След в след

Глава 1

Глава 1

Заключённых подогнали к воротам лагерной зоны под напирающие сумерки. Стылое небо уже расслоилось: где-то темнота повисла чёрной плотью накрепко, где-то ещё ютились закатные блики. Показались пер­вые дрожащие звёзды. Дальний край раскисшей дороги полосовали жёл­то-белые раструбы лучей. На них и ориентировались, выбираясь из по­темневшего леса.

В здешних местах последние числа октября жутко холодны. Ещё не зима, но если задует ветер, как сейчас, порывисто, остервенело, мороз так прижмёт, что всех чертей разом вспомнишь. Одно слово - Сибирь!

Темнота сузила пространство окончательно. Поэтому конвоиры дей­ствуют крайне предусмотрительно: стоит что-то заподозрить в строю арестантов, так сразу вскидывают автоматы, грозятся стрелять. А застре­лить могут без предупреждения, заключённым это известно: второй вы­стрел - так, для отвода глаз - может прозвучать и позже, когда убитому будет уже всё равно.

Как назло, в лагпункте только началась вечерняя поверка - придётся ждать. Не зря конвойные этот час называют «трухлявым», сами сидельцы «собачьим», лагерная охрана «вечерней поверкой». Это значит, что пока всех в лагере не пересчитают, новый этап не примут. Сколько времени пройдёт, неизвестно. Этап вымотал заключённых вконец. Пройдено ки­лометров двадцать, не меньше. Что конвой, что зеки - все хотят одного: быстрее добраться до тепла, прижаться к печке, дать ногам и усталому телу передых.

Новый этап отводят в сторону, выстраивают вдоль запретной зоны, конвоиры оцепляют периметр. Жёлтые глазницы прожекторов высвечи­вают унылую картину, до боли знакомую всем зекам: расквашенный ран­ний снег на плацу, несколько сотен мрачных теней, они безмолвны и все будто на одно лицо; по команде выгоняют сюда, по команде разводят.

Прошло около получаса. Донеслись обрывки нескольких коротких ко­манд: «о-ойся-а!» «аво-о!», «ёо-од!»

Слабо доплыл металлический дребезжащий звон. Здесь жизнь, как и во многих других зонах, начиналась и заканчивалась по сигналу: дежур­ный несколько раз стучал трубой о подвешенный на краю плаца обрубок рельса. Сигнал предупреждал: поверка окончена, все по баракам; в силу вступал комендантский час, любое движение между бараками - наруше­ние лагерного режима, наказание вплоть до расстрела на месте. Те же, кого подогнали к лагерю, услышав звон, встрепенулись, зыбкая колонна, словно прибрежная волна, колыхнулась, вспенилась и прокатилась вдоль дощатого забора. Пробудилась надежда - скоро всем мучениям конец. В лагере уже тлел слушок: новый этап привели.

Такие этапы с середины лета стали постоянными. Среди заключённых только и разговору, что о создании лагерей с особым режимом. Неизвест­ность порождает слухи, один страшнее другого.

- С какой пересылки? Может, кто что знает? Сколько их?

- Да хрен с ними! Наверняка, опять одни по пятьдесят восьмой

- Гляньте! Судя по ним, доходные все!

- Эт, глазастый какой! Чё, зенки на заднице выросли?!

Последняя колонна арестантов, что покидала плац, вдруг зашевелилась невпопад, сломала строй, грозя колодой развернуться по всему плацу.

- Тихо-о-о! Мать вашу! - заорал лагерный старшина. Подключились к восстановлению порядка надзиратели. На двух вышках стрелки закрути­ли прожекторами, упреждая малейшие волнения среди арестантов. Их слепящие лучи неустанно полосовали темноту.

- Строем, строем, кому говорят! Строем! - доносился трубчатый бас одного из лагерных старшин. Овчарки где-то в глубине лагеря срывали поводки, захлёбываясь в лае. Когда плац совсем опустел, молодой лейте­нант Скрябин, дежурный по лагерю, приказал старшине, своему помощ­нику, занести в журнал время прибытия нового этапа, сам же направил­ся скорым шагом к избяному строению - вахте, у которой уже топтались начальник конвоя и его заместитель. Офицеры поздоровались согласно уставу. Скрябин ещё издали узнал в крепко сбитом начальнике конвоя лейтенанта Шустова. Тот летом приводил два этапа на лагпункт, тогда и познакомились.

- Что-то зачастил к нам, - негромко сказал Скрябин, когда отошли в сто­рону.

Шустов тяжело вздохнул, дёрнул зябко плечами, всем видом показы­вая - служба, брат, что поделаешь! Были они практически ровесниками.

- Пересылки на Тайшете и Анзёбе переполнены. Из ангарских лаге­рей собирают и командируют к вам, «озёрникам»1 . Евстигнеев, говорят, в Управлении сутками сидит. И днюет, и ночует, - ответил Шустов, выта­скивая пачку папирос. Закурили.

- Одно не понятно, где их всех размещать, - озадаченно глядя на серую массу арестантов, тихо сказал Скрябин.

Сигаретный сполох отразился в его чёрных зрачках. Продолжая думать о чём-то своём, добавил: - Там, в канцелярии, Канашидзе на ужин ждёт. Забегай!

- Добро! Тут сейчас утрясу всё и зайду.

Между тем изнурённые дневным переходом заключённые застыли у ворот лагпункта.

Вот для этих двухсот заключённых, одетых-обутых в изношенные, ис­трёпанные лохмотья, дорога от пересыльного пункта до нового места за­ключения, сегодняшний этап - событие. Событие, потому что они дошли. Не остались лежать на обочине обледенелой дороги.

Заключённые стояли ровно, скрадывая тяжёлое дыхание, и что-то злое ещё исходило от них. Пугала не просто чёрная неподвижная людская масса, пугало то безмолвие, что висело над ними. Они ничем не выдава­ли свою тягу к жизни. И создавалось впечатление, что заключённые от бессилия даже не могли думать. Ведь любое движение мысли причиня­ет истощённому организму осязаемую боль. Поэтому мало кто думает о завтрашнем дне, о новом месте заточения. У всех мысли, а вернее, инс­тинкты схожи: быстрее добраться до барака. Если повезёт, до места на верхних нарах, а если очень повезёт - отогреться немного у печки, если она в бараке имеется и топится.

У вахты сгрудились конвоиры: и постоялые, и прибывшие. Курили, не­громко обмениваясь новостями. Шустов вызывающе выделялся среди прочих служащих добротным овчинным полушубком. И вёл себя вызыва­юще: заходил в вахтенное помещение, через минут пять-десять выходил, и так не единожды. Арестанты же стояли, мёрзли, мучились: что ж они там телятся!? сколько ещё!?

Примерно через час дали команду выстраиваться по трое: помощник начкара достал формуляры, выбрал освещённое место, поднёс формуляр ближе к глазам. Только выкрикнет фамилию, тут же из общей массы отде­ляется фигура и бегом, точнее трусцой, сцепив руки на затылке, подбегает к старшине, останавливается в трёх шагах, словно упёрся в невидимую стену, и быстро называет свою фамилию, статью, срок.

Кто «отмолился», пристраивается в предзоннике: туда, как свечку, вы­ставляли конвоиры в такой же строй, только по другую сторону колючки, на двадцать шагов ближе к лагерным строениям.

- Прохоров!

Заключённый семенит. Его тяжёлый хрип слышен в середине колонны. Словно битюг тащит на гору гружёную телегу.

- Прохоров. Статья пятьдесят восьмая, пункт восемь десять, восемь де­вять. Пятнадцать лет, пять с поражением в правах.

- Огородников!

Очередной заключённый отделился от чёрной массы арестантов, слов­но ржавый лист от дерева, не выпрямляясь, отчеканил:

- Огородников...

Конвойный ощутимо толкнул Огородникова в плечо, указывая куда встать. Конвойные, что распределяют зеков в самой зоне, не вооружены. Огородников глубоко втянул промозглый воздух, стараясь быстрее отды­шаться. От долгого времени на морозе голова шла кругом, конечности болели от нудной свербящей боли: холод, усталость скручивают в груди пружину, не продохнуть. Хочется тишины, покоя, тепла. Мороз, казалось, гнул людей к земле: и многим мерещилось, что конца и края этим мучени­ям не будет.

Старший лейтенант Шустов, убедившись, что всё идёт согласно ин­струкциям, направился в штабной барак. Там, несмотря на позднее время, в надзирательской комнате оживлённо обсуждали что-то трое охранни­ков. Печка раскалена докрасна. Единственная лампочка под потолком светила тускло, в комнате чувствовался запах пота, старых отсыревших вещей. На лейтенанта внимания даже не обратили. Место дневального пустовало: он попался Шустову на крыльце. Шустов прошёл дальше. На­конец наткнулся на двери с вывеской «Канцелярия».

В кабинете лейтенант Канашидзе и начальник лагерного режима капи­тан Недбайлюк просматривали документацию. Поздоровались. Шустову предложили табурет - охотно присел, ослабляя верхние петлицы полу­шубка. Предложили чай - ещё охотнее согласился. Горячий чай очень кстати! Пока коллеги занимались бумагами, Шустов, обхватив горячую кружку ладонями, негромко отхлёбывал кипяток. Когда о чём-то спра­шивали, спокойно отвечал. Чай был без сахара, с тяжёлым непривычным привкусом. Шустов и этому рад: на щеках от тепла разбежался румянец, черты лица размякли, опростели, и ничего в нём не осталось от грозного блюстителя конвойных порядков. Выражение мальчишеского восторга будто застыло на его белокожем круглом лице - ну, никак не начальник караула!

Между тем перекличка продолжалась. Конвойные в одинаковых се­рых полушубках для согрева прохаживались вдоль строя: им дозволено! Прохаживались согласно инструкции не ближе, чем на пять-шесть шагов: мало ли кто отчаявшийся может наброситься. Никто из охраны не всмат­ривался в лица заключённых, какой смысл? Да и что там увидишь? Без­молвный оскал приближающейся смерти?! Страшное прикосновение тле­на человеческих тел и душ?

Выкрикивавший фамилии старшина, в манерах которого без труда угадывался бывалый служака, при этапировании заключённых не звер­ствовал. По нынешним временам это редкость. Хоть здесь повезло зекам! Старшина, назвав очередную фамилию, вдруг закашлялся: дыхание на хо­лодном воздухе перехватило. А может, умышленно родил паузу, видя, как подходящий зек, вдруг оступившись, сбился с шага и чуть не упал. Все ви­дели, как зеку непросто было устоять на ногах, но устоял. Выпрямившись, выкрикнул громко своё имя, статьи, срок и всё такой же шатающейся по­ходкой отошёл в предзонник.

А в кабинете воцарилось оживление. Черноглазый, неусыпно балагу­ривший лейтенант Канашидзе предложил прямо здесь поужинать. Пред­ложение показалось своевременным. После нескольких глотков доброт­ного самогона, как полагается, разговорились. Пару раз забегал Скрябин, забегал для того, чтобы, как он говорил, «добавить в топку горючего».

По отчётам выходило: этап состоял из ста двадцати четырёх зеков. От пересыльного пункта под станцией Анзёба до ИТЛ-04... двадцать два ки­лометра. Этап вели вдоль насыпи, которую укладывали под железнодо­рожную ветку. Шустов рассказывал степенно, не торопясь, иногда забав­но окая, что придавало его лицу особую крестьянскую выразительность, а когда принимался поглаживать ощетинившийся ёршик на крупной голо­ве, тогда совсем казался беспомощным. Взглянувший в его васильковые глаза и не подумает, что в конвойных нарядах этот парнишка, так напоми­нающий доброго крестьянина-пахаря, не дрогнувшей рукой пристрелил восьмерых заключённых.

- Шли по вешкам. Дык, я сюда по лету и осени этапы приводил. Места уже знакомые. Одно плохо: дорога идёт вдоль отсыпки. Для любителей бегать, ориентир - лучше не придумаешь. Всё без карты понятно.

Высказанное Шустовым замечание встревожило капитана Недбайлю-ка. Он, уловив в себе какую-то мысль, сразу озадачившую его, медлен­но притянул к себе со стола тетрадь и, не торопясь, словно пугался, что мысль в суетливой спешке забудется, сделал длинную запись. В отличие от товарищей Недбайлюк только пригубил самогон, к поставленной на подоконник кружке больше не прикасался, и в этой его отстранённости не было ни грамма показушности: Недбайлюк не жаловал пьянство во­обще, а на работе тем более. Он с интересом проглядывал дела новопри­бывших зеков.

С плаца донёсся шум. Начальник режима глянул в окно, Шустов напря­жённо следил за ним. В эти минуты с предзонника заключённых стали принимать лагерные конвоиры, всё началось снова, только с досмотром. Один из зеков упал, видимо, лишившись чувств. Те, кто стоял рядом, за­кричали, пытаясь обратить внимание конвоиров. На морозе все звуки ло­маются: трудно иной раз сразу уразуметь, что происходит. Свалившегося арестанта оттащили от общих рядов, вахтенный надзиратель дёрнулся было в его сторону, но предусмотрительный Скрябин - он руководил уже здесь - жестом остановил его. - Не подходить! Только по номеру! - закричал он, бойко подчёркивая свой начальственный статус.

Никто не осмелился ослушаться. Шмон* продолжался. Про обессилев­шего зека тут же забыли.

В кабинете продолжался доклад.

- Ничего, у нас не забалуешь, - худой нос Недбайлюка заострился ещё больше.

Он вновь что-то записал в тетрадь.

- Так-то оно так! Всё равно лезут за колючки, как тараканы на крошки. В семнадцатом пункте три дня назад четверо ломанулись. Не знаю, взяли или нет. Меня прикрепили к этапу, что там дальше, не знаю, - сказал Шу­стов.

- Семнадцатый - это где? - немного осевшим голосом спросил Кана-шидзе.

В отличие от товарищей он слегка захмелел.

- Ближе к Вихоревке на вёрст десять, наверное. Там одних политиче­ских уже сгуртовали, - уточнил устало Шустов.

