След на песке Марса

Глава 1

Кира

Ветер пробирает до костей! Так и хочется сказать, как я ненавижу осень! Но... Я её люблю. Пятнадцать лет, как люблю.

Сегодня 25 октября, а осенью уже и не пахнет.

Снег падает огромными пушистыми хлопьями — точно как в тот раз. С тех пор зима ни разу не наступала так рано. Скамейка холодная, набережная пустая, я сижу и мёрзну, и сама не понимаю почему.

Боже, ну кому я вру?

В этот день я пришла туда, где больше всего чувствую его. Магия чисел, погода, наша дата. Я не могу себе объяснить, какого черта, спустя… пятнадцать лет? я помню об этом дне. И почему, думая о нём, я чувствую себя живой? У каждого свой вид зависимости. Нам всем нужны адреналиновые и дофаминовые всплески. Кто-то находит их в экстриме, алкоголе, еде, работе, а я… в давно оставшихся в прошлом отношениях.

— Привет, — вибрации до боли знакомого голоса заставляют перестать дышать. Я даже не оборачиваюсь, убеждая себя, что это всего лишь моя воспалённая фантазия. Этого не может быть.

Он громко вздыхает, обходит скамейку, садится рядом и протягивает мне красивый стаканчик с кофе.

— Фильтр. Горький, как ты любишь.

По телу пробегают мурашки, руки начинают дрожать и совсем не от холода. Я не решаюсь даже посмотреть на него, но стаканчик с кофе беру, на секунду почувствовав тепло до боли знакомых рук.

— Что ты здесь делаешь в такую мерзкую погоду? Пойдём, зайдём внутрь? Холодно.

— Куда? — выдавливаю из себя я и решаюсь посмотреть на него.

Он снова в одной рубашке, хотя на улице снег. Взлохмаченные тёмные волосы ловят на себя самые крупные и красивые снежинки. Он смотрит на меня уставшим взглядом без тени улыбки, а мне так хочется увидеть смеющихся чёртиков в его глазах, тёмных как самый крепкий кофе.

— В кофейню, Кира. Не делай вид, будто не знаешь, что я здесь работаю.

Я знала. Конечно, знала. Но не думала, что он вдруг со мной заговорит. Мы пятнадцать лет делали вид, что незнакомы.

А сейчас я плетусь за ним по хрустящему под ногами снегу в красивую кофейню, веранду которой украшает светящаяся круглый год гирлянда. Я так люблю это место, потому что красиво. Дело не в Марате, конечно же.

— Который час? — спрашиваю я, осмотрев пространство. Никого нет, ни посетителей, ни других бариста.

— Почти восемь. Мы закрываемся через десять минут. Да и в такую погоду желающих прогуляться по набережной минимальное количество, — его губ касается мягкая улыбка. Красивая. И я невольно совершенно глупо улыбаюсь в ответ. Но быстро смутившись, прячу улыбку и отвожу взгляд.

— Ну да. Я тоже пойду сейчас, только согреюсь немного.

— Хочешь кофе? К тому же ты даже не притронулась, он остыл.

— Хочу, — соглашаюсь я, понимая, что просто ищу повод остаться хотя бы ещё на пять минут.

Мы не разговаривали пятнадцать лет. А он знает, какой кофе я пью. Только чёрный. С горчинкой. Горячий. Это вовсе не странно, я часто бываю в этой кофейне, но сколько нелепой глупой надежды пробуждают во мне эти мысли! Какую же немыслимую ошибку я совершила, просто придя сюда.

Марат

Я ни разу с тех самых пор не вспоминал об этой дате, но, увидев Киру сегодня, в памяти до мелочей воссоздался тот день. Сколько лет прошло? Десять? Нет, пятнадцать. Даже погода полностью повторилась.

Она стояла в пустом коридоре колледжа в огромной пушистой шапке и красными от холода щеками и кого-то ждала. Она не пялилась в телефон, не искала, чем бы заняться и с кем поговорить, а просто стояла и ждала. Ей было хорошо и интересно в этот скучный, как мне казалось, момент. Я это понял по глазам, они улыбались, но точно не мне — она меня ещё не увидела. Ей было хорошо с собой. А я глаз не мог оторвать, было в этом что-то магическое. Я влюбился в неё в этот самый момент, с первого взгляда, как в самых глупых романтических фильмах. А она… Она влюбилась намного, намного позже.

Тогда я не решился подойти сразу и с замиранием сердца наблюдал, кого же она ждёт, надеясь, что это не парень.

И когда я увидел её сегодня, я как будто пережил это снова. Как будто мне на мгновение стало семнадцать. Но это лишь фантомы прошлого — здесь и сейчас Кира совсем другая. Потерянная, напуганная. Кто ты, чёрт возьми, и куда дела мою девчонку?

Я наливаю для неё фильтр «Эфиопия». Я почему-то знаю, что она его любит. Кира наблюдает за мной так пристально, а я делаю вид, что не замечаю, чтобы не смущать её. Я вдруг понимаю, что у меня к ней столько вопросов, которые я скорее всего не стану задавать, но… Почему, прожив целую счастливую жизнь, она всё ещё любит меня?

Она всегда была где-то рядом. Я встречал её в кофейнях, торговых центрах и даже просто на улице. Не думаю, что это можно списать на то, что у нас не такой уж и большой город, ведь никого, кроме неё, я случайно не встречаю. Кто из нас двоих так одержимо ищет встречи? Мне казалось, что она, но так ли это?

До сегодняшнего дня мы не разговаривали, здоровались то не всегда. Она не бывает одна, всегда с подругами, клиентами, с мужем. Да и у меня не возникало желания поговорить по душам. Наше время давно прошло, и я принял это. Я даже совсем по ней не скучал. Мне так казалось, пока я не остался с ней наедине.

Кира

Красивый. Дьявольски красивый. Я не могу сказать, что мне всегда нравились мужчины как он, нет. Мне всегда нравился только он.

Марат думает, что тогда в колледже ему пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться моего расположения. Но сейчас я понимаю, что моё подсознание старалось меня уберечь от таких чувств всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Потому что в нашу первую встречу я тоже его узнала. И я не была готова к чувствам такой силы, такого масштаба. В мире существуют вещи разрушительно прекрасные.

Всё, Кира, хватит залипать на его тату, это перебор.

— Я пойду, прогулка и так затянулась, — здравый смысл побеждает, и я направляюсь к выходу.

— Правда так хочется поскорее сбежать? — Марат преграждает мне путь и протягивает кофе.

— Нет, — отвечаю я, не успев подумать.

— Тогда присядь, выпей кофе, а потом пойдёшь.

Чёрт, я чувствую себя идиоткой. Он подумал, что я специально пришла его тут встретить. Ещё и о моих чувствах сейчас нафантазирует. Вот это провал, Кира.

— Как жизнь? — спрашивает он так, как будто мы хорошие приятели и просто не виделись пару месяцев.

— Хорошо. Обычно, — а что интересно ещё говорят в таких случаях?

— Как муж? — смотрит на меня с полуулыбкой, как будто хочет в чём-то уличить.

Глупости, обычно он на меня смотрит. Это мои проекции. Ведь что ни говори, я сейчас чувствую себя немного виноватой. Потому что уже полчаса нахожусь наедине с мужчиной, которого… давно не видела.

— На месте муж, — быстро отвечаю и стараюсь не смотреть на него.

Боже, подумать только! На улице метель и нет ни души, мы сидим в закрытой кофейне, освещённой только гирляндами. Вдвоём. Как будто и не было целой другой жизни между нами.

Я не хочу возвращаться в свою реальность, не хочу… Егор, наверное, уже забрал Полину из школы, и они ждут меня дома, готовят ужин.

А я сижу с человеком, которого оставила однажды, и всем телом осознаю всю глубину своей привязанности. Моя история с ним не закончилась — она продолжается в каждом взгляде, в каждой случайной встрече.

Почему судьба сводит нас вновь и вновь? Почему каждая мысль о нём наполняет сердце радостью и болью одновременно?

Продолжая разгово

р, постепенно погружаясь в тишину кофейни, я понимаю одно: время не лечит. И оно так относительно…

Глава 2

1 января

Весь город спит.

Улицы пустые, снег нетронутый, только наши следы тянутся от дома до парка. Мы с Егором и Полиной будто единственные, кто не пьёт и рано ложится даже в новогоднюю ночь. Поля в смешном комбинезоне, розовая, как зефирка, бежит впереди, размахивает руками, ловит ртом снежинки.

— Мам, смотри! Я — снежинка! — кричит она и кружится, пока не падает в сугроб.

Егор подхватывает её, смеётся, отряхивает. Потом лепит снежок, кидает в меня — легко, не больно. Я уворачиваюсь, он кидает следующий, и Поля визжит, бросается в него, они начинают возиться в снегу, и я смотрю на них и улыбаюсь.

Но внутри — что-то ёкает.

2011 год. Такой же снег, такой же парк, но ночь и людей — полно. Кто-то запускает фейерверки, кто-то кричит, кто-то поёт. Мы пьём вино — Марат, его друзья, я. И я смеюсь так, что болит живот.

Он говорит что-то смешное, я не помню что, но помню, как он смотрит на меня, как у него горят глаза, как он хватает меня за руку и валит в сугроб. Я визжу, он наваливается сверху, засыпает снегом, я пытаюсь выбраться, но он держит.

— Отпусти, дурак!

— Не отпущу.

— Замёрзну!

— А я согрею.

Я смеюсь, бью его, он ловит мои руки, прижимает к груди. Снег падает на лица, тает, и я чувствую его дыхание, его тепло, его.

В небе взрываются салюты. Я смотрю вверх, он смотрит на меня.

— Давай загадаем одно желание на двоих?

— Какое? — я ещё не отошла от смеха.

— Давай никогда не взрослеть?

— Дурак.

Я смеюсь. А он серьёзен.

— Я не шучу. Давай останемся здесь. Навсегда.

— Как это?

— Не знаю. Просто — не вырастем. Будем вот так — валяться в снегу, пить вино из горла, смотреть на салюты. И всё.

Я смотрю на него. На его мокрые волосы, на снежинки на ресницах, на эти глаза — чёрные, бесконечные.

— Хорошо, — говорю я. — Не вырастем.

Поля кричит:

— Мам, иди к нам!

Я иду. Сажусь на корточки, поправляю ей шапку. Егор смотрит на меня, улыбается.

— Ты чего задумалась?

— Просто смотрю на вас. Вы такие… счастливые.

— А ты? — спрашивает он.

— Я тоже.

Он кивает, Поля тянет его кататься с горки, он встаёт, идёт за ней. Я смотрю им вслед.

