След Змеи

Глава 1

Год Змеи, 484 г.

Ночной мрак накрыл просторы Вакбайской равнины, посреди которой на четырёх, расположенных друг напротив друга, холмах, вольно раскинулся город Кловонго.

Сейчас и без того тёмное небо над ним было затянуто пеленой медленно проплывавших туч, однако, несмотря на все признаки надвигающейся непогоды, дождя не было. После полуночи, тянувший на равнину со стороны гор Квейонг восточный ветер, окончательно стих, но в холодном воздухе по-прежнему ощущалось дыхание уходящего зимнего сезона дождей.

В пелене нависших над Кловонго туч изредка возникали просветы, сквозь которые пробивалось тусклое сияние растущей луны и немногих, ярко мерцавших в ночном небе, звёзд, однако их свет не мог разогнать сгустившуюся тьму. Город мирно спал, погружённый во мрак, и редко где можно было заметить мелькнувший огонёк. Разве что в горнах кузниц или очагах хлебопёков.

Обычно наружное ночное освещение использовали лишь во дворцах наместницы Кловонго и местной градоправительницы, но это было в порядке вещей, ибо в любое время суток здесь царила настороженно-деловая суета, присущая местам, где обычно находится сосредоточие власти.

Однако нынешней ночью горящие факелы и светильники разгоняли тьму, не только там, но и во дворе одного из самых красивых особняков Кловонго, принадлежащего главной зодчей города – Свуте дла-Анаушва, семья которой семь лет назад переселилась сюда аж из самого Вакбайо.

Особняк представлял собой двухярусное каменное здание, крытое черепицей из обожжённой глины, к задней стене которого примыкали хозяйственные пристройки.

Расположенный перед особняком двор и строения со всех сторон окружала высокая – в полтора человеческих роста – глинобитная стена, вдоль которой с внутренней стороны двора были установлены навесы, крытые плотными связками травы. В обращённой к улице стороне ограды находились широкие ворота, в правой створке которых была прорезана узкая калитка, служившая для повседневного прохода.

Вся передняя часть двора от ворот до крыльца была замощена тёсанными каменными плитами, за исключением небольшого палисадничка, разбитого вокруг растущей перед домом высокой акации-умсасане[1] с раскидистой кроной.

Сейчас во дворе особняка находилось не менее трёх десятков людей. Некоторые из них расположились под навесами у поддерживающих их столбов с закреплёнными на них факелами. Остальные, скучились вокруг трёх бронзовых треножников, на которые были установлены жаровнями с углями.

И лишь один человек не стоял спокойно на месте, вышагивая туда-сюда у подножия широких ступеней, ведущих на высокое крыльцо. Время от времени, он бросал короткие тревожные взгляды в сторону закрытых дверей дома и ставней на окнах, сквозь щели которых местами пробивались полоски света.

Мужчину звали Мфону, и он являлся младшим мужем хозяйки особняка. На вид ему было лет двадцать пять или чуть старше. Его одежда состояла из туники, подпоясанной тонким плетёным ремнём, и накинутой поверх неё накидке из шерсти. Ноги Мфону были обуты в кожаные сандалии на толстой подошве с закрытыми носками и пятками.

Волнение Мфону объяснялось тем, что сейчас, за закрытыми дверями особняка рожала его жена.

Сам Мфону происходил из семьи потомственных каменотёсов и резчиков. Впервые он увидел Свуту, когда та пришла к его матери договариваться о поставках облицовочной плитки. Высокая, красивая и стройная, она сразу покорила сердце юноши, который каждый раз неподвижно замирал при виде молодой госпожи зодчей. Её утончённый образ занимал все мысли молодого крепкого парня. Однако, даже в самых смелых своих мечтах Мфону не мог представить себе, что он когда-нибудь сможет стать её мужем.

Мфону прекрасно осознавал, что скромный юноша из простонародья, не чета, девушке из благородной семьи. К тому же, она была старше его по возрасту, и у неё уже был муж. И непростой, а происходивший аж из рода самой инкосики Димини, которой тот доводился родным племянником.

Потому-то Мфону неожиданно растерялся, когда мать призвала его к себе, и сообщила, что госпожа Свута выразила желание взять Мфону в мужья, и хотела бы узнать мнение сына. Это известие буквально оглушило парня, и он долго пытался сообразить, что к чему, прежде чем сумел дать внятный ответ.

Несмотря на то, что ему предстояло стать вторым мужем, Мфону согласился войти в семью Свуты.

Её старший муж, которого звали Ндаба, достаточно дружелюбно воспринял его появление и не выказал ему своей неприязни. Их брак со Свутой длился уже два года, но детей у них так и не было. Это печальное обстоятельство послужило одной из причин, почему она решила взять себе ещё одного мужа.

Через год после свадьбы, Свута родила от Мфону первого ребёнка в их семье – девочку, которой дали имя Нкува. Роды прошли тяжело, а их последствия неблагоприятно сказались на здоровье Свуты.

И вот, семь лет спустя, она снова забеременела. На этот раз, отцом ребёнка являлся Ндаба, который сейчас ожидал внутри особняка, в комнате, по соседству с той, где рожала Свута.

Мфону, на мгновение задержавшись, тяжело вздохнул, бросив очередной тревожный взгляд на закрытые двери дома, и вновь принялся вышагивать вдоль подножия ведущей на крыльцо лестницы.

У одного из поддерживающих навес столбов неподвижно застыли, прислонившись к нему спинами, двое мужчин в накидках, с некоторым любопытством наблюдавшие за метаниями Мфону.

По их одежде и внешнему виду можно было определить, что они принадлежат к сословию воинов. Подтверждением этому служило наличие у каждого из мужчин медного обручья на правом запястье, с изображением головы быка, указывающего, что его обладатель является десятником городской стражи Кловонго.

– Холодновато, – произнёс один из них и передёрнул плечами.

– Да, – согласился с ним второй и цепким, оценивающим взглядом окинул двор.

Заметив, что никто на них не обращает внимания, он сунул руку под полу накидки и быстро отстегнул висевшую у него на поясе небольшую бутыль-калебас, сделанную из сухой тыквы. Выдернув деревянную затычку, мужчина поднёс её горлышко ко рту.

Выпив, он передал калебас своему товарищу, который, сделав несколько больших глотков, вернул тыквенную бутыль владельцу.

– Твоя-то тоже здесь? – спросил тот у приятеля, пряча калебас под накидку, и запахиваясь поплотнее.

– Ага. Вон она, – отозвался его друг, указывая на полноватую женщину, стоящую возле одного из треножников вместе с пятью товарками, среди которых своим видом выделялась женщина-воительница по имени Млаана дла-Зарунга.

Запястье и кисть её правой руки закрывала защитная перчатка, выделанная из львиной кожи, с нашитыми на неё бронзовыми чешуйками. Открытыми оставались лишь самые кончики пальцев. Наличие подобной перчатки свидетельствовало о принадлежности её носительницы к сестринству «львиц», составлявших костяк полков пеших воительниц вакбайского войска.

Внезапно со стороны дома послышался какой-то шум. Мгновением спустя резные двери особняка распахнулись и на верхнюю ступеньку крыльца вышел высокий, широкоплечий мужчина с наголо обритой головой, в накидке из шкуры медоеда, наброшенной поверх туники из крашеной в зелёный цвет ткани, перехваченной широким поясом из буйволиной кожи. На ногах у него были сандалии, подобные тем, что носил Мфону.

Это был Ндаба – сотник городской стражи Кловонго и старший из двух мужей госпожи Свуты.

Остановившись у самого края ступеньки, он вскинул руки вверх, привлекая внимание собравшихся во дворе людей. В отсвете пламени факелов тускло блеснули бронзовые наручи на запястьях.

– Дочь! – громко воскликнул Ндаба, и в его голосе прозвучала неподдельная радость. – Знайте все! С благословения Великой Праматери народа амгуни, благородная госпожа Свута дла-Анаушва благополучно разрешилась от бремени дочерью!

Прокричав это известие ожидавшим во дворе людям, он сбежал по ступенькам вниз.

Первым, кто поздравил его, оказался Мфону.

– Клянусь духом Праотца-Строителя, я не сомневался ни в ней, ни в тебе, брат! – сказал он, дружески похлопав по плечу «старшего собрата по жене». – Поздравляю!

– Благодарю тебя, Мфону, – ответил Ндаба, счастливо улыбаясь. – Теперь у твоей Нкувы будет младшая сестра.

– Да пребудет с вами Туна-Защитница, мужья Свуты! Как прошли роды? Здоров ли младенец? Как она сама? – закидала обоих мужчин вопросами, подошедшая к ним, Млаана.

– И тебя пусть она не оставит своим вниманием, дочь Зарунги, – отозвался Ндаба. – Про то, как прошли роды не знаю… Меня пустили лишь посмотреть, когда всё закончилось. Могу только сказать, что Свута с ребёнком сейчас отдыхают.

– Это правильно, что отдыхают, – одобрительно заметила одна, из подошедших вслед за воительницей, женщин.

Сердито нахмурясь, она оглянулась назад, пытаясь взглядом отыскать своего мужа. Но тот, вместе с товарищем, уже проталкивался сквозь обступивших Ндабу людей с другой стороны.

Последний, заметив обоих десятников ополчения, шагнул им навстречу и широко раскинув руки обнял подошедших мужчин. Выслушав сбивчивые поздравления своих подчинённых, Ндаба сначала громко поблагодарил их, а затем, склонив голову к ним, тихонько прошептал:

– Уже сегодня… После полудня в «воинском доме правой руки». Не скупитесь, всё оплачу.

По лицам обоих мужчин расползлись радостные улыбки.

– Клянусь всеми Тремя Праотцами, я как чуял, что нам точно перепадёт отпраздновать, – довольно произнёс один из них, толкнув приятеля в бок локтем, когда Ндаба отошёл в сторону, чтобы принять поздравления от других людей.

Когда заволокшие небо тучи постепенно стали расходится, а восточная часть небосклона окрасилась в серые тона подступающего рассвета, из дверей особняка вышла пожилая женщина с усталым лицом.

Спустившись по ступенькам, она подошла сзади к Ндабе и дотронулась до него рукой, обратив на себя его внимание. Тот, обернувшись, склонился к ней.

Женщина что-то проговорила ему на ухо, после чего он выпрямился и громко возвестил:

– Я благодарю вас, друзья мои, за то, что пришли сюда поддержать нашу семью! Повитуха разрешила близким войти в дом, а всех остальных я приглашаю на праздник, который состоится через три дня – после того, как пройдёт обряд наречения имени новорождённой.

Выслушав очередную волну благостных пожеланий от присутствующих и ещё раз поблагодарив их, Ндаба, сопровождаемый Млааной и ещё несколькими наиболее близкими подругами Свуты, направился в дом, а Мфону остался во дворе, чтобы проводить уходящих гостей.

* * *

Два дня спустя семейство благородной госпожи Свуты в полном составе отправилось к местному храму Великой Праматери, чтобы провести обряд наречения имени новорождённой.

Свута вышла из дома на крыльцо, держа на руках, тихо посапывающего младенца.

Это была высокая стройная женщина с худощавым лицом, на котором выделялся нос с небольшой горбинкой. Её, заплетённые во множество мелких косичек, волосы были собраны в тугой узел на затылке. Тёмная кожа Свуты отливала красноватым оттенком, характерным для чистокровных представителей народа амгуни.

Рядом с ней стояла её старшая дочь – Нкува, которой недавно исполнилось восемь лет. Девочка то и дело приподнималась на носки, чтобы лишний раз взглянуть на чёрное сморщенное личико своей, недавно появившейся на свет, сестрёнки.

Несмотря на ясную погоду и вовсю сиявшее в небе весеннее солнце, в воздухе всё ещё ощущалась прохлада, а потому Ндаба, озаботясь сохранением здоровья Свуты и новорождённой, настоял на том, чтобы жена с младенцем отправились к святилищу в крытых носилках.

Во дворе храма Великой Праматери к ним присоединились Млаана и ещё несколько приглашённых свидетельниц из числа наиболее близких подруг.

Само святилище представляло собой высокое четырёхугольное здание, возведённое на массивном каменном основании и увенчанное округлой конусообразной крышей из плотно пригнанных друг к другу гладко тёсаных плиток белого известняка.

Прижимая к груди драгоценный свёрток с младенцем, Свута в сопровождении жрицы поднялась по ступеням и очутилась перед распахнутыми настежь дверьми храма, по обеим сторонам которых стояли две вооружённые привратницы.

Следом за ней по лестнице поднимались: старшая дочь Свуты – Нкува, оба её мужа, Млаана и остальные. Все они держали в руках пучки ярко красных гвоздик, служивших жертвенным подношением божественной родоначальнице народа амгуни.

Войдя внутрь храма, они очутились в просторном помещении с высоким сводчатым потолком. У противоположной входу стены на невысоком основании стояло каменное изваяние Великой Праматери.

По обе стороны от него были установлены жертвенники из бронзы, представлявшие собой большие блюда, закреплённые на высоких треногах.

По знаку помощницы жрицы, Свута и её домочадцы поочерёдно подходили к ним и возлагали, принесённые с собой в качестве подношения, пламеневшие багрянцем цветы.

Проводившая обряд жрица забрала из рук Свуты младенца и осторожно положила его у ног изваяния Великой Праматери. Затем она обернулась к стоящим позади неё родителям новорождённой и тихим, едва слышным голосом, вопросила:

– Какое имя вы избрали для дочери?

– Мы хотели бы назвать её Анаушва, – шепнула ей в ответ Свута. – В честь моей матери.

Стоящий рядом с ней Ндаба, согласно кивнул, подтверждая слова жены.

Жрица также кивнула им в ответ – мол, поняла. Вскинув руки, она принялась певуче произносить слова обращения к Великой Праматери, прося у неё благословения для новой дочери народа амгуни.

Закончив читать молитву, жрица уже было хотела коснуться ребёнка и произнести имя новорождённой, как стоящий рядом жертвенник с цветами гвоздики внезапно опрокинулся и из-под него выползла большая чёрная змея – томуна, известная своей ядовитостью и непредсказуемостью поведения.

Зло зашипев, она приподнялась, опираясь на хвост и высоко подняв свою плоскую треугольную голову. В её широко раскрытой пасти виднелись смертоносные клыки, между которыми мелькал чёрный раздвоенный язык.

Несколько долгих мгновений томуна смотрела своими холодными глазами на застывших в ужасе людей, словно раздумывая – стоило ли ей нападать на них или нет, после чего закрыла свою клыкастую пасть, стремительно развернулась и уползла в дальний угол храма, скрывшись в тёмной щели между двумя плохо подогнанными друг к другу каменными плитами.

– Несомненно это было знамение, ниспосланное Великой Праматерью, – прошептала жрица и, облегчённо выдохнув, обратилась к перепуганным родителям девочки:

– Видно она хотела почтить обряд наречения вашей дочери, явившись сюда в облике божественной змеи. Сама я не могу, да и не смею, истолковать её волю, а потому прежде, чем завершить торжество, надо обратиться к гадателям.

Она взяла на руки младенца и передала его встревоженной Свуте, после чего взмахом руки подозвала к себе помощницу и, склонившись, что-то прошептала ей на ухо. Та пару раз кивнула в ответ, после чего быстрым шагом направилась к выходу из храма.

– Я решила пригласить кого-нибудь из гадателей сюда, – пояснила жрица, обратившись к Свуте и остальным. – Пусть придёт и сам увидит то, что здесь произошло.

Ждать пришлось недолго.

В храм размеренным шагом вошёл пожилой мужчина. Его короткие седые волосы курчавились мелкими завитушками на голове, переходя на висках в обрамлявшую лицо бородку, которую дополняли усы.

– Да пребудет с вами благословение Великой Праматери, – произнёс он, вскинув правую руку в приветственном жесте, и обводя своим цепким взглядом всех, кто присутствовал в храме.

– И тебя пусть она не оставит своей милостью, почтенный Квомбе дод-Нкайя, – поспешила поприветствовать его жрица.

Она тут же принялась рассказывать ему о произошедшем, призывая в свидетели своих слов всех присутствующих.

– Откуда здесь взяться чёрной томуне? Посреди города? А тем более в храме? – недоумённо спросил Квомбе, выслушав жрицу. – Насколько я знаю, эта змея обитает в северных саваннах, а в наших местах она редко встречается.

– Просто обычно мало кто выживает после такой встречи, – язвительно заметила, стоящая позади Свуты, Млаана, – потому-то и редко…

Гадатель только хмыкнул в ответ и на какое-то время задумался, а затем произнёс:

– Сдаётся мне, что это действительно не совсем обычная змея, а посланница от самой Великой Праматери. Вот только в чём заключается смысл её появления здесь? И как правильно истолковать ниспосланное знамение, дабы оно пагубно не отразилось на судьбе девочки.

– Да, да, – обеспокоенно закивала Свута, баюкая на руках дочку. – Я не хочу, чтобы это принесло беду моей малютке.

– Заметил ли кто из вас что-нибудь необычное в этой змее? – обратился Квомбе к присутствующим, но все только пожимали плечами и переглядывались между собой.

– Я заметила, – внезапно отозвалась Млаана. – У неё сверху на голове был узор вроде венчика.

– Венчика? – уточнил гадатель.

– Да, – подтвердила воительница. – Небольшой такой, но приметный. Золотистого цвета.

– Вот как? Большая чёрная томуна с золотым венцом на голове, – пробормотал Квомбе себе под нос, в задумчивости оглаживая свою седую бородку.

Подойдя к опрокинутому змеёй жертвеннику, он простёр над ним руки с раскрытыми ладонями и неподвижно застыл. Зрачки его глаз расширились, как у кошки, а на лицо легла печать отрешённости.

Несколько долгих мгновений Квомбе недвижимо стоял на месте, уставив свой взгляд в пространство, словно созерцая нечто незримое, скрытое от глаз посторонних.

Наконец, гадатель тряхнул головой, сбрасывая с себя оцепенение, и подал знак жрице, чтобы она вновь приступила к совершению обряда. Та забрала у Свуты новорождённую девочку и положила к ногам изваяния Великой Праматери.

Встав рядом с жрицей, Квомбе развернулся к остальным присутствующим и торжественно произнёс:

– Нынче наступил год Чёрной Змеи, а потому неудивительно, что Великая Праматерь избрала своей посланницей томуну, но не простую, а отмеченную знаком власти. Её появление во время обряда есть знак того, что девочке нужно дать имя в соответствии с божественной волей, а потому, я предлагаю наречь её – Томкоси или «Царственная Змея».

– «Царственная Змея»? – уточнила жрица. Гадатель утвердительно кивнул.

Склонившись над новорождённой, жрица коснулась её лба кончиками пальцев и громко, чётко выговаривая каждое слово, произнесла:

– По воле Великой Праматери нарекаю это дитя народа амгуни именем Томкоси. Томкоси дла-Свута.

[1] Умсасане – дерево с большой или средней кроной, произрастающее главным образом в саванне и полупустынях. Среди учёных мужей Мургэра известна как акация кручёная.

Глава 2

Год Змеи, 484 г.

Сезон дождей подходил к концу. Весенние туманы наползали с океана, закрывая серой пеленой от солнечных лучей влажную землю. Сейчас для обитателей самого большого на побережье страны Мьямбане города Кешеке и его окрестностей они служили напоминанием о благополучно пережитом ими времени бурь и ненастья, одновременно принося с собой тревогу и неуверенность в завтрашнем дне.

Дозорные, стоявшие на высоких городских башнях и протянувшихся цепочкой вдоль побережья вершинах прибрежных утёсов, напряжённо вглядывались в клубящуюся над водными просторами серо-молочную мглу – не покажется ли где хищный, окованный бронзой бивень боевого корабля, либо верхушка мачты, ибо с приходом весны наступила пора, когда с океана может внезапно нагрянуть беда. Потому-то кучи облитого горючим жиром хвороста и жаровни с тлеющими углями были всегда наготове.

Однако нынешней весной жители Кешеке ожидали для себя куда более худшей беды, чем внезапный набег морских разбойников из Моксоро или Габасана. Ждали войны.

Ещё прошлой осенью совет городских старейшин отменил привилегии для торговцев из Вакбайской державы и обложил их дополнительными пошлинами. И это после того, как сами жители Кешеке вот уж второй раз как на полгода задерживают выплату даней, вызывая недовольство вакбайской посланницы!

Кому другому эти воинственные бабы-амгуни не спустили бы нарушения договоров о торговле и добрососедстве, но до сих пор главе совета старейшин Кешеке – индуне Эгвурну[1] – каким-то чудом удавалось сохранять и без того шаткий мир с Вакбайской державой.

Обеспокоенные люди собирались на перекрёстках улиц и на площадях у торговых рядов на площадях, обсуждая слухи о последних событиях на востоке страны Мьямбане, где против владычества Вакбайо восстали племена чеба. Многие судачили о новых требованиях, выдвинутых вакбайской посланницей правителям Кешеке в связи с неуплатой ими дани вовремя.

В частности передавали, что представители торговой общины и главы знатных родов накануне обратились с просьбой к Эвгурну немедленно собрать заседание совета старейшин Кешеке, дабы обсудить вопрос сбора необходимых средств за счёт городской казны и не вводить новые налоги и пошлины.

Простолюдины, на чьей жизни сбор дани отражался сильнее всего, громкими криками одобряли это решение.

– Сейчас вакбайцы сцепились с племенами воинственных чеба, и им нынче не до нас, – толковали одни. – Можно было бы и придержать дань, а то и вовсе…

Они умолкали, недоговаривая и боясь до конца высказать мысль о том, что пора бы разорвать все ранее заключённые договора с Вакбайо и избавиться от опеки могущественного соседа.

– Всё плати, да плати этим амгуни! Словно акул кормим! – громко возмущались другие. – Сколько ж можно?!

– О налогах, о налогах-то что слышно?! – волновалось большинство собравшихся. – Сбавят или нет?!

– Наши старейшины больше думают о том, как сохранить свои богатства, чем о нас! – надрывно кричал какой-то рыбак, на котором из одежды была лишь грязная, заляпанная рыбьей слизью и чешуёй, набедренная повязка с передником. – Клянусь всеми четырнадцатью плавниками божественной Мохентаревы, их рабы скоро сытнее нас есть будут!

Людей на улицах Кешеке становилось всё больше. К собравшимся присоединялись всё новые и новые горожане. Толпа постепенно росла, полнилась подходившими людьми.

Кто-то пустил слух о том, что старшины ремесленников и рыбаков собираются в доме главы общины гончаров Аканхуба и надо идти туда. Толпа взволнованно качнулась, а затем медленно потянулась в сторону городской окраины Кешеке, где обитали гончары и глиномесы.

Тем временем, на другом конце города, к особняку богатого торговца зерном Бутахурга тоже стекались люди. Вот только никто из них не кричал и не размахивал руками. Эти шли степенно, держась друг друга; бедно одетых людей или оборванцев среди них не было.

Стоящие перед воротами вооружённые длинными кинжалами и боевыми топорами привратники не каждого пускали во двор. Ну, а тем, кто проходил внутрь, они уважительно кланялись.

Сам хозяин, полный мужчина средних лет, в шелковом узорчатом одеянии, стоял на высоком крыльце. Радушно приветствуя прибывших, он лично провожал каждого из них в гостевую залу, расположенную на первом ярусе особняка.

Сейчас в дом к Бутахургу стекался цвет купечества и городской знати Кешеке. Здесь уже находились прибывшие сюда загодя представители богатых землевладельцев, чьи поместья располагались на принадлежащих городу землях. Присутствовали также старшины общины златокузнецов, ростовщики и кохлурцы-менялы.

Когда все, кого здесь ожидали, собрались, со своего места поднялся худой, нескладный человек, с недовольно нахмуренным лицом. В руках он держал толстый свиток папируса. Присутствующие узнали в нём городского казначея Звумбе.

По сравнению с другими одет тот был довольно скромно и украшений не носил, за исключением массивного перстня на левой руке. Перстень был выполнен в виде маленькой змейки, трижды обернувшейся вокруг фаланги пальца и кусающей свой собственный хвост.

То и дело заглядывая в свои записи, Звумбе подробно ознакомил присутствующих с состоянием дел в казне. По его словам, имеющихся в ней средств не хватало для того, чтобы полностью покрыть расходы, связанные с выплатой причитающейся дани Вакбайо. В завершение своего выступления он озвучил суммы, которые необходимо было собрать со всех городских и сельских общин Кешеке.

Присутствующие внимательно выслушали Звумбе, а потом принялись обсуждать озвученное им. Все единодушно высказывали осторожные сожаления по поводу того, что городу придётся передать названные казначеем суммы в руки вакбайцев. Ах, если бы…

Наконец, раздались более решительные голоса, предлагавшие расторгнуть договор с Вакбайской державой и избавиться от обременительной дани.