Недбайлюка радовал тот факт, что этап в основном состоял из зеков, осуждённых по пятьдесят восьмой: всего три повторника* 2 , столько же бэбэковцев*; бытовиков и уголовников кот наплакал, а бубновых* - всего один. Недбайлюк с интересом пролистнул дело «бубнового» и не только потому, что так полагалось по инструкции; эта уголовная каста с неко­торых пор стала вызывать у капитана простое житейское любопытство. Раньше, ещё до работы в органах, уголовники подобного рода, представ­лялись ему отпетыми головорезами, очень ограниченными и озлоблен­ными, уж точно не склонными к людским нормальным чувствам. Каково же было его удивление, когда, столкнувшись уже в лагерях с уголовника­ми высшей касты, он пришёл к выводу, что во многом насчёт них ошибал­ся. Всё оказалось сложнее.

На фото некто Лукьянов выглядел неприглядно: это был вор-рециди­вист, чья тюремная биография начиналась ещё с царских времён, а далее старший лейтенант читал длиннющий «послужной список», где лихие разбойные нападения на заводские кассы и банки купеческих магнолий чередовались с мелкими грабежами уже советских торговых прилавков. При царе - один срок, трое покалеченных; при советской власти - три срока и почти два десятка трупов. Шестьдесят семь лет! Матёрый дядя! Недбайлюк развернул дело к Шустову, ткнул пальцем в фотографию:

2 Значение слов и выражений, отмеченных знаком *, приводится в Словаре на стр. 472.

- Есть такой, - кивнул Шустов, пережёвывая кусок хлеба. - На пере­сылке вёл себя тихо, в дороге тоже. Среди блатных - непререкаемый авторитет.

«Серьёзный дядечка. мокрушник. в ближайшее время надо приста­вить за ним уши», - размышлял Недбайлюк, внимательно слушая начкара.

- Да, волну по дороге не гнал, - продолжал Шустов, когда его конкрет­но спросили про блатарей. - Держались кучкой своей, как обычно. Их там всего-то четверо серьёзных, ну и примазанных, по-моему, уркаганов пять. Они и на пересылке, судя по отчётам, не шумели особенно.

- Конечно, сейчас для них, вообще, времена пошли не сахарные, - за­говорил Канашидзе, ясно выделяя свою бесхитростность в кумовских расчётах. Он потянулся к бутылке, но увидев осуждающий взгляд Недбай-люка, передумал: - Свора между ворами началась не шутейная. До резни доходит. Слыхал? К нам, так сказать, по обмену опытом с Дальнего Востока скоро отправят целые отряды «перевоспитавшихся».

- Не знаю толком насчёт этой заварухи ничего. Говорят всякое. Но у нас в лагерях всё тихо! Воры сами по себе, работяги сами, - сказал Шустов, украдкой глянув на отставленную в сторону бутыль самогона. Он сейчас гадал, оставят ли ему причитающийся стакан на ночь для сугрева или всё сами выхлебают, паразиты.

Похоже, эта думка настолько заняла начальника конвоя, что по его лицу всё стало понятно Недбайлюку. Начальник режима, хмыкнув, вер­нул бутыль на стол. Выпили, как положено, на посошок. Канашидзе замет­но осоловел. Шустов, понимая, что в разговоре уже цепляться не за что, поднялся. Не слишком хотелось выходить из натопленного помещения, но служба требовала. Подчёркивая груз ответственности, дескать, за всем присматривать требуется, Шустов вышел наружу.

По времени прикинул верно: этапников загоняли в карантинный барак. Некоторых обессиленных, среди них и тот, что свалился в пред-зоннике, поддерживали зеки, в ком ещё находились силы для благород­ных поступков. Один, видимо, совсем дошёл. Начал заваливаться на бок. Его подхватили, возле самых дверей барака, таких, как правило, не бросают – хуже может обернуться. Откинет дух, заставят снова на поверку строиться. Им то что? А вот у зеков уже сил нет. Доходяга еле ноги переставлял.

Может, уже волокли с остановившимся сердцем. Но, похоже, нет, выдю­жил! Вон ногу подтянул, ступил, опять ступил. Последние спины исчезли в проёме сеней. Овчарки постепенно утихли. Установилась долгождан­ная тишина над лагерем.

Шустов закурил, мечтательно-добродушное выражение застыло на его лице. Он представил, как сейчас, прежде чем разлечься в тёплой по­стели, съест добротную порцию каши, обязательно с мясом, выпьет ста­кан, а может, и два крепкого самогона и уснёт. Он так надеялся, что во сне увидит тёплые края, откуда родом, равнинное колосившееся поле и славную девушку Галину, которая обещала ждать его ровно столько, сколько понадобится. Письмо и фотографию девушки Гали начкар всегда носил с собой.

Глава 2

На утреннюю поверку вывели с опозданием. Подгадали так, чтоб ла­герь выглядел безлюдным: только лагерная обслуга и силуэты стрелков на вышках. Очевидно, перестраховывались. Нынче в лагерях было неспо­койно.

Небо, истёртое белёсыми рассветными полосами, давило вселенской пустотой. От земли клубилось морозное марево, уплывало куда-то вверх. После переклички объявили, что весь день продержат в карантинном ба­раке; через тридцать минут завтрак, потом баня, медосмотр и прочее...

Когда старшина Скорохват - долговязый, опухший, с тяжёлым угре­ватым носом - заикнулся про баню, никто в строю радости не выказал. Все ещё находились под впечатлением кошмаров от холодного, как мо­гильный склеп, барака, куда их загнали ночью. Единственная печь, бес­хитростно слепленная из железной бочки, топорщилась почерневшим валуном посередине, но нескольких охапок дров, брошенных возле неё, едва хватило на пару часов. Скоро холод вновь полез из всех щелей. Как ни расходовали дрова экономно, стараясь растянуть жар до утренней по­будки, всё равно в эту ночь двое умерли во сне, с десяток уже не смогли подняться без помощи солагерников.

Незадолго до побудки дверь барака распахнулась. Дежурный старши­на через порог переступать не стал: из барачной полутемноты дохнуло не только тяжёлым запахом, дохнуло смертью. Забродивший рассвет выри­совывал лишь силуэт старшины, глаз не видно, лицо прячется за отворо­том полушубка, не человек - призрак.

Неожиданно высоким бабьим голосом дал команду надзирателям при­нести два ведра воды, дров, напоследок предупредил:

- Через пару часов выведут на завтрак.

- Может, трупы вынести, старшина?! Несподручно как-то тесниться на одной шконке* с покойниками, - выкрикнул тот самый сиделец, что ба­рак назвал «домом». Лицо его немногим отличалось от лиц умерших, от­личие - вздрагивающие, почти прозрачные веки, словно ширмы-ставни, прикрывающие одичалые навыкате глаза.

- О живых думайте, дюже грамотные! И не бузите, а то мигом на плац выведу, - спокойно, как на базаре, отбрехался старшина.

- Вот за живых и просим! Здесь доходяг много. До столовой точно не дотянут. Может, хельшера? - спросили из темноты охрипшим голосом.

Старшина-призрак сделал вид, что не расслышал: он отодвинулся из сеней наружу, пропуская надзирателя с наполненными вёдрами. Во всей его неторопливости подчёркивалось презрение к заключён­ным. Старшине, поди, грезилась тёплая лежанка да наваристый борщ. Такому докучать просьбами, что у месяца просить тепла! Второй, худой долговязый, надзиратель занёс охапку дров. Несколько заключённых немыми тенями отделились от стен барака и угрюмой, устрашающей волной двинулись к нему.

- Этого же нам не хватит! - вскрикнул кто-то обречённым голосом.

- Дайте ещё пару охапок, передохнем ведь все, - увещевал в глубине барака другой голос, эхом рассыпающийся по закуткам барака.

- На дрова ещё не заработали, - осклабился надзиратель с лицом толь­ко что разбуженного буддиста и усмехнулся. Он забежал в барак всего на секунду, без особого рвения, умело пряча за непроницаемым лицом прилипший страх, уже поставил вёдра с водой и собрался тонкой змей­кой выскользнуть, поскольку барак должны были вот-вот закрыть. Но к нему подскочил зек, немолодой, средних лет, схватил за кисть руки, что-то заговорил негромко, оборачиваясь иногда и указывая взглядом вглубь помещения. В раскосых глазах татарчонка-надзирателя промелькнули озадаченность и испуг: он выслушал внимательно и вышел.

Подошёл к старшине. Арестанты ловили фразы негромкого разговора между старшиной и татарчонком. Старшина спокойно выслушал, кивнул головой, татарчонок мигом исчез. Ветер гулял в дверном проёме. Прошло минут пять. Татарчонок вернулся, с ним ещё один: принесли добротные охапки дров. Дверь, вырывая из петель царапающий скрип, закрылась.

Как только затопили печь, по бараку поплыл удушливый смрад, однако тепло было важнее - терпели. Лёгкий иней с барачных дощатых стен по углам и на стыках исчез, отовсюду потянуло сыростью. Многие лежали на двухъярусных нарах, не раздеваясь. Зеки, кто с проклятиями, кто с молит­вами, кто вообще молчком сидели в бараке, пытаясь забыться во сне.

Так прошла первая ночь этапников на новом лагпункте. Утром сле­дующего дня им объявили о бане. Опытные зеки знают, что такое баня на зоне. Сплошная фикция, галочка для отчётов. Все лагеря - это бра­тья-близнецы, и не бывает такого, что здесь хорошо, а там плохо. Лагер­ные бани - душевные и телесные мытарства, и все эти «дезинфекционные процедуры» - очередная, ловко замаскированная возможность вволю поиздеваться над заключёнными.

- Вы что, ублюдки? - гаркнул Скорохват притихшему строю зеков. - Мы им баню подготовили, а они даже счастья не кажут. Первая шеренга, шаг вперёд!

Колонну выстроили по трое: старшина рычал всё злее и громче, подго­нял угрюмых зеков, иной раз не жалея тумаков для арестантов, уверен­ный, что только так можно ускорить процесс. С ближайшей вышки стре­лок, напоминающий огромную нахохлившуюся птицу, высунувшуюся из гнезда, с любопытством наблюдал за построением.

В числе первых повели Сашку Огородникова. Рядом идущий заключён­ный пошутил:

- Повезло, каторжане, хоть мыло достанется.

Баня оказалась на взгорке, почти сразу за бараком, где провели ночь. Предбанник - человек на двадцать, а их запихали в два раза больше. Одежду снимали молча, скидывали узлом в узкое окошко на прожарку от вшей и грязи. Полутемно, скользко, полы холодные, два ушата тёплой, один холодной воды; мыло - один кусок на несколько человек, если про­зевал свою очередь, то можешь и без мыла остаться. Сам виноват. За сла­бого сильный думать не будет.

Буквально через полчаса непросушенное тряпьё банщик выкидывал в то же окошко общей охапкой обратно. Как крест устанавливают на мо­гилу, так на измождённое тело зека возвращались сырые арестантские обноски. В предбаннике запах въедливый, пропитанный чем-то кислым. От тесноты дышится тяжело, распаренная сырость тянется отовсюду. Кто уже оделся, не торопятся на выход: всё равно здесь жизни больше, чем за дверью.

Притулился в углу и Сашка Огородников, тридцати лет от роду, в по­следнее время всё чаще откликавшийся на Сашку-пулемётчика. Огород­ников - светло-русый, синеглазый, без лишней растительности на молоч­но-белых скулах, всё в его простоватом лице блёкло, невыразительно, только надбровные дуги немного тяжелее обычного, отчего кажется, что он вечно хмур и даже разозлён. На левой щеке приметный шрам: заце­пило гранатным осколком. Ростом хоть невелик, но плечи, руки, стан ещё хранили, несмотря на второй год срока, дикую, свирепую силу. Чувствова­лось - предки Огородникова всласть погуляли по бескрайним просторам Руси-матушки.

Сашкой-пулемётчиком он стал после событий в сорок пятом. Думал, прилипло на время, оказалось, на всю жизнь. На первой пересылке сока­мерники поинтересовались его именем, Сашка возьми и назовись так, как окликали его в самые последние недели войны.

Его дивизия стояла на окраинах Берлина. Взвод, в котором Огородни­ков дослужился до старшины, получил задание занять на крупном дорож­ном перекрёстке высотное здание и лишить фашистов манёвренности до подхода танковой части. Задание, показавшееся несложным и не таким ключевым для Сашкиных однополчан, через час стало решающим для всей наступательной операции. Поначалу немецкое командование не придало этому направлению особого значения. Когда увидели свой про­счёт, вынуждены были несколько сот эсэсовцев бросить на захват имен­но этого здания, где расположились три пулемётных расчёта Сашкиного взвода. Больше часа шёл неравный бой. Из взвода выжили несколько сол­дат, среди них Огородников.

Обещанную Звезду Героя, к которой представил по спискам комдив, не дали, а вот в сорок седьмом, когда заступился за председателя в род­ной деревне, срок впаяли в три дня по пятьдесят восьмой статье, пунктам седьмому и одиннадцатому. А заступился в горячке на совхозном собра­нии за председателя, перед приезжей областной комиссией: мол, не враг вовсе председатель, да и мы не хуже других, просто указы идут сверху какие-то дурацкие, один противоречит другому, не дают голову поднять да на ноги встать покрепче.

Председатель был из местных, в сорок третьем году вернулся с вой­ны изувеченный: ногу оторвало миной. Признаться, не шибко-то рвал­ся в руководители, но что поделаешь, - назначили. А партийному быть в отказе - уже считай, голову на плаху положил. Короче, не председа­тельство - каторга. Потом по болезни снимали, ставили нового - моло­же да побойчее на язык. И что самое обидное - все пришлые. А им что? Посидят месяц-другой, покомандуют и, как созревшая редиска по весне, ловко перебираются в другое кресло другим начальником, добавляя к умирающему хозяйству кучу новых проблем. Опять собрание, где опять в правление выдвигали бывшего председателя. Всё бы ничего, мужик с головой, может, справились бы всем селом, если б давали жить по уму, а не по разнарядкам всяким, в коих председатель разобраться неделями не мог.