И думаю: мы не выросли, Марат. Мы с тобой навсегда остались там. В сугробе, под салютами, с вином и желанием никогда не взрослеть.

Я выросла. А мы — нет.

И я не знаю, что с этим делать.

— Так, девочки мои, а теперь за кофе и круассанами? — предлагает Егор.

Он не пьёт кофе. И круассаны не ест, но готов хоть каждый день составлять мне в этом компанию. И это безумно мило.

— Любимый, первое января. Сегодня если что и откроется, то к вечеру, — улыбаюсь я. — Езжайте с Полей к родителям, а я до Ани пешком дойду, ещё прогуляюсь и кофе с ней попью.

— Хорошо, — он целует меня, и они с Полей уходят к машине.

Аня открывает дверь в пижаме, лохматой и отекшей. Вид у неё такой, что сразу ясно, что её новогодняя ночь прошла намного веселее, чем моя.

— Ты чего так рано? — бормочет она, пропуская меня в прихожую.

— Уже двенадцать.

— Это рано, — уверенно заявляет Аня и ведёт меня на кухню.

Я ставлю турку на плиту, она садится за стол, утыкается лбом в сложенные руки.

— А ты пить с Егором боишься, чтобы лишнего ему не взболтнуть? — бубнит она в стол.

— Очень смешно. Мы не пьём, чтобы вот так не чувствовать себя утром, — смеюсь я. — Да и зачем? Я после двух бокалов вина сразу засыпаю. Мне не весело.

— Может, тебе с Егором просто не весело? И вино тут ни при чём?

Я замираю с кружкой в руке. Смотрю на неё. Аня поднимает голову, смотрит в ответ — сонная, но внимательная. Она не шутит.

— Может, — говорю я спокойно. Не отвожу взгляд.

— Тебя так и не отпустило с вашей встречи? Он писал тебе?

— Нет.

— Чего боишься?

— Да хрен знает, — я ставлю чашку. — Что он скажет. Что не скажет. Что я увижу его с кем-то. Что он меня не заметит. Что заметит — и я снова провалюсь.

— Ты уже провалилась, Кир. — Аня говорит это спокойно, без драмы. — Ты просто не заметила, когда это случилось. Может, в тот день, когда вы встретились. Может, раньше. Ты думаешь, ты боишься его? Ты боишься, что он не захочет тебя ловить.

— Что?

— Ты же сама сказала. Что заметит — и ты снова провалишься. Ты боишься не боли, Кир. Ты боишься, что он не побежит за тобой. Что не спросит, как ты. Что не напишет. Что ты для него — просто память. А он для тебя — нет.

Я смотрю на неё. Внутри что-то сжимается.

— Ты поэтому не ходишь в кофейню? — продолжает Аня. — Не потому же, что боишься его увидеть. А потому, что боишься увидеть, что он живёт. Не страдает. Что у него есть кто-то. Что он смеётся, работает, пьёт кофе, и тебя там нет.

— Ань…

— Это нормально, — она пожимает плечами. — Это больно. Но это нормально.

Я молчу. Долго.

— Ты думаешь, он меня не ждёт? — спрашиваю я.

— Не знаю. — Аня смотрит на меня. — А ты?

Я не отвечаю. Потому что не знаю. Или боюсь знать.

— Знаешь, что я поняла, когда мне было больно? — Аня крутит кружку в руках. — Что мы хотим не любви. Мы хотим быть нужными. Чтобы нас ждали. Чтобы наша потеря кого-то ранила. А когда понимаешь, что тебя никто не ждёт — это не конец любви. Это конец надежды. И это страшнее.

— Ты думаешь, я боюсь потерять надежду?

— Я думаю, ты живёшь надеждой. Что он вернётся. Что он напишет. Что снова откроется этот аттракцион с эмоциональными качелями.

Я молчу.

— Егор, — говорит она тихо. — Поля. Твоя жизнь. Но ты этого не выбирала. Ты просто… оказалась здесь. А там, в той жизни, ты осталась. И боишься, что, если вернёшься, окажется, что там тебя никто не ждал. И то, что ты выбирала душой — разрушится.

— Ты жестокая, — говорю я.

— Я люблю тебя, — она улыбается. — Поэтому и жестокая. Потому что вижу, как ты себя мучаешь.

— А ты? — спрашиваю я. — Ты кого ждала?

— Того, кто не пришёл, — говорит Аня. — Но я перестала ждать. Не потому, что перестала любить. А потому, что поняла: я хочу быть не той, кто ждёт. А той, кто живёт.

— И как?

— Нормально. — Она пожимает плечами. — Иногда захожу в места, где он мог бы быть. Вдруг он там.

— А если встретишь?

— Ну и что? Поздороваюсь. Кофе выпью. Уйду. Сделаю вид, что всё равно.

— А если не всё равно?

— Тогда перестану делать вид.

Мы молчим.

— Я, наверное, не готова, — говорю я.

— Ну и не ходи. — Аня пьёт кофе. — Но тогда не жалуйся, что сидишь в своем болоте и не знаешь, чего боишься.

— Я и не жа

луюсь.

— Жалуешься. — Она усмехается. — Но для этого и нужны подруги. Чтобы было кому жаловаться.

Я смеюсь. Она тоже.

Мы пьём кофе, говорим о пустяках

Глава 3

13 февраля

Кира

Сегодня его день рождения. Конечно же, я помню об этом без всяких соцсетей и напоминаний, хотя давно должна забыть.

С самого утра мне хочется написать ему. Рассказать, что я скучала по нему всегда, а после нашего разговора в октябре скучаю ещё больше. Невыносимо.

Но я не буду.

Вечер.

Я достаю из самого дальнего угла шкафа толстый красивый блокнот. Все эти пятнадцать лет я писала ему. Письма, стихи, мысли и свои самые сокровенные смешные мечты. Писала, зная, что он никогда этого не прочтёт.

А сейчас мне так захотелось ему его подарить. Нет. Отдать.

Я вдруг ощутила эти записи как многотонный груз, который я несла все эти годы одна. Теперь пусть несёт он. Или не несёт. Но я устала.

В кофейне пусто. Только он за стойкой, протирает бокалы. Увидев меня, замирает на секунду. Потом усмехается — не зло, не удивлённо, а как-то… привычно.

— Ну привет, — говорит он.

— С днём рождения, Марат.

— Спасибо. — Он не двигается, смотрит поверх стойки. — Мы снова здороваемся. Что дальше?

— Ты первый начал. — Голос не слушается. Всё внутри так зажато, что я даже улыбнуться ему не могу.

— Кто-то же должен был.

Он выходит из-за стойки, ставит передо мной кофе. Фильтр. Горький. Горячий. Как я люблю. Наши пальцы почти касаются, когда я беру чашку. Он не отводит руку сразу, задерживает на секунду. Потом садится рядом — не напротив, а сбоку, на расстоянии вытянутой руки. Смотрит.

— Ты у каждого посетителя запоминаешь любимый напиток? — вырывается у меня какая-то глупость. Я смотрю в чашку, потому что его взгляд тяжелее, чем я могу выдержать.

— Это не сложно. — Он не отводит глаз. — Сложнее спустя столько лет помнить, когда у меня день рождения.

— Почему ты сегодня на работе? — Я всё ещё не смотрю на него. — Праздник. Где твоя шумная компания?

Я даже не сразу поняла, что что-то не так. Марат всегда окружён людьми. Чаще всего женского пола.

— Они ждут меня в баре после работы. — Он наклоняется чуть ближе, и я чувствую его запах — табак, кофе, снег. — Пойдёшь со мной?

— Девушка твоя сильно удивится.

— Не сильнее, чем твой муж. — Он усмехается, но взгляд становится жёстче. — А он знает, где ты? Знает о нас?

Я наконец поднимаю глаза. Встречаюсь с его взглядом — тёмным, спокойным, чужим и родным одновременно.

— А есть что знать? — Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — Я в кофейне. Одна.

Он ухмыляется, но в ответ не острит. Смотрит на мои руки, на блокнот, который я всё ещё держу в сумке. Наступает тишина.

Я смотрю на его руки, лежащие на столе. Новые тату, значения которых я не знаю. Казалось бы, чужие руки, но я помню, какими они были тогда — горячими, сильными, везде. Именно эти руки. Мои пальцы сами тянутся к кружке, чтобы было чем занять.

— Почему ты вышел в тот раз? На набережную.

— Увидел. — Он тоже смотрит на свои руки, потом переводит взгляд на меня. — Ты сидела. Мёрзла.

— И всё?

— И всё.

— Ты всё забыл? — Я смотрю в его глаза, и мне кажется, я сейчас задохнусь.

— Нет.

Мы снова молчим. Я чувствую, как бьётся сердце. Кажется, он тоже слышит.

— Мне очень странно быть всегда рядом с тобой, — говорю я. Это вырывается само.

— У нас маленький город.

— Да ну? — Я усмехаюсь, не отводя взгляда. — Ты часто встречаешь знакомых из колледжа, одноклассников?

— Нет. Не встречаю. — Он задумывается, проводит пальцем по краю стола. — Знаешь, Кир, а я привык так жить. Жить и всегда знать, как ты живёшь. Не через соцсети. Я видел, как ты встретила мужа, как у тебя беременной рос живот, какой малюткой была твоя дочь и как она росла. Я знаю в лицо всех твоих подруг. — Он смотрит на меня, и я не могу отвести взгляд. — Ты удивляешься, что я к тебе вышел? А ты как будто из моей жизни никуда не уходила. Ты просто выбрала другого.

— Это даже как-то жутко, — выдыхаю я. Дышать тяжело, грудь сдавило.

— Ты пойми, — он наклоняется ближе, и я чувствую его дыхание на своей щеке, — я за тобой даже не слежу. Так сложились обстоятельства, что мы всегда рядом. Да и ты… Ты же знаешь, что я тут, и сама всегда сюда приходишь.

— Я виновата, что ты устроился в лучшую кофейню в городе?

— Да, — он улыбается краем губ. — Вкусы у нас совпадают.

Я смотрю на него. На его руки, на улыбку, на эти глаза и чувствую, как внутри что-то обрывается. Или отпускает. Я не могу понять.

— Марат… — Я достаю блокнот из сумки. Мои пальцы дрожат, он это замечает, но ничего не говорит. — Я пришла тебе кое-что отдать.

Я кладу его на стол. Толстый, красивый, тяжёлый. Пятнадцать лет моей жизни.

— Это твоё. — Мой голос срывается, но я продолжаю. — Я больше не хочу носить это в себе. И ты не обязан. Можешь выбросить или сжечь.

