книгу.

— Сегодня утром. Распоряжение поступило после согласования с людьми Кочетова.

— Во сколько?

Он показал отметку.

Я переписал время.

Затем нашел запись о передаче особого поручения Марьеву.

Между составлением окончательного документа и подтверждением его вручения прошел сравнительно небольшой промежуток.

— А кто получил сведения раньше Марьева?

Угаров показал список.

Первым был служащий, готовивший текст.

Затем лист проверили и передали для утверждения.

После этого сделали необходимые копии и отправили распорядителям.

— Кто переписывал? — спросил Баранов.

— Греков и еще один служащий.

Я вспомнил молодого человека, которого несколько дней назад расспрашивали о Половцеве.

— Леонид Игнатьевич Греков?

— Да.

— Он имел доступ к подробной схеме?

— К той части, которую ему поручили переписать.

— Кто дал поручение?

— Из стола Чердынцева.

Я записал.

Греков уже фигурировал в расследовании нападения на Половцева. Тогда он утверждал, что действовал по поручению Зубкова и не встретил мастера.

Теперь выяснилось, что он участвовал и в подготовке нового маршрута.

Это обстоятельство требовало проверки, но само по себе не доказывало его причастности к похищению Коренева. Молодой служащий мог выполнять множество обычных поручений, не зная их полного содержания.

— Греков сегодня находился здесь? — спросил я.

— Да.

— Можно поговорить с ним?

Угаров посмотрел на Баранова.

Пристав предъявил поручение.

— Нужно установить время подготовки копий и круг людей, имевших к ним доступ.

Столоначальник согласился.

Однако выяснилось, что Греков уже отправился по служебному делу. До вечера его ожидали обратно.

Баранов распорядился оставить для него уведомление явиться к приставу.

Между тем Богуславский обнаружил интересную отметку.

— Алексей Петрович, посмотрите.

Я подошел.

В журнале утренних распоряжений существовала запись о передаче сводной схемы на переписывание.

Время стояло раньше утверждения окончательного маршрута.

— Это ошибка? — спросил я.

Угаров посмотрел на запись.

— Не обязательно. На переписывание могли передать предварительный текст. Затем в него внесли изменения.

— Какие именно?

— Нужно сравнить черновик и окончательный лист.

Мы получили оба экземпляра.

Первоначальный текст определял общий обход через Петербургскую сторону и предполагал отделение особого экипажа возле складов, но не содержал окончательного часа выезда.

Во втором уже имелись точное время и дополнительные указания сопровождающим.

Именно этот вариант доставили Марьеву утром.

— Кто внес изменения? — спросил Баранов.

Угаров проверил отметки.

— По распоряжению старшего, ведавшего согласованием.

— Кто он?

Столоначальник назвал чиновника, который в тот день замещал одного из отсутствовавших распорядителей. Его фамилия прежде в нашем деле не появлялась.

Я попросил уточнить, кто представил ему исправленный текст.

— Из комиссии, — ответил Угаров. — С соответствующей отметкой.

— Кем подписан?

Он показал запись.

Вновь значился Чердынцев.

Я посмотрел на подпись.

Само ее присутствие ничего не объясняло. Чердынцев мог лишь подтвердить передачу документа через собственный стол, как делал много раз прежде.

Но теперь он находился среди людей, получивших сведения о запасном пути еще до окончательного изменения маршрута.

Именно такой круг нам и требовалось установить.

Когда мы вышли из канцелярии, Богуславский предложил вернуться к Кочетову.

— Пока есть только один определенный результат, — сказал он. — Предварительная схема запасного пути существовала заранее. Значит, преступникам не обязательно было узнавать ее сегодня утром.

— Но они должны были узнать, что решение принято.

— Или иметь людей, которые наблюдали за отправлением.

— А если вся операция была рассчитана на наше вмешательство?

Приятель остановился.

— Объясните.

Я достал из папки копию анонимного письма.

— Неизвестный направил меня к Половцеву. Затем мы обнаружили расхождения в документах, получили техническое заключение и предложили не проводить особый проезд через Исаакиевский мост. Если преступники уже знали запасную дорогу и могли подготовить там нападение, им оставалось добиться одного: чтобы четвертый экипаж действительно направили в обход.

— Вы считаете, что именно ради этого вам прислали предупреждение?

— Не исключаю.

Богуславский взял лист.

— Но ведь нарушения в документах настоящие.

— Именно поэтому совет выглядел убедительным.

Он перечитал письмо.

— А Половцева похитили зачем?

— Возможно, чтобы не позволить ему объяснить, что его замечания касались не угрозы немедленного разрушения, а неполной проверки. Но это только предположение. Когда мы нашли мастера, он сам подтвердил необходимость дополнительного осмотра.

— И вы все равно предложили изменить проезд.

— Да. Потому что при тех сведениях, которыми располагал, считал это правильным.

Богуславский некоторое время смотрел на меня.

— Значит, преступники могли пользоваться не ложью, а обстоятельствами, которые действительно существовали.

— Именно.

Я вспомнил слова Чердынцева о службе и необходимости учитывать множество разных поручений.

Весь день мы изучали работу людей, которые добросовестно исполняли отдельные обязанности. Ни один из них не должен был знать всех обстоятельств.

Если кто-то сумел заранее понять, как изменится порядок после появления определенных сведений, он мог действовать не приказами, а влиянием на решения других.

Но подобная версия требовала осторожности.

Слишком легко было объявить любое совпадение частью чужого расчета. Для этого достаточно придумать преступнику способности предвидеть все наши поступки.

Я не собирался допускать такую ошибку.

— Богуславский, — сказал я, — мне кажется, мы слишком часто спрашивали, кто мог отдать преступное распоряжение. Но, возможно, важнее установить, кто подготовил сведения, на основании которых законные распоряжения приняли другие люди.

— Не понимаю, к чему вы ведете.

— К тому, что кто-то мог не подделывать окончательный приказ об изменении маршрута. Ему достаточно было создать условия, при которых такое решение станет наиболее вероятным.

— И рассчитывать, что именно вы порекомендуете его?

— Возможно. Но не обязательно только я. Любой добросовестный человек, получив неполное техническое заключение перед назначенным проездом, должен был задуматься о переносе.

Богуславский посмотрел на меня.

— Тогда вы полагаете, что преступник не столько управлял вами, сколько рассчитывал на ваш обычный порядок действий.

— Это одна из версий.

— Хорошо. Но как ее доказать?

Я посмотрел на список получателей запасной схемы.

— Найти того, кто одновременно знал о состоянии переправы и о маршруте четвертого экипажа. Затем установить, что он делал до нашего решения.

Богуславский кивнул.

— Тогда займемся не рассуждениями, а временем.

У Баранова нас ожидало несколько новых сообщений.

Первое касалось грузовой повозки.

Удалось установить, что ее видели возле одного из дворов на Петербургской стороне незадолго до нападения. Возчик, который разговаривал со сторожем, интересовался, разрешен ли проезд по соседней улице и много ли там будет экипажей.

По описанию сторожа это был человек средних лет, одетый как обычный работник. Его внешность не позволяла уверенно сопоставить его с известными подозреваемыми.

Второе сообщение относилось к запасной карете.

Один из свидетелей видел закрытый экипаж, выезжавший со стороны складов, но определить его владельца не смог.

Третье касалось Пахомова.

Пристав получил опись вещей погибшего и распорядился доставить их для подробного осмотра.

— Семен Федорович состоял при сопровождении не первый год, — сообщил Баранов. — По словам Марьева, отличался исполнительностью. При нем нашли служебное удостоверение, несколько личных вещей и бумаги.

— Какие именно?

— Пока не изучили подробно. Первоначальную опись составляли на месте, затем вещи передали под охрану.

— Кто их собирал?

Баранов назвал двух служащих, присутствовавших при осмотре.

— Передачу записали?

— Да.

Я попросил сначала ознакомиться с описью.

Мне не хотелось, чтобы среди вещей погибшего внезапно появилось важное письмо, происхождение которого затем никто не сможет объяснить.

Пристав принес журнал.

В нем подробно перечислялись предметы, обнаруженные при Пахомове: часы, кошелек, связка ключей, несколько записок и небольшой пакет служебных бумаг, находившийся во внутреннем кармане.

— Что за записки? — спросил я.

— Обычные личные распоряжения и хозяйственные пометы.

— А пакет?

— Еще не разбирали. Он был сложен вместе с прочими служебными бумагами.

Богуславский попросил показать отметки о передаче.

Все необходимые записи имелись.

Пристав распорядился принести пакет.

Пока ожидали, я еще раз посмотрел на расписание движения.

Вчера вечером окончательного решения об изменении маршрута не существовало. Сегодня утром его утвердили и направили исполнителям.

Но предварительный запасной путь был известен заранее.

Значит, если в бумагах Пахомова находилось что-нибудь о новой дороге, значение имела не сама эта подробность, а время появления записи и ее содержание.

Через несколько минут служащий принес запечатанный сверток.

Баранов осмотрел целость печати и велел пригласить второго свидетеля для вскрытия.

Я подошел к столу вместе с Богуславским.

Пристав развязал тесьму и вынул несколько листов.

Первым оказался документ, подтверждавший участие Пахомова в сопровождении особого экипажа. Вторым — краткий перечень служебных обязанностей. Третий лист был сложен отдельно, без печати, но с обозначением адресата.

На нем стояло:

«С. Ф. Пахомову. Для руководства при особом проезде».

Баранов развернул бумагу.

Я увидел знакомые названия улиц.

В тексте предписывалось в случае отмены движения через Исаакиевскую переправу следовать запасным путем через Тучков мост. Далее четвертый экипаж должен был отделиться от основной группы на Петербургской стороне и пройти к определенному месту, где его встретят сопровождающие.

Именно там сегодня произошло нападение.

— Это обычная запасная схема, — заметил Богуславский.

— Возможно, — ответил я. — Посмотрите ниже.

В последних строках стояло указание о времени движения и количестве сопровождающих.

Я сверил его с утренним распоряжением.

Совпадали и время, и место отделения.

Более того, в тексте не говорилось о возможном изменении маршрута как об одном из предусмотренных вариантов.

Он уже представлялся принятым решением.

Я прочел соответствующую фразу вслух:

— «Вследствие отмены назначенного проезда по Исаакиевской переправе особому экипажу следовать по запасному порядку...»

Баранов придвинул лист ближе.

— Но окончательное решение приняли только сегодня утром.

— Именно.

Богуславский указал на нижнюю часть бумаги.

— А здесь дата.

Я посмотрел.

Она относилась ко вчерашнему дню.

К тому времени, когда мы с Мещерским еще обсуждали, следует ли вообще рекомендовать приостановку официального проезда.

Никакого распоряжения об отмене тогда не существовало.

Я проверил дату еще раз.

Ошибки не было.

— Возможно, документ составили заранее, — предположил Баранов. — Как запасной вариант.

— Тогда следовало бы написать: «В случае отмены». Но здесь сказано, что отмена уже состоялась. И указан окончательный час, которого вчера в утвержденных бумагах еще не было.

— Дату могли поставить неправильно.

— Могли, — согласился я. — Или изготовить лист сегодня, намеренно обозначив его вчерашним числом.

Богуславский перевернул бумагу.

На обороте стояла короткая служебная отметка, но без подписи человека, который ее сделал.

— Откуда Пахомов получил этот лист? — спросил он.

Никто не ответил.

Я вспомнил, что Марьев получил новое распоряжение сегодня утром и проверил его. Пахомов находился при нем в качестве сопровождающего, поэтому мог получить отдельную копию.

Но почему в кармане погибшего оказалась бумага с более ранней датой?

И кто составил ее так, словно решение об изменении маршрута уже было принято?

Баранов распорядился положить документ отдельно, записать все его особенности и выяснить, не значится ли подобное предписание в журналах отправления.

Я попросил не ограничиваться проверкой даты.

— Необходимо установить, кто переписывал этот лист, кто передал его Пахомову и когда. А еще — почему он хранил его отдельно от остальных бумаг.

— Проверим, — ответил пристав.

Богуславский взял копию утреннего распоряжения.

Мы положили оба документа рядом.

Один был составлен сегодня после принятия решения уполномоченными людьми.

Другой, найденный у погибшего сопровождающего, содержал почти тот же порядок движения, но был датирован предыдущим днем.

И если дата на нем соответствовала действительному времени составления, кто-то заранее знал не только запасную дорогу, но и то, что утром ее прикажут использовать.

Я посмотрел на Баранова.

— Теперь у нас есть основание проверить не просто утечку сведений о маршруте. Нужно установить, каким образом вчера появился документ, в котором сегодняшнее решение уже считалось принятым.

Пристав еще раз осмотрел бумагу и осторожно положил ее на стол.

— Если подтвердим, что ее действительно составили вчера, дело примет совсем другой оборот.

Я согласился.

Но прежде нам предстояло доказать именно это.

На листе не было имени составителя, а дата сама по себе еще ничего не удостоверяла.

И все же я больше не мог смотреть на случившееся как на несчастное совпадение обстоятельств.

Пока мы пытались выяснить, можно ли пропускать экипажи по Исаакиевскому мосту, кто-то уже подготовил указание, по которому охраняемого свидетеля должны были отправить другим путем.

Я вновь перечитал последнюю строку и время, указанное рядом с ней.

Теперь важнее всего было установить, существовала ли эта бумага вчера или ее намеренно датировали задним числом после принятого утром решения.

Глава 8. Приказ, которого еще не существовало

— Если Пахомов получил этот лист вчера, должен остаться хотя бы один человек, который видел передачу, — сказал Баранов. — Но пока у нас нет даже уверенности, что бумага действительно находилась у него до сегодняшнего утра.

Пристав распорядился принести первоначальную опись вещей погибшего. Я попросил оставить рядом оба распоряжения: найденное во внутреннем кармане Пахомова и официальное, по которому утром изменили маршрут четвертого экипажа.

Мальцева с нами не было. Он занимался другими документами у Мещерского, но теперь без его помощи разобраться в последовательности канцелярских действий представлялось затруднительным.

— Отправьте за ним человека, — предложил я. — Нам потребуется сравнить не только тексты, но и порядок их составления.

Богуславский вызвался исполнить поручение.

Баранов тем временем раскрыл опись.

Бумаги Пахомова обнаружили при первоначальном осмотре тела. Двое служителей присутствовали, когда их вынули из кармана, пересчитали и поместили в отдельный пакет. В журнале стояли подписи обоих.

— Кто-нибудь посторонний мог положить туда этот лист после нападения? — спросил я.

— До приезда первых служителей возле тела находились уцелевшие сопровождающие и несколько людей, сбежавшихся на шум. Утверждать, что никто не прикасался к одежде покойного, пока нельзя. После составления описи возможность подмены значительно меньше.

— Значит, проверять придется и то, что происходило до прибытия полиции.

— Придется. Но я начал бы с более простого.

Пристав указал на оборот бумаги.

— Здесь имеется отметка о вручении. Если она настоящая, мы узнаем, кто передал лист Пахомову.

Я взял лупу, стоявшую возле письменных принадлежностей. Отметку сделали мелким почерком, явно стараясь уместить ее на свободном месте. Подписи не было, только несколько сокращений и число.

— Вы уверены, что это отметка о вручении? — спросил я.

— Нет. Поэтому и предлагаю установить ее значение.

Мы переписали все обозначения, не пытаясь их расшифровывать.

На лицевой стороне предписывалось следовать запасным маршрутом, поскольку движение через Исаакиевскую переправу будто бы уже отменили. Далее указывались час отправления, место отделения четвертого экипажа от общей группы и порядок встречи с дополнительными сопровождающими.

Последний пункт заинтересовал меня больше остальных.

Пахомов должен был находиться внутри кареты рядом с Кореневым. Однако в найденном предписании ему поручалось по прибытии к назначенному месту предъявить особый знак встречавшему старшему.

— Марьев об этом говорил? — спросил я.

Баранов просмотрел записанные показания.

— Нет. Он упоминал людей, которые должны были ожидать их на следующем участке, но о знаке не сообщал.

— Нужно уточнить. Если Пахомов получил отдельное поручение, не известное начальнику сопровождения, оно могло повлиять на его действия.

— Вы полагаете, его заставили выйти из кареты?

— Пока не знаю. По словам Марьева, Пахомов находился внутри в момент нападения. Но документ мог быть рассчитан на другое время. Например, на встречу после отделения от общей группы.

Баранов сделал запись.

Меня тревожило, что приказ касался именно того человека, который погиб, защищая Коренева. Если злоумышленники действительно направляли отдельные распоряжения членам сопровождения, им необязательно было менять весь официальный порядок. Достаточно было создать недоразумение в одном месте.

Однако содержание бумаги еще не доказывало преступного намерения. Вполне возможно, Пахомову действительно поручили передать условный знак встречавшим его служащим.

Тогда оставалось выяснить, кто и когда это распорядился сделать.

— Составим два отдельных перечня, — предложил я. — В первом будут только подтвержденные события. Во втором — документы с указанием времени, когда их изготовили, зарегистрировали и передали. Не станем подгонять один под другой.

Баранов согласился.

Мы начали с событий предыдущего дня.

К вечеру Ланцев и Половцев представили Мещерскому заключения о незавершенном осмотре. Затем я рекомендовал временно приостановить особый проезд через Исаакиевский мост. Князь обратился к Кочетову, и вопрос передали уполномоченным людям.

Окончательного решения до ночи не было.

Только утром поступило подписанное распоряжение воспользоваться запасным путем. После этого его разослали исполнителям, включая Марьева.

Если найденную у Пахомова бумагу изготовили вчера, она появилась прежде законного решения, на которое ссылалась.

Но именно это нам еще предстояло доказать.

Я закончил запись, когда в комнату вошел Мальцев.

— Богуславский сообщил, что у вас имеется распоряжение, составленное прежде собственного основания, — сказал он вместо приветствия. — Хотелось бы увидеть такую редкость.

— Садитесь, — предложил я. — И приготовьтесь к неприятному количеству дат.

— Даты меня не пугают. Хуже, когда их вообще не проставляют.

Он взял найденный лист и прочел.

Потом ознакомился с утренним распоряжением.

— Кто подтвердил подлинность первого?

— Пока никто, — ответил Баранов.

— Хорошо. Значит, начнем без преждевременного доверия к бумаге.

Мальцев положил оба листа рядом.

— Здесь почти одинаковые сведения, но порядок изложения различается. Один предназначен старшему сопровождающему, другой — непосредственно Пахомову. Возможно, их составляли по одному черновику.

— Мы тоже так предполагаем, — сказал я.

— Тогда мне нужен этот черновик.

— С чего начнете?

Мальцев показал на сокращение в конце листа.

— С регистрационного обозначения. Если оно настоящее, установить происхождение бумаги будет проще. Если выдумано, тоже интересно: человек, который его поставил, должен был знать, как выглядят такие отметки.

Он попросил принести доступные образцы предписаний, ранее отправленных людям Кочетова. Баранов распорядился получить их через Богуславского.

Пока ожидали, Мальцев внимательно осмотрел письмо.

— Есть еще одна странность.

— Какая?

— Бумага хорошая, но обрезана неровно. Похоже, лист отделили от большего куска. Впрочем, это само по себе ничего не значит. Посмотрите на верхний край.

Я увидел тонкую полоску с остатком другой записи. От нее сохранились только нижние части нескольких букв.

— Что там было? — спросил я.

— Не знаю. Возможно, лист прежде использовали как черновик. А возможно, отделили от бумаги, которую нельзя было выдавать целиком.

— Сможете восстановить написанное?

— По двум обрывкам букв? Нет. И советую никому не пытаться.

Он вернулся к датам.

— Важнее другое. На первом распоряжении указан вчерашний день, а во втором — сегодняшний. Если первое изготовили вчера, должно существовать какое-то объяснение его преждевременного содержания.

— Какое?

— Либо составитель сам готовил запасной путь и намеревался добиться его утверждения, либо заранее получил известие, которого не должны были знать посторонние. Есть и третья возможность: лист сделали сегодня, но поставили вчерашнюю дату.

— Именно третью мы пока не можем исключить, — ответил я.

— И правильно. У бумаги нет обязанности говорить правду только потому, что на ней напечатаны или написаны убедительные слова.

Он взял тетрадь.

— Теперь расскажите мне, когда именно Пахомов должен был получить это распоряжение. И не начинайте с того, когда он погиб. Меня интересует прежний вечер.

К служебному двору, откуда отправляли четвертый экипаж, мы приехали вместе с Барановым и Мальцевым.

Богуславский отправился к Угарову за регистрационными книгами и должен был присоединиться позднее.

Во дворе продолжалась обычная работа. Несколько карет готовили к новым поручениям, возле конюшни возчики обсуждали утреннее происшествие. При нашем появлении разговоры прекратились.

Баранов предъявил соответствующее распоряжение и попросил вызвать человека, отвечавшего за прием вечерней корреспонденции.

Им оказался Степан Кириллович Дорофеев, пожилой служащий, который вел книгу входящих поручений и передавал запечатанные пакеты назначенным лицам.

— Господин Пахомов вчера дежурил здесь? — спросил я.

— Дежурил, сударь. До позднего вечера занимался приготовлением к проезду.

— Ему приносили бумаги?

— Приносили. Всем сопровождающим приносили.

— Особый пакет был?

Дорофеев подумал.

— Был один. Передали для вручения лично Семену Федоровичу.

— Когда?

— После восьмого часа.

Я посмотрел на Мальцева.

Тот сразу попросил показать запись.

Дорофеев привел нас в комнату, где хранился журнал. Нужную строку отыскали быстро.

В ней значилось получение запечатанного пакета для Пахомова. Рядом находилась отметка самого сопровождающего о вручении.

— Вы видели, как он расписался? — спросил я.

— Видел.

— Кто принес пакет?

— Посыльный от комиссии.

— Знаете его?

— Нет. Но он предъявил пропуск.

— Пропуск остался?

— Его номер я записал.

Мальцев переписал обозначение.

— А что было на конверте? — спросил он.

Дорофеев показал запись.

— «Для господина Пахомова. Вручить лично. Открыть при исполнении особого поручения».

Я попросил повторить последнюю фразу.

— Именно так и было, сударь. Потому я и запомнил. Обычно приносят распоряжения, которые следует прочесть сразу, а тут велели вручить запечатанным.

— Пахомов распечатал пакет при вас?

— Нет. Убрал во внутренний карман.

— Вы уверены, что это тот же пакет, который нашли после нападения?

Дорофеев задумался.

— Того я не видел, сударь. Могу подтвердить только вечернюю передачу.

Ответ был важен своей точностью.

Мы установили, что Пахомов действительно получил накануне некий запечатанный пакет. Но пока не доказали, что внутри находилось найденное предписание.

— Кто-нибудь еще присутствовал? — спросил Баранов.

Дорофеев назвал молодого служащего, который помогал вести вечернюю книгу.

Его вызвали.

Молодой человек подтвердил время передачи, однако содержимого пакета также не видел.

— А что сказал Пахомов, когда получил? — спросил я.