Закончилось всё тем, что на очередную посевную зерна не оказалось: всё для плана по осени выгребли, оставив закрома пустыми, даже мыши разбежались. Сажать было нечего, значит, и собирать нечего. Поля оста­лись незасеянными. Вот и вступился Сашка за председателя, не один, ко­нечно, ещё с несколькими односельчанами. Но глотку драл больше всех, потому, видимо, и запомнился кому-то из приезжей комиссии. Сашка в ту пору, стоит отметить, ещё пребывал под гнётом фронтовых воспоми­наний, всё не мог надышаться радостями жизни, частенько выпивал и выпивал, признаться, крепко. Иногда его заносило: мог несколько дней провести в пьяном угаре. Родные - матушка и младшая сестра - пока тер­пели, понимали, что многое пережил Сашка на фронте, жалели, полные надеждами, мол, погуляет ещё немного и возьмётся за ум. Вот на том-то собрании Сашка в сердцах да под хмельным дурманом и наговорил лиш­него.

За Огородниковым и председателем приехали ночью на двух чёр­ных воронках, больше в деревне никого не тронули. Лейтенант в форме НКВД во время обыска скомкал небрежно парадный мундир Огородни-кова, скинул на пол. Сашка распалился, поднял китель и ткнул орденами в восковую рожу чекиста. Лейтенант небрежно посмотрел на всё это и сплюнул. О судьбе председателя Огородников узнал через год, сидя в Ангарлаге. Тот, видимо, отчаявшийся вконец и уже не верящий ни в ка­кие праведные суды, на одном из пересыльных пунктов инсценировал побег. С костылём под мышкой, в дождливое осеннее утро. Конвоир пристрелил арестанта с близкого расстояния. Стрелял, наверняка, боль­ше из жалости, чем из ненависти. Так, во всяком случае, рассказывали Сашке-пулемётчику. Может, оно было всё и не так, но отчего-то хотелось принимать только такую версию.

Наконец забряцал снаружи засов.

- Ну что, говноеды, пропарились? - гаркнул Скорохват, всей своей разъевшейся наружностью выказывая откровенное презрение к арестан­там: - О! А чё не бачу благодарностей? Як известно, после пару свежего особливо тянет на трудовые подвиги! Все выходь на построение!

Выстроившись в колонну по трое, арестанты угрюмым молчанием от­межевались от словоблудия старшины: в лицах каждого - ненависть, в походке - усталость, в глазах - тоска. Старшина весёлым глазом смотрел на молчаливую серую массу арестантов. Потом что-то изменилось в его лице. Какая-то горькая дума тенью легла на обвисшие щёки. Он негромко скомандовал идти в барак. Всю дорогу молчал, утаптывая грузным телом раскисшую землю.

Глава 3

После обеда начался медосмотр. Эта процедура для арестантов озна­чала следующее: каждому присвоят категорию трудоспособности, кото­рая определит будущее заключённого. Когда Сашкина группа вернулась в барак, следующая часть арестантов отправилась в баню. Вошли три над­зирателя, не спеша отгородили с правой стороны у самого входа выцвет­шим куском брезента угол, предварительно разогнав оттуда всех заклю­чённых. Вальяжная сытость надзирателей никак не вязалась с лагерным бытом, где хозяйничали голод, болезни и смерть. Отчего и вся процедура медосмотра напоминала плохо поставленный спектакль.

Общая арестантская масса расщепилась уже на отдельные кучки: груп­пировались в основном по землячеству или по интересам, как, к примеру, бывшие военные, которых объединяло фронтовое прошлое... На данном этапе фронтовиков оказалось всего трое: Огородников, Мальцев - южа­нин из Ростова, лет на пять старше Огородникова, и Мургалиев - немоло­дой, с пожелтевшим пергаментным лицом узбек. Расположились они по­середине барака, на верхних нарах. В разговоры вступали редко, каждый думал о своём. А какие думы у арестанта? Во сне - про еду, наяву - тоже про еду, и всё это подгоняется неугасаемым желанием отыскать такое ме­сто, где можно согреться.

Сноровистые надзиратели выставили за ширмой лавки, получилось вроде нескольких отдельных кабинетов, лишь визуально определявших огороженную территорию.

Перед приходом врачей затопили печь. Многие жались к печке. Ого­родников слез с нар, попытался протиснуться к теплу поближе. Удалось, но не сразу. Затопили вторую печь, что стояла почти в самом конце бара­ка. Там сидели стайкой, так называемые на зонах, «блатные». Огородников ещё на этапе обратил внимание на эту группу: костяк состоял из четырёх человек, несколько развязных зеков крутились возле них, стараясь при­мазаться к ним по-серьёзному, но Лука - все уже знали погоняло* автори­тетного вора - не спешил с ними корешиться*.

В барак вошли двое мужчин в белых халатах. Сразу исчезли за ширмой. Чуть позже к ним присоединился третий - фельдшер. Медосмотр начал­ся. Постояльцы барака заметно оживились. Многие принялись делиться хитростями, с помощью которых можно получить низкую категорию по здоровью, что гарантировало более лёгкий труд. Возрастные сидельцы, а таких было немного, только усмехались. Выкрикивал фамилии помощник санврачей. Вот наконец выкрикнули Огородникова. Он зашёл без волне­ния за ширму, полностью полагаясь на удачу. Фельдшер, что поближе и моложе, потребовал мягким баритоном раздеться.

- Быстрее, быстрее, молодой человек! Вас много, нас мало, - заговорил не совсем внятно фельдшер и, выглянув наружу, выкрикнул новую фами­лию. Потом также быстро дал указания надзирателю-помощнику, чтобы подошедший заключённый у порога уже начал раздеваться. Фельдшер спрашивал, не скрывая раздражения и недовольства, но взгляд был, на­против, спокойный и бесконечно усталый.

- Есть на что-то жалобы? Чем болели в детстве? Так и запишем: корью, ага, ещё свинкой.

Второй врач выглядел старше на добрый десяток лет. Он прощупывал гениталии, ничуть не испытывая при этом неловкость; чёткими выверен­ными движениями быстро, словно пианист, пробежал пальцами по всем интимным местам, тронул филейную часть ягодиц, на ощупь определяя физические возможности заключённого. Огородников не сомневался: ему выдадут первую категорию. С такими мыслями он прошёл на своё место.

На нарах лежал Мальцев. Узбек, ссылаясь на плохой слух, пристроил­ся ближе к перегородке, боясь не расслышать своей фамилии, когда её выкрикнут. В его спокойных чёрных глазах тлела слабая надежда, что ему присвоят низ­шую категорию трудоспособности. Учтут пятидесятитрёхлетний возраст, поразятся доходной худобе, потом обязательно вычитают в справке, что он воевал и был тяжело ранен в грудь. Всё это не останется без внима­ния врачей. А это был единственный шанс вытянуть свой «червонец» и вернуться на родину. Каких-то три месяца назад ему ещё снилось солнце, родное небо, тихий кишлак; ему ещё помнились запахи степного ковыля и сухого ветра.

- Бедолага наш узбек, - заговорил негромко Мальцев, постреливая взглядом по сторонам, - не подслушивает ли кто. - Всё думает, что завтра объявят, извините, мол, вас посадили по ошибке. Господи, сколько таких дураков здесь сидит! Ты бы послушал, Сань, охренел бы. Для них гуталин*, как икона... Чё, мошонку прощупали? - уже не без иронии спросил сола­герник.

Огородников неопределённо дёрнул плечами. Он желал сейчас одно­го: лечь, не чувствуя прохлады от голых досок, и забыться. Хотя бы на ка­кое-то время.

Мальцев ещё о чём-то рассуждал вслух, когда Сашка, едва уткнувшись головой в спелёнатые руки и натянув плотнее ушанку, провалился, как и мечтал, в короткий, но, главное, глубокий сон. Во сне он вдруг увидел белые женские руки, они прикасались к его груди, плечам, и ему стало несказанно тепло от этих нежных прикосновений.

Ночью напротив лежанки Огородникова поднялась драка: кавказцы сцепились с «хивниками»*. Толком Сашка не понял причину затеянной по­тасовки. Зеки на новом месте так же, как и в других лагерях, сходились по общепринятым принципам, на самом-то деле очень понятным и немудрё­ным. Заключённых объединяли либо национальность, либо землячество, либо принадлежность к какому-либо роду деятельности и, что в меньшей степени, родственные взгляды или родственные судьбы. И эти простые истины прижились по всем лагерям.

Он понимал: если держаться куриями, тогда шансов выжить в жесто­ких гулаговских условиях появляется несравнимо больше. Но, правда, в минуту серьёзных передряг отсидеться в стороне явно не получится. На пересылках он несколько раз становился свидетелем того, как сидель­цы одной группировки сталкивались с сидельцами другой. Часто всё за­канчивалось поножовщиной.

Тогда-то Огородников и сделал вывод: нужно иметь свой костяк, груп­пу. Но вот с кем? Мальцева и Мургалиева Сашка пока в расчёт не брал: неизвестно, как их распределят, да и трудно в новом лагере сразу заи­меть вес, чтобы с тобой считались. Надо искать среди здешних сидельцев фронтовиков. С такими думами Огородников уснул: разбудили приглу­шённые крики.

По бараку будто катилась океанская волна, с шумом втягивая в смер­тельный водоворот случайных людей. Бандеровцы наседали ростом и ко­личеством, кавказцы отвечали отчаянной смелостью, данной им от при­роды.

Дежурный по бараку кинулся к закрытым дверям - на малейший шум изнутри часовой вышки обязан поднять тревогу. Не принимавшие уча­стия в драке быстро сообразили, чем обернётся затеянный шум. Дежур­ного перехватили у самого порога. Но уже видно было - к первому дежур­ному на помощь бросился второй: в лагерях суточную вахту всегда несли по двое. Барак утробно загудел. Кто-то из блатных заговорил негромко, стараясь своим авторитетом погасить пыл сцепившихся зеков; если сей­час поднимут тревогу, запросто выгонят всех на плац и придётся там бо­даться с морозом, чёрт знает сколько.

Этот аргумент утихомирил всех. Постепенно страсти улеглись. Сашка задумался на предмет того, что первым делом надо будет в новой брига­де - куда его кинут, он ещё не знал - отыскать фронтовиков.

«По-другому здесь не выжить. А если фронтовиков нет? - терзал он себя тревожными мыслями. - Тогда собирать всех сибиряков вокруг себя. Думаю, тут таких немало».

Глава 4

На исходе вторых суток в барак ворвались надзиратели, с ними старши­на Скорохват - так начался шмон. Уже который по счёту. Этапники насто­роженно притихли.

Надзирателей было шестеро, что позволило им вести досмотр одно­временно в разных углах барака. Старшина переходил то и дело от одной пары надзирателей к другой. Всё подозрительное выкидывалось на сере­дину коридора. Но таковых вещей у заключённых не было. Многие имели при себе фотографии, прочие безделушки, связывающие их с прошлой жизнью. Изъятие фотографий надзирателями считалось высшей формой изощрённого издевательства, но такое случалось редко.

Один надзиратель ощупывал одежду на арестанте, второй перетряхи­вал лежанку. В обоих случаях требовалась недюжинная сноровка. На всё про всё - пять-семь минут.

Функции надзирателей и десятников во всех лагерях выполняли заклю­чённые. Статьи у них были соответствующие - бытовые. Так называемая лагерная «аристократия» жила в отдельном бараке.

Быстро добрались до Сашкиного ряда. У того, что ощупывал нижние нары, руки - под стать гибкому сухожильному телу: запястья тонкие, паль­цы лёгкие, вёрткие, существуют словно сами по себе и проявляют небыва­лую сноровку и виртуозность. Он, наверняка, был карманником. На воле любая баба сомлела бы от таких прикосновений.

- Тебе бы не шконку тискать, а пианино... такими-то ручонками шалов­ливыми, - заметил кто-то из другого ряда.

Огородников равнодушно созерцал, как ощупывают его вещи. Его те­логрейка вертелась в цепких лапках шустрого надзирателя. Пусто!

Второй продолжал ползать то под нарами, то вдоль стенки. Не найдя ничего и не теряя времени, они перешли дальше. Огородников поднял с пола свои пожитки. Рядом присел Мальцев:

- Что, хлопец, тоже ничего с собой не кантуешь? У меня было с собой письмо, ещё на уральской тюрьме полученное. От матери и сестёр. Почти год с собой таскал. Вот здесь, - он ткнул пальцами в левую часть груди. -Так сховал, что почти год не могли найти, но. потом в бане кто-то с тель­няшкой свистнул.

В стороне поднялся надрывный, выворачивающий душу мужской ску­лёж. Высокий худой арестант упал на колени прямо перед старшиной. Хотел вскинуть руки кверху, но получил от надзирателя крепкий удар в спину.

- Богом прошу! Не отымайте, нельзя! Богом прошу!

У старца-баптиста въедливый надзиратель обнаружил крошечный кре­стик - изъяли. Старец не на шутку убивался по крестику и всё причитал, давясь слезами.

- Заткни его! - гаркнул старшина. Раздался звук крепкой оплеухи. И тут же несчастный старец притих.

Монолог Мальцева прервался из-за этой сцены. Наблюдали молча, с философской отстранённостью. Немного помолчав, Мальцев опять заго­ворил, всё поглядывая по сторонам:

- Совсем озверели, скоты! Эх, навалиться бы толпой, придушить бы па­рочку придурков. Эх, Санёк, а что? Может, тряхнуть плечами? По-моему, здесь только свистни, сразу охочих до кипиша* наберётся.

- А ты что? Ещё не навоевался?

Огородников говорил машинально, особенно не придавая значения разговору, который казался ему пустым, отчасти балагурным. Вот только взгляд Мальцева - взгляд плута и прохиндея - смущал Огородникова. Где-то в глубине барака опять поднялись крики: нашли листки затрёпанной донельзя Библии. Старого сидельца бить не стали, просто пихнули под шконку и приказали, чтоб сидел тише мыши, иначе в карцер отправят. Охая сиделец преклонных лет так и поступил. Большинство арестантов не обращали на выкрики внимания. Мальцев вновь проявил нездоровую заинтересованность к чужому горю.

- Люби меня по самую ватерлинию, обшмонали до пёрышка! Всё хочу спросить, ты на воле кем кантовался? Я в речном пароходстве в рейсы ходил. На Каспии.