Он смотрит на блокнот. Не трогает. Молчит.

Я встаю.

— Не провожай, — говорю я.

И ухожу. Не оборачиваясь.

Марат

Я закрыл кофейню. Погасил свет, оставил только гирлянды на веранде — они мерцают за окном, и в зале от них становится тепло и пусто одновременно.

Она ушла. Оставила блокнот на столе.

Я долго смотрю на него. Не трогаю. Потом беру в руки, чувствую вес. Пятнадцать лет. Она несла это пятнадцать лет.

На обложке — её почерк. Я узнаю его сразу, хотя не видел его больше десяти лет. Те же округлые буквы, тот же нажим.

«Есть любовь, которую не замечают, пока она не ляжет на бумагу. А когда ляжет — её уже не стереть.»

Я провожу пальцем по строчке. Дышу. Открываю.

Страницы плотные, исписанные с обеих сторон. Год за годом. Я листаю, и даты прыгают: 2011, 2013, 2018, 2021, 2024. Я не читаю ещё. Просто смотрю на её почерк, на то, как строчки прыгают, когда она злится, и становятся ровными, когда грустит. На полях — рисунки, зачёркнутые слова, следы кофе.

Потом я останавливаюсь.

2020 год

«Выбрала бы я тебя не встретить?

Нет. Конечно, нет, ведь я тогда

Вряд ли бы узнала, что на свете

Можно всё забыть, смотря в твои глаза.

И не знала б я, что поцелуи

Могут быть такими... Боже мой!

Это чувство, когда ты танцуешь,

А я счастлива, что это всё со мной.

Это чувство, когда ты смеёшься,

Поёшь песни, куришь и ворчишь,

А я вижу в этом всём искусство,

Что ты там про космос говоришь?

Ты ведь вечно что-то сочиняешь,

Впрочем, точно так же, как и я.

Ты глобально, искренне мечтаешь,

Любишь кофе, музыку, а я...

Восемь лет — и каждый день стабильно

Вспоминаю карие глаза,

Поцелуи, шёпот и улыбку.

Можно всё забыть, но не тебя».

Я переворачиваю страницу. Сжимаю пальцы.

2020 год

«Он смеётся, когда я говорю, что хочу три месяца путешествовать по Востоку. Говорит: "Кир, у нас ипотека". Я улыбаюсь. А думаю о тебе. Ты бы сказал: "Поехали". И мы бы поехали. Даже если бы не было денег. Даже если бы не было билетов. Мы бы просто сели и уехали. Потому что ты умеешь. А я разучилась».

2017 год

«Сегодня я поняла, что боюсь не того, что ты меня забыл. Я боюсь, что ты меня помнишь. Но не той, какой я стала. А той, которая прыгала с тобой в сугроб. Которая не боялась. Которая верила, что мы согреем друг друга на Марсе. Её больше нет. Я убила её сама. Чтобы выжить. Чтобы быть с ним. Чтобы быть правильной».

Я провожу пальцем по строчке. Дышу глубже.

2018 год

«Где-то в другом измерении

Я приношу тебе кофе.

Мятая простынь, объятья,

Лето одно на двоих.

Где-то в другом измерении

Ты говоришь мне, что очень...

Счастлив... И между прочим,

Ужин уже остыл.

Где-то в другой Вселенной

Всё это в настоящем,

Радуюсь, как ребёнок,

Что это всё со мной.

Где-то в другой Вселенной

Ты обнимаешь спящую,

Шутишь напропалую,

А мне всегда смешно.

И мне спокойно очень,

Ведь я совсем не знаю,

Что где-то в другой Вселенной

Ты уже не со мной».

2019 год

«Он не любит громкую музыку. Я слушаю в наушниках. И думаю о тебе. О том, как мы пели под гитару. О том, как ты играл, а я думала, что умею петь. Ты не переубеждал. Потому что тебе нравилось, как я пою. Потому что тебе нравилось всё, что я делаю. С ним я не могу врать. Он всё принимает всерьёз. И я стала серьёзной. Скучной. Самой от себя тошно».

Я читаю и чувствую, как внутри закипает. Не боль. Нет. Злость. Глухая, тёмная.

Она пишет это. Годами. Обо мне. О нас. О том, как мы могли бы. А я ни хера не знал. Я жил, работал, строил свою жизнь, а она… она писала это. Где-то там, в своей правильной жизни. С мужем. С дочкой.

Я листаю дальше. Ещё.

2020 год

«Я думаю о тебе каждый день. Не тоскую. Не плачу. Просто думаю. Как о привычке. Как о дыхании. Ты стал моим дыханием. Иногда я забываю, что дышу. А потом вспоминаю. И понимаю, что ты всегда был. Просто я научилась не замечать».

«Мне так легко быть в отношениях не с тобой. Быть любимой, а не зависимой. Не бояться потерять, не гипнотизировать телефон. Мне больше не страшно терять человека. Боль от потери тебя выжгла всё. Мне кажется, я больше ничего не чувствую».

— Сука, — выдыхаю я. Голос в пустом зале звучит глухо.

Я читаю дальше, не могу остановиться.

2014

«Он сделал мне предложение. Я так легко согласилась. Искренне, счастливо. Совсем без истерики и страха. Совсем не так, как было с тобой».

Я сжимаю страницу. Блять.

2016

«Мы три месяца выбирали имя дочери. Боже, мы совершенно не совпадаем во вкусах. А я никак не могу забыть, как мы с тобой за пять минут решили, что детей будет трое и в мгновение придумали им имена. Самые красивые имена. Интересно, ты назовёшь так своего ребёнка? Ты помнишь?»

Я помню. Конечно, я помню. Это я хотел троих.

«Он самый надёжный мужчина на свете. Мне так хотелось безопасности и стабильности — и я получила её сполна. Но я скучаю… Я так по тебе скучаю. Как ты там?»

Я смотрю на эту строчку. Как я там? Живу. Не скучаю. Нет. Не скучаю. Потому что я не умею так. А она умела.

2023

«Каждая твоя девушка как две капли воды похожа на предыдущую — и все они не имеют ничего общего со мной. Интересно, это я настолько не в твоём вкусе или в чём прикол? Зачем ты вообще их меняешь, если они одинаковые?»

Я усмехаюсь. Вкус. Она думает, дело во вкусе.

2024 год

«Мы живём не в мегаполисе, но всё же

В этом городе не так уж мало места.

Выбираем мы с тобой дороги схожи,

Вечно рядом, близко, по-соседству.

Мимо прохожу — всё замирает,

Сердце в пятки, дрожь в моих руках.

Так со мной моя душа играет в прятки,

Ведь она осталась жить в твоих глазах.

Я по ней тоскую очень сильно,

Моё тело — функция, фантом,

И вернуть её оно бессильно,

Ведь ты для неё как будто дом».

Я закрываю блокнот. Не могу больше. Открываю снова — на другой странице. Не глядя.

«Ты сказал, что я сделала свой выбор. Я? Эту точку поставил ты. Не остановил, не предложил попробовать снова. Не взял за руку. Ты так просто меня отпустил. Выбор сделал ты».

Ярость накрывает. Я сжимаю блокнот так, что трещат страницы.

— Я? — голос срывается. — Я? Ты ушла, Кира. Ты выбрала его. Ты сказала, что с ним правильно. А я… я должен был умолять? Броситься за тобой? Стоять под окнами, как дурак? Ты хотела, чтобы я отпустил. И я отпустил. А теперь… теперь ты говоришь, что выбор сделал я?

Я швыряю блокнот на стол. Он падает, раскрывается на другой странице.

«Прошло тринадцать грёбаных лет. И я всё никак не научусь дышать рядом с тобой. Или нет… Я всё никак не научусь дышать без тебя».

Я смотрю на эти строчки. Дышу. Часто, тяжело. В кофейне тихо. Только гирлянды мерцают за окном. И снег падает.

Я закрываю лицо руками.

— Блять, Кира… — шепчу я. — Блять…

Сижу так долго. Потом убираю руки. Смотрю на блокнот. Толстый, красивый, тяжёлый.

Я листаю дальше. Там ещё страницы. Сотни. Год за годом. Записи становятся короче, рваными, как дыхание.

«Сегодня я поняла, что перестала ждать. Не тебя. А себя. Ту, которая могла быть с тобой. Её больше нет».

«Иногда мне кажется, что я сошла с ума. Что это не любовь. Что это зависимость. Что это болезнь. А иногда мне кажется, что это единственное, что во мне настоящее».

Я закрываю блокнот. Смотрю на часы. Уже ночь.

Телефон молчит. Я отключил его ещё днём, когда понял, что не хочу никого видеть. Друзья ждут в баре. Наверное, уже ушли. Или нет. Мне всё равно. Я не хочу праздника. Не хочу никого. Не хочу ничего.

Я смотрю на обложку. На её почерк.

«Есть любовь, которую не замечают, пока она не ляжет на бумагу. А когда ляжет — её уже не стереть.»

Я встаю, иду в гардероб за гитарой. Сажусь обратно. Кладу блокнот рядом. Открываю на первой странице.

И начинаю играть. Тихие аккорды. Без слов. Просто звук.

Потому что слов нет.

Глава 4

Кира

Блокнота больше нет. Его больше нет в моём пространстве. Такие странные ощущения. Знакомые… Это уже было с нами.

Когда мы расставались пятнадцать лет назад, я тоже отдала Марату блокнот со стихами. Тонкий, в нём не было пятнадцати лет моей жизни, но было много чувств. Самых ярких, первых, неповторимых…

Не помню, рассчитывала ли я тогда на что-то, отдавая ему блокнот. И не знаю, на что рассчитываю сейчас. Какой реакции жду? И жду ли её вообще?

Я захожу домой с ощущением обновления. Или пустоты? Мне пока непонятно.

Из кухни доносится аромат мяса и специй. У Полины в комнате не горит свет, дверь приоткрыта, но там тихо.

— Егор, привет, я дома!

— Привет, любимая! — голос у него спокойный, тёплый, как всегда. Но сегодня в нём что-то ещё — какая-то лёгкость, будто он меня ждал.

Я прохожу на кухню. Он стоит у плиты, жарит стейки, рядом на доске режет салат. На нём старая футболка, которая облегает плечи и спину, когда он двигается. Мышцы перекатываются под тканью. Идеальный мужчина с идеальным телом. Сосредоточенный взгляд, чуть нахмуренные брови. Он не замечает, что я смотрю.

— Где Полина? Что готовишь? — спрашиваю я, садясь за стол.

— Поля с ночёвкой у Кати. Я отпустил. Она звонила тебе, ты не отвечала.

