След в след

12 ноября 1949 года, суббота

Великую Отечественную войну выиграл хороший человек.

Д. Н. Альшиц, д.и.н., профессор, заслуженный деятель науки РФ

…А не то рвану по следу – Кто меня вернет? – И на валенках уеду В сорок пятый год…

Геннадий Шпаликов

Тусклое, в морозной дымке, низкое солнце пробивалось сквозь лес, золотило стволы сосен, выкладывало длинные тени на снег, зажигало на белесом небе холодное рыжее зарево. Оглушительно и тонко скрипел снег в звенящем воздухе, и не слышно было за скрипом других – крадущихся – шагов, не донеслось с подветренной стороны звериного запаха, не ощутим был взгляд внимательных лунных глаз в заснеженном подлеске. Зверь умеет подобраться к жертве бесшумно. Зверь знает, когда прыжок будет верным. Зверь не сомневается в своей силе, он отважен, ловок и голоден, он не ведает жалости.

Человек пахнет железом и дымом. Глупый волк боится этих запахов, ему неизвестно, как нежна и податлива плоть под скверно пахнущей человечьей шкурой и как восхитителен солоноватый вкус этой плоти. Тот, кто однажды испробовал этот вкус, будет искать его снова и снова – по запаху железа и дыма. Зверя же не пугает и запах пороха – самый опасный из тех, что издает человек. Зверь совсем не боится человека. Совсем.

Ко дню рождения Сашки Шохина ударил нешуточный для ноября мороз. Мело несколько дней кряду, он не успевал разгребать снег во дворе и на улице перед домом, а тут вдруг прошлым вечером ушли снеговые тучи, ветер стих и на землю упал по-настоящему зимний холод.

Мать растопила печь, перед тем как Шохина разбудить, – присела к нему на кровать по-особенному, с улыбкой, погладила по голове, а не кричала через весь дом, что пора подниматься.

– Просыпайся, именинник…

Шохин, еще толком не проснувшись, пробормотал что-то в ответ и хотел повернуться на другой бок, но мать ласково убрала челку с его лба и поцеловала, как маленького. Сладко защемило внутри от ее ласки, зажмуриться захотелось от радости: что день рождения, что печь не надо топить – уже трещат дрова и гудит вовсю огонь, – что весело шумит самовар и, кроме чугунка с горячей картошкой, стоит на столе прямо под электрической лампочкой в желтом абажуре вазочка с конфетами. И не с какими-то монпансье, а с шоколадным «Мишкой на Севере» – брат Андрюшка в позапрошлый выходной из города привез. А к вечеру мать испечет пирогов, не только с кашей, но и сладких, с ягодой, а может даже и с курицей – вчера она еще раздумывала, стоит ли резать цыпленка по такому случаю.

Шоколадные конфеты Шохин пробовал только однажды, в прошлом году, когда они с матерью ездили к брату в гости. Андрюшкин сосед по комнате, поглядев на Шохина, решил, что тот слишком тощий, и угостил его конфетой. Шохин сначала хотел обидеться (что он, маленький, что ли, чтобы его конфетами угощали, да еще и такими дорогущими?) и взял конфету только из любопытства: вправду ли они так хороши, чтобы кто-то покупал их за эдакие деньжищи? Стыдно признаться, но конфета Шохину понравилась и даже снилась во сне раза два… Вот Андрюшка и решил купить двести граммов (двенадцать штук!) Шохину ко дню рождения – тот подслушал их с матерью разговор: брат велел конфеты до дня рождения спрятать хорошенько, чтобы Шохин о них не догадался, а потом обрадовался. Андрюшка презрительно называл его маленьким братишкой и чуть не со слезой говорил матери, что никак не может забыть, как Шохин ел ту злосчастную конфету и какое у него при этом было лицо. Вот и какое, интересно знать? Ну и сказал еще, что сейчас время уже совсем другое настало, не то что года три назад, когда по-настоящему было голодно, – можно иногда и побаловать «ребенка». Вообще-то на заводе хорошо получали, и Андрюшка им с матерью всегда помогал.

– Надо ж, а? Четырнадцать лет! Как время-то летит… Погляди-тка вот. – Мать развернула лежавший на коленях сверток.

Свитер. Светло-бежевый, с ярким темным узором на груди. Что говорить – вещь богатая и красивая. Шохин представил, как явится в школу эдаким разодетым, и ужаснулся.

– Что, не нравится? – тихо и испуганно спросила мать.

Он не посмел ее обидеть – представлял примерно, чего стоил такой подарок (как и конфеты на столе). Она была единственным в мире человеком, которого Шохин боялся обидеть. Нет, пожалуй, не единственным – еще Шохин боялся обидеть свою учительницу, Фиву Андреевну.

– Нравится, мам. Ну честно.

Она не поверила, конечно. Расстроилась. И стало понятно, что свитер придется надеть.

Он был теплющим, с высоким горлом, колючим немного, но мать сказала, что это до первой стирки.

– Мне так бабы в сельпо и говорили, что парень ломаться будет. – Мать повеселела, разглядывая обнову надетой на Шохина. – Что надо потемнее вещи брать, немаркие чтобы. А я вот захотела его, как увидала, – пусть, думаю, сынок у меня нарядный ходит.

Ага, как девочка… Да еще и отросшие с лета волосы после бани блестели, будто напомаженные.

– И чтоб не хуже других был одевши. Чтоб как при живом батьке… – Она всхлипнула.

– Мам. Не надо, а?

Шохин считал, что хорошо помнит отца, но постепенно его образ размывался, обретал черты идеала и представлялся не по памяти, а по фотографии на комоде. Отец ушел на фронт, когда Шохину еще не исполнилось восьми, в сорок втором. Брат Андрюшка помнил отца гораздо лучше, уже в шестой класс тогда ходил. О похоронной Шохину не сказали, сочли слишком маленьким, но он догадался сам, потому что мать почернела за несколько дней. Она не плакала, но сухие ее глаза смотрели тогда отрешенно, будто и не видели ничего вокруг, и, просыпаясь иногда ночью, Шохин слышал ее глухие, страшные стоны. Плакать она начала потом, после Победы уже – будто раньше не позволяла себе расслабиться, отдаться горю.

– Как раз на мороз, – покивала мать, подправляя ему свитер на плечах. – Я вон валяны сапоги твои достала – холодно уж в опорках бегать. В этот год они тебе впору будут…

Прошлой зимой, что говорить, валенки Шохину были сильно велики.

Конечно, в школе на него все пялились с великим удивлением, хотя и помалкивали, а потому хотелось какой-то особенной дерзости, выдающегося баловства и дурачества. Как назло, в голову ничего не приходило. Опять же, не двенадцать лет было Шохину, а четырнадцать, чтобы скакать по партам и затевать веселые потасовки… Да и явился он нарочно перед самым звонком, чтобы его поменьше разглядывали, помахал ребятам рукой якобы непринужденно, протопал через класс к своей четвертой парте у окна и уселся, развалившись и положив локоть на пятую, где сидели Владька Седых и Митяй Колыванов, верные его друзья. И сразу (чтобы у Владьки уже закрылся рот) перешел к делу:

– Айда сегодня горку заливать.

– Растает… – пожал плечами Митяй.

– Навряд. Телефонограмма была из райцентра на торфозаготовки, что оттепели не ожидается.

Как Шохин ни старался, а взгляд сам собой полз в сторону двери, к первой парте, за которой сидела Ткачева. Вот все девчата заплетали две косы, с ленточками. А Ткачева – одну, толстую и ниже пояса. И без всяких ленточек. А Любка Дергач вообще волос не заплетала, ходила с локонами – ну так она самая красивая считалась в классе, ей по статусу было положено.

А ведь Ткачева на него даже не взглянула, будто он каждый день являлся в школу в новых свитерах… Впрочем, Шохин давно решил, что ему это совершенно безразлично. И то, что сегодня суббота и все октябрьские уходят домой на выходные, его тоже не касалось.

– Это точно, – подтвердил Владька. – Теть Шура мне тоже про телефонограмму сказала. И еще сказала кой-чего…

Зазвенел звонок, и Владька замолчал.

– Чего это кой-чего она тебе сказала? – спросил Шохин, потому что лицо у Владьки было загадочным.

– Я потом расскажу, как следует. На переменке. – Правильный Владька устремил взгляд на входившего в класс Комбата.

Комбат всегда улыбался. Не широко, а как-то грустно и виновато. И говорил всегда тихо, будто вот-вот закашляется. Он приехал в Моховое этим летом и вел уроки первый год. Болтали, что он инвалид войны, но по нему было не видно – здоровый такой мужик, разве что чуть прихрамывает.

– Садитесь, дети, – сказал Комбат, как всегда улыбаясь.

Обращение «дети» выводило Шохина из себя. Никто из учителей к ним так не обращался. На уроках военного дела (совершенно глупых и к настоящему военному делу никак не относящихся) Комбат говорил «товарищи бойцы», а на других уроках неизменно повторял это дурацкое «дети», будто нарочно выпячивая свое превосходство. И еще к фамилиям обязательно добавлял имена, как в первом классе.

Впрочем, у Комбата имелось одно существенное достоинство: перед опросом он не заставлял закрывать учебники, а потому на его уроках надо было лишь не попасть в первые отвечающие. И пока первый вызванный к доске что-то неуверенно мямлил, Шохин (и не он один) успевал прочесть следующий параграф. Рассказывал Комбат тоже хорошо, и если Шохину доводилось послушать урок, то, в общем-то, он мог учебник и не читать. Но слушал он редко – всегда находилось что-нибудь поинтересней.

– Кто нам расскажет о географическом положении Великого Новгорода? – тихо спросил Комбат и окинул класс взглядом. – Танюша Ткачева, сможешь?

Ее все называли Танюшей, Танюшкой или Танечкой. И никогда – Таней или Татьяной. Почему – непонятно. У нее, как всегда, загорелись щеки – вот именно щеки, как от мороза. Она не краснела, а вспыхивала. И плечики приподнимала от страха. Шохин иногда нарочно ее дразнил, чтобы посмотреть, как она вспыхивает.

В этот раз Ткачева вообще смотрела только в пол (ну, еще иногда на Комбата и на карту, повешенную на доску), и Шохин с удовольствием сверлил ее насмешливым взглядом. А вот Иван Михайлович – Джон Сильвер в просторечии – наверняка заставил бы его сесть прямо, Комбат же смотрел на позу Шохина снисходительно и с некоторой жалостью – что тоже не могло не выводить из себя.

Переменка была маленькой, и за историей о Садко Шохин едва не позабыл о загадочном сообщении Владьки. До сих пор непривычно было видеть Владькино лицо без очков – еще весной он носил толстенные линзы для выправления косоглазия. Это с ним случилось от истощения, в Ленинграде. Он приехал на завод в эвакуацию, с матерью, весной сорок третьего. Только мать его так и не выкарабкалась – умерла через месяц, а Владьку оставила у себя ее соседка по бараку, тетя Шура. Тогда многие девушки из Мохового работали на заводе по трудовой повинности – в войну завод выпускал взрывчатку. А когда война кончилась, они вернулись. И Владька с тетей Шурой стал жить в Моховом. Теперь тетя Шура была комсоргом колхоза и все звали ее комиссаром.

Владька пооглядывался по сторонам – никто не подслушивает? – и наконец начал:

– Так вот знайте, что мне тетя Шура рассказала. Верней, не мне, конечно, а на ячейке… Вчера у нас дома была.

– Плевать, – поторопил Шохин. – К делу давай.

– Оказывается, весной в лесу, не у нас, но тоже недалеко от завода, нашли диверсанта. Мертвого. Он зимой в лесу замерз, а весной охотники на него наткнулись.

– А у него чевось, табличка была на шее – «диверсант»? – Митька хмыкнул басом.

– У него с собой был контейнер для забора грунта, – веско ответил Владька. – Ну, или воды, или снега. Оказывается, если изучить химический состав снега, куда оседает дым с завода, то можно вычислить, что на заводе делают, как и из чего. Государственную тайну раскрыть.

– Тогда это не диверсант, а шпион, – сказал Шохин.

– Какая разница? Главное, что у нас такое тоже может случиться. До ста километров, говорят, может дым с завода пролетать, если ветер сильный. Значит, и к нам могут диверсанты пробраться.

– Шпионы.

– Ну шпионы. А завод, сами знаете, теперь совершенно секретный.

– А чевось это он в лесу-то замерз? – спросил Митяй.

Рядом с ним – высоким, костлявым и неуклюжим, – Владька выглядел совсем мелко, к тому же Митяй говорил басом. Но все равно безоговорочно признавал Владькино мнение авторитетным. И спрашивал не от сомнений вовсе, а именно ради разъяснения.

– А товось и замерз, что был не наш, к морозу непривычный. Как немцы у нас в войну замерзали. Или как когда ТЭЦ строили, помните, тоже двое пленных замерзли.

Мелким Владька тоже был из-за блокады, доктор сказал, что в нем что-то такое нарушилось от голода. А потому и Шохин, и Митяй убили бы любого, кто попробует Владьку обидеть.

До звонка – и после – они обсудили вопрос, как и откуда тут может появиться шпион (или даже диверсант, который подложит взрывчатку в торф, и потом она взорвется уже на ТЭЦ), и Шохин думать забыл о новом свитере, в котором чувствовал себя столь неловко и скованно.

Вошедшая в класс Фива Андреевна оборвала их разговор.

– Так, милые мои мушкетеры. Я уже здесь.

Она тоже улыбалась, но, во-первых, далеко не всегда, а во-вторых – совсем не так, как Комбат. Она хорошо улыбалась, и от улыбки у нее на щеках появлялись ямочки. Что говорить – Фива Андреевна была очень красивой. Даже красивей многих артисток в кино. И одевалась как артистка, так в Моховом никто не одевался.

Митяй, Владька и Шохин дружили с самого начала, потому что дома́ их стояли на одной улице, – во всяком случае, дружба их началась задолго до того, как они прочли «Трех мушкетеров». Фива нарочно дала им эту книгу, чтобы они поняли, почему их так называет. Конечно, Митяй вовсе не был толстым, как Портос, но всегда хотел жрать. А Владька, конечно, не верил в бога, но был признанным идеологом класса. Комиссаром, как и его тетя Шура, сиречь духовным лидером. Что роднило его с Арамисом.

– Саша Шохин, сядь прямо, пожалуйста.

Фива была первой учительницей Шохина, потому ей он прощал обращение по имени. Она уже потом, на перемене, не при всех, поздравила его с днем рождения и дала первым прочитать «Квентина Дорварда» – новую книжку, купленную в городе. Ну и добавила, что он теперь взрослый и вести себя надо соответственно. За это Шохин ее и любил – за то что не при всех…

После обеда на третьей перемене оставался только один урок – пение, и все заранее загадывали, как он пройдет: если Сильвер отпустит октябрьских в начале урока, значит, придется петь до звонка. А если не отпустит – там по-разному может случиться. Когда звонок прозвенел, все чинно сидели на местах, даже Шохин руки на парту перед собой положил – не надо злить директора в момент принятия ответственного решения.

Шохин глянул на Ткачеву: сидит, как на иголках, губки покусывает. Небось домой хочет поскорей. Октябрьские в Моховом жили на квартирах, двенадцать километров было до их совхоза, каждый день не набегаешься, а потому ходили только на выходной. До Вторушиных, например, было всего два километра, а до колхозной фермы – меньше трех, оттуда ребята каждый день в школу бегали. В этом Шохину, конечно, сильно повезло – меньше десяти минут идти до дома. Школа стояла чуть на отшибе, на месте бывшей церкви, и начальные классы сидели в бывшей церковно-приходской.

А за окном такое солнце сияло! И мороз крепчал – ветки березовые покрылись инеем, как у Есенина, самое время горку заливать… Была у Шохина еще одна мысль, которую не удалось бы осуществить, если бы октябрьских отпустили раньше.

Наконец дверь распахнулась, и Васята Пестрый втащил в класс аккордеон в чехле; за ним, как всегда скорым шагом, ни на кого не глядя, протопал Сильвер. Сел на стул, но не за столом, а у доски, к окну поближе, дождался, пока Васята аккордеон расчехлит и ему на колени поставит.

– Что это вы притихли, а? – с притворной строгостью спросил директор и оглядел класс. – Садись, Пестрый, на место. Гляди-ка, какие смирные! А? Не слышу?

– Чего вы не слышите, Иван Михалыч? – чуть не шепотом с первой парты спросил Семка Рыжов.

– Не слышу, как муха летит.

– Так какие мухи, Иван Михалыч, морозище-то какой стукнул…

– Тьфу на тебя, Рыжов. Шуток не понимаешь. – Сильвер потянул мехи аккордеона и взял первый аккорд. – Так, у нас по учебному плану сегодня разнообразие музыкальных образов в творчестве Иоганна Себастьяна Баха.

12 ноября 1949 года - 2

Он снова потянул мехи и сыграл несколько интригующих музыкальных фраз.

– Запомните: то, что вы сейчас услышали, называется токката ре минор. Желающим могу потом сыграть целиком. А сейчас споем что-нибудь повеселее и заодно погреемся. Встали все! На месте шагом марш!

Сильвер заиграл «Дан приказ ему на запад», все, конечно, подхватили песню с большим энтузиазмом, потому что октябрьских не отпустили. После второго куплета Сильвер скомандовал:

– С песней маршем к гардеробу! – И добавил скороговоркой: – Кто будет толкаться – тому слушать токкату ре минор восемь раз!

В коридоре было тесно, а потому на пять минут песню Сильвер прервал, но потом быстренько выстроил всех во дворе в колонну по два (включая двух октябрьских пятиклассников, которые дожидались там своих) и продолжил играть, уже стоя, – держать аккордеон ему было тяжеловато, директор был человеком немолодым, не особо здоровым и сильным. Зато голос имел красивый, густой.

Так с песней, под аккордеон, и пошли со школьного двора – как комсомольцы на гражданскую войну. И вот когда музыка смолкла и все с криками «ура» бросились каждый в свою сторону, Шохин и приступил к осуществлению своего коварного замысла. Поотстал немного, остановился точно посреди дорожки и сделал вид, что поправляет валенок, а когда Ткачева проходила мимо, якобы потерял равновесие и схватился за ее пальтечко. Точнее – за его чуть оттопыренный карман. И с ловкостью фокусника опустил туда «Мишку на Севере».

Ткачева отпрыгнула в сторону, едва не сбив Алиеву с ног, и несколько секунд с ужасом смотрела на Шохина, глубоко и возмущенно дыша.

– Ах ты… – прошипела она, не в силах выразить своего возмущения словами. – Ах ты… Только тронь еще!

– И чё будет? – расхохотался Шохин.

Она не ответила, развернулась гордо и пошла вперед.

– Эй, Ткачиха! Повариха, сватья баба Бабариха… Я ж не нарочно!

Она не оглянулась.

И надо же, что именно в этот драматический момент на дорожке показалась Дашка Колыванова, старшая сестра Митяя. Она бежала по-девчачьи неуклюже, оскользалась и делала руками какие-то знаки.

– Стойте! Погодите! – Дашка развела руки, перегораживая семиклассникам дорогу, и несколько раз вдохнула, прежде чем заговорить. – Меня послали октябрьских задержать!

– А чего такое-то? – вперед выступил Васята.

– Волки. Зина с кордона стаю видела. – Дашка перевела дыхание. – И следы вдоль дороги.

Зина была дочкой егеря, и когда ее отец ушел на фронт, вроде бы как его заменила, хотя ей всего лет двенадцать тогда исполнилось. Отец ее не вернулся с фронта, и с шестнадцати лет Зина считалась егерем, зарплату получала, и ружье ей выдали. Она нелюдимая была, редко в Моховом появлялась и жила на кордоне одна.

– И чего теперь? – поморщился Васята. – Чего бы волкам по лесу-то не бегать?

Дашка приложила палец к губам и махнула рукой: мол, идите вперед, не оглядывайтесь. Если бы Сильвер про волков услышал, мог бы и не отпустить октябрьских.

– Дурачье, – прошипела Дашка, когда они миновали бывший поповский дом. – Не слыхали, может, сколько народу волки насмерть заели?

– Даш, – возразил ей умный Владька. – Это все нелепые слухи, чтобы посеять среди людей панику. Как раз вчера на ячейке тетя Шура объясняла, ей в райкоме рассказывали.

– Ох уж какие нелепые! – Дашка закатила глаза. – Зина даже в село побежала предупредить. Потому что все знают, до чего волки обнаглели: среди дня могут на человека напасть. А твоя тетя Шура пусть лучше нашего батю спросит, а то ей наговорят в райкоме черт-те чего, а она и верит!

– Даш, ну разве в райкоме могут сказать черт-те чего? – не сдался Владька. – Там небось побольше нашего знают. И людей обманывать не станут, я тебе точно говорю.

– Да шестеро нас, Даш, – примирительно сказал Васята. – Не сунутся волки. Волк – зверь осторожный. А пока мы тут время тянем, уж и темнеть начнет…

Ну, это он преувеличил, конечно: время только за полдень перевалило. Потому и бояться было как-то глупо – солнце светит, снег кругом, любое движение издали видно, а в поле так и от самого горизонта.

– Шестеро! Ты один да этот желторотик!

– Семья-то большая, да два человека всего мужиков-то: отец мой да я! – продекламировал пятиклассник Кирюшка Коган, обнимая за плечо Васяту.

– Волку издаля не видать, кто там мальчик, а кто девочка, – ответил тот. – Много и много. А ты скажешь, что нас не догнала.

Девчата подтянулись поближе – они тоже не хотели оставаться. Главное, им вещи зимние надо было взять из дома, не только продукты, потому что подвода из Октябрьского придет тогда лишь в середине недели. Рановато мороз ударил, никто не ждал.

– Ты-то в валенках уже, – сказала Дашке Надя Коган. – А Кирюшка, глянь, в галошах.

Больше всех домой хотела пятиклассница Натка Поливанова. Все октябрьские девчонки в пятом классе ревели и домой просились, и Ткачева когда-то тоже. А потом ничего, привыкали. Оттого что школа в Моховом была хорошая, это все признавали. Вот октябрьские могли бы и в райцентре на квартирах жить, всего-то на три километра дальше. Надя Коган в пятом классе там и училась, а с шестого в Моховое перешла. Страсти о районной десятилетке рассказывала – что там ябеды в почете, мальчишки все как один – шпана, директор злыдень и учителя только и делают, что орут. И, похоже, не учат ничему, потому что Надя в шестом классе сильно от остальных отставала, с ней даже Сильвер отдельно занимался. А из Мохового много ребят в техникумы поступали.

– Да нам через лес только и страшно пройти, а потом-то уже и ничего… – сказала Алиева неуверенно. – В поле-то чего бояться?

– Слышь, Вась, – начал Шохин вполголоса. – Может, проводить вас? Ну, через лес хотя бы.

– Так вам же еще обратно возвращаться…

– Да чего там возвращаться – километра три всего! И бояться нам нечего, нас трое. А, Митяй? Проводим?

На самом-то деле хотелось взглянуть на волчьи следы – а может, и разглядеть стаю где-нибудь неподалеку. Только Дашке об этом сообщать было вовсе необязательно, а потому Шохин только слегка подтолкнул Митяя локтем в бок и подмигнул ему со значением.

– Конечно, – пискляво ответил вместо него Владька. – Пять мужиков – это не два мужика.

– Нашелся самый мужик! – рассмеялась Дашка. – Соплей перешибешь!

– Я, между прочим, мускулы каждый день накачиваю, – не растерялся Владька. – Вот хочешь проверить?

– Да не так уж нам через лес и страшно, – сказала Ткачева. – Солнце же светит! Вот ночью да, ночью было бы опасно.

Октябрьские шагали быстро – торопились домой. И дорога после осенней грязи казалась легкой, чистой, свежей. Шохин любил зиму. Нет, он и лето тоже любил, и когда-то даже сильней зимы. Но последние два лета случились какие-то скучные, да и работы было невпроворот.

Гурьбой обычно идти весело, а тут все шагали молча, насупились, посматривали изредка по сторонам.

– А вообще-то волки всамделе на людей нападают, – неуверенно начал Митяй. – Дашка не врет, нам батя рассказывал. Он летом к брату, нашему дядьке, ездил охотиться, на логовах волков брали вместе со всем выводком. В ихней деревне волк девчонку насмерть заел, прям на глазах у людей.

– Как это? – удивилась Алиева. – А люди что ж, стояли и смотрели?

– Они у конюшни стояли, шагах в ста от того места. Две девки в поле колоски подбирали, одна на корточки присела, тут на ее волк и бросился, прятался в овсе. И сразу в шею ей впился. Вторая девка орать – бабы услыхали, похватали топоры с вилами и бегом туда. И дядька наш с ними. Так пока они бежали, волк раза три девку поднял и об землю хряпнул. Дядька наш первым подбежал, так волк не то что не испугался – он на него зарычал! Не, вы понимаете? Зарычал на мужика с топором! Дядька прям обалдел с такого дела! А волк девку за плечо закинул и бежать – через плетень перемахнул, а девчонку не выпустил! Только когда они его догонять стали, тогда только бросил ее. Только она уже не дышала. Так что́ вы думаете, он до самой деревни за ними шел! Бочком, бочком, перебежками – надеялся будто, что они посмотрят хорошенько и девку бросят…

– Вот бывает же так… – задумчиво сказала Ткачева. – И войны нет, а человек погиб…

Владька на этот раз не стал говорить, что это нелепые слухи.

– Знаешь, Мить, я не могу оскорбить твоего дядьку недоверием…

– Чевось?

– Ну, не могу обвинить его во лжи. Ни его, ни дядю Артема, конечно. Мне кажется, такие истории для красного словца не рассказывают. Но если и был такой случай в той деревне, это вовсе не значит, что волки сплошь и рядом нападают на людей.

– Батя и про другие случаи знает. Не только про этот. Он слыхал, что и в городе волков видали даже.

– Вот именно что слыхал! – горячо возразил Владька. – Это кто-то нарочно людей запугать хочет, чтобы не очень-то радовались, что жить полегче стало. Вот и пускает слухи, из одного-единственного случая раздувает панику. И незачем эти слухи повторять.

– Но Зина-то не станет врать, – вставила Алиева. – Зачем ей?

– А Зина ничего такого и не говорила, – ответила ей Ткачева. – Зина сказала, что видела стаю и следы вдоль дороги. И все.

– Ага, не говорила! А кто Дашку послал нас задержать? – возмутился Васята.

– Это потому, что волки обычно людей опасаются и к жилью близко не подходят. И к дорогам тоже. А раз подошли так близко к селу, значит страха у них нет. А раз нет страха, то они и напасть на человека могут, – честно признал Владька. – Но это как раз не слухи, а мера предосторожности.

Вот за что Шохин особенно уважал Владьку, так это за честность. Другой бы любой ценой свою правоту доказывал, а Владька не спорил, а логически рассуждал.

– Странно вообще… – подумал Шохин вслух. – Волки в феврале обычно лютуют, от голода. А сейчас зверья в лесах – видимо-невидимо.

– Так и волков расплодивши, – ответил ему Митяй. – Охотников, почитай, нету, ружей тоже ни у кого почти что нет. А волк потому и вредный хищник, что, если не отстреливать, они разведутся без счета.

– Волк вредный хищник, потому что вредит сельскому хозяйству, – поправил Владька. – Нападает на скот.

– А мне папа говорил, это оттого, что к нам звери от войны бежали, – сказала Ткачева. – Зверям в войну тоже страшно было, вот они и бежали поглубже в тыл.

– Тоже – это как кому, например? – ревниво спросил Шохин.

– А ты что же думаешь, на войне не страшно? – она взглянула на него, широко распахнув глаза, с испугом. Наверное, женщинам на войне все-таки было страшно. Не всем, конечно. Но вот таким, как Ткачева, – точно было. Впрочем, Шохин решил, что женщинам это позволительно. Особенно таким, как Ткачева, – что с них возьмешь?

Заспорили об этом горячо, все вместе. Пришли к выводу, что главное – это преодолеть страх. Шохин высказал предположение, что женщинам и детям бояться можно, но Владька опять рассказал, как в Ленинграде женщины тушили зажигалки на крышах. Он тогда маленький был, но все помнил хорошо. И говорил, что бомбежек не боялся совсем, и мама его не боялась. Что голод и мороз гораздо страшнее.

– Вот ты, Ткачиха, ни за что бы на крышу не полезла зажигалки тушить, – вставил Шохин.

– Почему это не полезла бы? – Она опять вспыхнула, но не от испуга, а от возмущения. – Почему это ты меня так оскорбляешь? Чем это я, по-твоему, хуже других?

– Да ты и у доски отвечать боишься, ты даже меня боишься – куда тебе бомбежки не испугаться!

– Тебя я, Шохин, не боюсь, ты мне просто противен.

Никаких волчьих следов им по пути не встретилось. Октябрьских довели до опушки и постояли еще, посмотрели им вслед – дальше дорога долго шла через поле, потом только, уже у самого совхоза, опять подбиралась к лесу.

На обратном пути решили заглянуть все же на кордон, поискать волчьи следы получше. Издалека и Шохину доводилось видеть волков, но вот чтобы близко… Прошлой зимой в окрестностях видели стаю, но к селу волки не подходили, только к ферме.

До кордона от совхозной дороги было километра полтора всего, и солнце пока светило вовсю – хоть и короток ноябрьский день, а много разного до темноты можно успеть. Горку решили отложить до воскресенья, как раз с самого утра и начать.

На кордоне никого не было. И тишина стояла по-настоящему зимняя, звенящая – когда остановились все втроем и замолчали, особенно хорошо стало тишину слышно. Когда идешь, снег скрипит, и голоса тихими только кажутся, на самом деле далеко разносятся по лесу. Солнце зимой низкое, в поле глаза слепит, а в лесу красиво: тени длинные, синие, снег кругом шапками нетронутыми, подлесок весь в инее, как кружевной, а повыше стволы у сосен будто золотые или медовые. Шохин, глядя на них, всегда думал почему-то про мед, густой и сладкий. И теперь вспомнил было о конфетах и пирогах, но между лопаток пробежали мурашки – от тишины этой неподвижной, будто мертвой.

– Пошли, чего стоим? – Шохин шагнул вперед.

– Собаки не лают. Вот чего не так, – самому себе сказал Владька. – Я все думаю: что не так? Тишина ненормальная какая-то, будто тут не живет никто. А это, оказывается, собаки не лают.

– Зина небось волков пошла искать… – пробормотал Митяй. – С собакой.

Собаку нашли, когда обогнули дворовые постройки, – она на привязи была, лежала перед своей будкой и не двигалась.

– Во охрана-то! – криво усмехнулся Митяй. – Дрыхнет без задних ног, чужих не чует. Волки кругом бродят, а ей и горя мало!

– Она не дрыхнет, – просто сказал Владька. – Она мертвая.

– С чего ты взял?.. – выговорил Шохин. От спокойной Владькиной уверенности, от того, как легко он это сказал, стало сильно не по себе.

– Я много мертвых видел. Она окоченевшая. И шея у нее свернута, разве не заметно?

И хотя говорил Владька негромко, в тишине показалось, что его звонкий голос донесся до самой дороги. Нет, Шохин нисколько не испугался – просто жутко стало, захотелось замереть на месте и не дышать. Наверное, оттого, что они все втроем задержали дыхание, тишина после Владькиных слов зазвенела и забухала в ушах с особенной силой.

Когда они поравнялись с собачьей будкой, стало ясно, что Владька прав, – с другой стороны видна была кровь на снегу. Не очень много крови, будто она вся под снег ушла, протопила его до самой земли. И лохматая собачья шея была в крови.

Митяй кашлянул как-то странно, попятился и сказал, что пойдет искать волчьи следы. И понятно, что он глупость сказал, – чего их искать, если они вокруг собачьей будки вьются? – но никто говорить об этом Митяю не стал.

– Может, она живая еще? – спросил Шохин. Хотел и не мог оторвать взгляд от окровавленного снега, даже голова закружилась.

– Да нет же, Сашка, не смотри так, – сказал Владька. – Не живая она. Шею ей волки свернули, потому и крови мало.

Неподвижное низкое солнце пронзало лес ледяными лучами, и лес тоже стоял не шелохнувшись, как мертвый в мертвой тишине.

Зины дома не было – дверей она не запирала, но засов был задвинут снаружи.

– Ребята, гляди-кася! – крикнул Митяй. – Это не волчий след!

Шохин с Владькой переглянулись и поспешили к нему. И Шохин очень старался не смотреть в сторону собачьей будки, но шея будто сама поворачивалась в ту сторону.

– Во, гляньте! – Митяй указал пальцем на следы возле пригорка, где снег был неглубок. – Я так считаю, надо след срисовать. Поточнее.

– Зачем? – удивился Владька.

– Не волчий это след. Верней, и волчий, и вроде не волчий.

– Много ты видал волчьих следов? – спросил Шохин.

– Да уж видал, и побольше твоего.

– В учебнике по зоологии, что ли?

– Мне батя прошлой зимой показывал. Когда мы в каникулы к дядьке ездили. Зина говорит, что стаю видала, а это не стая. Стая след в след идет, но все равно след размазан, видно, что несколько волков прошли. А тут гляньте как четко лапа отпечаталась. Огромная. А вон там лыжня, наверняка Зинина. А следы поодаль. Значит, не она по следу шла, а зверь шел по ее следу.

– Ну, это вовсе необязательно, – рассудил Владька. – Это, может, просто совпадение.

12 ноября 1949 года - 3

Пока срисовывали следы, пока прошли немного по лыжне, солнце опустилось совсем низко, из оранжевого стало малиновым, а на след стаи наткнулись уже в сумерках, у самой совхозной дороги. Сумерки зимой незаметно начинаются – кажется, еще светло, а уже скоро и стемнеет.

– Вот. – Митяй снова показал пальцем на снег. – Зина на лыжах по следу стаи шла, а этот зверь шел за ней.

– А может, он шел за стаей? – не согласился Владька.

– Ну… – Митяй задумался. – Может, и за стаей…

И только они решили, что пора возвращаться домой, как меж деревьев мелькнуло что-то большое и темное. Митяй первым повернул туда голову, замер, приложил палец к губам… И Шохин замер тоже, даже дышать перестал. И снова тишина показалась нестерпимой, звенящей в ушах…

– Вы, черти, чего тут потеряли, а? – раздался за спиной звонкий голос.

Конечно, через секунду стало понятно, что это Зина, но от неожиданности Шохин едва на месте не подпрыгнул – она подошла сзади бесшумно. Охотница!

– Здравствуйте, Зина, – вполголоса сказал вежливый Владька. – Мы октябрьских провожать ходили, ну и решили посмотреть на волчьи следы.

– Агась, – подхватил Митяй. – Странный такой след мы нашли, в стороне от стаи. И вот щас мне примерещилось, что кто-то рядом по лесу бродит…

Зина поморщилась, будто от боли, приподняла верхнюю губу и чуть ли не шепотом выговорила сквозь зубы:

– А ну-ка топайте прочь отсюда… Следопыты…

Будь она чуть постарше, Шохин, может, и послушался бы. Но Зина с Андрюшкой в одном классе когда-то училась…

– Чего это ты нас гонишь-то? Твой, что ли, лес? – проворчал он себе под нос.

– Щас врежу в ухо, тогда и узнаешь, чей это лес. Вот мне радость-то вас в село провожать на ночь глядя…

– Да не надо нас провожать, мы что, маленькие, что ли? – попятился Митяй.

– А то большие… Давай шевелись. Не слыхали, может, сколько народу волки насмерть заели?