– Отказать-то в выплате дани, можно, – задумчиво ответил им пожилой глава общины златокузнецов, оглаживая свою седую бородку. – Да как бы хуже ни вышло… Войны бы не надо…

– Хуже не будет! Клянусь Мохентаревой! – решительно заявил хозяин дома, вскинув вверх раскрытую ладонь. – Мне стало известно, что нынешнюю ма-инкосику Вакбайо призвала к себе их Великая Праматерь, и теперь, когда её душа отправилась в Нижний Мир, бабам-амгуни будет не до нас. Сейчас они будут заняты выборами новой верховной правительницы и делить власть между собой.

– Не думаю, что это породит смуту в Вакбайо, – возразил ему один из купцов. – По слухам, там уже всем заправляет некая Лангкуви, которую, скорее всего, и изберут в ма-инкосики.

– Возможно, – согласился с ним Бутахург. – Да только не следует забывать про то, что правительницы Вакбайо отправили на восток два больших войска на подавление выступивших против них чеба. Сдаётся мне, что всё же нынче вакбайцам будет не до нас. Особенно сейчас. И есть ещё одно…

Он на мгновение умолк, как бы про себя решая, стоит ли продолжать, после чего всё же досказал:

– Мои кохлурские друзья заверили меня, что не оставят нас наедине с нашей «бедой». Они готовы прислать воинов и корабли, если мы решимся сбросить вакбайское ярмо со своей шеи.

Сказанное Бутахургом заставило собравшихся призадуматься. Это уже не просто разрыв отношений с могущественной Вакбайской державой, а полноценная война с народом амгуни.

– Только представьте себе, какие выгоды мы получим, избавившись от навязанного нам Эвгурном и его присными союза с вакбайцами?! – поддержал выступление Бутахурга один из присутствующих здесь богатеев.

Некоторые уже про себя прикидывали: каково будет, если не платить дань вакбайцам, а налоги для простолюдинов оставить те же. Ну, может быть, чуть-чуть снизить…

От таковых мыслей у многих разгорались глаза, а кровь начинала быстрее бежать по жилам.

– Досточтимый Бутахург сказал верные слова, – заговорил Ондомбо, тучный пожилой человек в красной шелковой тунике и золотой цепью на груди. Присутствующим он был известен как самый богатый судовладелец Кешеке, основным доходом которого являлась работорговля. – Союз с Вакбайо давно изжил сам себя. Да, когда-то мы нуждались в защите от наших соседей и правительницы амгуни тогда пришли нам на помощь. Но, с тех пор вешние ручьи унесли в океан много воды. Сейчас никакое из окрестных племён не осмелится угрожать нам на суше, разве что только сами вакбайцы. А вот в океане…

Он на мгновение прервался, обведя взором своих больших глаз присутствующих, которые внимательно слушали его речь, а затем продолжил:

– Посудите сами, достопочтенные… Нынче большую часть наших товаров мы либо сами вывозим на торговых судах, либо их покупают кохлурцы. Будем честны, благосостояние многих здесь присутствующих зависит от того, сколько товара возьмут покупатели и какую цену дадут за него. Насчёт стоимости, я понимаю так, что разумные люди всегда смогут договориться между собой. Но ведь товар-то надо не только продать, но и доставить до места в целостности и сохранности. Вот тут-то и кроется главная опасность для нашей торговли – разбойные габасанцы и прочие морские грабители. Все вы хорошо знаете, насколько велик убыток от них. Думаю, все согласятся со мной, если я скажу, что нам необходимо обеспечить защиту наших торговых судов от нападений. Вот и возникает вопрос: какую помощь могут оказать нам в этом деле вакбайцы?

– Да никакой! – воскликнул сидевший рядом с Ондомбо купеческий старшина. – У них ведь нет кораблей. Вообще никаких. Зато пошлину за торговлю в Унионго и других местах на побережье они берут со всем удовольствием.

– Верно, – кивнул Ондомбо. – Вот и приходится нашим кормчим платить кохлурцам за то, чтобы они могли ходить по океану под охраной их боевых кораблей. Клянусь Мохентаревой, если бы те являлись нашими союзниками, то можно бы было договориться с ними о защите наших торговых судов или хотя бы о том, чтобы снизить плату за их охрану.

– Достопочтенный Ондомбо верно сказал насчёт кохлурцев. Союз с ними сулит нам немало выгод. Но всё же, я бы не стал сбрасывать до конца со счетов вакбайских инкосик, – высказал свое мнение глава общины златокузнецов. – Было бы неплохо прийти к соглашению с ними. Особенно насчёт пошлин.

Следом за ним стали поочерёдно высказывать свои соображения те, кто ещё не выступал. Все их речи, в той или иной степени касались торговли и будущего самого Кешеке.

Совещание окончилось только под вечер.

Собравшиеся в особняке Бутахурга богатеи, договорились вновь просить индуну Эвгурна созвать общегородской совет старейшин для обсуждения вопросов о пошлинах и выплате дани вакбайцам. Также, следовало как можно скорее тайно отправить доверенных людей к кохлурскому послу – дабы выяснить, как и какую поддержку смогут оказать Кешеке «правящие мужи Кохлура», ежели вдруг им придётся вести войну с вакбайцами.

* * *

Дня два спустя к зданию, где заседали городские старейшины, направилось шествие, возглавляемое наиболее знатными и уважаемыми жителями Кешеке и окрестных селений. Следом шли купцы, зажиточные горожане и служители различных божеств, а за ними валила толпа простонародья.

По мере приближения к зданию городского совета к шествию присоединялись новые группы людей. Человек с опытным взглядом мог бы заметить, что некоторые из них старались скрыть под одеждой кинжалы, короткие дубинки и даже топорики.

Стражники, охранявшие вход в здание городского совета Кешеке, пустили внутрь только избранных представителей из числа горожан. Остальных они оттеснили от широких дверей, и толпа застыла в ожидании.

Переговоры со старейшинами ни к чему не привели. Возглавлявший их индуна Эвгурн согласился собрать расширенное заседание городского совета, но наотрез отказался обсуждать вопросы о снижении выплат дани вакбайцам.

– Клянусь Мохентаревой, я ничего не хочу слышать об этом! – заявил он «народным» представителям. – Мы и так прижали вакбайских купчих, подняв пошлины на часть их товаров! Чего же вам ещё нужно?

Эвгурн отчаянно боялся войны с могущественной державой амгуни и никакие доводы не могли склонить его к разрыву договоров с правительницами Вакбайо. Мало того, он подтвердил своё намерение «изыскать» дополнительные средства, дабы удовлетворить требования вакбайской посланницы.

Известие об этом всколыхнуло людей. В толпе раздавались возмущённые призывы к немедленной расправе с засевшими в совете старейшин предателями.

– Долой предателей! Смерть изменникам! – громко выкрикнул из задних рядов чей-то голос, подхваченный в разных местах, а следом, в стоявших у входа в здание стражников, полетели камни.

Те сначала загораживались большими овальными щитами, но, в конце концов, они не выдержали и пустили вход свои короткие копья с широкими наконечниками. Мостовая перед зданием городского совета Кешеке окрасилась кровью. Со стороны ближайшего «воинского дома» к месту схватки уже спешили вооружённые до зубов стражники и тогда толпа отступила, унося с собой тела убитых.

После этого в городе воцарилось обманчивое спокойствие. Горожане разошлись по домам, и со стороны могло показаться, что Кешеке совсем обезлюдел. Закрылись лавки купцов и мастерские. С улиц и площадей города исчезли не только торговцы и водоносы, но даже сидевшие у входа в храм Мохентаревы нищие попрошайки, которых не могли согнать с места ни летний зной, ни холодные ливни в сезон дождей.

Так продолжалось до самого вечера, но как только кроваво-красный закат окрасил небо и над городом сгустились вечерние сумерки, Кешеке оказался охвачен всеобщим восстанием.

Улицы внезапно наполнились вооружёнными людьми. Их возглавили торговец зерном Бутахург и старшина рыбаков Умколон, чьи имена повстанцы громко выкрикивали, размахивая зажжёнными факелами.

Сначала восставшие захватили все городские ворота и гавань, где к ним примкнули портовые грузчики и рыбаки.

Затем в их руках оказались «воинские дома», расположенные внутри города. Там к ним присоединились кохлурские наёмники из состава городской стражи, накануне подкупленные менялами и ростовщиками. Они помогли повстанцам, перебив стражников, оставшихся верными городским властям.

Наконец, крупный отряд мятежников во главе с Аканхубом напал на особняк Эвгурна, но с налёта захватить жилище ненавистного индуны гончарам и присоединившимся к ним прочим горожанам из числа простолюдинов не удалось.

Несмотря на ночное время, его обитатели успели подготовиться к бою. Отчаянно защищаясь, они отразили два приступа, а нападавшие понесли тяжёлые потери. Мостовая перед особняком Эвгурна была завалена трупами, меж которых в ночной темноте ползали стонущие от боли раненые.

Одновременно с этим, остальные отряды повстанцев направились в другие части города, дабы захватить проживавших там приверженцев Эвгурна и других представителей власти.

Тем временем Бутахург и возглавлявший рыбаков Умколон расположились на втором ярусе захваченного их людьми здания городского совета. Отсюда они стали руководить действиями повстанцев.

Вскоре им доставили известие о том, что окрестные землевладельцы готовы поддержать их выступление. Это воодушевило предводителей мятежа, опасавшихся, что Эвгурн и сохранившие ему верность старейшины призовут себе на помощь воинов из предместий и окрестных селений.

– Клянусь Мохентаревой, нам необходимо как можно быстрее покончить с Эвгурном и его прихвостнями! – заявил Бутахург, обращаясь к собравшимся единомышленникам.

– Боюсь, Аканхуб и его гончары сами не справятся, – угрюмо возразил ему Умколон. – Всё-таки Эвгурн и его телохранители настоящие воины, а не…

Старшина рыбаков не договорил, но все и так поняли, что тот хотел сказать.

Бутахург согласно кивнул и, немного подумав, предложил:

– А что, если отправить на помощь к Аканхубу и его людям кохлурских наёмников? Они опытные бойцы и всё сделают быстро.

Его слова получили полное одобрение, и, вскоре, в сторону, где располагался особняк Эвгурна, направился отряд из двух сотен отборных кохлурских воинов.

Получив подкрепление, повстанцы пошли на приступ. На этот раз, впереди кое-как вооружённых простолюдинов, шли воины в шлемах, с щитами и копьями.

После непродолжительной схватки им удалось преодолеть внешнюю стену и взломать топорами ворота. Створки распахнулись, и целая толпа мятежников с дикими воплями хлынула во двор, где завязалась кровавая схватка.

Встретившие их у крыльца Эвгурн и три десятка его телохранителей дрались не на жизнь, а на смерть. Рядом с ними сражались родственники и домочадцы хозяина.

Наконец, последний из защитников пал, и восставшие, выбив закрытые двери, ворвались внутрь особняка. Сначала оттуда послышался грохот падающей мебели, а затем раздались отчаянные женские крики и пронзительный визг детей, которые вскоре смолкли.

После истребления индуны Эвгурна и его приближённых с их семьями, повстанцы обрушили свою ярость на проживавших в Кешеке выходцев из Вакбайо.

Представителей народности амгуни и их сторонников убивали повсюду, где только могли их застать. Озверевшие повстанцы врывались в принадлежавшие им дома, особняки и торговые лавки. Не щадили никого и ничего. Подчас вырезались целые семьи. Так погибла вакбайская посланница, все её телохранительницы и домочадцы.

Правда, мятежникам пришлось заплатить за это весьма высокую цену, усеяв своими телами двор и внутренние помещения особняка, где располагалось посольство Вакбайо.

Тем из амгуни, кому посчастливилось чудом уцелеть, пришлось бежать прочь из Кешеке. Однако выбраться из города и избежать заранее устроенных повстанцами засад в предместьях удалось немногим. Ну, а добраться невредимыми до границы вакбайских владений удалось лишь считанным единицам.

Они-то и доставили наместнице ближайшего, принадлежащего вакбайцам города, называвшемся Пулола, страшную весть об устроенной бойне и истреблении всех амгуни в Кешеке.

[1]Индуна – высшее должностное лицо у народов Мьямбане, Одисана и Кохлура.

Глава 3

Год Змеи, 484 г.

Созданная народом амгуни Вакбайская держава представляла собой государство, включавшее в свой состав срединные и западные земли страны Мьямбане, а также несколько южных областей на её побережье.

Столицей державы амгуни являлся давший название их государству город Вакбайо, расположенный в среднем течении большой многоводной реки Икеланги, на левом берегу – там, где в неё впадал Цветочный Ручей.

Главной особенностью государственного устройства Вакбайской державы является то, что власть в стране принадлежит женщинам – правительницам, именуемым инкосиками. Они возглавляют наиболее знатные роды и семейства амгуни, зачастую включавшие в себя несколько отдельных семей. Как правило, инкосики назначаются правительницами отдельных областей и занимают высшие государственные посты в Вакбайской державе, а также командуют войсками.

Главой государства амгуни является верховная правительница или ма-инкосика – первая по положению из семнадцати владычиц, иногда прозываемая «матерью цариц амгуни». Она возглавляет государственный совет Вакбайо и ведёт его заседания. Её голос учитывался как «тройной» при голосовании в государственном совете страны, тогда как голоса остальных инкосик приравнивались к «двойным».

Вторыми по значимости являются женщины, носящие звание «первородных дочерей амгуни», получившие его либо из-за своего благородного происхождения, являясь близкими родственницами правительниц Вакбайо, либо за проявленные ими какие-либо выдающиеся заслуги. Они обладали правом «одного голоса» при вынесении решений на заседаниях государственного совета.

Несмотря на то, что вся власть в Вакбайо принадлежит женщинам, мужчины-амгуни отнюдь не являются рядовыми исполнителями их воли. В первую очередь, они служат в войске, занимая там высшие командные посты наравне с представительницами противоположного пола. Более того, жрецами одного из наиболее почитаемых амгуни божеств – богини войны Туны-Защитницы – могут быть только мужчины.

Недавно избранной верховной правительнице Вакбайо – ма-инкосике Лангкуви дла-Тусенгви, недавно исполнилось сорок два года. Это была умная волевая женщина, умевшая просчитывать свои действия далеко вперёд и предугадывать намерения своих противников.

У неё было трое мужей, самый первый из которых погиб прежде, чем она взяла себе двух последующих. От них Лангкуви родила шестерых детей, из которых выжили и выросли лишь три дочери и один сын, двое других – девочка и мальчик скончались ещё во младенчестве.

Её старшая дочь и наследница, наречённая Зумлой в честь её прабабки, сейчас находилась со своей семьёй далеко от Вакбайо – на границе с племенами ченкошей, возглавляя в качестве наместницы один из расположенных там военных краалей[1].

Несмотря на частые роды, Лангкуви сумела сохранить своё женское обаяние и красоту. У неё было красивое, с правильными чертами, утончённое лицо с прямым носом и большими глазами, а также стройная, прекрасно сложенная фигура, с высокой грудью и округлыми бёдрами.

Многие мужчины по-прежнему невольно заглядывались на верховную правительницу Вакбайской державы. Да и сама она вела отнюдь не затворнический образ жизни: оба мужа ма-инкосики – и Гвелан, и Млагоза – не жаловались на отсутствие внимания к ним с её стороны.

Помимо красоты, Лангкуви обладала ясным умом и твёрдой волей. Но главным её достоинством был дар «видения» духовной сущности других людей, проявляющейся в виде некоего, незримого обычному глазу, сияния, окутывающего голову и тело человека. По его цвету и колебаниям Лангкуви всегда могла определить, когда её собеседник лжёт, а когда говорит правду.

Она тщательно скрывала свой дар от окружающих, включая и самых близких к себе людей. Это было её тайное преимущество, позволявшее ей сохранять свою власть над ними.

Такова была женщина, ставшая у кормила власти в Вакбайской державе народа амгуни в эти нелёгкие времена.

* * *

Известия о событиях в Кешеке достигли Вакбайо на третий день после избрания Лангкуви ма-инкосикой.

Она, совместно с Гвеланом и Млагозой, сидела за столом, накрытым для завтрака, неторопливо беседуя с обоими мужьями, когда их разговор неожиданно прервала вошедшая в зал одна из её телохранительниц.

– Прибыла вестница из Пулолы, моя ма-инкосика. Требует, чтобы немедленно пустили к тебе. Говорит, что у неё срочные вести, – доложила она.

– Хм, срочные? – хмыкнула Лангкуви, оглянувшись на замолчавших мужей. – Ладно, зови.

Перед ними предстала воительница, с ног до головы покрытая дорожной пылью и грязными разводами на лице. Та, будучи в полном изнеможении, пошатываясь и спотыкаясь на каждом шагу, брела по залу, поддерживаемая под руку старшей телохранительницей ма-инкосики.

Когда они подошли ближе, её затуманенный взор остановился на Лангкуви, которая невольно затаила дыхание от недобрых предчувствий.

– Говори! – приказала верховная правительница.

– В Кешеке мятеж, моя ма-инкосика, – тяжко дыша, прохрипела вестница. – Посланница и все наши люди убиты.

– Когда?

– Шесть дней назад, моя ма-инкосика. Меня отправила к тебе с этой вестью наместница из Пулолы, чтобы ты узнала о случившемся.

– Кто стоит во главе мятежа? – спросила Лангкуви, вставая на ноги.

– Некие Бутахург, Аканхуб и Умколон.

– А глава городского совета индуна Эвгурн?

– Убит, моя ма-инкосика. Как и все остальные, верные…

Выслушав вестницу, Лангкуви решила действовать незамедлительно.

Она поручила своему старшему мужу Гвелану отправить вестниц к остальным правительницам Вакбайо с просьбой – как можно скорее прибыть в Храм Гвоздик, где должно было состояться срочное заседание государственного совета. Ну, а Млагоза должен был пригласить туда главного жреца богини Туны – досточтимого Даана.

Наскоро собравшись, Лангкуви вышла во двор, где её уже ожидали крытые носилки и десяток телохранительниц.

– В Храм Гвоздик, – велела она. Восемь крепких рабов-носильщиков подняли на свои плечи длинные шесты, на которых был установлен кузов с ложем внутри, и мерно зашагали к воротам.

От дворца ма-инкосики до Храма Гвоздик было не так далеко, и вскоре Лангкуви, сопровождаемая двумя жрицами, поднималась по ступеням главного святилища Вакбайо. Взойдя на расположенную перед входом площадку, она подошла к его дверям, возле которых стояли в полном боевом облачении две вооружённые стражницы из числа «чёрных пантер» и две храмовые привратницы.

Миновав их, Лангкуви прошла внутрь и направилась к месту, где проходили заседания государственного совета Вакбайской державы.

Главный зал Храма Гвоздик, представлял собой большое просторное помещение с высоким сводчатым потолком, в котором разом могло поместиться до полутысячи человек.

Зал был разделён двумя рядами массивных каменных столбов на две неравные половины. В его «малой» – расположенной ближе к жертвенным алтарям – части обычно проходили заседания государственного совета Вакбайской державы.

Изнутри стены храма были облицованы плитами из белого и розового мрамора, добытого в каменоломнях гор Квейонг, а поддерживающие потолок столбы – плитками пёстрого змеевика.

В потолке и примыкавшей ему верхней части стен прорублены узкие прямоугольные проёмы, которые пропускали внутрь здания дневной свет. Однако его было недостаточно и потому в главной зале горело несколько свисавших с потолка больших бронзовых светильников, заправленных маслом, с подмешанными в него различными благовониями.

Сейчас в главном святилище Вакбайо собрались четырнадцать инкосик, два десятка «первородных дочерей амгуни» и главный жрец богини войны Даан. Они приглушённо переговаривались между собой, недоумевая, что побудило ма-инкосику Лангкуви столь спешно созвать заседание государственного совета.

Верховная правительница Вакбайо не заставила себя долго ждать. Она вошла в храм в сопровождении обоих своих мужей и опустилась на своё место. Мужчины расположились за резной спинкой её каменного трона.

Лангкуви подняла руку и в зале установилась тишина.

– Благодарю вас, правящие матери Вакбайо, что откликнулись на мой призыв, – начала ма-инкосика. – Я собрала вас здесь, дабы вы первыми узнали о беде, постигшей наших соотечественниц и их близких в Кешеке.

Когда Лангкуви сообщила зловещие новости, доставленные ей вестницей из Пулолы, по залу прокатился гул возмущения. Те из присутствующих, чьи родственники проживали в Кешеке или находились там по торговым делам, в ужасе переглядывались между собой.

– Пролитая кровь амгуни требует мщения! – заявила Лангкуви в ответ на возражения со стороны двух наиболее уважаемых и влиятельных инкосик Вакбайо – Гвани дла-Изата, по прозвищу Мудрая, и Батлузи дла-Ринхира. Эти правительницы указывали, что не следует принимать столь поспешных решений в условиях, когда основные силы их войска заняты борьбой с племенами чеба на востоке страны Мьямбане.

Доводы Лангкуви убедили сомневающихся, а потому подавляющим большинством голосов было принято решение объявить войну народу Кешеке и их союзникам.

Лангкуви решила лично возглавить поход против Кешеке, хотя остальные правительницы и многие другие «правящие матери Вакбайо» возражали против этого, справедливо указывая, что глава государства должна находится в столице.

Однако Лангкуви настояла на своём и распорядилась, чтобы объявили о сборе войск и призыве необходимого числа людей на службу.

Главной опорой Вакбайской державы народа амгуни являлось многочисленное сухопутное войско, в качестве основной ударной силы которого выступали мужские полки тяжеловооружённых щитоносцев. В свою очередь они подразделялись на обычных и доспешных воинов-зивикелов. Последние, помимо бронзовых сфероконических шлемов и поножей, носили чешуйчатые панцири, изготовленные из отличавшейся особой прочностью древесины игонли.

Наряду с воинами-мужчинами войско включало в себя женские полки из пеших воительниц, именуемых «львицами». Изначально их отличительным знаком являлись щиты, обшитые львиными шкурами, которые позднее стали просто выкрашиваться в жёлтый цвет. Кроме этого, каждая воительница обязательно носила на правой руке защитную перчатку из кожи этого хищника, с нашитыми на неё металлическими чешуйками, закрывавшую запястье и кисть, оставляя открытыми лишь самые кончики пальцев.

По своим воинским навыкам и умениям «львицы» ни в чём не уступали воинам-мужчинам, а по своему снаряжению и качеству оружия зачастую даже превосходили их. Они носили льняные панцири, усиленные спереди двумя выпуклыми чашами из бронзы, прикрывавшими груди, а их шлемы отличались от обычных наличием выступавшего над бровями узкого козырька, нащёчников и назатыльника. Военачальницы, начиная с десятниц, носили поножи.

Но наиболее обученными и подготовленными женщинами-воительницами являлись так называемые «чёрные пантеры», которые в основном служили в коннице или в качестве телохранительниц у «правящих матерей Вакбайо».

Основным оружием воительниц и тяжеловооружённых бойцов-мужчин были короткие копья-игве с массивными острозаточенными по краям стальными наконечниками от полутора до двух локтей длиной, которыми можно не только колоть, но и рубить противника. Кроме них также использовались стальные или бронзовые боевые топоры и булавы. Мечи были редкостью, ими в основном вооружались военачальницы и мужчины-командиры. Простые щитоносцы, помимо копья-игве, часто дополнительно вооружались дротиками-ассегаями.

«Львицы» и тяжеловооружённые бойцы-мужчины, сражавшиеся в строю, пользовались большими овальными щитами с бронзовыми умбонами, набранными из деревянных дощечек и обтянутыми бычьей кожей. Подобный щит закрывал владелицу или владельца от колена до подбородка. А вот «чёрные пантеры», предпочитали использовать щиты круглой формы, более подходящие для боя один на один.

Вспомогательные силы в вакбайском войске были представлены отрядами пращников и метателей дротиков, а также легковооружёнными воинами из числа союзников народа амгуни. Каким-либо защитным снаряжением, за исключением небольших круглых щитов из бычьей кожи, они не пользовались. Вооружались кинжалами, лёгкими топориками, дубинками, а также дротиками различных типов и пращами. Луки у народов Хьямбиганы были слабыми и использовались, в основном, как охотничье оружие, а не боевое.

Стараниями ма-инкосики Лангкуви в столице и в одном из близлежащих военных краалей за несколько дней было собрано не очень большое, но крепкое войско, состоявшее из шестисот двадцати конных «чёрных пантер», четырёх полков пеших воительниц, двух полков доспешных и двух полков обычных щитоносцев. Численность воительниц и бойцов-мужчин в разных полках составляла от девятисот до тысячи ста «копий».

В состав одного из полков «львиц», отправляющих на войну, входила и присланная наместницей Кловонго сотня пеших воительниц, в которой служила Млаана дла-Зарунга – подруга Свуты.