— Спросил, кто прислал. Мы ответили, что из комиссии. Он посмотрел отметку о вручении и расписался.

— Не удивился?

— Сказал, что дополнительные указания по запасному пути обещали прислать позднее.

Я заинтересовался.

— Кто обещал?

— Не знаю. Он просто так сказал.

— Вы можете воспроизвести его слова?

Служащий подумал.

— Кажется: «Наконец доставили. Завтра будет меньше путаницы».

Мальцев записал фразу.

Пахомов ожидал какого-то распоряжения. Значит, появление запечатанного пакета не показалось ему необычным.

Это не означало, что он знал его содержание.

Баранов попросил предоставить книгу для заверенного снятия копии и направил служителя проверить указанный номер пропуска.

Мы вышли во двор.

Мальцев остановился возле ворот.

— Теперь у нас есть первое подтверждение, что нечто передали Пахомову вчера вечером.

— Но пока не знаем, то ли самое, — ответил я.

— Да. Надо найти человека, который готовил пакет.

— А если его составляли в столе Чердынцева?

— Тогда выясним, кто имел право подписывать такие указания и кто действительно занимался переписыванием.

Я посмотрел на него.

— Вы полагаете, Чердынцев не мог просто заблаговременно подготовить законный запасной порядок?

— Мог. Но в таком случае существовал бы соответствующий черновик, а в тексте не следовало бы утверждать, что решение уже состоялось. И еще одно: отправлять человеку закрытое распоряжение на основании не принятого решения без разрешения начальства весьма странно.

— Значит, либо кто-то ошибся, либо воспользовался существующим порядком.

Мальцев кивнул.

— И пока нельзя сказать, какое объяснение верно.

Человек, принесший вечерний пакет, оказался наемным рассыльным, которого часто привлекали для срочных поручений.

Баранов установил его через контору, указанную в книге пропусков. Рассыльного разыскали неподалеку от Адмиралтейства и привели для объяснений.

Его звали Филиппом Андреевичем Лобановым.

Он оказался молодым человеком с хорошей памятью на адреса, но не любил отвечать на вопросы, не относящиеся к доставке.

— Мне дали пакет, указали двор и получателя. Я отнес, получил отметку, вернулся. Что еще требуется?

— Кто дал вам пакет? — спросил Баранов.

— Служащий комиссии.

— Имя?

— Не знаю. Молодой человек, в сером сюртуке.

Я вспомнил Грекова.

Описание совпадало, но подобных служащих в Петербурге было немало.

— Где именно получили поручение? — спросил Мальцев.

Лобанов назвал здание и комнату.

— Время помните?

— После седьмого часа. Мне сказали отнести немедленно, потому что к вечеру получатель должен быть на месте.

— Вам показали письменное разрешение?

— Пакет был запечатан. Выдали пропуск для прохода к служебному двору.

— Кто оформил пропуск?

Рассыльный назвал другого человека, сидевшего у входа.

Мы записали фамилию.

— А кто заплатил за доставку? — спросил я.

— В конторе выдали положенную сумму.

— Расписка осталась?

— У хозяина моей артели.

Это можно было проверить.

— Филипп Андреевич, — сказал я, — вы видели человека, передавшего пакет, достаточно хорошо, чтобы узнать его?

— Если поставите передо мной, возможно.

— Не торопитесь соглашаться. Вы его разглядывали?

— Лицо видел. Он со мной разговаривал.

— Что сказал?

— Чтобы я ничего не перепутал и отдал только Пахомову. Еще велел не задерживаться.

— А сам откуда взял пакет?

Лобанов задумался.

— Из соседней комнаты принес. Я стоял возле стола и ожидал пропуск.

— Других людей там видели?

— Двое писали. Еще господин постарше разговаривал с кем-то за дверью.

— Его лицо рассмотрели?

— Нет.

Баранов записал показания.

Теперь у нас имелись две независимые записи о том, что вечером предыдущего дня Пахомову действительно направили особый пакет: отметка о выдаче пропуска и запись о получении на служебном дворе.

Но связь с найденным предписанием все еще требовала подтверждения.

Я попросил Лобанова не покидать город без уведомления пристава, после чего мы отправились к помещению комиссии.

Мальцев, садясь в коляску, сказал:

— Если вчера вечером отправили пустой конверт, а сегодня кто-то вложил в карман покойного другой лист, придется объяснить слишком многое. Но исключать это пока рано.

— Согласен.

— А вот происхождение пропуска может оказаться полезнее самого конверта.

— Почему?

— Потому что его оформляли отдельно. Если выдача настоящая, останется запись, кто попросил пропустить рассыльного и по чьему поручению.

Я посмотрел на него.

— Значит, получим еще одну служебную цепочку.

— И постараемся найти в ней человека, которому понадобилось отправить бумагу прежде, чем возникло право ее исполнять.

В комиссии нас встретил тот же порядок, с которым я уже успел познакомиться за последние дни: посетителю сначала требовалось объяснить, кто его послал, затем показать поручение и лишь после этого назвать человека, с которым он желает говорить.

Баранов предъявил распоряжение Кочетова.

На этот раз задерживать нас не стали.

Чердынцева в конторе не оказалось. Служащий сообщил, что Савва Романович отправился по делам и вернется позднее. Зато Леонид Игнатьевич Греков находился на месте.

Молодой человек узнал нас сразу.

— Господин Нечаев, — сказал он, — я ведь уже давал объяснения приставу. Теперь что-нибудь новое?

— Появились вопросы к подготовке вчерашней корреспонденции, — ответил Баранов. — Нам необходимо ознакомиться с книгой выдачи служебных пропусков и отправления особых пакетов.

Греков заметно насторожился.

— Этим занимается другой стол.

— Тогда пригласите человека, который отвечает за него.

Пришел старший писарь, представившийся Федором Никитичем Аксеновым. Он принес журнал и положил перед приставом.

Номер пропуска Лобанова нашелся быстро.

Действительно, накануне после седьмого часа рассыльному выдали разрешение пройти в служебный двор для доставки запечатанного пакета.

В графе поручителя стояла фамилия Грекова.

Я посмотрел на него.

— Леонид Игнатьевич, вы вчера отправляли пакет Пахомову?

— Отправлял.

— Почему не сказали об этом сразу?

— Вы прежде не спрашивали о Пахомове. Я вообще узнал его фамилию только сейчас, когда вы назвали номер пропуска.

— Но вчера отправили пакет на его имя.

— Вчера отправлял множество пакетов. Разве я обязан помнить каждого получателя?

Мальцев взял журнал.

— Тогда помогите нам установить, кто дал вам именно это поручение.

Греков посмотрел на запись.

— Савва Романович.

— Чердынцев?

— Да.

— Лично передал пакет?

— Нет. Велел подготовить несколько бумаг, после чего я получил запечатанный конверт из соседней комнаты.

— Кто его принес?

— Кажется, Аксенов.

Старший писарь поднял голову.

— Я передавал готовые бумаги для отправления. Но конверты запечатывали не у меня.

— Где? — спросил Баранов.

— В комнате господина Чердынцева.

— Кто там работал вчера вечером?

Аксенов назвал двух служащих и самого столоначальника.

Греков подтвердил.

— А содержание пакета вы видели? — спросил я.

— Нет. Мне велели оформить отправление. Я оформил.

Ответ совпадал с тем, что мы услышали от рассыльного.

— Тогда перейдем к другому вопросу, — предложил Мальцев. — Вы переписывали предварительную схему запасного пути?

— Переписывал.

— Когда?

— Вчера днем.

— С какого листа?

— Из черновика, который принесли из соседней комнаты.

— Кто принес?

— Аксенов.

Тот подтвердил.

— А откуда черновик появился у вас? — спросил я старшего писаря.

— Из стола Чердынцева. Он ведает согласованием сопроводительных сведений.

— Можно увидеть подлинник?

Аксенов замялся.

— Вероятно, хранится при деле.

Баранов предъявил поручение.

Служащие отправились искать нужную папку.

Мы остались с Грековым.

Я не собирался обвинять его только потому, что он оказался причастен сразу к нескольким эпизодам. Молодой человек состоял на службе в учреждении, через которое проходили необходимые документы. Его присутствие в записях было ожидаемым.

Но требовалось выяснить, какими сведениями он располагал лично.

— Леонид Игнатьевич, — спросил я, — когда вы переписывали запасной маршрут, было известно, что через Исаакиевскую переправу официального проезда не будет?

— Нет.

— Тогда что значилось в черновике?

— Что следует предусмотреть обход на случай задержки.

— А часы?

— Их взяли из первоначального расписания. Время исполнения поручений менять не собирались.

Я посмотрел на Мальцева.

Эта подробность объясняла совпадение часов без всякого предвидения будущего.

Преступнику, получившему предварительный запасной порядок, не требовалось знать, когда окончательно утвердят изменение маршрута. Достаточно было предполагать, что при выборе обхода сохранят назначенное время.

— Кто составлял первоначальный запасной порядок? — спросил я.

— Не знаю. Мне передали готовый текст.

— А кто определил место отделения четвертого экипажа?

Греков пожал плечами.

— В черновике оно уже было указано.

— Вы знали, кого повезут в этом экипаже?

— Нет. Там стояло: «Особое сопровождение».

— Имя Коренева вам знакомо?

Молодой человек покачал головой.

— Впервые слышу.

Я внимательно следил за ним, но не пытался судить по выражению лица. Греков мог говорить правду и при этом участвовать в оформлении бумаг, которыми воспользовались преступники.

— А кто еще видел запасную схему до сегодняшнего утра?

— Все, кто занимался ее подготовкой.

— Назовите.

Он перечислил несколько служащих.

Часть имен уже находилась в нашем списке.

Среди них вновь оказался Чердынцев.

Однако Греков не назвал ни Кочетова, ни Марьева.

Эти люди получали утвержденные распоряжения по другой цепочке. Предварительные черновики им могли вообще не показывать.

— Вы вчера вечером составляли еще какие-нибудь бумаги о четвертом экипаже? — спросил Мальцев.

Греков задумался.

— По-моему, нет. После полудня занимался общим расписанием, потом оформлял отправления.

— Значит, пакет Пахомову вы отправили, не зная, что находится внутри.

— Совершенно верно.

Баранов сделал запись.

Я попросил Грекова назвать, кто мог подтвердить его работу за вчерашний день.

Он указал Аксенова и еще одного писаря.

Вскоре принесли папку с предварительной схемой.

Мальцев развернул первый лист.

На нем действительно находилось условное обозначение запасного пути. Текст начинался словами «В случае невозможности проезда через Исаакиевскую переправу...».

Далее указывались две другие переправы и общий порядок движения.

Однако отдельного предписания Пахомову в папке не было.

Мы проверили остальные листы.

Там находились расчеты времени, списки получателей, исправления по числу экипажей и несколько замечаний распорядителей.

Последним лежало сопроводительное письмо Чердынцева с просьбой подготовить запасную схему к возможному применению.

Письмо было датировано еще более ранним днем.

— Когда вы получили его? — спросил Мальцев у Аксенова.

Тот показал отметку.

— В тот же день.

— Чердынцев лично распоряжался составлением маршрута?

— Он передавал требования других учреждений. У нас не было оснований пересматривать их содержание.

— Но ведь схему кто-то предложил.

— Да. Предварительный путь согласовали через несколько лиц.

— Назовите того, кто первым внес указание об отделении четвертого экипажа.

Аксенов задумался.

— Думаю, это поступило вместе с общими сведениями.

— Не нужно думать, — сказал Мальцев. — Покажите первичный лист.

Писарь начал искать.

Через несколько минут выяснилось, что отдельного первоначального документа в папке нет. Имелась только сводная схема.

— Почему отсутствует основание? — спросил Баранов.

Аксенов растерялся.

— Возможно, находится при другом деле.

— Тогда установите, при каком именно.

— Потребуется разрешение старшего.

— Оно у меня есть.

Пристав положил перед ним поручение Кочетова.

Аксенов прочел.

— В таком случае продолжим поиск.

Я наблюдал за ним и понимал, что возникшая трудность не обязательно означала сокрытие бумаги. Документы могли переходить из одного дела в другое, особенно когда в согласовании участвовали несколько учреждений.

Но если найти первый лист не удастся, происхождение указания об отделении экипажа останется неустановленным.

Именно этим указанием воспользовались нападавшие.

Чердынцев вернулся ближе к полудню.

О нашем посещении ему уже сообщили.

Он вошел в комнату, поздоровался и попросил объяснить, какие обстоятельства потребовали проверки его делопроизводства.

Баранов изложил цель расследования.

Столоначальник выслушал.

— Я готов предоставить все документы, относящиеся к запасному порядку, — сказал он. — Но должен предупредить, что значительная часть этих бумаг готовилась по распоряжениям других людей. Не следует считать мою подпись под сопроводительным письмом подтверждением каждого указания, внесенного в текст.

Мальцев посмотрел на меня.

Я узнал знакомый довод.

Однако на этот раз отвечать Чердынцеву предстояло не за техническое состояние моста, а за конкретное служебное отправление.

— Савва Романович, — сказал я, — вы вчера вечером распорядились отправить пакет Семену Федоровичу Пахомову?

— Да.

— Что находилось внутри?

— Дополнительные сведения для исполнения особого поручения.

— Какие именно?

— Насколько помню, запасной порядок на случай изменения дороги.

— Вы лично составляли текст?

— Нет. Мне представили подготовленные бумаги.

— Кто?

— Из нашего стола.

— Можете назвать служащего?

Чердынцев посмотрел на Грекова.

— Вероятно, Леонид Игнатьевич. Он занимался соответствующими выписками.

— Но Греков утверждает, что получил запечатанный пакет, не видя его содержания.

Столоначальник повернулся к молодому человеку.

— Значит, текст подготовил другой писарь. Сейчас установим.

— А кто велел запечатать конверт? — спросил Баранов.

— Я.

— Почему поручили вручить его лично Пахомову?

— Потому что ему предстояло находиться при особом экипаже. Полагаю, он должен был иметь отдельные указания.

— Вы знали, что в экипаже находится Коренев?

Чердынцев посмотрел на пристава.

— Нет. Я даже не уверен, вправе ли отвечать на вопросы о содержании закрытого поручения в присутствии всех служащих.

Баранов велел остальным выйти.

Когда мы остались с Чердынцевым, он продолжил:

— Мне было известно, что предусматривается отдельный экипаж с сопровождением. Личность пассажира в общих бумагах не называли.

— Однако вы знали, где особый экипаж должен отделиться от остальных, — сказал я.

— Конечно. Без этого невозможно было составить порядок движения.

— И знали заранее, что при использовании запасного пути он окажется на улице возле складов.

— Предварительная схема была утверждена для рассмотрения еще раньше. Разумеется, я видел эту улицу на плане.

— Вы также знали, что Исаакиевскую переправу проверяют и что мастер Половцев не согласился с приемкой части работ.

— Знал.

— Значит, могли предположить, что запасной порядок понадобится.

Чердынцев некоторое время рассматривал меня.

— Мог, господин Нечаев. И не только я. По этой причине запасные порядки вообще составляют заранее.

Ответ был логичным.

Но я хотел установить другое.

— Когда вчера вечером вы отправляли пакет Пахомову, окончательного решения о переносе еще не было. Верно?

— Насколько мне известно, не было.

— Тогда почему в найденном при нем предписании говорится, что первоначальный проезд уже отменен?

Чердынцев протянул руку.

Баранов показал ему копию.

Столоначальник прочел ее внимательно.

— Я не узнаю эту формулировку, — сказал он.

— Вы утверждаете, что не видели такого текста?

— Не помню, чтобы подписывал его или распоряжался его составлением именно в этом виде.

— Но пакет отправили по вашему поручению.

— Да. Я не отказываюсь от собственных распоряжений.

— Значит, допускаете, что это предписание находилось внутри.

— Допускаю. Но пока не имею возможности подтвердить.

Баранов спросил:

— Можете представить книгу, где отмечено содержимое пакета?

Чердынцев ответил, что для особых отправлений составлялись отдельные перечни.

— Они хранятся у вас?

— Часть при деле, часть передают в соответствующие учреждения.

— Нам нужен вчерашний перечень.

— Прикажу найти.

Я смотрел на собеседника.

Он не отрицал отправления пакета и не пытался объявить ошибочными подтвержденные записи. Вместо этого осторожно разделял собственное распоряжение, работу подчиненных и содержание документа.

Такое поведение могло быть обычной служебной предусмотрительностью. Но при наличии найденного у Пахомова листа оно требовало проверки.

— Еще один вопрос, Савва Романович, — сказал я. — Кто вчера предложил ускорить официальный проезд через Исаакиевскую переправу?

Чердынцев посмотрел на меня.

— Мы уже обсуждали этот вопрос.

— Тогда не получили первоначального представления. Теперь хотим увидеть его.

— Оно должно находиться при деле.

— Вы знакомы с причиной изменения срока?

— Да. Требовалось согласовать движение с другим служебным мероприятием.

— Каким?

— С тем, о котором сообщалось в представлении.

— А кто его подготовил?

Чердынцев немного помолчал.

— Сведения поступили через наш стол, но само решение принималось выше.

— Я не спрашиваю, кто утвердил. Интересует человек, который предложил изменить время.

Он посмотрел на Баранова.

— Господин пристав, я готов отвечать на вопросы следствия, но не могу по памяти восстановить весь порядок подготовки документов. Разрешите представить соответствующие книги, и вы увидите, кто именно участвовал.

Баранов согласился.

Я не стал продолжать.

Чердынцев не обязан был помнить каждую служебную записку. Однако теперь у нас появился конкретный способ проверить его объяснения.

Столоначальник ушел распорядиться поиском.

Мальцев наклонился ко мне.

— Заметили?

— Что именно?

— Он ни разу не сказал, что не составлял подобного документа. Только что не помнит и не узнает формулировку.

— Это не доказательство.

— Разумеется. Поэтому я и хочу получить черновик. Иногда человек говорит правду в каждой отдельной фразе, но старательно избегает ответа на главный вопрос.

Я посмотрел на бумаги.

— Теперь нам нужно выяснить, какие действия Чердынцев действительно совершил сам.

— И какие поручения он дал другим.

Первоначальное представление об ускорении проезда нашли не сразу.

Оно хранилось в другой папке, вместе с бумагами о согласовании сроков служебных мероприятий.

Когда документ принесли, Мальцев первым делом сверил дату регистрации.

Представление поступило в комиссию за день до того, как Мещерский получил уведомление о переносе времени.

— Значит, подготовка началась раньше, — сказал он.

Я изучил текст.

В нем предлагалось установить более ранний срок проезда, чтобы избежать одновременного движения нескольких служебных групп и своевременно доставить необходимые бумаги к назначенному месту.

Подробности последнего поручения не раскрывались.

Формально предложение выглядело разумным.

Никакого требования провести непроверенные экипажи через опасный мост в нем не было.

Но время составления имело значение.

Чердынцев получил предварительные сведения о незавершенном осмотре переправы. Затем через его стол прошло представление, ускорявшее движение. А после этого Мещерский оказался перед выбором: разрешить особый проезд до окончания технической проверки или потребовать изменения маршрута.

Я попросил показать, кто внес представление.

На первом листе находилась отметка о поступлении из конторы, занимавшейся подготовкой движения.

На обороте стояло поручение Чердынцева:

«Представить без задержки для согласования установленного срока».

— Значит, он ускорил рассмотрение, — заметил Мальцев.

— Но не обязательно предложил саму перемену, — ответил я.

— Верно.

Мы продолжили изучать записи.

В журнале предыдущего дня нашлась запись о передаче представления на рассмотрение. Отдельно значилось, что Чердынцев лично напомнил о сроке.

Еще раньше в книге имелось распоряжение подготовить запасной маршрут.

Именно здесь последовательность показалась мне необычной.

Один и тот же чиновник сначала обеспечил подготовку обходного пути, затем потребовал ускорить рассмотрение предложения о переносе времени, хотя знал, что техническая проверка первоначальной переправы не закончена.

Если бы его целью было просто обеспечить своевременный проезд, действия выглядели предусмотрительными.

Но если он добивался использования запасного маршрута, та же последовательность приобретала другой смысл.

Я не стал делать вывод вслух.

Мальцев, заметив мой интерес, попросил показать регистрационные отметки за несколько предшествующих дней.

Мы нашли дату, когда Ланцев впервые представил сведения о незавершенном осмотре.

К тому времени предварительный запасной порядок уже существовал.

Следовательно, подготовить его могли независимо от нашей проверки.

Но решение ускорить официальный проезд появилось после того, как вопрос о состоянии моста стал обсуждаться.

— Савва Романович мог рассчитывать, что при таком сроке окончательное заключение мастеров не успеет поступить, — сказал я Мальцеву, когда служащие на несколько минут оставили нас одних.

— Мог. Но вы должны учитывать, что он не имел права самостоятельно утвердить изменение дороги.

— Именно поэтому меня и интересует вся последовательность. Он не отдавал единоличного приказа о переносе. Его подписали уполномоченные люди, опираясь на реальные обстоятельства.

— А вы предложили приостановить проезд, потому что осмотр действительно не был закончен.

— Да.

Мальцев посмотрел на меня.

— Значит, если ваша версия верна, злоумышленник рассчитывал не на то, что вы поверите ложному заключению, а на то, что поступите добросовестно.

Я согласился.

Такой способ действий был опаснее обычной подделки.

Фальшивую подпись можно сравнить с подлинными образцами. Ложное свидетельство — проверить по другим людям. Но если человек заранее создал обстоятельства, при которых несколько независимых участников примут закономерные решения, каждый из этих участников сможет доказать, что действовал правильно.

Мещерский действительно не мог подтвердить готовность переправы по неполному осмотру.

Кочетов не мог откладывать важное поручение без достаточного основания.

Марьев должен был исполнить утвержденный маршрут.

Пахомов получил служебные указания и отправился охранять пассажира.

Ни один из них не обязан был знать, что на определенном участке дороги преступники приготовили нападение.

Я посмотрел на распоряжение с вчерашней датой.

Если оно действительно было отправлено накануне, человек, составивший его, мог рассчитывать, что решение об использовании запасного пути последует почти неизбежно.

Но это оставалось расчетом, а не знанием будущего.

В случае другого решения преступникам пришлось бы менять план или вовсе отказаться от нападения.

— Нам нужен человек, который подготовил оба предложения, — сказал я.

Мальцев покачал головой.

— Осторожнее. Пока мы знаем только, что они прошли через один стол. Надо установить происхождение каждого независимо.

Я согласился.

Мы продолжили проверку.

К трем часам выяснилось, что содержимое вечернего пакета Пахомову переписывал не Греков.

Аксенов нашел книгу особых отправлений. В ней каждая передача сопровождалась кратким указанием, какие бумаги помещены в пакет. Под соответствующим номером значилось предписание сопровождающему о запасном порядке движения.

Название совпадало с найденным листом.

Но этого было недостаточно, чтобы утверждать, что текст был тем же самым.

— Кто составлял опись? — спросил Мальцев.

— Я, — ответил Аксенов.

— По какой бумаге?