* * *

Зверю ничего не стоило убить цепного пса – подмять под себя, придавить, а потом сомкнуть челюсти на беззащитной собачьей шее. Зверя вывел из себя отвратительный кобелиный запах – запах соперника. Любой волк отступил бы перед зверем, сразу признав его силу и право на верховенство, но псы, защищающие хозяйское добро, во сто крат глупей самого глупого волка и не склоняются перед силой зверя.

Жрать собачье мясо зверь побрезговал, его манила другая добыча – человечья самка с ружьем. Здоровая, сильная, быстрая, как волчица, – ее плоть под скверно пахшей шкурой была мягче и слаще, чем мясо человека-мужчины. Лучше человечьей самки на вкус были только человечьи щенки, но встречать в лесу человечьего щенка зверю пока не доводилось. Потому он и шел за самкой, выбирая миг для верного броска… Но самка была готова к его прыжку, зверь чуял ее способность сопротивляться по напряжению ее спины, по положению руки на ремне ружья, по быстрым взглядам, которые она бросала по сторонам. А потому, едва уловив в слабом ветре запах человечьих щенят, зверь отступился от самки. Не тут-то было – не отступилась самка. И, держась скорой верной рукой за ремешок ружья, неслышно – будто зверица – шла она позади щенят и кидала в темноту быстрые короткие взгляды.

Человек распахнул глаза и тряхнул головой, разгоняя наваждение. Пахло жженым деревом – горящий паяльник в руках опустился, уперся кончиком в столешницу и прожег черную, дымившуюся ямку.

Неужели опять? Неужели вернулось? Он думал, что навсегда избавился от этих то ли снов, то ли видений… То ли… Да нет же, нет! Этого не могло быть наяву, не могло! Он же сидит здесь, в теплом доме с паяльником в руках! Он никуда не выходил сегодня!

За окном стояла непроглядная темнота…

Шесть лет назад видения были ярче и страшней. И видениями не казались. Они были… осязаемы. Их хотелось забыть – но забыть такое было невозможно.

Человеческое дитя, щенок-самочка, сидя зверь выше ее на полголовы. Тонкие жидкие волосики, выпадающие целыми прядями. Прозрачная кожа цвета мертвечины – бледная с синевой. И сочная нежная плоть под этой просвечивающей насквозь кожей… От самочки пахнет затхлью вшивого барака, мочой и немытым телом – но к этим запахам зверь давно привык. А сквозь них пробивается еле слышный аромат молока матери-зверицы.

Синюшные губы расползаются в улыбке, обнажая кровоточащие десны, три или четыре щенячьих зуба без корней, шатающихся и почерневших. Дух крови изо рта самочки бьет зверю в нос, перекрывает остальные запахи, мутит голову непреодолимой жаждой, сводит с ума…

– Собачка, – говорит самочка на непонятном зверю языке, протягивает грязную ручонку к острому уху зверя, касается блестящей, лощеной звериной шерсти.

Команда хозяина коротка, отрывиста и понятна – как спущенная пружина, как нажатый спусковой крючок. Зверь срывается с места, раскрыв пасть, – зубами в бледное, цвета мертвечины, лицо. Одним движением вместе с тонкой кожей обдирает с костей нежную сочную плоть, чуть солоноватую на вкус, на язык сочится кровь, пьянит, сводит зверя с ума от восторга… Человечье дитя кричит визгливо и недолго.

Человек помнил вкус плоти, содранной с лица девочки. Теплую ее кровь во рту. Ее предсмертный крик. Он убеждал себя, что это его воображение преломляет действительность, но так и не убедил. Умом человек понимал, что ненавидеть зверя бессмысленно, – но его хозяев он и так ненавидел всем сердцем. Он не знал, кого сильнее ненавидит, зверя или самого себя. Зверя в самом себе.

* * *

В Моховое электричество провели этим летом, непривычно было пока. Раньше в правлении плакат красивый висел: «Колхозам, совхозам, МТС – электроэнергию», и на нем поселок нарисованный с горящими фонарями. Шохин часто разглядывал этот плакат, как и другие ребята. Мечтали, что в Моховом так же будет, но не особенно верили. И надо же – сбылось. Сильвер тогда речь хорошую произнес: все, что товарищ Сталин обещает, обязательно сбывается. Напомнил, как было голодно сразу после войны, и как отменили карточки, и как цены теперь что ни день, то снижаются, как отстраиваются разрушенные города. Октябрьские раньше задирали нос, у них в совхозе электричество было проложено с сорок седьмого года, как достроилась ТЭЦ, ну а тут пришли в сентябре в школу, им нос-то и утерли. Мать по привычке экономить керосин все старалась пореже включать лампочки и выключать поскорее, и Шохин над ней смеялся. Следующим летом обещали провести в Моховое радио, а электричество – во Вторушины и на ферму.

Еще прошлой зимой сумерки были самым безрадостным временем – керосинки пока не зажгли, а света уже и нет почти, и стоит Моховое без единого огонечка, тонет в сером мглистом полусвете. Чтобы уроки делать или, например, читать, надо к самому стеклу прижать книжку, а все равно плохо видно, приходится смаргивать, наклоняться. И только когда уж совсем темно станет – тогда появляются огоньки в окнах, но тусклые, слабые.

Не то что теперь – еще и не стемнело до конца, а уже фонари на улицах включились, яркие, издалека заметные. Не везде, конечно, не на каждой улице, но все равно много сразу, особенно если смотреть со стороны. И окна тоже ярко теперь светились, весело. Еще из лесу не вышли, когда свет стал виден в конце дороги. Владька вот по сторонам оглядывался, Митяй крутил головой, всматривался в лес – не то чтобы страшно, а неприятно просто, будто кто-то из темноты за тобой наблюдает. И шли осторожно так, помалкивали (хотя все равно снег скрипел оглушительно, на дороге еще громче, чем в лесу, тоненько совсем). А как огни увидели – будто гора с плеч свалилась.

– А здорово, что электричество, – сказал Шохин. – Вон как сияет…

– Ага. Никакие волки теперь в село не сунутся! – подхватил Владька и с радостным криком «ура» побежал вперед. Ему-то электричество с детства было знакомо – и в Ленинграде, и на заводе потом он всегда с электричеством жил. Зато и радовался больше всех, потому что так к керосину до конца и не привык.

Митяй и Владька побежали по домам, сказаться, что пойдут к Шохину на пироги, и когда тот вернулся домой, за столом уже сидел Андрюшка – приехал с завода на выходной. И, конечно, сразу начал изображать из себя мужика в доме: повернулся к двери вполоборота, гордо так, и зашипел:

– Ты где шатался?

– А тебе-то что?

– Мне что? – вскинулся брат. – Мать тебя искать по всему селу бегала! Где шатался, я спрашиваю?

– Где надо! Нашелся тут воспитатель…

– И нашелся! Мать тебя балует, слова тебе поперек не скажет, а ты и рад ей на шею сесть!

– Андрюш, да ну что ты начал, а? – Мать тронула его за локоть. – Именины же у Саши, а ты орать… Ну заигрался с ребятами – чего не поиграть в субботу?

– Мать, не именины, а день рождения, – строго поправил Андрюшка.

– Мы октябрьских провожать ходили, – буркнул Шохин, чтобы Андрюшка не думал о себе много. «Поиграть»! Он не маленький, чтобы играть. – Из-за волков. Что Зина волчьи следы видела.

– Батюшки… – Мать глаза раскрыла и руки прижала к груди. – Да как же?.. Как же вы обратно-то шли?

– Так вот и шли. Спокойненько, – усмехнулся Шохин, скидывая валенки.

– Значит, слушай меня, братишка. – Андрюшка насупил брови. – Чтобы домой до темноты теперь возвращался, мать не изводил. Это не шуточки вам. Знаешь, сколько в области людей от волков погибло? И не только детишек маленьких, они и на взрослых пастухов нападали.

– На ячейке вчера сказали, что все это нелепые слухи, которые враги нарочно распускают, – презрительно хмыкнул Шохин. – А ты, как дурак, повторяешь. Сеешь панику.

– Никакой паники я не сею. Есть паника, а есть разумная предосторожность. Вот ее и соблюдай. К нам постановление пришло, что даже специальные охотбригады с волками не справляются, и будут людей по колхозам мобилизовать, как на фронт.

– И у нас будут? – заинтересовался Шохин.

– Может, и будут. – Андрюшка повернулся к столу, поморщился. И тут будто случайно вспомнил: – Я вот подарок тебе привез. А ты, гаденыш, где-то бегаешь…

Он полез за пазуху, достал вещь совсем небольшую – в ладони можно спрятать. А потом пошевелил пальцами – и в руке что-то зажужжало, будто живое.

– А ну-ка свет погаси. – Андрюшка подмигнул Шохину.

Это был фонарик – стоило выключить лампочку, и через несколько секунд в стенку из-под Андрюшкиных пальцев ударил сноп света.

– Гляди. Трофейная вещь, редкая.

И не просто фонарик, а с механическим генератором, которому не нужны батарейки! Да еще и трехцветный, с двумя фильтрами – красным и синим! А если сильней и быстрей нажимать на рычажок, то и свет горел ярче.

– Ты не очень дави-то, – предупредил Андрюшка. – Сломаешь. Все-таки механика…

Фонарик был приятно тяжелым и легко помещался в руке. Рычажок с усилием уходил внутрь и сам возвращался обратно, жужжал и щекотал ладонь.

– Андрюха… Спасибо… – выдохнул Шохин. – Вот это вещь так вещь!

Не хуже, чем восьмикратный бинокль Митяя или Владькин складной ножик с двумя лезвиями! В прошлом году Андрюшка тоже хорошую вещь Шохину подарил – справочник по стрелковому оружию, Шохин за год выучил его почти наизусть.

Мать, конечно, сказала, что лучше бы шапку, но Андрюшка ответил, что шапки не дарят, а покупают просто так, без дня рождения, и что им в декабре дадут большую премию, тогда и шапку можно будет купить. Он техникум закончил и хорошо получал, не хуже дяди Артема, Митькиного отца, хоть и моложе был в два раза. Ну и, понятно, нос задирал высоко. Шохин тоже собирался в техникум, чтобы когда-нибудь заткнуть Андрюшку за пояс.

К тому же под Новый год мать собиралась наконец продать кроликов, которые надоели и ей, и Шохину хуже горькой редьки. Андрюшкина была идея. Овец мать не держала, только козу и кур, а Андрюшка где-то услыхал, что нынче выгодно разводить кроликов, привез весной пару. И развелось у них кроликов, как в Австралии когда-то, – теперь их было двадцать, жрали они не останавливаясь (больше, чем коза) и, соответственно, не останавливаясь гадили. Андрюшка придумал клетку с крупной сеткой вместо дна, под которую ставилось корыто с опилками, но все равно чистили клетку каждый день.

Тут как раз и Митяй с Владькой на пироги пожаловали – снова пришлось гасить свет и показывать трофейный фонарик. Сразу выстроилось множество планов его использования, включая передачу сигналов на расстоянии. Владька уже начал придумывать разные сигналы, но Андрюшка сказал, что выдумывать не надо, – надо азбуку Морзе учить, и тогда что угодно на расстоянии передать можно.

Историю про шпиона Андрюшка подтвердил – на заводе об этом много говорили, даже проводили инструктаж. Оказывается, одним неосторожным словом можно выдать военную тайну. Кажется, что вроде и неважно, чем ты там руки после работы моешь и где одежду оставляешь, а враг по такой малости может догадаться, что́ завод выпускает и как.

Мать все Владьке пироги подкладывала, а тот незаметно их Митяю передавал – Митяй сколько угодно мог съесть, и все ему было мало, а Владька быстро наедался, но всегда кусок хлеба в кармане или за пазухой держал, про запас. Тетя Шура по секрету рассказала, что он и под подушкой обязательно кусок хлеба прячет.

Срисованные следы Андрюшке показал Митяй. Думал, если не отец, а брат, то Шохину ничего за поход на кордон не будет… Андрюшка в волчьих следах не разбирался, но ругался долго, кулаком по столу стучал и обещал тете Шуре и дяде Артему все рассказать. И только потом, наоравшись вволю, вдруг спросил задумчиво:

– Слушайте, а чего это волки собаку убили, а жрать не стали?..

На ночь Шохин попробовал почитать с фонариком, но рука быстро устала качать генератор – Андрюшка с полатей посмеялся и посоветовал почаще тренироваться.

А потом Шохин никак не мог уснуть. Только закроет глаза – и сразу окоченевшую мертвую собаку на цепи вспоминает. Только задремлет – и кажется, что пес тут, возле кровати, лежит. Глупости, конечно, но ночью чего не примерещится?

13 ноября 1949 года, воскресенье

Себе горку заливали до самого обеда – хорошую хотели сделать, широкую и длинную. А с горкой для малышей еще дольше провозились. Им Фива пришла помогать – да какая с нее помощь? Она если и могла поднять два ведра воды, то тащила их еле-еле, жалко смотреть.

Она тоже эвакуировалась в Моховое из Ленинграда, в начале сорок третьего. Ее тогда не только все учителя, а и многие сельчане откармливали. Это казалось, что самим жрать нечего, а картошка у всех была своя, и коз держали, и овец, и кур. Муки мало было и крупы – это да, только то, что по карточкам. И есть в войну всегда хотелось, голодали, да, но от голода не умирали.

Фива два года была учительницей в младшей школе, а потом уехала доучиваться обратно в Ленинград. И все тогда говорили, что она ни за что в их глушь не вернется. Но она через два года вернулась – уже учительницей литературы, русского и немецкого языка. Мечтала в Моховом библиотеку открыть, книг с собой много привезла и покупала обязательно по две книги в месяц за свои деньги.

Шохин помнил, какая она была в сорок третьем, – не просто худущая, а до страсти: один скелет, руки как палочки, с выпиравшими суставами. Лицо – череп, прозрачной кожей обтянутый, скулы торчат и глаза в черных провалах, глубокие и огромные. Она все равно тогда была красивая, а потом еще красивей сделалась.

Горку мало залить – ее еще и обкатать нужно. Вот и обкатывали, пока не стемнело. Промокли все, конечно, но весело было, хорошо. Даже Фиву на санках прокатили, но с осторожностью, не как девчат. Вот как раз когда Митяй с Фивой вниз съехали, и появились на горизонте братья Терёхины: Тошка и Тишка, Терёха и Терёшечка. Тишка в шестом классе учился, а Тошка в девятом, в районной десятилетке. И надо же такому совпадению случиться, что по субботам теперь масло с маслобойни в райцентр везли не в шесть утра, а к часу дня, и в понедельник – к восьми утра, как раз к началу первого урока. Потому что их мать, Алевтина, состояла в правлении колхоза и исполняла обязанности секретаря колхозной партячейки.

– Не, Тереха, а чё ты только щас пришел? – с вызовом спросил Шохин – не любил он Терехиных, а мать их, Алевтину, особенно. – Когда воду уже таскать не надо, только кататься?

– Некогда было, – с усмешкой ответил Тошка. – В доме дел по горло за неделю накопилось.

– А Терешечку что ж не прислал? У него тоже дел накопилось?

– Твое-то какое дело, Шохин? Залили горку? Спасибо вам сердечное. Вы молодцы, а мы подлецы. – Тереха расхохотался.

В общем, по-терехиному выходило, что Шохин, Владька и Митяй вроде как дураки, что для всех горку заливали, а умные люди дома сидели…

– Как тебе не стыдно, Антон? – сунулся в разговор возмущенный Владька. – Ты что же, гордишься тем, что ничего для других не сделал?

– Цыц, малявка! Тебя не спросил, чем мне гордиться.

– Гордится, Владь, еще как гордится, – ответил за Тереху Шохин. – У них это семейное – умеют без мыла влезть в задницу и этим гордятся.

– А у тебя, Шохин, семейное – по уши в долгах сидеть и в кроличьем дерьме. Твоя мать и полторы сотни трудодней за лето не наработала, а туда же – уже в третий раз сено для кроликов с колхоза требует.

– Зато твоя мать девятьсот трудодней за три месяца заработала и не переломилась! – Шохин расхохотался, и Владька его смех подхватил.

Это Сильвер выставил Алевтину на посмешище, когда итоги за квартал подводили. За три месяца девятьсот трудодней записала себе Алевтина от жадности и посчитать, возможно ли такое, не удосужилась. Она в партию в войну вступила, когда все коммунисты на фронте были, – чуяла, что без партбилета ей в председательши не выйти. Правда, в сорок четвертом председатель с фронта вернулся – по ранению демобилизованный, – и ей пришлось подвинуться.

Вот Сильвер и выступил про девятьсот трудодней на партячейке, хотя колхозником не был и обычно в дела правления не совался. Об этом никто и не узнал бы, если бы Лизавета Фадеева, которая вместе с Алевтиной в партию вступала, не раззвонила об этом по всему Моховому. Ну и потом, уже на собрании колхоза, об этом говорили много.

– Я как учитель арифметики хочу задачку вам предложить, – начал Сильвер с хитрыми глазами. – Простая задачка, для второклассников. А задачка такая… В прошедшем квартале Алевтина Прокопьевна Терехина выполняла самую тяжелую работу из всех сельхозработ.

Все сразу захихикали, потому что знали, какую такую самую тяжелую работу Алевтина выполняла – ходила по полям и палочки ставила, учет вела.

А Сильвер продолжил:

– За девяносто два дня без выходных Алевтина Прокопьевна заработала девятьсот восемь трудодней. Вопрос: сколько часов в сутки работала Алевтина Прокопьевна, если за восьмичасовой рабочий день на самой тяжелой работе у нас начисляют два с половиной трудодня?

Никто, конечно, сразу подсчитать не смог, и Сильвер сам выдал ответ:

– Тридцать один с лишним час в сутки. Тридцать один!

Председатель сперва схватился за голову, а потом за листок бумаги, собирался проверить подсчет в столбик…

Алевтина выкрутилась, конечно, – сказала, что ошиблась в подсчетах, не девятьсот, а шестьсот трудодней она заработала, и тогда Сильвер предложил другую задачку: сколько часов в сутки Алевтина Прокопьевна спала (получалось три), на что та на голубом глазу сказала, что от зари до зари торчала в поле, что и трех часов в сутки не спала и что Сильверу на общем собрании колхоза вообще нечего делать. Председатель оказался посметливей и объявил, что теперь, по постановлению правительства, членам правления добавляют по семьдесят трудодней в месяц за руководство колхозом, а за сверхурочную работу, свыше восьми часов в день, полагается начислять в два раза больше. Странно только, что за сверхурочную работу только Алевтине трудодни и начисляли.

А вот Владькина тетя Шура сказала, что Лизавета Фадеева не должна была об этом никому рассказывать, потому как это внутрипартийное дело и бросает тень не только на Алевтину, но и на всех коммунистов вообще. Но тут даже Владька с ней не согласился. А чтобы Алевтина на всю партию тень не бросала, ее из партии должны были исключить.

Тереха выпучил глаза и кинулся на Шохина с кулаками, но тот отскочил, продолжая хохотать. Он совсем забыл, что прикрывал плечом Владьку! Тереха кулаком сбил Владьку с ног и уже замахнулся, чтобы ударить того ногой в живот, но Владька упал на лед и поехал с горки вниз. Тереха глупо и бестолково махнул ногой и от злости снова повернулся к Шохину.

– Давно у меня руки чешутся… – просопел он себе под нос.

Но в это время на горку уже поднялся Митяй, опередив Фиву, – он был повыше Шохина и потяжелей, а потому они вдвоем со злым воплем бросились на Тереху. Тереха отступил на два шага и выдернул из кармана складной нож, тот щелкнул, выкинув лезвие…

Нет, Шохин не испугался – просто опешил. Даже взрослые мужики, если дрались, никогда не хватались за ножи – разве что по пьянке за колья или топоры. И Митяй попятился тоже.

За спиной громко ахнула поднявшаяся на горку Фива.

– Антон! Ты что? С ума сошел? Немедленно убери нож!

– Вас не спросил, – нагло ответил ей Тереха.

За такой ответ Фиве Сильвер исключил бы Тереху из школы… Если бы он учился в Моховской семилетке, а не в райцентре. А Шохин кинулся на Тереху, наплевав на нож, – его Фива за воротник ловко так ухватила.

– Ты понимаешь, Антон, что будет, если я расскажу об этом ноже не твоей матери, а участковому? – спокойно так продолжала Фива, держа Шохина за воротник. – А твоей матери я расскажу об этом непременно, можешь не сомневаться.

– Только попробуй! Я тебя в темном углу зарежу, никто не дознается! – со злобой, оскалившись, сказал ей Тереха.

– Да это я тебя сейчас убью, понял? – рявкнул Шохин, на что Фива легонько его встряхнула.

– Боже мой, Антон! Где ты этого набрался? Как тебе не стыдно? Позоришь мать. А младшему брату какой пример подаешь? Немедленно убери нож! Я не стану докладывать об этом в милицию, чтобы не ломать тебе жизнь, но твоя мать об этом разговоре узнает, я тебе обещаю. И не думай, что я испугаюсь твоих угроз.

Тут и Владька поднялся на горку, разглядел нож в руках у Терехи и, вместо того чтобы отступить, схватил Шохина за локоть и потянул назад.

– Сашка, ты-то не лезь! – пробормотал он вполголоса.

– Ну ладно… – Тереха сузил глаза и, нажав кнопку, сложил нож, сжал в кулаке. – Я предупредил… Пошли, Тишка! Не дали нам на горке покататься.

Терехины гордо удалились. А Шохин, Владька и Митяй пошли провожать Фиву – она жила в бывшем поповском доме, около школы. Дом был разделен на две половины, одну часть занимала Фива, другую Комбат. У Иван Михайловича и двух учительниц младших классов свои дома были в Моховом, а поповский дом считался служебной жилплощадью.

– Да что вы, ребята! Я сама дойду, небось не заблужусь! – отмахивалась Фива.

– А ну как Тереха… – заикнулся Митяй.

– Вы что? Думаете, я его боюсь? – Фива рассмеялась. – Да он от неуверенности в себе мне угрожал, от страха. Бравада это, ничего серьезного.

– У вас там по пути фонари не горят, как вы по темноте пойдете? Еще ногу сломаете, в таких-то сапожках, – нашелся Митяй.

– Да какая ж разница – со всеми в темноте идти или одной?

– Э, нет, – хитро усмехнулся Владька. – Все вместе мы пойдем с фонариком. Сашка, покажь!

Шохин небрежно вынул фонарик из кармана и шевельнул рычажок раза два.

– Ах вот оно что! – улыбнулась Фива. – Ну тогда конечно. С фонариком обязательно надо меня проводить.

По пути Шохин и решился спросить:

– А вот вы в блокаду бомбежек и обстрелов боялись?

Владька толкнул Шохина локтем – мол, нехорошо про такое спрашивать, – но Фива ничего в этом вопросе плохого не усмотрела.

– Сначала да, боялась. А потом ничего, привыкла. Как сирена – все в убежище, а мы с подругой – на крышу.

– Зачем? – не понял Шохин.

– Про зажигательные бомбы от Владика слышали, наверное?

Ничего себе! Вот это да!

– Я зажигалку первую очень схватить боялась – она шипит, по железу грохочет, крутится, как живая, искрами во все стороны плюется, в темноте – будто фейерверк. Я вокруг нее бочком, бочком, потянусь – и назад. Гляжу, а она вот-вот уже на чердак провалится. Мы с подругой до трех сосчитали, хвать ее с двух сторон – и в ящик с песком.

– Руками? – Митяй разинул рот.

– Да что ты! Щипцами, конечно, вроде каминных. На ухват они похожи. Это с первой так было боязно, а потом мы и высоты перестали бояться, и зажигалки хватали не задумываясь, с азартом даже: вот шиш вам, фашисты проклятые, а не пожар в нашем доме!

Шохин представлял руки Фивы, какие они были в сорок третьем, – тоненькие, как прутья – и щипцы эти, на ухват похожие, в ее руках, а потому качал генератор остервенело, изо всех сил, направляя луч света ей под ноги.

Ладно бы такая девка здоровая, как Маруся Боярова, которая в случае чего и Митяю промеж глаз врезать может, – но Фива! Да еще в платье, как у артистки, и сапожках с каблучком… Понимал, конечно, что не в платье она на крышу лазала, но в телогрейке и армейских сапогах ее представить не мог. Понятно, что если она с бомбами так – щипцами и в ящик с песком, – то Терехин нож ей и вовсе не страшен.

Бабы в селе болтали, что Фиве за Комбата надо бы выйти, – и без злости болтали, без зависти, как обычно. Что, мол, такая красота не должна даром пропадать, а Комбат мужик видный и не старый еще, хоть и вдовец. Такие разговоры сильно злили Шохина: неужели не видно, что Комбат ей не пара? Да никто здесь, в Моховом, ей не пара… И, наверное, не только в Моховом, но и во всем их районе. Что Комбат живет с нею в одном доме, тоже Шохину не нравилось. И кухня у них вроде бы была одна на двоих.

Окна ее половины выходили к огородам и в поле, а половины Комбата – на улицу. Собственно, под его окнами Шохин каждый день бегал в школу. В школьном дворе фонарь в это время не горел, его включали утром, когда дежурные приходили топить печи, но из окон Комбата на улицу падал свет. Окна у него были голые, без занавесок – сразу видно, что живет бобылем, – и светились ярче обычных, даже луч фонарика на снегу под окном потерялся. Шохин нарочно отвернулся, чтобы в чужие окна не пялиться. Утром свет у Комбата уже не горел, да и в школу он обычно приходил за полчаса до уроков, а тут в освещенном окне все-все было видно, что делается в доме.

Фиву проводили до крыльца – оно стояло посередине между их половинами, – а когда стали обходить двор, Шохин и увидел что-то странное, высокое и тонкое, на крыше рядом с дымившейся трубой. Потому что впереди фонари горели, и тень эта длинная отчетливо была заметна на их фоне.

– Гляди, ребята, что это у Комбата за штуковина? – Шохин показал на крышу.

– Ух ты! – оживился Владька. – Да это же антенна! Обычная антенна, для приемника.

– А зачем она ему, интересно?

– Как зачем? Радио слушать, конечно.

– Что-то я не припомню, чтобы Комбат про радио говорил. Наоборот, он говорил, что следующим летом радио будем слушать… – пробормотал Шохин. – Если его проведут…

– Мало ли! – отмахнулся Владька. – Может, он только вчера приемник купил.

В сельпо уж скоро год как стоял «Рекорд-47», они бегали на него смотреть еще прошлой зимой. Стоил изрядно – шестьсот рублей, никто так и не позарился. А теперь и точно не позарится, потому что летом радио проведут.

Может, Комбат скопил денег? Учителям хорошо платили, а жил он один, семеро по лавкам есть не просили, можно и на приемник раскошелиться.

* * *

Лютый мороз и лютый голод… Ветер в поле продувает шерсть, забивается под подшерсток, пробирает до костей. От мороза ломит лапы, от голода сводит брюхо. Ветер поднимает над полем поземку, подвывает тоненько, по-щенячьи, – ветру вторит голодная стая. Голод гонит волков к жилью.

Кажется, что у зверя больше нет хозяев, – но в самом темном закоулке его памяти, незримый, стоит человек в серой форме с двумя молниями на лацкане. Тот, кто приучил зверя жрать человечью плоть, как мертвую, так и живую. Шкура зверя лоснилась тогда от сытости, мяса у него было в избытке… Человек в серой форме показал зверю, как нападать на безоружных людей и как защищаться от вооруженных, как брать человечий след и как идти по следу.

И теперь зверь ведет стаю к жилью по человечьим следам в надежде снова ощутить вкус мягкой, чуть солоноватой плоти…

Плоть укутана в овечьи шкуры с головы до пят, не только горло, но и уши закрывает высокий плотный воротник. От плоти за версту разит перегаром, но в резком, заглушающем все духе зверь все равно различает другой запах: железа и пороха. Волков пугает этот запах, они скулят и останавливаются, поворачивают назад – но зверь не боится ни пороха, ни железа. Он знает, как нападать на человека с оружием в руках, – нужно неслышно подойти к нему сзади и прыгать на спину, смыкая тяжелые челюсти на его шее.

Прыжок был выверен – и верен. Но задубевшая овечья шкура, закрывшая человечью шею, помешала нанести смертельный удар. Зверь ждал выстрела, но вместо этого плоть ударила его прикладом в нос, живо поднялась на ноги и, пока зверь не опомнился, скрылась за прочными дверьми, громко стукнув тяжелым засовом.

Человек очнулся в полной темноте, на софе под одеялом. Вытер пот со лба, сел и не удержался – закурил, вытащив пачку папирос из глубины комода. Задохнулся первой затяжкой, закашлялся… Ему нельзя было курить.

Это был всего лишь сон. Сон? Боль от удара прикладом в нос на сон походила мало. Голод и боль в пустом брюхе – тоже. Человек потрогал лицо – боль под носом, над губами, была ощутимой, но уже не такой нестерпимо острой. Хотелось есть – но не так, чтобы скручивало живот.

Тогда, шесть лет назад, голод был непреходящей болью в животе, голод стал привычкой, обычным состоянием, и, казалось, не сводил с ума. Но так только казалось. Человек не мог иначе объяснить те осязаемые видения, в которых он был зверем-людоедом. Наяву его тошнило от мыслей о человечине.

Все началось с того дня, когда пес-людоед укусил человека за лицо. Да, именно с того дня. С ощущения полной беспомощности (руки были связаны за спиной) и унизительного страха за свою шкуру. С короткой команды эсэсовца, похожей на выстрел, от которой, как от нажатия на спусковой крючок, пес сорвался с места. Тяжелый, разжиревший на человечине, он с легкостью опрокинул человека навзничь и впился зубами в лицо. Чудом не задел глаза. Смрад его дыхания оглушил сильней удара о землю. В сорок третьем немцы уже не пускали пленных в расход почем зря – и эсэсовец с хохотом оттащил собаку.

Потом, уже после войны, в санатории, старенький психиатр объяснял это завистью голодного человека к сытой, холеной собаке. Наверное, именно с этой мыслью человеку было примириться трудней всего. Но она показалась ему не такой страшной, как его собственные подозрения.

Он включил настольную лампу, стоявшую на комоде: нет, не звериный след – отпечатки босой правой ноги, перепачканной в саже, вели от дверей к софе.

Дорожки во дворе были посыпаны печной золой, чтобы не скользили.

14 ноября 1949 года, понедельник

Утром никакой антенны на крыше у Комбата не было. Шохин хотел рассмотреть ее при свете, потому и заметил.

– Подозрительно это, – сказал он ребятам.

Тут уж и Владька согласился, что подозрительно. В самом деле, если купил приемник и поставил антенну – зачем ее снимать?

Октябрьские опаздывали, как всегда. Их обратно в Моховое везли на подводе, с продуктами, а случалось, и на машине, но редко, только если попутная шла к узкоколейке. Шохин по дороге в школу поглядывал в сторону леса: не видно ли подводы на совхозной дороге? Из Октябрьского же они задолго до рассвета выезжали, мало ли что…

И только усевшись за парту, Шохин вспомнил, что так и не сделал алгебру. В пятницу – баня, в субботу – день рождения, в воскресенье – горка. Русский он не сделал тоже, но мог бы за переменку успеть.

Сильвер зашел в класс со звонком, посмотрел косо на пустые парты октябрьских и покачал головой.

«Остров сокровищ» Фива всем по очереди давала прочесть еще в пятом классе, но почему Ивана Михайловича Серебряного называют Джоном Сильвером, новые поколения учеников понимали не сразу, а лишь дойдя до немецкого «silber» и уточнив, как это слово звучит на английском. Он сам знал, конечно, о своем прозвище, но не обижался, а иногда даже подшучивал, что за всю жизнь деревянной ногой так и не обзавелся. Он еще при царском режиме работал в сельской школе, не в Моховом, а где-то на Дону, а сюда перебрался со всем семейством, когда колхоз создавали и школы в Моховом вообще не было. У него трое сыновей было, и только один с войны вернулся. Жена Сильвера, тоже учительница, еще до войны умерла, вот и жил Иван Михайлович с невесткой и двумя внуками.

Пока октябрьские не подтянулись, Сильвер домашнее задание не проверял – рассказал, что в газетах пишут, особенно про борьбу с волками. Тоже об охотбригадах и облавных охотах в области сказал.

– Иван Михалыч, а правда же волки много людей у нас в области заели? – не то спросил, не то посетовал Митяй.

– Волки очень редко нападают на людей, – ответил Сильвер. – И повода для паники нет. Но я бы посоветовал в лес не ходить лишний раз и до темноты возвращаться в Моховое.

14 ноября 1949 года - 2

Тут как раз и октябрьские явились, виноватые – ужас. Ткачева особенно – со своими красными щеками и взглядом в пол.

– Так-так, – сказал Сильвер, будто они в первый раз школьную дисциплину вопиюще нарушили. – Это вам с рук не сойдет, и не надейтесь. Останетесь сегодня после уроков снег со двора убирать. А то мы к концу четверти сугробами зарастем, если только дорожки чистить будем.

Октябрьские не очень-то огорчились, заулыбались даже. А Сильвер, когда они расселись, пошел по проходу между партами, проверяя домашнее задание. Заглядывал в повернутые к нему тетради, иногда кивал, иногда показывал, где ошибка и почему с ответом не сходится.

– Ну, Шохин, и где домашняя работа?

– Не сделал, – тот невозмутимо пожал плечами.

– Ты этим будто гордишься.

– Да не, чем гордиться-то?

– Вот и мне кажется, что гордиться нечем. Ты, наверное, хочешь тройку за четверть получить. А там и до годовой тройки недалеко. И какой техникум может быть с тройкой по алгебре?

Шохин снова пожал плечами: что тут скажешь? Только библиотечный может быть техникум с тройкой по алгебре…

– Но я, так и быть, дам тебе шанс. Давай-ка к доске, разберем третий пример в классе. – Сильвер огляделся с напускной строгостью и добавил погромче: – А то у половины он с ответом не сошелся! И никто не почесался ошибку поискать!

– Если бы вы меня каждый день к доске вызывали, а на дом не задавали ничего, я бы вообще отличником был! – усмехнулся Шохин.

– Значит, я верно думаю: ты, Шохин, только из-под палки можешь учиться, как вьючное животное. А самостоятельно работать тебе силы воли не хватает.

– Чего это сразу «силы воли»? Мне времени не хватает.

– Занятой человек! – покачал головой Сильвер. – Хватит болтать. Поглядим сейчас, как бы ты на отлично учился.

Вообще-то Шохину алгебра легко давалась, учить ничего не надо было, как в истории или географии, – решай себе. И этот пример он решил быстренько, положил мел на место, отряхнул руки, глянул на Ткачеву сверху вниз – она глаза-то сразу и опустила.

– Вот я и говорю, Шохин, что ты лентяй, – кивнул Иван Михайлович.

– Почему это?

– Потому что поленился домашнее задание сделать. Ведь ничего же тебе не стоит пример решить – пять минут, и готово. Не надо голову ломать, мучиться, искать ошибки, думать, почему с ответом не сходится. Нет у тебя, Шохин, силы воли, не можешь ты себя заставить за уроки сесть.

Русский на перемене сделать не вышло – Васята рассказывал, как сегодня ночью в Октябрьском волки напали на сторожа со свинофермы. Он от них еле отбился, но пьяный был здорово, не помнит почти ничего. Если бы не порванный тулуп, решили бы, что он своих чертей всегдашних за волков принял. Сам дьявол, говорит, у них во главе – с копытами, рогами и хвостом, черный как смола, а глаза красным светятся, как из преисподней. Над ним посмеялись, конечно, – уши небось за рога принял. А он ругаться: «Что я, по-вашему, уши от рогов не отличу?»