Как только всё было готово к походу, Лангкуви приказала немедленно выступать в путь по направлению к краалю Миткуло.

– Вспомогательные отряды легковооружённых воинов и дополнительные полки щитоносцев мы соберём по дороге, – объяснила она своим помощницам. – Для этого, приказываю загодя отправить конных вестниц по пути следования своего войска. Всё, выступаем, не тратя времени понапрасну.

Поэтому спустя две седмицы к большому городу-краалю Пулола, населённого родственным амгуни племенем умьяни, подходило войско, состоящее уже из четырнадцати тысяч восьмисот пеших бойцов и воительниц и почти тысячи всадниц.

Этот город, как и подавляющее большинство других крупных селений в Вакбайской державе, был выстроен в соответствии с традиционными представлениями народа амгуни, а потому своими очертаниями и планировкой напоминал огромный крааль. Вот только в качестве его ограды выступала, выстроенная поверх крутого вала, толстая каменная стена, усиленная высокими мощными башнями.

Власть в Пулоле принадлежала совету матерей семейств, многие из которых были так или иначе связаны с правительницами Вакбайо кровнородственными узами. Совет возглавляла, избираемая на один год, градоначальница.

Помимо городской стражи и местного ополчения, в Пулоле располагались два неполных полка щитоносцев-амгуни, непосредственно подчинявшиеся наместнице, которую присылали из Вакбайо. Они не столько помогали охранять порядок в городе, сколько следили за тем, чтобы союзники сохраняли верность державе амгуни.

Войско Лангкуви разбило свой стан в окрестностях Пулолы, на ровном травяном поле, расположенном неподалёку от южных ворот города. Отсюда начиналась дорога, ведущая через джунгли к побережью страны Мьямбане.

Ма-инкосика рассчитывала повести наступление прямиком на Кешеке, но полученные от лазутчиков сведения заставили её отказаться от своего первоначального замысла.

Из донесений стало известно, что новые правители Кешеке всё это время не сидели сложа руки и с помощью кохлурцев успели собрать два войска и подготовиться к боевым действиям.

Первое из них, возглавляемое знатным землевладельцем Нколумоном, выступило в поход по дороге, идущей вдоль побережья, держа направление в сторону заката.

Второе, наименьшее по численности войско, под командованием Бутахурга и Умколона, осталось охранять Кешеке и прилегающие к нему земли. Они должны были выступить позднее, предварительно дождавшись помощи из Кохлура.

Выступившая в поход из Кешеке рать Нколумона насчитывала около четырёх тысяч щитоносцев, сведённых в пять полков по восемьсот человек в каждом, десяти тысяч легковооружённых воинов, а также четырёх с половиной тысяч пращников и метателей дротиков. Всадников было очень мало – всего сто пятьдесят четыре наездника, включая и тех, что служили в качестве гонцов.

Рядовых бойцов, в основном, набирали из горожан и свободных зажиточных земледельцев.

В состав полков щитоносцев были включены кохлурские наёмные воины, служившие в городской страже Кешеке, общей численностью восемьсот сорок бойцов. От местных они отличались не только воинской подготовкой, но и куда лучшим оружием и снаряжением, поэтому их распределили по двум отдельным полкам, чтобы тем самым усилить эти подразделения.

Узнав о продвижении вражеского войска в западном направлении, ма-инкосика Лангкуви, в конце концов, разгадала замысел Нколумона и его военачальников.

Вряд ли они хотели покарать враждебный им Габасан, жители которого частенько совершали морские набеги на окрестности Кешеке. Настоящей их целью являлся населённый амгуни город Унионго, расположенный на побережье залива Уни. По сути, он являлся единственным опорным пунктом вакбайцев на побережье страны Мьямбане. Если, конечно, не считать расположенную далеко на западе Мокукотту.

В случае захвата Унионго, они, тем самым, не только подрывали господство Вакбайо на юге страны Мьямбане, но и отодвигали боевые действия подальше от границ собственных владений.

Поэтому Лангкуви поспешила выступить со всеми имевшимися в её распоряжении силами на юг к побережью, чтобы перехватить войско Нколумона и не дать ему добраться до Унионго.

Дорога, по которой шло вакбайское войско, пролегала через полосу джунглей, отделявших прибрежную часть страны Мьямбане от Вакбайской равнины. Более всего она походила на просеку или широкую тропу, проложенную среди густых зарослей кустов и обвитыми лианами деревьев.

Несмотря на то, что сезон дождей давно закончился, земля здесь ещё оставалась влажной, а потому колёса тяжело нагруженных обозных повозок часто застревали, из-за чего продвижение вакбайского войска весьма замедлилось.

Во время последнего, устроенного посреди джунглей привала, Лангкуви собрала в своей походной палатке военачальниц и мужчин-командиров, когда-то воевавших в этих краях, а потому хорошо знакомых с местностью. Она хотела посовещаться с ними насчёт того, где лучше всего встретить противника.

Немного поспорив между собой, те сошлись во мнении, что наиболее подходящей местностью для будущего сражения, является широкая равнина, расположенная между джунглями и побережьем Южного Океана.

Место, где вакбайцы рассчитывали встретить противника, располагалось на расстоянии примерно одного дневного перехода от границы джунглей, а до океанского побережья оттуда можно было добраться всего за полдня пути. Здесь же, посреди равнины, протекал мелкий извилистый ручей, на берегах которого обычно останавливались караваны торговцев и местные пастухи, гонявшие сюда на водопой свои стада.

Первыми на место будущего лагеря прибыли конные «чёрные пантеры», вставшие в боевое охранение. Их сменили, шедшие следом за ними, два полка «львиц», которые выстроились в боевой порядок на случай внезапного нападения противника.

Под их прикрытием, воины и воительницы остальных полков и отрядов вакбайского войска принялись обустраивать здесь свой лагерь, окружённый с трёх сторон неглубоким рвом и валом, поверх которого шёл редкий частокол. С четвёртой – закатной – стороны воинский стан вакбайцев прикрывал протекавший здесь ручей. Внутри лагеря установили палатки и лёгкие навесы.

К вечеру того же дня сюда подошли последние, отставшие от основных сил в пути, отряды и обозы. Теперь всё вакбайское войско было в сборе.

[1]Крааль – селение с кольцевой планировкой размещения жилищ и наружной оградой, в середине которого находятся площадь или загоны для скота.

Глава 4

Год Змеи, 484 г.

Утром следующего дня, после восхода солнца, на пересекавшей равнину дороге, показались передовые дозоры войска Нколумона. Заметив расположенный посреди долины у ручья стан вакбайцев, они донесли о нём своему командующему.

Взволнованный предстоящей встречей с таким грозным противником, как вакбайцы, Нколумон остановил своё войско. Посовещавшись с другими военачальниками, он решил занять своими полками небольшую холмистую возвышенность.

Здесь кешекцы выстроились в боевой порядок, готовясь отразить вражеский натиск. Впереди выстроились щитоносцы, а пращники и метатели дротиков встали за ними, расположившись выше по склону, почти у самой вершины. Отсюда они могли бросать камни и дротики поверх голов, стоящих ниже по склону воинов.

В свою очередь, высланные вперёд сторожевые разъезды конных воительниц-амгуни, обнаружив войско кешекцев, поспешили известить ма-инкосику Лангкуви о появлении противника.

Та как раз закончила завтракать и теперь умащала своё тело лумейей[1]. Услышав от прибывшей вестницы донесение, она быстро собралась и направилась на вал, ограждавший лагерь с восточной стороны.

Поднявшись наверх, Лангкуви внимательно осмотрела видневшиеся вдали ряды вражеского войска.

– Поглядите-ка! Клянусь Туной-Защитницей, они выстроились для обороны, – заметила она, обращаясь к сопровождавшим её военачальницам и командирам. – Значит, опасаются нас.

– Боятся, трусливые гиены…– отозвалась командовавшая конными воительницами «первородная дочь амгуни» Амбаси дла-Гвани.

Лангкуви ухмыльнулась и, прищурясь, посмотрела на сиявшее в небе солнце, после чего продолжила:

– Ну, что же… Пускай постоят, подождут.

Обернувшись к сопровождавшим её командирам полков и военачальницам, она пояснила:

– Их войско расположено к востоку от нас, и если мы выйдем сейчас, то восходящее солнце будет слепить глаза наших воинов и мешать им поразить врага. Клянусь Туной-Защитницей! Наилучшим выходом для нас будет вступить в битву после полудня, а то и вообще – ближе к вечеру.

Она запретила своему войску выходить в поле за укрепления, а потому воины Нколумона провели целый день в ожидании сражения, будучи в полной готовности к бою.

Над их головами висел раскалённый солнечный круг, от палящих лучей которого некуда было укрыться. В прозрачно-голубом небе не было даже слабого намёка на появление какого-нибудь облачка. Жестокий, иссушающий зной лишал воинов сил. Несколько десятков человек, не выдержав жары, потеряли сознание. Их оттащили в тыл, к сопровождавшим войско знахарям.

Несмотря на жару, они простояли до самого позднего вечера, но нападения со стороны вакбайцев так и не последовало. Тогда Нколумон и его военачальники решили остаться на этом месте до следующего утра.

Всю ночь в их стане раздавались возгласы о том, что, привыкшие подчиняться своим бабам, амгуни и прочие вакбайцы струсили, узрев перед собою «настоящих людей», готовых сложить голову за свою свободу. Уверенности им придавало и несомненное численное превосходство их войска над силами противника.

Правда, командовавший наёмниками-кохлурцами военачальник пытался предостеречь Нколумона и остальных, заявив:

– Не поймавши тунца, не спеши делить его тушу! Войско амгуни нисколько не стало слабее от того, что ими командует женщина…

Однако его заявление не встретило понимания у соратников.

– Клянусь плавниками Мохентаревы, все амгуни жалкие трусы! – громогласно заявил один из предводителей кешекцев, успевший хлебнуть крепкого пива.

– Верно! Главное – это перебить ихних баб, а «телятки» сами разбегутся! – поддержал его старшина гончаров Аканхуб, командовавший полком, на две трети состоявшим из мастеровых, призванных в ополчение Кешеке.

Будущие победители угомонились лишь после полуночи, завалившись спать у гаснущих костров своего лагеря.

* * *

Едва забрезжил рассвет, Нколумон со своими военачальниками вновь выстроили своё войско в боевом порядке, но вакбайцы по-прежнему не торопились выходить в поле из своего лагеря.

Чем выше поднималось солнце, тем сильнее крепла уверенность воинов Кешеке в своих силах.

Ополченцы из числа земледельцев громко требовали немедленно вести их в бой. Для них было важно не допустить врага до своих жилищ, расположенных вне городских стен, и которым война грозила разорением в первую очередь.

Миновал полдень.

На пригорок, где стоял Нколумон со своими ближайшими военачальниками поднялся старшина гончаров Аканхуб.

– Скажи, великий господин, долго ли нам ещё здесь стоять? – обратился он Нколумону. – Клянусь лоном Мохентаревы, мы пришли сюда не затем, чтобы любоваться на стан проклятых амгуни, а для того, чтобы сокрушить их!

В голосе старшины гончаров слышалось едва сдерживаемое раздражение.

– Пойми, достопочтенный Аканхуб, мы не просто стоим, – ответил ему Нколумон, напустив на себя невозмутимо-важный вид. – Мы выжидаем.

– Выжидаем чего?

– Когда «вакбайская змея» выползет из своей норы, – пояснил Нколумон, указав своим жезлом командующего на хорошо видный отсюда укреплённый лагерь войска амгуни. – И тогда мы встретим её здесь. На этом, выгодном для нас месте.

– Что-то эта самая «вакбайская змея» не торопится покидать свою нору, дабы погреться на солнце вместе с нами, – язвительно заметил в ответ Аканхуб. – А вот мои люди уже второй день стоят почём зря на солнцепёке, словно обожравшиеся плодов марулы бабуины. И я хотел бы напомнить тебе, великий господин, что мы шли биться с вакбайцами, а не смотреть на них.

При этих словах лицо Нколумона исказила гримаса ярости. Он даже приподнял вверх руку с жезлом, так, словно хотел обрушить его на голову наглеца. Однако стоящий перед ним Аканхуб даже бровью не повёл, продолжая смотреть на командующего своим немигающим, пристальным взглядом.

Удержав свой порыв, Нколумон обернулся к стоящим позади него командирам и военачальникам. Пробежался взглядом по их лицам и ему стало ясно, что все они согласны с тем, что сказал старшина гончаров.

– Наверное, ты прав, достопочтенный Аканхуб, – медленно цедя слова, произнёс командующий войском. – Возвращайся к своим храбрым воинам и скажи им, что мы скоро пойдём на врага.

Тот молча кивнул в ответ и, круто развернувшись на месте, отправился в расположение своего полка.

Нколумон бросил полный ненависти взгляд в спину удаляющегося Аканхуба, после чего перевёл свой взор на воинский стан амгуни. Там по-прежнему не было заметно какого-либо движения. Лишь часовые медленно прохаживались по валам вдоль частокола, да на равнине перед лагерем маячили редкие конные разъезды вакбайских воительниц.

Наконец, Нколумон решился и подал условный знак к наступлению на противника.

Впереди, как всегда, двигались отряды пращников и метателей дротиков, за которыми, размеренно шагая и стараясь держать равнение, шли полки, составленные из тяжеловооружённых бойцов.

Разъезды боевого охранения из «чёрных пантер» вовремя заметили спускающееся с возвышенности вражеское войско и поспешили оповестить об этом свою командующую.

Получив известие о том, что противник всё же решился перейти в наступление, ма-инкосика Лангкуви распорядилась вывести в поле своё, стоявшие наготове, войско. Вакбайские полки выходили из ворот своего лагеря отдельными колоннами, занимая заранее отведённые им места в боевом построении.

Первую, вытянутую в длину линию боевого порядка, составили мужские полки доспешных воинов и щитоносцев, а также отряды легковооружённых бойцов.

Во второй линии встали полки «львиц» и восемьсот всадниц, включая всех «чёрных пантер», которые были скрыты от противника за стоящими на крыльях боевого построения полками воинов-мужчин. Две сотни конных воительниц остались на виду, расположившись с обеих боков от пехоты, чтобы не вызвать подозрения у врагов полным отсутствием конницы.

Сама ма-инкосика Лангкуви выехала из ворот лагеря верхом на смирной кобыле, в сопровождении десятка телохранительниц, одна из которых держала боевой значок командующей войском. Кроме них, в свиту Лангкуви входили и пятеро молодых наездниц, служивших при ней в качестве вестниц.

Легковооружённые отряды, набранные из союзных вакбайцам народов и, в основном, состоявшие из пращников и метателей дротиков, первыми вступили в бой. Они осыпали врагов градом камней и пращных ядер, а затем и дротиков-ассегаев. Кешекцы отвечали тем же.

Какое-то время вакбайцы сдерживали натиск противника, несмотря на его численное превосходство. Но, когда на них надвинулись полки вражеских щитоносцев, вакбайские пращники и копьеметатели начали отступать.

Ободрённые первым успехом, воины Нколумона бросились преследовать отходящего перед ними противника. Им казалось, что ещё немного, и всё вражеское войско побежит без оглядки.

– Вперёд! Покажем проклятым амгуни, как умеют биться настоящие мужчины! – воодушевлял своих бойцов старейшина Аканхуб, размахивая боевым значком.

Пустившись вдогон, кешекцы расстроили свои ряды, и тогда им в лоб ударили слитные ряды тяжеловооружённых полков амгуни. Они опрокинули первые два ряда вражеских воинов, но остальные устояли, после чего над телами погибших кешекцев завязалась яростная рукопашная схватка.

Одновременно с ними на крылья войска Нколумона сразу с двух сторон обрушились конные воительницы, которые напали на врага, обойдя боевые порядки своей пехоты.

Первыми заметили опасность многоопытные командиры кохлурских наёмников. Два полка кешекцев, в состав которых они входили, мгновенно остановились и завернули крылья своего строя назад, образовав круговое построение, именуемое «рассерженный дикобраз».

Те из кешекцев, что не успели последовать их примеру или примкнуть к ним, были перебиты вакбайскими всадницами, но большинство всё же успело кое-как перестроиться.

Конные воительницы не стали задерживаться возле, закрывшейся щитами и выставившей перед собой копья, вражеской пехоты. Они занялись истреблением пращников и прочих легковооружённых воинов противника, включая и его немногочисленную конницу. Пеших кешекцев сбивали с ног лошадьми, кололи копьями, рубили мечами и топорами.

После того, как вакбайские наездницы обрушили крылья вражеского построения, Лангкуви приказала ввести в бой полки пеших воительниц-амгуни и вскоре «львицы», совместно с воинами-мужчинами, почти полностью окружили главные силы противника, ведя на него наступление с трёх сторон.

Тем временем, Нколумон, наскоро посовещавшись со своими уцелевшими военачальниками, принял решение пробиваться в направлении Кешеке, благо дорога туда ещё не была перехвачена вакбайцами.

Оставаться на месте и сражаться до конца не имело смысла, ибо враги теснили войско кешекцев сразу с трёх сторон и его полное уничтожение являлось лишь вопросом времени. Поэтому вскоре полки и отряды Нколумона начали медленно отступать, стараясь при этом сохранить свое боевое построение и не превратиться в беспорядочную толпу.

Возможно, им и удалось бы оторваться от противника и потом как-нибудь добраться до стен родного города, но Лангкуви, объезжая боевые порядки, призвала своих военачальниц и командиров полков усилить давление на врага. Отступающим кешекцам то и дело приходилось останавливаться, чтобы отбить очередной натиск вакбайцев.

Дорога по направлению к их родному городу была по-прежнему свободна. Многим стало казаться, что, чем скорее они достигнут границы владений Кешеке, тем быстрее наступит спасение.

Наконец, ополченцы окончательно пали духом, и их отступление вскоре превратилось в бегство. Вакбайцы бросились в погоню, и затянувшаяся битва окончилась страшным побоищем, прекратившимся только с наступлением ночи.

Погибло более двенадцати с половиной тысяч жителей Кешеке и тех, кто присоединился к ним, причём участвовавшие в сражении кохлурцы полегли целиком. В числе павших оказались Нколумон и все его военачальники – их отрубленные головы вакбайцы насадили на копья и выставили у ворот своего лагеря. Тела побеждённых кешекцев усеяли пространство на протяжении почти трёх вёрст[2]. Спастись удалось лишь немногим, ибо пленных амгуни не брали.

Потери вакбайцев тоже были значительными и составили более тысячи трёхсот убитыми и почти тысячу семьсот ранеными. Всего из строя выбыло около трёх тысяч человек – почти шестая часть всего войска, но зато противник был почти полностью уничтожен.

Военачальницы и командиры поздравляли ма-инкосику с одержанной победой, а рядовые воительницы и бойцы приветственно потрясали копьями.

Среди прочих к Лангкуви подошла командовавшая полком пеших воительниц «первородная дочь амгуни» Ила дла-Тшала, за которой следовала одна из её подчинённых.

– Позволь представить тебе десятницу Млаану дла-Зарунга, моя ма-инкосика, – обратилась она к Лангкуви, указывая на стоящую позади неё воительницу. – Это она сразила Аканхуба и захватила боевой значок его полка!

– Клянусь Туной-Защитницей! Такой поступок достоин награды! – воскликнула Лангкуви, благосклонно кивая стоящей перед ней воительнице. – Ты будешь повышена в звании и получишь сотню золотых «быков» из казны.

– Благодарю тебя, моя ма-инкосика, – склонилась перед ней Млаана. – Я лишь исполняла свой долг.

– Твоя скромность похвальна и лишь подтверждает, что ты достойна награды, – заметила Лангкуви. – А сейчас можете идти отдыхать. И не беспокойтесь! Я не забуду.

Обе воительницы ещё раз поклонились командующей и отступили в сторону.

Вернувшись в свой походный шатёр, Лангкуви приказала срочно отправить двух вестниц. Первая должна была доставить в Вакбайо весть о победе, одержанной войском Лангкуви, а вторая – сообщить об этом инкосике Кумбелузи, собиравшей в Пулоле подкрепления и обоз для будущей осады Кешеке.

В том, что Лангкуви удалось одержать примечательную победу никто не сомневался. Верховная правительница Вакбайо могла быть довольна собой. Теперь вряд ли кто из инкосик осмелится упрекать её в том, что она лично возглавила войско.

Единственное, что несколько обеспокоило Лангкуви – так это наличие большого числа погибших в сражении наёмников из Кохлура. Собранное вакбайцами на поле битвы оружие и снаряжение, а также одежда, обереги и внешний вид убитых не оставляли сомнений в их происхождении. И это настораживало.

Весь следующий день вакбайцы провели в своём лагере и на месте сражения, принося благодарственные жертвы Туне-Защитнице и занимаясь погребением павших. Находившиеся при войске знахари оказывали помощь получившим ранения в бою.

Посовещавшись с подчинёнными, Лангкуви решила оставить в лагере раненых, часть обоза и две сотни щитоносцев для их охраны, а с оставшейся частью войска добраться до границы владений Кешеке. Ма-инкосика рассчитывала захватить расположенные там небольшие селения, где, по слухам, находились склады с продовольствием, запасённым кешекцами для снабжения своего воинства.

Туда же должны были подойти подкрепления из Пулолы под командованием инкосики Кумбелузи, после чего, возглавив объединённое войско, Лангкуви намеревалась повести его на непокорный город.

На следующее утро, едва рассвело, она отдала приказ о выступлении. Выйдя из лагеря, вакбайское войско двинулось по дороге, ведущей во владения, принадлежащие Кешеке.

Лангкуви ехала, окружённая свитой и телохранительницами. Позади, растянувшись в походную колонну, шли вакбайские полки. Над их стройными рядами развевались боевые значки. Время от времени ма-инкосика оглядывалась, бросая взгляд на двигающееся за ней войско.

Воодушевлённая одержанной победой, Лангкуви надеялась, что ей удастся быстро закончить войну в этом году – до того, как наступит новый сезон дождей.

Однако её надеждам не суждено было оправдаться.

[1] Лумейя или «Поцелуй Весны» – особая смесь из различных веществ растительного происхождения, предназначенная для ухода за телом, распространённая среди чернокожих народов Хьямбиганы. Может применяться как в виде густой мази, так и в качестве масла.

[2] Для удобства читателей указаны измерения, принятые в Белоярии, как одни из наиболее распространённых в мире Кошъяда. Верста – путевая мера расстояния равная 1000 саженей (около 1,5 км).

Глава 5

Год Змеи, 484 г.

На побережье страны Мьямбане существовало множество торговых посёлков, основанных выходцами из Кохлура, а в некоторых городах и крупных селениях так же, как и в Кешеке, помимо коренного населения проживали кохлурские ремесленники и торговцы. И даже в Габасане, что считался главным пристанищем наиболее отчаянных и свирепых морских разбойников Южного Океана, проживала небольшая община выходцев из Кохлура.

Известия о полном разгроме воинства Нколумона и гибели всех бывших вместе с ним кохлурцев, заставили их встревожиться и начать переживать за собственную судьбу.

Особенно страшило то, что вакбайцы рано или поздно дознаются про тех, кто стоял за спиной нынешних правителей Кешеке, подзуживая выступить их против Вакбайо и в случае своей победы начнут мстить за пролитую кровь своих сородичей.

Поэтому местные кохлурцы отправили на родину посланника с просьбой прислать войско и флот для их защиты, а сами решили нанести упреждающий удар по владениям вакбайцев. Снарядив бывшие у них в распоряжении десять боевых кораблей и пять больших грузовых судов, они совершили морской набег, напав и разграбив несколько, расположенных на побережье залива Уни, небольших селений.

Управлявшая городом Унионго вакбайская наместница, собрав всех бывших у неё в подчинении воинов-мужчин и воительниц, попыталась было дать отпор кохлурским грабителям, но, в первом же бою, амгуни потерпели поражение, а она сама и двое её мужей погибли в смертельной схватке.

Оставшиеся без защиты жители Унионго спешно отправили вестницу за помощью. Для этого они выбрали молодую женщину, умевшую ездить верхом, и отдали ей единственную остававшуюся в городе верховую лошадь.

На исходе четвёртого дня, после того как она выехала из Унионго, вестница нагнала войско ма-инкосики Лангкуви, когда воительницы и воины-мужчины уже разбивали лагерь, чтобы встать на ночёвку.

Встретившие её на подступах к стану дозорные тотчас проводили вестницу в палатку командующей.

Представ перед ма-инкосикой, та сообщила ей о нападении кохлурцев на окрестности Унионго и гибели тамошней наместницы.

Для Лангкуви эта новость оказалась не столько неожиданной, сколько невероятной. Она даже переспросила стоявшую перед ней молодую женщину:

– Ты точно уверена, что на вас напали именно кохлурцы?