Сашка Огородников не очень ясно представлял, где находится Каспий, поэтому вслух удивился:

- Ты же говорил, что из Ростова.

Мальцев на секунду смутился отчего-то, но очень быстро выдавил хмельную улыбку:

- Я говорил, что из Ростова, это моя родина. А сам я по профессии мо­ряк. На Каспии ходил.

***

На третьи сутки, после развода, в карантинный барак влетели три над­зирателя:

- Выходи на построение. Строиться! Строиться! Быстрее! - дико орали они, высматривая тех, кто не проявлял особой торопливости. Все этап­ники внутренне готовились к этому моменту, а он, как всегда, наступил неожиданно, от того, может, собирались дольше обычного, подбирали ватники верёвочками-тесёмочками, на ходу запахивались надёжнее да бережнее: «Тепло в теле - дольше в деле», - с горечью на искривлённых устах высказался старый каторжанин-бэбэковец. Выходили неровной струйкой во двор.

- В три шеренги становись! - нервно кричит Скорохват. Ему разного­лосо вторят надзиратели, захлёбываясь в ругательствах, конкретно ни к кому не относящихся: так, для порядка больше.

- Быстрее, уроды! Чё канителитесь? Обосрались что ли? Быстрее давай! За пять минут выстроились. Вывели за жилую зону. Следующий приказ:

выстроиться вдоль запретной зоны и замереть без признаков жизни.

За построением наблюдали четыре офицера - лагерное начальство. Вперёд вышел высокого роста, худощавого сложения капитан, в повад­ках которого проскальзывала франтоватость. Офицер имел крупные правильные черты лица, выразительные синие глаза, кустистые бе­лёсые брови. Наверняка, этот среднего возраста мужчина пользовал­ся успехом у женщин. Зеки нового этапа уже знают, что это начальник режима капитан Недбайлюк. Также знают и то, что заключённых он за людей не считает. Уже было известно, что душевные и умственные силы капитан тратит на изучение процессов, связанных с перевоспитанием зеков. Никто не задавался вопросом: искренен в своих убеждениях на­чальник режима или, прикрываясь этими убеждениями, просто делает себе карьеру. В данном случае - это не имело для заключённых ника­кого значения: страдали от служебного рвения капитана только они, но и облегчить свою незавидную участь не имели никакой возможности. Слухи да пересуды для заключённого, что вошь на одежде: живут бок о бок. Так вот: поговаривали, что капитана побаивались не только зеки, даже сам начальник лагеря старался с ним не связываться. Неспроста, значит. Выстроившиеся зеки замерли.

- Ну что, предатели, дезертиры, враги народа и прочая блядская не­чисть. Сегодняшний день - особый в жизни каждого из вас. Партия по­дарила вам очередной шанс искупить свою вину перед родиной, перед народом. Очень хочется надеяться, а точнее, мы уверены, что ударным трудом вы свою вину искупите и... перед партией, и перед народом.

Капитан выкрикивал слова хлёстко, с напором, с демонстративной напыщенностью, весь его вид излучал радость, а проникновенность его интонации должна была очерствелые аспидные души лагерников напол­нить светлыми надеждами. Так, во всяком случае, представлялось Нед-байлюку. Он, наверное, предполагал, что его речь зеки слушают с чутким вниманием. Взял многозначительную паузу.

- Всё! Курорт закончился! - тон его резко изменился. - Отдых в такое трудное и тяжёлое время - непозволительная роскошь. Тем более для врагов народа. Старшина, приступайте.

Лагерное начальство отодвинулось от передней шеренги подальше. Закурили, наблюдая между разговорами за арестантами.

Скорохват неторопливо вытащил формуляры и начал с короткими паузами выкрикивать фамилии. В выстраиваемой колонне уже другой старшина при помощи краснопогонников* начинал обыскивать подо­шедшего заключённого. Между заключёнными незначительное смяте­ние: впрочем, охранники не сразу обращают на это внимание.

- Слышь, Бек, - заговорил хриплым шёпотом молодой парень, ворова­то зыркая по сторонам глубоко посаженными тёмными глазами. - Ты же пел по дороге, что зона здесь тихая, без кипиша. И хозяин не зверствует!

К кому он обращался, стоя слева от Сашки Огородникова, не разобрать. Только из чрева людской колонны ухнул утробным звуком - ответ: но сло­вами не понять, на морозе звуки ломаются, а смысл такой - «хорош ши­петь, заранее не скули».

«И то верно», - подумалось Огородникову.

Начальник режима имел чутьё породистой ищейки: непонятным обра­зом уловил брожение среди арестантов и мягкими движениями, словно рысь, двинулся к колонне. Шевеление среди заключённых резко прекра­тилось. Старшина тоже уловил неладное. Примолк, вглядываясь в серые пустые лица зеков. В водянистых глазах капитана колыхнулось насторо­женное подозрение. Он приблизился к передней шеренге, ткнул пальцем в одного из заключённых, который опрометчиво позволил себе что-то шёпотом сказать рядом стоящим. Сказал-то шёпотом, да слух у капитана оказался чутким, как у зверя: услышал или так догадался, кто его разберёт, но вычислил несчастного точно и потянулся к кобуре.

- Выйти из строя, три шага вперёд!

Заключённый оробел, встал, как вкопанный, вжал голову в плечи. Его вытолкал подскочивший надзиратель.

- У тебя какие-то вопросы? В чём-то не согласен с политикой партии? Или у кого-то есть собственное мнение на этот счёт? С-510! Фамилия? Ста­тья? Срок?

- Почигрейда. Пятьдесят восьмая, пункт десять. Пятнадцать лет, - отче­канил осипшим голосом Почигрейда.

Начальник режима уже не глядел на заключённого.

- Когда вас с лица земли сотрём, уродов? Пять суток карцера, с выво­дом на работу. Старшина, продолжайте.

Сформировавшуюся первую группу под каркающее понуканье рыхло­го возрастного старшины повели к дальнему бараку. Туда попал Мальцев. Огородников отыскал его глазами, кивнул, мол, держись! Даст бог, уви­димся!

Мальцев сохранял внешнее спокойствие, словно брёл в булочную. Впереди колонны замельтешили двое десятников, в хвосте плёлся один, согнувшийся нескладной цаплей и всё норовивший докурить окурок, оставленный одним из товарищей. Кто-то за спиной Огородникова не­вольно со свистом втянул табачный запах и затем выдохнул так, словно скинул с плеч непосильную ношу. Кто-то невзначай вякнул про папироску.

- Разговорчики в строю, - напомнил о себе громко Скорохват.

Колонна приближалась к повороту. Никто уже не вспоминал то корот­кое волнение, привлёкшее внимание капитана Недбайлюка.

***

Огородников попал в последнюю, третью, группу. Мургалиев - во вто­рую.

Серое мглистое небо висло над лагерем, когда они уставшие, замёрз­шие подходили к бараку, выстроенному в десятке метров от угловой выш­ки. От территории лагеря вышку отделял дощатый забор, за которым не видно, но все знают - запретная зона, шириной в три метра, огороженная проволокой с обеих сторон. На вышке двое охранников укутали лица в во­ротники тулупов так, что даже глаз не разглядеть, верно, тоже продрогли.

- Вот мы и дома, - обронил рядом идущий с Огородниковым зек. По голосу устало-скрипучему, по походке видно - зек из бывалых. Барак вос­принимает как «дом». А что? Может, и станет этот дом последним приста­нищем в бренном мире!

«Дом» встретил кладбищенской тишиной. На входе в замусоленной те­логрейке стоял доходной старик - дневальный, с впалыми серыми щека­ми, выдающими медленное угасание жизни, и только глаза выражали ещё присутствие духа. В бараке никого: через маленькие окна просачивается в помещение слабый свет, холодно и тихо - как в могиле. Сами окна обне­сены толстой металлической решёткой. Нары в два яруса; две печки - по­середине и в торце не топились. Забежал местный «придурок»*, тот самый юркий хитроглазый татарчонок, и без лишнего шума, быстро выискал нуж­ного ему человека. Им оказался зек из касты авторитетов. Перекинулись короткими фразами. Татарчонок уверенно повёл авторитета и ещё двоих, явно из блатных, в конец барака. Никто внимания на воров не обращал.

Заключённые разбрелись по бараку. Все заняты поиском свободного места на нарах. Для опытного арестанта отыскать такое место - задача не­сложная. Огородникову хотелось определиться рядом с фронтовиками, если таковые были, поэтому решил подождать. Он устало присел на крае­шек, как ему показалось, свободных нар: ни о чём думать не хотелось. По­немногу заключённые обвыкались в новом «доме», кое-где стали слышны разговоры. Дневальный затопил печь. Многие, в том числе Сашка-пуле­мётчик, подобрались ближе к печке, невольно вытягивая руки вперёд, как бы стараясь вобрать в себя как можно больше тепла. Прошло немно­го времени, когда в полной тишине за барачными стенами послышался нарастающий гул от топота нескольких сотен ног. Слышны громкие маты надзирателей: им не перечат, зеки думают об одном - быстрее добрать­ся до нар. Знакомое чувство каждому заключённому на исходе рабочего дня. Наконец шум лавиной закатывается в сени, и вот в широко распахну­тую дверь вваливаются первые заключённые. Их разглядеть невозмож­но: общая чёрная масса телогреек, узкий проход теснит людей, давятся, не уступают друг другу пространство между нарами. Громкое, словно прут быки, а не люди, сопение; кашель, неразборчивая ругань, редкие вскрики - всё течёт сплошным гулом. Огородникова несколько раз пих­нули. Он, повинуясь действиям молчаливой, угрюмой толпы, невольно переместился в середину барака...

Вернувшиеся с работы, кто сноровисто, кто уж совсем тяжело, занима­ли обжитые места на нарах: изредка кто-нибудь ронял фразы, словно ко­мья холодной земли сбрасывал с себя. В бараке стало тесно.

Рядом с Огородниковым уселся на нижний ярус вагонки заключённый: скудный отсвет лампочки едва освещал его измождённое лицо. Зек сидел в оцепенении, когда его застал вопрос Огородникова:

- Подскажи, фронтовики здесь есть?

Заключённый вскинул голову, не сразу сообразил, что обращаются к нему. Но ответить не успел. Справа вспыхнула ссора - делили место.

Новенький, видать, был из борзых и решил занять приглянувшееся ме­сто на нарах: перебранка в любую секунду грозила перейти в драку. Все оставались безучастными: на зоне только так, двое дерутся, третьему зре­лище и хоть какое-никакое развлечение. Мужчина, к которому обратился Огородников, когда понял причину ссоры, тут же потерял интерес к сце­пившимся и тусклым холодным голосом ответил:

- Вон, напротив, - и кивком головы указал направление. - Да иди сме­лее, не заблудишься, - донеслось в спину.

Пройти к тому месту оказалось невозможным; двое сцепились всерьёз. Зеки плотным кольцом обступили их - не пройти. Было видно, что оба рос­лые, неуступчивые, когда-то в плечах гуляла сила залихватская, у кого-то больше, у кого-то меньше. Они, как борцы, давили друг дружку, пытаясь дотянуться до горла. В бараке холодно, а со лба обоих катит пот градом. Из груди каждого вырывалось со свистом тяжёлое дыхание. Прибывший с этапа зек начинал сдавать. Он хоть и был моложе, и казался гибче, да вот в жилах и духом выходило, был пожиже.

Разозлившись уже до припадочного состояния, с перекошенным от бессильной злобы лицом, молодой на секунду смог податься назад, а от­скочив, изловчился завести руку за спину и затем, не мешкая, в ту же се­кунду вдруг выдернул её вперёд. В руке у зека заиграла тонкая чёрная пика.

Толпа, подвластная инстинктам, отступила на полшага. Как умудрился урка, после стольких обысков, утаить от вездесущих лап надзирателей хо­лодное оружие!?

Хищническая гримаса исказила бескровное лицо парня. Заключённый, что постарше, видимо, был готов к такому повороту поединка. Он отпря­нул, схватил лавку, прислонённую к нарам, и одним рывком опустил её на голову молодого. Тот хоть и выставил руки над собой, и сжаться успел, да удар вышел сильный, а потому болезненный. Часть лавки косым углом зацепила голову. Молодой охнул, кое-кто из наблюдавших успел поймать его замутнённый взгляд: взгляд подраненного зверя, именно таким взгля­дом зверь прощается с миром. Заметил этот взгляд и Огородников. Его нисколько не удивило, что за всем происходящим заключённые наблюда­ли молча, а некоторые с озлобленным отчуждением. В лагере подобными разборками никого не удивишь.

Лоб и вся левая часть лица молодого зека обагрилась кровью, выгля­дел он ужасно. Неожиданно выступил вперёд, как бы прикрывая собой молодого товарища, другой заключённый, тоже из нового этапа. Вот здесь уже никаких сомнений не оставалось: урки хотели показать своё превос­ходство на новом месте. Заодно зарекомендовать себя перед признанны­ми на зоне блатными, так сказать, без проволочек влиться в ряды «махро­вых»*.

- Ты чё, фраер*. а-а? Ты чё-ё, гнида порхатая? - негромко зашелестел тот толстыми искривлёнными губами, изогнувшись подобно змее перед броском. - Да я же тебя сейчас на куски покромсаю. на ремешки пущу, лопырёк гнойный.

В руке у него тоже появился нож - увесистый, явно ручной работы: тот, кто его делал, разбирался в холодном оружии. Он принял решительный вид и выставил немного вперёд руку с ножом. Между тем молодой урка отступил в сторону: кровь забрызгала лицо, он пошатывался, болезнен­но морщился, но при этом хитро подкрадывался сбоку, готовый в любое мгновение полоснуть воздух длинным шилом... И ткнёт ведь!..

Такой расклад для мужика, к которому с каждой секундой Огородников испытывал всё большую симпатию, становился явно опасным - зарежут...

Не осмысливая собственные действия, Огородников вышел в круг, как бы обозначая своё участие в драке. Урка в тёмном свитере расценил это по-своему, осклабился:

- А?!! так у нас тут семейные! друг за дружку впрягаются!