Фива долго разговаривать не стала, вкатила Шохину неуд, и в дневник, и в журнал, – она принципиальная была, никому спуску не давала. Не то чтобы очень стыдно стало – неловко как-то. Не для того же, чтобы подлизаться, они ее вчера до дома провожали. Если бы она неуд не поставила, так бы и вышло, что подлизаться…

А на второй перемене Петюня Вторушин из шестого класса рассказал, что у них черного волка видели, здоровенного – с теленка размером. И что уши у него и вправду длинней, чем обычно у волков.

Тогда Владька и высказал предположение, что это не волк вовсе, а собака Баскервилей. Некоторые, кто про Шерлока Холмса читал, над ним посмеялись: уж больно из Англии в Моховое бежать далеко бедной собаке. Но Митяй Владьке, как всегда, поверил, и Шохин тоже смеяться не стал. Потому что похоже было – про собаку Баскервилей тоже все говорили, что она исчадие ада. И следы, которые они срисовали на кордоне, не совсем на волчьи были похожи. Правда, на собачьи они походили еще меньше – в учебнике зоологии нарисованы были следы волков и собак, для сравнения.

На географии Шохин смотрел на Комбата и все думал об антенне у него над крышей. Ну в самом деле, зачем ее снимать? Только с одной целью – чтобы никто ее не увидел. И видно-то ее было, если от школы в село идти, а если от села к школе – то нет. Так что если бы они Фиву провожать не пошли, она бы антенны и не заметила.

Все знали, что Комбат был у немцев в плену. И что, когда его из плена партизаны освободили, его не посадили и не расстреляли и даже не отправили в штрафбат. И шинель у него была хоть и без погон, но офицерская, а значит, и звания не лишили. Шохин на этот счет имел свое мнение: его отец погиб, а в плен не сдался. Конечно, попадали в плен и в бессознательном состоянии, но поди докажи потом, в сознании ты был или без. И что большинство диверсантов немцы из пленных вербовали, Шохин тоже хорошо знал. А может, и по-другому все было: погиб смертью храбрых не известный никому Яровой Георгий Николаевич, а немцы с его документами своего человека в Советский Союз заслали. И теперь он перебрался поближе к секретному заводу.

Последняя версия, конечно, была не очень-то правдоподобной. Но что его в плену могли в шпионы завербовать – так это запросто. Потому что коммунистов и офицеров немцы сразу расстреливали, а Комбат был и коммунистом, и офицером. Почему же его сразу не расстреляли, а в лагерь отправили?

Его на истории сколько раз просили про войну рассказать! А он – ни в какую. То про Киевскую Русь, то про древний Новгород… Вот почему, спрашивается?

А еще все в школе узнали про Терехин нож – Терешечка раззвонил, как дурак, что Комбат и Фива приходили к ним домой жаловаться на Тошку, который ни в чем был не виноват, а, наоборот, был лихой и отчаянный парень, никого не боялся, даже Фиву. А когда их мать посетовала на безотцовщину, Комбат незаконно отобрал у Тошки нож, купленный за немалые деньги у ребят в райцентре. Но Тошка еще нож купит и теперь обязательно Фиву зарежет, потому что слово Тошкино тверже камня. Никто по достоинству не оценил твердости его слова – наоборот, посмеялись над Терешечкой, а Терехе за такие обещания собрались лицо начистить.

После физики была еще и зоология, и Шохин решил, что есть повод познакомиться с Комбатом поближе – спросить про срисованные следы. Раз он зоологию ведет, то ведь должен в этом получше Андрюшки разбираться.

План этот едва не сорвался. Не только Шохин на зоологии хотел послушать про волков – весь класс просил про волков рассказать, раз такая ситуация в области. Но Комбат поулыбался миленько и сказал, что изучать они сегодня будут колорадских жуков. И весь урок про этих колорадских жуков долдонил.

Шохин не сдался, они с Митяем и Владькой подошли к нему после урока.

– А можете вы нам кое-что объяснить по зоологии? – смело спросил Владька, когда Комбат уже собрался уходить. – Только не про колорадских жуков.

– Про волков, наверное? – улыбнулся Комбат.

– А если и про волков, то что, нельзя уж и спросить? – возмутился было Шохин.

– Спросите, спросите. Я разве против?

– Вот, глядите, какие мы следы в лесу срисовали. – Митяй достал из-за пазухи сложенные листки бумаги. – И мне так кажется, это не волчьи следы.

Комбат сел обратно за учительский стол и развернул рисунки. Когда он их разворачивал, рукав гимнастерки приподнялся немного, и стали видны шрамы на запястье – безобразные, выпуклые, будто наросты. На лице у него тоже было несколько шрамов, но не очень заметных – блестящих, сине-розовых.

А вообще, рисунок Комбата сильно удивил – он бумагу едва из рук не выронил. Но будто опомнился и спросил:

– И почему тебе так кажется?

– Ну… кажется, и все. Уж больно здоровые…

– Эти следы действительно от обычных волчьих немного отличаются. Волк, в отличие от собаки, собирает лапу, иначе бы он не мог проходить такие расстояния. И сильней наступает на пальцы. А у собак, особенно старых, вот этот сустав сгибается, и тяжесть приходится на всю ступню. Видите, здесь и лапа собрана, и пальцы вдавлены в снег глубже. Что подушечки немного шире обычного, может, ничего и не значит, если это крупный зверь. Тут другое отличие существенно. Не догадался, Митя? Посмотри хорошенько.

Митяй помотал головой.

– Волк лапу точно перед лапой ставит, как по ниточке идет. А здесь хоть и близко к одной линии следы, а все же немного врозь. Хотя… Я таких здоровых волков, как сейчас расплодились, не видел раньше, может, и это из-за размера. Широкая грудь у зверя, вот и неудобно ему иначе идти.

Он открыл учебник зоологии на собачьих и волчьих следах.

– А еще отличие от волчьих видите? Хорошо посмотрите…

Шохин ничего такого не заметил, а вот Владька быстро сообразил.

– Я понял! Глядите!

Он взял лежавшую на столе линейку и приложил сначала к следу волка, потом собаки, а потом к срисованным следам.

– Правильно?

Комбат кивнул.

– Я ничегошечки не понял, – честно признался Митяй.

Шохин тоже ничего не понял, но промолчал. А Владька поспешил объяснить:

– Вот. Гляди, на собачьих следах линия пересекает все четыре подушечки. На волчьих такого нет. А на наших тоже все четыре подушечки пересечь можно, но не так заметно, как у собаки.

– Молодец, Владик. Глазастый, – похвалил Комбат.

– Георгий Николаевич, а у вас шрамы на лице – это от осколков? – невпопад спросил Шохин.

Комбат улыбаться на секунду перестал, вздохнул и ответил просто:

– Нет, Саша.

И так он это сказал, что сразу понятно стало: говорить о своих шрамах он не будет.

– Ткачиха! Ну кто ж так снег убирает, а? Силенок нету, а туда же – большую лопату схватила!

Удобно было стоять на школьном крыльце и смотреть на нее сверху вниз.

Ткачева выпрямилась, перевела дух и смахнула с лица волосы, выбившиеся из косы. Румяная такая с мороза…

– Шохин, твое какое дело, как я снег убираю? Уйди лучше!

– Я за Васяту болею, а не за тебя. Ты только дело портишь – а ему потом исправлять.

Тут на крыльце появился Комбат, уже в шинели, подтолкнул Шохина дверью, и тот сбежал с крыльца.

– Давай сюда свою лопату! Покажу, как это делается!

– Нашелся учитель! Я снег получше тебя убирать умею.

– Давай, говорю. Вон и Митяй с Владькой вам, слабосильным, помогут.– Шохин взялся за черенок лопаты и дернул к себе как следует.

– Отдай сейчас же! Не нужны нам такие помощники! – Ткачева вцепилась в лопату обеими руками.

– Саша! – позвал вдруг Комбат. – Это не самая большая лопата. У меня пошире есть, бери, если хочешь.

И на этот раз он не улыбался, а будто посмеивался.

– И возьму! – ответил Шохин. – Тогда и посмотрим, кто лучше снег убирать может.

До поповского дома идти было меньше минуты, и всю дорогу Шохин думал, не спросить ли напрямую про антенну. Но потом решил не спрашивать – чтобы не спугнуть. У крыльца стояли две лопаты, и вторую (для Митяя) Шохин попросил тоже.

– Бери, конечно, – согласился Комбат. А потом добавил – с улыбочкой опять: – Ну разве так с девочками надо? «Ткачиха»!

Как Ткачева ни пыжилась, а обогнать Шохина не могла. Тем более что лопата у него в самом деле была шире. На всех лопат, конечно, не хватило, пятиклашки на крыльце сидели, а девчата подменялись. Только Ткачева подменяться не стала – в азарт вошла.

– Ты до земли, до земли счищай! – пищала она время от времени. – Так и я могу!

– А я до земли и счищаю. Вот проверим. Кирюшка, иди сюда! Погляди, до земли я счищаю?

Быстро весь снег убрали – одни октябрьские ни за что бы так легко не управились. И домой вместе пошли. Девчата, конечно, у поповского дома, где пошире стало идти, на другую сторону улицы перебежали.

– Слышь, Митяй, – подтолкнул его Шохин. – Скажи девчатам про горку-то…

– Сам, что ли, не можешь сказать? – Митяй пожал плечами и гаркнул: – Эй, девки! Мы горку вчера залили! Приходите сегодня кататься!

Алиева оглянулась, но ничего не ответила.

– Так что? Придете? – спросил Шохин.

– Поглядим, – ответила Алиева.

– Вы и других девчат тоже зовите. Чтоб повеселее было, – добавил Митяй.

До чего же хорошее дело – крутая широкая горка! Человек пятнадцать собралось, и Ткачева с Алиевой тоже пришли, хоть и не сразу. Вот тут и началось самое веселье! Из девчат лишь Любка Дергач на ногах не боялась съезжать, остальные катались на саночках. Только потом, когда «паровозиком» со всеми раза три проехали, стали соглашаться, чтобы их кто-нибудь из ребят на ногах прокатил.

– Давай, Ткачиха! Не дрейфь!

– Уйди, Шохин! Не трогай меня! Ты подлый, я знаю!

– Да ты боишься просто! Боишься, боишься!

– Ничего я не боюсь! Хочешь, одна проеду?

– Свалишься и нос разобьешь!

– Я лучше нос разобью, чем с тобой!

Она решительно шагнула к краю льда, подождала, пока Митяй с Алиевой доедут до самого низу, подышала еще немножко.

– Что, страшно? – ядовито спросил Шохин.

– Ничего и не страшно, – ответила она и поехала вниз, расставив руки в стороны.

Ох и неумеха! Шохин оттолкнулся хорошенько и покатился за ней. Вовремя догнал – она уже в сугроб кувырнуться собиралась. Подхватил ее за плечи, выпрямил и решил на первый раз в снег не падать, доехать до конца. Деваться ей было некуда, но когда они остановились, она вырвалась, толкнула Шохина в грудь, чуть не плача.

– Я же говорила – подлый, подлый!

– Чего это я подлый? Я тебя спас, можно сказать, – валялась бы ты сейчас во-он в том сугробе.

– А и валялась бы – твое-то какое дело?

Она побежала наверх бегом и, немного оторвавшись от Шохина, оглянулась и крикнула:

– Не подходи ко мне! Слышал? Не подходи!

– Вот и спасай вас после этого, – расхохотался Шохин.

Он потом еще раз шесть девчат катал и ни разу ни одну не уронил. В отличие от Митяя.

После опять на санках съезжали – кто кого догонит и протаранит. Тут Шохину слегка не повезло – они вчетвером столкнулись сразу, полетели друг через друга вместе с санками, ну и получил он полозом в бровь. До крови рассек. Все бы ничего – сначала только кровь сильно текла, едва телогрейку не измазал, долго снег пришлось прикладывать.

Алиева вот проявила сочувствие, платочек предложила. А Ткачева, разобиженная, за рукав ее дернула:

– Да так ему и надо! Еще платки отдавать! Не отстираешь потом.

– Вот ты, значит, какая? – Шохин изобразил грусть на физиономии. – Жестокая, безжалостная! Попробовала бы ледышку на лбу подержать – знаешь, как холодно?

– Правда? – Она растерялась вдруг, лицо сделала жалостливое и плаксивое.

– А то!

– Нет, ну если правда нужно, так бери, мне не жалко. – Она выдернула из рукава вышитый носовой платочек.

– Да не надо. А то еще не отстираешь потом, – гордо и печально ответил Шохин, но не удержался – рассмеялся над нею. Уж больно лицо у нее было доброе.

Она опять вспыхнула! Кулачки сжала, ногой топнула.

– Вот подлый! Подлый! Не подходи ко мне! И конфет мне в карманы больше не подкладывай!

– Каких таких конфет? Ты про что вообще? – с самым искренним недоумением спросил Шохин.

Она еще больше разобиделась.

Шохин нарочно после горки предложил заглянуть в сельпо – «Рекорд-47» стоял на месте. Владька, правда, сказал, что приемник Комбат мог где угодно купить, и необязательно за шестьсот рублей. На рынке, например, в райцентре, их тоже иногда продавали.

На дверях сельпо висело объявление, что в субботу в правлении будут показывать кино «Повесть о настоящем человеке». Кино привозили раз в месяц примерно и, пока не достроили клуб, крутили в правлении, где обычно проходили собрания. Клуб должны были достроить к Новому году, и, тетя Шура говорила, там будет не только кино, но и танцы, и фотолаборатория, и библиотека, и кружки́ по интересам: рукоделие и шахматы. Шохин не смог припомнить в Моховом ни одного любителя шахмат – в шашки и домино все играли, – но тетя Шура сказала, что для того кружок и открывают, чтобы они появились.

14 ноября 1949 года - 3

Уроки пошли делать к Владьке, и домой Шохин возвращался часов в девять уже. В окнах у Ткачевой и Алиевой горела настольная лампа – наверное, тоже делали уроки. У них хорошая квартирная хозяйка была, баба Клава, одинокая совсем, у нее всегда октябрьские жили, даже до войны еще. Шохин постоял немного, поглядел на их окна, подумал, что электричество – это все-таки здорово: прошлой зимой у них семилинейная лампа горела, еле-еле мерцала из-за занавесок. Подумал и решил проверить, перебьет ли луч фонарика свет электрической лампочки. Ну и посветил им в окно.

Невинная его шутка вызвала неожиданно большой переполох. Сначала откинулась занавеска – в окошке обе показались, и Алиева, и Ткачева. Испугались чего-то, от окна отпрыгнули. А тут и дверь хлопнула, но на крыльцо уже баба Клава вышла.

– Кто тут? – спросила.

– Да я это, баб Клава, – ответил Шохин и погасил фонарик.

– А чтой-то у тебя такое светит-от?

– Так фонарик, баб Клава. Трофейный.

– Ох, Сашка! Нет от тебя покою! Перепугал девок, и меня, старую. Чего по ночам бегашь? Дня тебе мало, за девкой-от бегать?

– Скажете тоже – за девкой… – проворчал Шохин. – Нужна она мне сто лет.

– А не нужна – так чего светить?

Подумаешь, уж и посветить нельзя, фонарик проверить, – сразу какие-то нелепые подозрения…

Шохин повернул к дому, и, когда подходил уже к калитке, от соседей, Михеевых, донесся вдруг собачий вой. И ему тут же ответил другой, от Сторожиных, с соседней улицы. А там и третий, и четвертый… Владька верно заметил: когда собаки во дворах лают – этого вроде как и не слышишь, на то они и собаки, чтобы брехать. А воют они не часто, да еще чтобы хором… С чего им выть-то? Мороз, конечно, к вечеру не слабый ударил, но и не такой чтобы очень сильный.

Вообще-то жутко стало от этого воя, и, чтобы убедиться в собственной храбрости, Шохин нарочно дошел до Михеевых, поглядеть, что к чему. У них свет не горел – спали, должно быть, – но очертания и дома, и сараев, и хлева с овцами, к дому пристроенного, хорошо были видны. Зимой вообще совсем темно не бывает – снег кругом, – а тут еще фонарь светил в конце улицы, и Шохину показалось, что на крыше хлева сидит человек на корточках. Так странно это было, так нелепо, – зачем зимней ночью залезать на крышу и там сидеть? – что вместо собственной храбрости Шохин едва не убедился в прямо противоположном. Он даже рукой в карман никак не мог попасть и фонарик нащупывал и доставал как-то слишком медленно. Но потом резко ударил по рычажку, направив вспыхнувший луч на крышу хлева.

Может быть, ему показалось. Потому что всего на секунду в луче света мелькнула и пропала тень. Вой тут же прекратился. И всего один миг из этой секунды видел Шохин два мутных зеленых огонька. Неужели волк?

У страха глаза велики. В темноте, да под жуткий собачий вой и не такое примерещится. Да, в войну случалось, что в село по ночам заходили волки. Но, во-первых, в феврале, в самые лютые морозы, во-вторых, далеко за полночь, когда точно все спали, а в-третьих, не на их улицу, а на другой конец Мохового, где за огородами сразу начинался лес. У них же за огородами, под горкой, далеко тянулись колхозные поля, до леса полкилометра, не меньше, видно все как на ладони. И электричества в войну не было.

А может, это пес михеевский залез на крышу? Раньше Шохин его на крыше не видел, но и воя его никогда не слышал. И если бы это был волк, пес, наверное, не выть, а лаять должен был изо всех сил – будить хозяев.

* * *

Глупые дворовые псы чуяли зверя, не тявкали – выли от смертельной тоски, понимали смертоносную его силу, знали, что противостоять ему бессмысленно, бесполезно. И ничто не спасет глупого пса, вставшего зверю поперек дороги.

Ничего не стоило пробраться в хлев с соломенной крышей, под которой тряслись от ужаса овцы. Но зверь не торопился разрывать сено – тощий человеческий щенок манил его гораздо сильней, чем жирная баранина под крышей. И если бы не свет в глаза, напугавший и ослепивший зверя, он бы ни за что не упустил столь желанную жертву…

Человек в полном отчаянье закрыл лицо руками. Он вовсе не был голоден. По крайней мере настолько, чтобы завидовать лесным зверям. Ничего, даже собственной смерти, он не боялся с такой же силой, как вкуса человеческой плоти и ощущения чужой крови во рту. Особенно – детской. Тогда, после убийства пятилетней девочки, человек хотел повеситься, но гнилая веревка, которую ему удалось раздобыть, оборвалась. За это человек тоже ненавидел себя – за отступление, за слабость, за нежелание (невозможность!) жить. Он был уверен, что, убив себя, убьет и зверя. Но на деле вышло наоборот…

Зверя распяли на воротах лагеря. Восстания в лагерях редко кончались успехом, и то восстание тоже провалилось бы, если бы не поддержка партизан. Долгожданная свобода опьянила людей сильнее, чем запах крови пьянил зверя… Сладкая, как человеческая плоть, месть была исступленной, звериной. И тех «хозяев», кому не досталось пули, рвали на куски голыми руками – и после человек ни разу не пожалел ни одного из растерзанных.

Зверь знает, что такое справедливость, – это когда наказывают за то, чего делать нельзя. Зверь не делал того, чего нельзя, – наоборот, он служил хозяину верой и правдой, он был послушен и старателен, он любил хозяина и с радостью спешил исполнить его волю. Он не понял, за что был наказан так страшно и так несправедливо. Он визжал, как щенок, от боли в вывернутых из суставов и пробитых гвоздями лапах, он хрипел, задыхаясь под тяжестью собственного тела, он умирал долго и мучительно – и человек умирал вместе с ним.

15 ноября 1949 года, вторник

Алиева еще перед первым уроком рассказала Шохину, как они вчера перепугались, увидев свет фонарика в окне.

– Ты с той стороны улицы светил вроде, а показалось, что кто-то прямо под окно подкрался и свет в глаза направил! Мы с Танюшкой аж вскочили! Не знаем, что думать! За занавеской ничего не видно – только свет. За руки взялись для смелости, занавеску отодвинули – и все равно ничего не видно! Свет в глаза и полная темнота кругом. И не определить, далеко или близко, кажется, вот сразу за стеклом, руку протянуть…

Чтобы у нее не было нелепых подозрений, Шохин пояснил, что хотел проверить фонарик – будет луч в свете лампы виден или нет. Собирался спросить наутро, а такого шума не ждал.

О тени на крыше хлева рассказывать почему-то не хотелось, ни Владьке с Митяем, ни тем более остальным. И хотя можно было приврать, что Шохин совершенно не испугался, но могли же и не поверить…

Военное дело Комбат вел как-то странно. Будто нарочно хотел, чтобы ученики седьмого класса Моховской семилетней школы не были готовы в случае чего встретить врага во всеоружии. Все знали, что в учительской, в специальном железном шкафу, хранятся три мелкашки и патроны к ним. И вот, вместо того чтобы учиться стрелять, они всю первую четверть учились ходить строем и по-разному перестраиваться. И во второй четверти продолжили. Комбату напоминали время от времени о мелкашках, но он с неизменной своей улыбочкой отвечал: какое оружие, если вы строем ходить не умеете?

Но, похоже, близился долгожданный час, потому что Комбат наконец-то, после построения во дворе, вернул всех в класс и начал рассказывать о винтовках.

– А стрелять вы нас научите? – спросил Шохин с места.

– Учиться стрелять можно только в специально оборудованном тире. А его у нас нет.

– Почему только в тире?

– Потому что иначе небезопасно.

– Нет, а в войну солдаты тоже, что ли, в тире учились стрелять?

– Сейчас не война, – коротко ответил Комбат и продолжил рассказывать о винтовках.

Да Шохин мог бы в сто раз больше про них наговорить! Ничего нового и интересного он на уроке военного дела снова не узнал. Эх, а как они радовались в сентябре, что у них наконец-то военное дело начнется и их научат стрелять! Спрашивается, а зачем тогда держать мелкашки, если учиться стрелять можно только в тире?

На следующее утро Шохин с Митяем должны были дежурить, а потому покататься на горке не получалось: по вторникам у них было шесть уроков (нарочно, чтобы в субботу сделать только четыре), и из школы седьмой класс уходил на час позже остальных.

Дежурные должны были себе с вечера заготовить дров для печек и кухонной плиты и на следующий день к шести утра явиться в школу, чтобы к началу уроков протопить печки. Когда они в пятом классе учились, зимой в школе было так холодно, что не раздевались и чернильницы руками отогревали перед тем, как начать писать. Младшие классы (бывшую церковно-приходскую) отремонтировали давно, сразу после войны, а в прошлом году колхоз деньги выделил на ремонт старших классов и строительство столовой. Раньше прямо в классах обедали, и готовили сами – так с войны повелось, когда голодно было. А теперь обеды готовила тетя Поля (и убирала, и звонки давала тоже она), оставалось только дрова для плиты заготавливать и по утрам печки топить – у себя и у малышей. Дежурства выпадали примерно раз в месяц, не перетрудишься, и положено было дежурить по двое, но, например, Шохин с Митяем всегда приходили на Владькино дежурство, а он – на их.

В общем, уроки заканчивались почти в три часа, да часок чтобы дров напилить-нарубить – а в половине пятого уже темнеть начинало.

Обычно дежурных проверял Комбат, но тут он ушел сразу после пятого урока, будто куда-то торопился, хотя обычно после уроков сидел еще в учительской. И Шохин сразу подумал, что это неспроста.

Угадал. Школа на пригорке стояла, на самом высоком в селе, и со двора далеко было видно вокруг. Зимой в поле делать нечего, а потому человек на совхозной дороге редкость. А если еще и на лыжах… На лыжах только в лес ходили, и были они не у всех. У Шохина были – от отца остались, и у Митяя тоже – его отец, дядя Артем, до войны охотился, но после войны ружья́ так и не купил.

– Глядите! – Шохин бросил пилить. – Кто это на лыжах идет-то?

Митяй обернулся, присматриваясь.

– Ничего себе! С ружьем!

Ружей в Моховом, не считая мелкашек, было всего три. Общая трехлинейка хранилась на всякий случай в правлении, охотничий карабин у брата председателя и двустволка у деда Кузьмы, старого охотника. Еще у сторожа на ферме была двустволка и у Зины. Вообще-то после войны мало охотиться стали, считай, кроме Зины один дед Кузьма охотой промышлял немного, но он уже совсем старый был, за семьдесят.

– Да это же Комбат! – выкрикнул Владька. – Ушанка его, офицерская!

– Точно! Его ушанка, – подтвердил Митяй. – Эх, не взял я сегодня бинокль…

Комбат носил шинель, оттого в телогрейке Шохин его сразу и не узнал. Но это точно был Комбат, потому что и на лыжах прихрамывал тоже. Верней, одной ногой толкался иначе, чем другой.

– А откуда у него ружье? – спросил Шохин. – Двустволка вроде.

– Сейчас в лес без ружья лучше не соваться, – сказал Митяй. – Да и с ружьем, пожалуй, тоже.

– Брось. Комбат здоровый мужик, – не согласился Шохин. – Волки на таких не нападают.

– Никакой он не здоровый. Инвалид же, говорили. Вон, хромает, – возразил Владька.

– И в совхозе, говорили же, на сторожа волки напали, – подтвердил Митяй.

– Сторож пьяный был, вот и напали. Не, а чего ему надо в лесу, как думаете?

– Мало ли. – Владька пожал плечами. – Может, за хворостом. А может, и на охоту.

– За хворостом он бы с санками поехал, а не с вещмешком. А на охоту поздновато – стемнеет через два часа, – сказал Шохин вполголоса. И Владька сразу понял, куда он клонит.

– Думаешь, как тот… который в лесу замерз? Пробы снега брать?

– Не знаю. Но ведь все может быть. Антенну же он спрятал…

– А вещмешок, гляди-кася, у него изрядный, – заметил Митяй. – Будто на зимовку собравши, а не на два часа.

– Надо поглядеть, когда он вернется, – предложил Владька. – И с чем.

– Чего, в засаде залечь, может? – хмыкнул Шохин.

– Ну, можно с горки посматривать, оттуда тоже совхозную дорогу видно.

– Завтра алгебра и химия. И вставать ни свет ни заря, – поморщился Шохин.

Выследить, когда и с чем Комбат вернулся, так и не удалось: на горке проторчали до семи вечера, в темноте и втроем. Кататься быстро надоело, больше стояли и смотрели на совхозную дорогу, в результате лишь напрасно промерзли. Бинокль не пригодился.

Дошли до поповского дома – окна у Комбата были темными. Постояли еще немного и направились по домам.

У матери в гостях сидела Алевтина, мать Терехи и Терешечки, – женщина исключительной вредности, да еще и преисполненная чувства собственной значительности. Она еще летом Шохину много крови попортила. Сначала просто трудодни занижала, но Шохин-то и читать, и считать умел, знал, сколько и за что положено.

– Чего это вы мне по один двадцать пять считаете? – возмутился в первый раз Шохин.

– А по сколько тебе считать прикажешь?

– Так это ж по полтора трудодня! Накладка сена на воз!

– Какая тебе еще накладка! Хиловат ты для накладки. Сгребание сена вручную.

– Нет, а почему четыре часа-то? Если я тут с пяти утра?

– Потому что не положено школьникам больше четырех часов работать.

– Здрасьте! И чего, сколько я ни отработаю, все будет четыре?

– Да знаю я вас – полдня пробегал небось! Так что скажи спасибо, что меньше не пишу.

Может, если бы Шохин с ней не препирался, она бы к нему потом не придиралась. Она не всем ребятам трудодни занижала – чуяла, кому можно, а кому нельзя. И матери еще пожаловалась:

– А что это, Алексеевна, парень твой таким скопидомом растет? Торгуется, как на базаре.

А мать что? Она с Алевтиной ссориться не хотела – попробуй с такой поссориться!

Конечно, его трудодни тоже подспорьем были в семье, но мать все равно больше зарабатывала на торфозаготовках, там зарплату платили, как рабочим. А школьников на торфозаготовки не брали до пятнадцати лет. Только Шохина трудодни волновали не ради лишнего полкило муки, а потому что они в школе соревновались, кто за лето заработает больше трудодней.

Так Сильвер на собрании колхоза даже произнес речь, вроде как с намеком на Алевтину, что очевидно несправедливая оценка труда школьников убивает в них дух социалистического соревнования, взращивает обывателей и подхалимов, подрывает самые основы коммунистического воспитания. Но Алевтине на основы коммунистического воспитания было плевать. Она и теперь с хозяйским видом повернулась к двери, смерила Шохина гордым взглядом и спросила:

– А что это, Алексеевна, парень у тебя с ребятишками играет, когда в доме ни дров, ни воды нету?

Шохин, заходя в дом, обычно и не спрашивал – сразу брал ведра и шел на колодец. И дрова с вечера приносил, не забывал. И не потому что заставлял кто-то, а просто – у матери и без того дел хватало.

А мать, чтобы Алевтине угодить, поддакнула, конечно:

– Правда, Саш, принес бы ты воду…

Ну уж нет! Вот кому Шохин угождать не собирался – так это Алевтине. Потому что ни обывателем, ни подхалимом себя не считал. И вообще обидно было: что она лезет? За своим бы Терехой смотрела, он бы поменьше ножами размахивал.

– Мне уроки надо готовить. Я дежурю завтра.

Мать сначала удивилась, конечно, но потом поняла, покачала головой укоризненно, губы поджала.

– С ребятишками играть – не надо было уроки готовить. А матери помочь – он дежурит завтра! Бездельника растишь, Алексеевна, и наглеца.

– А вам-то какое дело? – усмехнулся Шохин. – За своими сыновьями смотрите – они вон на людей с ножами бросаются…

– Саша! – не выдержала мать. – Помолчал бы.

– А ты с ним построже, – посоветовала Алевтина. – Батька бы ремнем разок-другой всыпал, и пропала бы охота и старшим грубить, и по улицам без дела шататься.

– Да батька мой вас бы и на порог не пустил, – ответил Шохин. – Пользуетесь, что мать ответить вам не может, потому что вы накладные на сено подписываете. Был бы батька – подавились бы вы своим сеном.

– Сашка!.. – ахнула мать. – Ты чего несешь-то?

Дата кон:

15 ноября 1949 года - 2

– Вот, Алексеевна, до чего ты его распустила-то! – торжествующе сказала Алевтина и поднялась. – А с сеном мы подумаем. Если каждому в подсобное хозяйство сверх плана сено продавать – так и колхозу ничего не останется.

Мать тоже вскочила, попробовала что-то сказать жалобное, да не очень-то умела унижаться, и просить не любила. Шохин понимал, что это она ради него – чтобы каждый день козьим молочком его поить, – но все равно противно было смотреть, как мать вокруг Алевтины лебезит, никакого молока не надо. Это все кролики проклятые – жрут и жрут…

А Алевтина свое драповое пальто с каракулем надела и на мать сверху вниз глянула. Как только дверь за нею захлопнулась, мать дернула Шохина за челку и подзатыльник дала, но без злости. И сказала горько:

– Чтоб ты так сено косил, как языком болтаешь!

Обидно стало: Шохин все лето работал, ни дня почти не пропуская. И наверное, мать говорила о своем собственном сене, а не о колхозном, и тут она, конечно, была не права… Но Шохин, сперва обидевшись, почувствовал вдруг себя виноватым, потому не стал отвечать.

Мать же, будто устыдившись брошенного упрека, помягчела сразу, глаза отвела, засуетилась:

– Садись, я вон щей наварила, так остыли, пока ты где-то бегал. И картошки спекла, и соленых грибков с луком порезала.

– Погоди, воды уж принесу, – хмыкнул Шохин.

И потом, когда Шохин сел за уроки, мать подошла сзади, обняла его, поцеловала в макушку.

– Мужичок ты мой, сиротинушка… Худущий-то какой, одни кости…

– Мам, не ной, а? Мешаешь.

– Учись, учись, сыночек. – Она отдернула руки, будто испугалась. – Я печку завтра сама стоплю, раз тебе рано в школу надо.

16 ноября 1949 года, среда

Владька, конечно, друзей не бросил, и с утра они шли в школу все втроем. В шесть часов много где не спали, а те, кто на ферме работал, так и вовсе давно ушли. Но все равно тихо было на улицах, пустынно. И надо же такому случиться – снова вдруг завыли собаки. Одна какая-то начала, а остальные за нею вой подхватили. Волки тонко воют, будто хором тоскливую песню поют, собаки – не так, они как бабы на кладбище воют, как с горя. Потому все внутри от их воя переворачивается.

– Ого! – Владька приостановился. – Чего это они?

– А шут их знает… – пробормотал Митяй, поежившись.

Шохин на всякий случай достал из кармана фонарик. Они пока по освещенной улице шли, но впереди-то была темнота.

Дальше двинулись помедленней, Владька стал часто оборачиваться.

– Чего оглядываешься? – спросил Митяй.

– Да как-то неуютно… – Владька тряхнул головой. – Будто кто-то в спину смотрит.

– Мне отец говорил, когда по лесу идешь и взгляд в спину чуешь, ни в коем случае не оглядывайся.

– Почему? – чуть не хором спросили Владька с Шохиным.

– Потому что. Если боишься – может такое примерещиться, что дорогу домой забудешь. Но это так, для тех, у кого кровь заячья. А если зверь за тобой крадется, он, если обернешься, броситься может сразу. Потому что зверю нельзя в глаза смотреть, он это вызовом считает.

Владька не стал умалять опыт дяди Артема, но заметил осторожно:

– Ты у отца переспроси про это, ладно? Потому что я читал, что к волку, например, спиной нельзя поворачиваться. Когда ты прямо на него смотришь – ты соперник, а когда спиной повернулся – ты жертва. И убегать нельзя тоже.

– Я спрошу, – пообещал Митяй. – Но вот если медведь – так он может просто из любопытства за тобой смотреть. А повернешься к нему, он убьет. Медведь не волк, от него не отобьешься. Но убегать – да, от медведя нельзя, догонит сразу. И от волка тоже.

– Это называется «инстинкт хищника», я читал, – подтвердил Владька. – От собак ведь тоже нельзя убегать.

– А еще лось тоже может броситься, если обернешься, – подумав, добавил Митяй.

– Лось? Это же корова лесная! – рассмеялся Владька.

– Лось не корова, а бык. Если гон там или если у него лосиха с лосенком – убьет запросто. Пока ты идешь спокойненько – он тебя пропустит. А в глаза посмотришь – значит, ты на бой его вызываешь.

Владька все равно оглянулся снова. Освещенная часть улицы кончалась, и Шохин зажег фонарик.

Поповский дом стоял темным, и фонарь возле школы, конечно, не горел – дежурным его зажечь и полагалось. И выключить потом, когда рассветет.

Владька оглядывался все чаще – и Шохину тоже мучительно хотелось оглянуться, но он сдерживался. Пока Владька не вскрикнул испуганно. Вскрикнул, развернулся на пятках и попятился, показывая рукой в конец улицы.

– Мать честна́я… Там… Я видел, видел ее!

– Кого? – Шохин тоже повернулся назад, и Митяй оглянулся.

– Это… Ребята, это была собака Баскервилей… Ну честно… – выговорил Владька шепотом. Если бы он кричал или что-то доказывал – можно было бы посмеяться. Но обычно он никогда никого не разыгрывал, и сейчас на самом деле испугался.

– Вот говорил мой отец, что нельзя оглядываться… – покачал головой Митяй. – Примерещиться что-нибудь может.

– Ты что, думаешь, что у меня заячья кровь? – обиженно спросил Владька.

– Не, Владь, я не про то. Примерещиться же и смелому может…

Смелости не было ни у Владьки в голосе, ни у Митяя. И, признаться, Шохин тоже чувствовал себя не очень уверенно.

– Да просто собака дорогу перебежала, – хмыкнул он, более стараясь придать смелости самому себе, а не товарищам.

– Она здоровая была. Как теленок, – покачал головой Владька.

– Это тени длинные, вот и показалось. – Шохин пожал плечами.