— По экземпляру, оставленному для регистрации.

— Где он?

Аксенов открыл нижнее отделение шкафа и вынул папку.

Внутри находилось несколько копий, сложенных по порядку отправления. Большинство были обычными сопроводительными записками. Среди них обнаружился лист, который мы искали.

Я развернул его.

Текст начинался словами:

«Вследствие отмены назначенного проезда по Исаакиевской переправе...»

Далее следовали указания, почти дословно совпадавшие с найденными у Пахомова.

Теперь у нас имелся второй экземпляр подозрительного распоряжения.

— Когда вы положили его сюда? — спросил я.

— Вчера вечером, перед отправлением пакета.

— Кто видел?

Аксенов назвал двух писарей, которые помогали ему разбирать корреспонденцию.

— А сегодня утром папку открывали?

— Я открывал для сверки списка рассыльных. Бумаги не вынимал.

— Кто еще имел доступ?

— Служащие нашего стола.

Мальцев проверил порядок страниц.

Копию не прикрепили к книге намертво. Следовательно, теоретически ее могли вложить сегодня, уже после принятия решения.

Но мы располагали записью о вчерашнем отправлении и несколькими людьми, способными подтвердить подготовку пакета.

— Федор Никитич, — сказал Мальцев, — вы лично читали этот текст до отправления?

— Читал название и последние строки. Мне требовалось удостовериться, что отправляемый лист соответствует описи.

— Дату заметили?

— Конечно.

— А то, что в нем уже говорится об отмене проезда?

Аксенов перечитал первые слова.

— Помнится, обратил внимание.

— И что сделали?

— Спросил у Саввы Романовича, не рано ли отправлять.

Я поднял голову.

— Что он ответил?

Аксенов замялся, однако Баранов предложил ему не торопиться и вспомнить разговор.

— Сказал, что это подготовленный запасной порядок. Если первоначальная переправа останется доступной, бумага не понадобится. Если нет, сопровождающие получат необходимые сведения без задержки.

— Значит, он знал, что в тексте говорится об уже состоявшейся отмене?

— Я не уверен, что он читал именно эту строку. Но я спросил, не рано ли отправлять распоряжение, и получил такой ответ.

— Почему вы не настояли на исправлении?

Аксенов посмотрел на меня с некоторым раздражением.

— Алексей Петрович, я не распоряжаюсь служебными перевозками. Мне велели приготовить пакет на случай изменения дороги, я его приготовил. Если бы изменение не состоялось, бумага так и осталась бы при сопровождающем без исполнения.

Я мог понять его рассуждение.

Но ответ не устранял противоречия.

— Кто написал этот экземпляр? — спросил Мальцев.

Аксенов назвал другого писаря.

Тот находился в комнате и подтвердил, что вчера переписывал текст с подготовленного черновика.

— Черновик сохранился? — спросил я.

— Нет. После переписывания его забрали.

— Кто?

— Не помню, сударь. Вероятно, старший.

— Вы можете восстановить содержание черновика?

— Он был почти таким же. Я старался переписывать без изменений.

— Слова об отмене проезда там уже стояли?

Писарь подумал.

— Да. Именно они меня удивили.

— Почему?

— Потому что с утра все говорили, будто проезд еще не решено менять. Я спросил, следует ли писать «в случае отмены», но мне велели оставить как есть.

— Кто велел?

— Аксенов.

Тот выпрямился.

— Потому что мне не позволено самостоятельно менять приготовленный текст. Я и сам спрашивал Савву Романовича.

Мальцев посмотрел на меня.

Мы получили два последовательных подтверждения одной служебной цепочки. Писарь переписал текст, Аксенов проверил отправление, Чердынцев разрешил передать пакет.

Оставалось установить, кто составил первоначальный черновик.

— Федор Никитич, — спросил я, — откуда поступил текст?

— Из личных бумаг господина Чердынцева. Он сам передал лист для переписывания.

В комнате стало тихо.

Я не стал сразу задавать следующий вопрос.

Чердынцев мог получить готовый черновик от другого чиновника и просто передать его подчиненным. Но теперь мы установили, что именно через его руки прошел документ, в котором вчерашняя отмена проезда уже представлялась свершившимся фактом.

— Вы можете подтвердить это письменно? — спросил Баранов.

— Могу.

— Тогда изложите все обстоятельства. И отдельно укажите, какие слова произнес Савва Романович.

Аксенов согласился.

Мы оформили получение копии, оставив первоначальный экземпляр при описи.

Затем Баранов распорядился поместить оба листа в отдельное дело и сохранить книгу отправлений.

К тому времени Чердынцев уже ушел из конторы.

Ему сообщили, что дальнейшие вопросы будут заданы позднее.

Я не настаивал на немедленном возвращении столоначальника. У нас появились подтвержденные обстоятельства, но для обвинения требовалось гораздо больше.

И прежде всего следовало понять, какую цель преследовал человек, заранее подготовивший распоряжение.

Обратно мы ехали вместе с Мальцевым.

Богуславский находился у Кочетова. Через него предстояло получить сведения об первоначальном маршруте Коренева и людях, допущенных к его составлению.

Мальцев положил копию вечернего предписания на колени.

— Теперь можно сделать первый определенный вывод.

— Какой?

— Текст существовал до сегодняшнего утра. У нас есть запись об отправлении, свидетельство рассыльного, отметка о получении и показания людей, которые переписывали бумагу вчера вечером.

— Но нельзя полностью исключить подмену экземпляров.

— Полностью нельзя. Однако тогда понадобилось бы объяснить, почему два писаря помнят необычную формулировку, а старший отдельно спрашивал о преждевременной отправке. Все это совпадает с найденным листом.

Я согласился.

— Значит, подделали не вчерашнюю дату после нападения. Подготовили распоряжение заранее.

— При этом пока не доказано, что составитель знал об обязательной отмене проезда. Он мог готовить один из вариантов.

— Но написал его так, словно решение уже принято.

— Да. Именно это и подозрительно.

Мальцев свернул бумаги.

— Знаете, что меня беспокоит больше всего?

— Что?

— Мы пока не установили, почему именно Пахомов получил отдельное предписание, а Марьев — другое. Если оба документа были законными, они должны были согласовываться между собой. Если нет, получалось два разных порядка для людей одного сопровождения.

Я вспомнил слова Марьева.

При нападении человек, представившийся помощником распорядителя, назвал четвертый экипаж и попытался задержать его на дороге.

В найденном предписании Пахомову также говорилось о встрече с особым служащим.

— Возможно, нападавшие рассчитывали, что Пахомов примет их человека за того, кто должен встретить экипаж, — сказал я.

— И потому не станет сразу противодействовать задержке.

— Да.

— А что произошло на деле?

— Марьев потребовал подтверждение полномочий. Нападение началось прежде, чем тот успел его предъявить.

Мальцев задумался.

— Значит, расчет мог не оправдаться полностью. Преступникам все равно пришлось применить силу.

— И Пахомов погиб, пытаясь защитить Коренева.

Мы некоторое время молчали.

Версия начинала объяснять не только появление преждевременного документа, но и особенности нападения.

Если среди сопровождающих возникло противоречие в указаниях, злоумышленники могли рассчитывать на короткую задержку. Им не требовалось убедить всех, что они имеют право увезти пассажира. Достаточно было остановить карету и заставить людей выяснять, кто распоряжается дальнейшим движением.

Однако мы пока не знали, успел ли Пахомов прочесть особое предписание и пытался ли руководствоваться им.

Без его показаний этот вопрос мог остаться открытым.

— Не станем приписывать покойному действий, о которых никто не сообщил, — сказал я.

Мальцев кивнул.

— Правильно. Лучше выясним, что знал Марьев о дополнительной встрече. Если ничего, значит, перед нами действительно два несогласованных распоряжения.

Кочетов принял нас после полудня.

Богуславский уже приготовил список людей, которым было известно об особом сопровождении до изменения маршрута.

Он разложил бумаги на столе, но прежде чем разрешить мне читать, обратился к Кочетову за подтверждением.

Тот кивнул.

— Господин Нечаев участвует в расследовании похищения. Необходимые сведения предоставьте.

Я начал изучать список.

Круг людей, знавших имя Коренева, оказался небольшим. Сам Кочетов, несколько доверенных служащих, Марьев и лица, непосредственно обеспечивавшие содержание свидетеля на Васильевском острове.

Затем шли люди, получившие отдельные сведения о перевозке без указания личности пассажира.

Угаров знал о четвертом экипаже и согласовывал общий порядок движения.

Чердынцев имел доступ к предварительному запасному маршруту и сопроводительной переписке.

Аксенов и Греков переписывали части документов.

Некоторые распорядители знали место предполагаемого соединения групп, но не имели сведений о том, кого именно будут перевозить.

Я просмотрел перечень дважды.

— Савва Романович не входил в круг лиц, посвященных в личность пассажира?

— По официальному порядку нет, — ответил Кочетов.

— Тогда каким образом злоумышленники узнали, что им требуется именно четвертый экипаж?

— Этого мы не установили.

— Возможны два пути, — сказал я. — Кто-то из людей, знавших имя Коренева, сообщил о перевозке. Или преступники располагали собственными сведениями о свидетеле и сумели сопоставить их с закрытым обозначением особого экипажа.

Кочетов выслушал.

— Второе объяснение представляется вам вероятным?

— Оно заслуживает проверки. Человек, участвовавший в прежнем служебном деле, мог знать, что Коренев собирается дать показания. Если затем получил сведения о подготовке отдельной перевозки к вам, он мог сделать соответствующий вывод.

— Но сам вывод еще не давал ему права знать, в какой карете будет свидетель.

— Разумеется. Для этого требовался доступ к порядку движения.

Богуславский указал на список.

— А такой доступ имелся у людей, готовивших запасной маршрут.

Я посмотрел на него.

— В том числе у Чердынцева.

— Да.

Кочетов внимательно выслушал наш разговор.

— Вы уже готовы считать его виновным?

— Нет, — ответил я. — Но у нас достаточно оснований проверить, не имел ли он отношения к прежнему делу Коренева.

— Имел, — сказал Кочетов.

Я поднял голову.

— Вам это известно?

— Я проверил некоторые служебные сведения. Несколько лет назад Чердынцев действительно занимал должность, связанную с регистрацией распоряжений в учреждении, документы которого теперь вызывают вопросы.

Это было важнее его участия в сегодняшнем проезде.

— В каком качестве?

— Тогда он состоял младшим чиновником при канцелярии. Имел доступ к части исходящей переписки и к журналам, в которых отмечали даты представления бумаг.

— А Коренев?

— Служил в другом подразделении, но по работе мог знакомиться с теми же распоряжениями.

— Значит, они были знакомы?

— Не установлено, что встречались лично. Впрочем, такое знакомство вполне возможно.

Я попросил показать имеющиеся сведения.

Кочетов предоставил краткую выписку с указанием должностей и сроков службы.

Чердынцев действительно работал при одном из столов в период, когда было оформлено спорное распоряжение.

Позднее получил повышение и перешел к другим обязанностям.

— Его служебное продвижение связывали с тем делом? — спросил я.

— В имеющихся документах такой связи нет.

Я не стал развивать предположение.

Человек мог получить повышение по множеству причин. Без дополнительных сведений связывать его с предполагаемым подлогом было бы преждевременно.

Но теперь у нас появилась связь между тремя обстоятельствами.

Чердынцев имел доступ к старым документам, из-за которых Коренев намеревался дать показания.

Он участвовал в подготовке нынешнего маршрута.

И через его стол накануне отправили преждевременное распоряжение Пахомову.

Каждое обстоятельство имело документальное подтверждение.

Вместе они позволяли рассматривать столоначальника как человека, чьи действия необходимо проверить особенно тщательно.

— Ваше превосходительство, — сказал я, — прошу разрешить нам изучить его прежние служебные обязанности. Особенно те, что касались распоряжений с измененными датами.

Кочетов посмотрел на Мещерского, который незадолго до того присоединился к разговору.

Князь согласился.

— Но без огласки, пока не появятся достаточные основания, — добавил он.

— Разумеется.

Мещерский предложил перейти к другому вопросу.

— Вы установили, действительно ли найденное у Пахомова распоряжение существовало вчера?

Я изложил результаты проверки.

Князь слушал внимательно.

Когда я закончил, он спросил:

— Значит, пока неизвестно, кто составил черновик?

— Неизвестно. Но сам текст передал для переписывания Чердынцев.

— А он утверждает, что получил готовую бумагу?

— Не отрицает такой возможности, но не назвал автора.

Мещерский задумался.

— Нужно установить происхождение черновика. Без этого у нас есть лишь подозрительная последовательность служебных действий.

— Согласен.

— И еще, Нечаев. Не позволяйте себе считать каждого человека, который получил выгоду от произошедшего, автором преступления. Иногда выгода появляется уже после события.

— Помню, ваше сиятельство.

Князь посмотрел на меня.

— Надеюсь. Но на этот раз ваши вопросы обоснованны. Продолжайте проверку.

Марьев явился к Кочетову ближе к вечеру.

Он ознакомился с найденным у Пахомова предписанием и долго рассматривал последние строки.

— Семен не говорил мне об отдельном знаке, — сказал он.

— Вы знали, что ему направили пакет вчера вечером? — спросил я.

— Знал, что он получил дополнительные бумаги.

— Спрашивали, какие?

— Нет. Он сказал, что пакет предназначен для исполнения при изменении маршрута. Я велел сохранить его до утра.

— А утром?

— Когда получили окончательный порядок, Пахомов сообщил, что его указания соответствуют новому пути.

Я поднял голову.

— Именно так и сказал?

— Да.

— Значит, он успел прочесть предписание?

— Утром прочел.

— И не увидел ничего странного?

Марьев задумался.

— Насколько понимаю, не увидел. Во всяком случае, мне ничего не сказал.

— Почему вы не попросили показать бумагу?

— Потому что у меня имелось собственное распоряжение, подписанное надлежащим образом. Я отвечал за движение экипажа, а Пахомов — за охрану пассажира внутри.

Я не стал возражать.

Подобное распределение обязанностей соответствовало их службе. Но именно благодаря ему разные распоряжения могли оказаться у людей, не сравнивших содержание.

— А о встрече с дополнительными сопровождающими Пахомов говорил?

— Говорил, что должен передать условный знак. Но это не противоречило первоначальному порядку. На следующем участке нас действительно ожидали другие люди.

— Вы лично знали старшего, который должен был встретить?

— Нет. Его назначение подтверждали соответствующие бумаги.

— А этот знак вам показывали?

Марьев отрицательно покачал головой.

— Он находился при Пахомове.

Я обратился к Кочетову:

— Значит, преступники могли подойти к экипажу под видом людей, которых сопровождение действительно ожидало. И даже если их полномочия не были настоящими, сама встреча не выглядела неожиданной.

— Могли, — согласился Кочетов.

Марьев внимательно посмотрел на предписание.

— Но я потребовал письменное подтверждение. Человек возле грузовой повозки не успел его показать.

— Возможно, это и нарушило их первоначальный расчет, — сказал я.

Он отложил бумагу.

— А Пахомов?

— Пока нельзя утверждать, что он собирался исполнить какое-либо распоряжение преступников. Мы знаем только, что получил этот лист вчера и утром прочел его.

Марьев кивнул.

— Тогда не станем приписывать ему доверчивость после смерти.

Я согласился.

Впервые за день мне показалось, что мы приблизились к пониманию нападения не через догадки о тайных намерениях, а через конкретные обстоятельства.

Люди сопровождения действительно ожидали встречу на запасном пути.

Пахомову заранее передали особое предписание.

В нем уже говорилось об изменении маршрута, хотя решение еще не приняли.

На следующий день нападавшие остановили экипаж именно возле назначенного места встречи.

И один из них назвался человеком, участвующим в организации движения.

Сходство было слишком существенным, чтобы отмахнуться от него. Но окончательно установить связь могли лишь показания исполнителей или новые документы.

Когда Марьев ушел, Баранов получил сообщение от своих людей, продолжавших проверку конторских служащих.

Греков просил повторного разговора.

По словам посыльного, молодой человек узнал, что следствие проверяет частные поручения Чердынцева, и пожелал сообщить одно обстоятельство, которое прежде счел несущественным.

Кочетов распорядился доставить его немедленно.

Пока ожидали, Мальцев вернулся к составленному нами перечню событий.

— Алексей Петрович, я бы хотел уточнить одну вещь, — сказал он. — До сих пор мы рассматривали бумаги о переправе и документы о перевозке как разные дела. Но Чердынцев имел доступ к обоим.

— Это мы установили.

— И еще к прежней переписке, относящейся к Кореневу.

— Да.

— Значит, если он действительно действовал с преступным намерением, ему не требовалось знать все, что происходило в каждом учреждении. Достаточно было располагать частью сведений и вовремя передавать нужные бумаги.

Я посмотрел на него.

— Но ему понадобились исполнители нападения.

— Разумеется. И люди, которые должны были их собрать.

— Вот почему нам необходимо найти связь с кем-то, кто занимался перевозками вне официального порядка.

Мальцев кивнул.

— А заодно проверить, не связаны ли эти люди с гибелью Ланского.

Кочетов согласился с таким направлением расследования, но потребовал не смешивать обвинения.

— Если Чердынцев нарушил порядок подготовки распоряжений, это еще не доказывает его причастности к убийству. Нам потребуются самостоятельные свидетельства.

— Именно их и ищем, — ответил я.

Грекова привели вскоре после этого.

Молодой человек выглядел усталым. Он поклонился присутствующим и попросил разрешения говорить с Барановым прежде, чем его вновь начнут расспрашивать о журналах.

Пристав согласился.

— Господин пристав, я сегодня понял, почему вы столько внимания уделяете Савве Романовичу, — начал Греков. — И вспомнил человека, который приходил к нему несколько раз перед смертью камер-юнкера.

Я поднял голову.

— Что за человек?

— Глеб Тарасович Наливайко.

Фамилия мне была незнакома.

— Кто он? — спросил Баранов.

— Прежде служил при перевозках и составлении дорожных ведомостей. Потом оставил место. Теперь берет частные поручения. У него знакомства среди возчиков и владельцев экипажей.

— Вы лично его знаете?

— Встречал несколько раз. Он приходил в комиссию, когда требовалось согласовать хозяйственные перевозки.

— К Чердынцеву?

— Да.

— Когда видели в последний раз?

Греков назвал день, предшествовавший убийству Ланского.

Я сразу записал дату.

— Что происходило при встрече?

— Наливайко явился после обеда. Сказал, что его ожидает Савва Романович. Его провели в отдельную комнату.

— Вы слышали разговор?

— Нет. Но после ухода гостя Чердынцев велел подготовить несколько частных записок и поручил передать их через переписчицу.

— Какую?

— Василису Мироновну Карташеву.

— Она состоит при вашей конторе?

— Нет. Вдова. Выполняет частные переписные работы. Иногда ей поручают приводить в порядок черновики, которые не хотят передавать общим писарям.

— Вы видели эти записки?

— Одну. Там была фамилия Наливайко и указание встретиться с человеком на Галерной улице.

Я посмотрел на Баранова.

Пристав тоже обратил внимание на адрес.

— С каким человеком?

Греков покачал головой.

— Не помню. Бумагу держал недолго.

— Почему вы решили сообщить об этом только теперь?

— Потому что до сегодняшнего дня считал поручение обычным. Наливайко занимался перевозками, а на Галерной улице много контор и торговых домов. Я не знал, какое отношение это имеет к убийству Ланского.

Объяснение выглядело правдоподобным.

Но оставался вопрос, почему молодой человек вспомнил именно сейчас.

— Кто сказал вам, что Наливайко может интересовать следствие? — спросил я.

— Никто. Сегодня, когда вы проверяли документы Чердынцева, я вспомнил его прежние визиты. Потом поговорил с Аксеновым. Он сказал, что если мне известно что-нибудь о частных поручениях, лучше сообщить самому, прежде чем начнут спрашивать.

— Аксенов знает Наливайко?

— Думаю, знает. Они несколько раз встречались.

— Почему вы не сообщили раньше о записке на Галерную улицу?

Греков посмотрел на меня с явным неудовольствием.

— Господин Нечаев, я ежедневно вижу множество адресов. Когда убили Ланского, мне никто не сказал, что нужно вспомнить всякую бумагу, которую я когда-либо держал в руках.

Я не стал спорить.

Теперь следовало отделить его воспоминания от сведений, которые он узнал позднее.

— Вы уверены, что поручение Наливайко готовили до убийства?

— Уверен. Помню, что на следующий день еще спрашивали, доставлена ли записка.

— Кто спрашивал?

— Карташева.

— Она сама ее переписывала?

— Да.

— И знает, кто передал ее Наливайко?

Греков кивнул.

— Она присутствовала при разговоре Саввы Романовича с Глебом Тарасовичем. Я видел, как она выходила из комнаты после его ухода.

— Вы уверены, что разговор был именно с Наливайко, а не с другим посетителем?

— Уверен, что Наливайко входил к Чердынцеву. И что после него из комнаты вышла Карташева. Но о чем они говорили, она мне не рассказывала.

Такой ответ имел значение.

Греков не пытался представить себя свидетелем разговора, которого не слышал.

Но он назвал человека, способного сообщить больше.

— Где найти Карташеву? — спросил Баранов.

Греков сообщил адрес.

— Она охотно согласится дать показания? — спросил я.

Молодой человек помедлил.

— Не знаю. После смерти Ланского она отказалась от нескольких переписных поручений. А когда я встретил ее позавчера, просила больше не передавать ей бумаг из комиссии.

— По какой причине?

— Не объяснила.

Я записал.

— А Глеб Тарасович Наливайко где находится сейчас?

— Не знаю. Раньше его можно было найти при конторе одного из владельцев перевозных дворов. Но давно там не бывал.

— Имя владельца?

Греков назвал человека, которого нам еще предстояло разыскать.

Баранов распорядился проверить адрес и вызвать Наливайко для объяснений.

Когда Грекова отпустили, я обратился к приставу:

— Нужно сопоставить его показания с первоначальным расследованием смерти Ланского.

— Вы думаете, Наливайко был третьим посетителем?

— Пока не знаю. Но он встречался с Чердынцевым незадолго до убийства. Затем появилась записка о встрече на Галерной улице. И у нас имеется неизвестный мужчина, который мог прийти к Ланскому через задний двор.

— Описания свидетелей слишком общие, — заметил Баранов.

— Поэтому прежде необходимо найти Карташеву и установить, что именно она переписывала.

Пристав согласился.

Кочетов, внимательно слушавший разговор, распорядился предоставить Карташевой возможность дать показания без присутствия служащих комиссии.

Это было разумно.

Если женщина действительно знала о частных поручениях Чердынцева, вызов через его собственную контору мог заставить ее отказаться от разговора еще до встречи со следствием.

Мещерский обратился ко мне:

— Теперь у вас появился человек, которого стоит проверить отдельно от переправных документов.

— Да, ваше сиятельство.

— Но не спешите считать Наливайко убийцей только потому, что его имя возникло рядом с Галерной улицей.