— Ой, телефон сел. Я даже не заметила.

— Удивительно, ты обычно телефон из рук не выпускаешь. Где ты была? — он спрашивает легко, без намёков, подозрений. Ему правда интересно, как прошёл мой день.

— Да где я сегодня только не была. — Я смотрю на его руки, на то, как он переворачивает стейки. — Виделась с подругами, много гуляла. Тебе помочь?

— Нет, сиди. — Он кивает на стол. — Будешь вино? С мясом в самый раз.

Он достаёт бутылку, разливает по бокалам. Вино тёмное, густое, пахнет вишней и чем-то пряным.

— Не хочу мясо, — говорю я, хмуря брови и надувая щёки. По-детски, нарочито капризно.

Егор смеётся.

— Надо. Ты совсем его не ешь. Я специально приготовил так, как ты любишь.

— А как я люблю?

— С розмарином. И хорошо прожаренное.

— Даже я не знаю, какое мясо я люблю.

— Я всё о тебе знаю.

Он ставит тарелку передо мной. Стейк румяный, с полосками от гриля, рядом — зелень, помидорки черри, бальзамический соус. Красиво. Как в ресторане.

Я отрезаю кусочек. Мясо тает во рту.

— М-м-м… Это потрясающе вкусно!

— А ты не хотела, — он улыбается, садится напротив.

Мы едим молча, но это не тяжёлая тишина. Просто — хорошо. Я смотрю на него. На его руки, на то, как он держит вилку, как отпивает вино, как смотрит на меня, когда думает, что я не вижу.

— Егор, — говорю я.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За нас с тобой.

Он откладывает вилку, протягивает руку через стол, касается моих пальцев.

— Я рад видеть тебя такой, — говорит он.

— Какой?

— Лёгкой. Будто ты экзамен сегодня сдала, и впереди целое лето.

Я смотрю на него. На его светлые глаза, на спокойное лицо, на эту его способность видеть меня даже тогда, когда я сама себя не вижу.

— Интересное сравнение, — говорю я. — Знаешь, наверное, так и есть.

— Если захочешь рассказать…

— Я знаю.

Мы допиваем вино. Он убирает тарелки, я сижу, смотрю на снег за окном. Потом встаю, подхожу к нему, обнимаю со спины, утыкаюсь носом в спину. Он пахнет вкусно, привычно.

— Ты чего? — спрашивает он.

— Ничего. Просто хочу быть рядом.

Он разворачивается, обнимает меня. Я чувствую его руки на спине, его дыхание на макушке, его сердце — ровное, спокойное. И внутри становится тихо.

— Егор, — шепчу я.

— Что?

— Я так тебя люблю.

— Я знаю, — он целует меня в лоб. — Я тоже тебя люблю.

Я поднимаю голову, смотрим друг на друга. На его лицо, на светлые волосы, на эти глаза, которые сейчас совсем близко.

— Иди сюда, — говорит он.

Он садится на стул, тянет меня к себе. Я забираюсь к нему на колени, утыкаюсь в шею. Он обнимает, гладит по спине, по волосам. И я чувствую себя по-настоящему дома.

— Я всегда буду рядом. И никуда тебя не отпущу.

— Я знаю.

Я чувствую, как он дышит — ровно, спокойно. Как его пальцы перебирают пряди. Как тепло от его тела проникает в меня.

— Ты устала? — спрашивает он тихо.

— Немного.

— Пойдём в спальню.

— Не хочу.

— Кир…

— Не хочу отпускать тебя.

Он усмехается, прижимает меня крепче.

— Я никуда не денусь.

— Знаю.

Я не двигаюсь. Сижу у него на коленях, уткнувшись лицом в шею, и чувствую, как напряжение уходит. Не сразу, по капле, как вода из переполненной чаши. Блокнот — там. Марат — там. Всё, что я носила в себе пятнадцать лет, осталось где-то за дверью нашего дома.

А здесь — только мы.

Глава 5

Кира

Такси останавливается у знакомой кофейни в центре. Сегодня пятница, а значит — традиционный завтрак с подругами. Погода уже весенняя, птицы поют, настроение — прекрасное.

Пока ехала в такси, я снова думала о нём. Мне хотелось написать ему, поделиться новым состоянием, написать стих. А блокнота нет. Пятнадцать лет… Это не привычка, это — часть меня.

Конечно, можно было просто вести дневник. Изначально это и было моей задумкой. Я не собиралась писать ему и тем более когда-то отдавать ему эти записи. Всё это получилось как-то само.

Интересно, он уже прочитал? Если прочитал, то что почувствовал? А что бы я хотела, чтобы он почувствовал? Боль? Нет. Не знаю…

Пока иду до кофейни, злюсь на себя за эти мысли. Отдала же. Вроде легче стало вчера. А в мыслях снова он. Ненавижу!

— Кира, твою мать, — шепчу я и открываю двери кофейни.

Внутри тепло, пахнет кофе и ванилью. Из колонок тихо играет что-то джазовое, с лёгкой грустью. Лена уже сидит за столиком у окна, листает меню. На ней сегодня что-то свободное, светлое, волосы распущены, падают на плечи. Аня рассматривает витрину с десертами — её рыжие кудри сегодня особенно яркие, на ней объёмный свитер, в котором она похожа на уютного котёнка. Женя поправляет волосы перед входом, её тёмные прямые пряди блестят в свете ламп.

— Кир! — Лена машет рукой. — Мы тут!

Я подхожу, обнимаю всех по очереди. Сажусь, стягиваю перчатки.

— Ты какая-то… — Лена смотрит на меня прищурившись.

— Какая?

— Загадочная. Не могу считать.

Я молчу секунду. Потом выдыхаю:

— Представляете, я отдала ему блокнот.

Аня поперхнулась водой. Женя подняла бровь.

— Я надеюсь, это не то, о чём я подумала. Нам же послышалось, Кир? — Аня смотрит на меня с ужасом.

— Нет, не послышалось. Я отдала Марату тот самый блокнот, который писала ему все эти годы, — невозмутимо говорю я.

— Охху… ничего себе! — Женя откидывается на спинку кресла в предвкушении занимательной истории. — Как это получилось? Это же был просто твой дневник. Зачем?

— Да, но писала-то я, обращаясь к нему. Не знаю… У него вчера был день рождения, я его даже поздравлять сначала не планировала, а потом всё как в тумане.

— Что как в тумане? — подозрительно протягивает Аня.

— Не то, что ты подумала. Просто отдала блокнот.

— Пришла, положила и ушла? Кир, ну рассказывай нормально, что было-то? Не каждое же слово вытягивать! — нервничает Лена.

— Я хотела его поздравить, написать, но сдерживала себя. Взяла блокнот, чтобы написать ему там. Написала. И… когда я поставила точку, мне нестерпимо захотелось разделить с ним это по-настоящему. Я устала нести это в себе. Я написала на обложке: «Есть любовь, которую не замечают, пока она не ляжет на бумагу. А когда ляжет — её уже не стереть» — и через пятнадцать минут была уже у него.

Повисло молчание.

— Красиво… Умеешь же ты чувства в текст оформлять, — Женя первая нашлась что сказать. — И что между вами было?

— Ничего особенного. Равнодушный разговор. Я вела себя как-то глупо, он отстранённо. Пили кофе. Потом я достала блокнот и сразу ушла, — рассказываю я без эмоций.

— То есть вы разговаривали и между вами ничего не было? Что-то не похоже на правду, — хмурится Аня.

— Ань, серьёзно? Ты за кого меня принимаешь? — раздражаюсь я.

— А что? Я не вижу проблемы. Это ты в браке строишь из себя монашку. Вы с Маратом и не разговаривали столько лет, чтобы никакая химия не дай бог…

— Очень смешно, — усмехаюсь я Аниному сарказму.

— Так, а потом-то что? Он позвонил хотя бы? Написал?

— Нет, вообще ничего. Вчера, когда я от него вышла, мне стало так хорошо и легко, как будто я сняла с себя гигантский груз. Мы провели вечер с Егором вдвоём… И мне казалось, что я теперь свободна. А сегодня я снова думаю о нём.

К этому моменту я уже сделала заказ. Меренговый рулет — фисташка с малиной, мой любимый, — и кофе. Сладко. Воздушно. Мозг получает дофамин, и это немного успокаивает.

— Кстати, а что Егор? Он знает? — спрашивает Лена.

— Думаю, что нет. Будто что-то чувствует, но ведёт себя как обычно.

— А ты? Не верю, что тебе реально стало легче, — Лена зрит в корень, как всегда.

— Вчера да. Но это как будто из-за адреналиновых качелей. А сегодня я понимаю, что только прибавила себе проблем. И мыслей о нём.

— Боишься, что не ответит? — Аня обнимает меня.

— Да. Но и того, что ответит, боюсь тоже.

— Дааа… — тянет Лена, задумчиво перемешивая свой салат.

— А пошлите в спа? Надо расслабиться! — Женя в своём репертуаре.

— Пойдём, — смеюсь я.

Спа встречает нас тишиной и полумраком. В воздухе — эвкалипт, лаванда, что-то ещё, отчего расслабляются плечи. Мы переодеваемся в халаты, забираемся в шезлонги. У меня под головой мягкое полотенце, под ногами — тёплый пол. Хорошо.

— Ты чего молчишь? — Лена первой нарушает тишину.

— Наслаждаюсь, — я закрываю глаза.

— Врёшь. Жалеешь, что блокнот теперь у него.

— Я не знаю.

— Так, — Женя полна энтузиазма. — Давайте по порядку. Блокнот у него. Что дальше?

— Думаю, что ничего, — я смотрю в потолок.

— Ничего не будет? — Лена поворачивается ко мне. — Или ты не будешь ничего делать?

— И то, и другое, наверное.

— Кир, — Аня вздыхает. — Ты пятнадцать лет ему писала. Пятнадцать. Когда выходила замуж. Когда рожала Полю. Когда встречала его в городе, магазинах и пряталась за стеллажами. Ты не можешь просто отдать и сказать: «Всё».

— Так я и не говорю. Я не знаю, что будет дальше.

— Будет какая-нибудь херня, если не возьмёшь это под контроль, — выпаливает Женя.

— Ваши предложения?

— Заблокируй его везде. На всякий случай. — Женя у нас голос разума.

— Да ну нет. Проблема в том, что ваша история непрожита. Как гештальт, который нужно закрыть, — Аня снова за своё.

— Так, стоп! Нет. Кир, тебе надо пойти в терапию, — уверенно заявляет Лена.

— Я в ней была, и?

— И?

— И ничего. Разговоры с вами — вот моя терапия.