– Ну да. Наверное. Может быть… – нетвердо согласился Владька.

– Пошли. Чего стоять?

После этого оглянуться на ходу хотелось еще сильнее. И Шохин иногда нарочно поворачивался спиной вперед и светил фонариком в другой конец улицы. Потом впереди ему тоже померещилась собачья тень – далеко, докуда не доставал свет фонарика, – но он не стал пугать Владьку еще сильнее. Тем более что вовсе не был уверен, что видел именно собачью тень.

– Владь, а она светилась? – спросил Шохин, когда дошли до школьного двора.

– Кто?

– Собака Баскервилей.

– Не. Просто черная была.

– Значит, не она.

– Да я уже тоже сомневаюсь. Наверно, Мить, дядя Артем прав – нельзя оглядываться.

Митяй потянулся к выключателю на фонаре, но, когда его повернул, лампочка вспыхнула слишком ярко и, издав легкий хлопок, медленно погасла.

– Перегорела… – вздохнул Митяй.

– Ну ничего, – с преувеличенным оптимизмом сказал Владька. – Сейчас в школе свет зажжем, затопим печки и поменяем лампочку.

Таскать дрова в темноте было не только неудобно, но и неуютно. Шохин отдал фонарик Владьке, чтобы тот светил им с Митяем. Владька хотел обидеться – он мускулы каждый день тренировал, а его посчитали слабосильным, чтобы дрова носить. Но Шохин сказал, что фонарик тоже тренирует мускулы, и Владька с этим согласился.

– Даже есть такая специальная вещь, называется эспандер, – подтвердил он. – Чтобы тренироваться сжимать и разжимать кулак.

– Владь, и откуда ты так много знаешь? – искренне, безо всякого подвоха, а лишь с восхищением спросил Митяй.

– Понимаешь, в Ленинграде живут образованные люди, которые много читают. Вот на Фиву посмотри, например. И хоть я из Ленинграда уехал маленьким, я же все равно должен держать марку. Вот спросят меня: ты откуда родом? А я: из Ленинграда. А мне: да не может быть, в Ленинграде такие дуралеи не живут. Получится, что я родной город позорю. Приходится соответствовать.

Владька прочитывал все, что его тетя Шура из райкома комсомола привозила в Моховое. Шохин тоже брал у него некоторые журналы, например «Технику – молодежи». Но Владька все подряд читал, а Шохин выбирал интересное. Ну что хорошего в каком-то литье каких-то деталей, и совсем другое дело – про авиамодели или вертолеты. Впрочем, про сельхозтехнику Шохин тоже иногда почитывал, но больше мечтая, как, например, самоходная сенокосилка появится у них на МТС. Про электричество в Моховом тоже не все верили, а ведь сбылось…

Два раза за дровами сходили, а для кухонной плиты решили потом дров принести – ее не надо было растапливать, только для тети Поли все приготовить. Без фонаря не хотелось лишний раз выходить во двор.

– Нет, ну прав дядя Артем… – все бормотал Владька. – Нельзя было оборачиваться. Теперь куда ни гляну – везде собачьи тени мерещатся.

Шохин был с ним совершенно согласен – ему тоже казалось, что в темноте кто-то есть. И если волки в село заходили только в феврале, то собаке Баскервилей, например, было все равно, что зима, что лето. Понятно, что это не та самая английская собака Баскервилей, а что-то на нее похожее.

Идти вворачивать в фонарь новую лампочку собирались долго. Печки уже гудели вовсю, горел свет, и снова выходить на мороз и в темноту совсем не хотелось.

Тогда, отыскивая темы для разговоров, Шохин и спросил у Владьки про Алевтину.

– Понимаешь, получается, что, если бы я летом трудодни в колхозе не зарабатывал, а спокойно для себя сено косил, матери бы сейчас не надо было у правления это сено выпрашивать.

Владька недаром был комиссаром и идеологом, он даже на минуту не задумался над ответом.

– Ты, Сашка, правильно все сделал. Для того колхоз и нужен, чтобы работать всем вместе. Много бы ты один накосил?

– Ну, на зиму б одной козе точно хватило б.

– А колхозом на одного человека сена заготовили в десять раз больше. И в подсобное хозяйство сено колхоз должен продавать по госрасценкам. Потому что в колхозе все общее.

– Понимаешь, мать летом на торфозаготовках много работала, Алевтина на это и давит.

– Значит так. Есть минимум – сто трудодней за год. У твоей матери больше?

– Ну да, двести с лишком.

– А у тебя?

– И у меня за лето сто двадцать семь. И было бы больше, если бы Алевтина правильно считала.

– Вот и всё. Значит, вы оба полноправно в колхозе состоите. А на торфозаготовках все летом много работали, потому что это ведь тоже очень нужное дело – от нашего торфа ТЭЦ питается. Теть Шура говорит, что Алевтина в партии человек случайный, что таких гнать надо из коммунистов. Из-за таких гадюк, как она, и кажется, что колхоз несправедливое дело. Значит, она против советской власти действует и против колхоза. И начать вместо колхоза только для себя работать – это все равно что отступить перед врагом.

Вот умел Владька здорово сказать!

– Знаете, если мы сейчас лампочку не ввернем, скажут, что мы струсили… – вставил веское слово Митяй. – Время уже – половина восьмого.

– Давайте подложим в печки и потом сразу пойдем… – вздохнул Владька.

Так и сделали.

А когда накинули телогрейки, чтобы идти за лестницей, и распахнули дверь на крыльцо, так сразу столкнулись с запыхавшимся Комбатом. Он почему-то тут же остановился, положил руку на грудь и чуть согнулся – дышал тяжело, будто бежал от самого совхоза. И без шинели был, без портупеи – в одной гимнастерке неподпоясанной.

– Э-э-э… – протянул наконец Владька. – Георгий Николаич, вы бы внутрь зашли – холодина же…

Тот покивал, попытался изобразить свою всегдашнюю улыбочку, только вышло у него криво, фальшиво даже. Оглянулся и показал подбородком на дорожку к воротам – по ней Фива бежала, в сапожках на каблучке. Неудобно, наверное, в таких сапожках бегать, потому что получалось у нее медленно и, опять же, по-девчоночьи. Пальто на ней было только на плечи накинуто.

– Все в порядке, – выдохнул Комбат, когда она добежала до крыльца.

– Вы что же фонарь не включили? – сразу спросила Фива, взбежав на крыльцо.

– Так это… лампочка перегорела, – ответил Митяй. – Мы вот как раз шли ввернуть.

– Давайте обратно. Раскрыли двери – все тепло сейчас выйдет.

– Не, а вы чего, из-за фонаря, что ли, такую рань прибежали? – удивился Митяй, заходя в школу.

Фива ничего не ответила, а повернулась очень заботливо к Комбату.

– Георгий Николаевич, сядьте скорее, сядьте…

– Да все уже, Фива… Андреевна, я уже отдышался. Ничего мне не сделается. Я-то, дурак, не сообразил, что свет горит в окнах. Сейчас ввернем лампочку.

– Не надо. Куда вы в такой мороз в гимнастерке… И… нет от него никакого толку, от этого фонаря…

Последние слова она сказала полушепотом, с каким-то странным ужасом на лице.

– Да что случилось-то? – не выдержал Митяй.

Фива с Комбатом переглянулись виновато, и он сказал:

– Лена-письмоносица волка встретила. Прямо на улице. Под фонарем.

– И?.. – Владька побледнел вдруг и продолжить не смог.

Комбат нервно сжал рукой лицо, прикрыв ею глаза. Поморщился. И стало видно, что его бьет дрожь. Да такая, что зубы стучат. Шохин решил было, что волк Лену загрыз – как в той истории, рассказанной дядькой Митяя. Лена Петухова, письмоносица, была маленькой и худенькой, издали ее все принимали за девочку, хотя она была старше Владькиной тети Шуры – лет тридцати, наверное. И звали ее поэтому Леной, а не тетей Леной и не Еленой Петровной.

– Она в крик – а волк рычит и скалится, вообще не боится, – ответила за Комбата Фива. – Она сумку в него бросила, он и этого не испугался. Хорошо, что возле дома Веселовых дело было и что Лешка Веселов во двор покурить вышел. Так и он, и мать его, и тетка со двора выскочили, прогнали волка.

– Здесь не слышно было, – продолжил Комбат. – К нам сосед постучал, лыжи попросил – догнать волка. А я вышел на крыльцо и увидел, что фонарь не горит. Испугался.

– Это я испугалась, – сказала Фива. – Чуть босиком к вам не побежала.

– Значит, мне не померещилось… – упавшим голосом выговорил Владька.

И Шохин подумал то же самое.

– Волка видели? – насторожился Комбат.

– Это была… собака Баскервилей, – ответил Владька. – Я видел, как она улицу перебежала.

– Владик, поверь мне, собака Баскервилей существует только в книге Конан Дойла, – мягко сказала Фива. – Ну и в легендах английских крестьян.

А Комбат посмотрел на Владьку странно. Не насмешливо, не удивленно – с тоской посмотрел. И Шохин этот странный взгляд запомнил.

* * *

Искрится снег под ярким светом человечьего жилья, на широких утоптанных тропах никто не увидит следов зверя – но зверь идет осторожно, припадает к земле, жмется в тень оград, подгибает длинные лапы. Пахнет дымом, дым поднимается над жильем, дым стелется по земле, забивает запахи человечьих следов на широких тропах – дегтя, сушеной травы, овечьего навоза… Много следов и много запахов.

Зверь не боится света – как не боится запаха железа и дыма. Он каждое утро теперь выслеживает человечьих щенков, неизменно проходящих мимо него этой дорогой, но броситься не спешит – зверь должен подобраться к жертве бесшумно, так, чтобы прыжок его был верным. Там, где живут люди, трудно найти удобное для верного прыжка укрытие. Зверь ждет, когда человечий щенок пойдет мимо него один.

Нет, не щенок – взрослая самка вышла ему навстречу, однако мелкая, легкая: зверь был гораздо тяжелее нее. И он уже готовился к верному прыжку, ее крик лишь раззадорил его, и если бы зверь умел смеяться, то посмеялся бы над ее попытками сопротивляться.

Две взрослые человечьи самки и молодой здоровый самец испортили зверю охоту: он благоразумно повернул к лесу и ушел, не слишком торопясь, – люди не умеют быстро двигаться, особенно зимой. Им мешают их тяжелые шкуры и особенно кожаные наросты на ногах.

Человек проснулся от стука в окно – горечь неудачи, желчный вкус во рту… Нет, он не мог вернуться в постель так скоро. Или мог?

Он убьет зверя, пусть даже придется умереть вместе с ним снова.

Тому, кто однажды умер, страшно повторить это во второй раз. Но он повторит. Он не побоится – потому что гораздо страшней человеку ощутить во рту не горечь неудачи, а вкус человеческой крови. Лучше умереть.

Тогда, умирая вместе с распятым на воротах лагеря зверем, человек ждал смерти как избавления от мук, но черная пустота, на которую он уповал, оказалась еще страшнее. Потому что она была пустотой. Абсолютной и вечной. В ней не было ничего, ничего, даже самого человека. Даже самого зверя.

Иногда человеку казалось, что вокруг него и теперь абсолютная и вечная пустота.

16 ноября 1949 года - 2

* * *

В половине девятого рассвело, и лампочку вставили, когда ребята потянулись к школе. Все узнали о появлении волка в селе еще по дороге, если не дома, – в Моховом новости разносились быстро.

Каждый немного по-своему рассказывал, но в общем говорили одно и то же. Человек десять по следу пошли, кто на лыжах, кто так, – пока снега мало, можно и без лыж по лесу ходить. Два ружья взяли. Но тут в школе все сошлись на том, что не догонят, – волка иногда и на машине не догнать. Спутает следы, и поминай как звали.

Это был крупный черный волк. Очень крупный, по словам Веселовых. И кто-то даже обмолвился о странных ушах волка, похожих на рога…

Ткачева тихая сидела и перепуганная.

Первым уроком была литература, и Фива посвятила его истории написания Конан Дойлом «Собаки Баскервилей», потому что Владьке после этого многие поверили. В общем, развенчала Владькину версию от начала до конца.

– В стародавние времена человек был беззащитен перед природой, многого не знал и не мог объяснить, не было такой, как сейчас, медицины. Крестьяне в Англии жили в беспросветной бедности, не умели ни читать, ни писать, потому их темнота порождала множество суеверий и сказочных легенд. Сейчас этнографы и фольклористы изучают эти сказки и легенды, но верить в них, конечно, смешно.

– А зачем их изучать, если все это выдумки темных необразованных людей? – спросил Владька (подняв, конечно, руку, он с места никогда не кричал).

– Сказки, легенды, народные песни – это отражение поэтического воззрения простых людей на мир, на природу. Даже темные и необразованные люди стремятся к прекрасному, тянутся к знанию, хотят объяснить, пусть и наивно, непознанное, которое их окружает, – пояснила Фива.

Она рассказала несколько английских легенд об огромных черных собаках, о том, как церковники пользовались народными суевериями, чтобы внушать крестьянам страх божий, объявляя черных собак порождением дьявола и наказанием за грехи. Нестрашно совсем рассказывала, наоборот – после ее рассказов как-то несерьезно было верить в собак-призраков.

– В английских легендах есть такой персонаж – Баргест, якобы дух, который выходит из могилы и принимает облик черного пса, чтобы преследовать капризных детей. Хорошие и послушные дети его не интересуют. Это вам что-нибудь напоминает?

Все наперебой закричали: «Придет серенький волчок», и только Ткачева вспомнила Оле Лукойе.

– И не забывайте, у Конан Дойла собака была самой настоящей, преступник воспользовался глупым суеверием местных жителей, чтобы добиться своих корыстных целей, – закончила Фива, окончательно посрамив Владьку.

Тогда Шохин не придал особенного значения ее словам, он о них вспомнил потом, немного позже.

Комбат тоже отступил от правил и вместо рассказов о древнем Новгороде велел записать в тетради (для лучшего запоминания), как нужно вести себя при встрече с волками.

– Волки редко нападают на людей, – начал он. На этот раз без улыбочек.

– Ничего себе «редко»! – тут же перебил его Васята.

– Волки редко нападают на людей, – повторил Комбат, как будто боялся сбиться с мысли. – Но человек для волка – легкая добыча. Он не умеет бегать, как заяц, не имеет копыт, как лось или лошадь, а тем более зубов и когтей, как другой хищник. Потому, однажды попробовав человечины, волк начинает охотиться на людей целенаправленно, игнорируя другую добычу.

– Потому волки не съели Зинину собаку? – спросил Владька.

Комбат задумался ненадолго и кивнул.

– А если человек с ружьем, это тоже легкая добыча, что ли? – крикнул с места Митяй.

– Волк не знает, что такое ружье. От человека его отпугивает запах дыма, другие незнакомые резкие запахи: керосина, дегтя, скипидара, пороха. Человек для любого зверя пахнет очень сильно. Но когда зверь привыкает к этим запахам, понимает, что в них нет опасности, то перестает бояться. Зверя можно напугать звуком выстрела, но не всякого зверя. Волк – самый отважный зверь в наших лесах, он единственный осмеливается напасть на противника, который его сильней. А еще волк редко сдается, иногда сражается до смерти.

– Вы их будто уважаете, – пробормотал Шохин себе под нос, но в классе было тихо – все прислушивались к негромкому голосу Комбата, и слова Шохина прозвучали на весь класс.

– Своих врагов надо уважать, знать их сильные стороны не менее важно, чем слабости, – ответил Комбат невозмутимо и улыбнулся. А чего тогда так трясся-то, когда утром в школу прибежал?

В тетради записали много правил. Никогда не бежать от волка, отступать медленно и лицом к нему. Не смотреть волку в глаза. Если стая напала на группу людей – самых младших и слабых держать в центре группы. Громко кричать и ругаться. Бить по носу, лучше всего чем-нибудь тяжелым. Пускать в ход любое оружие, оказавшееся под рукой, кидать в волка камни и палки.

– Если волк зарычал – он вас не боится, – как всегда тихо говорил Комбат. – Если волк подался назад и прижал уши – через секунду он на вас бросится.

– А мертвой притвориться можно? – спросила Маруся Боярова.

Комбат глянул на нее с удивлением: вот уж кто из схватки с волком может выйти победителем, так это Маруся! Здоровей любого парня в классе!

– Увы, волк – не медведь, ложиться на землю и притворяться мертвым бессмысленно, – пояснил Комбат. – Медведь не любит падали, а волк падалью питается частенько. Но если другого выхода нет, то лучше всего свернуться в клубок, прижать колени к подбородку, спрятать лицо и закрыть руками голову. Если рядом люди, это может спасти вам жизнь. Можно попытаться влезть на дерево, но волки терпеливы, могут ждать сутками, когда вы слезете или упадете. Если чувствуете в себе силы – хватайте волка за шею и душите, наваливайтесь на него всем весом.

Комбат оглядел класс и вздохнул удрученно – наверное, решил, что тут никто волка весом не задавит.

– Главное при встрече с волком – не бояться, зверь почует страх и осмелеет.

– Легко сказать! – фыркнула Алиева. – Если он тебя сейчас…

– Надо преодолеть страх, – ответила ей Ткачева. – На войне же люди страх преодолевали.

Комбат покачал головой и зажмурился на секунду.

– Понимаете, тут надо не преодолеть страх, а именно не испугаться. На войне ни пуле, ни бомбе, ни снаряду нет дела до того, страшно вам или нет. А зверь поймет, почует, что вы боитесь, даже если вести себя очень смело. Ваш страх сделает его сильней, придаст ему уверенности.

– А как же тогда?.. – почти шепотом удивилась Ткачева.

Комбат пожал плечами и посмотрел на класс с тоской в глазах.

– Можно, например, разозлиться. Или представить, что все это происходит не с вами, а с кем-то другим, сильным и отважным героем, например. Или что это во сне, а потому бояться нечего.

– А если стая? Что тогда делать? – спросил Васята.

Вообще-то на лице Комбата было написано, что при встрече со стаей ни у кого из класса шансов остаться в живых нет. Шохину показалось, что он сейчас встанет и выйдет из класса. Но Комбат ответил:

– В первую очередь – встать спиной к чему-нибудь надежному. К забору, к стене, к дереву. Кричать, ругаться, топать ногами. Отбиваться изо всех сил. Левой рукой прикрывать шею, лицо. Ну а если упал – опять же, свернуться в клубок…

– Но ведь все равно разорвут… – сказал кто-то из девочек.

Комбат вскинул глаза.

– Всегда боритесь до конца. Никогда не опускайте руки, не сдавайтесь. Никогда. Спасение может быть самым невероятным, неожиданным.

Кто бы говорил «не сдавайтесь»!

– Если хотите, после уроков я прочту вам рассказ Джека Лондона, который называется «Любовь к жизни». Этот рассказ Владимиру Ильичу Надежда Константиновна читала, когда он был прикован к постели. Рассказ понравился Ленину чрезвычайно, он как раз о том, как человек борется с природой, борется до конца и побеждает.

Все, конечно, захотели. Фива часто читала им после уроков, а Комбат – еще ни разу.

Алгебру Сильвер не отменил, но перенес на последний урок, вместо черчения. А на третьем уроке вместо алгебры рассказал и тоже велел записать в тетради новые правила безопасности для школьников.

– Мы решили начинать уроки в десять утра, – объявил он перво-наперво. – Чтобы ребята, которым далеко до школы, не выходили из дома затемно. Но больше потому, что в половине десятого с фермы в Моховое идет подвода, она будет заезжать и во Вторушины.

Все, конечно, обрадовались и даже прокричали «ура», но директор вздохнул и покивал снисходительно.

– Дурачье, чему радуетесь? Теперь пятый урок будет заканчиваться в три часа. И до темноты останется чуть больше часа, чтобы на горке покататься. Шестого урока во вторник не будет. Пока. Дежурить теперь будете по трое и, соответственно, чаще.

Правил Сильвер успел придумать много. Понятно, в лес не ходить.

– Не, а за хворостом? – возмутился Митяй.

– Только со взрослыми и большими группами. Желательно днем.

Многие после войны печи в домах переложили, добавляли подтопки с плитами, чтобы готовить было удобней. Вот хворостом обычно плиту и топили, из-за маленькой топки, чтобы хорошие дрова не расходовать и не пилить мелко.

– После наступления темноты поодиночке не ходить ни в коем случае! И лучше ходить не по двое, а группой. Провожать друзей с таким расчетом, чтобы никому назад возвращаться в одиночку не пришлось. На ферму возвращаться через Вторушины, всем вместе, ждать, если кому-то надо задержаться. И без нужды не задерживаться, слыхал, Рыжов?

– А мелкашки дадут, чтобы Вторушиных провожать? – спросил Шохин.

– Разумеется нет, – едко ответил Сильвер, наклонив голову набок. – Ты, Шохин, может, стрелять умеешь?

– Если бы научили – умел бы, – хмыкнул тот.

– Винтовка, даже мелкокалиберная, это не игрушка. И детям оружие выдавать не положено ни под каким предлогом. А вот ломик-гвоздодер у нас в хозяйстве имеется. И две кирки есть – их и будете брать.

Он нарочно сделал ударение на слове «детям», чтобы еще обидней стало. Впрочем, что с Сильвера взять, он и Фиву называл деточкой, когда никто из ребят не слышит.

– Старайтесь надевать плотную одежду, у кого есть возможность. Полушубок трудней порвать, чем телогрейку. И обязательно поплотней кутайте шею. В прошлом году мальчику, на которого напал волк, это спасло жизнь. Лучше всего поднять воротник и сверху обмотать его шарфом или платком. У кого ушанки – уши лучше держать завязанными под подбородком. Девочкам тоже вместо платков хорошо бы ушанки надевать, у кого есть.

Шохин оглянулся на Владьку – мол, слыхал про мальчика? Не станет же Сильвер распространять нелепые слухи. Тогда Владька и решился задать мучивший его вопрос:

– Иван Михайлович, а вот в райкоме говорили, что нападение волков на людей – это нелепые слухи и распространяют их враги, чтобы посеять панику. Вот и как понимать тогда эти новые правила?

– Что-то я не вижу никакой паники… – проворчал Сильвер. – Как раз наоборот: все спокойно и четко выполняют новые правила. На самом деле, Седых, не нужно путать слухи и разумную предосторожность. Случаи нападения волков на людей, особенно на детей, действительно отмечены у нас в области, об этом не трубят во всех газетах и по радио, а создают охотбригады из профессиональных егерей, которые борются с волками. Ну и мы, учителя, делаем все возможное для вашей безопасности.

– А с нами что будет? – спросила Надька Коган.

– За вами в субботу будут присылать подводу. Если у совхоза будет такая возможность. Если нет – постараемся вам помочь, но обещать я ничего не могу, у колхоза лошадей еще меньше, чем у вас. Я понимаю, девочки, как хочется провести дома выходной, но рисковать ради этого жизнью не стоит, уверяю.

– А кино в субботу привезут или отменят? – спросил Рыжов.

– Думаю, привезут. Киномеханик едет на машине, а на машины волки пока еще ни разу не нападали.

В столовой идейный Владька предложил установить дежурства по Вторушиным и по селу – патрулировать улицы. Предложение всем понравилось, даже девчата сказали, что тоже согласны ходить в патруле.

– Я думаю, можно и девчат к этому допустить, но чтобы обязательно вместе с ребятами, – кивнул Владька. – Потому что чем больше человек, тем волку страшней нападать.

Но когда на химии идеей поделились с Сильвером, он опять поглядел на класс наклонив голову и сказал:

– Сидите дома, молодцы. Чтобы взрослым не пришлось патрулировать улицы, защищая ваш патруль от волков. Я ясно выразился?

– Нет, неясно! – возмутился Шохин, хотя намек Сильвера был понятным. – Почему это наш патруль надо от волков защищать?

– Потому что дети – наше будущее и без защиты мы их оставить не можем, – ответил Сильвер и далее продолжать не стал.

После уроков почти все слушали обещанный Комбатом рассказ, только Рыжову пришлось вести своих на ферму, – и Шохин нисколько не пожалел, что остался. В конце, где человек выпрашивал у матросов сухари, все почему-то посмотрели на Владьку, и он, когда рассказ кончился, честно признался:

– Со мной было похожее. Я тоже боялся, что еда кончится. Но я никого не ненавидел, честно. И я не выпрашивал еду ни у кого, мне сами почему-то давали, а я прятал, да. Копил. Я, ребята, честно скажу: если у меня под рукой нет куска хлеба или сухаря, я не могу заснуть. Я не коплю их, нет. Просто надо, чтобы в руке был сухарь, тогда я засыпаю спокойно.

Владька говорил так, словно оправдывался. Словно боялся, что над ним будут смеяться, – но никто смеяться над ним и не думал.

И тут Ткачева вдруг сказала:

– Все же на этом китобойном корабле матросы были нечестные люди, раз смеялись над этим человеком.

Как будто подслушала мысли Шохина! Он даже не стал говорить, что китобойных кораблей не бывает – только суда.

– Они же без злобы смеялись, просто, – возразил ей Васята.

– Ну и что? Ведь смеялись. Мне кажется, у нас люди все-таки отзывчивей, добрее.

– Потому что у нас человек человеку друг, товарищ и брат, – подтвердил Владька. – И теперь я в этом еще больше уверен.

Наверное, он все-таки боялся, что над ним посмеются. Вот такой он был – Владька. Боялся, а все равно признавался в своих слабостях честно. Шохин ни за что бы про себя такого, над чем посмеются, не стал бы говорить.

– У вас, ребята, очень хороший, дружный класс, – сказал Комбат. – Это дорогого стоит.

Конечно, по дороге домой девчата снова хотели перебежать на другую сторону улицы. Хоть и было светло, но пасмурно – наползли снежные тучи, и ветер поднимался, гнал поземку по земле, сдувал снег с крыш.

– Куда собрались? – прикрикнул Шохин. – Сказано было: ходить гуртом! Щас волк как выскочит, как выпрыгнет!..

– Очень глупо, Шохин, – ответила Ткачева, развернувшись к нему лицом.

– Не понял… Что такого глупого я сказал?

– Шутить над этим глупо и некрасиво. Потому что люди могут погибнуть, и ничего смешного в этом быть не может.

Она так же резко развернулась обратно и пошла впереди всех.

– Эй, Ткачиха, повариха, сватья баба Бабариха… Погодь, дура, не ходи одна вперед! Сказали: самых слабых держать в центре группы.

– Я вовсе не слабая, не надейся, – ответила Ткачева, не оглядываясь.

– Танюш, правда, лучше всем вместе идти, – заныла Алиева. – С ребятами. Не съедят же они нас…

– Пусть Шохин тогда идет от меня подальше.

– Боишься? – рассмеялся тот.

– Нисколечко. Был бы ты человек, я бы тебя послушала.

– А я зверь, по-твоему, что ли? Оборотень?

– Ты добрым только прикидываешься, чтобы какую-нибудь подлость сделать. Значит, оборотень ты и есть.

– Ладно, – согласился Шохин. – Я впереди пойду, а ты, как женщинам и детям положено, в центре группы.

Когда Надька Коган и Васята собрались поворачивать к себе, Митяй сказал, что двое – это вовсе не группа и что надо их всем вместе проводить. А после них и Любку Дергач тоже. Так и решили на будущее: всем вместе ходить и провожать каждого до дома.

Пока туда-сюда ходили, повалил снег, метель началась нешуточная – в трех шагах впереди ничего не видно. Тут даже Ткачева ломаться перестала – шли впятером, сбившись поплотнее, и смотрели хорошенько по сторонам. Наступления сумерек не заметили – был день серым, стал еще серей. А пока постояли-поговорили у калитки бабы Клавы, в конце улицы уже зажегся фонарь.

19 ноября 1949 года, суббота

Три дня гадали, не отменят ли кино. С тех пор как с торфозаготовок на завод пустили узкоколейку, можно было по воскресеньям ездить в заводской клуб, где кино показывали каждую неделю и один фильм крутили по нескольку раз, чтобы все могли посмотреть. Но все равно на завод ездили не часто – считай, на это весь день уходил.

В субботу за октябрьскими подвода пришла в половине первого, и правил ею парень с двустволкой за плечом. Сильвер пение отменил совсем, сразу, – сказал, что детям требуются подвижные игры на свежем воздухе, а в последние дни уроки заканчивались поздно, темнело же рано. И еще объявил, что, несмотря на волков, кино все равно привезут. Октябрьские не завидовали – киномеханик из Мохового ехал прямиком в совхоз, и у них тот же фильм показывали в воскресенье.

Фильм прокручивали дважды, называлось это «сеанс» – в четыре часа и в шесть. И, если картина была интересная, многие смотрели по два раза, а некоторые особенные фильмы ребята бегали смотреть и по третьему разу, в совхоз. А «Молодую гвардию», например, посмотрели еще и в четвертый раз, нарочно на завод поехали.

Помахав рукой вслед октябрьским, пошли кататься на горку. Но Шохину почему-то было скучно, хотя вроде бы и народу собралось немало: и Вторушины остались до кино на горке, и ребята с фермы.

Когда начинали кататься, некоторое время еще была видна подвода октябрьских на дороге. Шохин съехал один раз, быстро поднялся наверх и, пока ждал своей очереди, смотрел, как октябрьские подъезжают к краю леса.

– Видишь, да? – спросил запыхавшийся Владька.

– Да на что там смотреть-то? – Шохин отвел глаза от подводы и только тут заметил, что через поле к лесу снова идет Комбат: в телогрейке, с ружьем и тяжелым вещмешком за плечами.

Подбежал Митяй и тоже посмотрел вслед Комбату.

– И на кино не остался… – вздохнул Владька.

– Может, вернется. Хотя бы к шести часам, – предположил Митяй.

– Он ни разу не ходил смотреть картины про войну, – ответил ему Шохин. – Я недавно подметил. Вот гляди: «Весну» он смотрел, «Драгоценные зерна» смотрел, даже «Первоклассницу» и «Золушку» для маленьких детей смотрел! А на «Подвиг разведчика» не пошел, и на «Молодую гвардию» не пошел! И сегодня опять не пойдет, вот увидишь. Почему, спрашивается?

– Думаешь, противно ему на нашу победу смотреть? – догадался Митяй.

– Необязательно, – сказал Владька. – Многие, кто с фронта вернулись, про войну не смотрят.

– Мой батя смотрит, и очень даже ему «Подвиг разведчика» понравился, а про «Молодую гвардию» он когда посмотрел, весь вечер водку пил им за упокой и плакал даже. И сегодня пойдет.

Картина была мировая! Просто поразительная оказалась картина! С самого начала, с медведя в зимнем лесу, так похожего на тот лес, до которого рукой подать, Шохин сразу будто на себе прочувствовал и зимний холод, и боль, и одиночество летчика-героя. И потом, когда Мересьев в полном отчаянье лежал в госпитале, тоже чувствовал отчаянье – и обиду! Так и хотелось крикнуть: «Ну же! Ты ведь герой! Что ты лежишь? Сделай же что-нибудь!»

А когда на вопрос про ботиночки Мересьев ответил, что у него нет ног, Шохин едва не задохнулся от счастья – это, наверное, был самый замечательный момент, минута полного торжества. Владька даже схватил Шохина за руку, когда на аэродроме все ждали, сядет Мересьев или не сядет, – в зале полная тишина стояла в эту минуту, никто не дышал, а потом так и выдохнули все вместе, а Владька даже пискнул от радости.

Решили, конечно, на второй сеанс остаться – но пришлось на полу сидеть, потому что в шесть часов еще больше народу пришло, и многие с первого сеанса остались – некоторые и стояли, потому что места не хватало. Тереха тоже заявился – к четырем приехать не успел, а на семиклассников глядел свысока, будто на «взрослый» сеанс с работы пришел. Чинно сел рядом с матерью. Тут Рыжов и напомнил, что вроде «поговорить» с Терехой собирались, вот он за материну юбку и спрятался. Все посмеялись, только Терешечка за брата вступился – сказал, что это мать ему велела рядом с нею ходить. Потому как если Тереха кого-нибудь порежет, ее и из партии, и из правления могут выгнать – и будет тогда Тереха на ферме вкалывать, вместо того чтобы в десятилетке учиться. Все снова над Терешечкой посмеялись и объяснили, что если Тереха кого-нибудь порежет, то он в колонии, а не на ферме вкалывать будет.

Полчаса между сеансами взахлеб обсуждали увиденное – и Владька, и Митяй тоже были совершенно потрясенные.

Шохин одной фразы с первого раза не расслышал, а она почему-то показалась ему очень важной. В лесу, когда надежды на спасение почти не осталось, Мересьев что-то сказал тихо-тихо, неразборчиво. На второй раз Шохин эту фразу понял: «А все-таки не плен».

И вот что удивительно: ведь знаешь, что в конце Мересьев посадит самолет, что все кончится хорошо – а все равно страшно. И радостно потом, что посадил.

Ну и самый конец, конечно, еще лучше запомнился, про моряков, которые в шторм не ложатся на дно, а гребут против ветра и побеждают. Здорово это было сказано, по-настоящему здорово!

После кино расходиться было нестрашно – всей улицей, считай, домой возвращались: и мать, и Владькина тетя Шура, и Митяя отец с матерью и сестрами, и соседи – волка, случись он по дороге, и затоптали бы! Фиву провожал Сильвер с невесткой и внуками, а Тереха угрюмо плелся за матерью.

Митяй все про медведя вспоминал, как Мересьев его застрелил, а Владька – про съеденную шишку.

– Нет, вы представьте только! Восемнадцать дней! И не летом, когда и ягоды есть, и грибы, когда не замерзнешь ночью, – а зимой, когда вообще ничего нет, вообще ничего! И ведь не замерз от голода!

– Владь, а я думал, замерзают от холода, – заметил Шохин.

– Ну, и от холода, конечно. Но у нас так говорили: замерз от голода. Потому что голодному человеку в мороз не хватает сил согреться.

– Слушайте, а айда завтра в совхоз, еще раз посмотрим, а? – предложил Шохин.

– А обратно?

– Можно там ночевать остаться, у Васяты, например, как летом у него ночевали. Пожрать с собой возьмем и с октябрьскими в понедельник вернемся.

– Батя не пустит, – сразу сказал Митяй.

– А мы тетю Шуру к нему подошлем, – ответил Владька.

Шохин уже давно разрешения у матери не спрашивал – просто говорил, куда пойдет и когда вернется.

* * *

Лес замер, замерз. Морозная ночь приползла с севера, сжала весь мир в ледяных зубах, острых и тугих, как челюсти капкана: ничто не шелохнется, не издаст ни звука, не вздохнет, не вздрогнет. Будто мертвый стоит лес в новолуние.

Зверь не нарушит безмолвия: скользит бесшумно по белой земле черной тенью, нюхает воздух, всматривается лунными глазами в темноту. Он здесь хозяин, морозная ночь – его время.

Хитрый человек приносил на поляну падаль. И в другие места приносил тоже. Глупая стая шла на запах, по-щенячьи радуясь поживе, и не смотрела на зверя. В падали не было отравы, под ней не пряталось остро пахшее железо капкана, но зверь чуял опасность: потому что человек хитер. И пахло от него не только дымом и железом – от него пахло порохом.

Человек притаился в норе под снегом, и еле заметный ветерок дул ему в лицо. Зверь смотрел ему в спину и нюхал ветер, а стая резвилась в темноте и рвала зубами мерзлое мясо. Пока не раздался выстрел и не завизжал матерый. Стая бросилась врассыпную, а после второго выстрела матерый замолчал навсегда.