В глубине барака, где сидели блатные, возникло движение. Огородни­ков только и успел подумать: «Если сейчас этого не свалю сразу, просто раздавят массой!..»

Однако в облегчение своё услышал совсем не воинствующий голос:

- Эй, каторжане, вы что там за толковище устроили да при честном на­роде?

В их сторону двигался вразвалочку, разгребая длинными худыми ручи­щами плотное кольцо зеков, местный блатарь. Расхлябанная походка вы­давала кастовую принадлежность. Так ходят по зоне только урки. Все рас­ступались безмолвно. Тонкая шея с остро выпирающим кадыком, покатые худые плечи, пугающая даже под телогрейкой телесная субтильность аре­станта вызывали не просто подсознательное отторжение, вселяли испод­ний неконтролируемый страх. В довершение всего длинное тело имело большую гладковыбритую голову, сильно напоминающую голову репти­лии. Увидев нож в руке этапника, он напрягся.

- У нас вообще-то сначала предъяву* кидают, а потом за ножи хватают­ся. Дай сюда.

Нож скользнул в широкую ладонь худого урки. Неожиданно его по­звали:

- Череп, шо там происходит? Разобрался!? Если непонятки, тащи вакла-ка* сюды!

- Я такой же вор, как и ты, - негромко сказал урка с этапа, разглядывая почти в упор Черепа. - А за пику взялся потому, что ерепенистых не люблю. Объясниться могу на раз-два.

Череп плавно перевёл выпуклые глаза с финки на лица заключённых, потом на урку.

- Как кличут и откуда?

- Крюк! Сам уральский, перекинули с Ангарлага.

- А шо к нам не поканал* сразу?

- Пока порчаков* пригрел, тока разобрались, они ввалили.

Урки перекидывались фразами так, словно находились в бараке одни, некоторые покидали ряды любопытствующих, а что в гляделки играть: ворон ворону глаз не выклюет! Эти всегда между собой договорятся! Череп думал пару минут.

- Пошли, побазарим*. У нас есть свой красный уголок, - хохотнул отры­висто Череп. - А дружка твоего пусть перевяжут. И чтобы тут без кипиша всё было.

Они удалились к дальней стене барака - широкая ширма огородила их от любопытствующих глаз.

Парня с разбитой головой подхватили дружки с того же этапа, увели в тёмный угол барака. Толпа схлынула окончательно, о них совсем забыли, и оба перевели дух. Мужчина был чуть выше среднего роста, сорока-со­рока пяти лет, с волевым резко сложенным лицом, серыми воспалёнными глазами.

Он устало смотрел на Огородникова:

- Я должен сказать спасибо? Вот говорю - спасибо! На зоне редкий случай, чтоб кто-нибудь вписался за тебя. Николишин Степан Степанович! Бугор четвёртой бригады!

- Огородников Сашка. Подскажи - фронтовики здесь есть?

Тут дежурный подал сигнал на построение. Сборы в столовую для за­ключённых - святое. Они выходили из барака в общем людском потоке.

- А ты что фронтовик? - в голосе Николишина проявилась серьёзная доля сомнения.

- Ну да. С сорок третьего до сорок пятого. В пехотной части. Демобили­зован с Берлинской комендатуры.

Николишин вновь, с какой-то упрямой придирчивостью, ожёг недовер­чивым взглядом фигуру Огородникова, посмотрел в лицо, в глаза - сомне­ния не стронулись в его душе:

- Не подумал бы. Я, вообще, как увидел тебя рядом, подумал - из них, только поавторитетнее, и за понятия встать решил. Фронтовик, значит. Есть у нас тут фронтовики. Опосля познакомлю.

Шеренги обрели стройность: сотни пар ног, обутые кто во что горазд, дружным топотом столкнули тишину в глухие задворки лагеря.

Глава 5

К вечерней поверке Огородников выяснил: фронтовики, в отличие от предыдущего лагпункта, в этом держались разрозненно. Очевидно, по причине того, что в основном здесь были окруженцы, успевшие в первый год войны побывать в немецком плену да потом либо сбежавшие, либо освобождённые. Ещё было много переметнувшихся на сторону немцев.

Так какие же это фронтовики? Огородников к таким относился понятно как - с презрением. Истинных фронтовиков, дошедших в рядах Красной Армии хотя бы до западных границ, а он себя считал настоящим фронто­виком, в их бараке оказалось двое: Семёнов и Сергеенко.

Семёнов, недавно разменявший шестой десяток, сидел за бытовое пре­ступление. Как-то под майские праздники, у себя на родине, в соседней де­ревне пошумел чуток прилюдно да спьяну залез в торговый амбар - вод­ки не хватило. Вот и припаяли хищение социалистической собственности. Впрочем, Семёнов Кирилл, или, как его все на зоне окликали, Кирилл Ки-риллыч, по этому поводу не расстраивался, если, вообще, эта сложная сен­тенция была знакома его характеру. Едва начав с ним разговор, Огород­ников понял всю сущность Семёнова: перезрелая дурковатая буйность кипятила весьма недалёкого немолодого человека; на умалишённого он, конечно, не походил, но что-то промелькивало в его внешности и в повад­ках от ненормального. С ним просто никто не хотел связываться.

Сергеенко, близкий по возрасту Огородникову, оказался инвалидом: левый глаз при артобстреле в сорок пятом году, на Одере, выбило оскол­ком, обезобразив лицо практически до неузнаваемости. Одежда на нём была рваная, совсем непригодная для носки. С первых минут беседы с ним не оставалось сомнений: заключённый на грани нервного помеша­тельства и уже не жилец. Огородников оставил его в покое.

Николишин нашёл-таки место для Огородникова на верхних нарах, не­далеко от себя.

- Завтра переведу тебя в свою бригаду, - сказал совсем уставшим голо­сом Николишин. - Пдёшь? - непонятно откуда нашёл силы пошутить.

- Пду! - ответил ему в тон Сашка, залезая на нары и укладываясь удоб­нее на холодных жёстких досках.

Он закрыл глаза; всё поплыло в голове; тело, словно легло не на нары, а в лодку, закачало, забаюкало. В считанные минуты он провалился в глу­бокий сон. Он даже не видел, когда потух свет, и не слышал, как гудящий мол снизошёл до редких речей. Постепенно наступила тишина.

И лишь в дальнем конце барака стелился окутанный простуженным шёпотом рассказ прибывшего с этапа Лукьянова.

***

Уже давно барачная суета спеклась, и полотно арестантского покоя расползлось в темноте. Только в дальнем углу, огородившись разноцвет­ным ветхим тряпьём, под утробный гул раскрасневшейся печки наруша­ли режим заключённые воровской масти.

Было их семеро: трое из этапа, среди них Степан Лукьянов, в возрасте больше подходящем для лёжки на печи, чем для мытарств по лагерным шконкам. Обращались к нему все не иначе как Лука, или Лукьян. Чувство­валось - авторитет у вора непоколебимый. Пришлые с ним - Циклоп и Бек. Обоим не больше тридцати, у каждого отличительная примета на лице, попробуй догадайся: из детства вынесенная или в разборках тюремных. У Циклопа бровь над левым глазом порвана, даже когда веки вздрагивают и смыкаются, всё одно - кажется, что застывшим глазом смотрит на тебя, душу наизнанку выворачивает. Бек - смуглый, чернявый, одним словом, -азиат, у него весь лоб в грубых рубцах.

Встретили их местные воры, как положено: на столе картошка, селёдка, аккуратно нарезанные ломтики сала. Напротив уважаемого гостя, Лукья-на, - высокий, скрюченный собственной нескладной долговязостью Ми-хась. Кличку получил, видимо, от фамилии. Фамилия у него Михайлов, только её мало кто знал в лагпункте. Михась тоже вор, и тоже имеющий весомый авторитет. Блатные сидели, прогоняя по кругу кружку с чифи­рем*, слушали внимательно неторопливый рассказ Лукьяна.

- Бамовские колонии прошерстят наглухо. Оставят одних политиче­ских да ссученных*. Нормальных людей вывезут. И сроку, как мне нашеп­тал один баклан* из вертухаев* в крытке*, не позднее следующего года, всё чтоб чин чинарём было.

- Да эту парашу уже сколько раз нам совали, - нетерпеливо высказался вор по кличке Жмых. Воротник выцветшей серой рубашки распахнут, ле­вая часть шеи забрызгана бесформенным тёмно-бордовым родимым пят­ном, несколько капель плавились на щеке, ничуть не делая лицо сидельца обезображенным или устрашающим. Скорее наоборот: тёмно-серые гла­за подкупали выразительной уютной теплотой, располагали собеседника к благодушию и спокойствию. Мало кто знал, что за видимым благодуши­ем таится коварная натура вора-убийцы.

Лукьян остался невозмутим и продолжил:

- Вдобавок, по слухам, с весны на наши лагеря начнут привозить ссу­ченных. Целые бригады. Откуда-то с Приморья. Там, говорят, целый зве­ринец отошедших от понятий уркаганов развёлся.

- А с воровскими что? - спросил рядом сидящий Хмара - молодой вор из евреев. У Хмары субтильное тело; углистые глаза, ровный прямой нос с немного расширенными вздёрнутыми ноздрями, мягко сложенный под­бородок. На такого взглянешь, верно, студент престижного заведения. Портфеля в руках не хватает. Однако, несмотря на двадцатидевятилетний возраст, Хмара уже был хорошо известен в воровских кругах. Во время войны его банда прославилась громкими грабежами в Подмосковье. Банда Хмары имела разветвлённую сеть наводчиков. Поговаривали, что всё было организовано через синагогу. Впрочем, поговаривали, что за те дела, что плелись вслед за бандой, сина­гога его же и сдала: сдала, повесив клей­мо богоотступника и убийцы на него и всех его подельников. Сейчас он сидел тихий, елейный, с ученической скром­ностью потроша взглядом почти в упор Лукьяна.

«Сучья война»* к тому году уже набра­ла обороты. Слухи, как и рассказы, были противоречивы, многое оставалось не­понятным.

- Если после правилки* вор не отка­зывается от своей масти, причём при­людно, с покаяниями, его просто режут. Режут, как барана, - без иронии говорил Лукьян.

- Мне бакланили на другой команди­ровке, что у ссученных даже ритуал есть на этот случай - нужно целовать нож и вслух произносить, дескать, не вор я больше, - неуверенно заметил Жмых.

- Да, братья, есть такая хиза*, - под­твердил Лукьян.

- А что, мы за себя что ли не постоим?! -ловя одобрительные взгляды солагер­ников, весомо заявил Михась.

- Я сюда отправлен с последней сход­ки из двадцать первого лагпункта, чтоб рассказать, как мастырят* ссученные дела свои тёмные. А мастырят дела свои с помощью хозяев да кумовьёв. Да ещё вертухаи на тюрьмах способствуют бесправию. В самом Тайшете на пере­сылках житья уже нет правильным во­рам от ссученных. Вся власть, почитай, у них.

С полчаса Лукьян рассказывал под­робности последних событий, творя­щихся по здешним лагерям. Все удручён­но молчали.

- В общем-то расклад для гуталина верный. Сами друг друга режем. Им по любому хижняк* выходит. Запомните!! В открытую суки не идут на резню. Администрация с ними заодно. Подсабляют им справно. Идут только кодлой. Когда их в разы больше. Да спины прикрыты краснопо-гонниками, - закончил длинное повествование Лукьян, отхлёбывая чи­фирь.

- Во, волчье отродье, а! - заворочался какой-то внутренней болью ста­рый Михась.

Зеки притихли. Многие подобное уже слышали от других.

- И что? Вот так и будем сидеть, как телок перед убоем?! - не затухал в распалившемся озлоблении Михась. - Ждать, когда придут и погладят по головке, чтоб отсечь её, да перо в бочину приставить?

- Ну почему же?! Для чего меня сюда кинули? Не дорогу же строить? Обмозгуем, прикинем - с какой горы легче камни кидать будет.

В глазах Лукьяна отразился огонёк свечи, словно в чёрной полынье по­лыхнула главная звезда Млечного Пути.

Глава 6

Скорый ужин заканчивался, не успев разогреть измождённые тела зе­ков даже запахами малосъедобной баланды. Огородников вяло дожёвы­вал кусок хлеба, который лелеял в дневных грёзах приберечь до отбоя, а ночью доесть с кипятком. Щепоткой чая обещал поделиться бригадир: днём он получил посылку из дома.

Перед глазами выросла тень: десятник смотрел на него, как на болезно­го, без жалости, без сочувствия:

- Держись возле меня. Вечером к тебе подойдёт один из блатных для серьёзного разговора. Выслушай его.

Всё оставшееся время Сашка-пулемётчик старался быть на глазах де­сятника, осознавая всю опасность ситуации. Причины для опасений были. Случившаяся стычка с Крюком почти три месяца назад не прошла для Саш­ки даром и, кажется, предопределила все дальнейшие события. Крюк не простил или не захотел простить Огородникову заступничество за брига­дира: одно дело шкодливого молодого воришку скамейкой ударить, дру­гое дело - встать на пути у него, честного вора, за которого на любой пере­сылке слово скажут. Крюк не дал повода усомниться в своей масти: ни во время этапа, ни в самом лагпункте. После стычки с бригадиром Николиши-ным воры пригласили Крюка для разговора. Разговор был обстоятельный, серьёзный. Михась слегка упрекнул в невыдержанности молодого уркага-на, и в тот же вечер при всей сходке попросил Крюка не злобствовать и по­временить с решением. Не время сейчас бузить и вызывать недовольство «хозяина» зоны. И так слишком много проблем навалилось, ужесточив и без того нелёгкую жизнь «хороших» людей. Крюк, конечно, уважил мнение авторитетов, усмирил гордыню, но злобу затаил.

А Сашка сразу припомнил, как однажды на отсыпных работах увязал­ся за ним шестёрка Крюка, тот молодой, что сцепился за место с Николи-шиным. Народу вокруг мельтешит, что вороньё над падалью - не счесть. А этот молодой урка всё норовил рядом оказаться. Понятно, с какой це­лью - под лопатку заточку вогнать. На лице уркагана все мысли написаны, и гадать не надо. Через какое-то время молодой, поняв всю тщетность своих попыток, улизнул, но холодок на сердце остался.