— Если бы это было так, ты бы ему пятнадцать лет не писала.

— Это другое. Это похоже на… молитву, — тихо говорю я.

— Поясни.

— Когда ты молишься, знаешь, что тебе напрямую не ответят. Просто говоришь, честно, открыто, уязвимо и становится легче.

— Молитва не абстрактна, ты обращаешься к богу.

— Так он для неё бог и есть, — усмехается Аня и закрывает лицо полотенцем.

— Дьявол он, — кидаю в неё подушкой.

— Ну, одно без другого, сама понимаешь.

— А если серьёзно, — Лена поворачивается ко мне. — Что ты чувствуешь, когда думаешь о нём?

— Боль, — говорю я. — Не острую. Такую… ноющую. И тоску. Наверное, по себе. Да мы много раз это с вами обсуждали.

— А мысли о Егоре?

— Тепло. — Я улыбаюсь. — Спокойствие. Дом.

— И что тебе ближе? — спрашивает Женя.

— Не знаю. — Я смотрю в потолок. — Иногда я думаю, что боль — это и есть любовь. А тепло — это привычка. А иногда — наоборот. Что боль — это зависимость, а тепло — это любовь. И я не могу

понять, где правда.

— А может, и то и другое — правда? — Аня смотрит на меня. — Просто разная.

— И что с этим делать?

— Понятия не имею. Просто жить.

Глава 6

Марат

Строительная пыль стоит в воздухе, оседает на куртке, на волосах, на языке. Я стою посреди пустого помещения — бетонные стены, голые лампы, запах свежей штукатурки. Здесь будет наша с ребятами кофейня.

Я провожу рукой по шершавой стене, смотрю на провода, торчащие из перекрытий. Через месяц тут будет барная стойка, столики, свет. А пока — только пыль, бетон и я.

И мысли о ней. От которых я уже не знаю, куда деться. В голове постоянно всплывают строчки, написанные ею…

Я выхожу на улицу, закуриваю. Первое потепление, полно людей. Она рядом. Прямо сейчас в соседнем доме. Мы уже больше года живём так близко. Случайно. Теперь я и кофейню тут открываю. Но ещё неделю назад это не имело такого значения. Ещё неделю назад она была для меня просто девушкой, которая меня когда-то не выбрала. А теперь… А что теперь?

Сейчас, когда блокнот у меня, она поставила точку? Теперь я живу с мыслями о ней, а она… свободна?

Я закрываю глаза. И вдруг — как удар под дых — память выбрасывает меня в другой день.

25 октября 2010 года. Коридор колледжа. Она стоит в огромной пушистой шапке, щёки красные от мороза, глаза смеются. Ждёт кого-то. Не меня.

Я смотрю на неё и не могу оторвать взгляд. Федя что-то говорит рядом, толкает меня в плечо, но я не слышу. Я вижу только её.

Веснушки рассыпаны по щекам — мелко, часто. Она поправляет волосы, выбившиеся из-под шапки. Непослушные, рыжие, живые. Она такая... Яркая, хоть и не громкая. Скромная. Но под ней горел огонь. Я чувствовал это за метр. Она сама не знала, какой огонь в ней живёт. Но я знал. Я всегда знал, как разбудить такое.

Она быстро ушла, скрылась в толпе, я мог догнать, но решил дать ей время. Поэтому пошел через разных людей узнавать ее контакты, чтобы написать вечером. И я нашел.

— Привет, — написал я. — Давай знакомиться?

Она не хотела. Отшивала, говорила, что её сердце занято. Но я чувствовал: она смотрит. Она замечает. Она боится.

На следующий день я не проводил домой.

А через пару дней я стоял у её подъезда. Она вышла — только для того, чтобы я ушел. Глаза сердитые, дыхание неровное. Но я видел — не сердитые. Она боялась того, что чувствует. Я знал это. Потому что чувствовал то же самое.

— Даже не обнимешь меня? — сказал я.

Она шагнула в мои объятия. Я обнял её, почувствовал её запах, её дыхание, её дрожь. И поцеловал. Один раз. Нежно. Чувственно. Она замерла, потом отстранилась, смотрела на меня, и в её глазах был испуг, и удивление, и желание.

Она не знала, что с этим делать. А я знал.

Я взял её за руку. И повёл.

Я открываю глаза. Пустое помещение, бетонные стены, голые лампы. Её нет. Она с мужем. Я злюсь.

Ты же никогда так на него не смотрела...

Я бросаю окурок, сажусь в машину и еду к Феде.

— Марио, на тебе лица нет. Что-то с кофейней? Ты подписал договор аренды?

— Да, там всё в порядке. Помещение наше, — я ставлю виски на стол.

— Отмечать будем? Что-то ты не радостный какой-то, — Федя на веселе, но в замешательстве от моего состояния.

— Кира вернулась.

— Куда? — Федя настораживается, улыбка с лица пропадает.

— В мою голову.

— Эй, ты сколько уже сегодня выпил? Кира замужем, у неё всё хорошо. Ты тоже женат.

— Блять, Фед! Я трезв. Кира поздравила меня с днём рождения, пришла в кофейню и отдала блокнот. Точнее сказать, целый том её писем ко мне.

— Это как? — Федя в растерянности.

— Как-то так. Она писала мне все эти 15 лет! Она… любила меня… А я даже не подозревал. Я так быстро о ней забыл.

— Ни хера ты не забывал, — Федос опрокидывает виски.

— Я хотя бы ничего не чувствовал, в отличие от неё. Не так.

— Марио, ты песни писал — ей. Ты квартиру снял — рядом с ней. Кофейню тут решил открыть. Слишком много совпадений, не находишь? Я не знаю, кто из вас больше «ничего не чувствовал». Дебилы, блять!

— Справедливо.

— И что ты будешь делать? Бухать?

— Не знаю. Я хочу ей ответить. Но будто бы не имею права.

— Не имеешь. Ты разрушишь к чертям целых четыре жизни.

— Почему? Может, мы с ней были бы счастливы.

— Не были бы. Марат, я-то помню, как всё было. Она что, просто так что ли ушла? Она всё правильно сделала. Вы друг друга разрушаете.

— Я тоже так думал. Но прочитал ее строки, стихи… И как будто бы нет.

— Ох, Марио… Не наделай хуйни.

— Сдерживаюсь. Всеми силами.

— Кстати, что с названием кофейни? Пора о себе заявлять, вывеску готовить, свои сети.

— Марс. Это будет «Марс».

— Я думал, мы сейчас генерить будем. Почему «Марс»?

— Потому что на Марсе — классно.

Глава 7

Кира

Я давно не была с собой на свидании.

Не с подругами, не с Егором, не с Полей — именно с собой. Когда никто не говорит, никто не ждёт, никто не смотрит. Только я и город, который сегодня почему-то кажется чуть громче, чем обычно.

Я выхожу из дома без списка дел, без наушников — просто слушать себя. Иду туда, куда ведут ноги. И ноги приводят в книжный.

Я давно здесь не была. Когда-то, в другой жизни, я жила рядом и проводила здесь часы. С ним. Мы разглядывали книги, читали вслух с рандомных страниц, искали друг друга между стеллажами, целовались, смеялись так, что нас выгоняли. Я помню запах его кожи, когда он наклонялся ко мне через стеллаж. Помню, как его пальцы скользили по корешкам, пока он ждал, когда я выберу. Помню, как мы сидели на полу в дальнем углу, и он читал мне стихи, которых я никогда не слышала. Я думала, что это обыденность. Что лучшее впереди. Какая глупая иллюзия.

Я открываю дверь. Внутри тепло, пахнет бумагой и чем-то сладким из кофейни у входа. Свет падает так, что кажется, будто время остановилось. Я прохожу мимо стеллажей с бестселлерами, мимо полок «современная проза», мимо витрины с новинками. Не останавливаюсь.

Сегодня я не буду выбирать умом. Я буду выбирать сердцем.

Медленно иду вдоль стеллажей, провожу пальцами по корешкам. Чувствую шершавость, гладкость, холод, тепло. И вдруг — остановка. Прямо перед глазами: «Тело помнит всё». Синяя шершавая обложка. Я беру книгу, и внутри становится тихо. Даже дыхание сбивается.

Это она.

Потом я ещё долго брожу, выбираю книгу для Полины. В руках уже две, я иду к кассе.

В очереди передо мной две женщины. Они не видят меня, обсуждают что-то своё. Голоса звучат ровно, будто за закрытой дверью.

— Он сказал, что любит её. Но остался с женой.

— Значит, не любит.

— А может, наоборот. Любовь — это порой слишком сложно.

— Когда сложно — это не любовь. Это к психиатру.

Голоса стихают. Женщины берут свои книги, уходят. Я смотрю на кассиршу, которая протягивает мне пакет.

— Вам помочь? — спрашивает она.

— Нет, — отвечаю я. — Спасибо. Я сама.

Выхожу на улицу. Ветер снова бросает волосы в лицо, но я не поправляю. Сжимаю пакет, смотрю на обложку: «Тело помнит всё».

Тело помнит всё.

Марат

Я решил прогуляться до цеха обжарки кофе пешком. Суета центральных улиц, шум и движение помогают хоть немного заглушить хаос, который творится в голове.

Закуриваю, смотрю по сторонам. Весна, чёрт бы её побрал. Снег сошёл, но ветер… Люди идут, спешат, прячут лица в воротники. Я смотрю на них и не вижу никого, потому что вдруг чувствую — она где-то рядом. Всегда чувствую.

Она выходит из книжного на другой стороне улицы. Серое пальто, чёрная водолазка, волосы аккуратным каре лезут в лицо, она поправляет их, смешно хмурится. Минимум макияжа — я замечаю это даже отсюда. Она не знает, что я здесь. Но я смотрю и не могу отвести глаз.

Я видел её сотни раз за эти годы. В кофейнях, в супермаркетах, на улице. В какой-то момент мы перестали друг с другом здороваться, проходили мимо, стараясь не задерживать взгляд. Я верил, что всё прошло. Что она для меня — просто память, просто девушка, с которой не сложилось, как со многими после неё.

А сейчас я смотрю на неё и понимаю: я не хотел замечать её. Я смотрел — и не видел. Как она напрягается, не знает, куда деть взгляд при виде меня, как смотрит, когда думает, что я не вижу. Сейчас я воспринимаю всё совершенно иначе. Каждую нашу встречу, каждую деталь. Теперь я всё вижу.

Она поднимает голову. Смотрит прямо на меня.

В моей голове — её строчки. «Между нами не было расстояния. Было только время, которое мы потеряли». Я хочу выкинуть эти слова, забыть, сделать вид, что не читал. Не могу.