Зверь не побежал прочь, он не боялся выстрелов. Он ждал, когда хитрый человек покинет свою нору и отложит ружье на снег. Зверь умеет ждать. Потому что там, под скверно пахнущей человеческой шкурой, спрятана нежная и податливая плоть с восхитительным вкусом. Это был слабый и больной человек, зверь видел это так же безошибочно, как стая безошибочно находит в стаде овец самую слабую и больную.

Человек сдирал с матерого шкуру и не чуял зверя за спиной. Зверь умеет подобраться к жертве бесшумно. Зверь знает, когда прыжок будет верным.

Прыжок был верным. Не на шею, как сделал бы глупый волк, а на руку, сжимавшую стальной клинок, – единственное преимущество слабого и больного человека перед сильным и здоровым зверем. Прыжок был верным и тяжелым, он опрокинул человека в снег. Но… Человек не выронил клинка. Он перехватил его другой рукой.

В пасть лилась горячая, пьянящая солоноватая кровь, когда клинок по рукоять вошел ему в глаз, вмиг отбросив зверя в черную пустоту небытия.

Пустота была абсолютной и вечной. В ней не было ничего. В ней не было человека. В ней не было зверя. Ничего – ни чувств, ни мыслей, ни времени.

Лес замер, замерз. Морозная ночь приползла с севера, сжала весь мир в ледяных зубах, острых и тугих, как челюсти капкана: ничто не шелохнется, не издаст ни звука, не вздохнет, не вздрогнет. Будто мертвый стоит лес в новолуние.

Зверь не нарушит безмолвия: скользит бесшумно по белой земле черной тенью, нюхает воздух, всматривается лунными глазами в темноту. Он здесь хозяин, морозная ночь – его время.

Знакомый звук незаметно вплетался в тишину – и в глухом темном углу памяти всколыхнулась надежда, пока непонятная, но крепнущая с каждой секундой: человек в серой форме с двумя молниями на лацкане появлялся иногда с таким же рокотом… Хозяин. Хозяин! Зверь бросился на звук, который становился все громче и уверенней, разорвав тишину в клочья. Впереди появился просвет меж деревьев – широкая человечья тропа, с расчищенным и утоптанным снегом, бежать по которой проще и быстрей, навстречу рокоту, заполнившему теперь весь мир…

И зверь уже видел впереди бьющий в глаза свет фары, как вдруг машина на трех колесах юзом пошла поперек широкой тропы и съехала в снег, рокот смолк, а луч света уперся в землю.

Это был человек, но не в серой, а в синей форме с красными нашивками на воротнике. От трехколесной машины воняло бензином, а от человека – перегаром. Так сильно, что зверь не сразу различил еле слышный запах пороха… Человек не видел зверя – старался вытолкнуть застрявшую в снегу машину обратно на широкую тропу. Запах пороха надежно прятался в кожаной кобуре. Зверь сошел с тропы в тень леса, замедлил шаг – он знал, когда прыжок будет верным. И на этот раз не промахнулся: человек пригнулся, и тяжелые челюсти сомкнулись на голой шее, чуть пониже затылка – человек даже не вскрикнул. Теплая кровь недолго лилась в звериную пасть, но зверь уже тащил за собой неподвижное мертвое тело – подальше в лес, туда, где никто не помешает ему до отвала насытиться чуть солоноватой плотью…

Человек открыл глаза и встряхнул головой – он стоял на дороге, пошатываясь. Без лыж. Запястье правой руки было перетянуто носовым платком, рука висела на косынке. Ружья не было. Вещмешка тоже. Тошнило. Так сильно тошнило, что слюна стала вязкой и соленой. Соленой… Человек вдохнул поглубже – раз, другой, третий, – сдержал рвоту. Дурнота отступила от свежего морозного воздуха.

Хотелось кричать.

Этого не может быть, такого не бывает… Люди не превращаются в зверей, это сказки.

Но вкус сырого солоноватого мяса до сих пор чувствовался во рту, и ощущение сытой сонливости не проходило.

Человек вернулся к месту охоты на рассвете – идти пришлось не меньше десятка километров. Стая ворон шумно поднялась в воздух и расселась на ветках сосен, поглядывая на человека сверху вниз, – они клевали разрубленные на куски тела двух волков. Двустволка осталась на месте – аккуратно приставленной к дереву. Две шкуры, серая и черная, были свернуты и убраны в вещмешок. Топорик лежал возле прибитого к дереву мороженого мяса, изрядно погрызенного волками. Рядом валялись лыжи.

Человек посмотрел на разрубленные волчьи тела – их было два, совершенно точно два! И шкур тоже было две. Значит, он все-таки убил черного зверя? Может быть, нападение на милиционера ему просто привиделось?

Человек забрал прибитое к дереву мясо с собой – на это место волки не вернутся, – надел лыжи, закинул за плечо вещмешок, двустволку и направился в сторону дороги. Он очень устал…

20 ноября 1949 года, воскресенье

До совхоза доехали на машине киномеханика, с ветерком, – промерзли в кузове до костей от этого ветерка, хоть всего за полчаса добрались. Одно дело – пешком топать, и совсем другое дело – неподвижно сидеть или стоять: мороз сразу прохватит. Кабина от ветра бы прикрыла, но спереди кузова лежало хозяйство киномеханика, и тот, зная любопытство сельских пацанов не понаслышке, долго грозил пальцем и повторял:

– Вот троньте что-нибудь! Вот сломайте! Лучше к брезенту вообще не приближайтесь!

Будто они не понимали, что если сломать что-нибудь важное, то кино отменят. Хотя рассмотреть, что́ лежит под брезентом, конечно, очень хотелось.

Сидеть в кузове было бы потеплей, но ведь скучно – ничего почти не видно, – а потому почти всю дорогу стояли и глазели по сторонам. Владька, даром что носил очки столько лет, опять первым разглядел Комбата – тот на лыжах шел навстречу грузовику вдоль дороги.

– Смотрите, а что это он руку так странно держит? – удивился Владька.

В самом деле, правая рука Комбата была подвешена на косынку (или, может, на шерстяной платок). Потом, когда подъехали поближе, стало видно, что и платок, и рукав телогрейки, и весь ее перед пропитаны кровью, но уже запекшейся, бурой.

Водитель остановил грузовик, когда поравнялся с Комбатом, спросил, не надо ли помочь. Но Комбат заулыбался только, поздоровавшись и с водителем, и с ребятами.

– Да пустяки это! – ответил, кивнув на руку.

– Хоть взял? – спросил водитель.

Комбат в ответ показал ему два пальца, сняв для этого рукавицу. Водитель присвистнул. И непонятный их разговор почему-то напомнил книги про шпионов…

– А вы куда, ребята? – спросил Комбат.

– В совхоз, еще разок кино хотим посмотреть, – ответил Шохин с вызовом: кому-то, может, такие фильмы поперек горла, а некоторым очень даже нравятся.

– Хорошая картина? – улыбнулся Комбат.

Владька показал поднятый большой палец:

– Мировая картина! Мы вчера два раза смотрели и решили еще раз посмотреть.

– А как обратно пойдете?

– Мы завтра утром с октябрьской подводой приедем, – ответил Митяй.

– Смотрите, даже не думайте по темноте одни возвращаться!

– Да не, мы точно завтра, – отмахнулся Митяй.

На въезде в совхоз у дороги поставили большущий деревянный щит с красивой резной надписью «Совхоз „Октябрьский“» – осенью его еще не было.

– Глядите! – восхитился Владька. – Как здорово октябрьские сделали! Вот въезжает кто-то незнакомый в совхоз, видит такую красоту и сразу понимает: ага, тут люди свой совхоз любят, гордятся им. А если кто-то заблудился, то гадать не надо, куда вышел, – в совхоз «Октябрьский».

На центральной улице, перед клубом, где остановился грузовик, играло радио – передавали концерт. И надо же – никто его не слушал, не стоял под репродуктором, а, наоборот, кто на улице в это время был, то шел спокойненько по своим делам, будто радио вовсе молчало.

– Ничевось, у нас тоже будущим летом радио проведут, – проворчал ревниво Митяй. – Ишь, им оно уже надоело…

– Да нет, не надоело – просто привыкли, – пояснил Владька. – А все равно приятно: идешь ты по улице, а тебе песни хорошие поют.

Васяту нашли у него на дворе, он колол дрова для матери. Обрадовался, конечно, и насчет ночевать не возражал. Летом они ночевали на повети, зарывшись в сено, – хоть ночь и была холодная, но по-летнему холодная, а не по-зимнему. Однако Васята сказал, что это ничего, – в тесноте, да не в обиде. Второго колуна у него не было, но был еще топор, и вчетвером, по очереди, дров ему быстро накололи.

Не утерпели – рассказали Васяте про фильм, с начала и до конца. Все равно же смотреть интересней, чем рассказы слушать.

Дата кон:

20 ноября 1949 года - 2

До кино оставалось часа два, больших горок в совхозе не заливали, только ставили деревянную катушку для малышей. Но зато было развлечение поинтересней – игра в царя горы. Невысокий холмик со всех сторон заливали водой, нужно было всего лишь на него взобраться и удержаться наверху как можно дольше, пока тебя не сбросит следующий победитель. По воскресеньям в царя горы играли взрослые парни, а малышня резвилась там в будние дни. Девчата только смотрели – не женская была игра.

Васята сразу предупредил, что уши на шапках надо опустить, а лучше завязать – чтобы башку об лед не разбить, когда сверху навзничь падаешь. Ну и если, конечно, кто-то нос расквасить боится, то лучше не играть. Понятно, расквасить нос никто не побоялся.

«Гора» стояла за клубом, и на ней уже резвились с десяток парней постарше семиклассников – знакомые были почти все, раньше тоже учились в Моховом. Семиклассников в игру пустили, хотя и поостерегли, что спуску не дадут. Да иначе и не интересно было бы. Только Илюха Серов ругался, что нечего с мелюзгой связываться, – коленку разобьют и побегут жаловаться. Он старше-то был всего на два года, а школу закончил только весной – и туда же!

Он и раньше Шохину прохода не давал – они почему-то сразу друг друга невзлюбили.

– Кто это тут мелюзга? – пробасил Митяй, шагнул к Илюхе поближе и поглядел на него сверху вниз. Илюхе шел семнадцатый год, он, конечно, здоровый был – крепкий, широкий в плечах, и Митяй рядом с ним выглядел как гусенок-переросток против боевого петуха. Но ведь выше был!

– Кто это жаловаться побежит? – встал рядом с Митяем Владька.

Это они так Шохина защищали – иначе, слово за слово, Шохин бы обязательно в драку полез. Не в первый раз.

Но октябрьские сами Серова окоротили и сказали, что чем больше ребят, тем веселей играть.

Игра неожиданно оказалась азартной. Попробуй поднимись на самый верх по ледяной накатанной горке! Да в валенках! Да еще когда по пути тебя норовят спихнуть вниз! У Шохина поначалу и до середины добраться не выходило, отчего еще больше хотелось не уступить октябрьским, добиться победы. Васята небось с малолетства в царя горы играл, потому и успел побыть «царем» раза четыре за полчаса.

Смотрели на игру в основном девушки и ребятишки помладше, но и взрослые иногда останавливались. Девушки за своих болели, выкрикивали иногда что-нибудь, подбадривали, а иногда и взвизгивали от страха.

В первый раз добравшись до вершины, Шохин задержался там не больше чем на секунду, даже не успел крикнуть, что он царь горы, – столкнули тут же! Но и маленькая победа вселила надежду: не так все было безнадежно! И хотя хлопнулся он на лед со всей дури, едва успев подставить руки, но боли в таких играх и не замечаешь обычно – от нее только злости прибавляется, задора. На второй раз он уже успел проорать «Царь горы!» и даже потрясти над головой кулаками – сбили подсечкой, сбоку, и вниз Шохин съехал с хохотом, мягонько, на боку.

Когда скатывался, заметил среди взрослых девчат Ткачеву, Алиеву и обоих Коганов, Надю с Кирюшкой. Ткачева, наверное, с младшим братишкой была, Алиева – с двумя.

Дальше еще веселей пошло – свои девчата не дали пропасть, кричали громче остальных:

– Колыванов, давай! Еще выше!

– Васята, молодец!

– Шохин, вперед!

– Владька, ты самый ловкий! Давай, Владька!

И звонко кричали «ура», когда кому-нибудь из них удавалось объявить себя царем горы. Ну и визжали, конечно, когда кто-то из семиклассников слишком здорово падал.

Это вдохновляло и, пожалуй, добавляло азарта. Шохин стал «царем» в пятый раз и продержался на вершине так долго, что девчата начали считать секунды – до шести досчитали, когда его сдернули с вершины за ноги и он навзничь полетел вниз. Вроде бы дергал Илюха Серов, но ручаться Шохин не стал бы, видел только краем глаза. Ткачева вскрикнула громче всех и лицо руками закрыла – Шохин уже вскочил давно, а она так и стояла, рукавички к лицу прижав. Он даже крикнул ей:

– Эй, Ткачиха! Повариха, сватья баба Бабариха! Раскрой уже глаза, глупая!

И кинулся вверх с удвоенной силой.

В общем, до начала кино наигрались вволю. А уж как хорошо было снять шапку по дороге в клуб, остудить горячую голову! Конечно, потом заболели разбитые локти и коленки, да и в голове гудело, но все равно игра того стоила.

Владька, тоже снявший шапку, сразу сказал:

– Надо и у нас такую горушку залить. Уж больно игра веселая! И полезная.

– Чем это она полезная-то? – Митяй утер пот со лба.

– Как чем? И ловкость тренируется, и сила, и воля. И смелость еще.

– Ну, смелости тут не много надо. – Шохин шмыгнул носом.

– Не скажи, – возразил Владька. – Ведь страха же не чувствуешь, правда?

– Нисколько не чувствуешь, – подтвердил Шохин, а Митяй кивнул.

– И боли не замечаешь, верно? – продолжал Владька.

– Ну да.

– А почему? Потому что кураж. Помните, Комбат про волков говорил, что нельзя их бояться? Вот если против волков с таким же куражом выходить, то и страха не будет.

Умный все-таки был Владька, всегда в корень смотрел!

Клуб, конечно, в совхозе был хорош – но в Моховом строили еще лучше. Ткачева, как и остальные девчата из школы, смотреть кино шла с родителями и с братом. Понятно, октябрьские бывали дома только в выходной, скучали, наверное, по своим – а девчата всегда по дому скучают больше ребят. Владька говорил, что такова их женская природа.

У Ткачевой отец, сразу видно, был из совхозного начальства, хотя вроде бы и не выделялся ничем. Просто с ним все здоровались и смотрели с уважением. Ну, еще шапка у него была хорошая, а у ее матери – пальто, а не полушубок и не телогрейка, и сапожки, как у Фивы, с каблучком. Это царапнуло почему-то, задело: вот чего Ткачева такая гордая! Но Шохин решил, что плевать хотел на ее гордость.

Ну и в зале, когда расселись, больше думал о фильме, когда на Ткачеву поглядывал: она еще фильма не смотрела, еще не знает, как все обернется! То ли завидовал, то ли наоборот – жалел ее. И ведь даже если захочет, во второй раз уже не сможет посмотреть. Как и все октябрьские. Разве что в райцентр поедут, от них в райцентр ближе, чем на завод.

И пока шла картина, Шохин все время старался представить, что сейчас Ткачева чувствует, что думает. Заметит ли важное, расслышит ли «А все-таки не плен», обрадуется ли так же, как он, вопросу про ботиночки? Поймет ли женским своим умом главную суть фильма? Ну, не только, конечно, про Ткачеву так думал, но и про всех, кто в первый раз смотрит картину.

После кино Васята предложил остаться в клубе – кроме танцев под аккордеон, там играли в шашки и в домино, еще можно было почитать в читальном зале, но там, Васята сказал, в основном газеты были и журналы. И кружки́ у них были, но не в воскресенье: хоровой и танцевальный.

Ткачева, Алиева, Надька Коган и еще одна девчонка, Лика Петрова, одноклассница Илюхи, тоже остались, но их, конечно, больше волновали танцы. И родители Ткачевой остались тоже.

В домино играли взрослые, и Шохин предложил сыграть в шашки. Владька с Васятой сели играть первыми, но Васята продул три раза подряд и уступил место Шохину. Две партии выиграл Владька, Шохин пока только одну, и новая партия в некотором роде была решающей. Девчата танцевали друг с другом, но когда песня кончилась, подошли посмотреть на игру. Аккордеон заиграл «Амурские волны», и тогда Шохин краем глаза заметил Илюху Серова, который стоял посреди зала и озирался, будто кого-то искал. А когда наткнулся взглядом на Шохина, кивнул и зашагал к их столу.

Подошел, посмотрел молча на доску, сузив глаза, а потом спросил:

– Шохин, а чего тебе в Моховом не сиделось?

– А твое какое что? – Шохин не оторвал взгляда от доски – не хотелось смотреть на него снизу вверх.

Когда Шохин был в пятом классе, он Серова еще немного побаивался – но, честно, совсем немного. У них в школе не считалось подвигом задираться к младшим – даже наоборот, могли и трусом объявить. Но вот Серов с самого начала цеплялся к Шохину, чуть ли не с первого дня. Чем-то Шохин его изрядно раздражал – Серов не мог мимо просто так пройти, чтобы по затылку не врезать или не сказать что-нибудь такое, после чего Шохин бы и первым в драку полез.

– Нет, ты мне скажи: ты чего сюда приперся? Звали тебя? А разоделся-то – как на именины!

Мать заставила Шохина новый свитер надеть – сказала, в люди в самый раз.

– Отстань, Илька, я его позвал, – сунулся Васята.

– А если и не звали? – Шохин таки поднял глаза. – Совхоз, может, у тебя в личной собственности?

– Сидишь тут, место занимаешь, а я, может, в шашки сыграть собирался.

– Кто мешает? Занимай очередь. Следующий Митяй, потом ты.

– Вот об этом я и говорю: пришел рабочий человек в клуб в свой выходной день, а тут шантрапа колхозная место занимает…

– Иль, ты чего? – спросила Ткачева. – Ребята к нам в гости приехали.

Они два года вместе в совхоз по выходным ходили и дружили, конечно.

– А ты и рада? – Серов смерил ее взглядом не презрительным, но обиженным вроде.

– Мне казалось, что у нас в совхозе гостям всегда рады, – назидательно сказала Коган.

– Гляди, Шохин, тебя девочки защищают.

– Слышь, Серов, – смело вступил в разговор Владька. – Когда у нас клуб достроят, приходи к нам в шахматный кружок. А хочешь, и в фотолабораторию. Мы только обрадуемся.

– И мелюзга, – презрительно добавил Илюха.

– Владьку не трожь! – тут же сунулся Митяй. Сверху вниз.

– Да брось, Мить, он только к Сашке всегда цепляется, – успокоил его Владька. И, посмотрев многозначительно на Серова, добавил: – И я знаю почему. Но говорить при всех не стану.

И, надо сказать, Серов смешался. А Лика Петрова отвернулась и захихикала.

– Потому что Шохин ваш – каждой бочке затычка, куда ни плюнь – везде Шохин! На горку выйдешь – Шохин, в клуб в воскресенье заглянешь – и на́ тебе, опять Шохин! Нарядный, как елочка! Чего тебе дома не сиделось? Чего тебя сюда нелегкая принесла, а? За девками нашими в Моховом не набегался – сюда притащился?

– Вообще обалдел? – вспыхнул Шохин и поднялся. – Сдались мне ваши девки – хоть всех прямо щас забирай!

Лика захихикала еще громче, что, видимо, окончательно вывело Серова из себя: он собрался перевернуть доску с шашками, но тут Шохин проявил чудеса ловкости и успел перехватить его запястье.

– Чего делаешь? – спросил.

Серов только этого и ждал, другой рукой перехватил запястье Шохина и не слабо так выломал ему руку – прижал к шахматной доске ладонью вверх. Что-то щелкнуло в локте, и Шохин с грохотом опрокинулся спиной на стол. Что говорить, Серов в секунду уложил его на лопатки. Одной левой – в самом прямом смысле. Здоров был и вес имел немалый. Обидно было до зубовного скрежета.

– Все тебе понятно, Шохин? – спросил Серов, не отпуская его руку, но смотрел почему-то не на него, а на девчат.

– Я давно понял, что ты не рад меня видеть, – выдавил Шохин.

Конечно, можно было врезать Илюхе с левой, но это было вроде бы против правил – на лопатки-то уложили. К тому же рядом тут же оказались взрослые, родители Ткачевой в том числе, и девчата начали орать возмущенно – на Серова, разумеется. И от этого стало еще обидней.

Серов выпустил руку Шохина, сплюнул и пошел прочь гордо и поспешно.

Вообще, зрителей слишком много собралось – поглазеть на то, как Шохин будет вставать. Отец Ткачевой хотел задержать Серова, но Лика Петрова сказала ему громким и почему-то жалостным шепотом:

– Да не трогайте вы Ильку, Сергей Владимирович, пусть идет.

– Чего не поделили? – спросил отец Ткачевой у Лики.

Но она лишь опять захихикала и замахала руками.

– Да ничего, в порядке все. – Шохин, поднявшись, пошевелил осторожно рукой.

Меньше всего ему нравилось быть пострадавшей стороной. И не больно ведь, в сущности, было, и ничего такого страшного Илюха с ним не сделал – просто на лопатки положил. Одной левой. Как взрослый пес щенка. А главное: за что? Уйти очень хотелось, но Шохин посчитал, что это как раз и будет трусостью. И кто-нибудь скажет что-нибудь жалостливое вслед, как Лика шептала вслед Серову. И Шохин, криво усмехнувшись, сказал, глядя на рассыпавшиеся шашки:

– Такая партия была! Я бы сто процентов выиграл!

– Я тоже считаю, что ты бы выиграл, – согласился добрый Владька. – Но если хочешь, можем переиграть.

Нет, Владька все-таки был хороший человек и понимающий – не стал великодушно уступать, иначе Шохину стало бы еще обидней.

– Танюша, раз уж мы здесь собрались, познакомь нас со своими одноклассниками, – попросил отец Ткачевой.

Ткачева предложению не обрадовалась, но вышла вперед и сказала:

– Это мой папа, Сергей Владимирович. А это моя тетя Люда.

Тетя Люда? Не мать? Шохин и хотел бы спросить, но понимал, что про такое не спрашивают. А отец ее с тетей Людой под руку шел, сестер под руку обычно не держат. Выходит, мачеха?

Ее отец всем пожал руки, как взрослым, и спросил, примут ли его играть в шашки.

– Ну, следующий Митяй на очереди… – нагло сказал Шохин.

– Тогда я после него, – улыбнулся отец Ткачевой.

Митяй, конечно, готов был уступить, но Сергей Владимирович сказал, что сначала приглядится к игре.

Шохин часто проигрывал Владьке, но тут ему повезло, и из пяти партий он выиграл три. Митяй проиграл сразу три партии подряд, как обычно, и за стол сел отец Ткачевой.

– А девочек вы играть не берете? – спросил он, расставляя шашки.

– Почему? Никто не запрещает. Они сами не садятся.

– Танюшка, Сима! Что ж это вы? Позорите женский пол. – Отец Ткачевой ей подмигнул. – Давай, Танюшка, ты следующая.

– Пап, мы с тобой можем и дома поиграть, – пробормотала она, вспыхнув.

– А почему ты решила, что я выиграю?

Хороший мужик оказался ее отец. Веселый и простой, хоть и из начальства. Шохин выиграл у него две партии подряд, но проиграл третью и четвертую.

– Пап, ты теперь, пожалуйста, выиграй! – обиженно сказал Ткачева.

Отец взглянул на нее коротко, с улыбкой, и ничего не ответил, а спросил вроде бы как у всех:

– А что, понравилась вам сегодняшняя картина?

– Так мы же в третий раз ее пришли смотреть. Значит, понравилась, – ответил Шохин.

– А знаете, что она снята по книге Бориса Полевого?

– Ну да, там же написано было, в самом начале.

– У нас эта книга есть. Я ее Танюшке завтра с собой дам, а она, когда прочтет, может дать и вам прочесть, если кто-то захочет. Правильно я сказал, Танюшка?

Ткачева замялась, но кивнула.

Может, Шохину показалось, но последнюю партию он выиграл как-то слишком легко.

Отец Ткачевой пожал Шохину руку и поднялся, уступая место Ткачевой, – а та замялась, вспыхнула опять…

– Ну что, Ткачиха? Боишься? – Шохин потер руки. И осекся – забыл, что при ее отце, наверное, следовало быть с ней повежливей. – Ну, то есть я хотел сказать: садитесь, пожалуйста, мадам…

– Какая я тебе мадам, Шохин? И я уже сто раз говорила, что нисколечко тебя не боюсь.

Владька, стоявший сзади, толкнул Шохина в бок и зашептал:

– Мадмуазель. Мадам – это чья-то жена.

Ткачева расставляла шашки так привычно, будто делала это каждый день.

Некоторое время играли в полной тишине.

Шохин не особенно задумывался, уверенный, что Ткачевой его точно не обыграть, и сильно удивился, когда она одним ходом съела пять его шашек и прыгнула в дамки… Да что там удивился – просто обалдел.

– Сашка, сосредоточься, – прошипел Владька, когда расставляли шашки на вторую партию.

И так получилось, что девчата стоят за спиной у Ткачевой (включая ее тетю Люду), а ребята – у него за спиной (включая отца Ткачевой).

– Да я ей просто поддался, – сказал Шохин.

– А ты мне не поддавайся. А то, понимаешь, если я выиграю – ты поддался, а если проиграю – то ты молодец. Так, что ли?

– Ага.

– Вот я говорю, что ты, Шохин, подлый.

20 ноября 1949 года - 3

Вторую партию играли дольше, и на этот раз ему удалось Ткачеву победить. Но третью снова выиграла она! Шохин, признаться, заволновался. И только поэтому ошибся, когда играли четвертую… А шашки – такая игра, что один раз ошибешься, и все, партия проиграна. В общем-то, Шохин сразу понял, что пошел неправильно, и Владька что-то такое сказал за спиной и с досады хлопнул себя по ляжке.

– Переходи, – сказала Ткачева. Вот так вот благородно!

– Не буду.

– Переходи. Ты же просто ошибся, переходи.

– А я сказал: не буду. Ошибся и ошибся.

– Ну и как хочешь, – фыркнула Ткачева и слопала четыре его шашки. И, когда уже последние ходы доигрывали, сказала злорадно: – А вот в картине, ты не заметил, наверное, как Мересьев говорит, что перетрусил.

Будто давно хотела это сказать, но не находила причины.

– Когда это он перетрусил? – возмутился Шохин.

– Когда без горючего сажал самолет. Он так и сказал, сам сказал. Только он руки не опустил, не сдался и самолет все равно посадил, хотя ему и было страшно. А ты, Шохин, просто никогда не бывал в смертельной опасности, потому и считаешь трусами всех, кто боится! И неизвестно еще, какой ты на самом деле храбрец.

– Хочешь, сейчас оденусь и один домой пойду? – медленно и спокойно спросил Шохин, меряя ее взглядом. – Вот увидишь, не испугаюсь.

– Ты что, дурак что ли?.. – тихим упавшим голосом выговорила Ткачева и выронила шашку.

– Так-так-так, – вступил в разговор ее отец. – Танюшка, немедленно забери назад свои слова. Иначе ему придется одному идти домой прямо сейчас.

Она опять испугалась! И опять вспыхнула!

– Ладно, Шохин. Раз ты такой дурак, я беру свои слова назад. Но и ты не смей говорить, что я трусиха, понятно? Потому что мне это не меньше обидно, чем тебе!

– Справедливости ради замечу, что ты в самом деле был бы дурак, если бы пошел, – усмехнулся ее отец. – Жизнью рисковать стоит ради высокой цели, ради других, но никак не для красного словца. Я не хотел говорить, но лучше вы это от меня узнаете, а не из глупых сплетен… Прошлой ночью волки человека убили. Не нашего – милиционера из района, который вчера в совхоз приезжал. Напился пьяным, думал, на мотоцикле и с пистолетом ему никто не страшен. Мотоцикл в канаве, а от него только одежда окровавленная осталась. Пистолет даже с предохранителя не снят. Вот так-то…

Все замолчали и придвинулись поближе друг к другу. И, понятно, Владька уже ничего не сказал про нелепые слухи, но все же спросил осторожно:

– А разве можно об этом рассказывать? Ведь паника может случиться…

– Да что ты, Владик? С каких это пор русский человек волков до паники стал бояться? – мягко ответил Сергей Владимирович. – Но знать об опасности необходимо, быть готовыми к ней.

– А чего тогда в газетах про волков ничего не пишут? – спросил Митяй. – И мне все твердят: нелепые слухи да нелепые слухи!

– Люди склонны преувеличивать опасность. А ведь волки очень редко нападают на людей. – Сергей Владимирович посмотрел на свою жену – и та кивнула, подтверждая его слова. – Может, в газетах этого и не пишут, но ведь работают у нас в области специальные охотбригады. А там, где волков особенно много, и колхозников на охоту мобилизуют. И премию за убитого волка большую дают – чтобы охотникам было выгодно на волка охотиться, хотя шкура его ничего не стоит.

Когда шли из клуба к Васяте, Владька потянул Шохина назад – хотел сказать что-то потихоньку.

– Слышь, Саш… Ты из-за Серова не переживай, ладно?

– Да я и не переживаю. – Шохин скривил губы.

– Мне Лика рассказала по секрету: он тут по одной девочке давно уже сохнет. Два месяца, представь, танцевать учился, как дурак. Ну, и когда решился наконец… Ну, пригласить ее… А девчата к нам уже переметнулись. Вот он и разозлился из-за нас, решил показать, что колхозные против него птенцы желторотые.

– Не, Владь, а я-то при чем? Да пусть бы и приглашал кого хочет. Чем я-то ему помешал?

Шохин осекся: не надо было так орать, теперь Владька точно подумает, что Шохин из-за Серова переживает.

– Мне кажется, он думает, что этой девочке ты нравишься.

– Чего? – протянул Шохин, остановившись, и посмотрел на Владьку выразительно.

– Это он так думает, Саш. А я так вовсе и не думаю.

– Ну, значит, дурак он и есть. – Шохин шмыгнул носом и пошел дальше.

И вовсе ему не хотелось узнать, про какую девочку говорила Лика Серова. Может, она все это вообще придумала.

У Васяты за ужином все достали прихваченные в дорогу обеды. Мать, собирая Шохина в гости, и картошки ему в узелок положила, и хлеба большой кусок, и два яйца, и сушеной свеклы к чаю. У Владьки были хлеб, картошка и три кусочка сахара, а у Митяя так еще и сыр – они корову держали.

– Мне мамка хотела и молока с собой дать – так я не взял. Вот еще бутылку с собой таскать! – фыркнул Митяй.

Мать Васяты гостям обрадовалась, особенно когда они на стол свои обеды вывалили. Рассольника всем налила, да не пустого – с перловой крупой, и к картошке кислой капусты добавила. И вздохнула:

– Масла нету, не обессудьте.

– Мать, как же нету? – заикнулся было Васята, но старшая сестра цыкнула на него хорошенько – Васята покраснел и уткнулся лицом в стол.

Сестра сильно была его старше, на двенадцать лет, – вдовой в двадцать лет осталась. От горя разродилась раньше времени, и ребенок не выжил. Вот так по ней война прошлась: и отца, и мужа, и сына забрала разом.

– Не надо масла, – поспешил сказать вежливый Владька. – И так всего полно.

– У нас чай зато хороший, – оживился Васята. – Я сам летом собирал.

Иван-чай многие сушили и вместо настоящего чая заваривали. Но морковный чай Шохину больше нравился – слаще был, потому мать обычно морковку терла и сушила.

Яйца Шохина поделили и положили в рассольник, и каждый кусочек Владькиного сахара раскололи пополам – как раз на всех получилось. В общем, почти праздничный вышел ужин.

– Слыхали? – уже за чаем, прихлебывая из блюдца, начала мать Васяты. – Милиционера из района волки на клочки разорвали. Стая прямо на ходу мотоцикл остановила. Он всю обойму расстрелял, четверых волков положил, а все равно не спасся…

Владька опустил глаза, Шохин кашлянул в кулак, а Митяй с Васятой переглянулись.

– Мать, не так все было. Нам дядя Сергей говорил. Выпивши он был, пистолет и не доставал. И не бывает такого, чтоб волки мотоцикл остановили. Он сам небось с дороги съехал, тогда волки на него и напали.

– Не знаю. За что купила – за то продаю. – Мать Васяты поджала губы.

А сестра Васяты поддержала мать:

– Я в райцентре еще и не такое слыхала. У Надюхи когда ночевала, к ним материн брат приехал, охотник. Он за охоту деньги получает, а не то что там в выходной белок бьет. Так вот к ним е́геря нарочно аж из Москвы прислали, мастера по волкам. Он весь вечер про волков говорил, такие страсти говорил! Что с конца войны волки лютуют. Говорят, их и в городе, в парке видали. Совсем страх потеряли, ребятенка на глазах у всей деревни могут в лес утащить. Людя́м не то что в лес по грибы – и в поле на работу выйти страшно. Вон, девчонки белье в речке полоскали, с ними братишка был маленький, так волк подкрался, мальчонку схватил – втроем не отбили: закинул на плечо и в лес утащил.

Спать легли на полатях, все вчетвером, – у Васяты старый был дом, печь большая и полати широкие – еще бы четверо влезло, если потесниться. Перед тем как ложиться, на двор все вместе пошли и слышали, как вдали воет волчья стая. Тоненько, жалобно, будто поют хором.

21 ноября 1949 года, понедельник

Сани весело бежали по накатанной дороге – хоть и залезли на них все десять человек. Лошадью правил дед Матвей, которому по такому случаю выдали двустволку. Хотя, конечно, понятно было, что на десять человек сразу волки напасть не осмелятся.

Сначала пели песни – пока было темно, хоть дед Матвей и говорил, что нечего глотки драть на морозе. Девчата все про любовь затягивали, и приходилось иногда первыми начинать что-нибудь повеселее. Вот про трех танкистов, например, – до чего хороша была песня!

Мчались танки, ветер подымая,

Наступала грозная броня.

И летели наземь самураи

Под напором стали и огня!

А когда стало светать, тогда на разговоры переключились. Как раз с саней слезли ненадолго и рядом пошли, чтобы лошадь передохнула.

Сначала опять про картину говорили, вспоминали некоторые моменты – кому что больше всего понравилось.

– А знаете, что самое-самое было для меня? – сказала Ткачева. – Про ботиночки. Вот самое-самое.

Она так и сказала: «Про ботиночки», как Шохин про себя думал. Даже немного обидно стало – потому что он считал, будто это только его, собственное, личное. Что девчонка такого понять не может, не должна.

– А вы заметили, как этот фильм с рассказом Джека Лондона перекликается? – спросила Ткачева. – Который нам в среду читали?

– Ну… Немного есть, да, – согласился Владька. – В начале, где Мересьев из леса выбирался.

– Но все равно с Джеком Лондоном не сравнить – там же не зима была, – сказал Митяй.

– Значит, Мересьев сильней того американца, – сделала вывод Надька Коган.

– А знаете, я думал как раз об этом же, почему он был сильнее, – сказал задумчиво Владька. – И понял: потому что у Мересьева цель была. Человек у Джека Лондона хотел просто выжить. А Мересьев хотел выжить, чтобы летать и с фашистами сражаться.

– Но я совсем не про это хотела сказать, – вставила Ткачева. – Я про другое. Про то, что нам Комбат говорил и почему рассказ нам прочитал. Что никогда нельзя сдаваться. Ведь про моряков в шторм – как раз об этом, что сдаваться нельзя.

– Да, – согласился Владька. – Тут ты права.

– А сам Комбат в плен запросто сдался, – проворчал Шохин.