Вечером в бараке, перед самым отбоем, как и было обещано, к Сашке подошёл зек:

- Я - Хмара, может, слыхал?! Ну да ладно, услышишь! Завтра будут раски­дывать людей по бригадам, если тебя предложат в бугры, не отказывайся. Дежурный по зоне в теме, подмогнёт.

На разводе следующего дня их действительно распределяли по новым бригадам. Сашку-пулемётчика зачислили в последнюю. Старшина, дежур­ный по лагерю, перечитывая в который раз формуляры, глянул быстро на шеренгу заключённых.

- Кого в бригадиры поставите? - обратился он к надзирателю. Угрюмый молчаливый увалень, то ли из белорусов, то ли из украинцев,

за долгое время несения службы практически всех знавший, вдруг расте­рялся. Развёл руками, часто захлопал белёсыми ресницами:

- Микола, пдёшь? - вдруг посмотрел он на земляка.

Тот, который Микола, не раздумывая согласился. Подпёрла, видимо, возможность харчеваться не с общего бригадирского стола. Бригаду по­вели из лагеря. Через неделю несчастного Миколу придавило сосной. Просто не доглядел бригадир, не успел отбежать, правда, кое-кто видел, что Микола за секунды до того, как крикнули «бойся», лежал уже с рас­поротым животом в снегу. Гибель «западенца»* для всех так и осталась в памяти случайной нелепостью, но не для Огородникова.

Между тем гляделки с Крюком и его дружками продолжались. Крюк не­отступно мутил воду вокруг него. Глубокими знаниями Сашка-пулемётчик не блистал, но вот природной смекалкой природа-матушка не обделила. Он отчётливо понимал: рано или поздно развязка наступит. Топтать зем­лю в тупом ожидании, когда тебя подкараулят и прирежут, словно бара­на, не в Сашкином характере. Но и лезть на рожон первым тоже нельзя.

Ожидание, вообще, удел не для слабонервных. Сашка-пулемётчик на­строился терпеть, сколько понадобится, а если придётся схлестнуться с блатными, то отдать свою жизнь подороже. Чтоб не оплошать в судную минуту, ночами вспоминал приёмчики и захваты, которым его обучали ребята из полковой разведгруппы.

Как-то вечером, после отбоя, когда Сашка мысленно раскидывал под­ручных Крюка в жестокой драке, суетной десятник подошёл к нему:

- Пошли.

В огороженной каптёрке тепло и даже светло: две колымки* висят по углам. Самого Крюка нет. Михась в торце стола, слева Жмых, Хмара; Лукьян полулежал на нарах, в руках книга, вроде как и не в этих краях на­ходится - читает. Улыбка блаженного гуляет на губах. В глубине каптёрки развалился Циклоп.

Жмых спросил сразу, придушив собственный голос до звенящей хри­поты:

- Мы вот что! В толк никак не можем разуметь. То ли у тебя с Крюком свои тёрки, то ли и вправду бакланить решил до конца. Всё никак угомо­ниться не можешь. Вы что вчера на деляне устроили?!

Огородников не торопился с ответом. Вчера Крюк и его подручный от­казались брать топоры и рубить сучья. Работу им определили - не бей лежачего, так они даже её отказались выполнять. Бригадир, понятное дело, отмолчался. Себе дороже: ночью перережут горло, и всё. А брига­да в результате осталась в штрафниках: без дополнительной пайки хлеба. Сашка-пулемётчик не лез в эти дела долго, пока просто не прорвало. Что сейчас говорить? Оправдываться? Перед кем? Очевидно, воры уловили настроение заключённого, не торопились с решением. Откровенного со­чувствия не проявляли, а вот понимание всей сложности возникшей си­туации назревало. Так показалось Огородникову. А может, просто показа­лось? Может, просто раскидывают свою мазу*? Кто их разберёт?!

- Присаживайся, - тёплым отеческим голосом приглашает Михась. -Торопиться нам некуда. Чайку пей, - спокойно предложил Михась.

Сашка-пулемётчик дважды приглашения не ждёт: присел на краешек скамейки. Чай оказался на редкость душистым: откуда ему было знать, что обещанный бригадиром чай ещё в обед уплыл на стол уркаганов.

- Бригадир никак не может договориться с нормировщиком, - загово­рил Огородников, чуть не задохнувшись от давно забытого аромата. - От­сюда и проблем много.

- Но мы же не будем решать ваши проблемы, - заметил Жмых, неприяз­ненно поглядывая на Огородникова.

- У нас же как? Бригадир должен всё решать с нормировщиками, чтоб план приписывали, а для этого подмазать чем-нибудь надо, теми же хар­чами с воли задобрить. А где их взять - харчи? Небось, знамо, по нашим-то статьям никаких посылок нельзя!

- А почему бы тебе не стать бригадиром? В прошлый раз с одним при­дурком непонятка вышла, бывает. Вот щас можно всё обговорить, - нео­жиданно сказал Михась, с прищуром рассматривая Огородникова, слов­но приценивался. В блёкло-синих глазах Михася отражается лампадный отблеск.

«Тут что-то не то, - быстро соображал Сашка. - Что им от смены бри­гадирства? Попа на дьяка не меняют. В прошлый раз не получилось, так опять за своё. Что же им нужно? Наверняка, подвох какой-то!»

Сашка-пулемётчик состроил задумчивую гримасу, почувствовав на себе пристальные взгляды воров. Сердце учащё-нно забилось: такое с ним всегда случалось в минуты сильной опасности.

- Что молчишь-то? Тяжела ноша или не по тебе? - наседал Михась, не сводя с него взгляда.

- Надо сначала в бригаде всё обсудить. У нас так принято, - с трудом сохраняя спокойствие, сказал Сашка-пулемётчик.

- Вот членоплёты, - криво усмехнулся Циклоп, расплетая в тонких си­них от наколок пальцах колоду карт. - Всё у них не как у людей. Сперва говно нюхают, а потом обосравшегося ищут. Коммуняки они и есть ком­муняки.

- Да и какой из меня бригадир, - спокойно рассудил Сашка-пулемёт­чик, не обращая внимания на реплику Циклопа. - Шесть классов по кори­дорам. Авторитета - кот нассал, да и опять, чем придурню греть. Забирать у мужиков посылки, как в первом бараке, - не буду. Это не по нашей части.

- Да ты никак идейный, - ёрничая спросил Хмара, до того сидевший в самом углу со скучающим видом.

- Идеи тут ни при чём! Есть же правило: в отказники на разводе, а если вышел с бригадой будь добр, как все. Правила-то общие, как мне помнит­ся. И с вами обговорённые.

Зеки переглянулись. В опустившейся тишине только слышен гул в печи. Дышится умиротворённостью: не в лагере словно коротают вечер, а на какой-нибудь охотничьей заимке, после тяжёлого отстрела волков. Кста­ти, о волках... Верно говорят: с волками жить...

- Ты что ли эти правила писал? - негромко спросил Михась, недобро ощерившись. - Сельсоветом попахивает наш разговор. Много ненужных слов говоришь. Люди ведь устать могут от правды твоей, - под «людьми» вор, очевидно, понимал только тех, кто сидел рядом с ним.

Огородников почувствовал: самое время уходить, поднялся.

- Ладно: решайте. Завтра к вечеру скажете, что там набалаболили, -Михась уже думал о чём-то своём.

Неожиданно Лукьян оторвался от книги, посмотрел мягкими карими глазами на заключённого:

- Давай так, пулемётчик, - «пулемётчик» выделил особенно. - Фрон­товые подвиги здесь не канают. Мы не на войне, и здесь тебе не фронт. Запомни одно: без бригадирства больше за тебя мазу на сходке перед Крюком тянуть никто не будет. Время обмозговать наше предложение ммм... до... завтра... Если - да, шепнёшь кому надо.

Слова эти, произнесённые негромко, но отчётливо, прозвучали, как приговор.

Глава 7

От бригадирства на зоне проблем больше, чем привилегий. Любо­му арестанту это известно. А уж сколько недюжинной выдержки нужно иметь, змеиной вёрткости да ума, чтоб выжить бригадиром, одному богу известно! То ли дело быть в обслуге лагерной, «придурком» иначе гово­ря. Огородников понимал: в обслугу не возьмут никогда, и дело не в том негласном распоряжении, что по пятьдесят восьмой на лагерные долж­ности категорически не берут - чушь всё это, а в том, что сам он никогда не согласится на роль административного «помазанника», это не в его ха­рактере. Понимал и то, что откажи он ворам сегодня, уже вечером с ним люди Крюка разделаются. Отказаться от предложения воров - подписать себе приговор. Перед утренним разводом Сашка отыскал Николишина, рассказал всё, утаивать ничего не стал, заострил внимание на угрозах рас­правы. Николишин, нервно дёргая всем лицом, слушал не перебивая.

- А сам что думаешь? К чему им такой переплёт? - спросил бригадир. Сашка-пулемётчик пожал плечами.

- Думаю, когда поводок укоротится, тогда и узнаю.

- Тогда и поздно будет.

- А выходит, торопиться сейчас мне только в одну сторону, - и Огород­ников кивнул на высокий забор, за которым пряталось местное кладбище.

В лагерях покойников хоронили без подобающих такому случаю цере­моний, как правило, в тот же день, после заключения местного врача, про­сто закапывали в землю с биркой на левой ноге. Никаких крестов, огра­док, холмиков; ровная земля, одичавшая от полыни.

На следующий день, после развода, всё выглядело так. Дежурный стар­шина Стаднюк выкрикнул тринадцать фамилий, Огородников - среди них: определили бригаду на восьмой участок, где деляна в трёх километрах от лагеря. Пятнадцать минут ходу. Вроде повезло. Стаднюк взглядом упёрся в Сашку:

- С-512 - за бригадира!! Обед подвезут по расписанию. Вопросы есть?

Повисла пауза. Номер «512» принадлежал Огородникову. Затянувшим­ся молчанием Огородников расчерчивал на две половины свою судьбу: одну он уже прожил, вторая только начиналась.

- Вопросов нет! Вот и ладненько. На пре-е-во!

Поворачиваясь, Огородников вскользь зацепил взгляд Циклопа: ка­ким-то неуловимым движением бровей дал понять блатному - видишь, я в бригадирах.

Вышли за территорию зоны без привычной слуху молитвы, что уже показалось Огородникову странным. Гуськом, в два ряда побрели по центральной дороге: три конвойных краснопогонника, вооружённые автоматами, один с овчаркой. Начкар - лейтенант, лицо знакомое, моло­дой совсем, в лагере только-только появился, к нему ещё не привыкли. Видно, как робеет в неожиданных ситуациях, посматривает на старшего конвоира, как бы спрашивая совета. За спиной Огородникова паровозом дышит Жмых: голову склонил по-бычьи, по лицу видно, о чём-то беспо­койно размышляет. Рядом вышагивает тоже блатной, имя которого Саш­ка-пулемётчик не помнил. Кажется, его кличут Циклоп!

Вскоре вышли к деляне. Их нагнал на подводе нормировщик - Бычков-ский, из вольнонаёмных, с инструментом. Кряжистый степенный мужик, года два назад отмотавший срок, поражённый в правах, оттого решивший не возвращаться на материк и доживать свой век на поселении.

- Кто бригадир? Идём, всё обскажу. Чуть поднялись в гору.

- Валите только сосну, вот по этой гряде. Комлями в энту сторону, в ак­курат будут ложиться под штабели к подводе. И смотрите не откатывай­те в низовье. Кобылу мою видел!? Шобы легше ей было - не валите вниз. Иначе горбом будете вытаскивать к централу. Швырки будете складывать здесь. На энтом месте, они мешать трелёвке не будут. Сюда всё скатывайте. Лично проверять буду, - вяло грозился нормировщик: кобылу пожалел, человека не обязательно. Он немного покружил по деляне, всё подсказы­вая осипшим голосом, как удобнее и ловчее валить лес. Потом засуетил­ся обратно. - Обед подвезу к трём часам. И смотри мне, голова с ушами, без присядки шоб работалось.

Огородников осмотрелся. Зеки к тому времени сами разбились попар­но, урки также определили себе фронт работы: утаптывали снег у корней деревьев. Что ж, подумалось новоявленному бригадиру, все при работе. Сговорчивость урок пока особенно не настораживала Огородникова.

Его больше занимали мысли об отчётности работы и заполнение табелей в ППЧ*. Новая должность требовала новых знаний. Их у Сашки-пулемёт­чика не было. Это пока пугало больше всего.

С этого вечера Крюк больше не напоминал о себе. Воры своё слово сдержали. Надолго ли?

***

В один из дней, только закончилась вечерняя поверка - в барак впих­нули с полтора десятка зеков. Среди них Мальцев. Огородников, как его увидел, - обомлел. Просто не верилось. Дальше разговаривали и вели себя, как старые приятели.

- Нас, во втором бараке, всего четверо, - Мальцев имел в виду фрон­товиков. - Они, если по совести, Саня, живут там каждый сам по себе. У одного, Лом его погоняло, есть авторитет, у остальных пшик. Они даже в бригадиры не лезут. Вообще, там стаями держатся, но верховодят всем блатные. Здесь у вас, слышал, они спокойные, по-людски с вами обходят­ся, у нас же и прирезать могут любого, кто заартачится.

- Вас-то с какого перепугу сюда перекинули?

- Сказали, мест для нового этапа не хватает. В десяти километрах ещё один лагпункт ставится. Пока не достроят, у нас, видимо, какая-то часть перекантуется.

Мальцев между тем постоянно вертел головой, словно искал кого-то. Огородников заметил это, но не придал значения.

- У вас тут спокойно, - разомлевшим тоном сказал Мальцев. - Меня, по-моему, в третью бригаду закинули.

- К Николишину? Свой мужик. Кстати, капитаном в окружение попал в начале войны. Сам понимаешь - четвертной припаяли, как изменнику.