— Не собираюсь. Нам необходимо установить, был ли он у Ланского в вечер убийства и имел ли отношение к пропавшей переписке.

Князь кивнул.

— А прежде всего добиться объяснений от Карташевой.

Мы вышли вместе с Барановым.

В передней я задержался, чтобы еще раз посмотреть на записанное имя.

Глеб Тарасович Наливайко.

Человек, прежде служивший при перевозках и знавший людей, способных предоставить экипажи. Он посещал Чердынцева незадолго до убийства Ланского, а после встречи появилась записка с указанием Галерной улицы.

Пока эта последовательность не позволяла обвинить его ни в убийстве, ни в похищении Коренева.

Но впервые за несколько дней мы получили возможность проверить связь между человеком, готовившим служебные распоряжения, и тем, кто мог непосредственно выполнять преступные поручения.

Я попросил Баранова не направлять Карташевой обычного посыльного с кратким вызовом.

— Почему? — спросил он.

— Если она испугалась и прекратила работу для комиссии, одного требования явиться может оказаться недостаточно. Лучше поговорить с ней лично и объяснить, что именно нам необходимо.

— Согласен. Но пойдем вместе.

Мы направились к выходу.

На лестнице нас догнал служащий Кочетова с новой запиской от Грекова.

Я развернул лист.

Молодой человек сообщал, что после нашего разговора вспомнил еще одну подробность. Карташева хранила у себя черновые копии некоторых частных поручений, поскольку ей задержали расчет за работу. Среди них могла находиться и записка, предназначенная Наливайко.

Внизу он добавил:

«Василиса Мироновна говорила мне, что переписывала бумаги, содержание которых не желала обсуждать даже с человеком, поручившим ей работу. Если она сохранила их, то сможет подтвердить, кто и когда распорядился передать письмо на Галерную улицу».

Я передал записку Баранову.

Теперь у нас появилось не только имя возможного свидетеля, но и вполне определенный предмет поиска.

Если Карташева действительно сохранила черновые копии, они могли связать Чердынцева с Наливайко независимо от воспоминаний Грекова.

А после этого оставалось установить, зачем последнему понадобилось отправляться на Галерную улицу незадолго до смерти Марка Андреевича Ланского.

Глава 9. Свидетельница, которая отказала

— Если вы пришли за моими бумагами, господин пристав, то напрасно потратили время. Я ничего вам не отдам.

Женщина стояла в дверях небольшой комнаты, загораживая проход. В руках она держала переплетенную тетрадь. Услышав, кто мы такие и по какому делу приехали, она даже не предложила нам войти.

— Василиса Мироновна Карташева? — уточнил Баранов.

— Вы прекрасно знаете мое имя. Иначе не нашли бы этот дом.

— Нам необходимо поговорить с вами о нескольких поручениях, которые вы выполняли для комиссии.

— Я больше там не работаю.

— Нас интересуют прежние поручения.

— О них я тоже не собираюсь говорить.

Баранов терпеливо выслушал ее.

— Вы можете дать объяснения здесь либо явиться ко мне по официальному вызову. В настоящее время я предлагаю первый вариант.

— Тогда я предпочитаю не давать объяснений вовсе.

Она попыталась закрыть дверь, но остановилась, заметив, что я отступил на шаг.

— Мы не станем входить без вашего согласия, — сказал я. — Однако выслушайте хотя бы причину нашего приезда.

— Причину я знаю. В комиссии уже ищут виноватых. Теперь решили, что удобнее всего начать с женщины, которой платили за переписывание чужих бумаг.

— Кто вам сказал, что в комиссии ищут виноватых?

Карташева посмотрела на меня.

— Вы из полиции?

— Нет. Алексей Петрович Нечаев. Помогаю расследовать убийство камер-юнкера Ланского и похищение Ефрема Коренева.

При упоминании последней фамилии она перестала закрывать дверь.

— Какое отношение ко мне имеет Коренев?

— Пока не установлено, что имеет. Но нам известно о вашем знакомстве с Глебом Тарасовичем Наливайко.

— Я с ним не знакома.

— Значит, никогда его не видели?

— Это не одно и то же, сударь.

— Согласен. Поэтому и прошу разрешить разговор.

Карташева некоторое время разглядывала нас, затем отступила.

— Десять минут. У меня работа.

Мы вошли.

Комната служила ей одновременно жильем и мастерской. У окна стоял широкий стол с разложенными листами, двумя чернильницами и небольшой деревянной линейкой. На полке хранились переплетенные тетради, на каждой имелась надпись с месяцем и годом. Возле стены стоял сундук, накрытый плотной тканью.

Ничего роскошного. Однако все необходимое содержалось в таком порядке, что я сразу понял: хозяйка привыкла работать быстро и не терпела чужого вмешательства.

Карташева была невысокой женщиной лет тридцати, с темными волосами, убранными под скромный чепец. Лицо у нее казалось усталым. Она разговаривала уверенно, не стараясь понравиться посетителям.

Баранов положил на стол свое удостоверение.

— Мы выяснили, что незадолго до убийства Ланского вы выполняли частное поручение Саввы Романовича Чердынцева.

— Выполняла.

— Вас просили переписать записку для Наливайко.

— Не помню.

— Вы знакомы с самим Чердынцевым?

— Я получала от него работу. Этим наше знакомство ограничивается.

— А Наливайко видели в его кабинете?

— Возможно. Туда приходило много людей.

Я заметил, что на последнем вопросе она не стала отрицать саму возможность встречи.

— Василиса Мироновна, — сказал я, — нам известно, что Греков видел вас после разговора Чердынцева с Наливайко. Он также сообщил о черновых копиях, которые вы сохраняли, пока с вами не рассчитались.

— Вот как.

Она посмотрела на Баранова.

— Значит, теперь Греков рассказывает полиции о моих счетах?

— Он сообщил сведения, которые могут иметь отношение к расследованию, — ответил пристав.

— Очень благородно с его стороны. Только когда мне перестали платить, он почему-то не явился предложить помощь.

— Вам остались должны?

— За три недели работы.

— Кто именно?

— Комиссия. Вернее, люди, которые уверяли, что поручения исходят от нее. Я не разбираюсь в их служебных отношениях. Получала листы, переписывала, возвращала готовое и ожидала расчета.

— Почему перестали брать новые поручения?

Карташева посмотрела на меня.

— Потому что за труд принято платить, господин Нечаев. Неужели требуется иное объяснение?

— Нет. Но Греков говорил, что вы просили вообще не передавать вам бумаг из комиссии.

— Именно. Работать без оплаты я не намерена.

Я не стал задавать следующий вопрос сразу.

До сих пор мы встречали чиновников, которые не желали объяснять содержание своих служебных записей, и мастеров, споривших из-за подписей. Здесь положение было иным.

Перед нами находилась женщина, жившая переписыванием документов. Если она публично сообщит о содержании доверенных ей частных поручений, будущие заказчики могут отказаться иметь с ней дело. Даже если закон сочтет ее поступок правильным, возместить потерянный заработок будет нелегко.

— Василиса Мироновна, — спросил я, — вы опасаетесь, что после нашего разговора больше не получите работы?

Она посмотрела на меня почти с досадой.

— Не опасаюсь. Знаю. Вы сегодня запишете мои слова, завтра вызовете господина Чердынцева, послезавтра все узнают, что переписчица выдает чужие бумаги по первому требованию. Затем придете ко мне и скажете, что служебная необходимость превыше частных обстоятельств. А жить на что прикажете?

— Я не вправе обещать, что ваши показания останутся неизвестными всем участникам дела.

— Наконец услышала разумный ответ.

— Но могу предложить другой порядок. Сначала вы расскажете, что знаете, без передачи своих книг. Если сведения окажутся существенными, пристав объяснит, каким образом их можно представить официально и какие меры будут приняты для вашей безопасности.

— А заработок?

Я не ответил.

Карташева коротко усмехнулась.

— Вот видите.

Баранов вмешался:

— Если ваши сведения необходимы следствию, вас могут вызвать для дачи показаний установленным порядком. Но господин Нечаев прав: мы не станем обещать того, чего не можем исполнить.

— Тогда и говорить не о чем.

Она взяла тетрадь, оставленную возле двери.

— Ваши десять минут прошли.

Я поднялся.

Баранов посмотрел на меня, но я не стал просить его продолжать.

— Хорошо, Василиса Мироновна. Мы уйдем.

Она явно ожидала возражений.

— И все?

— Мы объяснили причину приезда. Вы сообщили, почему не желаете сотрудничать добровольно. На сегодня достаточно.

— Значит, завтра придете с распоряжением?

— Решать будет пристав. Но прежде я намерен проверить другое обстоятельство.

— Какое?

— Не связан ли человек, для которого вы переписывали записку, с гибелью Ланского. Если связан, вопрос будет уже не только в расчетах между вами и Чердынцевым.

Карташева опустила тетрадь на стол.

— Вы обвиняете меня в убийстве?

— Нет. Я говорю о человеке, которому вы могли передавать документы.

— Я ничего ему не передавала.

— В таком случае вы знаете, кто передавал.

Она замолчала.

Я не стал развивать разговор. Взял перчатки, попрощался и направился к двери.

Но когда Баранов уже вышел в коридор, Карташева окликнула меня:

— Господин Нечаев.

Я обернулся.

— Слушаю.

— Греков действительно сказал вам, что я хранила копии из-за денег?

— Да.

Она посмотрела на лежавшие возле окна тетради.

— Значит, не понимает ничего. Я оставляю рабочие записи по каждому заказу, чтобы потом не спорить о количестве листов и сроках. Так поступала еще до знакомства с Чердынцевым.

— В этом нет ничего предосудительного.

— Зато есть, если человек, которому доверили переписывание, начинает сохранять содержание чужих писем.

— Вы сохраняли?

Она взяла одну из тетрадей и положила ее в шкаф.

— Я этого не говорила.

Затем открыла дверь шире.

Мы вышли, не получив ни одной бумаги.

Однако теперь я знал, что Греков ошибался по крайней мере в причине, по которой Карташева вела собственные записи.

И что именно наличие этих записей беспокоило ее сильнее, чем задержанная плата.

— Она ведь почти признала, что хранит копии, — заметил Баранов, когда мы спустились во двор.

— Почти. Но это не означает, что она согласна их показать.

— Я могу добиться официального вызова.

— Можете. И, вероятно, получите от нее только то, что она обязана сообщить по закону. На вопрос о черновиках она ответит, что ведет рабочие тетради. На вопрос о Чердынцеве — что исполняла его поручения. А о содержании записки заявит, что не помнит.

Пристав поправил перчатки.

— Вы предлагаете оставить возможную свидетельницу в покое?

— Предлагаю сначала убедиться, что Греков сообщил нам правду. Карташева утверждает, что ей не заплатили. Это можно проверить по счетам комиссии. Если окажется, что заказ действительно не закрыт, мы получим подтверждение самой работы, не заставляя ее отдавать собственные записи.

— И что нам это даст?

— Основание выяснить, почему именно этот заказ не оплачен. Возможно, ничего существенного. Но если Чердынцев потребовал вернуть все экземпляры, а Карташева отказалась до расчета, ее опасения станут понятнее.

Баранов посмотрел на окна второго этажа.

— Вы рассчитываете, что после такой проверки она передумает?

— Не рассчитываю. Хочу, чтобы она сама решила, стоит ли доверять нам. При этом терять время мы не можем.

Пристав согласился поручить проверку счетов своему служащему. Я попросил отдельно узнать, кто приносил Карташевой заказы и кто обычно принимал выполненные копии. Эти сведения могли пригодиться независимо от ее показаний.

Мы уже собирались сесть в коляску, когда Баранов неожиданно спросил:

— Почему вы не сказали ей о Пахомове?

— А следовало?

— Женщина отказывается говорить о человеке, который может быть причастен к похищению. Возможно, известие о смерти сопровождающего заставило бы ее изменить решение.

— Она знает об убийстве Ланского. Вряд ли нам требуется еще одна смерть, чтобы доказать серьезность разговора.

— Не согласен. Иногда свидетель должен понимать последствия своего молчания.

— Должен, если способен их оценить. Но я не хочу получить показания только потому, что сумел вызвать у нее чувство вины. Потом она откажется от собственных слов, и будет права, если окажется, что говорила под давлением.

Баранов не ответил сразу.

— Вы прежде задавали вопросы гораздо настойчивее.

— Прежде мне чаще попадались люди, для которых молчание было выгоднее правды. Здесь выгода не столь очевидна.

— Различать их придется осторожно.

— Знаю.

Мы сели в коляску.

Едва тронулись, пристав достал короткое поручение Кочетова, полученное еще утром.

— Есть другое направление. Господин Кочетов распорядился установить родственников Коренева, с которыми тот поддерживал отношения перед переездом под охрану. Найдена женщина по фамилии Верницкая.

— Насколько близкая родственница?

— Дальняя. Агния Федоровна. Ей двадцать восемь лет. Живет на Васильевском острове.

— Почему обратили внимание именно на нее?

— Коренев упомянул ее в одном из последних разговоров с человеком Кочетова. Просил передать известие, когда благополучно прибудет к месту назначения.

— Известие передали?

— Нет. Прибытия не было.

Я попросил показать запись.

В ней значилось, что Коренев просил уведомить Агнию Федоровну Верницкую лишь после завершения перевозки. До того он не желал сообщать родственнице ни время, ни место предполагаемого перемещения.

— Осторожный человек, — заметил я.

— И не без оснований, — ответил Баранов. — Однако выяснилось, что Верницкая не пожелала разговаривать с первым человеком, которого к ней отправили. Попросила предъявить личное письмо Коренева. У посыльного его не было.

— Что она сказала?

— Что никому не позволит распоряжаться именем родственника без его согласия.

— Тогда придется объяснить, почему сам Коренев сейчас не может дать согласие.

— Именно поэтому я и намерен ехать вместе с вами.

Мы изменили направление.

До дома Верницкой добрались после полудня.

Она снимала часть небольшого деревянного дома во дворе за каменным строением. При входе работала пожилая женщина, занимавшаяся починкой одежды. Услышав, кого мы ищем, она указала на соседнюю дверь.

Агния Федоровна открыла почти сразу.

Ей было около двадцати восьми лет. Светло-русые волосы убраны назад, на ней простое темное платье. Во внешности не было ничего броского, но говорила она с той уверенностью, которая появляется у человека, привыкшего рассчитывать прежде всего на себя.

— Если вы из канцелярии господина Кочетова, то я уже все сказала вашему посыльному.

Баранов представился.

— Я веду расследование нападения на людей, сопровождавших Ефрема Никифоровича Коренева.

Верницкая посмотрела на меня, затем снова на пристава.

— Значит, слухи верны.

— Какие слухи?

— Что его увезли неизвестно куда и что один из охранявших погиб.

— Да.

Она отступила от двери и провела нас в комнату.

— Садитесь. Только предупреждаю: я не знаю, где Ефрем Никифорович. Если бы знала, к вам бы не обращалась.

— Мы и не предполагаем, что вы знаете его нынешнее местонахождение, — ответил я.

— Тогда чего хотите?

— Выяснить, о чем он беспокоился перед тем, как оказался под охраной.

Она села напротив.

— Вас как зовут?

Я представился.

— Нечаев... Это вы посоветовали отправить экипажи другой дорогой?

Вопрос прозвучал без подготовки.

Я мог бы ответить, что решение принимали Мещерский и другие уполномоченные лица. Все это было бы правдой. Но женщина спрашивала не о порядке согласования.

— Я рекомендовал приостановить особый проезд через Исаакиевскую переправу до окончания технической проверки. После этого ответственные люди утвердили запасной маршрут.

— На котором напали на Ефрема.

— Да.

Она некоторое время смотрела на меня.

— Значит, вы пришли узнать, что он сделал неправильно.

— Нет. Я пришел узнать, кто хотел его похитить.

— И надеетесь, что я назову вам этого человека?

— Надеюсь, что вы расскажете то, что знаете. Но если не захотите, силой разговора не получится.

Верницкая обернулась к Баранову.

— А господин пристав так же считает?

— Я могу вызвать вас официально, — ответил он. — Но сейчас предпочел бы получить добровольные объяснения.

— Очень любезно.

В ее голосе не было благодарности.

Я решил не продолжать расспросы о Кореневе сразу.

— Агния Федоровна, почему вы не захотели говорить с посыльным Кочетова?

— Потому что он пришел один, без письма от Ефрема. Сказал, что теперь обо всем позаботятся государственные люди. А вы знаете, сколько раз я слышала подобные обещания?

— Нет.

— Много.

Она встала, подошла к полке и достала небольшой переплетенный альбом. Открыла его на странице с несколькими короткими записями, сделанными разными почерками.

— Здесь мой отец отмечал людей, которые должны были ему деньги за выполненную работу. Когда один из этих людей решил, что платить не стоит, он сослался на новое распоряжение. Отец потребовал показать бумагу. Ему объяснили, что распоряжение относится к прежнему времени и потому долг возникнуть не мог.

— Отец обратился с жалобой?

— Обратился. Потом выяснилось, что дата на распоряжении была другой, чем в первоначальных записях. Но жалобу все равно оставили без удовлетворения. Человек, который мог подтвердить прежнюю дату, отказался говорить.

— Это было связано с делом, о котором теперь собирался свидетельствовать Коренев?

Верницкая закрыла альбом.

— Ефрем считал, что связано. Я не могу утверждать того, чего сама не видела.

Она произнесла последние слова так, словно привыкла повторять их при каждом неприятном разговоре.

— Ваш отец знал Коренева?

— Конечно. Они приходились родственниками по материнской линии. Ефрем тогда уже служил при бумагах и пытался выяснить, как получилось, что распоряжение с одной датой появилось в книгах под другой.

— Ему удалось?

— Он что-то выяснил. Но отцу это не помогло.

— А впоследствии?

Агния положила альбом на полку.

— Отец умер, не добившись расчета. Ефрем продолжал заниматься своим делом. Иногда приезжал ко мне, иногда присылал письма. Последнее время говорил, что ему наконец удалось найти человека, которому можно показать старые записи.

Я внимательно слушал.

Ее недоверие к чиновникам было связано не с общим предубеждением. Она имела собственный опыт столкновения со служебными распоряжениями, подлинность которых никто не пожелал проверить.

Но теперь речь шла не о давнем долге.

— Когда Коренев приходил к вам в последний раз? — спросил я.

— Незадолго до того, как его увезли под охрану.

— Он сам сообщил вам об этом?

— Сказал, что собирается передать сведения господину Кочетову и несколько дней не сможет появляться.

— Назвал место?

— Нет.

— Вы знаете, кто ему угрожал?

Верницкая не ответила.

Я подождал, затем добавил:

— Если вы знаете имя, нам необходимо его проверить. Но я не стану требовать, чтобы вы называли человека виновным лишь на основании подозрений Коренева.

Она села.

— Ефрем говорил, что к нему приходили люди и требовали вернуть старые записи. Предлагали деньги, обещали устроить на хорошее место. Потом перестали предлагать.

— Он сообщил, кто приходил?

— Одного назвал. Я не знаю, настоящее ли это имя.

— Какое?

— Глеб Наливайко.

Я посмотрел на Баранова.

Он сразу достал тетрадь.

— Вы раньше встречали этого человека?

— Однажды. Он стоял возле дома, где Ефрем прежде снимал комнату. Я приехала к родственнику, а мужчина спросил, не знаю ли я, когда тот вернется.

— Наливайко представился?

— Нет. Имя я узнала позднее от Ефрема.

— Значит, вы не можете быть уверены, что видели именно его, — заметил пристав.

— Не могу. Но если найдете, я смогу сказать, тот ли это мужчина.

— Опишите его.

Верницкая назвала примерный возраст, рост и особенности внешности.

Приметы были достаточно определенными, чтобы попытаться сравнить их с описаниями человека, которого видели возле дома Ланского. Однако до установления личности третьего посетителя такое совпадение оставалось лишь одной из возможностей.

— Что еще говорил Коренев о Наливайко? — спросил я.

— Что тот знает старых служащих и людей, которые держат лошадей для частных перевозок.

— Почему он упомянул именно перевозки?

— Потому что однажды увидел Наливайко у конного двора. Ефрем тогда сказал, что неприятно встречать такого человека возле места, где собираются чужие экипажи.

— Какого двора?

Верницкая посмотрела на меня.

— Он не назвал.

— А вы сами знаете это место?

Она не ответила.

Я заметил, что она снова посмотрела на альбом отца.

— Агния Федоровна, — сказал я, — мы не собираемся заставлять вас вести нас к человеку, которого вы опасаетесь. Но если Коренев считал определенное место связанным с Наливайко, оно может оказаться полезным для розыска.

— Или вы отправите туда людей и начнете задавать вопросы так открыто, что Ефрем погибнет раньше, чем успеете до него добраться.

Я промолчал.

Это опасение было обоснованным.

Поспешное посещение конного двора могло предупредить преступников, если они действительно находились там. Но отказаться от проверки из-за возможного риска тоже нельзя было.

— Тогда проверку необходимо проводить так, чтобы подозреваемые не узнали о нашем интересе, — ответил я.

— Кто это обеспечит? Вы?

— Нет. Пристав Баранов, действующий с разрешения Кочетова. Я могу лишь предложить порядок.

— И снова ваше предложение изменит чужую жизнь.

Слова были неприятными, но я не стал возражать.

— Возможно. Поэтому хочу получить достаточно сведений, прежде чем что-либо предлагать.

Верницкая некоторое время рассматривала меня.

— Ефрем тоже так говорил. Сначала проверим, потом решим. А теперь его нет.

Она поднялась.

— Больше сегодня ничего не скажу.

Баранов хотел продолжить разговор, но я остановил его.

— Хорошо. Если вспомните что-нибудь важное, можете обратиться к господину Баранову через людей Кочетова.

— Я не собираюсь обращаться ни к кому из них.

— Тогда к Мещерскому.

— Князь тоже чиновник.

— Да.

Она открыла дверь.

— Вы ничем меня не убедили, господин Нечаев.

— Понимаю.

Мы вышли.

На этот раз отказ был окончательным.

И все же женщина сообщила больше, чем предполагала, когда открывала нам дверь: Коренев узнавал имя Наливайко, опасался людей, требовавших вернуть старые записи, и незадолго до исчезновения упоминал конный двор, где мог видеть одного из своих преследователей.

Теперь следовало установить, имел ли этот двор отношение к похищению.

Баранов не поехал с нами дальше. У перекрестка он распорядился остановить коляску и передал мне короткую записку для Богуславского.

— Пусть выяснит, сколько частных конных дворов предоставляли экипажи людям из комиссии. Начнем с тех, где прежде появлялся Наливайко.

— Проверять всех подряд не станем?

— Нет. Сначала получим перечень. Затем сопоставим его с показаниями о грузовой повозке и карете, использованной при похищении.

Он помолчал.

— А я возвращаюсь к Карташевой.

— Зачем?

— Служащий сообщил, что удалось найти ее расчетные ведомости. Хочу выяснить, что именно осталось неоплаченным.