– Да, моя ма-инкосика, – ответила та. – Их корабли и боевые значки с «Серпами Уадеха» ни с чем не спутаешь[1].

– Но может их использовали люди из Кешеке или морские разбойники, чтобы напугать вас или ввести в заблуждение?

– Нет, моя ма-инкосика, – покачала головой вестница. – Клянусь Великой Праматерью, я не раз видела кохлурцев у нас на торгу и знаю, как они выглядят внешне.

Лангкуви «вгляделась» в посланницу, используя свой скрытый дар, но духовная сущность той сияла цветом непоколебимой уверенности, подтверждая правдивость её рассказа.

– Хорошо. Иди отдыхай.

Отпустив вестницу, Лангкуви вышла из своей походной палатки и подсела к разведённому неподалёку от входа костру, задумчиво глядя на весело пляшущие перед ней языки пламени.

Собравшиеся вокруг него военачальницы и командиры догадались по неподвижно застывшему сосредоточенному взгляду ма-инкосики и озабоченному выражению её лица, что полученные вести были не из приятных. Разговоры разом умолкли.

Лангкуви закрыла глаза, размышляя об услышанном. Она понимала, что с вмешательством кохлурцев разом рушились все её замыслы и расчёты.

Прежде она была уверена, что единственным серьёзным противником, с которым ей предстоит иметь дело, являлись упорно цеплявшиеся за свою независимость правители Кешеке и совершенно не принимала в расчёт кохлурцев, посчитав, что те останутся в стороне и не осмелятся открыто поддержать врагов Вакбайской державы.

Да, она допускала, что кохлурцы тайно помогали новым властителям Кешеке деньгами и даже прислали им наёмников, которые полегли в битве прибрежной на равнине. Но чтобы вот так… Внаглую, не скрываясь, напасть на владения народа амгуни!

Ма-инкосика тяжело вздохнула. Теперь всё резко, а главное, неожиданно, изменилось. Предстояла война. Большая война.

Сейчас Лангкуви надо было срочно принимать решение: как и каким образом ей нужно действовать дальше? С учётом неожиданно возникшей угрозы со стороны кохлурцев.

Она понимала, что в первую очередь необходимо было не допустить захвата кохлурцами Унионго, ибо этот небольшой город, по сути, являлся единственной надёжной опорой вакбайцев на побережье страны Мьямбане, за исключением Мокукотты – морской крепости, основанной лет десять назад в устье Икеланги.

Закончив свои размышления, Лангкуви взмахом руки подозвала к себе военачальницу Амбаси дла-Гвани, командовавшую конным отрядом «чёрных пантер» и приказала ей:

– Срочно вызови ко мне трёх самых лучших из своих наездниц. Сейчас же!

Вскоре перед ма-инкосикой предстали три воительницы. Лангкуви подозвала к себе старшую из них со знаком десятницы «чёрных пантер» и распорядилась:

– Возьмите самых быстрых лошадей из тех, что у вас есть и скачите в Пулолу к инкосике Кумбелузи дла-Зура. Вы должны передать ей мой приказ, чтобы она привела свои полки в Унионго. Отправляйтесь немедленно. И пусть Туна-Защитница сделает лёгким ваш путь!

После того, как они ушли, Лангкуви обратилась к военачальницам и командирам полков, сообщив им о нападении кохлурцев и принятом ею решении:

– Мы возвращаемся назад, к побережью, на прежнее место, а оттуда по дороге на Унионго. Всем быть готовым к выступлению на рассвете. Это всё. Можете идти.

С первыми лучами солнца вакбайское войско двинулось в обратный путь, проходя по уже ставшими знакомым местам. Впереди всех, постепенно отдаляясь всё дальше от идущей быстрым шагом пехоты, скакали конные воительницы.

Командовавшие ими военачальницы получили приказ ма-инкосики, как можно быстрее добраться до Унионго и, в случае нападения на город кохлурцев, оборонять его до подхода главных сил вакбайского войска.

Поэтому уже четыре дня спустя передовые разъезды «чёрных пантер» появились в окрестностях Унионго. И, хотя их было всего не более полусотни, они успели вовремя.

На расстоянии полутора вёрст от городской гавани, возле берега, стояли восемь больших двухмачтовых кораблей. Между ними и берегом сновали лодки и лёгкие челноки, а над одним из пригородов Унионго в небо поднимались столбы чёрного дыма.

Кохлурцев было не менее четырёх сотен, но, заметив приближающихся к ним конных воительниц-амгуни, их предводители решили, что на них готовится напасть с тыла целое войско и, побросав награбленное, дружно устремились к оставленным ими на берегу лодкам. Вакбайским наездницам удалось настичь лишь нескольких замешкавшихся грабителей, которых они безжалостно перебили.

У самого уреза воды около половины кохлурцев выстроились в два ряда загородившись круглыми щитами и выставив перед собой копья, прикрывая остальных, тех, что сталкивали лодки на воду и, разбирая вёсла, усаживались в них.

Едва они погрузились, как оставшиеся прикрывать отход воины стали медленно отступать от берега, по-прежнему закрываясь щитами и держа своё оружие наготове.

Когда они зашли в воду до пояса, их товарищи помогли им забраться в лодки, которые затем направились к ожидавшим их возвращения кораблям. С высоты берега вакбайские воительницы могли наблюдать за суматохой на их палубах, а также спешно занимающих свои места гребцов.

Вскоре кохлурские корабли выбрали якоря. Выставленные рядами вдоль бортов длинные вёсла разом вспенили воды залива Уни. Развернувшись кормой к берегу, они двинулись в сторону открытого океана. Унионго был спасён.

Спустя два дня к городу подошли значительно отставшие от конных воительниц пешие части вакбайского войска и обоз.

Достигнув окраин Унионго, вакбайцы невольно смешали стройные ряды своих полков. Внимание бойцов и воительниц целиком обратилось в сторону Южного Океана. Большинство амгуни никогда не бывали на побережье и теперь не могли сдержать своего изумления при виде бескрайней водной глади, простиравшейся перед ними. Порывы влажного ветра доносили неведомые им до того солёные запахи.

Резкие гортанные выкрики военачальниц и командиров, заставили их подтянуться и выровнять строй.

Прибыв в Унионго, ма-инкосика Лангкуви разместилась в большом двухъярусном особняке, принадлежащем семье погибшей наместницы. Четверть войска она приказала разместить на постой внутри города, а остальные полки разбили лагерь за его стенами.

Следующий день выдался крайне хлопотливым для ма-инкосики Лангкуви. С утра она приняла доклады от подчинённых ей военачальниц и командиров. Затем, аж до самого полудня, вершила суд и решала городские дела Унионго, которому требовалась новая наместница.

После обеда ма-инкосика отправилась в гавань, где у пристаней стояли суда торговцев из Гитевры и Габасана.

Кормчие и купцы встретили её появление насторожено, опасаясь, что Лангкуви захочет получить с них возмещение за бесчинства кохлурцев. Низко кланяясь и произнося велеречивые приветствия, они преподнесли щедрые дары верховной правительнице Вакбайо, заверяя её в своём дружелюбном отношении к державе амгуни.

Едва Лангкуви завершила переговоры с купцами, как телохранительницы подвели к ней недавно прибывшую вестницу. Та сообщила, что войско инкосики Кумбелузи уже на подходе к Унионго и завтра прибудет в город.

В особняк, где она разместилась, Лангкуви вернулась лишь поздно вечером. Ужинала она в обществе своего младшего мужа Млагозы.

Насытившись, Лангкуви отправилась в постель, прихватив его с собой. Сейчас она нуждалась не столько в любви, сколько в ощущении поддержки со стороны близкого ей человека.

* * *

Новый день, принёс новые заботы.

С утра её ожидали вестницы, присланные начальницами конных дозоров, высланных накануне для наблюдения за побережьем. Они доставили сообщения о новых набегах со стороны океана на рыбацкие посёлки, платившие вакбайцам дань. Находники не просто разграбили жилища, но и сожгли лодки рыбаков и ловцов жемчуга. Уцелевшие жители в один голос утверждали, что на них напали не кто-нибудь, а именно кохлурцы.

За завтраком Лангкуви почти всё время молчала, не отвечая на болтовню Млагозы, который пытался отвлечь её от мрачных дум.

Наконец, ей доложили о приближении полков инкосики Кумбелузи. Лангкуви быстро собралась и отправилась за город, дабы встретить прибывшее из Пулолы войско. Помимо десятка телохранительниц, её сопровождали старший муж Гвелан и две военачальницы, одна из которых командовала полком «львиц», а другая – «чёрными пантерами».

Выехав за ворота, Лангкуви со своей свитой миновала разбитый в пригороде Унионго воинский стан. Проехав дальше, она остановила свою кобылу на невысоком пригорке, расположенном невдалеке от обочины ведущей в город дороги.

Вскоре на ней показался отряд конных воительниц, во главе которого ехала инкосика Кумбелузи дла-Зура. В молодости той довелось повоевать и с ченкошами на западной границе, и с племенами чеба на востоке, а потому Кумбелузи считалась опытной военачальницей.

Лангкуви узнала её по шлему, украшенному пышными перьями страуса, окрашенными в ярко красный цвет и личному боевому значку, который держала всадница, ехавшая следом за своей военачальницей.

За ними, растянувшись по дороге, шли пешие полки «львиц» и щитоносцев. Замыкал колонну войсковой обоз, охраняемый легковооружёнными воинами.

Подъехав, Кумбелузи подняла вверх правую руку с раскрытой ладонью и почтительно приветствовала верховную правительницу Вакбайо:

– Да пребудет с тобой благословение Великой Праматери, ма-инкосика!

– И тебя пусть она не оставить своей милостью, – ответила Лангкуви, после чего пригласила её присоединиться к ней.

Кумбелузи доложила ма-инкосике о численности и составе «полных» полков и отдельных сотен, после чего они вместе медленно поехали вдоль дороги навстречу идущему войску. Лангкуви поочерёдно приветствовала проходившие мимо них подразделения.

– Те четыре сотни «львиц», предназначенные для пополнения, пусть сразу идут в город, – приказала Лангкуви, обращаясь к Кумбелузи. – Там их распределят по полкам. А остальные пусть размещаются в лагере.

– Будет исполнено, ма-инкосика, – кивнула та. – Я распоряжусь.

И тут же она обратилась к Лангкуви с вопросом:

– Это правда, что мне поведали твои вестницы насчёт кохлурцев?

– К сожалению, правда, – подтвердила та. – Их наёмники присутствовали в войске кешекцев, но это ещё можно было стерпеть… А сейчас они открыто выступили против нас, напав на Унионго и другие наши селения.

Она недовольно нахмурилась и кончиками пальцев провела по щеке.

– Вечером я думаю собрать военный совет, дабы обсудить случившееся, – продолжила Лангкуви. – А вы, как закончите, прежде всего, отдохните с дороги. Не торопитесь. Поешьте, помойтесь. Придёте, как будете готовы. Я буду ждать. А сейчас я должна оставить тебя, ибо дел много.

– Да, я поняла. Мы будем вовремя, – заверила её Кумбелузи.

– Тогда до вечера, – она махнула рукой и, развернув свою кобылу, направилась в город.

Лангкуви опять пришлось навестить порт Унионго, а оттуда проехать на стройку, чтобы посмотреть, как продвигаются работы по возведению новых укреплений вокруг города.

По возвращении особняк, где размещалась ставка, Лангкуви предупредила телохранительниц, чтобы те известили её, когда прибудут приглашённые на совет военачальницы и командиры.

Войдя в отведённые ей покои, ма-инкосика ощутила внезапно навалившуюся на неё усталость. Она сняла с головы шлем и стянула доспех, после чего, скинув оставшуюся одежду и сандалии, она прошла в купальню. Сполоснувшись, Лангкуви надела приготовленную служанкой свежую набедренную повязку и направилась в свою опочивальню.

Добравшись до постели, она расслаблено раскинулась на ней, наслаждаясь отдыхом. У Лангкуви мелькнула мысль, что зря она оставила Млагозу на стройке проследить за её распоряжениями. Он так хорошо умел разминать ей стопы своими сильными пальцами.

Однако ей так и не удалось как следует отдохнуть. Спустя полчаса в покои вошла одна из личных телохранительниц ма-инкосики и, почтительно поклонившись, доложила:

– Все в сборе, моя ма-инкосика.

Лангкуви кивнула ей, поднялась и принялась обувать сандалии. Закончив одеваться, она вышла к ожидавшим её у дверей покоев «чёрным пантерам», которые сопроводили Лангкуви до большой залы на первом ярусе дворца, где должен был состояться военный совет.

Там её уже дожидались два десятка мужчин-командиров и военачальниц, среди которых была и инкосика Кумбелузи.

При появлении Лангкуви, присутствующие дружно поднялись со своих мест и склонили свои головы в почтительном поклоне, приветствуя вступившую в залу ма-инкосику.

Та приветливо кивнула Кумбелузи и всем остальным, после чего уселась в приготовленное для неё кресло, накрытое львиной шкурой.

– Как вам уже известно, кохлурцы открыто выступили на стороне врагов Вакбайской державы и народа амгуни, – обратилась к собравшимся Лангкуви. – Совершённое ими вероломное нападение на Унионго означает, что отныне нам придётся вести войну не только с Кешеке, но и со всей Кохлурской державой. И, клянусь копьём Туны-Защитницы, война эта будет тяжёлой! По этой причине я вынуждена оставить войско и отправиться в Вакбайо, куда меня призывает вернуться долг верховной правительницы народа амгуни. Вместо меня командовать войском будет инкосика Кумбелузи дла-Зура. Это всё, что я хотела сказать вам.

Закончив свою речь, она обвела взглядом присутствующих, в ожидании вопросов или замечаний, но военачальницы и командиры полков молчали, обдумывая сказанное ма-инкосикой.

Утром следующего дня, передав командование войском инкосике Кумбелузи, Лангкуви с обоими мужьями и небольшой свитой отправилась в Вакбайо.

[1] «Серп Уадеха» – иносказание, обозначающее опрокинутый вниз рогами полумесяц, являвшийся символом бога Уадеха.

Глава 6

Год Пантеры, 485 г.

Дерзнувшее соперничать с Вакбайской державой народа амгуни Кохлурское государство, располагалось на одноимённом полуострове в юго-восточной части Хьямбиганы, омываемом водами Шогвенского моря и Южного Океана. На суше от остального материка его отделяли высокие горные хребты Рарим-Дала и Гвабени.

Как государство, Кохлур, в целом, был богаче и сильнее Вакбайской державы. Во многом это объяснялось его выгодным местоположением и наличием развитых торговых связей с остальными странами Кошъяда.

В отличие от вакбайцев, отделённых от большинства стран остального мира необъятными пространствами великой пустыни Лунхулы, высокими горами, труднопроходимыми джунглями и топями, кохлурцы имели удобные выходы к морю и тем самым обладали необходимыми связями с внешним миром.

Так, расположенный в устье Басьонга, город Валкуда являлся крупнейшим портом не только в Кохлуре, но и на всём побережье в юго-восточной части Хьямбиганы.

Помимо морской торговли со странами, расположенными по соседству в южной части материка, кохлурцы поддерживали торговые связи с Гумьяристаном, расположенным в северо-восточной части Хьямбиганы, а также с государствами полуострова Йоностан в Мургэре[1], поставляя туда в основном лекарственные снадобья, редкостные диковины, золото и рабов.

Поэтому кроме большого числа торговых судов, кохлурцы обладали довольно сильным военным флотом, которого не было не только у Вакбайской державы, но и у других государств, находящихся в южной части Хьямбиганы.

Главы государства, как такового, у кохлурцев не было. Вся власть в Кохлуре принадлежала государственному совету, включавшего в себя «правящих мужей», занимавших высшие должности – Отца Воинов, которому подчинялись все вооружённые силы страны, Вершителя Высшего Правосудия, Хранителя Казны и Хранителя Печати.

Помимо них, в состав государственного совета входили тридцать шесть старейшин-индун. Большая часть из них представляли как отдельные народности, так и знатные роды из различных больших городов и селений. Их дополняли главы крупных купеческих общин. Всё эти люди образовывали так называемый Круг Власти.

Столицей Кохлура являлся город Ругванга, раскинувшийся по обеим берегам протекавшей через него большой полноводной реки под названием Басьонг.

Обе части города были связаны между собой двумя каменными мостами, массивные опоры которых были сложены из тяжёлых гранитных блоков, скреплённых раствором. Расположенная на самом стрежне Басьонга скалистая гряда, верхушки которой возвышались над водой даже в половодье, облегчила труд строителей.

Ограждённая древней крепостной стеной центральная часть Ругванги, включавшая в себя оба моста и набережные, носила название Староградья. Здесь повсюду высились храмы, многоярусные дворцы, богатые дома кохлурской знати и купеческие особняки. Стены многих зданий были покрыты изразцами и цветной росписью.

Все улицы и площади Староградья были замощены каменной брусчаткой, а по бокам мостовой были устроены водостоки, частью упрятанные под землю.

В прохладной тени навесов харчевен и гостиных дворов сидели степенные купцы и богатые торговцы. По пешеходным дорожкам неторопливо прогуливались, разодетые по последней моде, молодые щёголи, стремящиеся заглянуть за занавеси крытых носилок знатных женщин.

Остальные, расположенные дальше от реки, «внешние» части города назвались Северным и Южным Младоградьями. Здесь селилось простонародье, располагались всевозможные мастерские и кузницы, а также постоялые дворы для приезжих.

Помимо мостов, все части Ругванги связывали между собой мощёные камнем улицы, начинавшиеся от проездных ворот, расположенных в обеих Младоградьях, и заканчивались на просторных площадях Староградья.

С внешней стороны Ругвангу опоясывала толстая стена, высота которой более чем в четыре раза превышала средний рост человека. Через каждые полтораста-двести шагов, разделяя её на отдельные участки, стояли мощные округлые или шестиугольные башни, чья высота достигала семи-девяти саженей.

Такова была блистательная и великолепная столица Кохлура. И сейчас, в расположенном в самой середине этого огромного и многолюдного города здании, носящим название «Лунного Дома», определялось будущее не только Кохлурского государства, но и всей южной части Хьямбиганы.

* * *

Старейшина Денгайо, занимавший пост Хранителя Печати, недовольно передёрнул плечами и поднял свою седую, заросшую мелким курчавым волосом, голову. Он медленно обвёл пристальным взором зал, где проходило заседание государственного совета Кохлура.

Это было просторное округлое помещение с высоким сводчатым потолком и мраморным мозаичным полом. Дневной свет проникал в залу сквозь высокие, стрельчатые окна.

Сейчас здесь присутствовали все тридцать шесть индун Круга Власти и военачальник Ньясанган, занимавший пост Отца Воинов.

Не доставало лишь двоих «правящих мужей Кохлура» – Вершителя Высшего Правосудия по имени Мулузи, и Хранителя Казны, которого звали Тсогван. Оба индуны ещё вчера отправились в Валкуду, дабы заключить важное торговое соглашение с прибывшими туда йоностанскими купцами. Переговоры касались отмены части ввозных пошлин на ряд заморских товаров, необходимых кохлурцам.

– Как вы полагаете, скоро ли вакбайцы двинут свои войска против наших владений в Мьямбане? – обратился к присутствующим Денгайо.

– Нам нельзя допустить чтобы они сделали это, – ответил ему Ньясанган. – Клянусь Уадехом, мы должны упредить их удар!

– А что мы знаем о возможностях амгуни? Какова сила их войска? И каковы намерения их полководцев? – вопросил один из старейшин.

– У них нет полководцев, – заметил Ньясанган и, презрительно усмехнувшись, пояснил свои слова:

– У них там бабы всем заправляют…

– Да хоть бесы из Нижнего Мира! – откликнулся старшина купеческой общины из Валкуды, которому не нравилась война, затеянная, как он полагал, на «пустом месте». – Главное, чтобы всё это не отразилось на поставках лумейи и прочей торговле.

И он многозначительно посмотрел в сторону старейшины Нгобе, представлявшего общину купцов из расположенного на южном побережье Кохлура города-порта Тутсвена, державших в своих руках торговлю на всём западе Хьямбиганы.

– Так или иначе, но вакбайцам придётся потратить немало времени на осаду Кешеке, ибо взять такой город с наскока им не под силу, – принялся рассуждать командующий кохлурским флотом индуна по имени Джакор. – Да ещё им нужно будет выделить прикрытие для защиты собственных владений. Насколько мне известно, наши кормчие и наместники в Мьямбане не сидят сложа руки и уже «почистили» несколько вакбайских селений на тамошнем побережье.

– Да мы и без того знаем об этом, – хмуро буркнул Нгобе.

Накануне он получил причитающуюся ему долю от стоимости всей захваченной у вакбайцев добычи, а потому не желал слишком частого упоминания о подобных «успехах» своих соратников. В подобных делах лишнее внимание ни к чему… Иначе придётся делиться не только со столичными индунами, но и удоволить завистников из Валкуды, дабы те не слишком громко выражали своё возмущение.

– Думаю, что вакбайцам потребуется немало времени, чтобы собрать необходимое количество воинов, – продолжил свои рассуждения Джакор. – А потому, мы должны успеть до начала Месяца Бурь перебросить в Мьямбане достаточно сильное войско. Тогда, объединившись с кешекцами, мы сможем успешно противостоять натиску амгуни.

– А как обстоят наши дела на Моксоро? – неожиданно вопросил один из индун Круга Власти. – Было бы неплохо, если бы островитяне тоже выступили против амгуни. Их вспомогательные отряды будут не лишними. Да и часть расходов они могли бы взять на себя.

– Клянусь Уадехом, это дельная мысль! – одобрительно воскликнул Денгайо, довольно потирая руки.

– К сожалению, с моксорцами ничего не получится, ибо мы поставили не на того быка, – тяжело вздохнув, ответил ему Нгобе.

Заметив всеобщее недоумение, вызванное его словами, он пояснил остальным членам государственного совета:

– Мы рассчитывали на то, что к власти в Гитевре придёт наш ставленник, но боги судили иное. Сейчас на тамошний престол взгромоздил свою задницу некий Эрувем, возомнивший себя независимым владетелем. Поэтому к нам он настроен не особо-то дружелюбно, но пока торговлю не рушит и купцов наших не трогает. Пока…

– Кто он такой, этот самый Эрувем? – поинтересовался Денгайо.

– Бывший предводитель морских разбойников, – пояснил Джакор. – И, надо признать, что он весьма способный человек, раз сумел собрать под своей рукой с полсотни кораблей и тысяч восемь-десять отборных бойцов.

– А нельзя ли его поприжать?

– Поприжать? – переспросил Джакор и, усмехнувшись, ответил:

– Можно. Вот только для этого понадобится флот и немалое войско, а сейчас наше положение таково, что мы не можем позволить себе втянуться в новую войну, не покончив с вакбайской угрозой нашим владениям в Мьямбане.

– Верно! – поддержал его Ньясанган. – Клянусь Занхезой, как только одержим победу над амгуни, можно будет заняться Моксоро.

– А заодно и наглецами из Габасана, осмеливающимися нападать на наши суда в океане! – добавил Нгобе. – Уж больно большие убытки от них, – посетовал он.

– Займёмся, всеми займёмся…– покивал головой Денгайо и, откинувшись на спинку своего сиденья, обратился к присутствующим:

– Клянусь всеми богами-покровителями Кохлура, пришло время, когда нам с вами надо принять решение! Итак, что мы приговорим, «правящие мужи Кохлура»? Будем ли мы вступать в переговоры с вакбайцами, дабы предложить им закончить дело миром или объявим им полноценную войну?

– Война и только война! – незамедлительно откликнулся Ньясанган.

– Защита наших владений и торговли – благое дело! А потому, я за то, чтобы укоротить руки этим вакбайским сучкам! Война! – поддержал его Нгобе.

– Война до победы! – провозгласил Джакор, вскинув вверх правую руку.

– Война! Война! Война! – слышалось со всех сторон.

Голоса «правящих мужей Кохлура» зловещим эхом отражались от сводов и стен зала государственного совета.

– Да будет так! – провозгласил Денгайо, утверждая принятое решение.

* * *

Ночь накануне дня солнцеворота выдалась безветренной. Растущая луна проглядывала сквозь, наплывавшие на северное побережье Кохлурского полуострова со стороны Шогвенского моря, редкие полупрозрачные облака. В разрывах между ними мерцали звёзды, среди которых на ночном небосклоне особенно ярко выделялась Утьява, прозываемая Зерном Мира. Тёмная морская гладь мерно вздымалась, сонно дыша и лишь плеск прибоя нарушал безмятежную тишину ночи.

Венчавший Акулий Мыс высокий скалистый утёс, издали напоминавший плавник хищной рыбины, отбрасывал на подступавшие к его подножию джунгли мрачную, непроглядную по ночной поре, тень. Под её пологом, посреди густых зарослей, скрывалось каменное здание, сложенное из тёмно-серого базальта.