Они направились к нарам, где располагалась бригада Николишина. В бараке полумрак, приходится приглядываться. Большинство уже заняли нары. Гомон постепенно утихал. Николишин, похоже, чувствовал себя не­важно. Как-то вяло выслушал историю заключённого, которую сбивчиво поведал Огородников, и, никак не выдавая своего отношения, посовето­вал дождаться утра. Как говорится, утро вечера мудренее.

- Мне, вообще, без разницы. В мою бригаду определят - так в мою. Глав­ное, чтоб на довольствие с утра поставили.

Равнодушие Николишина ничуть не покоробило Огородникова. По­нятное дело, если б не знал Мальцева, точно так же никакого участия в судьбе лагерника не принимал бы. Но они были уже не чужими друг

другу.

Мальцеву нашли место на нижних нарах, почти у входа. Там всегда было немного свободнее, из-за близости сеней, откуда постоянно тянуло холо­дом. Оба были уверены, что в ближайшие дни найдут место комфортнее.

Усталость брала своё. Тело ныло от перенапряжения. Тем более Ого-родникова начали беспокоить набиравшие сырость валенки. Надо ско­рее найти лазейку у печи, поставить их сушиться и быстро заснуть. Пока ещё печка, что в нескольких метрах от его лежанки, протапливается де­журным и отдаёт тепло. От самой мысли о том, что печка топится, уже ста­новилось теплее на душе.

Когда улеглись, Огородников задумался о превратностях судьбы. Вспомнился рассказ Мальцева о его мытарствах в конце войны. Где-то в Восточной Пруссии. Его пехотная часть прорвала немецкую оборону и углубилась к ним в тыл. В результате попали в окружение, почти на двое суток, но выдюжили. Свои части достаточно быстро освободили. Три меся­ца потом держали под арестом и судили, как перебежчика. Слушая сбив­чивый рассказ Мальцева, Сашка удивился: как в конце войны в Польше умудрились затаиться крупные группировки немецких войск? Впрочем, в ту пору такая неразбериха в войсках творилась, всякое могло случиться.

Сашка наконец уснул.

Глава 8

Январские морозы лютовали. Синее, бесконечно прозрачное небо то­нуло в морозной дымке. Кирпичного цвета солнце плавало в этом безжиз­ненном мареве, расползалось кровавыми разводами по всему горизонту, распекалось до полного истощения и умирало с наступлением сумерек. Сумерки, как и морозы, имели власть над здешними местами, безогово­рочную и жестокую.

Светало около десяти часов, как-то вяло и нехотя. Именно с восходом солнца мороз становился особенно ядрёным.

Самые невыносимые тяжёлые часы в лагере - утренние, когда идёт развод. И обидно, что в утреннее время ни в конторе, ни в ППЧ особо не задержишься: всунули разнарядку, подпись поставил под табелями, и бегом на плац - к своей бригаде.

Совсем другое дело вечером: тесные кабинеты ППЧ заполнялись людьми - бригадиры, нормировщики, десятники, все вдруг начинают ви­деть важность только своей работы. Расконвоированных и вольнонаём­ных принимали в первую очередь, чтоб вывести их за территорию лагеря как можно раньше. Поэтому начиналась давка. Не шумная, не навозная, больше напоминающая обстановку в хозяйственном отделе сельсовета. Здание протоплено, кругом порядок, чистота, в кабинетах окна, исписан­ные инистыми кружевами, занавески. Здесь текла жизнь совсем другая, не лагерная, и любому заключённому, кто сейчас парится на нарах в хо­лодном бараке, никогда не представится, что вот так, в каких-то ста ша­гах от него, есть другая жизнь. Поэтому бригадиры шумели больше для видимости: все старались задержаться в тёплых кабинетах до столовой. Сашка тоже никуда не торопился. Со временем ему здесь начинало нра­виться всё больше и больше. Сдав табеля счетоводу, присел в коридоре, почти у печки. Сделал скучающий вид и сразу стал походить на человека, покорно дожидающегося своей очереди: сидел и млел от покоя, от печ­ного тепла. Появился Николишин, с мороза красный, продрогший.

- Что так поздно?

Николишин вяло отмахнулся. Ничего не сказав, сунулся было в дверь, но увидев, сколько там народу, вернулся, присел рядом. В последнее вре­мя им редко выпадала возможность спокойно пообщаться; хоть и жили в одном бараке, вроде как барахтались в одном океане, а выходило, что каждый барахтался в своём круговороте.

- У тебя как, спокойно в бригаде? - негромко спросил Николишин. Сашка-пулемётчик пожал плечами:

- Вроде спокойно.

А сам насторожился: если спрашивает, видать и впрямь, что-то серьёз­ное в его бригаде происходит. Сашка вопросительно посмотрел на това­рища, как бы подсказывая - готов выслушать! Николишин склонил голову:

- Мне тут с нового этапа такие страсти про блатных рассказывают, что... Кстати, твой Мальцев иногда особенно старается. Между ворами такой разлад идёт: в общем, пока не изведут друг дружку, на зоне спокойной жизни не будет.

- Так это только их и касается, - недоверчиво отозвался Сашка. Николишин усмехнулся:

- Ну да, слышали мы про такое! Чтоб осколки летели и тебя не задели. Сашка не хотел углубляться в эту не совсем ещё понятную ему тему. От­носительно себя тревоги он не чувствовал.

Николишин вновь спросил:

- Ты за Мальцевым ничего подозрительного не замечал? Недавно его опять по оперчасти вызывали. Сказал, якобы по старому делу, да что-то мне не очень верится. - Немного помолчав, с решительной опреде­лённостью добавил: - Сытый он. по глазам его и по повадкам вижу, что сытый, а откуда - понять не могу. Стараюсь проследить, да времени не всегда хватает.

- А ты спроси у него! Глядишь, и разъяснится всё.

Николишин осуждающе посмотрел на Сашку, дескать, нашёл время шу­тить. Помолчал немного:

- Придёт время, спросим, за всё спросим, и со всех!

Глава 9

Прошла неделя.

К бригадирству Огородников привыкал с трудом. Вроде бы ничего сложного: разнорядки заполняли десятники, нормировщики разносили сметы, многие цифры, что фиксировались в учётных записях, брались практически без его отчётов. Огородников вовремя сообразил: вписы­вать нужно то, что надиктовывают в ППЧ. Он и раньше догадывался, что цифры берутся «с потолка», все без зазрения гонят «туфту», но что в таких масштабах... Да и чёрт с ними: своя рука владыка. Лишь бы в его брига­де всё было спокойно и чинно. Сашка боялся оплошать, поэтому ко всем вопросам подходил обстоятельно, без нарочитой суеты и самонадеянно­сти, часто советовался с солагерниками, особенно с теми, кто отсидел не менее десятка лет. Таких немного, но были. Они охотно подсказывали что да как, часто выручал Николишин, до остального додумывался сам. Осто­рожность и внимательность новоиспечённого бригадира импонировала многим. Он и не заметил, как стал привыкать к новому статусу. Чувство уверенности постепенно возвращало его в привычную колею, нервное состояние распряг до такой рыхлой беззаботности, которая ранее была присуща его весёлому беспечному нраву.

А потом Огородников вдруг услышал приближение весны. Молодой организм запросил воздуха, другого воздуха - свободного.

Заканчивался второй год заключения Сашки, и именно в уходящую зиму он всё реже задумывался о естественных мирских делах, всё реже вспоминал ту жизнь, что познал к тридцати годам. Он, словно колодец без воды, с каждым месяцем в неволе иссыхал. Вскоре та жизнь, за ко­лючей проволокой, стала казаться несуществующей, нереальной. На­верное, такое случается с каждым, кто попадает на зону. И вдруг в нём проснулось ощущение жизни. Сразу вспомнилась весна сорок пятого года. Берлин, рваная тишина военной ночи. Товарищи в окопах, табач­ный дым, басистый говорок ротного, унылая канонада дальних батарей, и никому не интересно - свои колошматят или фрицы. Только и разговоров среди солдат: возьмут Рейхстаг к первому мая или припозднятся. В руках ППШ*: холодный металл приятно обжигает ладони. Огородников чертых­нулся, чувствуя, как перехватило дыхание и. проснулся.

Сразу расслышал кашель в глубине барака. Справа, на нижних нарах, мужики дымили жутко чадящими самокрутками. Они о чём-то вели не­спешный разговор. Ладони Огородникова слегка свело от холода: во сне выпростал руки из-под бушлата, поэтому и замёрзли. Несколько секунд сон безоблачным видением витал над вспыхнувшим сознанием и посте­пенно, как уголёк в костре, затух.

Сашка, раздосадованный, перевернулся на другой бок, в надежде, что усталость своё возьмёт, и почти сразу провалится в новые грёзы. Мужи­ки, что курили, вдруг стихли. Резко, словно по команде, залаяли собаки, донеслись окрики конвойных: такое бывает, когда к лагерю подводят но­вый этап. За неделю уже второй: не многовато ли для лагерного пункта, рассчитанного максимум на тысячу сидельцев?

Сегодня на вечерней поверке мужики из третьего барака сказывали: за их лагпунком, в двух километрах ниже, ещё две «хаты» наспех ставят. По утрам, когда идёшь на деляну, с возвышенных мест дороги, сквозь про­секи в голубоватом мареве отчётливо видны очертания новых строений. Судя по внешним признакам, такие же могильники для заключённых. Уже несколько суток зона жила слухами: вот-вот отсюда начнут сколачивать этап. А куда? На Колыму? Может, в другие места по трассе БАМа! На Колы­му попасть - означало живьём лечь в деревянный бушлат. Многие пред­почитали на материке покалечиться, чем попасть на колымские этапы.

В застылом воздухе Сашка легко уловил движение, вскинул голову. Ку­рящие - Сашка не мог разглядеть, кто это - поднялись бесшумно и рас­творились в темноте барака, как и самосадный дым после них. Из темно­ты выплыл силуэт. Двигался побратим воровской ночи бесшумно. Он не думал, что Огородников вычислил его приближение. Увидев, что Сашка вскинул голову, силуэт отпрянул назад.

- Тихо ты, - упреждая рывок, зашептал подкравшийся зек и одновре­менно вскинул руки вверх, жестом крича: - Спокойно!

Это был Жмых! Его голова замерла почти вровень с верхними нарами, в темноте, как у зверя, сверкали глаза.

- Тихо, не шуми. Давай за мной. Обкашлять одно дельце надо! Сашка-пулемётчик выказал необычайную холодную сдержанность,

чем невольно вызвал симпатию у вора. Подражая бесшумному движению Жмыха, он двинулся за ним.

В каптёрке находились Михась и Лукьян. Сумрачные лица обоих повя­заны тяжёлыми думами. Свет одной колымки набрасывает тени, ломает, уродует и без того грубые очертания старых зеков, всё чудится, что они кривят рты в немыслимых гримасах.

- Чифирни, - предложил Жмых, а взглядом указал - присаживайся. Они спокойно наблюдали за тем, пока гость выпьет пару дурманных

глотков.

Огородников хлебнул, переборол разом нахлынувшую тошноту, во­просительно посмотрел на воров. Спросил Лукьян:

- Слышал, новый этап пришёл? Через пару дней ещё один. А к чему та­кой расклад, не знаешь? Вот и мы не знаем.

Лукьян говорил ему таким вкрадчиво-доверительным тоном, будто подбивал на какое-то лихое дело, будто видел в нём, простом сидельце, напарника.

- Уже точно известно, на неделе начнут многих отсюда этапировать на Колыму.

Огородникова это известие не оглушило. О чём-то подобном шепта­лись многие и причём давненько. Вообще-то, Сашка-пулемётчик обратил внимание: всё, о чём предупреждали или намекали воры, спустя время сбывалось. В случайные совпадения, разумеется, не верил. Конечно, по­дозревал, откуда стекалась в уши законников нужная им информация. Но удивляла скорость и точность, с какой лагерные придурки сливали всё, что происходило в кабинетах администрации. Несколько дней на­зад дошло до смешного: Сашку предупредили воры - завтра на развод выйдут с нового этапа суки, предложат начальству за усиленную пайку хлеба выдать план по заготовке древесины выше обычного. Только дайте сколотить самим ударную бригаду. Хмара так и сказал им, Николишину и Огородникову: «Не вздумайте впутаться в блудняк с суками. И своим намекните, чтоб не рвали глотки».

На разводе всё так и произошло: бригаду набрали быстро, из западных украинцев, прибалтов да двух харбинских, что под грозные выкрики уско­глазых земляков откололись от своей стаи. Расчёт лагерного начальства был прост: вечером того же дня ударная бригада, возглавляемая суками, на зависть другим зекам ела двойные порции чёрного хлеба да баланду, судя по давно забытому запаху, что стоял ещё некоторое время в столо­вой, приправленную каким-никаким мясом. Между заключёнными по­шёл раздрай. Тихая умиротворённая жизнь в лагере, к которой попри­выкли обитатели, вдруг оскалилась холодными заточками да ножами. Многие понимали: в лагере тишина кажущаяся, скоро ей придёт конец. Ссученных останавливало то, что их было меньше: без значительного перевеса они не осмелятся устанавливать свои правила. Табунились ссученные в первом бараке, пока вели себя тихо: частенько к ним стал заглядывать начальник режима Недбайлюк. Воры уже знали - их там не больше двух десятков. Разумней, конечно, устроить кипиш, ворваться в барак, перерезать всех, пока есть возможность. Буза, конечно, подни­мется серьёзная, поскольку ссученные находились в бараке, располо­женном прямо под вышкой - втихаря не подобраться. Кровопролития не избежать. Все понимали: с каждым новым этапом власть на зоне мо­жет перевернуться. Напряжение только росло, и никто не загадывал, ка­ким будет завтрашнее утро. И вообще, будет ли оно? Не потому ли тихим голосом плёл паутину вокруг Огородников старый вор, нашёптывая, как заклинание, веру в дружбу и соучастие к судьбам сидельцев. Глядя в не­проницаемые лица блатарей, в бесцветные глаза Лукьяна, давно распле­скавшие васильковую свежесть, Сашка-пулемётчик невольно задавался вопросом: а к чему это Лукьян озаботился судьбами солагерников? Ведь что-то же стоит за этими, казалось бы, пустыми, ничего не значащими разговорами.