— Тогда я с вами.

— Вы только что обещали не давить на нее вопросами.

— И не собираюсь. Но если деньги задержали намеренно, было бы полезно узнать причину.

Пристав посмотрел на меня.

— У вас странный способ добиваться доверия, Нечаев. Обычно люди пытаются понравиться свидетелю. Вы предлагаете разбирать его долги.

— Я предпочитаю выяснять, какие обстоятельства заставляют человека молчать.

— Хорошо. Тогда начнем с тех, кто ему должен.

Мы направились к зданию комиссии.

Там уже знали о нашем интересе к частной переписчице. Аксенов предоставил книгу платежей, объяснив, что расчеты с внештатными переписчиками проходили через отдельный стол.

Карташева значилась в перечне несколько раз. Часть поручений была оплачена. Последние оставались без отметки о выдаче денег.

— Почему? — спросил Баранов.

Аксенов нашел сопроводительную записку.

— Здесь сказано, что расчет следует произвести после представления всех черновых материалов.

— Разве прежде требовали черновики? — спросил я.

— По-разному. Если работа содержала сведения, которые нельзя распространять, могли требовать вернуть и первоначальные листы, и исправленные варианты.

— Кто распорядился на этот раз?

Аксенов показал подпись.

Чердынцев.

Я попросил уточнить, на каком основании было выдвинуто требование.

— Карташева получала от него частные поручения. Он и устанавливал условия оплаты.

— Значит, это не общее правило комиссии.

— Нет. Такие условия могли оговариваться отдельно.

— Когда Карташеву уведомили?

— После сдачи последнего заказа.

Я обратил внимание на дату.

Она относилась ко времени незадолго до убийства Ланского.

— Прежде условие о возврате всех черновиков существовало?

Аксенов перелистал несколько страниц.

— В предыдущих заказах не отмечено.

Это обстоятельство многое объясняло.

Женщина выполняла работу в привычном порядке, сохраняя записи о количестве и содержании переписанных листов. После сдачи последнего поручения от нее потребовали вернуть все черновые материалы, а расчет задержали.

Если среди этих материалов находились частные записки Чердынцева для Наливайко, у него имелась вполне понятная причина добиваться их возвращения.

Впрочем, существовало и невинное объяснение: служебный документ содержал сведения, которые не следовало хранить постороннему человеку.

— Вы знаете, какие именно листы Карташева отказалась вернуть? — спросил я.

— Нет. В записке сказано: все.

Баранов попросил оформить копию распоряжения о задержке платы. Аксенов согласился.

— Сам господин Чердынцев знает, что мы интересуемся этой записью? — спросил пристав.

— Пока не сообщал. Но он уже осведомлен о вашей проверке его поручений.

— Не нужно скрывать от него официальные требования. Однако и посылать отдельное предупреждение сейчас не следует.

Аксенов кивнул.

Мы покинули комиссию.

На улице я остановился возле коляски.

— Значит, у нас есть причина, по которой Карташева не хочет расставаться с копиями.

— Есть, — ответил Баранов. — Но нет права просто забрать их без оформления.

— Согласен.

— Я подготовлю надлежащее распоряжение.

Я подумал.

— А если начать с того, чтобы проверить сам долг и обеспечить законный расчет? Независимо от того, захочет она давать показания или нет.

Баранов посмотрел на меня.

— Вы намерены вмешаться в ее частные денежные отношения?

— Нет. Хочу, чтобы в комиссии объяснили, почему условия изменили после исполнения заказа. Если отказ вернуть черновики нарушает договоренность, пусть укажут, когда именно она была заключена.

— И если никакой договоренности не было?

— Тогда требование Чердынцева окажется весьма любопытным.

Пристав усмехнулся.

— Вы умеете задавать неприятные вопросы, не употребляя слова «обвинение».

— Надеюсь, именно за это князь еще не отправил меня обратно в губернию.

Мы сели в коляску.

Карташева встретила нас гораздо холоднее, чем в первый раз.

— Господа, я уже сказала, что не намерена отвечать.

— Мы пришли по другому вопросу, — ответил Баранов. — Установлено, что вам действительно задержали расчет за несколько поручений.

Она посмотрела на него с недоверием.

— Для этого вы снова явились?

— Отчасти. Нам необходимо уточнить, соглашались ли вы при получении заказа вернуть все рабочие черновики.

— Нет.

— Вам объявляли подобное условие заранее?

— Никогда.

— А когда потребовали вернуть записи?

— После того как готовые листы уже забрали.

Баранов показал ей копию распоряжения Чердынцева.

Она прочла.

— Вот, значит, как теперь называется невыплата денег.

— Вы подписывали согласие с этим требованием?

— Разумеется, нет.

— Тогда покажите собственный счет за выполненную работу. Мне потребуется сверить его с комиссионной записью.

Карташева посмотрела на меня.

— И вы хотите сказать, что пришли помочь мне получить заработанное?

— Мы пришли проверить, почему Чердынцев изменил условия расчета. Если окажется, что вам должны деньги, это необходимо отразить отдельно. Но свидетельствовать против него вы от этого не обязаны.

— А если я соглашусь?

— Долг все равно останется долгом. Ваши показания не должны становиться платой за его возвращение.

Она некоторое время молчала, потом достала с полки узкую тетрадь.

— Вот мой расчет.

Я не стал тянуться к ней. Баранов принял тетрадь и начал сверять записи с принесенной копией.

Количество листов совпало.

Дата последней передачи также соответствовала отметке в комиссии.

Отличалось только одно.

Карташева записала два отдельных поручения, а в комиссионной книге они числились одним.

— Почему? — спросил пристав.

— Так велел Чердынцев. Сказал, что платить будет за весь заказ сразу.

— Но листы принесли в разные дни?

— Да.

— Кто приносил?

— Сначала Греков. Потом сам Савва Романович.

Я поднял голову.

— Второе поручение Чердынцев передал вам лично?

— Да.

— Что было в нем необычного?

Карташева посмотрела на меня.

— А вот этого я не обещала рассказывать.

Я согласился.

Баранов продолжил сверку.

Оказалось, что по сумме задержанного расчета спорить было почти не о чем. И ее тетрадь, и комиссионная книга содержали одинаковую цифру.

— Деньги должны были выдать два дня назад, — сказал пристав.

— Я знаю, когда должны были выдать мои деньги.

— Тогда мне необходимо лишь установить, на каком основании выплату остановили. Это будет сделано отдельно от расследования убийства.

Он вернул тетрадь.

Карташева убрала ее на полку.

Я уже собирался попрощаться, когда она произнесла:

— Вы напрасно считаете, что мне жалко этих денег.

— Я так не считаю.

— Считаете. Все спрашиваете о расчете.

— Потому что именно его задержкой Чердынцев пытается получить ваши черновики.

Она посмотрела на меня.

— Откуда вы знаете, что пытается?

— Мы видели его распоряжение.

— Может быть, он просто желает вернуть принадлежащие ему бумаги?

— Может быть. Поэтому я и хотел выяснить, существовало ли такое условие с самого начала.

Карташева села.

— Не существовало.

— Тогда почему, по-вашему, появилось?

Она не ответила.

Я не стал торопить ее.

Прошла минута, прежде чем женщина заговорила снова:

— Когда я получила последнее поручение, один лист оказался написан такой рукой, что несколько слов невозможно было разобрать. Я попросила объяснить. Савва Романович пригласил меня к себе и прочел нужное место вслух.

— Вы его запомнили?

— Запомнила. И потому не захотела отдавать все черновики.

Баранов положил перо.

— Что именно он прочел?

— Не здесь.

Я посмотрел на нее.

— Где вам будет удобнее?

— У господина пристава. Но без служащих комиссии, без Грекова и без человека, которому потом передадут мой ответ для проверки.

— Совсем без других людей оформить показания нельзя, — сказал Баранов. — Однако мы можем провести разговор при необходимых свидетелях, не связанных с комиссией. А документы будут приняты с описью.

Карташева кивнула.

— Тогда завтра утром.

— Почему не сегодня? — спросил я.

— Потому что мне нужно привести бумаги в порядок. И потому что вы пришли ко мне второй раз за день, а я все еще не решила, разумно ли вам доверять.

Мне нечего было возразить.

Она поднялась и проводила нас к двери.

Уже на пороге добавила:

— Наливайко действительно был у Чердынцева. Я видела его хорошо. Если покажете мне этого человека, узнаю.

— Вы знаете его имя не только со слов Грекова? — спросил Баранов.

— Да. Савва Романович представил его мне, когда попросил переписать записку. Сказал, что Глеб Тарасович сам заберет готовое.

— Он забрал?

Карташева посмотрела на меня.

— Это и объясню завтра.

Она закрыла дверь.

Мы с Барановым некоторое время стояли на лестнице.

— Теперь появилась возможность получить прямое подтверждение их знакомства, — сказал пристав.

— И установить, что Чердынцев поручил передать Наливайко перед убийством Ланского.

— Если она действительно сохранила черновик.

— Сохранила, — ответил я.

Баранов удивился.

— Откуда уверенность?

— Она сама сказала, что хочет привести бумаги в порядок. Было бы странно произнести это, не имея их.

Пристав задумался.

— Возможно. Но завтра узнаем наверняка.

Я согласился.

На этот раз у меня не было желания возвращаться к Карташевой еще раз. Она приняла решение явиться добровольно, и теперь следовало дать ей возможность исполнить его без лишнего вмешательства.

Вечером Мальцев принес сведения о конных дворах, с которыми Наливайко прежде имел дело.

Князь предоставил ему возможность изучить несколько старых хозяйственных книг, где отмечались частные перевозки, выполнявшиеся по поручениям разных учреждений.

— Все эти записи относятся к законным перевозкам, — предупредил Мальцев. — Не станем считать каждого владельца двора пособником похищения только потому, что он когда-то нанял Наливайко.

— Разумеется.

Он показал мне перечень.

Фамилий было несколько. Часть относилась к владельцам небольших конюшен, другие — к торговцам, сдававшим экипажи на день или на неделю.

В одном месте стояла запись о предоставлении закрытой кареты и двух грузовых повозок.

Заказ оформляли через посредника.

В графе исполнителя значилась фамилия Наливайко.

— Когда? — спросил я.

— Несколько месяцев назад.

— Значит, к нынешнему нападению эта запись непосредственно не относится.

— Не относится. Но показывает, что Наливайко умел организовывать перевозки без участия обычных казенных служащих.

— А кто владел каретой?

Мальцев назвал фамилию, которую я уже встречал среди хозяйственных бумаг, но не придал ей значения.

— Известный в городе перевозчик, — добавил он. — Держит собственных лошадей и принимает на сохранение чужие экипажи.

— Адрес?

— У меня пока два. Главный двор и другой, где находятся запасные конюшни.

— Нужно установить, какие помещения принадлежат ему сейчас, а какие сдаются посторонним.

Мальцев кивнул.

— Баранов уже занимается. Но я бы не советовал немедленно являться туда со служителями. Если Наливайко действительно пользуется этим двором, кто-нибудь может предупредить его о нашем интересе.

— Я и не собираюсь.

Мальцев убрал книгу.

— А что у вас с Карташевой?

Я рассказал о ее согласии дать объяснения на следующее утро.

Он выслушал.

— Значит, женщина не стала отрицать, что видела Наливайко.

— Да.

— И обещала показать бумаги?

— Обещала привести их в порядок.

— Не самый надежный способ получить свидетельство.

— Зато добровольный.

Мальцев посмотрел на меня.

— Вы изменили привычки.

— Не настолько, чтобы перестать проверять документы.

— Надеюсь. Мне нравилось в вас именно это качество.

Я усмехнулся.

Мальцев, однако, продолжил уже серьезно:

— Чердынцев сейчас знает, что вы проверяете его частную переписку. Он может потребовать вернуть бумаги или договориться с людьми, которые их составляли. Если Карташева действительно располагает копиями, не откладывайте прием.

— Утром Баранов ее ждет.

— Тогда пусть обеспечит, чтобы она добралась без неприятностей.

Это замечание было разумным.

Я передал приставу просьбу направить к дому Карташевой надежного служителя, который сможет проводить ее по ее собственному желанию. При этом не следовало создавать видимость задержания: она согласилась прийти добровольно и не должна была оказаться перед соседями в положении подозреваемой.

Баранов принял необходимые меры.

После этого я вернулся к Мещерскому.

Князь внимательно выслушал доклад, но больше заинтересовался Верницкой.

— Значит, родственница Коренева знает Наливайко по его прежним действиям?

— Знает имя со слов Коренева. Одного человека, которого видела возле дома родственника, может опознать.

— И отказалась сообщить, какой конный двор имел в виду Коренев?

— Да.

— Почему?

— Она не доверяет нам. Опасается, что поспешные действия поставят его под угрозу.

Мещерский задумался.

— Не могу назвать это опасение бессмысленным.

— Я тоже.

— Что предлагаете?

— Пока не трогать ее. Завтра получим сведения Карташевой, затем попробуем сопоставить их с тем, что выяснила полиция. Если у нас появится конкретный вопрос, на который Верницкая действительно способна ответить, вернемся к разговору.

— Разумно.

Князь посмотрел на меня.

— А если она откажется снова?

— Тогда искать придется без ее помощи.

— Хорошо. Только не забывайте, что Коренев может находиться в руках людей, которым нужны его старые документы. Время имеет значение.

— Помню, ваше сиятельство.

Я попрощался и направился к выходу.

В передней меня остановил Богуславский.

— Есть известие от Кочетова. Он просил передать, что Коренев незадолго до перевозки оставил указание относительно Верницкой.

Я остановился.

— Какое?

— Если не удастся сообщить ей о благополучном прибытии, следует предупредить, что связь прервалась. Но без подробностей служебного поручения.

— Разве ее уже не предупредили?

— Да. Однако указание Коренева составлено раньше, и теперь Кочетов хочет выяснить, почему родственник настолько настаивал на этом условии.

— Он не объяснял?

— Нет.

Я задумался.

Коренев опасался вмешательства в свою перевозку еще до того, как неизвестные захватили его на запасной дороге. Возможно, именно поэтому не хотел заранее сообщать Агнии о предстоящем перемещении.

Но зачем было заранее определять порядок извещения родственницы, если обычное сообщение о прибытии ничем ей не помогало?

— У Коренева могли быть собственные меры предосторожности, — сказал я.

— Вероятно.

— И Верницкая может знать о них больше, чем говорит.

Богуславский посмотрел на меня.

— Тогда завтра придется снова к ней ехать.

— Если получим достаточно оснований для нового разговора.

Он кивнул.

На этом мы расстались.

Утром Карташева пришла к Баранову сама.

Я узнал об этом, едва приехал к приставу. Она уже сидела в небольшой комнате и ожидала, пока служащий закончит приготовление бумаг для записи показаний.

На столе лежал сверток, перевязанный узкой лентой.

— Василиса Мироновна, — поздоровался я.

— Доброе утро, господин Нечаев. Надеюсь, сегодня вы не станете расспрашивать о моем заработке.

— Если только сами не пожелаете о нем говорить.

Она сдержанно кивнула.

Баранов предложил начать.

Карташева развязала сверток и достала небольшую тетрадь с узкими полями. Несколько страниц были заполнены ровным почерком, рядом стояли даты и отметки о расчете.

— Вот мои записи, — сказала она. — Сначала прошу отметить, что это не подлинники документов комиссии. Я оставляла у себя рабочие выписки и черновые варианты, чтобы можно было проверить ошибки и количество выполненных листов.

— Отметим, — ответил пристав.

— Второе. Некоторые слова я записала сокращенно. Если сейчас попытаетесь придать им другой смысл, я не стану это подтверждать.

— Тогда объясняйте каждое сокращение отдельно.

Она открыла тетрадь на странице, помеченной тонкой полоской бумаги.

— Здесь первое поручение Чердынцева, которое имеет отношение к Наливайко.

Я подвинул стул ближе.

На странице значилось имя Глеба Тарасовича, а ниже — время и место предполагаемой встречи.

Встреча назначалась на Галерной улице, в доме торговца Пасынкова, после десятого часа вечера.

Адрес соответствовал месту убийства Ланского.

Но дальнейшие строки имели неожиданное содержание.

«Входить со двора после ухода второго посетителя. Прежде удостовериться, что бумаги приготовлены. Разговора при посторонних не вести».

Я прочел медленно.

— Василиса Мироновна, — спросил я, — это точный текст?

— Почти. Здесь сокращена одна фраза. В подлиннике было: «По получении известия о готовности бумаг».

— Кто должен был получить известие?

— Наливайко.

— От кого?

— В записке не называлось.

Я посмотрел на Баранова.

Восстановленная последовательность хорошо соответствовала обнаруженным ранее обстоятельствам.

Ланской собирался принять третьего посетителя после двух первых.

В его записной книжке стояло условие, которое мы до сих пор не понимали.

Теперь появилось сообщение для Наливайко, предписывавшее войти со двора после ухода второго гостя.

— Вы сами передали ему эту записку? — спросил я.

Карташева кивнула.

— Да.

— Где?

— В приемной Чердынцева.

— Когда?

Она назвала день убийства Ланского.

— До вечера?

— Задолго. Около полудня.

— Наливайко был один?

— Один.

— Вы хорошо рассмотрели его?

— Да. Мы разговаривали.

— Что он сказал?

— Спросил, не оставила ли я себе черновик. Я ответила, что веду записи для расчета, но готовую бумагу возвращаю заказчику. Он сказал, что ему достаточно одной записки.

— Он потребовал уничтожить записи?

— Нет. Но позднее этого потребовал Чердынцев.

Баранов велел подробно записать время и место передачи.

Затем спросил:

— Савва Романович объяснял, зачем Наливайко должен явиться к дому Пасынкова?

— Сказал, что необходимо получить частную переписку и передать ее по назначению.

— По какому назначению?

— Не объяснил.

— Вы лично слышали его разговор с Наливайко?

Карташева некоторое время молчала.

— Часть разговора слышала. Когда меня пригласили в комнату, Наливайко еще находился там. Чердынцев показывал ему план проезда по нескольким улицам.

Я насторожился.

— Какие улицы были указаны?

— Не знаю. План лежал на столе. Я не подходила достаточно близко, чтобы прочитать.

— Наливайко говорил о перевозке человека?

— При мне — нет.

— О чем же говорили?

Она задумалась.

— Савва Романович сказал, что прежний порядок никто менять не станет, если не появится веская причина. Наливайко ответил, что иногда достаточно вовремя сообщить человеку правду, и тот сам сделает остальное.

Я посмотрел на свидетелей, записывавших разговор.

— Вы уверены в последних словах?

Карташева кивнула.

— Они мне запомнились. Я тогда еще подумала, что странно слышать такое от человека, который занимается частными перевозками.

Баранов попросил повторить фразу.

Она повторила почти теми же словами.

Я не стал связывать ее напрямую с изменением маршрута. Слова могли относиться к любому другому поручению. Но при известных обстоятельствах они заслуживали проверки.

— А Чердынцев что ответил? — спросил я.

— Сказал, чтобы Наливайко не вмешивался в служебные решения и занимался только тем, что ему поручено.

Карташева посмотрела на меня.

— Это все, что я слышала. Потом меня попросили выйти.

Ответ важен был не только содержанием, но и границами. Она могла подтвердить свое присутствие, личности участников и отдельные произнесенные фразы. Не могла знать, что именно они обсуждали до ее появления и после ухода.

— Почему вы отказались от дальнейшей работы для Чердынцева? — спросил Баранов.

Женщина положила ладонь на тетрадь.

— Потому что вскоре после убийства Ланского Наливайко появился снова.

Я поднял голову.

— У вас?

— Нет. У Чердынцева. Я пришла требовать расчет, а он уже находился в приемной.

— Когда?

Она назвала следующий после убийства день.

— Вы с ним говорили?

— Нет. Он меня увидел и попросил передать Савве Романовичу, что все поручение исполнено.

Баранов перестал писать.

— Именно так?

— Да.

— Вы спросили, какое поручение?

— Не спрашивала. Но уже знала, что Ланского убили в доме на Галерной улице. Поэтому испугалась.

Я посмотрел на нее.

— Вы считаете, что Наливайко говорил об убийстве?

— Не знаю. Я не слышала признания. Но записка, которую я переписала, отправляла его именно к этому дому и именно в тот вечер. Когда он сказал, что поручение исполнено, я вспомнила, куда и зачем его посылали.

Она замолчала, потом добавила:

— Я хотела забрать расчет и больше туда не возвращаться.

— А Чердынцев потребовал ваши черновики.

— Да. Через два дня. Сначала предложил принести все рабочие записи, потому что среди них якобы могли остаться служебные сведения. Потом перестал платить.

Я понял, почему женщина так боялась показывать тетрадь.

Она не просто нарушала привычный порядок сохранения чужой переписки. Ее записи могли оказаться единственным независимым свидетельством того, что Чердынцев отправил Наливайко к месту убийства.

— Вы сохранили только эти выписки? — спросил я.

— Еще несколько. Но не все относятся к нынешнему делу.

Баранов предложил составить отдельную опись, не забирая материалы, которые не имеют значения для расследования.

Карташева согласилась.

Однако прежде чем передать тетрадь, обратилась ко мне:

— Алексей Петрович, вы вчера сказали, что не можете обещать мне сохранения тайны. Значит, Чердынцев узнает о моих показаниях?

— Вероятно, когда дело дойдет до предъявления обвинений и проверки доказательств, их содержание станет известно тем, кто вправе с ними знакомиться.

— А он по-прежнему занимает свою должность.

— Да.

— И имеет знакомых, способных лишить меня работы.

— Не стану утверждать обратное.

Она некоторое время смотрела на меня.

— Тогда прошу хотя бы одного: не отдавайте ему мои записи для проверки.

— Подлинники будут храниться у пристава в установленном порядке. Для сверки можно использовать заверенные копии. Решать будет Баранов.

Пристав подтвердил.

— И если потребуется ваше присутствие при официальной проверке, вас уведомят заранее.

Карташева кивнула.

— Этого достаточно.

Она передала тетрадь.

Я увидел, с какой осторожностью она отпустила переплет. Несколько лет работы были записаны в подобных книгах, и каждая представляла для хозяйки не только память о поручениях, но и средство защититься от недобросовестного заказчика.

Теперь одна из них становилась частью расследования убийства.

После записи показаний Баранов предложил Карташевой остаться еще ненадолго, чтобы ознакомиться с составленной описью.

Она согласилась.

Я вышел в коридор, где меня ожидал Богуславский.

— Как прошло? — спросил он.

— Мы получили свидетельство о записке Наливайко на Галерную улицу. И о том, что Чердынцев поручил ему забрать переписку после ухода второго посетителя Ланского.

— Женщина подтверждает это лично?

— Да. Есть ее рабочая копия.

— Значит, Наливайко действительно мог быть третьим гостем.

— Мог. Но нужно проверить его присутствие у Пасынкова и получить свидетельства, которые подтвердят, что именно он вошел в кабинет.

Богуславский взял копию показаний.

— А главное, зачем Чердынцев посылал его за перепиской?