Выстроенное в виде, вытянутой с юга на север, прямоугольной пирамиды с усечённым верхом, оно являлось почти точным подобием храма единосущей богодевы Лур-Кохне, какой некогда находился в Иезавелии, до того, как его разрушили захватившие страну аледонцы. Единственное, что отличало здешнее святилище от исходного образца, так это значительно уменьшенные размеры: длина строения не превышала и сотни шагов, а ширина была вдвое меньше.

Здание располагалось в полутораста шагах от узкого, зажатого со всех сторон скалистыми утёсами, залива. От берега к нему вела извилистая тропинка, петлявшая между скал и густых зарослей. Она выводила на небольшую – всего два десятка шагов в поперечнике – открытую песчаную площадку, расположенную у северной стороны здания, где находился единственный вход в храм.

Посреди его тёмного проёма угадывался силуэт стоящего здесь человека, с лицом обращённым к небу. Мертвенный свет луны и звёзд отражался в зрачках его больших глаз, чей взгляд скользил по ночному небосклону.

Наблюдавшего за небесными светилами человека звали Гехинеб.

– Зерно Мира выходит на одну линию с луной…– пробормотал он себе под нос. – Значит, полночь уже близка.

Развернувшись, Гехинеб скрылся в тёмном проёме входа в святилище.

Зайдя внутрь, он спустился вниз по каменной лестнице в храмовое подземелье, где достал из ниши заправленный маслом глиняный светильник.

Гехинеб подправил пальцами фитиль, заставляя едва тлевший на его конце огонёк разгореться поярче, после чего уверенно зашагал по коридору, ведущему в расположенную в подземной части храма алтарную залу.

– Сегодня, свершится то, чего я ожидал столько лет…– шептал он, обращаясь к самому себе. Сейчас Гехинеб был похож на человека, чья заветная мечта, наконец-то, осуществится, станет осязаемой. Воплотится в жизнь…

Вот уже много лет, как его снедало желание стать хозяином и единственным владельцем легендарного «Колеса Предсказаний» – одного из двух, бывших частью колесницы, принадлежащей некоему божеству, настолько древнему, что даже предания не сохранили его имени.

Пройдя несколько десятков шагов по тёмному коридору, Гехинеб переступил невысокий порог и очутился в округлой зале, ширина которой не превышала тридцати шагов. Помещение освещали подвешенные к потолку на цепях лампады и закреплённые вдоль стен факелы, дым которых «вытягивали», незаметные глазу, продухи.

Посреди залы находилось каменное трёхступенчатое возвышение, служившее жертвенником, с установленным сейчас на нём «Колесом Предсказаний».

Наиболее примечательной деталью древней святыни являлся внешний обод, представлявший собой кольцо, целиком выточенное из камня незнакомой Гехинебу породы. Шириной с ладонь и толщиной более четырёх пальцев, оно достигало двух с половиной локтей в поперечнике. Его внешняя поверхность была испещрена высеченными на нём старинными колдовскими знаками и рунирами.

Из того же камня были выточены восемь толстых, покрытых причудливыми узорами, спиц и массивная втулка «Колеса Предсказаний».

Подойдя вплотную к древней святыне, Гехинеб, прикрыв глаза, медленно провёл по нему рукой. При прикосновении к священному камню ему почудилось, что он слышит стенания душ, принесённых в жертву на алтаре храма, в котором он сейчас находился.

Гехинеб прекрасно осознавал, насколько малы его познания в сравнении с тем, что содержали в себе руниры и знаки, высеченные на «Колесе Предсказаний». Впереди его ждала тяжёлая и кропотливая работа по разгадке смысла их содержания. Довольный собой, он предвкушал, как в ходе проводимых им обрядов, сокровенная мудрость древних будет открываться ему последовательно и постепенно. Раз за разом.

Ну, да ладно. Это всё в будущем, а сейчас Гехинеб явился сюда не за этим. Нынче ночью ему предстояло совершить сложный колдовской обряд, к которому он готовился целых два месяца.

Усевшись на заранее подготовленное место, Гехинеб зажёг стоящую рядом небольшую бронзовую курительницу, подобную тем, что используют в храмах или дворцах для благовоний.

Дождавшись, когда лежащие в ней угли начали тлеть, он высыпал на них щепотку колдовского зелья, а затем медленно втянул в себя затхлый воздух подземелья вместе со струившимся от курительницы дымком. Задержав дыхание на пару ударов сердца, Гехинеб также медленно выдохнул его из себя.

Он постепенно учащал вдохи-выдохи, раз за разом повторяя упражнение. Его живот, то втягивался, обнажая выступавшие рёбра, то надувался как барабан.

Когда частота движений достигла наивысшего пика, Гехинеб резко вдохнул и задержал воздух в лёгких. В ушах у него звенело от прилившей крови. Покрасневшие от натуги глаза бешено вращались, и со стороны могло показаться, что они вот-вот выскочат из орбит.

Наконец, Гехинеб глубоко вздохнул, остановился и медленно выпустил из себя воздух, издав низкий вибрирующий горловой звук, наполнивший помещение. Жгучие капли пота обильно усеяли лицо и плечи Гехинеба, растекались по его иссиня-чёрной коже и тяжело падали на пол. Шёлк набедренной повязки намок и прилип к телу.

Прочтя заклинание, он поднял обе руки перед собой. Направив раскрытые ладони на находившееся напротив него «Колесо Предсказаний». Руниры, выбитые на поверхности древней реликвии, замерцали синеватыми всполохами.

Произнеся следующее заклинание, Гехинеб закрыл глаза и перед его внутренним взором предстала свернувшаяся кольцами змея, голова которой, лежала поверх них, держа в пасти острый кончик своего хвоста. Он напряг зрение, пытаясь как можно подробнее рассмотреть пресмыкающееся, чья чешуя переливалась металлическим блеском. Гехинебу пришло понимание, что он видит перед собой искусно сделанный оберег – то ли обручье, то ли перстень. Нет, скорее всё же перстень.

Внезапно изображение выросло в размерах, а затем глаза змеи заполнила чернота. Выпустив из пасти собственный хвост, она подняла вверх свою треугольную голову. В следующий миг, змея метнулась прямиком в сторону Гехинеба. Тот едва успел отшатнуться посторонь, чудом сумев избежать змеиных клыков.

Замирая от ужаса, он готовился прочесть последнее из заготовленных им заклинаний, должное защитить его, когда змея неожиданно исчезла в ослепительной вспышке ярчайшего света.

Гехинеб очнулся, лёжа на каменном полу и натужно дыша. Голова кружилась, а перед глазами мелькали разноцветные пятна. Сердце бешено колотилось и казалось, вот-вот выскочит из груди.

Преодолевая головокружение, он медленно сел и привычно тряхнул руками, пытаясь сбросить накопившееся напряжение, но оно не отпускало его. Осадок липкого страха остался в душе.

Поднявшись на ослабевшие ноги, Гехинеб постепенно приходил в себя, восстанавливая дыхание. Он бросил взгляд на потухшие руниры и знаки, испещрявшие поверхность «Колеса Предсказаний», и невольно содрогнулся, представив, что могло с ним произойти!

Ну, надо же! Такого никогда с ним не было! Да и не могло быть! Он, как никто хорошо знал, что за допущенные ошибки, колдуны частенько расплачивались не только потерей способностей или здоровья, но и самой жизнью. Неужели он что-то упустил в своих приготовлениях к обряду?

Гехинеб мысленно перебрал в памяти всё, что он делал, готовясь к совершению колдовского действа. Нет, он ничего не упустил. Всё было сделано правильно. В причине того, что произошло, крылось что-то другое. Видать, его волшба затронула нечто могущественное, обладающее могучими силами. И это что-то или кто-то не просто помешало его колдовству! Оно едва не убило его самого!

Хмыкнув, Гехинеб задумался. По всему выходило, что начертанные на «Колесе Предсказаний» колдовские знаки и руниры находились под охраной духовной сущности змея или змеи из Иномирья. И которая была заключена в обереге, что в самом начале предстал перед его внутренним взором. Следовательно, лишь обладатель подобного украшения мог безопасно для себя проникнуть в тайны древней реликвии.

Надо будет выяснить как можно больше об этом «змеином перстне».

Подумав, Гехинеб решил отправить послание к своему последователю и ученику Зигелли, которого он отправил в Ругвангу следить за тамошними событиями, а заодно и за всем, что творится в миру. Может тот что-нибудь знает о существовании подобного оберега? Когда-нибудь слышал или видел…

Ну, а если же нет, то пусть займётся поисками заветного оберега, да и заодно попутно разузнает обо всём, что связано с ним.

[1] Самый большой (северо-восточный) материк в мире Кошъяда.

Глава 7

Год Пантеры, 485 г.

Розовые отсветы зари легли на влажные от росы высокие крыши дворцов, особняков и храмов Вакбайо. Лучи восходящего солнца постепенно осушали листву на верхушках деревьев. Из садов и рощ доносился щебет проснувшихся птиц.

С самого утра во дворце инкосики Тлокуры дла-Нкайя царила суматоха. По комнатам и лестницам бегали, хлопоча, молоденькие служанки. Допущенные в внутренние покои дворца рабы переставляли тяжёлые сундуки с нарядами, таскали со двора вёдра с горячей водой, наполняя купальню.

Сама хозяйка дворца сидела на низкой скамеечке перед большим бронзовым зеркалом. Две, хлопотавшие возле неё мастерицы, бережно освободили от завивочных пластинок окрашенные хной волосы Тлокуры и начали укладывать причёску.

Замерев в неподвижной позе и уставя взгляд на своё отражение в зеркале, она размышляла о полученном накануне ею приглашении на пир от инкосики Умзиты дла-Димини.

Молодая, способная военачальница, часто говорившая не то, что хотела услышать на заседаниях государственного совета Лангкуви, ставшая ма-инкосикой Вакбайо. Победоносная военачальница, сокрушившая племена чеба, Умзита пользовалась уважением не только среди воительниц и воинов-мужчин, но и среди многих матерей, возглавлявших благородные семейства амгуни. И её имя хорошо было известно не только в столице.

Многие из правительниц Вакбайо желали видеть инкосику Умзиту, если не в подругах, то хотя бы в своих союзницах, но пока никому из них не удалось привлечь её на свою сторону. Тлокура и сама, втайне от остальных правительниц, искала способ сойтись ближе с Умзитой и её семейством, но никак не могла придумать благовидный повод для этого. И тут, на тебе, пожалуйста… Умзита сама присылает ей приглашение.

Естественно, что Тлокура не собиралась упускать такой случай.

Её семейство было одним из самых знатных в Вакбайо, если не самым знатным, ведущим своё происхождение чуть ли не напрямую от самой Великой Праматери народа амгуни. Женщины их рода славились своей плодовитостью. Примером могла служить ныне покойная мать инкосики – великая госпожа Нкайя, родившая одиннадцать детей.

Несмотря на это Тлокура до сих пор не обзавелась дочкой-наследницей. От своих мужей она родила двоих сыновей, старшему из которых исполнилось шесть лет, а младшему было четыре года.

Предшественницы Тлокуры и все прочие её родственницы являлись мудрыми правительницами, справедливыми судьями, удачными торговками и лишь на военном поприще их преследовали неудачи. Никто из них не обладал необходимыми способностями ни женщины, ни мужчины.

Печальным подтверждением этого служили несколько поражений в прежних войнах, понесённых вакбайцами, когда ими командовали выходцы из семьи, которую теперь возглавляла Тлокура. Естественно, что после такого их отодвинули от управления войском. Поэтому дружеские отношения с Умзитой были нужны Тлокуре для укрепления собственного влияния в столичном обществе.

Закончив сборы, инкосика Тлокура отправилась во дворец Умзиты ближе к полудню.

Восемь крепких рабов несли её, обтянутые цветной тканью, крытые носилки. Впереди шли три вооружённые телохранительницы, которые грозными окриками сгоняли с пути инкосики зевак и прохожих. Ещё две воительницы шли по бокам от носилок и две позади них.

Выход инкосики сопровождали двое её мужей и трое служанок, следующих за ней в двух малых паланкинах, на каждый из которых приходилось по четыре раба-носильщика.

Тлокура покинула носилки, когда они миновали ворота дворца Умзиты и остановились посреди двора. Мужья и служанки поспешили присоединиться к ней.

Инкосика выглядела поистине великолепно.

Помимо золотых венца и заколок, её сложную причёску удерживала сеточка, украшенная морским жемчугом, а в серьгах сияли и переливались драгоценные камни.

Одета она была в красный шелковый халат с вышивкой спереди, на спине и на рукавах, наброшенный поверх белоснежной туники из тонкого льна. Талию перехватывал широкий пояс из шкуры жирафа с нашитыми на него опалами в золотой оправе.

Ноги Тлокуры были обуты не в привычные для амгуни сандалии, а в мягкие туфли на толстой кожаной подошве с загнутыми кверху носками, кончики которых были окованы золотом. Подобную обувь носили вельможи при дворе одисанского царя.

Когда посланный привратником раб-мальчишка сообщил хозяйке о прибытии инкосики Тлокуры, Умзита поспешила встретить высокопоставленную гостью, выйдя на крыльцо своего дворца. Инкосику сопровождали её единственный муж Мсвати и две «младшие» родственницы.

Умзита вышла навстречу прибывшим во всём блеске своей красоты.

Хотя её наряды выглядели не столь роскошными, но зато более изысканно. Волосы Умзиты, под золотым венцом инкосики, были уложены в замысловатую причёску, но не так богато украшенную, как у Тлокуры. В её ушах висели золотые серёжки, в каждой из которых сверкало по одному изумруду.

На ней была туника без рукавов, сшитая из тонкого шёлка бледно-зелёного цвета, расшитая по краям серебряными нитями. Талию инкосики обхватывал пояс, набранный из плоских золотых звеньев. На ногах Умзиты красовались изящные сандалии из искусно выделанной крокодильей кожи.

Стоявший рядом с ней её муж Мсвати воистину был достоин своей прекрасной и грозной супруги. Он носил одежду военного кроя и сандалии, правда и то, и другое были высшего качества.

Внешне он выглядел как высокий, широкоплечий мужчина, с могучей шеей, сильными руками и ногами. Однако, несмотря на свою грузную внешность, Мсвати был весьма ловок и подвижен. В схватках с врагом Мсвати редко сражался копьём-игве, предпочитая действовать тяжёлым боевым топором или булавой с бронзовым навершием.

Помимо крепкого телосложения и необычайной выносливости, он обладал острым умом и своеобразным мышлением. У него был собственный взгляд на вещи и события, зачастую не совпадающий с мнением его властной супруги, но эти расхождения не мешали им страстно любить друг друга.

Тем временем, Тлокура, сопровождаемая своими мужьями и служанками, поднялась на крыльцо, где учтиво раскланялась с Умзитой и её домочадцами.

– Да пребудет со всеми живущими под крышей этого дома благословение Великой Праматери! – поздоровалась с ними Тлокура.

– Пусть не оставит она, тебя и твоих близких, своими милостями! – ответила ей Умзита, приветствуя гостей. – Добро пожаловать!

Обе инкосики, идя рука об руку, направились в пиршественную залу дворца, а все остальные последовали за ними.

– Я благодарна, что ты откликнулась на моё приглашение, дочь Нкайи, – обратилась к гостье Умзита. – Для меня большая честь принимать тебя в своём доме. Я давно собиралась пригласить тебя в гости, дабы выказать тебе своё почтение, но дела государства не позволяли мне этого сделать.

– Я признательна тебе, дочь Димини, за оказанную мне честь и проявленное тобой внимание ко мне и моей семье, – учтиво ответила ей Тлокура.

Гостья с хозяйкой заняли приготовленные для них места за низким столиком. Остальные рассаживались соответственно своему положению. Мужья Тлокуры сели по левую руку от неё, а Мсвати разместился напротив них.

Угощение состояло из ломтей нежной отварной телятины, запечённых крокодильих хвостов, блюда из мяса птиц и рыбы. К мясу подали всевозможные соусы, овощи, зелень и хлебные лепёшки. Стол дополняли несколько сортов сыра. Для инкосик подали пальмовое вино в серебряных кубках и золочёных чашах, а для всех остальных кружки из обливной глазури с крепким пивом и ягодным соком.

За спинами пирующих бесшумными тенями скользили служанки, подающие блюда и следившие за тем, чтобы их чаши и кружки не пустовали.

– Как ты смотришь на то, чтобы мы с тобой побеседовали наедине? – обратилась к хозяйке Тлокура после очередной перемены блюд. – Так сказать, обсудить кое-какие дела без лишних ушей?

– Конечно. Почему бы нет, – улыбнулась ей Умзита.

Она поднялась на ноги и, выйдя из-за стола, подала знак Тлокуре, чтобы та следовала за ней.

Заметив это, все присутствующие также стали подниматься со своих мест, намереваясь присоединиться к обеим инкосикам, но Умзита взмахом руки остановила их:

– Не стоит беспокоиться. Мы, с моей высокородной гостьей, скоро вернёмся.

Оставшиеся продолжили пир, а Умзита с Тлокурой покинули пиршественную залу дворца и направились в сад, к расположенной посреди него беседке.

Внутри неё их ожидал накрытый столик, на котором были расставлены серебряные кубки и кувшины с иноземным вином различных сортов. К нему полагались изысканные лакомства и лёгкие закуски, разложенные на покрытых глазурью блюдцах. Тут же стояли изящные, плетёные из тончайшего стебля лианы, вазочки с фруктами.

– Прошу тебя, инкосика, – Умзита указала рукой на место напротив себя, приглашая гостью присесть. Та, благодарно улыбаясь, опустилась на подушки.

Рядом с ними словно из ниоткуда неожиданно появилась служанка, более похожая на телохранительницу. Женщина протянула руку к кувшину, стоявшему на столе, и налила вина в кубки. Сначала гостье, затем хозяйке.

– Проследи, чтобы нам никто не мешал, – приказала ей Умзита.

Та понятливо кивнула и, почтительно поклонившись, тут же исчезла, растворившись среди цветущих зарослей словно бесплотная тень.

Оставшись наедине, обе инкосики наконец-то могли поговорить между собой более откровенно.

– Лангкуви дла-Тусенгви…– задумчиво произнесла Тлокура и, взглянув на собеседницу, спросила:

– Насколько я помню, тебя тогда не было в Вакбайо, когда её избрали ма-инкосикой?

– Верно, – мрачно кивнула Умзита. – И никто почему-то не подумал вызвать меня или дождаться окончания войны с чеба. Но к чему сожалеть о том, что случилось? Сделанного не вернёшь.

– Как знать, как знать…– проговорила Тлокура и многозначительно посмотрела на свою собеседницу. – Слишком многие в Вакбайо недовольны её избранием. Например, инкосика Гвани дла-Изата. Или взять ту же Батлузи дла-Ринхира.

– Ну и что? – фыркнула Умзита. – Лангкуви поддерживают семейства Кумбелузи, Тайзы, Ндабаты, Зумбени, Клалуны и Номсаны.

– Кроме них есть ещё Н’талива, Венгва, Лиина, Нанди и Гудайя. И за каждой из них тоже стоит семья, – возразила ей Тлокура. – Не стоит забывать и о молодой Ноличве дла-Вамина. Её почему-то никто не воспринимает всерьёз, но поверь, она ещё покажет себя.

– Про Ноличву я ничего не скажу, ибо мало знаю о ней, – скривила губы Умзита. – А вот остальные… Да, впрямую они не поддерживают Лангкуви, но, тем не менее, они согласились с тем, чтобы та стала ма-инкосикой. С чего бы им изменить своё мнение?

– С чего? А с того, что Лангкуви допустила ошибку, решив лично возглавить поход против Кешеке. Большую ошибку! Да, она одержала победу в битве, но врага до конца так и не сокрушила, хотя сама громче всех вещала про отмщение пролитой крови амгуни, – пояснила Тлокура.

Ухмыльнувшись, она продолжила:

– А теперь, некоторые шепчутся, что Лангкуви нарочно втянула нас в войну с куда более сильным противником, дабы скрыть свои неудачи. Ты и сама прекрасно понимаешь, насколько непросто будет одолеть кохлурцев. И какую цену придётся заплатить за это… Заплатить не золотыми «быками», а жизнями и кровью народа амгуни! Многие понимают это и те, кто раньше поддерживал Лангкуви или кому было всё равно, теперь спрашивают себя: а достойна ли быть ма-инкосикой та, что навлекла такую беду на всех нас?

– Вот даже как? – задумчиво хмыкнула Умзита. Немного помолчав, она пристально посмотрела на свою собеседницу и, усмехнувшись, спросила:

– Ну, а тебе-то, подруга, с этого какой прок? Вряд ли кто захочет предложить избрать тебя в верховные правительницы Вакбайо?

– Клянусь Туной-Защитницей, я была бы полной дурой, если бы рассчитывала на это, – скривив губы, пояснила Тлокура. – Просто я понимаю, что для страны и народа амгуни наступают нелёгкие времена. Кто-то просто переживёт их, кто-то возвысится, а кого-то и сожрут более сильные, отодвинув от власти. Сейчас многие захотят половить рыбку в мутной воде, и я думаю, что было бы лучше, если бы мы держались вместе.

– Что ж… В твоих словах есть немалая доля истины, – заметила Умзита. – И… и я готова принять твою дружбу.

Она подняла кубок с вином. Тлокура последовала её примеру. Обе правительницы выпили, скрепив своё негласное соглашение.

– Да, я хотела тебе поведать ещё о кое-чём…– неуверенно проговорила Тлокура, ставя на стол опустевший кубок. – Только ты не подумай, что я вмешиваюсь в дела твоей семьи.

– Что ещё? – насторожилась Умзита.

– Скажи, как давно ты получала известия о своём двоюродном брате Ндабе?

– А-а, вон ты о ком…– протянула Умзита и недовольно нахмурилась. – Клянусь Туной-Защитницей, зачем мне знать, как живёт этот отщепенец, пошедший против воли главы рода и воли собственной матери? Теперь он принадлежит другой семье и, насколько мне ведомо, покинул Вакбайо. А что с ним такое?

– Три дня назад я встретила в святилище Туны своего брата по матери – Квомбе дод-Нкайя, что служит там звездочётом. Мы давно с ним не виделись. Оказывается, он несколько лет прожил в Кловонго, где был гадателем при тамошнем храме Великой Праматери, и лишь недавно вернулся в столицу. Ну так вот, он поведал мне, что жена твоего двоюродного брата родила ему дочь. Квомбе узнал об этом, потому что ему пришлось принять участие в обряде наречения имени девочки.

– Погоди-ка…– перебила её Умзита. – Ты говоришь, что твой брат был гадателем? Как же он мог участвовать в обряде наречения имени, ведь его могут проводить только жрицы Великой Праматери?

– В том-то и дело. Оказывается, завершить действо помешала чёрная томуна, неведомо как появившаяся внутри храма возле одного из двух жертвенников Великой Праматери.

– Чёрная томуна? – удивилась Умзита. – В храме посреди города? Да откуда бы она там взялась?

– Не знаю, – пожала плечами Тлокура. – И никто не знает. Главное, что змеюка ни на кого не напала. Хотя нагнала страху на всех, кто был там.

– Чтобы томуна да не напала на того, кто находится рядом с ней? – недоверчиво покачала головой Умзита. – Быть того не может! Уж я-то знаю их повадки. Когда ходили на чеба, то у меня в войске от их укусов погибли четыре воительницы и одиннадцать мужчин.

– Вот-вот, – согласно закивала Тлокура. – Квомбе тоже очень удивился, когда храмовые служительницы призвали его, дабы истолковать это происшествие. Он сначала даже подумал, что присутствующие стали жертвой злого колдовства. Но какое колдовство может быть в храме самой Прародительницы народа амгуни, покровительствующей своим потомкам? Вот Квомбе и решил, что в святилище явилась не простая змея, а посланница самой Великой Праматери. К тому же, одна из опрошенных им свидетельниц видела у неё на голове необычную отметину. Навроде венца, какие мы с тобой носим.

– Вот как? Любопытно…– хмыкнула Умзита. – И как же он истолковал случившееся?

– Не знаю какое имя собирались дать дочери твой двоюродный брат и его жена, но жрица решила доверить Квомбе, чтобы тот сам подобрал имя для девочки. Так что теперь у тебя есть дальняя родственница по имени Томкоси.

– Вряд ли её можно считать моей родственницей, – недовольно заметила Умзита и тут же уточнила:

– Ты сказала «Томкоси»? Это же означает «Царственная Змея»?

– Да, так и есть, – подтвердила Тлокура.

– Клянусь Туной-Защитницей, довольно смело с их стороны дать подобное имя дочери, – усмехнулась Умзита. – Некоторые из наших «правящих матерей Вакбайо» могут расценить такой поступок, как вызов.