Я тушу сигарету, перекидываю гитару за спину, перехожу дорогу. Не спеша, будто знаю, что она никуда не денется.

Останавливаюсь в шаге. Она пахнет чем-то неуловимым — не духами, скорее, собой. И от этого запаха у меня внутри всё переворачивается.

— Привет, — говорю я. Голос хриплый, не мой.

— Привет.

— Книги купила?

— Да.

— Что читаешь?

— Не важно, — отвечает она. — Для души.

Она не смотрит на меня. Смотрит куда-то в сторону, машины, рекламный баннер. Я смотрю на неё так, как никогда не смотрел. Как не смотрел на неё последние пятнадцать лет. Она была для меня просто девушкой из прошлого. А сейчас… я не знаю, кто она сейчас.

— Ты подстриглась? Тебе так идёт.

— Давно.

— Я не замечал.

— Ты меня не замечал, — говорит она без обиды. Просто факт.

— Нет. Я видел тебя гораздо чаще, чем ты думаешь. Просто не рассматривал.

— А что теперь?

— А теперь не могу отвести глаз.

Я смотрю на её руки, на то, как она сжимает пакет. На шею, которую закрывает чёрная водолазка. На волосы, которые лезут в лицо. Она поправляет их, и я запоминаю это движение. Навсегда.

— Дело же не во мне, — вдруг осмелев, она переводит на меня свои яркие зелёные глаза. — Тебя зацепило, что я думала о тебе все эти годы. И тебе захотелось такой любви.

— Тебе кажется, что я нуждаюсь в любви? — я рассмеялся и поднял бровь. — Хорошо. А ты для чего отдала мне блокнот? Ведь ты понимала, что он заставит меня о тебе думать. Чего тебе так сильно не хватает в браке?

— Ты прочитал, но… Молчал.

Я смотрю на неё и не знаю, что сказать.

— Детка, я не знаю, что с этим делать.

— Я знаю. Ничего.

Я смотрю на неё по новому. С интересом.

— Смелая стала, — говорю я.

— Всегда была. Ты просто забыл.

В этот момент какой-то придурок на самокате проносится мимо, задевает её плечом, и она теряет равновесие. Пакет вылетает из рук, книги падают на мокрый асфальт, она сама летит следом. Я успеваю схватить её за талию, притянуть к себе.

Она оказывается в моих руках. Так близко, что я вижу каждую ресницу, каждую родинку на её лице. Чувствую её дыхание на своей шее, её сердце — оно колотится так же сильно, как моё.

— Осторожно, — говорю я. Голос срывается.

Она смотрит на меня снизу вверх. Я сжимаю её талию и чувствую, как она дрожит. Смотрю на неё, и в голове — пустота. Только она. Только её глаза, её губы, её запах.

— Марат, — шепчет она.

— Не двигайся, — говорю я.

— Почему?

— Потому что если ты сейчас пошевелишься, я тебя поцелую.

Она замирает.

У неё теперь карие глаза и знаю, что это значит. Вижу каждую её веснушку, морщинки возле глаз от смеха. И я хочу. Блять, я так хочу. Вернуть то время, где нет никакого мужа. И никого, кому мы можем причинить боль своими чувствами.

— Отпусти…

Я смотрю на неё. Долго. Очень долго. Потом отпускаю. Медленно, будто каждое движение причиняет мне боль.

Я поднимаю книги. Одна из них — «Тело помнит всё». Вот уж точно, тело помнит всё, усмехаюсь я про себя, но ничего не говорю.

— Ты всё ещё краснеешь, когда я на тебя смотрю.

— А ты не смотри так.

— Буду. Всегда буду.

— Марат…

— Не надо, — перебиваю я. — Не говори ничего. Потому что если ты скажешь, что скучала, я не знаю, что сделаю.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не…

— Не договаривай, — говорю я.

Она улыбается. Невесело.

— Мне пора.

Разворачивается и идёт. Не оглядывается.

Я смотрю ей вслед. На её серое пальто, на аккуратное каре, которое лезет в лицо, на то, как она сжимает пакет с книгами. Она не оборачивается. Я знаю, что не обернётся.

— До встречи, Кира, — шепчу я ей вслед.

Глава 8

Кира

Я смотрю на Егора. Он сидит за столом, Поля рядом, листает учебник. Он поднимает голову, улыбается.

— Как прогулка?

— Хорошо. Книги купила.

— Покажешь?

— Потом.

Я сажусь рядом, смотрю на его руки. Спокойные, сильные. Я вдруг вспоминаю, как впервые их увидела.

Год после расставания с Маратом.

Год, в который я училась жить как-то иначе. Училась не проверять телефон в надежде увидеть его имя. Училась не вздрагивать, когда видела на улице тёмные волосы. Училась не прокручивать в голове тот последний разговор, который пережила уже тысячу раз.

Я почти справлялась.

Почти.

Не искать его глазами повсюду — так и не научилась.

Мне уже совсем не больно. Больно было только первые сутки. Зато так, что я думала — не выживу. Больно было физически. Я рыдала до изнеможения, задыхалась, кружилась голова. В грудной клетке разрывало так, словно сердце на самом деле разбивается. Как бы глупо это ни звучало.

В те сутки я выжгла в себе всё — способность по-настоящему любить и чувствовать боль.

Зимняя сессия, третий курс. Мороз под сорок. Лёшка, мой друг-одногруппник, не может завести машину. Я в джинсах на голые ноги, в тонких перчатках и платке на голове. Нос щиплет, щёки горят, слёзы застывают на ресницах.

Телефоны у обоих вырубились от холода — такси не вызвать, в универ возвращаться с парковки далеко.

— Кирусь, я успел друга набрать. Сейчас он приедет, нас заберёт, — говорит Лёшка, оставляя попытки завести машину.

Через пять минут подъезжает белая машина. Лёша забирается вперёд, я сажусь на заднее сиденье, отогреваю руки дыханием. В зеркале заднего вида вижу его глаза — светлые, спокойные. Он смотрит на дорогу, не на меня. Просто везёт.

— Кира, — говорит Лёша. — Это Егор.

— Привет, — говорю я.

— Привет, — отвечает он.

Всё.

В машине тепло и приятно пахнет. Я смотрю в окно на снег, на огни, и мне вдруг становится необъяснимо спокойно. Как будто я нахожусь в самом безопасном месте на планете. Это совершенно новое ощущение, незнакомое. Я не чувствовала себя так никогда.

Мы подъезжаем к моему дому. Лёша выходит меня проводить, Егор не оборачивается.

— Спасибо, — говорю я.

— Не за что, — отвечает он.

А через пару дней он позвонил и предложил снова встретить меня после пар и отвезти домой. И я почему-то согласилась.

Мы почти не разговарировали, но в этом не было ни капли напряжения. Так он начал встречать меня каждый день. Когда стало тепло — мы гуляли, заходили в кафе, ходили друг к другу в гости. Он готовил ужины, я находила фильмы на вечер. И между нами не было ничего.

Так прошёл месяц, два, три.

Я замечала, как он на меня смотрит. Не навязчиво, не так, как смотрел Марат — требовательно, присваивающе. А спокойно, будто я была картиной, которую можно разглядывать бесконечно. И когда наши взгляды встречались, он не отводил глаза, а улыбался. Просто и тепло.

Я не думала о нём как о своём мужчине. Я вообще ни о ком не думала в те дни. Но он мне нравился — как человек, с которым легко, который не давит, не требует, не ждёт.

Он мне нравился. Очень. Не так, как Марат — огнём, от которого захватывало дух и сносило крышу. А по-другому. Тихо. Надёжно. С ним не надо было бояться. С ним можно было расслабиться, быть в любом состоянии. Он просто был рядом.

И с каждым днём я всё чаще замечала, какой он. Высокий, стройный, с широкими плечами. Глаза светлые, чистые, в них не было опасности. Руки сильные, надёжные. Он не говорил красивых слов, не писал стихов, не пел под гитару. Он делал. Приезжал, слушал, дарил цветы, готовил для меня, познакомил со всеми друзьями и семьёй. И я не заметила, как он стал большой частью моей жизни.

Я не знаю, когда влюбилась в него. Может, в тот день, когда уснула у него на плече — мы смотрели фильм, а он аккуратно перенес меня на кровать, а сам ушёл спать в гостиную. Или когда помогал с высшей математикой, в которой я не смыслю ничего, а в нём не было ни грамма раздражения. Или когда искренне включался во все игры с моим младшим братом. А может, просто — накопилось.

— Мам, ты чего? — голос Поли возвращает меня в настоящее.

— Задумалась.

Я смотрю на Егора. Он всё ещё помогает ей с задачкой, не поднимает головы.

— Кир, — говорит он, — ты будешь ужинать?

— Нет, сварю себе кофе.

Я встаю, иду к плите ставить турку. Поля что-то рассказывает про школу, Егор отвечает, они смеются. Обычный вечер.

Я смотрю на него и думаю: он стал моим домом. В котором всегда безопасно. С ним так было с самой первой встречи.

Я ставлю кружку на стол. Подхожу к нему, обнимаю со спины, утыкаюсь носом в плечо.

— Ты чего? — спрашивает он.

— Ничего. Просто хочу быть рядом.

Он кладёт свою руку на мою. Не спрашивает, что случилось. Не спрашивает, где я была. Просто держит.

Я закрываю глаза. И думаю: от любви не должно захватывать дух. Любовь должна греть.

Вечером, когда Поля уже спит и в квартире наконец наступает та самая тишина, которую я так люблю и так боюсь, Егор подходит ко мне.

— Пойдём пройдёмся, — говорит он. И я чувствую, что отказываться не хочется.

— Сейчас? — уточняю, хотя знаю, что сейчас.

— Да. На улице хорошо.

Я киваю, иду в прихожую, натягиваю джинсы, толстовку, сверху — пальто. Он уже стоит у двери, ждёт, смотрит, как я завязываю шнурки.

— Ты же знаешь, что мне нужно время собраться, чего стоишь в дверях? — бурчу я под нос.

— Я же не тороплю, — улыбается он. — Люблю смотреть, как ты собираешься.

— И тороплюсь. Из-за тебя.

— Из-за меня ты обычно никуда не торопишься.

Я уверена, что он говорит это просто, не двусмысленно, но меня это снова наталкивает на мысли о Марате. Вспоминаю, как он приходил к моему дому, а я выбегала, не успев застегнуть пальто. Так торопилась в его объятия, будто время закончится. И оно закончилось.

А Егор всегда ждал и ждёт меня по полчаса в машине или вот так — у порога.