– Что б ты понимал, щенок! – неожиданно сунулся в разговор дед Матвей, который до этого помалкивал. – И как язык-от повернулся! Пороху не нюхавши, и туда же!

Он долго еще ворчал себе под нос, и Шохин решил не отвечать. Что толку? Не рассказывать же об антенне, которую Комбат поднимал ночью тайно от всех?

А когда проезжали мимо отворота на кордон, про волков, конечно, заговорили.

– Слушайте, – начала Ткачева. – Мне папа статью из журнала вчера дал, и я ее с собой взяла, чтобы в классе всем прочесть. Журнал дореволюционный, с ятями. А статья называется «Зверь из Геводана». Но правильно надо говорить не Геводан, а Жеводан, это такая область во Франции. Там в восемнадцатом веке объявился страшный зверь-людоед, он очень много людей погубил. И никто до сих пор не знает, что это был за зверь на самом деле. Просто так его и называют: жеводанский зверь.

– И чего? – спросил Митяй.

– Понимаете, если посмотреть, то получается все, как у нас сейчас про волков люди говорят. Вот все-все описания, как этот зверь на людей нападал. Я сейчас не буду рассказывать, я лучше потом всем прочту, ладно?

– Нет уж. Начала – так рассказывай, – велел Шохин.

– Да мы уж приехали почти, – ответила она. – Между прочим, мы опять опаздываем, хоть и к десяти часам. Будем снег убирать сегодня…

– Подумаешь! – фыркнул Шохин. И вспомнил, что опять не сделал ни алгебру, ни русский…

На первой переменке к Ткачевой подослали Владьку – чтобы раздобыл посмотреть журнал. Ему она не отказала, а вот Шохину не дала бы точно.

Статья была обширная, на несколько страниц и со множеством картинок.

Владька, когда увидел картинки, сразу вспомнил совхозного сторожа, который уши перепутал с рогами.

– Глядите, уши у него здесь какие – в самом деле будто рога. И лапищи на копыта похожи, да? И хвост тонкий, с кисточкой, как у черта.

– Ты много чертей видал, что ли? – спросил Митяй.

– На картинках к сказкам Пушкина хвосты чертей нарисованы именно так, – посмеялся Владька.

Конечно, прочесть не успели – только посмотрели картинки. Шохин, получив на русском свою пару за домашнее задание, не сильно расстроился. Попробовал читать журнал через щелочку в крышке парты (хоть и темновато было), но успел прочесть только самое начало: Фива подошла и отобрала журнал.

– Одна двойка у тебя сегодня уже стоит. Вторую мне ставить некуда, так что можешь считать, что тебе повезло, – сказала она, и Шохину показалось – обиженно.

– Ну вы журнал-то потом отдадите? – спросил он.

– После уроков.

– Почему? Я что, не имею права на переменке почитать?

– Если бы ты читал на переменке, никто бы у тебя журнал не отобрал. А теперь получишь его после уроков.

Ткачева посмотрела на Шохина с ненавистью. И на Владьку потом – с осуждением.

На географии никто и не заметил, что у Комбата ранена рука, – на платок он ее больше не подвешивал, но если приглядеться, то было заметно, что он ею почти не двигает.

Еще на переменке подговорили Митяя задать вопрос. Ну он и спросил с самого начала:

– А вы нам не можете рассказать про животанского зверя вместо географии?

– Про животанского – нет, не могу. – Улыбочка Комбата ненадолго превратилась в усмешку, но он тут же смягчился и подошел к доске. – Митя, название французской провинции Жеводан пишется через «е» и «д», к животу отношения не имеет.

Он написал слово «Жеводан» на доске, по-русски и по-французски.

– После уроков мы почитаем статью, которую принесла Танюша Ткачева, и поговорим. А на географии будем заниматься географией.

Однако на зоологии (после опроса, конечно) он сдался и объявил, что если к следующему уроку все сами выучат, как бороться с насекомыми-вредителями, то можно поговорить и о жеводанском звере.

– А то некоторым сегодня после уроков снег нужно убирать… – Комбат кашлянул и посмотрел на Шохина почему-то.

Он сам стал читать статью вслух, не доверил Ткачевой. И проходил между парт, показывал картинки.

– А правда ведь, что Зверь тут на черта похож? – спросил Владька про первую картинку.

– Этот рисунок сделан по описаниям тех, кто якобы видел Зверя, – ответил Комбат. – Не думаю, что это похоже на настоящего Зверя. Церковники в Жеводане воспользовались горем крестьян и объявили Зверя дьяволом – карой за отступничество от веры, за грехи.

– Нет, вы не подумайте, я в бога не верю, – начал Владька. – И в дьявола, конечно, не верю тоже. Но мы ведь тоже все вероотступники…

– Мы не вероотступники, мы неверующие. Атеисты, – возразил Шохин.

– И потом, у нас вся страна такая, а волки только в нашей области на людей нападают, – добавила Ткачева. Ну надо же! Как это она вдруг взяла и с ним согласилась?

– Нет, дьявол тут, конечно, ни при чем, – кивнул Комбат. – Просто необразованные крестьяне искали знакомый образ, который объяснил бы страшную и непонятную опасность. И нашли самое простое решение. Да еще в те времена священники пользовались авторитетом, им верили, а они беззастенчиво обманывали народ, чтобы на этом побольше заработать.

После описания ужасов, которые творил Зверь, последовали научные версии его происхождения. Они Шохина не впечатлили, особенно про помесь волка и собаки. Вот лев или гиена – куда ни шло. Ну и про крупных волков тоже, вообще-то, не очень интересно было.

Но самой, конечно, загадочной оказалась история Антуана Шестеля и его отца. Версию с оборотничеством Антуана Шестеля Комбат отбросил, назвав обскурантизмом, но то, что злой человек мог выдрессировать и потом управлять страшным зверем-людоедом – это все, кроме Комбата, нашли вполне правдоподобным.

– Это же как у Конан Дойла, – обрадовался Владька. – Степлтон управлял собакой Баскервилей, а тут младший Шестель управлял Жеводанским зверем.

– Вообще-то у Степлтона была веская причина травить собакой своих родственников – он хотел получить наследство, – заметил Комбат. – А у Шестеля какая была причина? Зачем ему это понадобилось?

– Ну… От злобы, наверное. Вот ненавидел он людей и напускал на них Зверя, – неуверенно предположил Владька.

– Фашисты же убивали наших мирных людей только от злобы, – сказал Шохин. – Понятно, когда они воевали с солдатами, мы тоже их солдат убивали. Но ведь женщин и детей они уничтожали просто потому, что считали себя лучше всех. Вот и Шестель делал так же.

Владька благодарно ему подмигнул.

– А я думаю, он мог это делать по поручению священников, – возразила Ткачева. – Чтобы люди чаще ходили в церковь, чтобы зависели от церковников.

– Такое тоже возможно, – согласился Комбат. – Но я считаю, что история с Шестелями – это или выдумка, или совпадение. Однако допускаю, что Шестель мог привезти в Жеводан какого-нибудь опасного зверя из Африки. Например, пятнистая гиена подходит под описание Жеводанского зверя. Но скорей всего, это были просто волки, много крупных волков, расплодившихся вдруг в Жеводане. Как у нас. А Жан Шестель просто убил последнего.

Шохину показалось, что Комбат чего-то недоговаривает. Темнит.

22 ноября 1949 года, вторник

В понедельник Алевтина все-таки подписала матери накладные на сено, и Шохин подумал, что не без участия Владькиной тети Шуры, а может, и из-за Терехи – Терешечка опять проболтался, что председатель орал на Алевтину, что через ее жадность и Терехино беспутство не только ей, но и ему скоро партбилет на стол придется положить, а это вам не шутки...

Мать сама на ферму за сеном собралась ехать, но Шохин ее отговорил – сказал, что с последнего урока у Фивы отпросится и поедет. Ну куда матери сено грузить?

– Но смотри – чтобы до темноты вернулся! – Мать смешно погрозила ему пальцем.

– Вернусь, вернусь… – проворчал Шохин.

А на военное дело Комбат наконец-то принес мелкашки! И сначала Шохин обрадовался, что магазин не пустой, а с патронами, но потом выяснилось, что они холостые и нужны только затем, чтобы учиться набивать магазин.

– Запишите, – начал Комбат. – Пятизарядная мелкокалиберная винтовка ТОЗ-9 создана на базе винтовки ТОЗ-8 и отличается от нее наличием магазина.

Это Шохин и без него знал. Вот до чего же любил Комбат рассказывать на военном деле такие простые и всем известные вещи!

– А что такое ТОЗ? – спросила Коган.

И только Шохин раскрыл рот, как с места ей ответил Рыжов:

– Тульский оружейный завод, дура!

Комбат покачал головой, но ничего не сказал.

За урок все попробовали несколько раз разобрать и собрать мелкашку, и быстрее всех получилось у Маруси Бояровой.

– Пока результат неважный, – сказал Комбат в конце урока.

– А вы нам на дом задайте сборку винтовок, – посоветовал Шохин.

– На дом я задам выписать характеристики ТОЗ-9 и сравнить ее с винтовкой Мосина и двуствольным ружьем ТОЗ-Б. Все эти ружья есть у нас в Моховом.

– А какой модификации трехлинейку брать? – спросил Шохин.

– Какой найдешь, Саша.

Шохин гордо усмехнулся:

– Я какой хотите найду.

Фива его, конечно, на ферму отпустила, только домашнюю работу проверила на всякий случай. Но вот с лошадью вышла загвоздка – Пчелку, которую Шохиным выделили, Алевтина услала за дровами для правления, будто другого времени не было и других лошадей. И наверняка нарочно, чтобы Шохин сена так и не получил. И день, как назло, был ветреный, снег вот-вот собирался пойти.

Шохин почти час просидел в правлении – ждал, когда лошадь вернется. Плакаты разглядывал от нечего делать. Сначала те, что на стенках висели, а потом старые, которые в выдвижном ящике стола лежали. Они не валялись, нет – были подшиты аккуратно в большущую картонную папку с надписью «История наглядной агитации». И листать их потому было удобно.

Тот важный плакат Шохин сначала не заметил, посмотрел и перелистнул. И только потом подумал о нем, вернулся назад, рассмотрел его как следует: на развалинах Рейхстага (и вообще Берлина) лежал заколотый ножами черный зверь со свастикой на лбу, в крови и с жуткой зубастой пастью. Внизу была надпись: «Так будет с фашистским зверем» – плакат еще до Победы рисовали.

И вот что интересно: нарисованный зверь не столько на волка был похож, сколько на Жеводанского зверя. Конечно, это было совпадение, понятно, что Жеводанского зверя никто и не думал рисовать. Но Шохин вспомнил тут же Владькину версию про собаку Баскервилей и про Шестеля, который от злобы мог напускать своего зверя на людей. И про то, что фашисты просто от злобы людей убивали… И подумал, что волками (или не волками, а такими вот зверьми) у них здесь тоже может кто-то управлять, нарочно. Ведь и сторож говорил про дьявола, а не про волка, и Владька видел не волка вроде бы, а зверя, на собаку больше похожего. И то, что этот зверь не боится света, не боится людей… Ведь могло такое быть, что фашисты заслали своего диверсанта – мстить за то, что их победили.

Фива рассказывала, что у ее ленинградской подруги дочь подобрала на улице куклу, а кукла взорвалась у нее в руках. После войны это случилось, вот что обидно. И маленькая девочка, четыре годика всего, осталась без обеих рук – вот какие подлые штуки фашистские диверсанты в Ленинграде оставляли! Из мести.

Шохин видел фашистов лишь однажды, два года назад, когда только отменили карточки. Еще голодно было, не то что теперь. Они с матерью ездили к Андрюшке, тот тогда работал на строительстве ТЭЦ. ТЭЦ строили пленные немцы, и как раз рядом с бараком, где жил Андрюшка, стоял их лагерь. Чистенький такой, все ровненько да гладенько.

Было воскресенье, и фашисты тоже не работали, сидели по своим баракам, и только несколько человек стояли у забора с колючей проволокой и тянули руки через дыру – еду выклянчивали. И одеты были в какое-то тряпье: у одного на голове женский цветастый платок весь в дырьях, у другого подошвы у ботинок веревками подвязаны. Жалкие, в общем.

Они с матерью мимо проходили, Шохин смотрел на них и думал, что именно они жгли деревни и расстреливали партизан, а теперь вот хотят, чтобы их, бедненьких, пожалели и подкормили. А мать остановилась вдруг, полезла в мешок – она Андрюшке пирожки везла. Достала пирожок и сунула немцу в протянутую руку!

Шохин даже закричал на нее от возмущения:

– Мам! Ну ты что? Ты зачем это сделала? Это же… фашисты!

Конечно, им объясняли, что немцы давно подписали капитуляцию, что пленные – это те, кто сдались на милость победителя, и мстить им нехорошо, неправильно. Но одно дело не мстить, и другое – кормить пирожками!

– Да ладно, сынок, чего уж… Люди же они…

– Люди? Они не люди! Они отца моего убили! Они… они… А ты им…

Мать смутилась, конечно. Но когда пришли к Андрюшке, тот сказал, что многие женщины им через забор еду бросают, жалеют их. И что немцы к холодам совсем непривычные, что двое на стройке насмерть замерзли, после этого и стали их жалеть и подкармливать.

Шохин попытался возмутиться, но Андрюшка сказал, что и пусть их. Что еду им бросают, как собакам, через забор – а они и рады подачкам.

Шохин потом в школе об этом рассказал, и Сильвер объяснил все совсем по-другому: что в этом и состоит величие русского народа – поделиться последним куском с побежденными врагами. Что Шохину надо было не орать на мать, а поклониться ей, – за ее великую душу. Ну, насчет поклониться Сильвер загнул, конечно, но Шохину было приятно, что он так сказал о его матери.

Поверженный зверь на плакате тоже был жалким, немного смешным. Но зубы и когти у него, вообще-то, смешными не казались.

Все разговоры взрослых о волках начинались словами: «Волки очень редко нападают на людей». Так почему же тогда они вдруг стали людоедами? Если очень редко нападают?

Очень хотелось поделиться мыслью о диверсанте с Митяем и Владькой.

На ферму Шохин приехал засветло, но и там все пошло наперекосяк – сначала поискал бригадиршу, потом сторожа, потом вилы вместе со сторожем искали… Ну, и загрузить сено тоже потребовалось время, а тут еще и ветер – пришлось накрывать сено брезентом и привязывать, чтобы ветром не сорвало.

Снег пошел, как назло, именно когда Шохин выезжал с фермы. Да еще какой! Повалил так, что в десяти шагах ничего не видно стало. Еще не стемнело, однако помрачнело уже, до полной темноты оставалось не больше получаса. Но на санях-то до Мохового ехать было всего ничего, минут пятнадцать!

Дорогу замело еще днем, низовой метелью, но при свете и когда снегопада не было, сбиться с нее было трудно. И теперь Шохин не сомневался, что едет правильно и что Пчелка дорогу домой хорошо знает, – а вокруг ну ничего видно не было, будто за белой пеленой с четырех сторон стоят темные стены. Но лошадка бодро так бежала, рысцой, хоть и по снегу.

От фермы до Мохового лежали только поля, даже кусты вдоль дороги не росли, и потому, услышав тяжелый, влажный шум леса по правую руку, Шохин сначала в это не поверил и приподнял одно ухо у шапки, чтобы убедиться.

Убедился. Нет, дорогу он совсем не потерял, просто свернул на ветку во Вторушины незаметно для себя. И не знал теперь, сколько проехал, как быстрей будет – назад вернуться или через Вторушины до дома добираться.

Решил через Вторушины – там поворот на Моховое не пропустить. А ветер возле леса стал только сильней, закружил снег вихрями, не поймешь, прямо едешь или поперек дороги. В поле он тоненько звенит, а в лесу гудит низко, туго. Шохин так и ехал с одним поднятым ухом у шапки, пока не вспомнил вдруг, что им говорили: уши не просто опускать, а завязывать под подбородком. И побольше кутать шею. У Шохина ни шарфа, ни платка не было на шее, только свитер с горлом. И воротник у телогрейки тряпочный, поднимай не поднимай – все одно шея голая.

И только он так подумал, как Пчелка, бежавшая вперед ровной рысью, вскинулась вдруг, заржала и шарахнулась от леса в сторону. Воз накренился и едва не опрокинулся – его удержало ветром, который дул как раз к лесу.

– Ети твою в бога душу мать оглоблей в дышло! – рявкнул Шохин. – Куда?

Дернул правый повод – чуть не завалил воз на другую сторону. Пчелка снова заржала и стала вдруг на месте, даже попятилась.

«…Думал, на мотоцикле и с пистолетом ему никто не страшен».

Лошадь чует не только опасность – чужой страх она чует тоже. А Пчелка молоденькая была, трехлетка, и считалась очень чувствительной, от стайки вспорхнувших птичек, бывало, шарахалась. А еще хитрой была и упрямой.

Волк тоже чует чужой страх. Только в белой воющей мгле померещились Шохину не волки, а огромный зубастый Жеводанский зверь – или фашистский зверь, когда-то поверженный, но поднявшийся чьей-то злой волей, и его кривые окровавленные клыки. Нарисованные, карикатурные, а потому еще более жуткие.

Шохин привстал и щелкнул кнутом – Пчелка не двинулась с места, только поддала задом.

– Но, пошла, разъети твою мать дубьём до глотки! – Он стегнул лошадку еще раз, а потом еще, – и тогда она, вскинув голову, прыжком сорвалась с места, пошла вскачь, а Шохин от толчка повалился назад, в сено. Хорошо, что повод не дернул.

Воз качался, как парусник в шторм, Шохин подгонял Пчелку изо всех сил – теперь она вряд ли остановилась бы, и даже на рысь бы не перешла, но лошадь уважает крепкую руку, уверенней делается, меньше боится и мчится тогда во весь дух не от страха, не в панике, а вроде бы как ради общего дела.

– Тереть тебя лаптем, холера, медведём корябанная! – орал Шохин во все горло и размахивал кнутом. – Да чтоб тебя конем до селезенок!

Дорога на Вторушины уходила резко направо, а на Моховое – поворачивала левей, потому и проехать поворот было трудно. И все равно Шохин во все глаза смотрел вперед: Пчелка, конечно, не дура, но кто ее знает – несется сломя голову, ни зги впереди не видит… И, конечно, завалить воз на повороте тоже ничего не стоило.

Снег летел в лицо круговертью – казалось, что несешься во весь опор прямо в стену, – вихрился по сторонам, и Шохину чудилось, что рядом, догоняя, мчится уверенным галопом черный зверь. Чуть в стороне, чтобы удобней было прыгнуть на голую шею.

– Итить тебя табуном в раскорячку, вошь отшмаренная, растряси тебя против шерсти!

Пчелка сама взяла левее, Шохин поворота в метели не разглядел. Сани занесло немного, а качнуло здорово – едва не опрокинуло. Лошадь всхрапнула, но не замедлила бег.

Огоньки Мохового стали видны, когда до крайних домов оставалось метров триста, не больше, – раньше появилось вроде бы как зарево над горизонтом. Шохин так и влетел в село с разлета и едва успел придержать Пчелку перед поворотом к себе на улицу. Снял шапку, утер пот со лба, шмыгнул носом – и только тогда заметил, что по щекам катятся горячие слезы, а не холодные капли растаявших снежинок. От ветра, конечно… Но если бы кто-нибудь это увидел, то пришлось бы объяснять, что от ветра, – так еще и не поверили бы.

Шохин заехал на улицу не с той стороны, откуда его ждали, и только добравшись до дома разглядел, что на другом ее конце, под фонарем, стоит мать, а с нею и Владька, и Митяй, и дядя Артем, и Михеевы, отец и сын, и еще кто-то из соседей.

Он на всякий случай еще разок как следует вытер лицо шапкой и после этого крикнул:

– Мам! Мама! Вы чего там собрались-то?

Первыми до Шохина добежали Владька с Митяем, а потом мать подоспела. Ругаться начала, конечно:

– Я тебе что, ирод ты эдакий, сказала! Ты мне что вчера пообещал, а?

Она всегда кричала на Шохина без злости, смешно, будто жаловалась, а не ругалась. И тут больше поглядывала на соседей: мол, ну как? строго я с ним?

– Да ладно, мам. Не ори, люди ж смотрят… И полчаса же не прошло, как стемнело, подумаешь…

Дядя Артем похлопал Пчелку по шее и все сразу понял, конечно. Но ничего не сказал, посмотрел на Шохина, на его мать и проворчал:

– Нельзя горячей лошади на морозе стоять. Давай-ка, Митяй, помоги распрягать, да поведем ее на конюшню. Сани завтра утром втроем отволочете.

И потом уже, нагнувшись к Шохину, потихоньку спросил:

– И как воз не кувырнул, а?

Сани решили оттащить сразу, не ждать утра. Шохин заодно предложил из конюшни зайти в правление и посмотреть на плакат – нарочно не стал говорить о своих мыслях. И точно: Митяй первый заметил сходство.

– Гляди-кось… Животанский зверь.

– Жеводанский, – поправил Шохин. – Тебе ж сказали.

– А знаешь, – возразил Владька, – Митяй хорошо его называет. Живот – это жизнь по-старому. Сразу и угроза жизни, и животное. Он как скажет «животанский», так мне сразу брюхо прикрыть руками хочется…

– Тут не Жеводанский и не животанский, тут фашистский зверь, – как бы намекнул Шохин. – Помните, Фива про маленькую девочку рассказывала, которой куклой руки оторвало?

И Владька догадался!

– Погоди… Ты хочешь сказать, что волков-людоедов нарочно фашисты нам сюда подослали?

– Не с парашютом же они их сюда забрасывали… – подтолкнул Шохин Владькину мысль.

– Ну да. Вполне возможно, что здесь действует диверсант. Как Степлтон. Или как Шестель-младший. Ту куклу со взрывчаткой тоже не с самолета скинули, тоже диверсанты нарочно детям подкладывали.

– И как ты думаешь, кто тут у нас может быть диверсантом? – спросил Шохин.

– Может, и не у нас. Может, неподалеку где-то. Или даже в райцентре. Волки, знаешь, за одну ночь больше сорока километров могут пробегать.

– Волки-то могут. Но диверсант-то не волк! Машину чужую или мотоцикл сразу бы заметили, а пешком не набегаешься.

– А может, с завода. И по узкоколейке приезжает, – выдвинул версию Митяй.

– Ну да. Сюда можно и по узкоколейке, а в совхоз? Нет, он где-то здесь живет, рядом… – сказал Шохин многозначительно.

– Ты все-таки на Комбата думаешь? – тихо спросил Владька.

– А зачем ему тогда в лес ходить? Вот глядите, он в ночь на воскресенье в лесу был, и на милиционера волки как раз напали. И когда Лена Петухова волка встретила, Комбат тоже накануне ушел в лес, а когда он вернулся, мы не видели. И антенну он спрятал. А еще этот разговор с водителем, который киномеханика привез…

– А чевось с этим разговором? – удивился Митяй.

– Помните, водитель остановился, когда Комбата встретил? И спрашивает: «Хоть взял?», а Комбат не ответил, а два пальца показал.

– И чего? – не понял Митяй.

– А в эту ночь волки милиционера убили.

– А почему два пальца? – спросил Владька.

– Не знаю. Вот не знаю, почему два… – честно признался Шохин. – Может, в эту ночь волки еще на кого-то напали, а никто его не нашел пока… Комбат в лес уходил, еще двух часов не было, а возвращался только утром, и не рано вовсе.

– Ты думаешь, водитель с ним заодно? – не поверил Владька.

– Не знаю. Может, это совпадение просто. Но диверсанту же нужен связник. Вот пошли прямо сейчас и посмотрим, поставил он опять антенну или нет. Или, может, волков боитесь? - и Шохин криво усмехнулся.

22 ноября 1949 года - 2

Фонарик погасили заранее – чтобы не выдать своего присутствия. Антенны на крыше у Комбата не было. Но его голые окна светились, и соблазн подглядеть, чем он занят, оказался слишком велик.

– Это к порядочным людям в окна нехорошо заглядывать, а если для разоблачения диверсанта – то это даже правильно, – сказал Шохин, хотя и сам чувствовал себя неловко.

Отошли немного подальше, чтобы не попасть в пятна света, которые отбрасывали окна на снег. Ну и чтобы видеть не только потолок.

Обстановка у Комбата была простая, даже слишком. И лампочка под потолком голая висела, без абажура. На письменном столе стояла керосинка – вот та была богатая, со стеклянным зеленым абажуром. Этажерка еще была с книгами и глобусом, и еще один стол, не обеденный и не письменный, а что-то вроде верстака – весь заваленный чем-то. Над ним тоже горела лампочка. За этим столом Комбат и сидел, боком к окну. И в руках держал странный предмет – на напильник издали похожий, но с проводом. И кончик этого «напильника» дымился.

Но главное – главное! – среди хлама на этом столе лежали наушники! В которых слушают радио!

– Владь, ты не знаешь, что это у него в руках? – шепотом спросил Шохин, хотя понятно было, что внутри дома ничего не слышно, даже если кричать.

– Это паяльник, ребята. Я такие видел на заводе, у нас в бараке один человек увлекался радио. Я часто к нему ходил посмотреть.

– А зачем он нужен, этот паяльник? – уточнил Митяй. Не любил он читать, потому и не знал.

– Паять, – просто ответил Владька. – Он разогревается на кончике очень сильно, так что может плавить железо. И тогда можно детали скреплять друг с другом.

– Не железо, а олово, – поправил Шохин. – Если бы он железо плавил, то и сам бы расплавился.

Он, в отличие от Владьки, паяльника до сегодняшнего дня не видел, но читал про него в «Технике – молодежи».

– Может быть, – согласился Владька. – Но с помощью паяльника можно самому сделать радио или починить приемник, если он сломался. И на столе у него лежат как раз лампы, из которых делают радио. И наушники, конечно, тоже для радио.

– Вот поэтому он антенну и не поставил – у него, наверное, сломалась рация, – сделал вывод Шохин. – И теперь он ее чинит. Владь, и ты все еще сомневаешься?

– Я думаю, надо к дому двигать, – сказал Митяй, – пока он нас не заметил.

Все с ним согласились.

– Понимаешь, Саш, – пояснил Владька уже по дороге, – мне почему-то кажется, что Комбат хороший человек. А разве хороший человек может быть диверсантом?

– А я думаю, что диверсант обязательно должен выглядеть как хороший человек. Иначе его же сразу разоблачат!

– Ну да, наверное, – согласился Владька, но как-то кисло. – Мне всегда было интересно про наших разведчиков, которые притворялись немцами, – им ведь приходилось делать вид, что они такие же, как фашисты. Вот как Федотов в «Подвиге разведчика».

Владька уже у самого дома высказал версию:

– Я тут подумал про два пальца… Знаешь, это может быть не число два, а латинская буква «V», что означает «Виктория», победа.

Все-таки он был очень честным – ведь не соглашался с Шохиным, но ради объективности все равно эту версию высказал…

А Шохин подумал вдруг: а если Фива увидит, чем занят Комбат, если догадается, что он диверсант? Он ведь тогда может ее и убить, чтобы она его не выдала…

23 ноября 1949 года, среда

Сильвер оказался прав насчет переноса первого урока – Шохин, например, все равно просыпался в половине восьмого, а потом до половины десятого маялся от безделья. Потому и решил чистить клетку кроликам утром, а не вечером, – делать-то нечего. Ну и курей из закутка выгнать, яйца собрать – все матери полегче.

В общем, поглядел Шохин – не хватает одной пеструхи из двух. Он даже за фонариком сходил – мало ли, заболела или подохла, лежит где-нибудь в темном углу. Нет, нету – пропала курица. Мать уже вернулась с фермы, крошила картошку курям – шелуху и «горох».

– Мам, а где вторая пеструха-то?

Мать застыдилась чего-то, глаза спрятала.

– Мам?

– Да я, сынок, понимаешь, ее Терехиным вчера снесла… – виновато пробормотала мать.

– Чего-то я не понял… В подарок, что ли? Ко дню Конституции? Так до него еще две недели почти. – Шохин сразу понял, что за сено мать курицу отдала. – Мать, ты вообще понимаешь, как это называется? Да за это в тюрьму можно сесть! Это взятка называется!

– Сыночек, но сена-то надо было как-то получить… А я тоже дуреха – все в правление к ей ходила… Три недели ведь ходила.

– А чё ты кролика ей не снесла? Я бы и не заметил, – едко процедил Шохин.

– Да кому они сдавши, эти твои кролики… – вздохнула мать.

Потому что насчет кролика все бы сразу догадались, откуда у Терехиных он взялся, а курица – курица и есть, кто их в чужом дворе считает?

Шохин сжал кулаки – хотел на мать еще поорать со злости, но подумал, что орать на Алевтину надо, мать и так вон чуть не плачет…

Он не хотел никому об этом рассказывать – и стыдно за мать, и если вдруг до разбирательства дойдет, так ведь участковый и мать за это потащит, не только Алевтину. Но внутри прямо все кипело от негодования, и когда Владька спросил, с чего Шохин вдруг такой злой с утра пораньше, Шохин все им с Митяем и вывалил – ведь друзья.

– Саш, а я бы о таком молчать не стал. И по закону никто твою маму не посадит, потому что тут вымогательство, а не просто дача взятки.

– Вымогательство доказать нужно. А как мать докажет?

– Правда, Владь… – Митяй почесал в затылке. – Лучше помалкивать – мало ли…

– Вот она потому и наглая такая, что все помалкивают! – возмутился Владька.

– Еще и сено отберут… – вставил Шохин.

– Знаете что? Надо с Сильвером поговорить. Спросить, как правильно действовать, – предложил Владька. – И знаете, мне кажется, он к участковому не побежит докладывать про взятку.

– Сильвер, я знаю, велит сено отдать и забрать курицу, – пробормотал Шохин. – А еще лучше – самим к участковому пойти и повиниться. Он же партийный, как он может другое посоветовать? Только по правде все сделать.

– Мне кажется, Сильвер вовсе не захочет, чтобы твоя мама села в тюрьму. Даже если это будет по правде, – возразил Владька.

Договорились после уроков Сильвера спросить, как нужно поступить в такой ситуации.

На алгебре Сильвер объявил, что в воскресенье решили своими силами организовать загонную охоту на волков. Что приедут люди из совхоза – и у кого есть ружья, на номера, и в загонщики. И что семиклассников тоже возьмут загонщиками – в девять утра надо явиться к школе и иметь при себе что-нибудь, чем производят шум: хоть таз или кастрюлю с поварешкой.

– Иван Михайлович, а девчат берут? – спросила Маруся Боярова.

– Решили, что нет, – ответил Сильвер.

– А девочки что, не люди, что ли? – возмутилась Ткачева. – Чем это мы хуже ребят?

– Только тем, Ткачева, что волки чаще нападают на девочек и женщин, из-за их малого веса в основном. Девочки понадобятся в другом деле, ничуть не менее важном: к воскресенью нужно сделать флажки из кумача, очень много флажков. Фива Андреевна будет вами командовать.

– В войну женщины не хуже мужчин справлялись с мужской работой, а теперь, значит, нам только флажки делать доверяют? – присоединилась Дергач.

– Милые девушки, – со всем уважением начал Сильвер. – Пусть с войны к нам вернулись не все мужчины, но теперь есть кому защитить вас от волков, не перекладывая на ваши хрупкие плечи риск и тяготы загонной охоты.

Издевался, вроде бы, но ведь не придерешься!

– И, Дергач, еще твоим внукам аукнется наша война в тылу, подорванное здоровье девочек и молодых женщин. Теперь войны нет, и мы можем вас поберечь – и мы будем вас беречь. Я ясно выразился?

Вот когда Сильвер то же самое говорил о детях вообще, Шохина это раздражало, а когда только про девчат – очень даже понравилось.

– Нет, а почему ребятам можно? – не успокоилась Маруся.

– Сидите дома, девки, не ваше это дело – на волков охотиться! – крикнул Шохин.

– Вот именно. – Ткачева оглянулась на него и посмотрела с ненавистью. – Очень некоторым нравится себя считать лучше нас! А мы, между прочим, ничем не хуже!

– Вы ничем не хуже – вы гораздо лучше. И в безобразно грубом высказывании Шохина, – Сильвер выразительно на него посмотрел, – скрыто не превосходство мужчин над женщинами, а стремление оградить женщину от опасности, принять на себя трудное и рискованное дело. Просто Шохин конфузится сказать иначе: девушки, я, мужчина, пойду в лес и убью страшного волка-людоеда, только чтобы заслужить хоть капельку восхищения в ваших глазах. Ну и горячий обед из ваших прекрасных рук, разумеется.

Сильвер часто говорил так, что не поймешь, шутит он или говорит серьезно.

– Сдалось мне это восхищение… – проворчал Шохин.

– Сдалось-сдалось, – покивал Сильвер. – Чего только мы не придумываем, чтобы они нами восхищались.

– Вот был бы сейчас матриархат, мы бы вам показали! – фыркнула Боярова.

– О матриархате вам Георгий Николаевич рассказал бы лучше меня, – усмехнулся Сильвер, – но я отмечу, что во времена матриархата женщины не охотились ни на волков, ни на мамонтов. А как раз наоборот, сидели дома и в приказном порядке отправляли мужчин на охоту. Просто с тех пор мужчины стали сознательными и ходят на охоту без принуждения со стороны женщин. Чего никак не скажешь об изучении алгебры. Давай-ка, Шохин, попробуй вызвать восхищение лучшей половины нашего класса своей способностью к решению алгебраических неравенств.

На перемене снова заслали Владьку выпрашивать у Ткачевой журнал со статьей про Жеводанского зверя – решили ее переписать и перерисовать на папиросную бумагу картинки. Но оказалось, что Ткачева отдала журнал Комбату – он тоже хотел переписать статью, но пока не успел. Интерес Комбата к Жеводанскому зверю вызвал у Шохина новую волну подозрений.

Владька предложил подойти к Комбату и предложить снять копию со статьи и для него тоже – чтобы не ждать, когда он сам найдет на это время. На следующей перемене Владька с Ткачевой перехватили его на входе в учительскую, и, как ни странно, Комбату предложение понравилось. Он махнул рукой Владьке, приглашая войти.

Из учительской Владька вышел с журналом, поглядел по сторонам и отозвал Митяя и Шохина в сторонку.

– Слушайте, что скажу. Журнал у Комбата лежал в столе, в ящике. И вот когда он ящик открыл, я подглядел немножко… У него там вырезки газетные, много. И я, конечно, не очень разглядел, но все они про волков. С фотографиями. Те, которые сверху, точно про волков.

– Вот и как ты, Владька, это объясняешь? – едко спросил Шохин.

– Я не знаю. Я уже говорил, что ты, Сашка, может быть, и прав. Но ведь хранить вырезки про волков – это же не преступление. И ничего, в сущности, не доказывает.

– Надо посмотреть, что это за вырезки, и тогда делать выводы, – пожал плечами Шохин.

– Ты чего? В чужой стол залезть? Да еще и в учительской?

– Наши разведчики в войну не только в чужие столы лазали, но и в сейфы. – Шохин не смутился.

– Ну мы же не разведчики в тылу врага, а как раз наоборот… – неуверенно возразил Владька.

– А помнишь, в «Военной тайне» пионеры выследили диверсантов? А они еще совсем сопливые были.

– Знаешь, Саш, ты плохой пример выбрал. Если бы пионеры сразу рассказали о своих подозрениях, то такой беды бы не случилось.

– Если мы сейчас кому-нибудь об этом расскажем, нам никто не поверит. Когда соберем доказательства, тогда и расскажем. Кому следует.

На истории Комбат говорил о загонной охоте на волков, чтобы в воскресенье ребята действовали со знанием стратегии, а не просто по указке взрослых.