– Так не они давали, а Квомбе, – возразила Тлокура. – Ещё он сказал, что девочку ожидает весьма непростая судьба. А какая – он и сам не ведает. Мол, всё в воле Великой Праматери.

– Ну и ладно, – махнула рукой Умзита. – Я благодарна тебе за твой рассказ о Ндабе и его новой семье. Хотя, если честно, я не понимаю, какое это имеет отношение к нашему предыдущему разговору.

– Да я просто так рассказала, – пожала плечами Тлокура. – Думала, что тебе будет любопытно послушать, что творится за пределами Вакбайо.

Она пристально посмотрела на собеседницу, пытаясь понять: действительно ли той всё равно или Умзита искусно скрывает свои чувства?

Тлокура неспроста поведала ей о Ндабе и необычном случае, произошедшем в Кловонго. Она хотела посмотреть, как отнесётся к этому Умзита и тогда будет ясно, поддерживает ли та связи с выходцами из своего рода или нет.

По всему, выходило, что нет. Либо та искусно притворялась, скрывая отношения со своими дальними родичами, которые могли стать ценными союзниками в эти нелёгкие времена.

Обсуждать наедине больше было нечего и обе инкосики решили вернуться в пиршественную залу дворца.

Когда они вошли, то представшее их взору зрелище заставило нахмуриться и хозяйку, и её гостью.

Если служанки и родственницы Умзиты по-прежнему находились на своих местах, чинно беседуя между собой, то вот Мсвати и оба мужа Тлокуры переместились на другой конец стола, подальше от всех и поближе друг к другу. Ну, и к запасам вина и пива, естественно.

Они увлечённо разговаривали между собой, то и дело смеясь и хлопая себя по коленям. Вокруг них на полу стояло множество кувшинов и горшков, содержимое которых, как справедливо подозревали обе инкосики, переместилось в глотки и желудки мужчин.

– Так и знала, что не стоило оставлять их надолго одних, – произнесла Тлокура, сокрушенно покачивая головой. – Честное слово. Ну прямо как дети.

Умзита, всё ещё не понимающая, что такого случилось, вопросительно посмотрела на гостью.

– Мерялись своей силой, хвастуны, – пояснила Тлокура, указывая на лежащие посреди стола смятые серебряные кубки и скатанные в «трубочку» медные блюда. – Клянусь Великой Праматерью, я всё возмещу!

– Не стоит беспокойства, – отмахнулась Умзита. – Наверняка, это мой подначил твоих. Хорошо хоть остальную посуду не побили.

И, как бы в подтверждение её слов, Мсвати поднял вверх руку с зажатым в кулаке серебряным кубком и изо всех сил сдавил его пальцами, сминая и выплёскивая содержимое.

– Так, хватит! – сердито сверкнула глазами Тлокура и направилась к своим мужьям, заметив, как «младший» из них, взялся за чашу из золочённой меди с явным намерением повторить проделанное Мсвати.

– Быс-с-стро, поднимайтесь и с-ступайте на двор, – зло прошипела она, наклоняясь к ним и выхватывая из рук своего младшего мужа чашу.

Обернувшись к Умзите, Тлокура произнесла:

– Думаю, что нам пора вернуться домой. Не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством.

– Ну, что ты…– понимающе улыбнулась ей та. – Я только рада той чести, что ты оказала мне посетив мой дом. Да пребудет с тобой и твоими близкими милость Великой Праматери!

Выйдя во двор, Тлокура ещё раз поблагодарила Умзиту за проявленное уважение и гостеприимство. Они дружески обнялись на прощание, после чего Тлокура уселась в свои носилки и отбыла домой.

Глава 8

Год Пантеры, 485 г.

На протяжении всего последующего сезона дождей, командующая вакбайскими войсками на юге страны Мьямбане инкосика Кумбелузи и её подчинённые деятельно готовились к боевым действиям.

С наступлением весны вакбайское войско, выступив из города Унионго, двинулось вдоль побережья по направлению к Кешеке, попутно очищая его от кохлурцев и их союзников. Правда, вскоре инкосике Кумбелузи пришлось прервать свой победоносный поход.

Встречавшиеся на пути вакбайских полков укреплённые городки и селения, приходилось брать исключительно на приступ, неизбежно неся при этом потери, ослаблявшие войско. Осаждать же их было совершенно бесполезным занятием, из-за безраздельно господствующего на океанских просторах кохлурского флота. Вражеские суда могли беспрепятственно доставлять осаждённым всё необходимое снаряжение и припасы.

Мало того, как только вакбайские полки оставляли тот или иной участок побережья, туда со своих кораблей тотчас же высаживались кохлурцы, нападавшие на них с тыла.

Всё это способствовало возникновению положения, при котором инкосика Кумбелузи, вместо того, чтобы сосредоточить все свои силы против Кешеке, была вынуждена бесцельно метаться со своим войском вдоль побережья, пытаясь отразить набеги кохлурских мореходов.

Однако, несмотря на явное преимущество кохлурцев и их новоявленных союзников из Кешеке, вакбайцы всё же смогли добиться успеха и, постепенно, наладить оборону своих владений.

Дело в том, что правительницы Вакбайо сумели склонить на свою сторону владетеля Эрувема, который являлся правителем островного государства Моксоро. Этот бывший предводитель морских разбойников пять лет назад захватил власть в столице страны – городе-порте Гитевра и объявил себя правителем всех моксорцев. Однако среди последних нашлись и те, кто не признал его власти, укрывшись в местах куда не могла дотянуться карающая рука нового правителя. Правда, таковых было очень немного, но зато само их существование не давало Эрувему покоя.

Государство Моксоро находилось на большом одноимённом острове и включало в себя почти все тамошние земли, за исключением нескольких труднодоступных областей, служивших убежищами не признававших ничьей власти морских разбойников.

Сам остров располагался у побережья Гевды, как раз приблизительно на полпути от Кохлура до гаваней, находящихся на побережье страны Мьямбане. От материка его отделял узкий – не более версты – и мелкий, глубиной не более сажени[1], пролив, дно которого было усеяно острыми скалами, чьи верхушки торчали из воды словно акульи зубы.

Преимущества исключительно выгодного местоположения Моксоро сводили на нет гористая малопригодная для земледелия местность, ограниченное количество источников пресной воды и почти полное отсутствие на острове каких-либо лесов. Большие, годные на строительство кораблей и домов деревья встречались довольно редко, а остальная растительность была представлена колючими кустарниками.

Потому-то главными занятиями островитян, живущих за пределами городских стен Гитевры, являлись выпас коз и рыбная ловля. Не брезговали они и морским разбоем, захватывая идущие без охраны одиночные торговые суда или совершая набеги на побережье материка.

Естественно, что разбойные вылазки моксорцев вызывали немалое раздражение у кохлурских купцов, весьма болезненно воспринимающих любые покушения на свою торговлю, от которой зависело их благосостояние. По этой причине боевые корабли кохлурского флота неоднократно наведывались в прибрежные воды Моксоро, угрожая потопить любое судно, которое осмелиться выйти на просторы Южного Океана.

Впрочем, до открытого военного столкновения между двумя государствами дело так ни разу и не дошло, а кохлурские корабли и суда даже, время от времени, заходили в гавань Гитевры, чтобы пополнить запасы пресной воды, за которую они расплачивались золотом, железом или другими, необходимыми островитянам товарами.

Направляя посольство к Эрувему, ма-инкосика Лангкуви и все остальные правительницы Вакбайо в полной мере учли все эти обстоятельства, решив использовать трения между Моксоро и Кохлуром для достижения собственных целей.

Главой посольства назначили не кого-нибудь, а многоопытную инкосику Гвани дла-Изата по прозвищу Мудрая, к чьи советы не раз выручали правительниц Вакбайо.

Это была пожилая женщина пятидесяти трёх лет от роду. На её округлом лице выделялись, присущий всем чистокровным амгуни, длинный прямой нос и полные, красиво очерченные губы. Большие, обрамлённые густыми ресницами, глаза инкосики пронизывающе смотрели из-под высоких бровей. Длинные, крашенные хной в тёмно-красный цвет волосы, с пробивавшимися в них седыми прядями, были заплетены в мелкие косички.

В качестве помощниц её сопровождали две «первородные дочери амгуни», одна из которых, по имени Сизва дла-Шаана, являлась младшей сестрой инкосики Гудайи.

Кроме них, в состав посольства вошли двое мужчин, один из которых был индуной-военачальником, а другой – знахарем, служившим при храме Туны-Защитницы. Первого звали Нкунгу уму-Акла, а второго – Ошамбе уму-Пренда. Последний хорошо знал языки моксорцев и габасанцев, а потому был нужен инкосике Гвани не столько как лекарь, сколько как толмач.

Естественно, что до Моксоро посольство могло добраться только на корабле, а потому Гвани Мудрая и её спутники сначала направились в Унионго, где они рассчитывали нанять какой-нибудь подходящее для их целей судно.

Однако сделать это оказалось не так-то просто. Никто из местных кормчих не хотел подвергать себя опасности. Ведь при встрече с каким-нибудь кохлурским боевым кораблём или сторожевиком в открытом океане, надеяться на то, что те отпустят за выкуп, не стоило. Сразу отправят акул кормить.

В конце концов, вакбайцам удалось договориться о найме торгового судна-багалы[2], принадлежащего кормчему из Габасана по имени Мутам.

Хозяин корабля оказался полным коренастым человеком с лукавым выражением лица и хитро посвёркивающими глазами.

Взвесив все «за» и «против», ушлый габасанец всё-таки решился доставить вакбайское посольство на Моксоро, запросив за это тысячу золотых «быков» и право беспошлинной торговли в Унионго. Выбирать не приходилось, а потому инкосика Гвани была вынуждена согласиться на выдвинутые Мутамом условия.

В назначенный день торговая багала вышла из гавани Унионго в океан с вакбайским посольством на борту.

На случай встречи с кохлурцами инкосике Гвани и её спутникам надлежало изображать из себя пленниц и рабов, которых везли на продажу в Гитевру. Имущество посольства и дары, предназначавшиеся Эрувему, спрятали в трюме среди прочих товаров.

Для непривычных к морским путешествиям амгуни, путешествие по просторам Южного Океана стало утомительным испытанием, но они с честью выдержали его и, в конце концов, достигли цели своего путешествия.

* * *

Инкосика Гвани неспокойно ворочалась на узкой корабельной лежанке. Она открыла глаза и бросила взгляд на открытую крышку лаза. Едва очнувшись от сна, Гвани никак не могла понять, что же всё-таки разбудило её в такую рань.

Инкосика стала чутко прислушиваться к доносящимся до её, расположенной под палубой, каморки звукам, и вскоре поняла – отсутствовал надоевший за всё время плавания скрип дерева и хлопанье парусов.

Гвани, словно ужаленная пчелой, соскочила с лежанки и подошла к стоявшей в углу небольшой кадке с водой. Наклонившись, она несколько раз плеснула себе в лицо, умываясь и прогоняя остатки сонливости. Затем инкосика быстро обула сандалии, накинула на тунику верхнее одеяние и, пригладив мокрой рукой волосы, водрузила на голову золотой венец.

Поднявшись по крутому корабельному лазу, выбралась на щедро залитую солнечным светом палубу.

Один из её попутчиков, уже одетый, стоял возле правого борта с помощником кормчего. Последний что-то объяснял индуне Нкунгу, показывая вытянутой рукой в направлении берега.

Очутившись на палубе, Гвани огляделась. Их корабль бросил якорь посреди залива, прямо напротив входа в порт Гитевры.

С палубы казалось, что голубовато-прозрачные воды, окружённые с трёх сторон зеленеющими берегами и окаймлённые жёлтым песком, испускали мягкое сияние.

Сам город располагался на склонах, окружавших залив, холмов, как бы «сбегая» к берегу. Его здания были сложены из белого известняка и светлого песчаника, а над ними, как бы подчёркивая их белизну, возвышались зелёные кроны деревьев.

Над всем этим великолепием нависала серая громада царской крепости, расположенная на вершине горы с крутыми, обрывистыми склонами.

У причалов стояло несколько десятков кораблей с подтянутыми к реям парусами-ветрилами. Среди прочих резко выделялись пять длинных боевых кораблей кохлурской постройки, принадлежавших царю Моксоро. Остальные являлись купеческими судами, если в таковых можно числить и добрый десяток остроносых джахази[3], мирно покачивающихся возле причальных свай.

Гвани подошла к собеседникам, милостиво кивнула в ответ на приветствия, и стала глядеть в сторону, куда указывал помощник кормчего.

– Это есть большой мол, а вон там – малый. Твоя видеть башни? Они защищать порт.

На языке амгуни моряк говорил медленно, с остановками, тщательно подбирая слова.

– Сии молы ограждать вход в гавань возле самый город. Туда без разрешения зайти нельзя. Э-э… Там стоять только царский корабли. Все прочий вставать здесь – в бухта…

– Кто же даёт разрешение на вход в эту… в гавань? – полюбопытствовала Гвани.

– Вон, они, – подкормчий показал рукой в сторону молов и пояснил:

– Царский стража.

Инкосика Гвани и Нкунгу увидели, как от главного причала отвалила большая лодка и, шевеля веслами, ходко направилась к их кораблю.

– Да пребудет с вами благословение ваших богов, – послышалось сзади.

Гвани и военачальник обернулись. Возле них стоял сам хозяин корабля.

– И с тобой пусть пребудет благословение Великой Праматери, Мутам, – поздоровался с ним индуна. Гвани же отделалась лёгким кивком.

Кормчий-купец неодобрительно посмотрел на стоящего рядом с амгуни своего помощника и повёл бровями, бросив красноречивый взгляд в сторону кормы. Тот молча поклонился хозяину и спешно удалился к своему месту.

– Сейчас на борт поднимется царская стража, великая госпожа, – обратился к инкосике купец. – Будут проверять товар и людей на корабле.

Он тяжело вздохнул, бросив взгляд на приближающуюся к багале лодку.

– Досматривают строго, – Мутам многозначительно прищурился, – я бы посоветовал тебе, великая госпожа, приготовиться.

Купец почтительно поклонился и отошёл, оставив Гвани и её спутника стоять возле борта.

– Никак тревожится наш провожатый, – заметила подошедшая к ним одна из помощниц Гвани.

– Боится местных, – усмехнулась инкосика. – Здесь видать крепко стерегутся чужаков.

– Это нас что ли стеречься? Зачем?

Вместо ответа Гвани недоумённо посмотрела на вопросившего военачальника, так словно узрела перед собой некое диво дивное. Но тот уже сам сообразил, что сказал дурость, и смущённо отвёл свой взгляд в сторону.

Между тем лодка с моксорскими стражниками подошла к судну. Через высокий борт на палубу по одному полезли воины в ярко начищенных бронзовых шлемах, с круглыми щитами и короткими копьями. Следом за ними на багалу перебрались двое чиновников, в тюрбанах и короткополых халатах. Их сопровождал тощий полуголый писец, с висевшими у него на поясе медной чернильницей и деревянным пеналом для каламов. На спине у него был закреплён большой тубус из рыбьей кожи, внутри которого хранились свитки из папируса и ткани, предназначенные для записей.

Поднявшись на судно, чиновники повели себя по-хозяйски, начав что-то визгливо кричать Мутаму и его помощнику на своём языке, притоптывая сандалиями по палубе. Четверо бывших с ними воинов полезли в носовой трюм судна, а трое оставшихся встали за спиной начальства.

Наконец, моксорцы обратили внимание на стоящих посреди палубы вакбайцев, заметно отличавшихся своим видом от моряков.

Инкосика Гвани подала знак одной из сопровождавших её «первородных», и та шагнула вперёд вместе с Ошамбе.

– Склонитесь, невежи! – возвестила она громким голосом. – Ибо перед вами сама инкосика Гвани дла-Изата, что несёт слово мира к царю Эрувему от имени всей Вакбайской державы народа амгуни.

Стоящий рядом с ней Ошамбе тут же перевёл её слова.

Узнав, что помимо купца и его людей на судне находится вакбайское посольство во главе аж с самой инкосикой, оба чиновника несколько подрастерялись.

Впрочем, старший из них быстро сообразил, что к чему. Золотой венец на голове Гвани и её горделивый вид не оставлял сомнений в том, кто стоит перед ним. Моксорский чиновник почтительно поклонился инкосике и затараторил на своём языке, показывая рукой на берег.

– Приветствует. Говорит, что он счастлив лицезреть великую госпожу и готов немедленно доставить нас к ихнему правителю на своей лодке, моя инкосика, – перевёл его слова Ошамбе.

– Хорошо, скажи ему, что я готова последовать за ним. Вот только здесь – на судне – находятся дары, предназначенные для царя Эрувема. Будет очень нехорошо, если он не получит их.

Моксорец понятливо закивал и, придав своему лицо строгое выражение, принялся что-то втолковывать своему товарищу и бывшему с ними писцу. Те, выслушав, вернулись на свою лодку, забрав с собой шестерых воинов.

Отвалив от борта, судёнышко с моксорцами стал быстро удаляться в сторону города. Было видно, как гребцы старательно налегали на вёсла.

Тем временем, оставшийся чиновник подозвал к себе Мутама и распорядился, чтобы его судно следовало за лодкой.

Повинуясь приказам кормчего, мореходы выбрали якорь, подняли паруса и багала, подгоняемая попутным ветерком, плавно двинулась вперёд, держа курс к одному из причалов во внутренней гавани Гитевры.

Вскоре их судно подошло почти вплотную к пристани, встав вдоль причальной стенки. Стоявшие на ней портовые служители приняли брошенные им с багалы концы чалок и закрепили их, обмотав вокруг массивных стоек.

Спустившись по поданным с причала сходням, Гвани первая, как и положено инкосике, ступила на каменные плиты пристани. Сразу же следом за ней с корабля сошёл моксорский чиновник, а уж потом и остальные члены вакбайского посольства.

Подозвав к себе Нкунгу, инкосика поручила ему проследить за разгрузкой их имущества и даров, предназначенных для моксорского правителя Эрувема. Затем, она взмахом руки подозвала к себе Ошамбе и приказала:

– Держись рядом со мной. Будешь переводить все разговоры, что услышишь. Понял?

– Да, моя инкосика.

– Ну, тогда вперёд.

Они последовали вслед за чиновником и уже дошли почти до начала пристани, когда на припортовой площади показалась группа людей в белых тюрбанах и богатых одеждах, сопровождаемых отрядом стражников. Это были приближённые Эрувема, отправленные им встретить вакбайское посольство.

Впереди всех шли двое моксорцев в белых тюрбанах и пёстрых одеяниях. Приблизившись, они почтительно поприветствовали инкосику Гвани и её спутников на языке амгуни, после чего вакбайцев сопроводили в крепость на горе, за стенами которой возвышался дворец правителя Моксоро.

Здесь их уже ожидали спешно подготовленные для размещения посольства покои, где им предстояло отдохнуть после своего утомительного путешествия и привести себя в порядок.

Инкосика Гвани и обе «первородные дочери амгуни» откровенно порадовались, когда провожатые сообщили им, что их ожидает купальня с тёплой водой из подземного источника, где они смогут смыть с себя морскую соль и усталость, а также чистая одежда и обед.

Выделенные для инкосики Гвани покои, состояли из опочивальни, большой гостиной залы и отдельной уборной. В распоряжение инкосики прислали двух рабынь, являвшихся служанками жены моксорского правителя. Обе женщины происходили из народа умьяни, а потому понимали язык амгуни, на которым разговаривали приезжие.

Провожатые вновь низко склонились перед инкосикой после чего исчезли за дверями гостиной залы. Их сменили двое рабов, которые под надзором Нкунгу внесли в помещение личные вещи вакбайской посланницы.

– Всё доставили в целости и сохранности, моя инкосика, – доложил он. – Дары и прочее я велел сложить внизу. Там есть небольшая комнатка, что-то вроде кладовки.

– Хорошо. Ступай, – махнула рукой Гвани и в сопровождении одной из рабынь отправилась в купальню.

Пока она мылась, в гостиной для неё накрыли обед.

Насытившись, Гвани лениво раскинулась на ложе. Рядом пристроилась рабыня, умеющая ухаживать за ногтями и укладывать волосы. С помощью мазей, пилочек и маленьких серебряных ножниц она приводила руки и ноги инкосики в надлежащий вид, достойный женщины благородного происхождения.

После полудня инкосику навестил один из приближённых Эрувема. Почтительно склонившись, он сообщил, что его повелитель будет готов принять посольство вакбайцев утром завтрашнего дня.

Вечером после ужина Гвани села у окна, наблюдая, как во дворце зажигают светильники. В темноте ночи застрекотали сверчки, заглушая звуки разговора, доносившегося до неё из окон первого яруса. Инкосика невольно прислушалась и улыбнулась. Обе «первородные дочери», Нкунгу и Ошамбе делились впечатлениями от первого дня пребывания в Гитевре.

Она ещё немного полюбовалась ночным небом, отметив несколько знакомых созвездий и пошла спать.

[1]Сажень – мера длины, принятая у белоярских народов (около 1,5 м). Объяснение относительно мер веса, длины и объёма в Приложении.

[2]Багала – двухмачтовое судно с косым парусным вооружением.

[3]Джахази – полуторамачтовое парусно-гребное палубное судно средних размеров, отличавшееся быстроходностью и лёгкостью управления. Очень часто использовалось морскими разбойниками.

Глава 9

Год Пантеры, 485 г.

Инкосика Гвани поднялась на заре, чувствуя себя вполне отдохнувшей и полной сил. Выйдя из опочивальни, она разбудила своих спутниц и кликнула рабынь, чтобы те помогли ей подготовиться к встрече с Эрувемом.

Те поспешили на её зов. Одна из них принесла широкий таз с подогретой водой для умывания и льняное полотенце, а вторая держала в руках небольшой горшочек.

Опустившись на колени возле сидевшей на ложе Гвани, рабыня открыла его крышку и, зачерпнув пальцами находившуюся внутри мазь, принялась втирать его в ноги инкосики, одновременно разминая ступни и икры ног. Закончив, та обтёрла ноги Гвани мягкой губкой, убирая остатки мази, и обула её ноги в сандалии.

Затем рабыни причесали инкосику и помогли ей облачиться в платье, предназначенное для торжественных приёмов.

Её голову украсил венец инкосики, а причёску удерживали золотые заколки. Мочки ушей оттягивали золотые серьги, с вставленными в них кроваво-красными драгоценными лалами.

Поверх белоснежной туники из тонкого льна, она надела шелковый халат светло-синего цвета с золотой вышивкой, просторные рукава которого спускались чуть ниже локтя. Тунику Гвани подпоясала ремнём, состоящим из нескольких, переплетённых между собой, полосок кожи, каждая из которых была окрашена в собственный цвет. Все вместе они составляли неповторимый переливающийся узор. Ноги инкосики были обуты в сандалии на толстой подошве из бычины, ремешки которых украшали заклёпки в виде маленьких серебряных цветочков.

В ожидании, когда будут готовы все остальные, Гвани подошла к открытому окну и выглянула наружу.

Свет утреннего солнца окрасил плиты двора и дворцовые стены в розовые цвета. Внизу, у входа в отведённые вакбайцам покои, уже стояли, переминавшиеся с ноги на ногу, несколько моксорцев. Они должны были сопроводить посольство в тронный зал дворца.

Наконец, все собрались и Гвани со своими спутниками вышла к поджидавшим их в прихожей моксорским придворным. Тут же находились восемь рабов, в белых тюрбанах и набедренных повязках, которые должны были помочь вакбайцам преподнести дары владыке Моксоро.

Идти пришлось недалеко и вскоре вакбайцы очутились перед входом в тронный зал дворца Эрувема. При их появлении, стоявшие у дверей четверо дворцовых служителей задудели в большие, причудливо изогнутые, морские раковины, издавшие гулкий протяжный звук.

Едва он смолк, как голос распорядителя зычно возвестил:

– Полномочная посланница Вакбайской державы народа амгуни! Великая госпожа Гвани дла-Изата и её спутники!

Затем он провозгласил это ещё раз, только уже на языке амгуни.

Придав своему лицу как можно более невозмутимое выражение, Гвани переступила порог и вступила в тронный зал. Обе «первородные дочери амгуни», шли следом, держась на расстоянии двух шагов позади инкосики, а замыкали шествие Нкунгу и Ошамбе. За ними следовали четыре пары рабов, несущих дары, предназначенные для моксорского правителя.

Эрувем ожидал вакбайское посольство сидя на резном троне из красного дерева, установленном на возвышении, располагавшимся у противоположной входу стены зала.

Это был высокий, широкоплечий мужчина с обритой наголо головой, которую венчала золотая корона с пятью волнистыми зубцами и вставленным в него спереди крупным сапфиром синего цвета.