— Возможно, хотел получить документы, которые могли разоблачить прежний подлог. Но пока это предположение.

Я рассказал о фразе Наливайко, которую запомнила Карташева.

Богуславский задумался.

— Очень похоже на способ, которым нас подвели к изменению маршрута.

— Похоже. Но нельзя исключать, что слова относились к другому делу.

— Не исключаем. Однако теперь у нас есть человек, способный подтвердить частные поручения Чердынцева. Это уже больше, чем совпадение фамилий в книгах.

Я согласился.

Из комнаты вышел Баранов.

— Показания подписаны. Карташеву проводит мой служитель. Она согласилась оставаться доступной для дальнейших объяснений.

— Хорошо.

— А еще она вспомнила фамилию человека, который иногда предоставлял Наливайко экипажи.

Я повернулся к приставу.

— Какого?

— Шестов.

Фамилия была знакома по вчерашним записям Мальцева.

— Тимофей Анисимович?

— Да. Карташева видела счет на его имя среди бумаг Чердынцева. Счет относился к частной перевозке, но даты она не запомнила.

— Значит, пока это только подтверждение их деловых отношений.

— Именно. Но теперь оно исходит от другого человека, независимо от сведений Грекова.

Я посмотрел на Богуславского.

— Нужно выяснить, какие дворы сейчас принадлежат Шестову.

— Мальцев уже получил часть сведений. Он ожидает вас у князя.

— Тогда поедем к нему.

У Мещерского нас ожидала новая неприятность.

Пока Баранов принимал показания Карташевой, один из служащих комиссии сообщил, что Чердынцев намерен официально обжаловать действия людей, проверявших его частную переписку.

В жалобе утверждалось, что некоторые вопросы не имеют отношения к убийству Ланского, а касаются обычного служебного делопроизводства.

Князь прочел мне текст.

— Что скажете, Нечаев?

— Савва Романович имеет право потребовать объяснить основание проверки.

— И мы его предоставим. Но пока нельзя допустить, чтобы спор о полномочиях остановил розыск Коренева.

— Согласен.

Мещерский положил жалобу на стол.

— Кочетов уже получил донесение о показаниях Карташевой?

— Баранов направил.

— Хорошо.

Князь посмотрел на меня внимательнее.

— Вы снова ездили к Верницкой?

— Вчера. Она отказалась сообщить место, о котором говорил Коренев.

— Почему?

— Не доверяет нам. У нее имеются личные основания.

Мещерский некоторое время думал.

— Если она знает полезное обстоятельство, мы обязаны попытаться получить его. Но я не хочу, чтобы женщина пострадала из-за неосторожных действий.

— Я тоже.

— Тогда предлагаю иной путь. Получите письменное поручение поговорить с ней о последних частных сообщениях Коренева. Не требуйте выдачи семейной переписки, если она не имеет отношения к делу.

— Понимаю.

Князь протянул мне лист.

— А если окажется, что она действительно располагает сведениями о возможном месте содержания свидетеля, немедленно сообщите Кочетову. Самостоятельно разыскивать преступников по частным дворам запрещаю.

— Слушаюсь.

Я взял документ.

Уже возле двери князь остановил меня:

— И еще одно, Алексей Петрович. Вы вчера говорили, что приняли обоснованное решение о переправе. С тех пор ваше мнение изменилось?

Я ответил после короткого размышления.

— Основания для дополнительной технической проверки оставались достаточными. Но теперь я понимаю, что недооценил возможность целенаправленного использования нашего решения. И это обстоятельство должно учитываться при каждом следующем шаге.

— Хорошо. Именно такого ответа я и ожидал.

Он отпустил меня.

Теперь мне предстояло убедить Верницкую в том, что сведения о Кореневе можно передать так, чтобы не подвергать его новой опасности.

Но прежде я хотел узнать, что удалось выяснить о Шестове.

Мальцев встретил меня с раскрытой книгой на коленях.

— Вы пришли вовремя, Алексей Петрович. Мне удалось установить, что конные дворы Шестова находятся в разных частях города. Один занимается преимущественно наемными экипажами, другой — сохранением чужих повозок и лошадей.

— А третий?

— Небольшой двор возле речных складов. Его используют для временного размещения транспорта, когда основные конюшни заняты.

— Кто там распоряжается?

— По бумагам — человек Шестова. Но некоторые помещения сдаются посторонним.

Я подошел к столу.

— Наливайко пользовался этим двором?

— В старых книгах есть несколько записей. Но пока не удалось подтвердить, что он бывал там в последние дни.

— А грузовая повозка, которой перегородили дорогу четвертому экипажу?

— Принадлежность проверяют. Баранов уже получил сведения о мастерской, ремонтировавшей колесо. Теперь необходимо установить, кому после ремонта выдали повозку.

Я посмотрел на перечень адресов.

Три двора.

Если Коренев имел в виду одного из них, даже правильная фамилия владельца еще не позволяла определить место содержания.

К тому же человек мог находиться совсем в другом месте. Преступники пользовались чужими экипажами, а значит, имели возможность увезти пленника куда угодно.

— Нужно поговорить с Верницкой, — сказал я.

Мальцев поднял голову.

— Она ведь отказалась?

— Отказалась назвать место, о котором говорил Коренев. Теперь у меня есть конкретная фамилия. Возможно, она поможет понять, что именно он имел в виду.

— А если не поможет?

— Тогда продолжим проверять конные дворы по хозяйственным записям.

Мальцев закрыл книгу.

— Возьмите Богуславского. Я останусь здесь. Хочу выяснить, куда именно Шестов отправлял закрытые экипажи в последние дни.

— Только не предупреждайте самого хозяина.

— Не собирался. Начну с записей тех, кто принимал перевозки на других дворах.

Я поблагодарил и отправился за Богуславским.

Агния Федоровна встретила нас у порога.

На этот раз она не удивилась нашему появлению.

— Я знала, что вы вернетесь.

— Простите, если помешали.

— Вы уже помешали, когда приезжали вчера. Теперь говорите, что узнали.

Я предложил пройти в комнату.

Она согласилась.

Богуславский остался возле двери, пока хозяйка не пригласила его сесть.

— Мы проверили сведения о человеке, которого Ефрем Никифорович называл Наливайко, — начал я. — Установлено, что он выполнял частные поручения Чердынцева и имел дело с владельцами конных дворов.

— Это я уже говорила.

— Да. Но теперь появилась фамилия одного из владельцев. Тимофей Анисимович Шестов.

Агния посмотрела на меня, затем на Богуславского.

— Откуда вы ее узнали?

— Из хозяйственных записей. Кроме того, сегодня свидетельница подтвердила, что видела счет за перевозку, оформленный на имя Шестова.

Женщина отложила книгу, которую держала.

— Значит, вы нашли его.

— Кого именно?

— Хозяина двора.

Я не стал сразу задавать следующий вопрос.

— Вы знаете Шестова?

— Не самого Тимофея Анисимовича. Но знаю его двор. Раньше им распоряжался старший Шестов. Потом хозяйство перешло к сыну.

— Где он находится?

Агния посмотрела на меня с явным недовольством.

— Вы обещали не отправлять туда людей без проверки.

— И не собираюсь нарушать обещание. Но нам нужно понять, почему Коренев упоминал именно это место.

Она поднялась.

— Подождите.

Я остался сидеть.

Агния подошла к небольшому шкафу, открыла нижнее отделение и вынула плотный конверт.

Он был перевязан узкой ниткой.

— Ефрем оставил это перед тем, как его поместили под охрану.

Я посмотрел на конверт.

— Что внутри?

— Письмо.

— Вы читали?

— Читала вчера вечером. После вашего ухода.

— Почему не раньше?

Она села напротив нас.

— Потому что Ефрем велел открывать только в том случае, если его увезут против воли или если станет известно, что он не добрался до господина Кочетова. Пока мне не сообщили о нападении, я не имела права вскрывать письмо.

— Значит, вчера вы еще не знали содержания?

— Знала только условие.

— Откуда?

— Он сказал его лично.

Богуславский посмотрел на меня.

Условное сообщение не было отправлено после похищения. Коренев подготовил его заранее, когда еще мог свободно разговаривать с родственницей.

Это имело значение.

Он не мог знать точного места, куда его увезут неизвестные. Но мог указать людей или обстоятельства, которые считал опасными еще до нападения.

— Агния Федоровна, — спросил я, — Коренев объяснил, почему оставляет письмо именно вам?

— Сказал, что не хочет доверять все одному человеку. Даже господину Кочетову.

— А вы должны были передать письмо самому Кочетову?

— Только если с Ефремом что-нибудь случится.

— Значит, условие наступило.

— Да.

Она посмотрела на конверт.

— Но я не знаю, кто из людей Кочетова действительно желает его спасти.

Я ответил не сразу.

— Я не могу доказать вам добрые намерения всех людей, которые занимаются этим делом. У нас уже произошло преступление, несмотря на принятые меры. Однако мы установили, что кто-то заранее подготовил распоряжение, которым воспользовались нападавшие. И теперь пытаемся выяснить, кто мог отправить его еще до изменения маршрута.

— Вы подозреваете людей из канцелярии?

— У нас есть основания проверить действия некоторых служащих.

— А кто принимает решения?

— Кочетов и князь Мещерский. Я действую по их поручению.

Она задумалась.

— Ефрем говорил, что иногда достаточно одного человека, который вовремя откажется подписать неправильную бумагу.

— Возможно, он имел в виду кого-то из прежних знакомых.

— Он говорил о себе.

Я посмотрел на нее.

— Тогда почему сейчас решил свидетельствовать?

— Потому что понял: молчание больше ничего не защищает.

Она развязала конверт.

Внутри находился сложенный лист, написанный ровным, несколько угловатым почерком.

Агния положила его на стол.

— Прочтите. Только я должна объяснить одну часть. Иначе вы неправильно поймете.

Я взял лист.

Письмо было коротким и начиналось обычным обращением к родственнице.

Коренев писал, что собирается передать старые сведения людям, которым, по его мнению, можно доверять. Он просил Агнию не тревожиться из-за временного отсутствия и не сообщать посторонним о его прежних занятиях.

Затем следовали строки, ради которых письмо, вероятно, и было оставлено:

«Если случится так, что я не доберусь до назначенного места или окажусь в руках людей, которым не намеревался доверяться, вспомни наш старый случай у двух ворот.

Тот, кто теперь разыскивает мои бумаги, снова бывает возле этого двора. Я видел его человека у ворот незадолго до отъезда. Уверен, что прежние знакомства до сих пор приносят ему пользу.

Не ходи туда сама. Если меня станут искать, сообщи об этом месте тому, кому действительно доверишься. Но не называй никому места, где хранятся первоначальные записи. Без них мое свидетельство будет легче оспорить».

Далее Коренев просил Агнию не предпринимать самостоятельных действий и завершал письмо обычными родственными пожеланиями.

Я вернул лист.

— Что означает «старый случай у двух ворот»?

Агния посмотрела на меня.

— Ефрем знал, что я вспомню.

— Расскажите.

Она некоторое время молчала, затем начала говорить.

Много лет назад ее отец пользовался услугами конного двора, принадлежавшего семье Шестовых. Там принимали не только собственных лошадей и повозки, но и чужие экипажи на временное хранение.

Однажды при возвращении из поездки среди багажа не оказалось небольшого сундука с семейными бумагами. Служащий уверял, что ничего подобного во двор не поступало.

— Отец тогда очень сердился, — рассказала Агния. — Ефрем помогал ему искать. Я была маленькая и пошла вместе с ними. Все думали, что сундук оставили в карете, которую уже увели в другую конюшню.

— Где его нашли?

— За вторыми воротами. Там стояли чужие экипажи, которые хозяин принимал отдельно от собственных. Вход был из бокового переулка, поэтому отец сперва даже не понял, что это часть того же двора.

Я попросил уточнить устройство.

Агния нарисовала на свободном листе простую схему.

Главные ворота выходили на улицу. Через них въезжали клиенты и работники. За большим сараем находился другой въезд, ведущий к помещениям, где временно держали чужие повозки.

Два двора соединялись внутренним проездом, но снаружи выглядели отдельными владениями.

— Сундук оказался в закрытой карете, — продолжила она. — Когда его нашли, Ефрем долго смеялся над тем, что мы несколько часов искали вещь в одном дворе и даже не догадались проверить другой вход.

— Вы прежде упоминали этот случай в переписке?

— Иногда. Для нас он стал семейной шуткой. Ефрем называл Шестовский двор «двором двух ворот». Если писал о том, что кто-нибудь опять потерял нужную вещь, мог вспомнить этот случай.

Я посмотрел на схему.

— Значит, он оставил указание на определенное место, которое посторонний человек по письму не установит.

— Да.

— И видел там человека, связанного с теми, кто разыскивал его бумаги.

— Так написано.

— Вы знаете, о ком именно он говорил?

— Нет. Но раньше упоминал Наливайко. Поэтому я подумала, что речь о нем или о его знакомом.

Я перечитал письмо.

Коренев не утверждал, что его непременно увезут на Шестовский двор. Он лишь знал, что человек, добивавшийся старых документов, поддерживает связь с этим местом.

Если бы похищение состоялось по другому плану, подсказка могла оказаться бесполезной.

Но у нас существовали и независимые сведения.

Наливайко действительно пользовался услугами конных дворов. В старых книгах имелись записи о перевозках через хозяйство Шестова. Карташева видела счет на имя этого владельца среди частных бумаг Чердынцева.

Теперь письмо Коренева указывало, почему именно Шестовский двор заслуживает особого внимания.

— Агния Федоровна, — спросил я, — вы можете назвать его точный адрес?

Она посмотрела на схему.

— Главный двор я помню. Но не знаю, сохранился ли прежний порядок входов. Прошло много лет.

— А вторые ворота?

— Их можно было найти из переулка, который шел вдоль складов. За ними находились помещения для чужих экипажей. Ефрем знал это место гораздо лучше меня.

Богуславский взял схему.

— Мы можем сравнить ее с нынешними планами двора.

— Если сравните, — сказала Агния, — прошу не ехать туда с шумом и расспросами. Ефрем оставил письмо не для того, чтобы я привела к нему людей, от которых он скрывался.

— Понимаю, — ответил я.

Она посмотрела на меня.

— Нет, господин Нечаев. Я хочу, чтобы вы пообещали: прежде чем входить во двор, вы убедитесь, что не погубите Ефрема собственной поспешностью.

Я не стал обещать того, чего не мог гарантировать.

— Обещаю, что сообщу о письме Кочетову и Мещерскому и потребую проверить место без предупреждения возможных преступников. Но решение о задержании людей и осмотре помещений будет принимать пристав на основании полученных полномочий. Я не стану самостоятельно вести туда служащих.

Агния некоторое время смотрела на меня.

— Хоть это вы говорите прямо.

Она взяла письмо, положила его обратно в конверт, но не стала убирать.

— Можете передать под расписку. Я хочу, чтобы потом никто не сказал, будто вы нашли его неизвестно где.

Богуславский подготовил краткую запись о получении.

Агния подписала ее и передала конверт.

Я поблагодарил женщину.

Она проводила нас до двери и остановилась рядом со мной.

— Алексей Петрович, я не знаю, жив ли Ефрем. Но если он оставил такое письмо, значит, действительно боялся, что его увезут.

— Да.

— Найдите его прежде, чем заставят выдать старые записи.

— Постараемся.

На этот раз она не возразила.

Мы вернулись к Мещерскому с письмом Коренева и нарисованной Агнией схемой.

Князь ознакомился с обоими документами, затем вызвал Баранова и Мальцева.

— Что у вас по Шестову? — спросил он.

Мальцев развернул книгу.

— Его хозяйство действительно включает двор с двумя въездами. Главный обозначен со стороны улицы. Другой используется для складских помещений и временного содержания чужих экипажей.

— Где именно?

Мальцев указал место на схеме города.

Оно находилось на Петербургской стороне, в районе, откуда можно было добраться до улицы нападения на четвертый экипаж, не возвращаясь к главным переправам.

— До места похищения далеко? — спросил я.

— Не настолько, чтобы переезд занял чрезмерно много времени, — ответил Баранов. — Но конкретную дорогу еще нужно проверить.

Мещерский внимательно изучил рисунок Агнии.

— Получается, одна родственница указала на двор, который ранее фигурировал в перевозках Наливайко.

— Да, ваше сиятельство, — ответил я. — Причем Коренев оставил указание до похищения. Оно свидетельствует, что он заранее опасался людей, связанных с этим местом. Но не доказывает, что его удерживают именно там.

Князь посмотрел на Баранова.

— Что можете предпринять без огласки?

— Начну с проверки владельца, арендаторов задних помещений и последних перемещений экипажей. Людей направлю не со стороны главных ворот, а через соседние дворы, где можно установить наблюдение, не вызывая лишнего внимания. Для дальнейших действий потребуется согласовать полномочия с Кочетовым.

— Согласуйте.

Мальцев попросил разрешения проверить счета за последние несколько дней.

— Если там действительно держали карету, которой увезли Коренева, ее могли поставить на сохранение под чужим именем. Прямой записи о похищении, разумеется, не будет, но оплата за место и лошадей должна откуда-то появиться.

Князь согласился.

Я посмотрел на схему.

Еще утром мы не знали, в какой части Петербурга искать похищенного человека.

Теперь перед нами находилось конкретное владение с двумя въездами, несколькими хозяйственными помещениями и подтвержденными связями с людьми, которых проверяло следствие.

Этого было недостаточно для немедленного вторжения.

Но вполне достаточно, чтобы начать наблюдение и установить, какие экипажи появились там после нападения.

Мещерский поднялся.

— Баранов, действуйте через Кочетова. И прежде чем предпринимать что-либо против самого Шестова, установите, кто пользуется задним двором. Не хочу, чтобы мы предупредили преступников одним неосторожным визитом.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Пристав вышел готовить поручения.

Мальцев забрал хозяйственную книгу и отправился выяснять последние платежи.

Я остался возле стола.

— Вы довольны, Нечаев? — спросил князь.

— Пока нет, ваше сиятельство. Но впервые у нас есть место, которое стоит проверить не только по слухам.

Мещерский посмотрел на письмо Коренева.

— А Верницкая?

— Передала его добровольно. Просила не подвергать родственника опасности поспешными действиями.

— Постараемся исполнить эту просьбу.

Я снова взглянул на рисунок двух ворот.

Марьев видел, как похитители увели Коренева в боковой проезд. Свидетели заметили закрытую карету, выехавшую вскоре после нападения. Наливайко имел связи среди частных перевозчиков, а Коренев еще до похищения опасался людей, бывавших у Шестова.

Теперь можно было проверить, не направилась ли та карета к заднему двору, который Агния Федоровна запомнила еще ребенком.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — прошу разрешить мне присутствовать при сверке последних перевозок Шестова.

— Вместе с Барановым и в пределах его поручения.

— Разумеется.

Князь кивнул.

Я взял копию схемы и направился к выходу.

На этот раз начинать следовало не с человека, который давал распоряжения, а с тех, кто предоставлял лошадей, повозки и место для их хранения. Если похитители действительно воспользовались Шестовским двором, они должны были оставить следы своей работы среди обычных хозяйственных записей.

И прежде всего нам предстояло узнать, кто занял помещения за вторыми воротами в день исчезновения Ефрема Коренева.

Глава 10. Настоящая причина убийства

— Вторые ворота пока не открывать, — распорядился Баранов. — Сначала установим, кто пользуется помещениями за ними и куда ведет внутренний проезд.

Пристав провел карандашом по схеме, которую составила Агния Верницкая. Рядом лежал план двора Шестова, полученный Мальцевым из хозяйственных бумаг. Я сравнивал оба рисунка, пытаясь определить, насколько изменилось расположение строений за прошедшие годы.

Главный въезд, конюшни и большой сарай совпадали. На плане Мальцева имелось дополнительное строение возле задней границы владения, которого Агния не нарисовала. Оно появилось позднее, и из документов следовало, что его сдавали вместе с частью двора.

— Арендатор известен? — спросил я.

— По старой книге — да. По последним сведениям пока нет, — ответил пристав. — Шестов утверждает, что аренда менялась, но соответствующий договор хранится у его приказчика.

— Вы уже разговаривали с самим Шестовым?

— Мои люди говорили. Еще вчера, до того как получили письмо Коренева.

Я поднял глаза.

— По какому поводу?

— Проверяли грузовую повозку, которой перегородили дорогу Марьеву. Шестов признал, что одна из его повозок находилась в работе у частного нанимателя, но заявил, что несколько дней не видел ее и не знает, где она сейчас.

— Назвал нанимателя?

— Посредника. Человека, которого прежде нанимал Наливайко. Самого Наливайко он, по его словам, не встречал больше месяца.

— Вы проверили это?

— Именно проверкой сейчас и занимаемся.

Баранов показал мне снятую вчера запись. Она содержала объяснения владельца, описание пропавшей повозки и имя приказчика, отвечавшего за ее выдачу.

На первый взгляд ничего необычного. Хозяин большого перевозного хозяйства не обязан помнить, где находится каждый нанятый экипаж. Но после письма Коренева и показаний Карташевой прежний разговор приобретал другое значение.

— Почему Шестов сообщил о повозке сам? — спросил я.

— Его спрашивали, — ответил Баранов. — Показали отметку ремонтной мастерской на колесе. Он признал принадлежность повозки, однако уверял, что не знает, как она оказалась на месте нападения.

— Сколько подобных повозок у него?

— Больше десятка.

— Тогда конкретную можно было установить по ремонтной отметке и хозяйственному номеру?

— Можно. Номер еще проверяем.

Я придвинул план.

— Если преступники воспользовались чужой повозкой, они могли взять ее у Шестова через посредника, не посвящая хозяина в свое намерение.

— Именно поэтому я пока не считаю его участником похищения.

— Но кто-то должен был предоставить им и закрытую карету.

Баранов кивнул.

— А вот ее происхождение нам еще неизвестно.

Он велел позвать служащего, вернувшегося от конных дворов.

Мужчина доложил, что наблюдение за задним въездом Шестовского владения установлено. С утра через ворота прошли два работника, въехала телега с сеном и вышел мальчик с пустой корзиной. Посторонних экипажей не заметили.

— Людей возле ворот не спугнули? — спросил пристав.

— Нет, господин Баранов. Мы разместились на соседнем дворе с разрешения хозяина. Оттуда виден проезд.

— А из самого владения ваших людей видно?

— Если специально смотреть на соседние окна, можно заметить движение. Но пока никто не проявлял интереса.

Баранов распорядился сменять наблюдателей без скопления людей возле ворот.

Когда служащий вышел, я вернулся к плану.

— Нам известны три хозяйственных двора Шестова. Почему вы начали именно с этого?

— Потому что на него указала родственница Коренева.

— Но ее письмо составлено до похищения.

— Я это помню.

— Тогда, возможно, преступники предусмотрели, что Коренев знает об их связи с Шестовым, и не стали бы держать его в самом очевидном месте.

Баранов посмотрел на меня.

— Предлагаете проверить все три?