Повесил на доску план местности, показал места, где может дневать стая, рассказал, как снять волков с дневки и направить на номера. Объяснил, зачем нужны флажки и почему волки их боятся. Предупредил, что загонщикам придется долго идти по снегу, через лес, и что дело это не такое простое и приятное, как кажется.

– На номерах еще трудней. Представьте: стоять несколько часов неподвижно, не отвлекаться, не разговаривать, не шуметь. Но загонная охота самая верная. Как правило, берут всю стаю разом, если она оказалась внутри круга охотников. Редко кому из волков удается уйти. Чем больше людей участвуют в охоте, тем она верней. У нас, к сожалению, нет охотничьих собак…

– Да в Моховом собак сколько хошь! Чуть не в каждом дворе! – сказал Митяй.

– Дворовых псов, не притравленных на волка, бесполезно использовать. Поди разберись, волка они подняли или белку на дереве облаивают. Или за зайцем всей сворой кинутся. К тому же дворовые псы волков боятся.

– Ну да, боятся! – снова возразил Митяй. – А какой лай поднимают!

А Шохин вспомнил, что в то утро, когда волка видела Лена Петухова, собаки не лаяли вовсе, а выли. И Владька тоже об этом вспомнил, потому что покосился на Шохина вопросительно (на уроках Комбата тот всегда сидел, положив руку на парту Владьки и Митяя).

– На своей территории любая собака сильней и уверенней волка, – пояснил Комбат. – Но за пределами двора, а тем более села, собака эту уверенность теряет. У животных сильно развито чутье территории, они безошибочно определяют, где своя, а где чужая. И лес – территория волков. В дореволюционные времена многие помещики держали у себя своры гончих и борзых собак, которых с малолетства притравливали на волка, обучали охоте на волков. В областных охотбригадах тоже есть обученные собаки. Ну, там и охотники профессиональные, и даже вабильщики есть.

– А кто такие вабильщики? – спросила Алиева.

– Вабить – это подражать голосу животного. Вабильщик воет по-волчьи, а стая ему отвечает, и тогда можно определить место, где она находится.

– А вы в воскресенье на охоту пойдете? – спросил Шохин.

Комбат смутился этому вопросу и покачал головой.

– А почему? – продолжал допрос Шохин, хоть Владька и толкал его под локоть многозначительно.

– Я инвалид, я буду обузой для здоровых охотников, – ответил Комбат, прямо глядя Шохину в глаза. Без улыбочки.

Вот уходить в лес почти на сутки – он не инвалид, а участвовать в охоте – будет обузой! Но вообще-то от его взгляда мороз прошел по коже.

Владька истолковал это совсем не так, как Шохин.

– Нет, Сашка. Мне кажется, что некоторым людям нужно очень много мужества, чтобы признать свою слабость, примириться с нею. Ты вспомни, как он дышал, когда прибежал к нам тогда, на дежурство. Я думаю, он как раз переживает, что не может пойти со всеми на охоту.

– Но в лес-то он ходит!

– Во-первых, на лыжах. А во-вторых, заметь, он совсем не быстро обычно идет.

После уроков девчата остались в школе – делать флажки под руководством Фивы. Только Вторушиных и фермерских отправили домой.

– А ребятам я предлагаю вернуться в школу к шести часам, чтобы потом проводить девочек по домам, – намекнула Фива. – Но это вовсе необязательно: если вы не придете, их проводит Георгий Николаевич.

Идея понравилась Шохину. В шесть часов в учительской наверняка никого уже не будет, и если прийти немного пораньше, то можно попытаться заглянуть в ящик Комбата и посмотреть, что за вырезки из газет он собирает.

– Не надо Георгия Николаевича. У нас и фонарик есть как раз для таких случаев, – сказал он Фиве, и она заулыбалась.

– Хорошо, тогда я на вас надеюсь.

Шохин уже и думать забыл о курице, но Владька напомнил. Шохин, конечно, долго мялся и краснел – в самом деле стыдно было за мать, – про кроликов вставил, которые жрут и жрут, и в итоге Сильверу всю историю с накладными на сено рассказал Владька, коротко и ясно.

Сильвер эдакое каменное лицо сделал, а потом спросил:

– Мать летом на торфозаготовках работала?

– Ну да. Но у нее за год все равно больше двухсот трудодней!

– И сколько у вас кроликов?

– Да кто их считал? Штук тридцать уже, не меньше.

– И мясо вы сдадите в Заготживсырье?

– Ну а то куда же? Кому они еще нужны… Это Андрюшка про кроликов выдумал!

Дата кон:

23 ноября 1949 года - 2

– Кролики – это сейчас очень перспективное направление в сельском хозяйстве, и вы с мамой молодцы, что первыми поддержали инициативу. А тем, кто вместо работы в колхозе был занят на торфозаготовках, колхоз должен продавать по госрасценкам столько же сена, сколько и остальным. Потому что торфозаготовки для государства не менее важны, чем сельское хозяйство. Так что про взятки вы мне бросьте выдумывать – взяткой это не называется ни с какой стороны. Вот если бы вам это сено не полагалось – тогда еще можно было бы о чем-то говорить.

– Вот гадина! – не удержался Шохин. – Это она мать, получается, нарочно за нос водила?

– Ну-ну-ну, – одернул его Сильвер. – Я уверен, что ты, Саша, что-то перепутал. Может, Алевтина Прокопьевна купила у вас эту курицу, потому что твоей маме не хватало денег на сено? А ты сразу обзываешь ее последними словами…

– Последними словами я ее пока еще не обзывал, – проворчал Шохин. – А следовало бы…

– И тем не менее. – Сильвер посмотрел на часы. – Я постараюсь выяснить, что произошло. Не сегодня, но завтра обязательно. Однако я думаю, что ты ошибаешься. Алевтина Прокопьевна – член партии, а разве коммунист может вымогать мзду с колхозников?

– Ничего я не ошибаюсь, – фыркнул Шохин. Обидно стало до слез.

– В любом случае за маму можешь не опасаться – курица в данном случае взяткой не считается.

До пяти сидели у Владьки и переписывали статью, а перерисовку оставили на потом, когда тетя Шура раздобудет папиросную бумагу. Митяй, который писать тоже не любил, попробовал срисовать картинки просто так, на обычную бумагу, и получилось у него очень даже похоже.

Владька сказал, что Сильвер никак не мог признать неправоту Алевтины – это было бы непедагогично. Ну и считается, что такое обвинение тень на всех других коммунистов бросает. И что он наверняка все сам выяснит и с Алевтиной разберется, потому что ему не все равно, что в партии происходит. Шохин не очень-то в это поверил.

Потом заглянули к Шохину, а в школу прокрались за четверть часа до назначенного времени – никто из ребят пока не появился, а девчата тихонько сидели в седьмом классе – Фива читала им вслух, чтобы веселее было работать. Из-за приоткрытой в класс двери доносился ее голос:

– Я уезжаю в дальний путь,

Но сердце с вами остается.

– Вы плачете?

– Нет, что-то в глаз

Попало мне и больно гложет.

– Мои страдания, быть может?

– Я рад похитить их у вас.

Ну да, конечно, – про любовь, что еще почитать девчатам? Митяй хохотнул, но Владька прижал палец к губам.

Потихоньку подобрались к дверям учительской, но тут их ожидало разочарование – сквозь щелку пробивался свет и слышался голос Сильвера:

– Да брось ты, Егор. Мужики только как лучше хотят, они из уважения к тебе, а не от жалости.

– Я тридцать километров за сутки на лыжах могу пройти, – раздался голос Комбата. – Бегать не могу, да. Но идти – хоть сколько. Пацанам в глаза смотреть совестно…

– А не надо совеститься! Не надо! Не в том авторитет учителя, чтобы по лесам бегать и метко стрелять. Меня на охоту тоже никто не зовет, и я не расстраиваюсь.

– Вам шестьдесят четыре, а мне сорока еще не исполнилось. Я здоровый мужик, а меня уже в старики записали! Смотрят жалостно, будто я полная развалина, только в учителя и гожусь.

– Тьфу на тебя. Хороший учитель – это божий дар, а сельский учитель – работа потяжелей шахтерской. Ты те́м лучше гордись, что за полгода пять предметов освоил, что ребятня на голову тебе не села. Пахать, стрелять и материться пацанов без тебя научат, а культура, грамотная речь, любовь к книгам – это у них только через нас. Да ты спасение мое, надежда моя на двадцать лет вперед! Да таких, как ты, днем с огнем на пятьсот верст не сыскать! Я не знаю, как еще тебя уважить, чем тебя к нам понадежней привязать… А на охоту вон сто двадцать человек собрали, одним больше, одним меньше – никакой разницы.

– Да я не про то… Я же не отказываюсь. И уходить пока не собираюсь.

– Пока? – чуть не вскрикнул Сильвер. И добавил потише: – Может, женить тебя? На Фивочке Андревне? А?

Комбат кашлянул.

– Иван Михайлович, тут я как-нибудь сам.

– Не сердись, это я по-стариковски. По-отечески. Я понимаю. Но твоих уже не вернешь, а жизнь-то впереди у тебя большая.

– Иван Михайлович, Фива Андревна меня на двенадцать лет моложе. Она и получше себе человека найдет, и здоровьем покрепче.

– Ты за нее-то не решай. Сейчас и инвалиды в цене. Она у меня красавица, конечно, но кого она здесь еще встретит? Чтобы по ее уму и по характеру? А нет – у меня невестка вдовая.

Комбат расхохотался.

– Да не уйду я, не уйду.

– Гляди у меня! – с притворной строгостью добавил Сильвер. – Я вот тебя в секретари партячейки в будущем году предложу, а то Терехина совсем совесть потеряла: и председателем, и правлением вертит, как ей вздумается.

Вот ведь! Сам же Алевтину считает бессовестной, а говорит, что Шохин ошибся…

Честный Владька давно закрыл руками уши и отошел от двери. А Митяй стоял спокойно, не особенно переживая. Шохин тоже думал, что нехорошо это – подслушивать такие разговоры, но ведь если Комбат диверсант, то он сейчас Сильверу лжет, а значит, ничего личного в этом разговоре нет, один сплошной обман хорошего человека. Насчет Алевтины, конечно, Сильвер сказал верно, но, может, даже лучше Алевтина, чем диверсант…

А Фива продолжала читать:

– Как «что»? А «милость» где моя?

Так госпоже не отвечают.

– Но ваша милость забывают,

Что господин отныне я.

Тут как раз подошли еще ребята, шумно стало, и Сильвер выглянул из учительской.

– Ага, явились? Молодцы. Но, видно, придется немного подождать, пока Фива Андревна дочитает пьесу.

По дороге домой девчата обсуждали пьесу – охали и ахали больше, конечно: ах, Теодоро! ух, Диана! ох, Марсела! Дурацкая, судя по всему, была пьеса. Надьку Коган и Васяту провожать не пришлось, с ними в одну сторону пошел Сильвер и еще трое шестиклассников, а Дергач проводил Комбат. И, признаться, Шохин за нее сильно беспокоился – мало ли…

Когда фонарь в конце улицы оказался позади, Шохин с особенным усердием жал на рычаг фонарика, стараясь светить девчатам под ноги, – вдруг споткнутся еще. Алиева его стараний не оценила и возмутилась:

– Шохин, ты все Танюшке под ноги светишь, а я под ногами не вижу ничего!

Ткачева толкнула ее в бок.

– Да ну, Сим, он нам обеим хорошо светит, ты напрасно на него наговариваешь.

Ну надо же!

– Наговариваю? – Алиева рассмеялась.

А у калитки бабы Клавы Ткачева остановилась, пропустив Алиеву во двор, и полезла в сумку.

– Саш, я тебе книгу хотела дать. Мне папа велел непременно тебе первому ее дать.

Вот не «Шохин» сказала, а «Саш». И не злобно вовсе. Она достала из сумки «Повесть о настоящем человеке» и протянула Шохину.

– Почему это именно мне? – проворчал он, но книгу взял, конечно.

– Не знаю. Так мне папа велел. – Ткачева вспыхнула и прикрыла глаза локтем, потому что Шохин посветил фонариком ей в лицо. А потом сразу нырнула во двор и бегом побежала к крыльцу. И уже с крыльца крикнула:

– Только попробуй не отдать! Кроме тебя и другие тоже ее прочесть хотят!

– Когда это я книги не отдавал? – попытался возмутиться Шохин, но Ткачева уже скрылась за дверью.

Пришлось на время отложить «Айвенго», тем более что Шохин читал его в пятый раз, – ему вообще нравилось про рыцарей, а эта книга почему-то особенно.

24 ноября 1949 года, четверг

– Вырезки все же надо посмотреть, которые Комбат в столе прячет, – рассудил Шохин перед уроками. – У меня тут план появился…

– Какой? – хором спросили Владька и Митяй.

– Завтра утром Ткачева, Алиева и Коган дежурят. Надо им вроде бы как помочь – ну, что нечего одним девчатам по темному двору шастать, и вообще. А когда печки затопим, потихоньку в учительскую проберемся, пока никто не пришел.

– Может, нашего дежурства подождем? Мы теперь втроем будем, – сказал Митяй.

– Наше дежурство только восьмого числа, почти через две недели. А так долго ждать нельзя.

– Я, в общем-то, считаю, что помочь девчатам нам никто не мешает, – кивнул Владька. – Это так и так хорошее и полезное дело. Я вообще думаю, что девчат зря на дежурство без ребят ставят. Помните, как мы тогда шли в школу и как собаки выли и фонарь погас?

– Они сами не захотели никого из ребят. Фыркали, как кошки, – проворчал Шохин.

Шохин хотел к девчатам заранее подлизаться, чтобы в пятницу утром они не удивились неожиданной помощи, но они решили подлизаться первыми и подослали к Шохину Надьку Коган – думали, он не видит, как они шепчутся и на него кивают.

– Саш, а где ты будешь искать характеристики винтовки Мосина?

– У меня справочник есть, – не без гордости ответил Шохин.

– Саш, а ты не можешь нам его тоже на время дать, чтобы мы домашнее задание сделали?

– Не, не могу. Да вы там ничего и не найдете. Но если вам очень надо…

– Нам очень надо, Саш.

– Ну ладно. Приходите ко мне после уроков, я вам помогу найти разные модификации, чтобы потом никто не подумал, что вы с меня списали.

– Ой, спасибо, Саш! Только мы не сразу после уроков придем, мы же дежурные завтра.

– Да? Ну ясно – к ночи, глядишь, доберетесь… А там и мать уже вернется…

– Мы быстро дрова наколем, вот увидишь.

– Знаю я, как быстро вы дрова колете. Митяй, может, покажем октябрьским, как у нас в Моховом дрова колют?

– А чевось нет-то? – пожал плечами Митяй. – Жалко нам, что ли?

– Все-таки, Шохин, я верила, что ты в глубине души хороший человек, а гадом только прикидываешься, – искренне сказала Коган.

– Но-но! – Шохин посмотрел на нее строго. – С чего это ты взяла, что только прикидываюсь?

Дрова приготовили быстро, двадцати минут не прошло. И всемером (еще Дергач к ним прицепилась) направились к Шохину, смотреть справочник. Надо сказать, он очень этим справочником гордился и знал почти наизусть. Андрюшка подарил на прошлый день рождения. Но справочник – не фонарик, не будешь по школе бегать и хвастаться. Однако главная цель, конечно, состояла не в этом.

Мать была дома и сильно удивилась, когда Шохин привел такую компанию.

– Да что ж ты, леший, утром не сказал, что к тебе девчата придут? Я бы прибралась. Давай, ставь самовар, раз гостей привел. Я как раз вчера свеклы насушила с чаем пить…

Конечно, со справочником Шохин немного увлекся – слишком долго рассказывал о разных видах стрелкового оружия, показывал рисунки и схемы. Про трехлинейки расстарался особенно. Владька и Митяй это все давно видели и слышали, а девчата кивали из вежливости, но было заметно, что им скучно, – переписали, что задано, и на этом все. Да еще и мать сунулась:

– Ты об чем с девочками-то говоришь, а? Валяный сапог ты, Сашка.

– А что мне с ними, про швейные машинки, что ли, говорить?

– Кроликов бы им показал, что ли… Пока самовар кипит.

Девчата сразу же захотели смотреть кроликов – ни в Моховом, ни в совхозе кроликов почему-то никто не держал. И в хлеву, пристроенном к дому, сразу начали восхищаться.

– Ой, какие пушистенькие!

– Ой, какие хорошенькие!

Слышали бы они, как Шохин этих пушистеньких называет, когда девочек поблизости нет…

– Саш, а можно погладить?

– Укусит еще… – проворчал Шохин. Вообще-то кролики не кусались, но царапались задними ногами до крови.

– Саш, ну пожалуйста, ну вынь одного. Самого маленького… – попросила Ткачева.

Маленького! Да они росли как на дрожжах – жирные были все как один.

– Ладно. Только я сам его держать буду, а вы, так и быть, гладьте.

Мирный с виду кролик, стоило его за уши выдернуть из клетки, тут же начал изо всех сил бить задними ногами, изгибаясь, чтобы достать руку Шохина, – ухватить его еще и за ноги получилось не сразу. Когти у него были тупые и длинные, потому и царапины он оставлял ощутительные.

Шохин в итоге прижал злобного зверя к груди обеими руками, и тот вроде успокоился. А когда девчата его стали гладить, так и вообще расслабился, зажмурился – только что не мурлыкал.

– Какой мягонький! Заинька… – шепнула Ткачева в полном восторге.

– Это кролик, – напомнил Шохин.

– Какая разница? Кроля, кролинька.

– Мусенька-пусенька, – хмыкнул Шохин.

В общем, кролик им понравился гораздо больше, чем справочник по стрелковому оружию. Чего и следовало ожидать.

Когда вернулись из сарая, как раз закипел самовар, но девчата засмущались чего-то, начали отказываться от чая – в общем, едва не провалили весь план. Владька выручил.

– Да что вы, девчата, давайте чайку попьем. Когда мы еще посидим так хорошо с вами вместе? А то все ссоримся, все делим чего-то…

И за чаем уже они рассказали в подробностях про свое прошлое дежурство. И про то, как собаки выли, и как Владька видел волка, который перебежал улицу, и как лампочка перегорела, и как все втроем выходили за дровами и светили фонариком по сторонам. И как потом про волка и Лену Петухову узнали. Владька умел рассказать – вроде бы и не соврал почти ни в чем, а получилось жутко. В общем, нагнали страху…

Больше всех мать напугали, она даже из-за печки вышла и грозилась в школу пойти – просить, чтобы отменили дежурства хотя бы до весны. И как Шохин ей ни подмигивал, она так и не поняла, что они нарочно. Но когда мать узнала, что девчата утром идут дежурить, то тут все получилось как раз очень хорошо.

– Да как же вы? Втроем? Одни девочки? – ахала она. – Да как же можно-то такое! И без ребят! Сашка, вот был бы ты человек – пошли бы вы завтра с девчатами. Я бы уж сама печку затопила б как-нибудь.

– Вставать рано, – проворчал Шохин.

– Ой уж и рано! Это на прошлой неделе было рано, а теперь-то на час позже! Люди на ферму-от к пяти утра идут, а тебе к семи рано?

Шохин поломался еще для вида, но потом согласился:

– Раз мать велела, придется завтра с вами идти. Вы как, ребята?

Владька с Митяем сказали, что Шохина не бросят.

Конечно, можно было огород не городить, просто пойти с ними утром и ни о чем их не спрашивать, но тогда бы они опять ломались и фыркали. А так у девчат никаких подозрений не возникло.

25 ноября 1949 года, пятница

Утром быстро растопили печки, принесли дров на подклад и услали девчат следить за печкой младшеклассников.

Учительская была не заперта – никто, конечно, не полез бы туда без спросу. Если бы не надо было, Шохин бы тоже не полез. Включить свет остереглись, зажгли керосинку, чтобы с улицы не очень видно было.

Насчет множества вырезок Владьке показалось. Их не так уж много там лежало, но действительно про волков: о вреде волков сельскому хозяйству, о создании в области охотбригад, о разных охотниках, убивших больших волков (с фотоснимками) и такая вот ерунда. Еще журнал лежал об охоте. А вот под ним…

Шохин вытащил вырезку с фотоснимком и поднес поближе к лампе.

– Ух ты! Гляди-ка, животанский зверь! – ахнул Митяй.

Да, было от чего ахнуть. На фото был снят черный пес – немецкий дог, как выяснилось. Гладкий, блестящий, нисколько на волка непохожий. И более всего он походил даже не на Жеводанского зверя, а именно на дьявола. Острые длинные уши изгибались странно, будто рога. Тонкий хвост, как верно подметил Владька, мог бы принадлежать черту из сказок Пушкина. А пятые пальцы на передних лапах, торчавшие назад, делали лапы похожими на копыта. Он был огромного роста – рядом с ним стоял фашист в форме, и спина пса доставала до его пояса. Под гладкой шкурой на широченной груди и передних лапах рельефно выступали мускулы – и что это были за мускулы! Как у Ивана Поддубного! Вот из-за них пес и казался страшным зверем, а не просто собакой. А еще у него было белое пятно внизу груди, между передних лап.

Статью о нем прочитали вместе, склонившись к керосинке. И долго после этого не дышали.

25 ноября 1949 года - 2

Зверь на снимке был людоедом. Он охранял пленных в фашистском лагере, и эсэсовцы травили им живых людей. Просто так, ради развлечения. И кормили человеческими трупами – отчего он и был таким сильным и гладким. Очевидцы рассказывали, что однажды дога натравили на пятилетнюю девочку из детского лагеря, а девочка, не зная, что это за тварь, перед смертью погладила пса по голове.

Когда наши освободили один из концлагерей, заключенные распяли такого дога на воротах. И хотя в статье писали, что только люди в ответе за кровожадность собаки, Шохин нисколько ее не пожалел.

Владька хлопал глазами и по старой привычке поправлял очки, которых уже не было. И сказал потом:

– Это не Жеводанский зверь. Это и есть самый настоящий фашистский зверь.

И тут Митяй снова ахнул:

– Ребята, глядите! А вот еще! Их тут двое!

Это была заметка из заводской многотиражки, тоже с фотоснимком. И Шохин узнал место на снимке – ТЭЦ, когда ее только начинали строить. Так вот, два таких же фашистских зверя стояли рядом с человеком в нашей форме!

Заметка была короткая. О том, что трофейные доги, охранявшие немецкие концлагеря, теперь стерегут пленных фрицев на строительстве заводской ТЭЦ.

– И правильно, – прошипел Владька. – Хоть они и подписали капитуляцию, а пусть боятся теперь своих же псов-людоедов. Жаль, что наши не будут их травить собаками.

– Владь, ты не понял… – сказал Шохин. – А если кто-то из псов сбежал в лес? Это же людоеды…

– Я думаю, в лесу такой людоед в первую же морозную ночь подохнет. От холода. Как двое немцев замерзли. Погляди, у них же шерсти почти совсем нету.

– А смотрите, у них тоже белое пятно на груди, – вставил Митяй. – И Комбат спрашивал про черного волка, нет ли у него белого пятна на груди.

– Может, это такой знак у фашистских собак, белое пятно? – предположил Шохин.

– Вряд ли, – покачал головой Владька. – Но вообще-то если такую собаку скрестить с волком, то получится фашистский зверь, привычный к нашим условиям. У нас сейчас тоже волки пошли крупные, вон на фотографиях какие здоровенные!

– Поглядите, а даты там не написано? На другой стороне?

Митяй перевернул вырезку – на обороте было чернилами написано: январь 1947 года.

– Надо узнать, что стало с этими трофейными догами, – загорелся Владька.

– Можно Андрюшку спросить. Он в сорок седьмом работал на строительстве ТЭЦ. Помните, я рассказывал, как видел тогда пленных фашистов?

– А когда он приедет? – спросил Владька.

– Не знаю. К Новому году точно. Но должен и раньше появиться, может и в день Конституции, все-таки два выходных.

Больше ничего интересного в столе не нашлось. Убрали все хорошенько и незамеченными вышли из учительской.

– Владь, ну теперь-то ты убедился? – спросил Шохин уже у печки.

– Ты прости, конечно, но это тоже не доказательство. Мало ли чем человек интересуется.

27 ноября 1949 года, воскресенье

Вообще-то загонная охота оказалась делом довольно муторным и совершенно неопасным, по лесу пришлось протопать километров десять, не меньше. Владька здорово придумал с кастрюлями: натянуть между ручек веревку и повесить на левую руку, как щит у древнерусских воинов, а правой рукой по дну кастрюли чем-нибудь стучать. Шохину мать дала медный пестик – удобный, небольшой, но тяжелый. Звонко получалось. У Владьки был сковородник, а Митяй взял у отца большой гаечный ключ.

Загонщиками командовала Зина, а помогал ей Степан Вторушин – все вокруг подначивали его и посмеивались, что дело идет к свадьбе. Он, наверное, как лучше хотел, но вышло только хуже – Степан, как и Зина, был однокашником Андрюшки и авторитетом у мужиков пока не пользовался. Зину они почему-то больше уважали – из-за отца, наверное. На подначки мужиков она не отвечала, но так могла взглянуть, что мороз шел по коже.

Уже через полчаса от непрестанного стука зазвенело в ушах, и говорить приходилось, перекрикивая невообразимый шум. Взрослые шли по одному, а семиклассникам велели двигаться по двое – по трое, на всякий случай. Но никакого такого случая не случилось, просто топали по лесу и гремели кастрюлями. И хотя снегу в лесу лежало не очень много, все равно приходилось трудно. Никто, конечно, не жаловался, хотя по Владьке было видно, что он больше всех устал.

Волков они так и не увидели, но по цепочке до них донеслась весть, что вроде бы подняли стаю и все идет как задумано.

А потом, опять по цепочке, передали, что можно больше не стучать, а просто идти вместе со всеми к месту сбора. По пути услышали дурные новости – охота прошла впустую.

Шаги позади все, конечно, слышали, но как-то не придавали им значения. А потому для Шохина стало полной неожиданностью, когда его едва не свалил с ног удар кулаком в спину. Он все же удержал равновесие, оглянулся и едва успел вскинуть «щит»-кастрюлю – это был Тереха, и в кулаке он, как и Митяй, сжимал большой гаечный ключ. Понятно, удар получался в несколько раз сильней! Однако Терехе же оно боком и вышло – кулаком в кастрюлю! Гаечный ключ провалился в снег, Тереха согнулся и выругался на весь лес. Ну и добавил потом с воем:

– Шохин, сука! Тебе вообще не жить!

А когда разогнулся, то кинулся вперед, замахнувшись уже чугунной сковородой, по которой раньше стучал гаечным ключом. Один удар Шохин все же отразил «щитом», а от второго его избавили шедшие позади мужики – тот, что постарше, дядя Слава Вторушин, перехватил Тереху за запястье, заломил руку назад и сковороду отобрал. Сказал пару ласковых. Тереха попробовал огрызнуться, проворчал что-то вроде «на всех ножички найдутся», на что дядя Слава встряхнул его хорошенько и сказал:

– Ты, салага, эти блатные замашки брось. Я против фрицев врукопашную ходил, убить могу ненароком.

И Тереха поверил! Испугался! Залепетал что-то в свое оправдание. Что, дескать, Шохин стукач и на мать его наговаривает, подлую напраслину возводит.

Мужики посмеялись, по плечу его похлопывая, и сказали, что, сколько на его мать ни наговаривай, все равно мало будет. Ну и дальше шли неподалеку – Тереха все на них посматривал и к Шохину лезть не решался.

Еще километра два прошли, наверное, пока добрались до опушки, где собирался весь народ. Место сбора было гораздо ближе к совхозу, чем к Моховому, и октябрьские развернули там полевую кухню с обедом для всех охотников. И надо же, Ткачева с Алиевой там вовсю крутились с женщинами из совхоза, а потом даже встали на раздачу.

Михеевы, которые на номерах стояли с краю, ругаясь на чем свет стоит, в который раз повторяли историю о небывалом событии – как волкам удалось вырваться из круга.

– Думали – всё, они от флажков шарахнулись, повернули прямо на нас. Но тут матерый будто почуял, встал как вкопанный, носом повел – и снова на флажки, – рассказывал Михеев-младший.

– Это не матерый был, – перебил его Михеев-старший. – Черный волк, здоровенный, с теленка ростом, но видно, что молодой. Не переярок – трехлетка, должно быть. Не дорос еще до матерого. Вот оно-то и чудно́, что не матерый стаю вел и не мать-волчица. Как если б вместо меня вы б за моим Алешкой побёгли и его б вместо меня слушали. Так вот этот черный постоял чуток и сиганул через флажки, а за ним и вся стая. Стреляли вслед, но что толку? Мы же за деревьями стояли, в ту сторону не видать ни черта. Одного подранили. Зина и мужики, кто на лыжах был, пошли добирать. Не знаю – догонят ли? Подохнет, скорей всего, но лучше бы добрать…

Митяй, конечно, потащил Владьку с Шохиным поближе к кухне. И, что говорить, пожрать хотелось, в школе привыкли обедать раньше, а тут еще и аппетит нагуляли.

Совхоз расщедрился на славу – не картошкой кормили, а горячей пшенкой, да еще и с салом! Такого роскошества Шохин давно не видал. Хлеб был «покупной», в совхозе его сами не пекли, но все равно по хорошему такому шматку давали, и грели сперва буханку на плите, чтобы был не замороженный.

Алиева наваливала кашу, а Ткачева наливала кипяток в кружки и резала хлеб – гордились обе, носы задирали.

– Ну что, Шохин, убил ты волка-людоеда? – спросила Алиева ехидно. – Чтобы мы тобой восхищались?

– Да пошла ты… – ответил Шохин. – У людей беда, а ты и рада.

– У тебя-то в чем беда?

– У всех беда, дурында. Столько людей, столько времени – и все напрасно.

Жестяная миска с кашей обожгла руки, Шохин ее едва не выронил – пришлось надеть рукавицы. В результате чуть не вылил на коленки кипяток…

Тетка из совхоза стояла поодаль и кричала на всех, чтобы не бросали миски где попало, а складывали все вместе. Оказывается, они посуду нарочно взяли в райцентре, на время. Вообще-то расстарались октябрьские – и даже стыдно было, что ушли волки, хотя вроде бы ничьей вины в этом не было.

– А все равно здорово, – сказал Владька, пристроив кружку на пустом ящике из-под хлеба.

– Ага, – согласился Митяй, дуя на ложку. – И каша до чего ж хороша…

– Вы про черного волка слышали? – спросил Шохин. – Вот то-то и оно… Объясняли же: волк за флажки не пойдет. Значит, это не простой волк. Значит, его выучил кто-то флажков не бояться.

Фашистский зверь. Черный, как был нарисован на плакате.

– Надо у Михеевых про уши еще спросить, – предложил Владька.

– Я думаю, никакой разницы, что у него за уши. Главное, что он за флажки ушел. Значит, ученый.

– Ух, в брюхе потеплело-от как! – восхитился Митяй. – А добавки дадут, интересно?

– Что ты все про жратву? – фыркнул Шохин.

– Да я с тобой согласен, Саш. Вот целиком и полностью. Это Владька сомневается.

– Я почти не сомневаюсь, что это ученый зверь, – не прожевав, забормотал Владька. – Я только насчет Комбата сомневаюсь. А что зверя кто-то направляет, я вообще первый предположил. Еще когда говорил про собаку Баскервилей, я что-то такое и имел в виду.

А в стороне, наворачивая кашу, Михеев-старший в двадцатый раз повторял кому-то, кто еще печальной истории не слышал:

– Ушел через флажки и стаю за собой увел! Странно это, очень странно…

Шохин подтолкнул Владьку локтем:

– Слышал? Михеев с нами тоже согласен.

Владька кивнул.

– А помните про догов с ТЭЦ? – внезапно подумал Шохин вслух. – Щенки у них как раз бы были трехлетки…

– Точно! – с набитым ртом ответил Митяй.

Пока жевали кашу, вернулись те, кто догонял подраненного волка. И судя по громкому «ура», которым их встретили, – волка догнали.

Митяй забыл про добавку – побросали миски в общий ящик и побежали смотреть на убитого волка. Едва пробились – на него все хотели посмотреть. Пока пробивались, выяснили, что волка добрала Зина, первым же выстрелом. Все Зиной восхищались, но она и тут помалкивала и отмахивалась.

– Здоровый волчара… – качали головами вокруг.

– Вот и прикидывай, – сказал Михеев-старший. – Это, считай, щенок, переярок, а уже такой здоровенный, а тот черный, который стаю вел, его на полголовы был выше.

Признаться, вид мертвого волка вызвал у Шохина тошноту. Не от крови даже – больше из-за мутных приоткрытых глаз и от того, что кончик языка у зверя торчал между зубов. А еще лапы у него были вытянуты неестественно прямо, не сгибались. И почему-то именно из-за лап было понятно, что это мертвый волк. Митяй тоже попятился, будто бы уступая Владьке место в первом ряду. А Владька смотрел спокойно, внимательно.

Вперед протиснулись девчата – бросили кухню ради такого дела. И Алиева, пискнув, сразу отошла назад, отвернулась, а Ткачева случайно оказалась рядом с Шохиным, не отступила, но замерла вдруг, закаменела. Смотрела на волка во все глаза, и с лица у нее медленно сползал румянец. Шохин взял ее за руку – машинально, не думая. И она стиснула его руку изо всех сил, как будто без этого упала бы. Они простояли так несколько секунд, пока Шохин не догадался дернуть ее оттуда назад, вытащить из плотного кольца любопытных. Ткачева не сопротивлялась, пошла за ним, будто спала на ходу, и только потом выдохнула и тряхнула головой. Выдернула руку, как обожглась все равно. А лицо у нее было белое-белое, ни кровинки.

– Ты чего? Испугалась? – спросил Шохин растерянно.

– Ничего я не испугалась. – Она опять задрала нос. – Просто… неприятно.

По пути домой Семка Рыжов подтащил к Шохину шестиклассника Вальку.

– Давай, Валь, расскажи еще раз, чтобы наши тоже эту историю от тебя услышали.

– Да ладно, мне нетрудно, – согласился Валька. – Тогда уж с самого начала слушайте. Поручила мне Фива помочь Терешечке написать сочинение по «Тарасу Бульбе». Я человек ответственный – я с Терешечкой сговорился, что в субботу к нему приду.

Не вовремя Валька явился к Терешечке – у того как раз Тереху из райцентра на выходной ждали, суп курячий варили. Алевтина от жадности вся желчью изошла, не знала, как бы Вальку выпроводить поскорее. А тут на́ тебе – к ней Сильвер собственной персоной явился. Сказал, что надо поговорить, попросил в сени выйти. Алевтина в сени не пошла, а Терешечку и Вальку туда выгнала. Но Терешечка был не промах – тут же потащил Вальку на чердак, открыл дверцу на печной трубе, а через нее слышно все, что в доме делается.

Сильвер и говорит решительно:

– Немедленно верни курицу Шохиным.

Алевтина, конечно, невинной прикинулась:

– Какую это курицу?

– Пеструху, что Надежда Шохина тебе за сено отдала.

– За какое сено? Никакой курицы я не бра́ла, наговор это, – отнекивается Алевтина. – Шохиным сено и без курей полагается, потому как Алексеевна на торфозаготовках работала.

– Вот и я о том же. Немедленно верни Шохиным курицу. – Сильвер разозлился. – Или ты вместо курицы партбилет хочешь на стол положить? А? Совсем обалдела? Взятки берешь? Вымогательством занимаешься?

– Да какое такое вымогательство! Да Алексеевна мне от чистого сердца! Помочь хотела. Бери, говорит, Алечка, пеструху – обе мы вдовы горемычные, так мне хоть старший сын помогает, а тебе и помочь-то некому!