Мы идём вдоль озера, взявшись за руки. Ветер стих, стало по-весеннему тепло.

— Как дела на работе?

— Хорошо. Защиту согласовали, в понедельник сдаём проект.

— Ты уедешь в командировку?

— Нет, всё решим удалённо. Хочешь от меня отдохнуть? — улыбается он.

— Глупости. Ты же знаешь, я бы хотела, чтобы ты вообще никуда не уезжал.

— Знаю. Скоро не буду.

Я сжимаю его руку, он сжимает в ответ. Молчим. И в этом молчании — не напряжение, не ожидание, просто — мы.

— Кир, а ты помнишь Полину совсем маленькой? — вдруг спрашивает он.

— Я даже не знаю, — подумав, отвечаю я. — Помню, как было сложно.

— Да, было. Но было ещё и очень счастливо. Когда она смеялась, ползала по всему дому. Эти первые шаги, маленькие ручки... — он так светло улыбается. — Знаешь, я скучаю по этому. Мне всегда хотелось, чтобы у нас было несколько детей.

— Я знаю, Егор. Но… я рано родила Полину. Ты прекрасный папа и очень много взял на себя, но я не закончила универ, не реализовалась в работе.

— Для этого впереди ещё целая жизнь. И разве ты хочешь работать?

— Наверное. Может, не работать, но реализоваться как личность — да.

— Мне кажется, дети только мотивируют на это.

— Дети требуют колоссального количества энергии и ресурсов. Ни на что другое меня просто не останется.

— Я сделаю всё возможное, чтобы это было не так.

Я останавливаюсь, смотрю на него. Такого уверенного, сильного, надёжного. И понимаю — он сделает. Правда сделает всё, чтобы мне было хорошо.

— Я знаю, Егор, — мне так захотелось его обнять. — Дай мне время пожить с этой мыслью.

— Конечно, — его дыхание касается моей головы, и я чувствую, как он улыбается.

Глава 9

Марат

Стены уже покрашены. Светло-серый, почти белый. Я хожу босиком по ещё голому полу, представляю, где будут столы, где диваны, где стойка. Запах краски выветрился, остался только лёгкий, едва уловимый — как предчувствие.

— Ну, Марио, показывай, что тут у нас, — Рома хлопает меня по плечу, обводя взглядом голые стены. — Выглядит уже почти как кофейня.

— Почти, — усмехается Федя, усаживаясь на пол, скрестив ноги. — Осталось придумать, как тут вообще можно сидеть.

— На подставках, — я киваю на деревянные ящики, которые мы притащили из подсобки. — Да тебе и на полу норм. Стулья будут через месяц.

— А пока мы тут как на вокзале, — Элина поправляет сумку на плече. — Но я верю. Будет красиво.

Диана стоит у окна, смотрит на улицу. Она здесь, но её здесь нет. Я это чувствую. И, кажется, не только я.

— Диан, ты как? — спрашиваю.

— Нормально. — Она поворачивается. — Тут, конечно, ещё не уютно.

— Но будет классно! На Марсе классно, — смеётся Ромка.

— Фантазёры, — она смотрит на всё это как-то снисходительно, будто мы занимаемся полнейшей ерундой. По её мнению, я должен устроиться куда-нибудь в нефтянку и ходить на работу, как все нормальные люди. Как она.

— Ладно, ребят, я пойду. Мне утром на работу.

— Диан…

— Всё нормально, Марат. — Она смотрит на меня. — Я правда не понимаю. И не хочу мешать.

Она уходит. Мы молчим.

— Марио, ты чего? — Рома провожает её взглядом. — Она правда не хочет или…

— Не хочет, — перебиваю я. — Ей это неинтересно.

— А тебе интересно? — Федя смотрит внимательно.

— Это моя кофейня.

— Я не про кофейню.

Я молчу. Вместе с Дианой будто ушло напряжение. Ребята оживились, взялись что-то чертить, врубили музыку, достали пиво. Похоже, Диана сюда больше не придёт. Ей некогда. И неинтересно. Наши интересы не совпадают во многом, но дома нам вместе хорошо, и это главное.

— Так, давайте по делу, — Рома раскладывает перед собой салфетку и начинает рисовать план. — Тут у нас барная стойка, тут столики, тут сцена.

— Сцены не будет, — говорю я. — Я хочу, чтобы музыка была везде, а не в одном углу.

— Ладно, тогда просто пространство. Угол с гитарами, диваны, книжные полки.

— Это клёво, — Элина кивает. — А кто будет отвечать за атмосферу? За вечера, за музыку, за то, чтобы люди хотели сюда возвращаться?

— Ты. Диана, видишь, не хочет, — говорю я.

— Да нет, ты не понял. Я буду общаться с гостями как бариста. Диана эффектная, конечно, но своей аурой людей будет только отпугивать. А нам нужен человек, который будет организовывать тут мероприятия, кому здесь будет по-настоящему в кайф. Собирать музыкантов, чтецов, устраивать мастер-классы, книжные вечера. Понимаешь?

— Менеджер по атмосфере, — поддакиваю я, пока ношу краску в подсобку.

— Точно! — радостно хлопает в ладоши Элина.

Я её энтузиазма не разделяю и молчу, потому что кроме нас тут работать никто не будет. Не люблю чужих людей.

— Марат? — Федя смотрит на меня.

— Подумаю. Пока сами справимся.

— Подумай быстрее, открытие через месяц, — Рома откидывается на спинку стула. — Нам нужен человек, который понимает, как это делается.

— А чего тут думать? — вдруг говорит Элина. — Вы же знаете такого человека.

Рома усмехается. Федя поднимает бровь. Я чувствую, как внутри всё сжимается.

— Кира, — произносит Рома. — Она бы справилась.

— Она не может, — сухо отвечаю я.

— Почему? Она как раз сейчас в поиске себя.

— Ты откуда про неё всё знаешь? Вы общаетесь?

— Не особо, но за соцсетями друг друга следим. Постой-ка… Ты боишься, что она будет здесь с нами постоянно? — хитро щурится Элина и смотрит на меня в упор.

— Чего?

— Ну, вы же…

— Ты бы каждую мою бывшую ещё пригласила, — ухмыляюсь я. — Кира была не то что в прошлом — в другой жизни.

— Да ну? — Федя поднимает бровь и наигранно смеётся. — Ты сейчас серьёзно? Перед кем ты тут из себя строишь?

— Так, всё. Сказал — подумаю! — злюсь я в ответ.

— Ууу, Марик, ты безнадёжен, — сочувственно, но по-доброму улыбается Элина. — Ты влюбился в неё. Заново.

— Федя, нахрена ты ей всё рассказал?

— Как будто у нас друг от друга есть секреты. Смотри-ка, ты даже не отрицаешь?

— Отрицаю.

— Что с Дианой будешь делать?

— Отвалите, а?

Глава 10

Кира

Сообщение приходит в половине двенадцатого.

«Кира, я у подъезда. Выйди ненадолго, есть разговор».

Я смотрю на экран, и сердце пропускает удар. Егор рядом, читает перед сном.

«Ты с ума сошёл? Что я скажу? Егор дома. Поздно».

«Скажи, что хочешь меня — это правда. Или соври, что Аньку бросил парень».

Я чуть не смеюсь вслух. Это даже не наглость. Но он так похож в этом на себя.

«Я не хочу».

«Кира, я не уйду».

— Егор, — голос не дрожит, я контролирую. — Аню бросил парень. Она сидит в машине, рыдает. Я выйду к ней ненадолго?

— Так пусть к нам заходит.

— Я предложила, она не хочет. Пройдусь с ней, пусть выговорится.

— Хорошо… Только поздно, будь на связи.

— Конечно.

Я натягиваю пальто. Под ним — тонкая шерстяная водолазка, красная. Я смотрю на себя в зеркало, поправляю волосы.

Зачем?

Выхожу.

Он стоит у подъезда, прислонившись к стене, курит. Куртка расстёгнута, на плече гитара. Смотрит на меня сверху вниз. Медленно. Сначала на лицо, потом ниже, потом ещё ниже. Не торопится.

— Привет, — говорит.

— Какого чёрта? Тут везде камеры!

— Боишься его?

— Нет. Чего ты хочешь?

— Если отвечу первое, что сейчас приходит в голову — ты уйдёшь.

— Я и так уйду.

— Кир, два часа. Проведи со мной два часа. И потом, если захочешь, я снова даже здороваться с тобой перестану. Ты меня больше не увидишь.

— Ты это уже говорил. Пятнадцать лет назад. И ничего не изменилось.

— Изменилось. Я поумнел.

— Не заметно.

— Заметно. Я хотя бы не лезу к тебе с поцелуями. Раньше я бы уже держал тебя за задницу.

Я краснею. Он замечает.

— Видишь? А говоришь — не изменилось.

— Марат, я серьёзно. Зачем ты пришёл?

— Час. Один час. И я больше не буду вот так приходить.

Я молчу. Смотрю на него.

— Ты всё такая же, — усмехается он.

— Какая?

— Упрямая. Боишься себе признаться, даже когда всё очевидно.

— Ничего не очевидно.

— Ты уже вышла ко мне.

— Хорошо. Один час. Но ты ко мне даже не подходишь. Совсем.

— Спалилась, — смеётся он. — Может, я и не собирался. А ты очень этого хочешь.

— Нет, Марат. Но у меня дежавю.

— Да. И ты хочешь, чтобы всё повторилось.

— Не хочу. Я хочу провести с тобой время, чтобы понять, что… всё по-настоящему осталось в прошлом. И нет не просто нас, но и чувств никаких больше тоже нет.

— Вот и проверим, пошли, — он берёт меня за руку и идёт к высокому дому напротив.

— Отпусти! Мы же договорились! Стой! — я вырываю руку и стараюсь не повышать голос, чтобы не привлекать ничьё внимание. — Ты куда?

— Просто иди за мной.

— Нет!

— Больше не трону. Обещаю, — поднимает руки он. — Только если первая начнёшь.

— Марат! В подъезд я с тобой не пойду.

— Боишься, что не сможешь себя контролировать?

— Боюсь, что убью тебя.

Он смеётся.

— На крышу, Кира. На крышу. Успокой свои пошлые мысли. Ты никогда не смотрела на город с этого места.

— Я вообще забыла, что можно подниматься на крыши.

— Знаю.

— Откуда?

— Я всё о тебе знаю. Например, что ты спишь под отдельным одеялом, потому что не любишь, когда он тебя обнимает. Что ты не можешь уснуть, пока не проверишь, закрыта ли входная дверь. Что ты любишь, когда тебя целуют в шею, а не в губы.