— Предлагаю установить, почему Коренев выбрал именно это владение для своего предупреждения. Он упомянул человека, которого видел у ворот. Но мы не знаем, когда он его видел и какой из двух въездов имел в виду.

Пристав задумался.

— Верницкая говорит, что письмо написано незадолго до помещения свидетеля под охрану.

— А значит, человек мог находиться у ворот за несколько дней до нападения. За это время многое изменилось.

Баранов согласился.

— Проверим хозяйственные записи за весь этот промежуток. И отдельно выясним, какие помещения действительно сдавались посторонним.

Я хотел предложить еще несколько вопросов, но пристав поднял руку.

— Нечаев, прежде чем вы отправите меня искать всех лошадей Петербурга, сообщу другое. Кочетов разрешил нам ознакомиться с материалами прежнего дела Коренева. Ваш князь просил начать сегодня.

Я убрал схему.

Сведения о Шестове следовало проверять, не предупреждая владельца о новом интересе полиции. Но если мы действительно хотели понять, кто похитил Коренева, нужно было установить, что именно он намеревался сообщить Кочетову.

И почему несколько лет спустя старые служебные распоряжения оказались настолько опасными для человека, который теперь занимался устройством переправ.

В архивной комнате нас ожидал Мальцев. Перед ним лежали две книги, связка переписки и тонкая папка, перевязанная зеленой тесьмой.

— Алексей Петрович, — произнес он, — я наконец понял, почему Коренев боялся отдавать свои записи первому же чиновнику.

— Нашли подлог?

— Нашел причину, по которой его могли скрывать. До доказательства подлога осталось добраться до первоначальных листов.

Он указал на стул.

Я сел.

Мальцев развернул первое дело.

Несколько лет назад одна из столичных канцелярий занималась проверкой хозяйственных расходов, произведенных по особым служебным поручениям. Речь шла о перевозках, найме экипажей, сохранении грузов и суммах, выданных исполнителям через посредников.

Часть расходов относилась к распоряжениям лица высокого положения. Его действия проверяли не открыто, а через служебную переписку. Начальство хотело установить, кто разрешил отдельные выплаты и почему некоторые счета оказались представлены позднее установленного срока.

— При чем здесь Коренев? — спросил я.

— Он занимался регистрацией поступавших бумаг. Не распоряжался деньгами и не утверждал расходы. В его обязанности входило отмечать, когда документ доставили, откуда и кому передали.

— А Чердынцев?

— Тогда служил при соседнем столе. Готовил выписки и сопроводительные документы для начальства.

Мальцев открыл книгу на странице с несколькими распоряжениями.

— Проверка закончилась после поступления этого листа.

Документ был составлен в обычной для подобных случаев форме. В нем сообщалось, что действия высокопоставленного лица признаны совершенными по надлежащему разрешению, а дальнейшее рассмотрение соответствующих расходов не требуется.

Внизу находилась дата, относящаяся к периоду, когда спорные перевозки еще только начинались.

— Если распоряжение действительно существовало в это время, — сказал Мальцев, — все последующие действия могли считаться исполнением заранее полученного дозволения.

— А если его составили позднее, уже после возникновения вопросов?

— Тогда оно служило оправданием задним числом.

Я ознакомился с сопроводительными отметками.

Распоряжение значилось полученным в одной канцелярии, затем переданным в другую. Далее следовали записи о закрытии счетов и прекращении проверки.

— Подпись подлинная? — спросил я.

— Мы пока не установили. И не уверен, что именно подпись окажется главным обстоятельством. Человек мог подписать бумагу позднее, полагая, что удостоверяет уже принятое прежде решение. В таком случае сам лист будет настоящим, но дата его появления — ложной.

Я вспомнил три подписи из ведомости о состоянии Исаакиевской переправы.

Каждая по отдельности удостоверяла правильное действие. Ложный смысл возникал позднее, когда их соединяли в общий отчет.

— Кто изготовил это распоряжение? — спросил я.

Мальцев показал другую страницу.

— По служебной книге — Чердынцев подготовил выписку. Но первоначальный текст должен был поступить от другого должностного лица. Именно этот первоначальный лист в нынешнем деле отсутствует.

— Что указано вместо него?

— Ссылка на распоряжение с более ранней датой.

— Значит, мы имеем замкнутую последовательность: служащий переписывает документ по распоряжению, существование которого подтверждается его же выпиской.

— Вот именно. И Коренев был одним из тех, кто мог заметить это прежде остальных.

Я взял книгу регистрации.

В одной из строк стоял номер входящего документа. Рядом — дата, указанная в спорном распоряжении. Ниже шли номера бумаг, поступивших в последующие недели.

На первый взгляд порядок был правильным.

— Где же противоречие?

Мальцев подвинул вторую книгу.

— В передаче документов между учреждениями.

Я сравнил записи.

Там, где первая книга сообщала о получении распоряжения в более ранний день, во второй значилось, что соответствующий пакет отправили значительно позднее.

— Может быть, отправили повторный экземпляр?

— Могли. Но смотрите описание вложения.

Мальцев показал перечень листов, прилагавшихся к отправлению. Среди них значился спорный документ, причем он не назывался повторным. Указывалось, что отправляется впервые.

— А первоначальная регистрация откуда появилась? — спросил я.

— Из отдельной вставки. Видите, почерк отличается от соседних строк.

Я рассмотрел страницу.

Несколько записей действительно были выполнены другой рукой, однако сама по себе эта подробность ничего не доказывала. Канцелярские книги могли заполнять разные служащие.

— Чердынцев мог внести запись позже?

— Мог, но пока мы не знаем, делал ли это он. Зато знаем, что соответствующие листы прошли через его стол.

Мальцев открыл папку.

— И есть еще одно обстоятельство. Коренев когда-то подал объяснение о неправильном порядке регистрации. Оно сохранилось в копии.

Я взял лист.

Коренев сообщал начальству, что некоторые входящие распоряжения были внесены в книгу после даты, которой их пометили. Он просил сверить записи с книгами отправления и вызовами служащих, присутствовавших при получении пакетов.

В ответ ему приказали не вмешиваться в вопросы, выходящие за пределы его обязанностей.

— Когда он подал объяснение? — спросил я.

— Уже после прекращения проверки расходов.

— Значит, распоряжение продолжало действовать, несмотря на его замечания.

— Да.

— А что произошло с самим Кореневым?

— Через некоторое время он оставил прежнюю службу. В деле нет объяснения причины.

Я вернул лист.

Теперь становилась понятнее история отца Агнии Верницкой.

Если прежние расходы задним числом признали совершенными по особому разрешению, частные исполнители могли остаться без денег, когда их счета исключили из окончательных расчетов. Часть обязательств при этом сочли уже исполненными, другую объявили не подлежащей возмещению.

Но меня занимало более серьезное обстоятельство.

Если ложной датой прикрывали действия влиятельного лица, разоблачение затрагивало не только прежние счета. Кто-то должен был объяснить, почему официальное распоряжение появилось в делах под числом, когда его еще не существовало.

И Чердынцев, занимавшийся подготовкой выписок, мог оказаться среди первых, кому пришлось бы отвечать.

— Мальцев, почему Кочетов не получил эти сведения раньше?

— Получил некоторые объяснения Коренева через Ланского. Но сам свидетель собирался представить первоначальные записи, которые, по его словам, сохранил отдельно. До сих пор их местонахождение неизвестно.

— А Ланской занимался этим же делом?

— Именно это я хотел вам показать.

Мальцев развернул несколько старых писем.

Они относились к частным обращениям людей, пострадавших из-за прекращения проверки расходов. Среди корреспондентов находился человек, связанный с семьей Верницкой.

Камер-юнкер получил письма не как участник служебного разбирательства. К нему обращались за помощью в передаче жалоб, надеясь, что придворные знакомства позволят добиться рассмотрения.

— Значит, Ланской сначала получил частные обращения, — сказал я. — Потом начал искать прежние распоряжения и познакомился с Кореневым.

— По-видимому. Сырцов подтвердил, что камер-юнкер собирал сведения по давнему хозяйственному спору. Но сам секретарь не знал, насколько далеко зашло расследование хозяина.

Я вновь прочел письмо, датированное несколькими годами ранее.

В нем упоминался человек, который утверждал, что спорные распоряжения изготовили после закрытия первоначальных счетов. Он не желал называть себя письменно, но обещал показать собственные записи при условии, что они попадут к надежному должностному лицу.

Имени не было.

Однако содержание соответствовало рассказу Кочетова о Кореневе.

— Это могло стать началом знакомства с ним, — сказал я.

— Могло. Но мне интереснее последняя часть переписки.

Мальцев передал другой лист.

Ланской сообщал одному из своих знакомых, что получил подтверждение неправильной последовательности дат. Он собирался обратиться к Кочетову и одновременно просил выяснить, кто имеет доступ к предстоящей перевозке свидетеля.

— Здесь упоминается четвертый экипаж? — спросил я.

— Нет. Но посмотрите приписку.

Внизу стояли слова, написанные другим пером:

«Передавать лишь после проверки сопровождающих. Иначе человека заберут раньше, чем он успеет дать объяснение».

Я перечитал строку.

До сих пор мы исходили из того, что Ланской погиб из-за старых документов или подозрений о состоянии переправы.

Теперь выяснялось, что он опасался уже не только подлога.

Камер-юнкер подозревал возможность вмешательства в перевозку Коренева.

— Дату этой приписки установили?

Мальцев покачал головой.

— Нет. Она появилась на листе, который нашли среди бумаг Ланского. Нельзя исключать, что приписку сделали значительно позднее основного письма.

— Но до смерти камер-юнкера.

— Если запись принадлежит ему, то да. Это еще необходимо подтвердить.

Я посмотрел на последовательность документов.

Ланской собирался сообщить Кочетову о давнем подлоге. Он узнал, что Коренева намерены доставить отдельно, под охраной. Затем обнаружил обстоятельства, заставившие его усомниться в безопасности сопровождения.

После этого обратился к Мещерскому с предупреждением о переправе.

Связь между двумя вопросами, казавшаяся сначала странной, начинала объясняться.

Но пока не было ясно, почему сам Ланской решил, что опасность связана именно с Исаакиевским мостом.

Я попросил Мальцева показать самый ранний документ о подготовке запасного проезда.

Тот открыл отдельную папку.

— Вот. Составлен еще до вашего приезда.

Я прочел текст.

Запасной порядок был предусмотрен на случай задержки движения через основную переправу. Это соответствовало прежним объяснениям Чердынцева и Угарова.

Однако в приложении имелась отметка о необходимости обеспечить отдельную встречу четвертого экипажа на Петербургской стороне.

— Кто ее внес?

— По книге — служащий комиссии, действовавший по распоряжению Чердынцева.

— И Ланской мог получить предварительную копию.

— Мог.

Я отложил лист.

Теперь у нас было основание предполагать, что камер-юнкер обнаружил угрозу не в техническом состоянии моста как таковом, а в том, как сведения о переправе и запасном маршруте используются людьми, заинтересованными в исчезновении Коренева.

В таком случае вопрос становился гораздо неприятнее.

Почему Ланской предупредил Мещерского о состоянии Исаакиевского моста, но не сообщил прямо, что опасается изменения дороги для особого экипажа?

Возможно, он не успел проверить собственные подозрения. Возможно, хотел сначала получить подтверждающую переписку.

Именно ради нее он назначил встречи на Галерной улице.

Сырцов приехал к Мещерскому по нашему приглашению ближе к вечеру.

Вместо обычной папки он принес небольшую книгу в кожаном переплете и сразу объяснил, что обнаружил ее среди личных записей хозяина. До сих пор она оставалась у него потому, что не входила в перечень документов, переданных приставу после убийства.

— Я сообщил господину Баранову о находке, — сказал секретарь. — Он разрешил представить ее вам для осмотра с последующей описью.

Мальцев занялся оформлением.

Я попросил Сырцова показать последние записи.

Большая часть книги содержала обычные расходы Ланского, пометы о встречах и перечни писем. Но на последних страницах появлялись фамилии, связанные с прежним служебным делом.

Сначала Коренев.

Затем Чердынцев.

Ниже — несколько имен, которые я встретил сегодня в старых регистрационных книгах.

Сырцов показал короткую запись, сделанную возле фамилии Наливайко:

«Предлагает передать переписку за расписку. Проверить, кто уполномочил его получать чужие бумаги».

— Когда появилась эта помета? — спросил я.

— В последние дни. Раньше ее не было.

— Вы лично видели, как Ланской писал?

— Нет. Но книгу он ежедневно держал при себе, а вечером накануне смерти попросил оставить ее дома.

Это соответствовало обстоятельствам, известным следствию.

— А что значит «предлагает передать»? — спросил Богуславский.

— Полагаю, кто-то предлагал передать Марку Андреевичу часть корреспонденции при условии получения расписки, — ответил Сырцов. — Но мне об этом не говорили.

Я вспомнил последнюю запись в карманной книжке Ланского: «Не доверять расписке».

Тогда мы не знали, какую именно расписку он имел в виду.

Теперь появилось возможное объяснение.

— Никита Илларионович, — спросил я, — Ланской получал письма от Наливайко прежде?

— Насколько мне известно, нет. Но незадолго до смерти к нему приходил неизвестный мужчина и говорил о прежних обязательствах.

— Вы описывали его приставу.

— Да.

— Можете утверждать, что это был Наливайко?

Сырцов покачал головой.

— Лица я запомнил недостаточно хорошо. Если увижу того человека, возможно, узнаю. Но обещать не стану.

Я не стал настаивать.

Гораздо важнее было проверить саму расписку.

Баранов уже распорядился сохранить все бумаги, найденные в кабинете на Галерной улице. В первоначальной описи действительно значилось несколько хозяйственных расписок, которые мы прежде рассматривали как возможные документы о поставках для переправы.

Теперь следовало вернуться к ним.

— Господин Сырцов, — спросил Мальцев, — вы знакомы с почерком Ланского достаточно хорошо, чтобы отличить его рабочие записи от переписанных служащими?

— Почти все его письма я готовил лично. Собственную руку Марка Андреевича знаю.

— Тогда прошу взглянуть на эту страницу.

Мальцев показал ему помету о Наливайко.

Секретарь сравнил ее с несколькими другими записями.

— По-моему, писал сам хозяин.

— Можно ли утверждать уверенно?

— В целом да. Но если потребуется официальное заключение, лучше сравнить больше образцов.

Мальцев кивнул.

Мы не собирались строить обвинение только на сходстве почерка.

Сырцов тем временем показал еще одну запись, сделанную несколькими строками ниже:

«Сведения о готовности переправы верны лишь отчасти. Перемену пути могут использовать. Кочетову говорить о четвертом экипаже отдельно».

Я перечитал фразу.

Теперь причина, по которой камер-юнкер соединял в письме Мещерскому два вопроса, становилась значительно понятнее.

Ланской не просто интересовался ремонтом.

Он подозревал, что изменение дороги может повлиять на перевозку Коренева.

Но обнаружил ли он конкретный преступный план или только понял, что кто-то заинтересован в запасном маршруте?

Этого запись не объясняла.

— Почему он не сообщил обо всем прямо? — спросил Богуславский.

Сырцов ответил прежде меня:

— Марк Андреевич в последние дни несколько раз говорил, что не желает обвинить человека, если не сможет подтвердить свои слова. Думаю, поэтому и собирал бумаги.

— А к кому обратился за ними?

— Не знаю.

Секретарь помолчал.

— Однако вечером перед смертью он сказал одну вещь, которую я тогда понял неправильно.

Я повернулся к нему.

— Какую?

— Попросил приготовить футляр для частной переписки. Я спросил, нужны ли еще чистые листы. Он ответил: «Если сегодня все подтвердится, завтра говорить придется уже не о старых счетах».

Я записал фразу.

— Вы раньше сообщали ее приставу?

— Нет. Вспомнил только после того, как узнал о похищении сопровождаемого человека.

— Почему она теперь кажется вам важной?

— Потому что Марк Андреевич занимался старыми счетами несколько дней. А перед смертью говорил так, словно обнаружил нечто, относящееся к нынешним обстоятельствам.

Сырцов не пытался объяснять, что именно имел в виду хозяин.

Но его воспоминание соответствовало записи о четвертом экипаже.

Ланской мог рассчитывать получить от третьего посетителя документ, подтверждавший связь между давним подлогом и готовящейся перевозкой Коренева.

И если этот посетитель явился не ради передачи бумаг, а ради их изъятия, обстоятельства убийства приобретали другой смысл.

Баранов привез расписки из дела Ланского в тот же вечер.

Их оказалось четыре. Две относились к перевозке строительного леса, одна — к расчету за складские услуги, последняя была составлена от имени человека, который обязался передать определенный пакет частной корреспонденции.

Мы с Мальцевым занялись именно ею.

В верхней части стояло:

«Получено для передачи господину М. А. Ланскому».

Далее значился перечень нескольких писем без подробного описания содержания.

Внизу находилась подпись:

«Г. Т. Наливайко».

Я посмотрел на пристава.

— Этот лист нашли в кабинете?

— Да. В числе бумаг возле письменного стола.

— Когда?

— Во время первоначального осмотра. Запись имеется в описи. Лист лежал среди счетов, поэтому до сегодняшнего дня его рассматривали вместе с хозяйственными документами.

— Почему не установили подписанта раньше?

— Потому что пока не было оснований связывать его с убийством. Фамилия Наливайко в тот момент нам ничего не говорила.

Я не стал спорить.

Следствие занималось множеством бумаг, большинство из которых действительно относились к торговым и хозяйственным делам.

Но теперь мы получили документ, подтверждавший участие Наливайко в подготовке передачи корреспонденции Ланскому.

— Подпись подлинная? — спросил я.

Баранов ответил, что образцы уже запрошены.

Мальцев тем временем изучал текст.

— Здесь указано, что Наливайко получил пакет для передачи. Но нет расписки самого Ланского о том, что он этот пакет принял.

— Следовательно, мы не знаем, был ли пакет доставлен.

— Верно.

Я вспомнил пустой футляр, обнаруженный среди вещей камер-юнкера.

Если Наливайко действительно пришел к нему вечером, мог принести пакет, потребовать расписку, а затем забрать документы обратно. Но возможен и другой вариант: никаких писем он не приносил, а явился под предлогом передачи.

— Посмотрите на дату, — сказал Мальцев.

Она совпадала с днем убийства.

— А когда расписку составили? — спросил я.

— Этого по одному листу не установить. Дата могла быть проставлена заранее.

— Карташева переписывала записку для Наливайко в тот же день.

— Да. Но нынешняя расписка выполнена другой рукой.

Я подвинул ее ближе.

— Значит, нам нужна не только подпись. Нужно выяснить, кто составил текст и кому принадлежала перечисленная переписка.

Баранов согласился.

Мы пригласили Сырцова, который еще оставался в доме Мещерского.

Секретарь прочел расписку.

— Марк Андреевич именно такой пакет собирался получить, — сказал он. — Но я не знал, кто должен был его принести.

— Вам знакомы названия писем?

— Некоторые. Это частные обращения, которыми хозяин занимался в связи со старыми хозяйственными расходами.

— Почему они не хранились у него?

— Не все корреспонденты передавали подлинники сразу. Часто присылали выписки, а сами письма оставляли у себя до окончательного решения.

Он назвал двух людей, чьи обращения видел прежде.

Одна фамилия принадлежала человеку, связанному с прежней проверкой расходов.

Другая — посреднику, через которого Коренев передавал сведения Ланскому.

— Значит, Наливайко обещал доставить именно те документы, которые могли подтвердить давнее служебное дело, — сказал я.

— Или хотя бы уверял, что располагает ими, — уточнил Мальцев.

Я согласился.

Сырцов еще раз осмотрел лист.

— Здесь имеется странная неточность.

— Какая?

— Имя одного корреспондента написано неправильно. Марк Андреевич знал этого человека много лет и никогда не допускал подобной ошибки.

Я попросил показать.

В перечне действительно одна фамилия имела лишнюю букву.

— Это мог сделать переписчик, — заметил Баранов.

— Мог, — ответил Сырцов. — Но если Наливайко собирался принести настоящие письма, он должен был хотя бы сверить их имена.

Я записал.

Ошибку следовало проверить по другим документам. Она не могла служить доказательством преступления, но могла помочь установить источник текста.

Мальцев попросил принести рабочие записи Карташевой, уже принятые по описи.

Когда тетрадь оказалась перед нами, он сравнил перечень фамилий.

В одной из выписок находилась та же ошибка.

— Василиса Мироновна переписывала этот текст? — спросил я.

— Похоже на то, — ответил Мальцев. — Но необходимо спросить ее саму.

Пристав распорядился пригласить свидетельницу на следующий день.

Теперь у нас появились два документа, связанные общим происхождением.

Чердынцев направил Наливайко к Ланскому после ухода двух первых посетителей.

Наливайко подготовил расписку о передаче частной переписки.

Оба текста содержали сведения, которые могли быть получены из одного источника.

Если переписку действительно готовили через стол Чердынцева, это объясняло, каким образом он мог управлять предстоящей встречей.

Но не доказывало еще, что именно Наливайко убил Ланского.

Для этого требовалось восстановить его действия после прибытия на Галерную улицу.

Баранов решил начать не с самого Наливайко, местонахождение которого по-прежнему оставалось неизвестным, а с людей торгового двора Пасынкова.

Утром мы отправились туда вместе с двумя служителями.

Дворник Прохоров узнал нас и сразу сообщил, что после прежних расспросов больше никто не появлялся с вопросами о смерти камер-юнкера.

— А господин Тишнев? — спросил пристав.

— В конторе. Работает.

Мы прошли к помещению, где нашли Ланского.

Баранов прежде всего попросил показать вход со стороны заднего двора.

За прошедшие дни здесь почти ничего не изменилось. Через хозяйственный проезд продолжали доставлять материалы, поэтому восстановить старые следы было невозможно.

Зато мы могли уточнить последовательность действий людей, находившихся там в вечер убийства.

Прохоров подтвердил прежние показания.

После ухода второго посетителя он отправился к конюшне. Некоторое время во дворе оставались другие работники. Затем дворник услышал шум и обнаружил Ланского возле стола.

— Вы видели, как неизвестный уходил? — спросил я.

— Нет.

— А кто мог видеть?

— Приказчик Данила тогда работал в соседней комнате.

— Мы с ним уже говорили. Он видел мужчину, направлявшегося к флигелю, но лица не рассмотрел.

— Так и было.

Я не стал требовать от дворника новых воспоминаний.

Время прошло, и чем настойчивее мы пытались бы получить подробности, которых человек не сохранил, тем выше становилась опасность услышать не действительные наблюдения, а ответ, подсказанный нашими вопросами.

Зато Баранов обнаружил новое обстоятельство в прежних показаниях хозяйского приказчика.

Данила Ратманов упоминал, что в вечер убийства один из людей Пасынкова вынес из кабинета небольшой сверток с бумагами, оставленный там раньше. Тогда эту подробность сочли обычным хозяйственным поручением.

Мы попросили позвать приказчика.