Сильвер даже рассмеялся:

– Ох уж, вдова горемычная, на ватник денег не хватило – приходится в драповом пальто на ферму ходить! Без валенок – в кожаных сапожках! Ты мне дуру-то не валяй. Чтоб завтра же курица была у Шохиных в курятнике!

– Нету у меня никакой пеструхи! Хочешь – проверь, у меня все курочки беленькие!

Тут Валька и сам рассмеялся:

– Конечно, курица-то уже в супе варится! Сильвер ей и говорит: «А нету пеструхи – беленькую отдай. Или я в райкоме вопрос о твоем исключении ставить буду». И в секретарях, говорит, ты последний год ходишь. А Алевтина так ехидно и спрашивает: уж не болезного ли нового учителя ты в секретари наметил? А Сильвер ей: а хоть бы и его.

– Вот, Саш, я же говорил! – обрадовался Владька. – Я говорил, что Сильвер с Алевтиной разберется обязательно, но так, чтобы не бросать тень на всю партию.

Вечером взрослые охотники из Мохового собрались у деда Кузьмы. Сам он на охоту уже не ходил, но считался, как сказал Владька, экспертом. Митяй уговорил отца взять его с собой к деду Кузьме – интересно же было послушать, что взрослые говорят об охоте. Понятно, что ни Шохина, ни Владьку туда не позвали – Митяй и насчет себя уломал отца еле-еле.

Но, конечно, все рассказал, о чем там говорили, – потом, когда у Владьки делали уроки.

Так вот, Комбат уже сидел в гостях у деда Кузьмы, когда мужики только начали собираться. И самое главное, как только услышал про черного волка, начал Михеевых очень подробно расспрашивать, что да как. И про уши спросил, и про белое пятно на груди – будто хорошо этого волка знал. Но, по словам Митяя, Комбат очень удивился, когда о нем услышал. Так, что отшатнулся даже, будто ему про привидение рассказали или про лешего, которого доподлинно всем миром встретили. Переспросил, точно ли, и сказал: «Не может быть».

27 ноября 1949 года - 2

Владька уцепился за это, доказывая, что если Комбат и есть диверсант, то чего ему удивляться – радоваться надо. Но Шохин нашел объяснение легко: нарочно притворился. Диверсант не может не быть хитрым, иначе какой же он диверсант?

– Ну да… – согласился Владька. – Знаете, сколько в Ленинграде диверсантов было в блокаду? Днем люди как люди, и не скажешь о них ничего плохого. А ночью, только самолеты летят бомбить, так то там, то здесь снизу из ракетниц стреляют – показывают, куда бомбы бросать. Я видел, как эти зеленые ракеты взлетают, не понимал тогда, думал, что это как салют. Мне мама объяснила, что это диверсанты. Она мне все объясняла, как взрослому. Некоторых ловили, конечно, но не днем, а если на месте преступления заставали, с ракетницей.

– В любом случае ясно, что Комбат из-за черного волка волнуется. И что волк этот ученый, мы тоже теперь знаем, – сделал вывод Шохин. – Я думаю, за ним нужно проследить, когда он в лес опять пойдет.

– Да ну, Саш, как мы за ним проследим, если в поле до горизонта все видно?

– По лыжне можно идти, обождав чутка, – предложил Митяй. Сразу видно – сын охотника, хоть и бывшего. – Но тут, ребята, какое дело… Помните, дядя Толя Михеев говорил, что это странный волк?

– Ну? И я говорю: странный волк, будто ученый, – подтвердил Шохин.

– Не. Дядя Толя совсем про другое. Что если волк за флажки ушел – то и не волк это вовсе.

– А кто же? Собака Баскервилей? – поморщился Шохин.

– Да нет же… – Митяй совсем понизил голос. – Не простой волк. Оборотень. Вы не подумайте, что я в такое поверил, это дядь Толя сказал. И деда Кузьму спросил, видал ли он такое раньше. Дед Кузьма сказал, что слыхал о таком от знающих людей, но не очень-то им поверил. А вот дядя Коля Панкратов рассказал, что если волк ведет себя странно, значит, ищи поблизости колдуна, кто в волка перекидывается. У него, говорит, непременно волчья шкура дома должна быть спрятана.

– По-моему, это полная ерунда, – фыркнул Владька. – Обскурантизм.

– Конечно ерунда, – поспешно кивнул Митяй. – Так вот, дядя Коля еще сказал, что надо к тем приглядеться, кого на охоте не было… И на Комбата так покосился незаметно. Но ему дед Кузьма сразу сказал, что как раз оборотню проще было со всеми в загонщиках идти, потом перекинуться на время, стаю через флажки увести и незаметно к загонщикам вернуться. Взрослые же по одному шли, за каждого не поручиться.

– Про младшего Шестеля тоже думали, что он оборотень, – многозначительно намекнул Шохин.

* * *

Тоскливо, жалобно воет зимний ветер, крутится, путается под ногами, заметает следы. Вьюжная ночь, безлунная, тревожная. Глупая стая идет за матерой, цепочкой, след в след – подальше от людей, от железного лязга, от запаха пороха и керосина, от дымов над жильем…

Они вернутся, когда там, вдалеке, их встретит другая стая. Когда метели заметут пропахшие скипидаром человечьи следы, крошки табака на снегу, волчью кровь, пролившуюся на границе, которую глупому волку никогда не преодолеть самому, без подсказки.

Зверь не спешил уйти со стаей – там, куда она направилась, нет вожделенного лакомства, спрятанного под вонючей человечьей шкурой. А путаный зимний ветер нет-нет, а доносил до зверя запах человека. Это был слабый и больной человек – зверя нельзя обмануть. Он был где-то рядом, его лыжи пахли смолой и пчелиным воском, но он путал следы, а ветер ему помогал: рвал снежный полог и гнал поземку меж деревьев, ссыпа́л белые шапки с ветвей, зайцем петлял по лесу и приносил запахи не с той стороны, с которой они доносились.

Зверь трижды пересек свой собственный след – глубже и заметней, чем лыжня с еле слышными человеческими запахами, – прежде чем понял, что человек идет по его следу. Вьюжная ночь! Неверный ветер! Но зверь не сомневается в своей силе, он отважен, ловок и голоден, он не ведает жалости. Он хитер и сам запутает след. А еще он умеет ждать – и прятаться так, что слабый и больной человек пройдет мимо и ничего не заметит. Зверь знает, когда прыжок будет верным.

Все шло, как задумано зверем. Человек всегда производит много шума, и пахнет от него издали. Он покрутился там, где зверь спутал следы, и направился точно той дорогой, которую для него выбрал зверь. Он подставил спину точно в том месте, где зверь собирался сделать тот самый верный, единственный прыжок. Зверь прижал уши и подался назад, толкнулся…

Но вместо человека в глаза зверю в упор глянули два черных дула, разорвавшиеся огнем, грохотом и пороховым дымом, и две тяжелые пули, разворотив широкую грудь зверя, вмиг остановили его сердце.

Тоскливо, жалобно воет зимний ветер, крутится, путается под ногами, заметает следы. Вьюжная ночь, безлунная, тревожная. Путаный зимний ветер нет-нет, а доносит до зверя запах человечьей самки с ружьем. Здоровая, сильная, быстрая, как волчица, – ее плоть под скверно пахнущей шкурой мягче и слаще, чем мясо человека-самца.

Она была где-то рядом, ее лыжи пахли смолой и пчелиным воском, но она путала следы, а ветер ей помогал: рвал снежный полог и гнал поземку меж деревьев, ссыпа́л белые шапки с ветвей, зайцем петлял по лесу и приносил запахи не с той стороны, с которой они доносились.

Зверь дважды пересек свой собственный след – глубже и заметней, чем лыжня с еле слышными человеческими запахами, – прежде чем понял, что самка идет по его следу. Хитрая сука! Вьюжная ночь! Неверный ветер! Но зверь не сомневается в своей силе, он отважен, ловок и голоден, он не ведает жалости. Он знает, куда самка вернется рано или поздно: туда, где стоит одинокий, пахнущий дымом дом, а в пустой собачьей будке до сих пор воняет псиной и песьей кровью. А еще зверь умеет ждать…

Все вышло, как он задумал: хитрая сука появилась ближе к утру, когда стих ветер. Она не ждала встречи со зверем на пороге своего дома. Он прыгнул на нее сверху, с навеса над поленницей, утяжелив бросок в несколько раз, – человечья самка не успела даже вскрикнуть, когда зверь одним ударом клыка порвал ей глотку, прикрытую не толстой шкурой, а тонкой тканью с запахом овечьей шерсти. Горячая, пахучая кровь тугой струей хлынула прямо в пасть, и зверь едва не взвизгнул от восторга, глотая ее и захлебываясь ею…

Немного утолив жажду и переведя дух, зверь огляделся по сторонам: нехорошее место, здесь ему могут помешать. Он несколькими ударами о землю вытряхнул тело из тяжелой, остро пахшей человечьей шкуры – после этого желанная ноша не показалась зверю тяжелой…

Человек очнулся на рассвете. Он стоял посреди леса на лыжах, с ружьем и увесистым вещмешком на плече. Человеческого тела поблизости он не увидел, но звериные следы были повсюду. Огромные, то ли волчьи, то ли собачьи следы. Рассвет светился серенько, еле-еле, небо было затянуто тучами, но за деревьями темнел бревенчатый дом, другие постройки – человек бросился туда в надежде развеять наваждение…

Но вместо этого нашел политый кровью снег, окровавленную одежду, сапоги, лыжи и брошенное ружье.

Нет… Этого не может быть…

Человек снял шапку и вытер ею вспотевший вдруг лоб. Этого не может быть. Он попятился, лыжи соскользнули с ног, и он едва не упал, одной ногой глубоко провалившись в снег, – перед ним будто снова разверзлась черная пустота, абсолютная и вечная…

Его привел в себя чужой голос – человек не видел, как со стороны дороги к кордону вышел молодой парень.

– Что ты стоишь? Что ты трясешься? Бежим! Быстрее! Может, мы еще успеем!

Парень на ходу сунул ноги в лыжные крепления и подхватил ружье.

Человек знал, что они не успеют, – но все равно направился вслед за парнем. Впрочем, он быстро отстал.

Парень выругался и крикнул:

– Тогда в село возвращайся, собирай мужиков!

В вещмешке у человека лежала черная шкура убитого зверя…

29 ноября 1949 года, вторник

В понедельник Комбат снова отправился в лес, да еще и поменялся уроками с Фивой, ушел сразу после географии, перед обедом. Но проследить за ним не удалось, потому что опять мело и к концу пятого урока от лыжного следа ничего не осталось. Когда вернулся – неизвестно, но во вторник ко второму уроку он уже был в школе.

Страшную весть о том, что Зину заели волки, в школу принесла тетя Поля, на перемене между первым и вторым уроком, заполошно охая и причитая. Сильвер собирался ее отругать, но потом махнул рукой, – до́ма все узнали бы об этом и без нее, шила в мешке не утаишь.

Вторым уроком был немецкий, Фива зашла в класс через минуту после звонка и выглядела испуганной и даже растерянной – как-то неловко стало ее расспрашивать.

Она еще раз повторила правила, выдуманные Сильвером, – по одному или по двое не ходить, в лес не соваться и стараться до темноты вернуться домой. Ну и что это большое горе для всех, но поддаваться панике не следует, главное – быть осторожными и выполнять правила.

– А могли волки отомстить Зине, за то что она их брата убила? – спросила робко Ткачева.

– Вряд ли, Танюша. Только в сказках звери думают и поступают, как люди, – ответила ей Фива. – Главное для волка – выжить зимой, не умереть от голода. И человек для волка – легкая добыча. Как видите, даже человек с ружьем…

Шохин вспомнил вдруг, как светил фонариком в окно бабы Клавы и как после этого видел кого-то на крыше сарая Михеевых… Он не посмел спросить у Фивы, надо ли обязательно собираться втроем, чтобы дойти до отхожего места, и решил приберечь этот вопрос до урока военного дела. А то вот они с матерью только вдвоем живут…

На большой перемене выяснилось, что нападение волков на Зину первым обнаружил Комбат, а уже потом Степан Вторушин.

– Слышали? – полушепотом спросил Шохин у Владьки с Митяем. – Натравил на Зину своего фашистского зверя, а потом сделал вид, что случайно там оказался…

– Саш, если бы он был в чем-то виноват, то вернулся бы потихонечку в Моховое и сидел бы дома, не высовывался.

– Во-первых, все видели, что он вчера в лес ушел, – если бы он сидел и не высовывался, на него бы еще больше подозрений было. А во-вторых, его на месте преступления Степка Вторушин застал.

– Ну почему сразу на месте преступления? – не сдавался Владька.

– А что он тогда в лесу делал, а? Давайте сегодня после уроков на кордон сходим, следы рассмотрим хорошенько…

– Сказали же в лес не соваться… – проворчал Митяй.

– Это по одному или по двое. А втроем ничего страшного. Ведь днем.

– Ну, можно, чевось… Утром ветра уже не было, может, и найдем следы.

Все ждали, что на военном деле расскажет Комбат, и он, как ни странно, не стал делать вид, будто ничего не произошло. И вид у него был, будто он не спал всю ночь, – но это, наверное, оттого так казалось, что он не улыбался, как обычно.

– Охотники еще не вернулись. И пока тело Зины не найдено, остается надежда… – начал он, вздохнув так, что всем сразу стало ясно: никакой надежды нет и быть не может. – А мы с вами продолжим учиться разбирать и собирать мелкокалиберные винтовки…

– Может, пора уже стрелять учиться? – едко спросил Шохин – и его поддержали еще несколько ребят.

– Зине умение стрелять не помогло, – снова вздохнул Комбат и оглядел класс, будто говоря: «А вам и подавно не поможет».

– Скажите, как же так получилось? – внезапно спросила Ткачева. – Ведь Зина была охотницей получше многих мужчин?

Комбат поморщился – не очень-то хотел на этот вопрос отвечать. Но решил почему-то ответить.

– В таких случаях все может решить одна секунда. Волк напал на Зину возле самого крыльца, когда она не ждала нападения. При всей своей сноровке весила Зина не более пятидесяти пяти килограммов – волк был тяжелее ее, и это сыграло решающую роль…

– Ничего себе! Это какого же размера был волк? – фыркнул с места Сёмка Рыжов.

– Судя по следам, это был очень крупный волк, – кивнул ему Комбат.

После уроков Шохин обратил внимание, что Комбат не стал, как обычно, задерживаться в школе, а сразу направился домой. И когда проходили мимо поповского дома, Шохин увидел Комбата во дворе и нарочно чуть-чуть отстал: Комбат был в телогрейке, а не в шинели, и в руках держал топор. Казалось бы, ничего удивительного, но он несколько раз оглянулся, заметив Шохина, и шел не к дровяному сараю, а к бывшему коровнику. Шохин в их коровнике бывал. Поп раньше жил богато, и его коровник от прочих отличался большими размерами, но теперь пустовал, – Фива хранила там лопаты, тяпки и прочий огородный инструмент. Вот и что могло там понадобиться Комбату зимой?

Насчет Комбата с топором Владька снова сказал, что это ерунда полная, потому что зимой нормальные люди иногда колют дрова, а в коровнике мог лежать брусок, чтобы топор подточить. Или что угодно другое. А что Комбат оглядывался – так просто потому, что нормальному человеку неприятно, когда его со спины рассматривают.

01 декабря 1949 года, четверг

Зину хоронили днем, и Сильвер с уроков никого не отпустил – сказал, что похороны не то мероприятие, в котором детям нужно принимать участие. Зина одинокой была, потому поминки справляли «всем миром», в правлении, а организовала их Владькина тетя Шура – Степан Вторушин ящик водки выставил, но, понятно, ему не до пирогов было…

Потому после школы и Шохин, и Митяй вместе с Владькой помогали тете Шуре – столы поставить, пироги разрезать, кутью из котла по столам разнести, блины поделить: и пирогов много напекли, и блинов, не говоря о картошке, огурчиках и грибках.

– Вот теть Шур, – спросил Владька. – Кутья – это же религиозные предрассудки, разве нет?

– Вовсе нет, – ответила та. – Это народные традиции, а их надо уважать.

Кутья, кстати, очень была хороша: перловка с медом и ягодой, – так что не только Митяй, но и Шохин признал эту традицию сто́ящей.

Людей много пришло: и одноклассники Зинины, и охотники, кто еще с ее отцом дружил, и просто те, кто ее знал, – и те, кто искал повод выпить. Сильвер тоже заглянул, выпил одну стопку Зине за упокой, постоял немного перед фотокарточкой с черной лентой и незаметно ушел. Председатель тоже ушел быстро, а Алевтина вот задержалась, хотя, Шохин точно знал, ни пирогов не принесла, ни блинов, ни даже капусты или картошки.

Пока все трезвые были – сидели, глазами в стол уткнувшись, но уже после второй стопки заговорили вполголоса: про закрытый гроб в основном. И, признаться, у Шохина холодок бежал между лопаток, когда он думал о том, что́ лежало в гробу.

Загомонили попозже, когда хмель стукнул в головы. И Зину вспоминали, и неудачную охоту, и черного волка, который увел стаю за флажки. Потом об отце ее поговорили, на войне погибшем, и о самой войне – пустились в рассказы «а вот у нас на фронте…», и рассказы эти становились все веселей и интересней.

А потом неожиданно до Шохина донеслась сказанная негромко фраза:

– Недаром его на кордоне Степка Вторушин застал…

Кем это было сказано, Шохин понять так и не смог. Но сомнений не было – говорили про Комбата.

– Ты слышал? – он толкнул Владьку локтем в бок.

И Владька задумчиво кивнул.

– Значит, не один я подозрения имею, – шепнул ему Шохин.

– И на охоту с нами он не ходил… – сказал кто-то за столом, с той же стороны.

– Степ, а расскажи-ка еще раз, как дело было! – попросил дядя Коля Панкратов.

Степан Вторушин уже напился здорово, отмахнулся от дяди Коли. За него старший Михеев ответил:

– Чего там рассказывать – перед крыльцом он стоял, будто только что проснувши.

– Ерунду болтаете, – громко и сердито вставил дед Кузьма. – Дурачье деревенское…

– А что это ты так соседей своих обижаешь? – с угрозой, перекричав застольный гомон, встряла Алевтина. – Кто это тебе тут дурачье? Люди дело говорят.

– Какое такое дело? Ты сама-то поняла, об чем речь?

– Да уж поняла, и не хуже тебя!

– Следы там были. – Степан Вторушин внезапно поднял голову и обвел присутствующих мутным тяжелым взглядом. – Не волчьи следы. Но и не собачьи.

Дата кон:

01 декабря 1949 года - 2

– Ну а я что говорил! – Дядя Коля Панкратов хлопнул ладошкой по коленке. – Не волк это, точно вам скажу! Не совсем волк!

– А кто? – с трудом сосредоточив взгляд на лице дяди Коли, хрипло спросил Степан.

Но дядя Коля лишь прижал палец к губам.

– Кто, кто... Учитель новый, вот кто! – звонко и уверенно объявила Алевтина.

– Цыц ты, глупая баба! – прикрикнул на нее дед Кузьма. – Ишь чего выдумала! Учитель новый ей не угодил! Не потому ль не угодил, что вместо тебя вот-вот секретарем станет? А?

Алевтина вдохнула поглубже, плечи развернула и начала:

– На себя посмотри, старый хрыч! Ты кому двустволку-то даешь, за тобой записанную? Да я только намекну участковому-то, что у нас кажному встречному Кузьма Афанасьевич ружье выдает пострелять, так ты мигом за решеткой окажесся, никакие твои подвиги в Гражданскую не помогут! А корову павшую ты куда девал? Утаил от государства – считай, что украл! Чай не три колоска! А что за аппарат у тебя на чердаке стоит? А? Кто из ячменя сивуху-то гонит? Когда людя́м жрать нечего, он хорошую крупу на самогон переводит! Тебя государство кормит и поит, на народные средства живешь, и на что ты их тратишь? Сиди и помалкивай, а то я тебя мигом на чистую воду-то выведу, небо с овчинку покажется! Будет он мне рот затыкать! Не на ту напал! Мигом своей пенсии геройской лишишься, по миру пущу – мне только пальцем шевельнуть, и от тебя мокрого места не останется!

Алевтина такая всегда была: ты ей слово, она тебе десять. В колхозе самогон многие гнали – для себя, конечно, не на продажу. И ружье дед Кузьма безотказно давал, если кому-то надо было. И коровы у него отродясь не было…

То ли к счастью, то ли нет, но именно в эту минуту в правление вернулся Сильвер – аккордеон принес. И последние слова Алевтины услышал.

– Это кого же ты собралась по миру пустить, товарищ Терехина? Никак героя Гражданской войны, пожилого уважаемого человека? А за что, позволь осведомиться? Наверное, осмелился он тебе слово поперек сказать? И что школьники после этого должны про коммунистическую партию думать? – Он показал рукой на сидящих в углу Шохина, Владьку и Митяя. – Некрасиво получилось, товарищ Терехина. Не по-партийному.

Сильвер покачал головой – и опять непонятно вышло, шутит он или говорит всерьез. Но Алевтина Сильвера опасалась, потому начала оправдываться: что ее, дескать, глупой бабой назвали, а других соседей-односельчан – дурачьем деревенским, и что это очень уж обидно от героя Гражданской войны было слышать.

Сильвер посоветовал ей быть выше мелких обид и предложить выпить Зине за упокой. И слово сказал. О том, что война закончилась, но ее эхо не смолкает. Что волчий произвол – тоже эхо войны, и победить его необходимо всем миром. И что Зина погибла, сражаясь с волками… В общем, красиво сказал, всем понравилось. А когда выпили и закусили, расчехлил аккордеон. Шохин был уверен, что Сильвер споет что-нибудь вроде «Вы жертвою пали», но тот затянул старушечью «Уж вы голуби, уж вы сизые», – и бабы за столом ее подхватили тоненько и жалостно, и одноклассницы Зинины тоже запели, и дед Кузьма им помог скрипучим голосом, и еще кто-то из мужчин. Пели и слезы смахивали. А Степан Вторушин две стопки подряд в рот опрокинул, хотя по всему было видно, что ему уже хватит.

Сильвер потом много песен спел – сначала все больше печальных, и народных, и фронтовых, – но чем пьяней становился народ, тем веселее были песни. И «Катюшу» спели, и про путь-дорожку, и «Дорогу на Берлин». Степан Вторушин пьяные слезы лил, а под конец поднялся и сказал с горечью:

– Вам всем, всем на нее плевать! Давайте, веселитесь! А я пойду и убью его!

Он попытался выйти из-за стола, но споткнулся, не удержался на ногах и грохнулся на пол, опрокинув стул. Его дядя Артем с Михеевыми и дедом Кузьмой во Вторушины на подводе повезли, два ружья с собой взяли…

– Как думаете, про кого Степка Вторушин говорил, что убьет? Про волка или про Комбата? – спросил Шохин по пути домой.

– Да про обоих же, – ответил Митяй, ни секунды не думая.

– Саш, они думают, что Комбат – оборотень, как про Шестеля люди думали, – пояснил Владька.

Шохин даже приостановился – он-то совсем иначе решил…

– Ничего себе! Про Шестеля понятно – люди темные были, да еще и попы их науськивали. А у нас-то эта дурь откуда?

– Я так думаю, на оборотня легче дело списать, чем разбираться, почему волки вдруг на людей охотиться стали.– Владька пожал плечами. – Меня вот другое задело. Что наши подозрения Алевтине выгодны, вот что обидно.

Он так и сказал «наши», а не «твои», хотя Шохин бы не обиделся. Ему тоже было неприятно с Алевтиной на одной стороне стоять.

– Но ведь получается, что не только у нас подозрения, – другие тоже связь заметили, хоть и объяснили ее глупо… – пробормотал Шохин. – А Алевтина этим просто воспользовалась.

3 декабря 1949 года, суббота

В субботу Фива собралась в город и составила, как обычно, список, кому из ребят нужны тетради, перья, чернила, карандаши. Спросила, нет ли особых заказов на книги, и Владька запросил «На западном фронте без перемен» Ремарка и «Отверженных» Гюго. Фива, конечно, заметила, что это не детские книги, но согласилась, что семиклассникам можно и нужно их прочесть, и пообещала привезти, если они будут в продаже.

– А вы завтра вернетесь или в понедельник? Вас не надо с поезда встретить? – спросил Шохин. – Ну, помочь принести…

– Спасибо, Саша, не надо, меня встретит Георгий Николаевич. И я вернусь в понедельник.

Ага… А вдруг он ее вместе со своим фашистским зверем встретит? И скажет потом, что опоздал к поезду… Сейчас на торфозаготовках и нет никого почти, дорога туда пустынная.

– До Нового года остается меньше месяца, – напомнила Фива. – И по нашей школьной традиции седьмой класс готовит елку для младшеклассников. Помните, наверное, какие елки устраивали вам, а? Теперь ваш черед.

Да, Шохин хорошо помнил свою первую елку, встречу 1944 года. На елке с самодельными игрушками из цветных довоенных журналов висели, будто настоящие конфеты, брусочки сушеной свеклы, завернутые в фантики. И хотя сушили свеклу все и чай с нею пили почти каждый день, но в фантиках, снятые с елки, «конфеты» показались тогда гораздо вкусней. И «пирожные» были – кусочки белого хлеба, намазанные тонким слоем патоки и украшенные клюквой. Фива рассказала, что ни один семиклассник даже не попробовал тогда патоки, все отдали малышам.

А на встречу сорок пятого года из совхоза прислали два кило карамели. Сначала семиклассники (прочитав заметку в газете) решили отправить свою долю конфет на фронт, а вслед за ними и все остальные, даже первоклашки. Тогда как раз к Новому году из Мохового отправляли на фронт вязаные носки и вложили в посылку конфеты с письмом от школьников. Шохин хорошо запомнил тот день, когда это решали. Они учились вместе с четвероклассниками, и те, конечно, выступили заводилами. Все уроки у них тогда вела Фива, но тут в класс пришел Сильвер. Поставил ящик с конфетами на учительский стол, перемешал шуршащие фантики рукой – вроде бы как показал. И сказал очень строго:

– Поднимите руки, кто согласен отправить эти конфеты на фронт.

Тогда, во втором классе, Сильвера еще побаивались – все-таки директор. И сказал он это так грозно, что подумалось – выгонит из школы каждого, кто осмелится поднять руку. Может, кто-то и был не согласен, но все до одного подняли руки. Может, не сразу, но все. Сильвер оглядел тогда класс, поморщился, и у него по щеке покатилась слеза. Он накрыл глаза ладонью и вышел вон, подхватив под мышку ящик с карамелью.

Потом, уже после войны, Шохин прочел в какой-то газете, что конфеты, присланные на фронт детьми, солдаты вешали на грудь как амулеты.

На этот Новый год Фива обещала привезти из города шоколадные конфеты, вместо «пирожных» девчата собирались печь сладкие пироги, а совхоз должен был прислать баранок.

Но главное, конечно, было не угощение, а представление, чего Шохин более всего и опасался – заставят изображать зайчика или поросенка… Но Фива на этот раз предложила поставить «Сказку о попе и работнике его Балде», потому что в школе с прошлых лет оставались подходящие декорации. На роль Балды тут же выбрали Васяту. Попа согласилась сыграть Маруся Боярова, а попадью – Любка Дергач.

Шохин высказался насчет зайчиков, которых в сказке, к счастью, нет, но Фива рассмеялась и напомнила, что зайчики там как раз есть, и поручила Шохину раздобыть для представления двух кроликов. Ну, кроликов у Шохина было пруд пруди – как в Австралии. В общем, обошлось…

– А я кобылу могу раздобыть… – ляпнул Митяй. – На время…

Тут Фива сказала, что кобылу, пожалуй, не надо.

Комбат, прихватив двустволку, лыжи и вещмешок, уехал на подводе с октябрьскими – опять не удалось за ним проследить! К поезду тоже отправили лошадь – многие, как и Фива, ехали на завод или в город на выходной: на рынок кой-чего везли, и просто за покупками, и в гости к родственникам – из Мохового еще с войны многие остались работать на заводе.

Кроме уроков, делать было совершенно нечего. Даже на горке кататься не хотелось. Но Шохин все вспоминал, как Комбат шел к коровнику с топором и оглядывался… Конечно, Владька в чем-то был прав – ничего нет подозрительного в том, что человек по собственному двору идет с топором. Но Шохин мог поклясться, что оглядывался он не просто так. Он скрывал что-то, не хотел, чтобы его видели.

– Давайте, как стемнеет, сходим к Комбату и посмотрим, что он прячет в коровнике, – после долгих размышлений предложил Шохин. – Фивы как раз дома нет…

Он предполагал, что Владька начнет отказываться, но тот неожиданно согласился. Только чтобы доказать, что Шохин ошибается и ничего такого в поповском коровнике нет.

Тете Шуре сказали, что идут готовить уроки к Шохину, а матери Шохина – что идут к Владьке. Митяй тоже сказал своим, что идет к Владьке, потому что тетя Шура в случае разоблачения обмана могла бы Митяя прикрыть.

По субботам в Моховом бывало повеселей, чем в другие дни, а нынешняя суббота была особенной – два выходных намечалось. От правления слышался аккордеон, в другой стороне тоже гуляли и пели песни, возле сельпо толпился народ. Но когда повернули в сторону школы и дошли до последнего фонаря, стало почему-то тоскливо: песни еще слышались, но далекие, будто из другого мира, в который теперь невозможно попасть. Собаки, правда, не выли, а лаяли, но Владька все равно сразу начал оборачиваться, как тогда, перед дежурством. И, как тогда, Шохину тоже мучительно захотелось оглянуться.

Фонарик не зажигали, чтобы никто их не увидел издали, но когда глаза привыкли к темноте, стало понятно, что фонарик включать необязательно – и так все отлично видно.

– Саш, а ты когда на ферму за сеном ездил, ты что, волков встретил? – спросил вдруг Владька. Нашел время вспомнить!

– Да нет, с чего ты взял?

– А зачем ты тогда лошадь гнал?

– Я на Вторушины свернул случайно. Подумал, что если тащиться еле-еле, так мать с ума сойдет…

– А-а-а… – потянул Владька и снова обернулся.

– Владь, ну чего ты все оглядываешься, а? – вспылил вдруг Митяй. – Решили же в прошлый раз, что не надо оглядываться!

– Разве? Ну хорошо, я не буду… Давайте тогда побыстрее пойдем. А то что-то холодно.

Вообще-то они и так шагали бодро.

Школьный фонарь, конечно, не горел. И поповский дом стоял совершенно темный, будто холодный и нежилой. А когда повернули к калитке, стала видна всходившая луна – огромная, но не желтая, как обычно у горизонта, а будто бы заиндевевшая, тусклая, в дымке облаков.

– Глядите! – ахнул вдруг Владька.

Далеко, на краю поля, вдоль леса скользили тени волчьей стаи. Если бы не Владька, Шохин бы их не заметил – нужно было сильно приглядеться, чтобы их увидеть. Волки шли цепочкой, след в след, опустив головы к земле; только тот, который был впереди, иногда вскидывал голову и, наверное, принюхивался. Но хода не сбавлял – бежал неторопливой рысцой и будто бы точно знал, куда и зачем направляется.

– Ребята, не подумайте, что я боюсь. Я только из разумной осторожности, – запинаясь, начал Владька. – Но, может, лучше вернемся?

– Да далеко они, – равнодушно ответил Митяй. – И идут не сюда.

– Мы быстро коровник посмотрим – и назад, – сказал Шохин. Хотя в глубине души был согласен с Владькой, но ведь другого шанса убедиться в своей правоте ему бы еще долго не представилось.

– Ладно, – согласился Владька. – Я подчиняюсь большинству.

Калитка открылась легко и бесшумно, темный дом стоял, будто мертвый, и Шохин помедлил, прежде чем шагнуть в сторону коровника. Нащупал фонарик в кармане. Сюда даже лай собак еле доносился, и ни песен, ни аккордеона уже слышно не было. Снег только скрипел оглушительно.

На дверях коровника висел замок, но разомкнутый – просто чтобы дверь от ветра не открывалась. В тишине звук, с которым дужка замка выскользнула из петель, показался утробным рычанием зверя – низким, рокочущим. Дверь скрипнула визгливо и оглушительно. Впереди была кромешная темнота.

– Саш, здесь, наверное, уже можно зажечь фонарик, – сказал Владька.

– Тогда надо закрыть дверь, – ответил Шохин.

Сначала все втроем остановились на пороге, а когда Митяй закрыл двери, Шохину снова померещилось, что они оказались в другом мире, из которого нет возврата назад. Он включил фонарик в полной уверенности, что увидит то же, что и прошлой зимой, – утоптанный земляной пол и лопаты у стенки. Но первое, во что уткнулся луч света, была деревянная колода, на каких обычно рубят дрова. Только на этой колоде рубили не дрова вовсе – она была в крови.

По-честному, Шохин едва не выронил фонарик и не бросился бежать. Митяй попятился назад и пробормотал сквозь зубы:

– Мать вашу ети растудыть…

Только Владька спокойно шагнул к колоде и попросил:

– Посвети получше, Саш…

Шохин, сглотнув, тоже сделал шаг вперед – как-то стыдно было показаться трусливей, чем Владька.

– Да вы что, ребята? Ничего такого страшного… – сказал Владька. – Здесь просто мясо рубили.

– Ты думаешь, все нормальные люди у себя в сараях по ночам рубят мясо? – проворчал Шохин. Нет, случалось, конечно, что рубили головы курам, – мать, правда, Шохину рубить курей не доверяла и помогать ей не просила.

– Почему по ночам? – спросил Владька.

– Хорошо, не по ночам. Но кур они же не держат.

– Когда рубят курицу, кровь течет. А тут кровь как раз не текла.

– А почему же оно красное? – спросил Митяй от двери.

– Кровь темнеет почти сразу, а тут рубили мясо. И совсем недавно – оно потемнеть не успело. И осколки костей остались тоже. Пошарь, Саш, фонариком… Или, если хочешь, я сам посвечу.

Лучше бы Шохин отдал фонарик Владьке. Сначала он «нашарил» на полу большое раздвоенное копыто, а потом, вслед за ним, – огромную коровью башку с открытыми остекленевшими глазами. Рога у нее были спилены.

– Сашка, ну ты чего? Никогда коровьей туши не видал? Свети давай, – обиженно сказал Владька.

В совхозе, где растили бычков на мясо, Шохин видал коровьи туши. При свете. Они выглядели не так. И свиные туши на ферме он видел тоже.

– Владь, это не коровья туша, а дохлая корова. Чувствуешь разницу? – огрызнулся Шохин, как следует нажимая на рычаг фонарика.

Владька подумал и согласился. А когда Шохин посветил дальше, даже сказал:

– Верней, половина дохлой коровы… Передняя…

Туша было промерзшей и потому не издавала никаких запахов. До войны павшую скотину зарывали в скотомогильник, а в войну стали отправлять в город на переработку – колхозную скотину, конечно, не свою.

– Ха, а знаете, чья это корова? – ожил вдруг Митяй. – Это Поваляевых корова, деда Кузьмы племянников. Трофейная. Она у них подохла перед октябрьскими праздниками, батя еще матери говорил, что все трофейные коровы дохнут и эта подохнет. И вот пожалуйста – подохла. Дольше всех продержалась. Они ее задешево в сорок шестом купили, мать тоже хотела, а батя тогда не дал. Денег подкопил и в следующий год взял нашу Рыжку.

– Вот фашисты проклятые, и коров-то нарочно отравили, перед тем как нам сдаться, – проворчал Владька.