В эти неспокойные дни чутьё Сашки обострилось донельзя. Он это не осознавал, он это чувствовал в себе.

- А что нам, двум смертям не бывать. А такую жизнь и врагу не пожела­ешь, - сказал Сашка, делая вид, что не особо расстроен. - На Колыму, так на Колыму. Слышал, там тоже люди живут.

Лукьян как-то по-домашнему, словно находился у себя дома, на кухне, уселся напротив Сашки: достал шмат сала, расщепил тонким ножиком на несколько кусочков. В руке неожиданно заиграла золотистым цветом лу­ковица. Самая обыкновенная луковица: Сашка растерялся. Запах ударил в ноздри.

- Присоединяйся, - по-свойски пригласил вор. - Значит, завтра, как ты уже понял, у тебя пополнение. Выйдет на работу Михась, уважаемый тобою человек. Впрочем, не только тобою.

«Вот старый хрен. Дипломат шелкопрядный! Поймал и даже глазом не моргнул», - подумал с набитым ртом Сашка-пулемётчик, но вслух сказал:

- За сало, конечно, особое спасибо, только как это вы себе представ­ляете: законник и у меня в строю! Да и дежурный по лагерю заподозрит неладное.

До этого старый вор Михась отсиживался в помощниках банщика, причём редко выходя из банной каптёрки во двор.

- Давай так договоримся, херой с уцелевшей башкой! Мы ничего не рассказываем, ты ничего не спрашиваешь. Что до Михася - так что не видно? заблажил старик! Новую жизнь решил начать. Осознал, так ска­зать, своё тлетворное существование, время пришло встать на путь пра­ведный.

Все посмотрели на Михася. С его лика, в эту минуту такого пронзитель­но-печального и проникновенного, и впрямь можно икону писать! Послы­шался тяжёлый вздох. Вздыхал не Михась, кто-то в глубине огороженной каптёрки. Каждому удалось прочувствовать меру собственных грехов.

Сашка от неожиданно вкусной еды захмелел. Думать ни о чём не мог. Нестерпимо потянуло в сон. Поэтому лень было хоть как-то реагировать на известие, что завтра Михась вместе со всеми после развода выйдет на деляну. Неслыханное, конечно, дело. Насчёт перевоспитания, это они пусть воронам рассказывают.

Лукьян всегда своеобразно манерничал в разговоре: и многие попа­дались на степенную учтивость и стариковскую вежливость законника, иной раз совсем забывая, кто перед ними сидит. Именно этого ждал вор: ждал, когда распахнёт уставшую надрывную душу каторжанин в надежде, что вот сейчас будет услышан и понят авторитетными людьми и какое-то его деяние останется безнаказанным. Одного не понимал каторжанин: его судьба мало волновала законника, понятие справедливости для лю­бого вора - понятие относительное. Это в баснях да в присказках, какими богат уголовный мир, всё у воров овеяно благородством и совестью. У вора одна задача - выжить. Причём выжить с наибольшей выгодой. Чем больше выгоды, тем выше авторитет. Не каждому дано видеть и зреть сложные ориентиры в воровской сентенции. Даже матёрым уголовникам. Не все из них оставляют памятливый след в воровском мире. Сашка почти угодил в такую ловушку.

- А как вы завтра выставите пахана в строй, если надзиратель выводит бригаду строго по спискам?

- За это не переживай! Не твоя забота, херой. Твоя забота снабдить ра­ботёнкой под стать его положению. На посошок, бригадир, один вопро­сик! Откуда знаешь морячка. Мальцев его фамилия?

Сашка насторожился: что-то часто стали им интересоваться в послед­нее время.

- На этапе познакомились. в корешах не ходим, но руки при встрече жмём.кричит, что воевал, не знаю.

Сашка и впрямь, после недавней встречи с Мальцевым, почувствовал к нему недоверие; вспомнились слова Николишина, мол, какой-то сытый ходит Мальцев и чересчур уверенный в завтрашнем дне. Николишин не врал: облик Мальцева, помимо уверенности, расточал что-то ещё нео­пределённо ускользающее, а что именно, при беглой встрече не поддава­лось определению.

- Ну ладно, херой! Утро вечера мудренее!

Огородников выходил из каптёрки нетвёрдой походкой. Во рту ещё хранился привкус лука, сытый желудок торопил к нарам. Однако, растя­нувшись на жёстких досках и смежив глаза, Сашка забыл о сне: тревожное чувство накрепко заарканило душу. Он пытался разгадать неведомое и непонятное ему: что же задумали воры. Кажется, смутная догадка осенила его. Хотя, нет. Старые воры не бегут из лагеря. На то они и старые, чтобы пользоваться положением, на которое горбатились всю жизнь.

Чувство тревоги не оставляло его даже во

***

Оставшихся в каптёрке Лукьян обвёл многозначительным взглядом:

- Жмых, найди завтра всех, кто из Азова и кто знает мореманские за­машки.

- Угу, найдём, - размышляя ответил Жмых.

***

Огородников провёл с ворами, может, около часа. В спящем бараке то там, то здесь раздавались сонные вскрики, где-то начинался храп, кото­рый тут же прерывался окриком пробудившегося соседа, изредка можно было услышать сонливое бормотание. И не понять - во сне человек разго­варивает или наяву. Ночь, наверное, единственное время суток, когда зек мог хоть на короткое время забыть о жестокой реальности, окружающей его.

Как только Огородников со Жмыхом исчезли за ширмой, приподнялся Мальцев. Он несколько минут прислушивался, всматриваясь в темноту, очевидно, размышлял: что предпринять дальше - следовать за ними или оставаться на нарах. Выбрал последнее. И то верно: могли и подловить, а там не отбрехаться, как в прошлый раз. Как-то воры - Жмых и Череп ­стояли у дровяника и что-то тихо обсуждали, у обоих лица напряжённые, задумчивые, верно, какое-то серьёзное дело обсуждали. Проходящий недалеко Мальцев сделал равнодушный вид, прошагал спокойно за угол бани, а сам тут же, мышью, хотел подкрасться к углу дровяника и подслу­шать. И почти когда манёвр удался, послышались приближающиеся шаги. Мальцев сделал вид, что пристроился по малой нужде. Вышедшие зеки, Жмых и Череп, удивлённо посмотрели на Мальцева, ещё более удивлён­но переглянулись, но ничего не сказали. Правда, вечером Жмых его при­щучил у столовки, спросил, пронизывая тёмными глазами, что он делал у бани? Подслушивал?

Мальцев побелел лицом, но нашёлся что сказать:

- Ты что, Жмых?! Нужду справлял! Сам же видел!

Блатной угрожающе посмотрел в побелевшее лицо морячка, сплюнул и отпустил. Повезло тогда Мальцеву, сейчас же такого фарта могло и не быть. Мальцев лежал на нарах и прислушивался.

Дожидаться появления Сашки-пулемётчика вот так, на нарах, было невыносимо. Постоянно тянуло в сон. Вскоре это перетекло в мучения. Барак спал. Мальцев подумывал было встать да сходить до параши, но побоялся, что тепло, которое с таким трудом удалось нагнать под проху­дившимся одеялом, потом до побудки не вернуть. Так и лежал, вслуши­ваясь в тишину. Незаметно уснул, будучи уверенный, что за ним никто не наблюдает. Он ошибался: из противоположного угла всё это время с него не сводили глаз. Когда Мальцев зашевелился, холодная сталь заточки обожгла ладонь притворно уснувшего вора. Если б Мальцев встал, его бы зарезали.

В углу вор так и не сомкнул глаз, ни на секунду не отвлекаясь от спя­щего Мальцева. У вора была возможность выспаться днём. И он - Хма-ра - с нетерпением ждал наступления утра.

Глава 10

На зоне вчерашнее утро ничем не отличается от сегодняшнего: все они одинаковы, как две дождевые капли. Как и дни - безлико и уныло тянущи­еся серым истоптанным сатином. И ничто не должно нарушать установив­шийся порядок.

Короткий, но такой всепоглощающий звон металлической трубы о рельс пронзительно врывается в спящее сознание. Заключённый, как бы ни был глубок его сон, от этого звона просыпается мгновенно. Все осталь­ные звуки, что рождаются вокруг него во время сна, остаются полыми.

Только проснулся, открыл глаза - и всё! Жуткие признаки бытия мгно­венно вонзаются в пробудившееся сознание, а в ушах плывёт и замирает подрагивающий перезвон металла. Шесть часов утра. В бараке холодно... Бескровный свет исходит от одной лампочки; в углах подслеповатая те­мень, ничего не разглядеть, одни силуэты.

Первые минуты после пробуждения в бараке особенно тяжелы: нуж­но бороться не только с остатками сна, но ещё и с холодом, с голодом, с непрекращающимися телесными неудобствами, с приглушёнными вор­чаниями, охами, вздохами, руганью соседей. Их голоса в это утро кажутся особенно невыносимыми. А потом ещё очередь в тамбуре к параше и к вёдрам с водой. К вёдрам очередь меньше - многие предпочитают мыть­ся после завтрака или перед самым построением на работу.

Огородников считал для себя обязательным ополаскиваться до по­строения в столовую. Он внушил себе, что если отступится от этой при­вычки - наступит конец его жизни. Рухнет весь его внутренний мир, рухнут все его надежды оказаться на свободе. Он успел окунуть ладони в холодную воду, ополоснуть лицо: тягучие капли обожгли кожу. От зябкости перехватило дыхание. За этой процедурой его и застал при­давленный вскрик дежурного. Барак переполошился разом. Все потяну­лись к лежанкам третьей бригады.

Сашка среди них. На бегу он вспомнил первые минуты после пробуж­дения; внутри осело чувство - день будет тяжёлым, неприятности где-то рядом. Притаились и только ждут своего часа. Он знал, где располагается лежанка Мальцева. Спины, создающие толкучку, мешали разглядеть, что происходит там. Сашка-пулемётчик в нетерпении растолкал нескольких зеков. Лицо Мальцева он увидел сразу; тусклый свет одной лампы едва пробивался в эту часть барака, но простынная бледность лица, неестест­венность застывшей гримасы, невидящие распахнутые глаза.

- Хоть бы веки опустили, - сказал кто-то сбоку вполголоса. Сказал и осёкся.

Над Мальцевым первым склонился Николишин. Подоспевший Сашка слегка тряхнул успевшее одеревенеть тело, тряхнул несознательно, сам не понимая, на что надеялся. Николишин сухой ладонью мягко провёл по векам Мальцева.

Сашка разглядел на шее покойника отчётливый красный рубец, успев­ший за несколько часов взяться фиолетово-синим цветом, оттенившим следы удушения.

Николишин упредил дёрнувшегося Сашку, и так, чтобы никто, кроме Сашки, не понял смысла его взгляда, посмотрел в сторону каптёрки, где укрывались блатные.

- Не лезь, Санёк... Морячок этот и впрямь был с душком... и мне кажет­ся, филонил насчёт войны!...

Огородников не стал спорить. Он не сводил глаз с багрового пят­на возле левого уха покойника. Такой след остаётся от тонкой длинной заточки. И такую заточку он видел буквально вчера в руках Черепа.

***

Вечером этого же дня его позвали в каптёрку. Смерть Мальцева для него уже отошла на второй план, как бы затянулась хмарью дневных за­бот. Ещё до обеда всплывало в памяти перекошенное смертельными спаз­мами лицо, но постепенно видение всё мутнело и мутнело, пока совсем не утратило остроту. Как-то приглушённо, с глупой двусмысленностью, вспоминался последний разговор: он был коротким, во время ужина, в столовой. Мальцев справился со своей баландой раньше многих, держа тарелку перед собой, подсел к Огородникову. Подвижное, по-разбойни­чьи красивое лицо тронула ветряная улыбка. Однако в глазах стояла сту­жа:

-Привет, бригадир! - в слове «бригадир» таилась двусмысленность. -Смотрю, неплохо справляешься с новыми обязанностями.

-Приходится! - угрюмо парировал Сашка, бережно пережёвывая кусок хлеба. И сразу обратил внимание на его миску; на дне ещё плескалась ба­ланда, даже различил ошмётки варева; вмиг вспомнились слова Николи-шина про необъяснимую сытость Мальцева.

- А ещё вижу с блатными закорешился... К чему, думаю, военному дя­дечке такой расклад.

- С волками жить да по-волчьи не взвьыть... - в Сашке вдруг проснулось чувство неловкости и неудобства, будто голым оказался перед Мальце­вым, будто обокрал кого- то...

На этот раз в каптёрке народу больше обычного. Огородников не стал присматриваться, уверенный, что каждый обнаружит себя в разговоре сам. Лукьян окучивал Огородникова недружелюбным тяжёлым взглядом. Заговорил сразу:

- Мы тут собрались по поводу знакомца твоего, чтоб потом претензий никаких не было. Мы - народ правильный, в правильном горе и посочув­ствовать можем, но здесь, парень, вышла осечка с твоим корешем. Сту­качом он оказался архиссученным. и мало того, человеком конченым.

- Мне он говорил, что воевал...

- Ну да! Несколько недель. потом дезертировал, почти год прятал­ся в азовских степях. там же и душегубствовал. В руки ментов сдался сам и людишек своих сдал с потрохами, в обмен на жизнь свою криво­коленную.

- Сотрудничать согласился по воле сердца и души, так сказать, - обро­нил словно нехотя Череп.

Он сидел под самой колымкой, и видно его было хорошо. В правой руке кружка, из неё чадит кольчатый парок. На лице печать усталой осмыслен­ности бытия. Правая ладонь перемотана. На серой тряпке такое же пятно, что и на матрасе под головой Мальцева. Огородников не сомневается, от­куда ранение у Черепа, но делает вид, что ничего не замечает. Огородни­ков сохраняет спокойствие, как ни странно - это удаётся ему легко. Маль­цев стукач?! Скорее всего, так и есть: Мальцев стукач и наседка. Многое в его поведении после такого открытия нашло объяснение.

Через полчаса, после кружки пахучего чая, странным образом обма­нувшей голод, Сашка уже не вспоминал о Мальцеве. Ещё один тяжёлый день укатил в вереницу лагерной летописи.