Ратманов явился быстро.

— Вы помните сверток, который выносили из кабинета Ланского? — спросил пристав.

— Помню. Только выносил не я.

— Кто?

— Помощник управляющего. Ему господин Ланской велел отдать бумаги в главную контору, чтобы там сделали копию.

— Когда это произошло?

— До прихода вечерних посетителей.

— Что было внутри?

— Не видел.

— А обратно сверток принесли?

Ратманов подумал.

— Кажется, нет. По крайней мере, при мне не приносили.

Я попросил показать, где находилась главная контора.

Она располагалась в другом конце двора, рядом с помещением Тишнева.

Помощника управляющего вызвали оттуда.

Он вспомнил поручение и объяснил, что Ланской действительно попросил переписать несколько листов. Но при осмотре выяснилось, что там содержались частные имена и суммы, поэтому управляющий отказался поручать переписывание рядовым служащим без объяснения.

— Что вы сделали? — спросил я.

— Вернул бумаги камер-юнкеру.

— Лично?

— Да.

— Когда?

— Около девятого часа, еще до первого посетителя.

— Он что-нибудь сказал?

— Поблагодарил и убрал пакет в свой футляр.

Я посмотрел на Баранова.

Теперь у нас было подтверждение, что перед началом вечерних встреч Ланской действительно держал в своем распоряжении пакет частных бумаг.

Ранее мы знали только о его намерении получить переписку.

Но это не означало, что речь шла об одном и том же пакете. Камер-юнкер мог принести одни документы и ожидать другие.

— Вы узнаете футляр? — спросил пристав.

— Кожаный, небольшой. С металлической застежкой.

Описание соответствовало вещи, найденной возле тела.

— Пакет был запечатан? — спросил я.

— Нет. Перевязан тесьмой.

— Цвет?

— Темный. Какой именно, не помню.

Я поблагодарил свидетеля.

Эта подробность меняла наше представление о вечере убийства.

Ланской уже располагал частью документов и хотел получить еще одну. Преступник, явившийся под предлогом передачи корреспонденции, мог рассчитывать забрать не только обещанный пакет, но и бумаги, находившиеся у камер-юнкера.

— А после смерти кто-нибудь видел этот сверток? — спросил я.

Помощник управляющего покачал головой.

— Когда пришел с господином Тишневым, бумаг возле стола было немного. Того пакета я не видел.

Баранов сверился с первоначальной описью.

Ни свертка, ни перевязанных тесьмой писем в ней не значилось.

Получалось, что пакет действительно исчез между вечерней встречей и осмотром помещения.

Теперь версия о краже документов получила самостоятельное подтверждение.

Следующим нам предстояло разобраться с человеком, которого Ланской ожидал после двух первых посетителей.

Я попросил Баранова не показывать свидетелям имя Наливайко до получения новых описаний. Пристав согласился.

Мы начали с Ратманова.

Приказчик повторил, что видел мужчину в темном плаще, который прошел через задний двор. Лица он не рассмотрел, зато теперь вспомнил, что тот нес небольшой плоский сверток под мышкой.

— Почему прежде об этом не говорили? — спросил пристав.

— Потому что думал, что он служащий. У нас постоянно носят бумаги и счета.

— Вы уверены, что сверток был?

— Уверен, что что-то держал под рукой. Возможно, папку.

Я попросил не уточнять дальше.

Приказчик видел предмет из окна, на расстоянии. По такому наблюдению нельзя было установить, принадлежали ли бумаги Наливайко или другому человеку.

Но его рассказ соответствовал тому, что свидетельница Карташева говорила о частной передаче переписки.

Затем Баранов пригласил работницу кухни, ранее упоминавшую неизвестного возле флигеля.

Она подтвердила, что проходила через двор после десятого часа. Мужчина стоял возле бокового входа и разговаривал с кем-то, находившимся в помещении.

— Вы слышали слова? — спросил я.

— Только, что велел открыть.

— Кто?

— Тот, что снаружи.

— А ему ответили?

— Не расслышала. Потом дверь открылась.

Я посмотрел на пристава.

Ранее свидетели не могли подтвердить, что третий мужчина действительно вошел к Ланскому.

Теперь женщина сообщила о разговоре у двери и о том, что ее открыли.

Но сама она не видела, кто находился внутри.

— Мужчина вошел? — спросил Баранов.

— Когда я обернулась, возле двери его уже не было.

— Вы видели, как он уходил?

— Нет.

— А что произошло позже?

— Услышала крики во дворе. Тогда уже все побежали к господину Ланскому.

Она рассказала, что возвращалась с кухни в соседнее помещение и не могла точно определить промежуток времени.

Мы получили еще одно независимое указание на третью встречу.

Но установить личность мужчины по-прежнему не удавалось.

Баранов распорядился сохранить новые показания и проверить их по первоначальным объяснениям дворника.

Когда мы вышли, Богуславский, ожидавший возле ворот, спросил:

— Значит, вы доказали, что третий посетитель вошел?

— Не полностью. Но теперь есть свидетельница, которая слышала разговор возле двери и видела, что ее открыли. Это существенно.

— А Наливайко?

— Его присутствие в нужное время подтверждается запиской, которую подготовила Карташева, и распиской, найденной в кабинете. Однако пока никто не опознал его как человека, стоявшего у двери.

— Значит, нам все еще необходим сам Наливайко.

— И объяснение, куда исчез пакет Ланского.

Богуславский посмотрел на закрытые ворота.

— А если пакет находится у Чердынцева?

— Тогда он едва ли станет хранить его на видном месте.

— Зато у нас есть человек, который мог доставить бумаги.

— Да. И люди, предоставлявшие ему экипажи.

Я вспомнил о Шестове.

Если Наливайко действительно участвовал в убийстве, затем организовал похищение Коренева, ему требовались люди и транспорт. Самый надежный способ установить эту связь заключался не в догадках о его намерениях, а в проверке конкретных перевозок.

Но прежде следовало разобраться, как давнее дело стало причиной двух нынешних преступлений.

В доме Кочетова я снова застал Мальцева за старыми книгами.

Он уже получил дополнительные сведения из канцелярии, где прежде служил Коренев, и теперь сравнивал даты, проставленные на двух экземплярах одного распоряжения.

— Нашел то, чего не хватало, — сообщил он.

Я сел рядом.

— Первоначальный лист?

— Нет. Но документ, который на него ссылается.

Он показал мне запись о прекращении проверки хозяйственных расходов.

Согласно этой записи, распоряжение поступило в канцелярию до того, как один из служащих направил подробный отчет о спорных выплатах.

Но в самом распоряжении находилась ссылка на этот отчет.

Я посмотрел на обе даты.

— Получается, начальство будто бы рассмотрело документ, которого к тому времени еще не существовало.

— Именно. Можно предположить ошибку при переписывании, но тогда необходимо объяснить, почему она повторяется в нескольких экземплярах.

— А если старший чиновник знал содержание будущего отчета заранее?

— Тогда он мог принять предварительное решение, — согласился Мальцев. — Но здесь написано, что отчет уже получен и рассмотрен. Причем указан его окончательный регистрационный номер.

Я перечитал строку.

Номер действительно совпадал с записью о позднейшем поступлении отчета.

Чтобы составить распоряжение в представленном виде, требовалось знать номер документа, который еще не зарегистрировали.

— Кто оформлял выписку? — спросил я.

Мальцев показал отметку.

Чердынцев.

— А кто внес ее в книгу задним числом?

— Вот этого мы пока не доказали. Но Коренев утверждал, что запись появилась позднее. Его первоначальное объяснение сохранилось, а собственные записи могли подтвердить, когда именно он впервые увидел спорный лист.

Теперь у нас имелось определенное противоречие, которое нельзя было объяснить одной неточной формулировкой.

Старое распоряжение, оправдывавшее действия влиятельного лица, ссылалось на документ, оформленный позже указанной даты.

Если первоначальный лист действительно был изготовлен задним числом, кто-то сознательно изменил последовательность служебных событий.

И Чердынцев находился среди тех, кто обеспечивал появление этой бумаги в официальном деле.

— Почему тогда он не уничтожил старые книги? — спросил я.

Мальцев посмотрел на меня.

— Потому что в таком случае пришлось бы уничтожить и другие документы, на которые они ссылаются. А возможно, он просто не представлял, что кто-нибудь станет через несколько лет сравнивать отправление одного отчета с регистрацией другого.

— Значит, Коренев опасен именно потому, что помнит первоначальный порядок.

— И потому, что располагает отдельными записями.

Я задумался.

Чердынцев мог попытаться оспорить объяснения Коренева. Назвать их ошибкой памяти, указать на давность событий, привлечь людей, которые подтвердят правильность официальных книг.

Но если свидетель представит подлинные ранние записи, такая защита станет значительно труднее.

Это объясняло похищение.

Преступникам требовалось не просто помешать Кореневу добраться до Кочетова. Им нужно было выяснить, где находятся первоначальные документы, которые сам Коренев отказался передать заранее.

— Тогда становится понятнее, почему его увезли живым, — сказал я.

Мальцев кивнул.

— Но остается убийство Ланского.

— Думаю, оно произошло по той же причине.

Я показал ему запись камер-юнкера о возможном использовании изменения маршрута и рассказал о расписке Наливайко.

Мальцев внимательно выслушал.

— Вы полагаете, Ланской понял, что готовится похищение?

— Он знал о четвертом экипаже и опасался изменения дороги. Кроме того, искал документы, которые могли подтвердить давний подлог. Когда ему предложили получить переписку через Наливайко, он согласился на встречу, но предупредил себя не доверять расписке.

— А Чердынцев отправил туда человека, который должен был забрать бумаги.

— Да.

— И после встречи Ланской погиб.

— Именно.

Мальцев некоторое время рассматривал документы.

— Это уже серьезная последовательность. Но убийцу по ней окончательно не установить.

— Знаю. Нам требуется сам Наливайко или человек, который видел его действия в кабинете.

— И еще необходимо доказать, что Чердынцев знал о намерении убить.

Я согласился.

Роль столоначальника в подлоге и перевозке становилась все более вероятной. Но нельзя было приписывать ему каждое действие исполнителя лишь потому, что оба были связаны служебными поручениями.

И все же общая причина преступлений вырисовывалась достаточно отчетливо.

Старый подлог позволил прекратить проверку и освободить от неприятных объяснений людей, заинтересованных в ее прекращении.

Коренев сохранил сведения о действительном времени изготовления документов.

Ланской узнал об этом и помогал ему обратиться к Кочетову.

Когда камер-юнкер обнаружил, что подготовка перевозки может быть использована против свидетеля, возникла угроза разоблачения не только прежней фальсификации, но и нового преступного замысла.

Смерть Ланского устраняла человека, который уже сопоставил оба дела.

Однако не останавливала Коренева.

Поэтому потребовалось организовать его исчезновение.

Карташева пришла для дополнительных объяснений на следующий день.

Мы показали ей расписку, найденную среди вещей Ланского. Женщина узнала текст сразу.

— Переписывала его по черновику, — сказала она. — Только господин Чердынцев велел оставить место для подписи Наливайко.

— Значит, расписка была подготовлена заранее?

— Да.

— Для чего?

— Мне объяснили, что Глеб Тарасович должен получить частные бумаги и передать их камер-юнкеру.

— Вы видели сами бумаги?

— Нет.

Она посмотрела на фамилии в перечне.

— Вот эту ошибку я пыталась исправить. Мне сказали оставить как написано.

Мальцев показал ей рабочую выписку.

Карташева подтвердила собственный почерк и объяснила сокращения.

Затем вспомнила еще одного участника подготовки.

— Готовый текст я передала Аксенову. Он отнес его Савве Романовичу, а позднее вернул для окончательной переписки.

— Вы видели, как он передавал его Чердынцеву? — спросил Баранов.

— Нет. Но Аксенов сказал, что господин столоначальник разрешил изготовить чистый экземпляр.

Это уточнение было необходимо.

Мы установили связь между Чердынцевым, посредником и Наливайко, но не имели права утверждать, будто Карташева лично наблюдала все этапы передачи.

— А Наливайко расписался при вас? — спросил я.

— Да. Когда забирал бумагу.

Она посмотрела на подпись.

— Похожа на его руку. Но при мне он подписал экземпляр, который оставался у него. Как эта расписка оказалась у покойного, я не знаю.

Баранов предложил сравнить подписи с хозяйственными книгами о частных перевозках. В них сохранилось несколько расписок Наливайко за полученные экипажи.

Мальцев занялся сопоставлением.

Я тем временем спросил Карташеву, не помнит ли она, каким образом Чердынцев объяснял необходимость встречи после ухода второго посетителя.

— Говорил, что Марк Андреевич не желает обсуждать частную переписку при посторонних.

— А Наливайко?

— Сказал, что ему удобнее войти со двора, чтобы не задерживаться возле главных ворот.

— Чердынцев согласился?

— Да. И предупредил, что передача должна состояться только после получения известия.

— Какого?

— Что Ланской готов принять документы.

Я вспомнил запись камер-юнкера: «Третий — только по условию».

Условие относилось к получению сведений на двух первых встречах.

Но Наливайко уже заранее получил распоряжение явиться в нужное время.

Получалось, что встреча действительно была подготовлена.

— Василиса Мироновна, — спросил я, — Наливайко знал, что Ланской собирается обратиться к Кочетову?

— При мне об этом не говорили.

— А о Кореневе?

— Тоже нет.

— Чердынцев когда-нибудь упоминал его имя?

— Один раз. Сказал, что прежний служащий вновь требует проверить старые бумаги. Я не знала, кого он имеет в виду, пока вы не назвали Коренева.

Мы записали объяснение.

Карташева не сообщила ничего такого, что позволило бы непосредственно обвинить Наливайко в убийстве. Однако ее показания подтвердили: он не оказался на Галерной улице случайно. Его заранее направили туда за документами, связанными с прежним делом.

Позднее тот же человек организовывал частные перевозки через дворы Шестова.

А среди нападавших на четвертый экипаж был мужчина, который по описанию Марьева мог оказаться Наливайко.

Я попросил Баранова подготовить проверку этого обстоятельства с участием Марьева и других свидетелей.

— Если Наливайко найдут, предъявлять его одному Марьеву нельзя, — сказал я. — Он уже слышал фамилию и может принять желаемое за действительное.

— Поэтому и проведем проверку как положено, — ответил пристав. — Но сначала необходимо самого человека разыскать.

Это оставалось нашей главной трудностью.

Сообщение о Шестове пришло ближе к вечеру.

Баранов вернулся от Кочетова с двумя листами, которые получил из прежнего дела о нападении на Половцева.

— Господин Нечаев, я должен признать, что одну фамилию мы с вами уже встречали, но не придали ей значения.

Он положил передо мной первоначальное объяснение владельца хозяйственного двора, где нашли запертого мастера.

Я прочел имя.

Тимофей Анисимович Шестов.

— Это его помещение?

— Одно из тех, что он сдавал через посредников. Когда Половцева нашли, Шестов заявил, что не знает, кто пользовался комнатой. Его объяснение приняли, потому что договор заключал приказчик, а сам хозяин на месте почти не бывал.

Я вспомнил рассказ пристава.

Тогда нас интересовали люди, которые отобрали у Половцева документы. Установить владельца помещения было необходимо, но никаких сведений о будущей перевозке Коренева мы еще не имели.

— Шестов уже давал показания по делу о насильственном удержании человека, — сказал я.

— Да.

— А затем его повозка оказалась на дороге, где похитили Коренева.

— Именно.

— И теперь письмо самого Коренева указывает на другой двор того же владельца.

Баранов кивнул.

— Три обстоятельства, требующие объяснения.

Я посмотрел на оба плана.

Хозяйство Шестова состояло не только из конюшен и дворов, где можно было нанять экипаж. Он распоряжался помещениями, предназначенными для временного хранения грузов, чужих повозок и иных вещей. Часть таких помещений сдавали через посредников.

Тот, кто пользовался ими, мог не появляться у главных ворот и не обращаться каждый день к хозяину.

Именно это обстоятельство делало задний двор особенно удобным для преступников.

— Что выяснили о последнем арендаторе? — спросил я.

Баранов передал второй лист.

Помещение за задними воротами было сдано на короткий срок через приказчика. В книге стояло имя человека, которого пока не удалось разыскать. Однако расчет за пользование двором произвели не при заключении договора, а позднее, по отдельной записке.

— Кто принес деньги?

— Работник, прежде выполнявший поручения Наливайко.

— Установили его?

— Установили имя. Сейчас разыскивают.

— А кто разрешил пользоваться внутренним проездом?

— Сам Шестов. Это подтверждается хозяйственной отметкой.

Я посмотрел на пристава.

— Значит, он не мог вовсе не знать, что задние помещения сданы.

— Не мог. Но мог не знать, для чего их используют.

— А где находится сам Шестов?

— Дома. Пока от наших людей не скрывается.

Я задумался.

В другом деле Шестов уже утверждал, что не знает настоящего арендатора. Теперь выяснялось, что через его хозяйство неоднократно проходили люди, связанные с Наливайко.

Возможно, владелец действительно предоставлял помещения посредникам, не задавая лишних вопросов.

Но если он участвовал в похищении Коренева, прежние объяснения были сознательной попыткой скрыть связь.

Я предложил Баранову не вызывать Шестова немедленно.

— Почему? — спросил пристав.

— Потому что пока мы не установили, где находится Коренев. Если Шестов связан с преступниками, открытый вызов может предупредить их.

Баранов посмотрел на меня.

— Вы считаете, что свидетель все еще в одном из его дворов?

— Считаю, что теперь у нас есть основания проверить эту возможность прежде остальных. Однако письмо Коренева указывало на старую связь, а не на место нынешнего заключения. Нужно независимое подтверждение.

— Оно уже появилось.

Я поднял голову.

— Какое?

— Наблюдатель сообщил, что в заднюю часть двора ежедневно доставляют воду и пищу для людей, число которых не соответствует заявленному составу работников.

— Он видел этих людей?

— Нет. Но один из служащих, занимавшихся доставкой, утверждает, что туда велено ничего не заносить без разрешения старшего.

— Кто отдает распоряжения?

— Человек, которого называют представителем арендатора.

— Его видели?

— Да. Описание получено.

Я прочел записанные приметы.

Они могли соответствовать Наливайко, но не позволяли уверенно установить его личность.

— Что еще?

— Вчера вечером со двора выехала пустая повозка. Возвращалась с закрытым верхом и без обычной хозяйственной записи о грузе.

— Кто это видел?

— Наш наблюдатель.

— Он проследил, куда ее поставили?

— Нет. Экипаж въехал во вторые ворота. Дальше со стороны соседнего владения ничего не видно.

Я задумался.

Преступники могли пользоваться повозкой для хозяйственных нужд. Но теперь требовалось установить, почему возвращение не внесли в книгу и кто находился за закрытым верхом.

— Осмотреть помещение можно? — спросил я.

— Только после получения соответствующего распоряжения. Кочетову уже доложено.

— И что он ответил?

— Приказал подготовить людей, но без его окончательного разрешения ничего не предпринимать.

Я согласился.

Нельзя было рисковать жизнью Коренева ради поспешного осмотра, который мог закончиться бегством преступников с пленником.

В то же время откладывать решение надолго было опасно.

Если Чердынцев узнает, что мы установили связь между старым подлогом, убийством Ланского и Наливайко, он может счесть дальнейшее удержание свидетеля невыгодным.

Тогда положение Коренева станет еще хуже.

Кочетов выслушал наш доклад поздно вечером.

Мещерский присутствовал при разговоре. Богуславский принес уточненные сведения о заднем дворе, а Мальцев — копии документов из прежнего дела.

Когда мы закончили, Кочетов некоторое время рассматривал бумаги.

— Вы предлагаете задержать Чердынцева? — спросил он.

— Пока нет, — ответил я. — Прежде необходимо обеспечить спасение Коренева.

— Почему?

— У нас имеются доказательства, что Чердынцев поручал Наливайко частные действия, связанные с перепиской Ланского. Установлено, что тот должен был явиться к камер-юнкеру в вечер убийства. Есть сведения о подготовке изменения маршрута и связи обоих людей с Шестовым. Однако мы еще не знаем, кто непосредственно удерживает Коренева.

— И что из этого следует?

— Если сейчас задержать Чердынцева, его сообщники могут узнать, что следствие приблизилось к ним. Не получив новых распоряжений и опасаясь разоблачения, они могут решить избавиться от пленника.

Кочетов посмотрел на Мещерского.

— Князь, ваше мнение?

— Нечаев прав в том, что спасение свидетеля нельзя откладывать ради преждевременного обвинения столоначальника. Но и оставлять Чердынцева без наблюдения опасно.

— Тогда пристав получит необходимые поручения, — сказал Кочетов.

Он обратился к Баранову:

— Установите надежный надзор за Чердынцевым и Наливайко. Проверьте задние помещения Шестова и подготовьте меры для освобождения человека, если подтвердится, что он находится там. Никаких самостоятельных переговоров с подозреваемыми.

— Слушаюсь.

Кочетов повернулся ко мне.

— А вы, господин Нечаев, пока считаете Чердынцева организатором?

Я ответил не сразу.

— Считаю эту версию наиболее обоснованной. Он имел доступ к старому делу, в котором Коренев обнаружил неправильную регистрацию. Затем участвовал в подготовке запасного маршрута, получил сведения о состоянии переправы и направил Наливайко к Ланскому. Но окончательно установить его роль можно будет после проверки недостающих документов и получения объяснений самого Коренева.

— А кто, по-вашему, убил Ланского?

— Наливайко. Он был направлен к камер-юнкеру после ухода двух посетителей, имел повод получить находившиеся у того бумаги, а впоследствии сообщил об исполнении поручения. Именно его необходимо проверить как непосредственного исполнителя убийства. Но пока у нас нет ни признания, ни свидетеля самого удара, и предъявлять обвинение только на основании этой последовательности было бы преждевременно.

Кочетов кивнул.

— Хорошо. Не подменяете доказательства уверенностью. Продолжайте в том же порядке.

Мещерский попросил меня задержаться после окончания разговора.

Когда остальные вышли, князь указал на письмо Агнии Верницкой.

— Вы понимаете, что эта женщина передала нам последнее частное указание родственника?

— Понимаю, ваше сиятельство.

— И что теперь от наших действий зависит, окажется ли ее доверие оправданным?

— Да.

Князь помолчал.

— В губернии вы привыкли действовать быстро. Сегодня же я вижу, что вы настаиваете на осторожности.

— Потому что однажды уже недооценил последствия изменения чужого маршрута.

— Тогда не допускайте второй ошибки.

— Постараюсь.

Он отпустил меня.

Я вышел во двор и нашел там Баранова. Пристав готовил новые поручения служителям, которым предстояло наблюдать за Шестовским хозяйством.

— Что теперь, Алексей Петрович? — спросил он.

— Теперь нам нужно выяснить, какие из задних помещений действительно заняты, кто их охраняет и можно ли войти туда, не дав преступникам времени увезти Коренева.

— Именно это я и собираюсь сделать.