Лицо правителя Моксоро было весьма примечательным. В молодости, в одной их схваток, ему перебили нос, так и оставшийся свёрнутым на левую сторону. Правую скулу украшал толстый шрам тёмно-лилового цвета, хорошо заметный на фоне чёрной кожи его лица.

С могучей шеи Эрувема свисала золотая цепь из витых звеньев, доходившая до середины груди.

Одет он был в длинную, доходящую почти до колен, тунику с короткими рукавами, сотканную из ярко красного шёлка и расшитую по краям тонкими серебряными узорами в виде рыб и морских звёзд. Талию обхватывал широкий кожаный пояс с нашитыми на него золотыми круглыми бляхами и такой же застёжкой в виде головы льва. На ногах у него были сандалии из искусно выделанной крокодиловой кожи.

Справа от трона стояли индуны и военачальники. По левую сторону от него расположились жена и дети моксорского правителя, а также несколько его наложниц. Остальные приближённые выстроились по обеим сторонам вдоль стен тронной залы, расписанных изображениями животных и рыб, встречающихся в водах Южного Океана.

Когда инкосика Гвани приблизилась, то неподвижно сидевший до того на своём престоле Эрувем, неожиданно поднялся на ноги и сошёл с возвышения, сделав два шага навстречу посланнице Вакбайской державы. Тем самым он показал, насколько уважительно относятся в Моксоро к представителям народа амгуни.

Остановившись, Гвани вежливо поклонилась и, подняв вверх правую руку с раскрытой ладонью, громко приветствовала его:

– Да пребудет со всеми живущими под крышей этого жилища благословение Великой Праматери! Пусть боги-покровители сего места, не оставят тебя, о владыка Моксоро, и твоих близких своей милостью!

Присутствующий здесь моксорский толмач тут же перевёл её слова.

– Благодарю тебя за добрые пожелания, великая госпожа! – произнёс Эрувем, склоняя голову в ответном поклоне. – Клянусь благорасположением Мохентаревы! Мы рады принять у себя столь высокую и важную гостью.

Гвани кивнула и, развернувшись вполоборота, повела рукой:

– В подтверждении наших добрых намерений и в знак дружбы между нашими народами, я, от имени всех амгуни, прошу тебя, великий господин, принять сии малые дары, приносимые от чистого сердца.

Подошедшие ближе рабы положили к ногам Эрувема стальной золочёный шлем йоностанской работы, украшенный драгоценными камнями боевой пояс из искусно выделанной крокодильей кожи и два резных ларца из красного дерева. Первый из них был доверху наполнен самоцветами, а во втором лежали женские украшения, изготовленные златокузнецами Вакбайо и предназначенные для жены правителя Моксоро.

После обмена любезностями, последовало приглашение на пир, устроенный Эрувемом в честь инкосики Гвани и её спутников.

Вакбайскую посланницу усадили на одно из почётных мест, по правую руку от правителя Моксоро. Её соседом за столом оказался один из приближённых Эрувема, понимавший язык амгуни и свободно разговаривающий на нём.

Торжественный обед оказался не только приятным, сколько, по мнению Гвани, затянувшимся. Впрочем, это не мешало ей наслаждаться необычными яствами, приготовленными местными поварами.

В самый разгар пира в зале появились танцовщицы и музыканты с тамтамами и небольшими барабанами. Сидевший рядом с инкосикой моксорец вежливо пояснил, что исполняемый ими танец посвящён богине Мохентареве, чтимой всеми народами, живущими на берегу Южного Океана.

По окончании торжественного пира, к инкосике Гвани подошёл один из приближённых Эрувема и пригласил её пройти с ним в отдельную комнату, для переговоров с правителем Моксоро и его доверенными советниками. Инкосика, взмахом руки подозвали к себе Ошамбе, и направилась вместе с ним вслед за моксорцем.

Поднявшись по лестнице на верхний ярус дворца, они миновали коридор и, свернув за угол, остановились перед украшенной искусной резьбой дверью. Провожатый распахнул её, приглашая посланницу Вакбайо и её толмача пройти внутрь.

Переступив порог, Гвани и Ошамбе очутились в небольшой комнате, где их уже ожидали Эрувем и двое его приближённых.

Правитель Моксора сидел, откинувшись на спинку плетёного кресла, а его старший советник и казначей, расположились на низких деревянных стульях из красного дерева по обеим сторонам от своего повелителя.

Эрувем молча вытянул правую руку, приглашая Гвани сесть в приготовленное для неё такое же, как и у него, плетёное кресло с изогнутой спинкой и подлокотниками.

Инкосика вежливо кивнула и опустилась на предназначенное ей место, напротив моксорского правителя. Ошамбе остался стоять позади неё.

– Хвала Мохентареве, с торжествами и славословием мы закончили, – заговорил Эрувем, обращаясь к посланнице. – Настала пора перейти к делу, а потому хочу спросить: с какими помыслами ты прибыла ко мне, великая госпожа?

– Передай, что я прибыла сюда с чистым сердцем и открытой душой, дабы предложить ему и всем его подданным взаимовыгодную дружбу с народом амгуни, – велела Ошамбе инкосика, после того как тот перевёл ей слова моксорца.

– И в чём же будет заключаться моя выгода?

Выслушав Эрувема, Ошамбе уловил, как тот, задавая свой вопрос, выделил слово «моя», и правильно понял намёк владыки Моксоро.

Наклонившись ближе к уху инкосики, он перевёл ей сказанное Эрувемом и быстрой скороговоркой сообщил ей о скрытом смысле в его словах.

– Ну, во-первых, мы признаем тебя, как единственного и законного правителя всего острова Моксоро, – произнесла Гвани, пристально глядя на Эрувема.

– Означает ли это что наш повелитель будет равен в своём звании инкосикам Вакбайской державы амгуни? – тут же уточнил один из его советников, едва Ошамбе закончил переводить сказанное инкосикой.

– Да, – кивнула Гвани. – Клянусь Великой Праматерью и всеми богами-покровителями народа амгуни, мы готовы признать его, как равного нам в своей власти правителя.

Дождавшись, когда Ошамбе переведёт её слова, она продолжила:

– Со своей стороны, ты – Эрувем, от своего имени и имени твоих будущих наследников, обязуешься признать за народом амгуни право на земли, что сейчас принадлежат Кешеке.

– Ещё непокорённого вами Кешеке, – усмехнулся Эрувем. – Не спешишь ли ты, инкосика, делить тушу непойманного тунца?

Его последние слова Ошамбе перевёл как «разделывать хвост крокодила», ибо в языке амгуни отсутствовало слово, обозначавшее тунца.

– Нет. Не спешу, – улыбнулась Гвани, покачав головой. – Клянусь Великой Праматерью, наказание тех, кто посмел преступить через клятвы и пролить кровь дочерей и сынов народа амгуни – это лишь вопрос времени. Рано или поздно мы добьёмся своего.

Её слова содержали в себе скрытое предупреждение о том, что вакбайцы не потерпят предательства или «двойной игры» со стороны правителя Моксоро и его присных.

И Эрувем со своими советниками правильно его понял.

– Мы понимаем… И принимаем твои слова, инкосика, – вежливо ответил правитель Моксоро.

Выслушав перевод, Гвани с благодарным видом кивнула ему и продолжила:

– Во-вторых, в обмен на поставки продовольствия и древесины из подвластных народу амгуни областей страны Мьямбане, ты и твои подданые обязуетесь не предоставлять кохлурцам места для стоянки их кораблей. И, самое главное, не снабжать кохлурских мореходов пресной водой. Это всё.

– Всё? – удивился Эрувем и недоумённо переглянулся с обоими своими советниками, после того как Ошамбе предал им сказанное инкосикой.

Гвани понимала недоумение владыки Моксоро и его приближённых. Они-то, наверняка, ожидали, что она будет просить у них боевые корабли или выступить с войском против Кохлура на стороне Вакбайо. Но, вместо этого, она предложила им по-прежнему остаться сторонними наблюдателями тяжбы двух могущественнейших держав Хьямбиганы.

– Значит, ты хочешь, чтобы мы просто не пускали кохлурцев к себе и не давали им пополнять запасы питьевой воды? – задумчиво вопросил Эрувем.

– Да, – подтвердила Гвани. – Большего мы и не просим.

Некоторое время в помещении царила тишина. Моксорский правитель и его приближённые размышляли над предложенными Гвани условиями.

Наконец, Эрувем произнёс, обращаясь к Ошамбе:

– Передай великой госпоже, что нам надо обдумать её предложение. Через два дня мы сообщим ей наше решение.

Выслушав ответ, инкосика Гвани согласно кивнула и поднялась с места. Она учтиво поклонилась и покинула комнату, где проходили переговоры.

За дверями инкосику и её толмача ожидал давешний провожатый.

– Вот увидишь, они не утерпят и уже завтра начнут торговаться с нами, – усмехнувшись, шепнула Гвани сопровождавшему её Ошамбе, когда они шли к выделенным им покоям. Но тот лишь молча пожал плечами в ответ: мол, поживём-увидим.

Однако Гвани оказалась права. Утром, едва она встала с постели, одна из помощниц известила инкосику, что старший советник Эрувема, просил принять его после завтрака.

Встреча Гвани с придворным правителя Моксоро затянулась. Увлечённые беседой они даже пропустили обед и расстались незадолго до ужина.

Гвани и старший советник Эрувема договорились, что прибывшая вместе с Гвани «первородная дочь амгуни» Сизва дла-Шаана останется в Гитевре, в качестве полномочной представительницы Вакбайской державы. Для её размещения моксорцы выделили двухярусный особняк, расположенный вне стен царской крепости, но зато в самом центре города.

Вместе с ней на острове оставался и военачальник Нкунгу, на которого возлагалась обязанность обучить воинов Эрувема сражаться «по-вакбайски». Известие об этом не особо-то обрадовало вакбайского воителя, и весь оставшийся вечер он провёл в молчании насупленный и недовольный.

Погружённый в раздумья, тот даже не сразу обратил внимания на рассказ Ошамбе, который изо всех сил пытался отвлечь Нкунгу от мрачных мыслей.

Зато инкосика Гвани, сидевшая у открытого окна, хорошо расслышала, как знахарь-толмач рассказывал о необычном случае, приключившемся в прошлом году в Кловонго. По его словам, там, во время проведения обряда наречения имени, в храм Великой Праматери заползла большая томуна, но ни ребёнок, ни его родители не пострадали.

– Враньё! – раздражённо заявил ему Нкунгу. – Слушай больше всякие сплетни!

– Мне об этом лично рассказывал мой наставник Квомбе дод-Нкайя, – возмутился Ошамбе, задетый за живое резким тоном военачальника. – Он достойный человек, чьё имя хорошо известно среди служителей Великой Праматери и прочих божественных покровителей нашего народа.

– Да что твой Квомбе может знать о томунах? – презрительно фыркнул Нкунгу, которого внезапно «прорвало» на разговор. – Эти твари страшнее имвубу[1], встречающихся на Икеланге. Когда я служил на границе с северными племенами, то самолично убил такую змеюку после того, как от её укусов погибли четверо моих товарищей. Спроси любого «владеющего копьём» или даже простого пастуха – какое самое злобное существо на свете и тебе назовут томуну, а не медоеда, носорога или пантеру! А ты тут нам рассказываешь, что она каким-то чудесным образом оказалась в храме посреди многолюдного города и при этом никого не покусала… Ха!

Гвани с любопытством прислушивалась к их разговору. Она не помнила, чтобы ей докладывали о столь необычном происшествии, но что-то подсказывало ей, что Ошамбе не стал бы пересказывать пустые слухи или бредни сельских колдунов.

«Надо будет узнать поподробней об этом по возвращении в Вакбайо», – решила она про себя, прежде чем отправилась спать.

* * *

На следующий день Гвани пришлось встречаться с казначеем Эрувема. С ним ей пришлось договариваться о размере «помощи», что вакбайцы должны были предоставить правителю Моксоро в обмен на установление запрета боевым кораблям кохлурцев заходить в гавани острова и запасаться водой. Они торговались до позднего вечера, определяя количество древесины и объём поставляемого вакбайцами зерна.

Наконец, при очередной встрече Гвани и Эрувема, обе стороны согласовали окончательные условия и два дня спустя состоялось торжественное подписание договора между царством Моксоро и Вакбайской державой народа амгуни.

Соглашение записали на двух широких листах пергамента, каждый из которых содержал текст на двух языках. Ошамбе и местный толмач поочерёдно зачитывали их сначала на языке амгуни, а затем на языке народа Моксоро.

Получив в свои руки пергаментный свиток с подписью Эрувема и большой вислой печатью, Гвани внутренне торжествовала. Она добилась того, что отныне гавань Гитевры и другие порты Моксоро были закрыты для большинства кохлурских кораблей. И самое главное – они не могли пополнять запасы пресной воды, столь необходимой при дальних переходах по океанским просторам.

Для вакбайцев это соглашение с Эрувемом имело исключительное значение, ибо тем самым значительно ограничивались возможности кохлурского флота по переброске воинских подкреплений из Кохлура в Кешеке и в другие места на побережье страны Мьямбане.

Таким образом, Гвани Мудрая доказала, что она не зря носила своё прозвище.

[1] Имвубу – крупное наземное млекопитающее, обитающее только в Хьямбигане. Среди народов Мургэра известно под именем бегемот или гиппопотам.

Глава 10

Год Пантеры, 485 г.

Пока Гвани Мудрая добиралась до Моксоро и вела переговоры с Эрувемом, инкосика Кумбелузи постепенно сумела наладить оборону вакбайских владений на побережье. Собрав большое войско, она выступила прямиком на Кешеке.

Предместья города опоясывал высокий земляной вал, с установленным на нём частоколом из толстых заострённых брёвен, скреплённых между собой просмоленными канатами. Единственными «серьёзными» укреплениями являлись шесть каменных башен с воротами, защищавшие проезд в городские предместья. Створки ворот были сколочены из толстых досок, укреплённых бронзовыми накладками.

Выкопанный перед земляным валом ров, чья ширина достигала всего лишь трёх-четырёх шагов, был неглубоким и, скорее, являлся канавой для отведения дождевой воды нежели препятствием для нападавших.

Непосредственно сам город был защищён куда более мощными укреплениями.

От предместий Кешеке отделяла высокая каменная стена с вынесенными вперёд башнями. Три из них предназначались для защиты ворот, через которые можно было попасть в город. Каждая из надвратных башен располагала двумя площадками, на которых стояло по камнемёту, стреляющему каменными ядрами. Они держали под своим прицелом прилегающие перекрёстки улиц и подходы к воротам со стороны предместий.

Инкосика Кумбелузи и её подчинённые были поражены размерами и многолюдностью города, который им предстояло завоевать.

– Клянусь Туной-Защитницей, его можно сравнить разве что с нашим родным Вакбайо! – заметила Кумбелузи, осматривая возвышавшиеся перед ней укрепления.

– Неужели нам удастся взять такую крепость? – негромко спросил кто-то из, стоявших позади командующей, воительниц.

– Обязательно возьмём! – не оборачиваясь, отозвалась Кумбелузи. Но, несмотря на её бодрый голос и уверенный вид, у самой инкосики появились сомнения.

Осада этого крупного и хорошо укреплённого города грозила затянуться из-за отсутствия у вакбайцев флота, который мог бы воспрепятствовать кохлурским морякам, продолжавшим, несмотря на возникшие трудности, по-прежнему доставлять на своих кораблях в Кешеке подкрепления.

Инкосика Кумбелузи, посовещавшись с подчинёнными ей военачальницами и командирами, приняла решение измотать осаждённых непрерывным натиском – боевые действия и осадные работы не прекращались даже во время сезона дождей.

Однако защитники Кешеке тоже не сидели сложа руки. Время от времени они совершали дерзкие вылазки за пределы городских предместий.

Кроме того, помимо уже имевшихся у них камнемётов, они сняли с боевых кораблей стреломёты и установили их на боевых площадках крепостных башен. Их тяжёлые дротики, с зазубренными наконечниками и обмотанные пропитанной горючим зельем паклей, с лёгкостью пробивали большие осадные щиты, под прикрытием которых вакбайцы вели осадные работы.

Наконец, всё было готово и вакбайские бойцы и воительницы пошли на приступ.

Несмотря на потери, им удалось овладеть передовыми укреплениями. Отступившие с вала кешекцы отчаянно сопротивлялись. Между хижин, складов и амбаров завязались кровавые схватки.

В конце концов, вакбайцы захватили городские предместья Кешеке, но дальше они продвинуться не смогли.

Попытка ворваться в сам город на плечах отступающего противника не увенчалась успехом. Со стен и башен Кешеке на осаждавших обрушился целый град пращных ядер, камней и обыкновенных дротиков. Ну, а на головы тех, кто сумел особенно близко подобраться к подножию стен, сверху лились кипяток и расплавленная смола.

Но главным противником вакбайцев оказались проливные дожди. Земля раскисла, превратившись в грязь, чавкающую под ногами бойцов и воительниц. Броза шлемов, доспехов и умбонов на щитах покрывалась патиной. Кожа ремней и щитов расползалась от влаги.

Но если воинское снаряжение ещё как-то можно было починить либо заменить на другое, то с обувью была прямо беда. Кожаные сандалии изнашивались с пугающей быстротой и почти половина бойцов и воительниц шлёпали босиком по грязи и мокрым камням.

Положение усугублялось нехваткой чистой питьевой воды. Дождевые потоки заливали окрестные источники. Часть находившихся в расположении вакбайцев колодцев, оказались загрязнены при захвате предместий Кешеке – забиты трупами или скопившейся внутри грязью, а в оставшихся не хватало воды для удовлетворения всех потребностей осаждавшего город войска.

Знахари и целители призывали воительниц и бойцов кипятить воду, но и здесь возникли трудности. Прежде чем использовать дрова в качестве топлива требовалось высушить пропитанную влагой древесину.

Потому-то новой напастью стали болезни. Простудившихся размещали в хижинах и постройках, отпаивали горячими настоями. После нескольких дней такого лечения подавляющее большинство заболевших возвращались в строй. Но вскоре на вакбайцев обрушились куда более грозные хвори.

Инкосика Кумбелузи, сопровождаемая своим младшим мужем и двумя телохранительницами, обходила очередное расположение одного из полков, когда дорогу ей заступила высокая, крепко сбитая, воительница с обручьем полусотницы «львиц» на правой руке.

– Да пребудет с тобой Туна-Защитница, моя инкосика! – приветствовала она командующую и тут же представилась:

– Моё имя Млаана дла-Зарунга, я полусотница из полка «львиц» Илы дла-Тшала, моя инкосика.

– Чего тебе, дочь Зарунги?

– У нас тут беда приключилась. Наша сотница, заболела и, кажется, умирает, – доложила она.

– Где она? – нахмурилась Кумбелузи. – Веди!

Млаана привела командующую и её спутников к большому складу с односкатной крышей, служившего сейчас временным пристанищем для вакбайских воительниц.

Внутри были установлены грубо сколоченные дощатые ложа и несколько, скреплённых жердями, двухярусных полатей, на которых сидели и лежали «львицы».

При виде инкосики все, кто мог, поднялись со своих мест, приветствуя её появление, но несколько воительниц так и остались лежать на своих постелях. Любой человек, даже не будучи искушённым в целительстве знахарем, с первого взгляда мог бы понять, что они больны.

Ведомые Млааной, Кумбелузи и остальные подошли ближе к ложу, на котором лежала укрытая до пояса одеялом женщина, которая, судя по всему, скончалась незадолго до их прихода.

– Всё жаловалась, что живот болит. Мы давали еду, но её рвало, – со вздохом сообщила полусотница. – Пить часто просила…

Инкосика перевела взгляд с Млааны на лежащее перед ними бездыханное тело воительницы. Ей отчаянно не хотелось задавать вопрос, ибо она уже догадывалась, каков будет ответ, но, пересилив себя, Кумбелузи всё же спросила:

– Эта хворь заразна?

– Скорее всего, моя инкосика, – отозвалась Млаана и угрюмо добавила:

– Когда мы ходили на чеба, то сжигали тела умерших подобным образом подальше от стана, дабы болезнь не распространялась. Думаю, и её…– она кивнула на труп сотницы, – тоже надо бы сжечь. Не сочти за дерзость, инкосика, но я осмелюсь дать тебе совет.

– Какой?

– Надо, как можно быстрее, известить об этой болезни жриц Великой Праматери и прочих служителей богов. Пусть они отправят сюда знахарей и целителей. Боюсь, без них нам не обойтись.

– Я тоже так думаю, – согласно кивнула ей Кумбелузи и, окинув взглядом стоящую перед ней воительницу, она приказала:

– Ты возьмёшь сотню под свою руку. Сделай всё необходимое, чтобы уберечь «сестёр» и других воинов от заразы. Я надеюсь, ты справишься, Млаана дла-Зарунга.

Вернувшись к себе, инкосика Кумбелузи спешно собрала в своём шатре военный совет и сообщила всем военачальницам и командирам о новой опасности, грозящей вакбайскому войску.

– Клянусь Туной-Защитницей! Я считаю, что мы не сможем держать осаду с оставшимися у нас в строю воительницами и бойцами. Хватило бы сил продержаться до весны, – заявила она перед тем, как распустить совещание. – Поэтому я решила не просто известить ма-инкосику и всех остальных о нашем положении здесь, но и запросить у них подкрепления. Сообщаю об этом вам, дабы никто не рассчитывал на отступление. Домой возвратимся только после того, как отомстим поганым крысам, укрывшимся в Кешеке. И передайте это своим людям. Теперь можете идти.

Оставшись одна, Кумбелузи долго обдумывала содержание текста будущего послания к верховной правительнице Вакбайо. Надо было изложить дело так, чтобы та не сочла её неспособной довести до конца осаду Кешеке и при этом дать понять, что войско нуждается в подкреплении.

В конце концов, она пришла к выводу, что лучше всего будет отправить два письма: одно личное – для ма-инкосики Лангкуви, а другое – для государственного совета Вакбайской державы.

Приняв решение, она приказала одной из своих телохранительниц принести ей пергамент и письменные принадлежности, после чего уселась составлять тексты посланий.

* * *

Свута шла по улице в сопровождении тощего пожилого писца из городской управы, торопясь поскорее домой. Подходило время кормления Томкоси.

Она бы не оставила маленькую дочурку, если бы не срочное дело с одним из городских колодцев, каменные стенки которого внезапно «поплыли» и, в конце концов, обвалились, перекрыв доступ к воде. Местные колодезные мастера не смогли справиться и потребовалось вмешательство главной городской зодчей, дабы наладить работы по его восстановлению и починке водоотвода.

Свута вышла на главную городскую площадь Кловонго, где рассталась с писцом, который отправился с докладом во дворец градоначальницы.

Она прошла уже половину пути до места откуда брала начало «её» улица, когда её внимание привлекла большая группа женщин, столпившихся у крайнего прилавка в торговых рядах. Они что-то громко обсуждали и оживлённо переговаривались между собой. Некоторые даже размахивали руками для убедительности.

Движимая любопытством Свута подошла ближе и остановилась, чтобы узнать о чём шёл разговор.

– Чего там такое? – спросила она у полной женщины, прижимавшей левой рукой к боку большую корзину, накрытую тряпицей.

– Украшения и ткани из Одисана, – пояснила та и, вздохнув, посетовала:

– Цену ломят как в Вакбайо! Не купить, так хоть полюбоваться…

Услышав про одисанские товары, Свута решила обязательно поглядеть на них. Хотя бы одним глазком. Ибо неизвестно, когда ещё выпадет такая возможность. Одисанское царство располагалось далеко на востоке, за высоченными горами Гвабени, а потому товары оттуда не каждый год попадали не то, чтобы в Вакбайо, а вообще в страну Мьямбане.

Она протиснулась вплотную к широкому прилавку, застеленному полотном, на котором стояло множество разномастных коробочек из меди или древесной коры с открытыми крышечками. Внутри них на подкладке из мягкой кожи покоились серьги, различные подвески, кольца и перстни. Отдельно были разложены изящные обручья и витые браслеты для ног.

Но больше всего взоры покупательниц притягивали к себе изогнутые черепаховые и костяные гребни для волос, предназначенные для удержания волос. Они являлись редкостью и их наличие в причёске женщины свидетельствовало о богатстве и благополучии её семьи.

На соседнем прилавке, приставленном сбоку к первому, были разложены лоскуты узорчатых и крашенных тканей. Покупательницы могли выбрать и заказать себе отрез нужного размера.

Налюбовавшись милыми женскому сердцу вещами, Свута сожалеюще вздохнула и начала проталкиваться назад. Она и так задержалась, а потому следовало поспешить домой.

Выбравшись из толпы, она заметила, как со стороны ведущей к южным воротам улицы на площадь выехала всадница. Гнедой конь под ней еле перебирал ногами, а сама наездница пошатывалась в седле. Бока скакуна тяжело вздымались.

«Вестница со срочными новостями из столицы», – сразу определила Свута, глядя на замызганную дорожной грязью наездницу. Та проехала мимо неё, направляясь в сторону дворца наместницы Кловонго.

При виде всадницы на Свуту внезапно, ни с того, ни с сего, накатило дурное предчувствие. Сердце на мгновение сжалось, а потом застучало быстро-быстро. Она несколько раз глубоко вздохнула, стараясь унять сердцебиение.

Тем временем, всадница, миновав двух воительниц, стоящих на страже ворот дворца наместницы, въехала во двор.

Сквозь широко распахнутые створки, Свута видела, как та спешилась у самого крыльца, бросив поводья в руки подбежавшей к ней воительницы из внутренней охраны. Затем, не задерживаясь ни на миг, вестница поднялась по лестнице и скрылась за резными дверями.

Немного потоптавшись на месте, Свута всё же решила отправиться домой.

– Старший господин уже вернулся? – спросила она у поднявшегося ей навстречу со своей скамейки привратника.

– Нет, благородная госпожа, – поклонился тот. – Ещё не приходил. Дома только младший господин.

Войдя в прихожую на первом ярусе особняка, Свута услышала плачь Томкоси, доносившийся сверху. Она быстро скинула сандалии и верхнее платье и поднялась по лестнице в общую залу жилых покоев.

– Хвала Великой Праматери! – встретила её появление служанка, качавшая на руках плачущую Томкоси. – Я уж подумала, что с тобой случилась беда, благородная госпожа. Пыталась давать ей мучную болтушку, не ест. Материнского молока хочет.

Свута забрала у неё дочь и освободившись от нагрудной повязки поднесла Томкоси к левой груди. Та тут же присосалась к ней, обхватив своими ручонками.

Прошелестела занавесь и появилась Нкува. Стоя у входа в залу, она смотрела на жадно чмокающую Томкоси.

– Как хорошо, что ты уже вернулась, мама, а то сестрица вся изоралась, – заявила она. – У меня аж голова разболелась.

– Чем же ты таким была занята, что плачь голодной сестры помешал тебе? – нахмурилась Свута, недовольно глядя на свою старшую дочь.

– Начертанием руниров для письма, как ты и велела, – вздохнула Нкува и, придав своему лицу как можно более жалостливое выражение, спросила:

– Можно я пойду погуляю? Я ведь всё-всё сделала…

– Да? Потом принесёшь, покажешь, чего ты там накарябала. А отец где?

– В купальне. Моется, как пришёл после работы.

– Ладно, иди, – махнула рукой Свута. – Но, смотри, только во дворе!

– Хорошо, мама, – недовольно скривившись, ответила Нкува и выскочила из комнаты.

Свута только покачала головой. Она чувствовала, что с возрастом её старшая дочь превратится в своенравную девицу. Саму Свуту она побаивалась и не перечила матери, но вот родного отца ни во что не ставила, хотя Мфону души в ней не чаял. Зато Ндаба являлся для неё кумиром и образцом для подражания. Ну, а однажды заявила, что мечтает стать такой же, как мамина подруга – тётя Млаана – и разить врагов народа амгуни.

Она перевела взгляд на довольно чмокающую Томкоси. «Пора потихоньку отучать её от груди», – подумала Свута.

Вскоре пришёл Мфону, чистый, переодетый в свежую тунику.

– Растёт, – добродушно улыбаясь заметил он, кивая на Томкоси.

– Ты давно пришёл? – спросила его Свута, отнимая от груди дочку. Насытившись, та захотела играть и теперь тянула ручонки к свисавшим с шеи матери украшениям.

– Недавно. Сегодня прибыл караван из каменоломен, что ждали ещё вчера. Возчики опоздали с доставкой и мне пришлось задержаться. Пока сгрузили, пока рассчитались… Полдня потеряли, – пояснил он.

Разговор плавно свернул на работу и стройматериалы. Благо Мфону являлся одним из её подчинённых и у супругов было много общих тем для разговора.

Беседуя с мужем, Свута краем глаза следила за Томкоси, которая, раз за разом, пыталась самостоятельно подняться на ноги.

Той долго не удавалось осуществить своё намерение – она то и дело плюхалась на пол. Наконец, Томкоси ухватилась ручонкой за край столика и, цепко держась за неё, всё-таки сумела встать на обе ножки.

Наблюдая за дочерью, Свута про себя подивилась тому, что Томкоси ни разу не заплакала и, в конце концов, добилась своего.

Снаружи уже смеркалось и Свута распорядилась подавать ужин. Мфону и Нкува сели за столик, не хватало только Ндабы.

– Где он только ходит…– в сердцах пробормотала Свута, глядя, как служанка накладывает на её тарелку запечённые овощи с мясом.

И тут, словно в ответ, со стороны лестницы послышались тяжёлые шаги, а несколько мгновений спустя, в залу, где ужинали все остальные, вошёл Ндаба.

– Ну, наконец-то! – воскликнула Свута при виде своего старшего мужа. – И что же так задержало тебя аж до позднего вечера? Надеюсь, что не пара горшков с пивом!

– К сожалению, нет, – покачал головой Ндаба, усаживаясь за столик напротив неё рядом с Мфону. Пожав руку «младшему собрату по жене», он подмигнул улыбавшейся ему Нкуве.

– Никак случилось чего? – полюбопытствовал Мфону.

– Случилось…– кивнул Ндаба и, глядя прямо в глаза Свуте, на одном дыхании выпалил:

– Я назначен командиром полусотни зивикелов, отобранных для срочного пополнения полков инкосики Кумбелузи, воюющих на юге!

В зале повисла тишина.

– Как?! Ты что, отправляешься на войну? – наконец, опомнилась Свута.

– Да, – подтвердил Ндаба. – Сегодня прибыла вестница из Вакбайо и доставила приказ для нашей наместницы.

– Я видела её, – вздохнула Свута. – Как чувствовала, что она привезла беду нашей семье.

– Дядя Ндаба отправляется на войну? – округлив глаза повторила вопрос матери Нкува. – Настоящую?

– Ну-ка, цыц, – шикнул на неё Мфону. – Если поела, то выметайся из-за стола и иди к себе.

Не ожидавшая такого от родного отца, Нкува замолчала, испуганно зыркнув на него исподлобья. Она осталась сидеть на месте, нарочито ковыряя ложкой в своей тарелке.

Тем временем служанка поставила перед Ндабой тарелку с едой и большую кружку с пивом.

– Так тебя понизили в звании, и ты теперь полусотник? – обратился к нему Мфону.

– Не просто полусотник, а полусотник зивикелов, – ответил ему Ндаба, берясь за стоящую перед ним кружку с пивом. Отпив из неё несколько глотков, он поставил её обратно на стол и пояснил:

– Это будет повыше, чем сотник городской стражи. Так что можно считать, что меня повысили.

– Сегодня ты ночуешь со мной! – заявила ему Свута. Ндаба согласно кивнул.

Мфону и Нкува отправились по своим спальням. Служанка устроилась ночевать внизу в большой гостевой зале и лишь на поварне ещё возилась Янха, служившая кухаркой.

В опочивальне Свуты стояло широкое низкое ложе, служившее супругам постелью. Здесь же стояла деревянная кроватка-колыбель, в которой сейчас сладко посапывала Томкоси.

Ндаба снял тунику с сандалиями и устало опустился на ложе. Свута задержалась возле кроватки дочери, чтобы поправить одеяльце у дочки. Убедившись, что та спит, она улеглась в постель рядом с мужем и вновь завела разговор о предстоящем походе.

– И когда же вы выступаете?

– Послезавтра, – ответил Ндаба. – Как только подойдут воины из краалей Иклеси и Угини.

Свута грустно вздохнула.

– Ты не думай, что мне хочется отправиться на поиски добычи и славы, – проговорил Ндаба, проводя рукой по голове жены. – Ведь нам придётся расстаться, а ты знаешь, как сильно я тебя люблю и не хочу покидать тебя даже на короткий срок.

– Ты, главное, вернись живым и здоровым. Я буду молить за тебя Великую Праматерь.

– Лучше вознеси свои молитвы к Туне-Защитнице, – лукаво прищурившись посоветовал ей Ндаба.

– И ей, в первую очередь, – кивнула Свута с серьёзным выражением лица, не принимая его шутливого тона. – Буду молить её, дабы твой щит не треснул и удержал оружие врага. Чтобы тебе не пришлось встретить противника сильнее себя.

– Ну-у… Не такой уж я у тебя и неловкий, – с напускной обидой протянул Ндаба. – Как-никак знаю, с какой стороны у копья остриё. Да и щит, наверное, смогу удержать.

– Тебе бы всё зубоскалить, а мне сидеть тут и ждать неизвестно чего, – с грустью заметила Свута и Ндаба заметил блеснувшие в её глазах слёзы.

– Ну, ладно тебе…– он обнял жену. – Клянусь Туной-Защитницей и Тремя Праотцами, всё будет хорошо. Я вернусь с победой. Живой и невредимый. А сейчас, давай спать.

Глава 11

Год Черепахи, 486 г.

Закрытие своих гаваней моксорцами явилось весьма неприятной неожиданностью не только для командующего флотом индуны Джакора, но и для всех остальных кохлурских мореходов.

Обойти «недружелюбный остров» для купеческих багал и прочих парусных судов по-прежнему не составляло особой трудности, в отличии от боевых кораблей с их многочисленными командами гребцов.

Другое дело, что теперь, при отплытии с расположенных на побережье Гевды стоянок, всем без исключения кохлурским судам приходилось брать на борт меньше людей и грузов – отныне их место занимали дополнительные бочонки и закрытые крышками корчаги с питьевой водой, а также большее количество съестных припасов, необходимых для долгого плавания в открытом океане.

По этой причине, до того, как наступил сезон дождей, кохлурцы сумели перебросить в Кешеке всего лишь три тысячи двести щитоносцев, тысячу пятьдесят пращников и полсотни лучников.

Во главе войска стоял опытный полководец – индуна-военачальник по имени Гантваан. Происходил он из знатного рода, будучи старшим сыном Тариши – одного из вождей народности этошо, населявшей юго-восточную часть Кохлурского полуострова. Выходцы из этошо славились как неукротимые бойцы, предпочитая служить в войске, нежели заниматься домашним хозяйством или торговлей.

Несмотря на то, что прибывших кохлурцев было не так уж и много, они все являлись опытными и закалёнными воинами. При этом хорошо вооружёнными и снаряженными. Все, включая лучников и пращников, носили бронзовые или железные шлемы, а щитоносцы дополнительно были ещё снабжены льняными панцирями и бронзовыми поножами.

Согласно замыслам Гантваана, его отборные бойцы в будущем должны были образовать костяк войска, оборонявшего город. Сейчас оно более чем на три четверти состояло из ополченцев, набранных среди простых горожан, рыбаков и земледельцев из окрестностей Кешеке. Все эти люди не обладали навыками и умениями, необходимыми для успешного противостояния такому грозному врагу как вакбайцы. Да и вели они себя так, что больше напоминали толпу плохо вооружённых дикарей, а не воинские отряды.

Поэтому, через два дня после своего прибытия в город, Гантваан собрал на военный совет нынешних «управителей» Кешеке и подчинённых им местных военачальников.

Заседание проходило в помещении одного из «воинских домов», выделенном под размещение союзников, прибывших из Кохлура. До того здесь размещался отряд городской стражи, но теперь воинов Кешеке сменили кохлурцы.

Гантваан сидел за невысоким столом, набранным из досок ценных пород дерева. Проникавшие сквозь раскрытые окна лучи солнечного света отражались на его бритом черепе. У него был большой приплюснутый нос и полные губы, а из-под густых бровей посверкивали глубоко посаженные глаза.

На его лице явственно читалась озабоченность тем, что ему довелось увидеть по прибытии в Кешеке. А хорошего было мало. Если бы не мощные укрепления, то вакбайцы бы уже давно овладели городом.

Окинув пристальным взглядом всех присутствующих, Гантваан удовлетворённо отметил, что на лицах собравшихся нет ни сомнений, ни страха, а лишь настороженное любопытство.

– Да пребудет с вами благословение всех богов-покровителей, мои достославные вожди и соратники! – обратился к ним Гантваан, вскидывая вверх руку в приветственном жесте. – Многие из вас полагают, что отбив первый приступ вакбайцев и нанеся им потери, вы одержали победу. Всё это так! Но, клянусь божественным ликом Уадеха, это лишь временный успех. Теперь же от нас требуется не только держать оборону, но создать войско, способное выйти за стены и разгромить утомлённого ведением осады противника. Надеюсь, боги по-прежнему будут на нашей стороне!

В ответ все присутствующие разразились одобрительными возгласами, а некоторые даже захлопали в ладоши.

Гантваан вновь поднял вверх руку с раскрытой ладонью и, дождавшись, когда улягутся восторги, продолжил:

– Поэтому я предлагаю, чтобы прибывшие со мной воины стали наставниками ваших людей в военном деле. Нам с вами придётся немало потрудиться над этим. Победа над вакбайцами станет для вас – наших друзей и союзников – важным шагом на пути к обретению свободы и независимости.

В завершении своей речи он уважительно склонил голову в сторону, где сидели Умколон, Бутахург и другие старейшины Кешеке, чьи лица расплылись в довольных улыбках. Ещё бы кохлурский полководец признавал их равными себе!

Некоторые из кешекцев даже привстали со своих мест, дабы провозгласить здравицу в честь Гантваана, но тот властным жестом руки остановил их.

– Клянусь благорасположением Уадеха и всех прочих богов! Пока ещё рано праздновать победу. Впереди у нас всех слишком много дел. И, в первую очередь, надо определить сколько сил потребуется для того, чтобы надёжно держать оборону, пока все остальные воины будут проходить обучение. Итак, кто отвечает за состояние городских укреплений?

Услышав вопрос Гантваана, предводители кешекцев недоумённо переглянулись между собой. Тот, заметив этот обмен взглядами, недовольно нахмурился. Напряжение нарастало.

– Наверное, это я, великий господин, – наконец, поднялся со своего места один из местных «управителей». Он со вздохом представился:

– Моё имя Доло, сын Туханго. После казни приспешников Эвгурна, я был назначен на место прежнего старшего зодчего.

– Вот как? – удивился кохлурский полководец. – Так ты даже не военачальник?

– Нет, великий господин. Я всего лишь старшина общины строителей нашего славного города.

Гантваан растеряно посмотрел на Ондомбо, Бутахурга и Умколона, но те только недоумённо пожимали плечами.

– Ну, ладно. Пусть так…– махнул рукой Гантваан. – Скажи мне, почтенный Доло, сколько людей ты можешь собрать для починки повреждённых укреплений и постройки новых?

Тот ответил не сразу. Несколько долгих мгновений он что-то обдумывал про себя и, наконец, произнёс:

– Если не считать тех, кто ушёл в ополчение и мореходов, то, думаю, тысяч семь наберётся, великий господин. Ещё, можно собрать тысячи четыре рабов, как частных, так и принадлежащих городу. Ну, тут от хозяев зависит…– и кешекец развёл руками.

– Если потребуется, то мы заставим хозяев отправить на работы даже невольниц, – жёстко произнёс Умколон, бросив косой взгляд на сидевшего рядом Бутахурга. Тот сделал вид, что намёк старшины рыбаков его никак не затрагивает.

– Значит, мы можем рассчитывать где-то на одиннадцать тысяч человек? – уточнил Гантваан.

– Всё верно, великий господин, – подтвердил Доло.

– Отлично! Прежде всего, надо укрепить все городские ворота и устроить завалы возле них изнутри. Ну, а затем, восстановить повреждённые участки стены и по возможности усилить все остальные укрепления. Также следует изготовить большие широкие щиты из крепких досок, дабы за ними могли прятаться пращники, лучники и копьеметатели.

– Будет исполнено, великий господин, – отозвался Доло. – Вот только с материалами у нас беда. Вся хорошая древесина пошла на строительство кораблей. Боюсь, что нам не удастся изготовить потребное количество таких щитов, о которых ты говоришь.

– Древесину и всё прочее, что годно для строительства, можно раздобыть, разобрав особняки и дома, которые ранее принадлежали проклятому Эвгурну с его прихлебателями и вакбайцам, – предложил Умколон. – А ежели не хватит, то вырубить деревья в их садах.

Услышав его слова, городской казначей Звумбе и Бутахург недовольно переглянулись. Эта парочка уже давно втихую прибрала к рукам большую часть имущества покойного индуны и прочих «прихвостней амгуни», а потому предложение Умколона вызвало у них вполне понятное раздражение.

– Клянусь ликом Уадеха, это здравая мысль! – одобрил Гантваан предложение старшины рыбаков, не знавший всех «тонкостей» взаимоотношений между нынешними правителями Кешеке.

– Ну, а если дерева не хватит, то можно будет пустить в дело рыбацкие лодки, – скривив губы в гадливой улыбке, добавил Бутахург, чтобы хоть как-то уязвить Умколона. – Всё равно в океан ходить пока некому. Кто-то вступил в войско и сейчас стоит на стенах, а кто-то пошёл служить на боевые корабли.

– Этого делать никак нельзя! – вскочил на ноги тот. – Если ты забыл, так я напомню: наши рыбаки кормят две трети города.

– Это ты, старшина рыбаков, забыл, что сейчас наступил сезон дождей и никто не ходит на промысел, – ехидно заметил Звумбе, поглаживая свой «змеиный» перстень на пальце левой руки.

– А весной мы будем жевать твои казначейские свитки? – в тон ему ответил сидевший рядом с Умколоном представитель торговцев рыбой.

– Хватит! – пресёк начинавшуюся перепалку Гантваан, хлопнув ладонью об стол. – Клянусь Уадехом и всеми известными мне богами, мы должны быть едины! И я верю, что каждый из вас сделает всё для победы над ненавистными амгуни!

В просторном помещении «воинского дома» воцарилась тишина. Испуганные вспышкой ярости кохлурского полководца кешекцы подавлено замолчали.

– С укреплениями вроде разобрались, – уже более спокойным голосом произнёс Гантваан, остывая от охватившего его гнева. – Теперь нам надо обсудить вопрос о вооружении и снабжении воинов. Клянусь Уадехом, то, что я видел в руках городских ополченцев, никуда не годится. Бесполезно чему-либо учить людей, если им придётся идти в бой с голыми руками!

Он обвёл тяжёлым взглядом собравшихся, ожидая каких-либо замечаний или возражений. Но все присутствующие благоразумно молчали и Гантваан продолжил:

– Дабы устранить сей недостаток, я предлагаю, чтобы все находящиеся в городе кузнецы в первую очередь начали ковать топоры и наконечники копий. Дротики и прочее оружие пусть делают по мере возможностей.

– У нас мало кузнецов-оружейников, великий господин, – со вздохом заметил Ондомбо. – Были у нас запасы… Но почти всё ушло на снаряжение войска несчастного Нколумона, да соединится его душа с духами предков в подводных чертогах Мохентаревы.

– Всё равно, – упрямо мотнул головой Гантваан. – Соберите всё железо и бронзу, что можно найти. Медь тоже пойдёт. Кузнецы же пусть изготовят столько оружия сколько смогут. Затем, если среди ваших мастеров найдутся умельцы, что делают шлемы и защитные наголовья, то пускай займутся этим. То же самое касается щитов, прочих доспехов и обуви. Пусть в дело пустят всю кожу и подходящую ткань, что найдут в городе. Выкупите потребное у хозяев или заберите силой – это ваше дело. Для успешной обороны города нам нужно снарядить и обучить самое малое шесть тысячных полков щитоносцев из горожан. И это помимо уже имеющихся у нас сейчас воинов! Ну, а все те, кому не хватит оружия будут служить во вспомогательных отрядах или станут пращниками.

Умолкнув, он вновь обозрел своим пристальным немигающим взглядом местных «управителей» и, усмехнувшись, вопросил:

– Надеюсь, верёвки-то для того, чтобы сплести пращи у вас найдутся?

Ответом ему было смущённое молчание.

– Теперь поговорим о том, кто, где и как будет нести службу, – продолжил Гантваан.

Он подал знак и двое воинов положили перед ним на стол большой широкий лист пергамента с нанесённым на него чертежом Кешеке и его окрестностей.

Кохлурский полководец поднялся со своего места и, тыча пальцем в чертёж, принялся объяснять, где, по его мнению, должны располагаться те или иные отряды защитников Кешеке и кто ими будет командовать. Время от времени он прерывал свою речь, обращаясь к местным военачальникам, уточняя те или иные вопросы по обороне города.

Совещание затянулось. Отсчитывающие время песочные часы пришлось дважды переворачивать, прежде чем Гантваан закончил заседание словами:

– Клянусь Уадехом! Время разговоров кончилось! Всё, ступайте!

Кешекцы поднялись и, почтительно кланяясь, потянулись к выходу.

Стоявший за спиной кохлурского полководца его ближайший помощник по имени Бешве смотрел на местных заправил, изо всех сил стараясь скрыть своё презрение к ним.

И тут, его взгляд случайно зацепился за тускло блеснувший перстень, украшавший средний палец на левой руке тощего, нескладного человека в богатой одежде. Украшение напоминало змею, трижды обернувшейся кольцом вокруг фаланги пальца мужчины. Её голова лежала поверх них, держа в клыкастой пасти кончик хвоста, как бы кусая его.

При виде перстня Бешве испытал смутное беспокойство. Тот напомнил ему что-то такое… Но вот что, помощник кохлурского полководца никак не мог вспомнить.

– Ну, а ты чего застыл столбом? – обратился к нему Гантваан. – Тебе что-то не ясно?

– Нет-нет, великий господин, – поклонился Бешве. – Клянусь Уадехом, мне всё понятно. Просто задумался о том, как лучше исполнить твои приказания.

– Ты молодец Бешве! – похвалил его полководец. – Но долго не раздумывай, ибо время дорого. Ступай, действуй.

Отправившись исполнять очередные полученные им от Гантваана поручения, Бешве выкинул мысли о перстне из головы. Сейчас он должен был отобрать из числа своих подчинённых тех, кто более всего подходил в качестве наставников для обучения бойцов городского ополчения Кешеке. Потом ему предстояло подобрать подходящие для проведения учений места, да и ещё чего многого сделать. В общем дел у Бешве было по горло.

Лишь поздно вечером, укладываясь спать он внезапно вспомнил, что о виденном им сегодня перстне как-то упоминал один его знакомый – молодой жрец-колдун по имени Зигелли.

Тот пришёл в Ругвангу откуда-то с северного побережья Кохлура, где проходил обучение у одного из тамошних колдунов, и несколько лет пробыл послушником в каком-то столичном храме. Пройдя все необходимые обряды, Зигелли, в конце концов, добился своего, став не просто жрецом, а жрецом-колдуном, могущим вызывать духов.

Бешве познакомился с ним в доме своей любовницы – богатой вдовы-купчихи, пригласившей Зигелли погадать ей и её домочадцам. Тогда он ещё обратил внимание на крепкое телосложение молодого гадателя и в шутку предложил тому вступить в войско.

Как ни странно, но предсказания Зигелли обычно сбывались, а потому Бешве ещё не раз встречался с ним. Хотел узнать, что ожидает его в будущем и какие неожиданные опасности могут подстерегать его на нелёгком пути воина. Вот тогда-то, в одной из бесед, жрец-колдун и рассказал ему о необычного вида перстне, который разыскивал его прежний наставник, живший отшельником где-то в джунглях. Мол, тот готов был хорошо заплатить за него.

И теперь Бешве, устроившись на ложе, усиленно размышлял: стоило ли ему разыскать того знатного кешекца и попытаться выкупить у него безделушку? Если он решится пойти на это, то сколько запросит с него владелец перстня? Судя по его одеянию – это человек точно не бедный.

А что, если тот вообще откажется продавать украшение? Обратиться с просьбой посодействовать к Гантваану – неразумно. Ещё, чего доброго, тот просто заберёт его себе и всё. Отнять силой – опасно. Нынешний владелец перстня явно непростой человек, раз присутствовал на военном совете среди прочих «управителей» Кешеке.

Тут ещё следовало учитывать – какую оплату мог предложить знахарь-отшельник, обитавший в джунглях Кохлура. С него сталось бы дать в обмен на перстень вместо золота кучу раковин каури или стеклянных бус. Запросто…

Теперь Бешве корил себя за то, что не расспросил как следует своего столичного знакомца о стоимости украшения. Получив подобную «плату» за выкупленный перстень, он будет выглядеть глупо.

В конце концов, Бешве решил, что лучше всего оставить этот вопрос на потом. Сейчас, самой главной для него задачей было выжить в осаждённом Кешеке, а там…

Там будет, как рассудит Уадех. Ведь всё в воле богов!

Придя к этой благочестивой мысли, Бешве успокоился и безмятежно заснул на тощем тюфяке своего ложа. Завтра ему предстоял весьма трудный день.