— Остановись! — я встаю в нескольких шагах от входа в подъезд. — Иначе я не пойду.

— Ты уже идёшь.

Дверь на чердак открыта, дальше — железная лестница, он пропускает меня вперёд, сам идёт следом, подстраховывает, когда я оступаюсь.

— Осторожно, — его рука на моей талии.

— Не трогай.

— А ты не падай.

Крыша оказывается плоской, с высоким парапетом. Город внизу — огни, фонари, далёкие машины. Ветер. Я смотрю на огни, на дома, на своё окно, которое видно отсюда, и не узнаю этот город. Будто я никогда его не видела.

— Странные ощущения… — я подхожу к краю. — Как будто эта маленькая железная дверь — портал в другую жизнь, — произношу я заворожённо, глядя на город.

Он молчит и смотрит на меня.

А мне настолько не по себе от его взгляда, от обстоятельств и своих мыслей, что тело пробивает мелкая дрожь.

Марат подходит сзади и накидывает свою куртку мне на плечи. Она пахнет им. И мне кажется, я схожу с ума. У меня кружится голова.

— Сними, — говорю я.

— Замёрзнешь.

— Сними, я сказала.

— Не сниму.

Я пытаюсь сбросить куртку, но он придерживает её за плечи. Не касаясь меня. Просто держит ткань.

— Отпусти.

— Не отпущу.

— Марат.

Я вырываюсь, отхожу на несколько шагов. Куртка падает на бетонный пол. Он смотрит на неё, потом на меня.

— Гордая.

— Умная.

Он открывает вино и протягивает мне бутылку.

Дорогое, красивое. Я знаю этот сорт.

— Пей, — говорит он уверенно, и я понимаю, что как-то успокоиться действительно надо.

— Ты подготовился.

— Хотел, чтобы ты вспомнила.

— Что вспомнила?

— Что ты живая. — Он садится на выступ, жестом приглашает меня рядом. — Я специально снял квартиру в этом доме.

— Что? — я поперхнулась вином.

— Шучу. Или нет, — улыбается он. — Да и что в этом нового? Мы видимся почти каждый день.

— Это другое.

— Я же вижу, как тебе крышу рвёт прямо сейчас.

Он смотрит на меня, и я не выдерживаю первой. Отвожу взгляд.

— Слабачка, — усмехается он.

— Заткнись.

— Заставь.

Внутри всё кипит. Я хочу ударить его. Или поцеловать. Или то и другое сразу.

— Ты невыносим, — говорю я.

— А ты всё ещё меня любишь.

— Нет. Ненавижу.

— Лучше, чем ничего.

— Марат, это уже не смешно. Всё это уже было с нами. Всё. Даже диалоги похожи. Мне страшно. Я схожу с ума.

— Тогда уйди.

Я смотрю на него.

— Что?

— Уйди. Прямо сейчас. Возьми и уйди. Докажи, что ты сильная.

Я делаю шаг к выходу. Останавливаюсь.

— Не могу, — шепчу я.

— Почему?

— Не знаю.

— Знаешь.

— Не знаю, Марат!

— Знаешь. Просто боишься сказать.

Я закрываю лицо руками. Мне хочется плакать, но слёз нет.

— Зачем ты это делаешь?

— Детка… — он делает шаг, но не касается. — Это не специально. Да я даже не знал, что эта крыша открыта, и сам здесь ни разу не был. Не было у меня никакого плана. Я просто проходил мимо твоего дома, и как-то всё само. Судьба, получается.

— Нет никакой судьбы.

— Есть. И она сводит нас с тобой уже пятнадцать лет. А ты всё бегаешь.

Я поднимаю голову. Смотрю на него.

— Я ничего не забыл. Мы уже были на крыше. Давно. Но это были другие мы.

— Свободные.

— Я и сейчас свободен.

— А я нет.

— Ты счастлива?

— Да, — отвечаю я на автомате.

— Нет. Так на такие вопросы не отвечают. Подумай. Из чего состоит твоё счастье?

Я молчу какое-то время.

— Семья. Ощущение, что я любима по-настоящему. Взрослой любовью, не зависимой, не обжигающей, не испепеляющей. Мне с ним безопасно. Я не думаю, в каком состоянии он вернётся домой и вернётся ли. Я не тревожусь о нашем будущем, потому что точно знаю, что он всегда будет рядом и всё будет хорошо. Дочь, которая видит настоящую опору в папе и пример здоровых крепких отношений.

— Прямо реклама майонеза. Ты просто соответствуешь навязанной картинке. Подстраиваешься. Я не верю, что ты в этом счастлива. Тебя как будто вообще нет.

— Что ты можешь обо мне знать?

— Хорошо, я продолжу, — его голос становится глубже.

— Нет, Марат! Я серьёзно, — перебиваю его я.

— Куда уже серьёзнее? Ты похоронила весь свой огонь, сексуальность, проявленность. А тебя без этого нет. Только рядом со мной что-то там пробуждается, но ты тратишь все свои силы, чтобы сопротивляться этому.

— Ты не можешь знать, какая я с ним.

— Да никакая. Кира, это же видно. Наверное всем, кроме тебя.

— Нет. Я не хочу огня.

— Хочешь, — он берёт меня за подбородок. — Ты всегда хотела. Просто боялась.

Я отвожу его руку.

— Не трогай меня.

— Не трогаю. Это не считается.

— Ты разрушителен. Эта страсть испепеляет всё. Она разрушает тебя, меня и теперь ещё жизни нескольких людей.

— Бред! Ты думаешь, он что ли с тобой счастлив? Или Диана со мной?

— Да. Он меня любит.

— Блять, он тебя даже не знает! И я бы не хотел всю жизнь прожить с женщиной, которая меня не любит.

— Но я его люблю.

— Тогда почему ты здесь?

— Я уже объяснила.

— Ты создала иллюзорный мир. Искусственный. Пластиковый. Где нет ничего живого.

Я молчу.

Он тоже молчит. Смотрит на огни. Потом поворачивается ко мне. Голос спокойный, без напора.

— Кир, приходи работать в «Марс».

Я не понимаю.

— Куда?

— В мою кофейню. Мы скоро открываемся.

— Кем?

— Будешь отвечать за атмосферу. Устраивать мероприятия, приглашать музыкантов, организовывать творческие вечера. Читать свои стихи, если захочешь.

— Зачем тебе это?

— Идею подкинула Элина и ребята. Они следили за твоими соцсетями, и я знаю, что ты хочешь попробовать себя в этом направлении. Считай, всё сложилось. Нам нужен такой человек. Я не вижу никого, кроме тебя, на этом месте.

— Я не смогу.

— Что именно?

— Просто не смогу. Мне пора.

Я ухожу.

Иду домой и знаю, что он смотрит на меня сверху. Он всегда смотрит.

Глава 11

Кира

Почти три ночи. Город спит, яркие фонари создают ощущение безопасности. В нашем окне горит свет. Егор не спит.

Ни одного звонка, ни одного сообщения — это хуже, чем если бы он осыпал меня вопросами. Он знает.

Я поднимаюсь на лифте, достаю ключи. Дверь открывается тихо. В прихожей горит торшер, в спальне — свет. Я снимаю пальто, вешаю на вешалку. Оно пахнет им. Табак, кофе, весенний ветер. Я вдыхаю, задерживаю дыхание, выдыхаю. Иду в спальню.

Егор сидит с ноутбуком на кровати. Смотрит на меня. Взгляд спокойный, но я вижу, как напряжены его плечи и скулы.

— Пришла, — голос ровный, но в нём будто что-то трещит.

Я сажусь в кресло рядом с кроватью.

— Я была не с Аней. Марат позвал поговорить. Надо было сразу тебе сказать, но я растерялась, — сходу выпаливаю я, но звучу уверенно.

— Я знаю.

— Видел по камерам?

— Да. Ты ушла поздно, и я хотел убедиться, что всё хорошо. Сама говорила, у нас в подъезде не всегда безопасно.

— Прости меня.

— А есть за что?

— Только за то, что не сказала сразу.

— Ты была у него.

— Нет. Мы были на крыше в доме напротив. Просто разговаривали.

— Три с половиной часа? Я видел, как он взял тебя за руку.

— Тогда ты видел, как я сразу руку убрала. И больше он меня не трогал. Я бы не стала тебе врать в таком.

Он поднимает голову. Смотрит мне в глаза. Я не отвожу взгляд.

— Зачем он тебя звал?

— Позвал меня работать. Они с ребятами открывают кофейню тут недалеко.

— Ты согласилась?

— Пока нет.

— Кем ты можешь работать в кофейне?

— Организатором мероприятий, творческих вечеров, мастер-классов. Я так поняла, это будет ещё и музыкальное пространство.

— Почему ты не согласилась сразу? Я же вижу, что тебе интересно.

— Не знаю. Работа — важная часть жизни, и мне бы хотелось принимать такие решения, обсудив всё с тобой.

— Тебе важно знать, что я думаю?

— Конечно. Ты же знаешь, как я хотела кофейню и своё похожее пространство.

— Так создай.

— Это дорого. И скорее всего, эти вложения окупятся очень не скоро.

— Я способен делать тебе такие дорогие подарки.

— Знаю. Но я чувствую, что сама пока не готова. У меня нет опыта и полного понимания. А это идеальный вариант, чтобы попробовать и заняться тем, что действительно интересно.

Он встаёт, подходит к окну. Стоит спиной, смотрит в темноту. Я вижу, как двигаются мышцы на его спине под футболкой.

— Кира, ты же совсем не глупая девочка. Он не работать тебя зовёт. Я видел, как он на тебя смотрит.

— Как?

— Будто ты его.

— Егор, пойми, это первые отношения. Сложные. И тот возраст, когда эмоции на пике. Это оставляет след. Но всё это осталось там, до нас с тобой. Я сделала выбор и этот выбор не предам.

— Я знаю. Но у тебя были сильные чувства, и ты собираешься работать с ним бок о бок. Ты будешь проводить с ним времени больше, чем со мной.

— Ты не уверен во мне?

— Я не уверен в нём! — его кулаки сжимаются. — Даже не так. Я видел, какие у него на тебя планы. Верю, что ты думаешь так, как сейчас говоришь. Но чувствую, что в какой-то момент из-за него наши отношения могут сильно пошатнуться. Или разрушиться. Ты уже сегодня побоялась сказать мне правду из-за него.

— Но сказала же. Я сделаю всё, чтобы этого больше не произошло.

Я встаю, подхожу к нему. Беру за руку. Кулак медленно разжимается.

— Я люблю тебя и приму твоё решение, связанное с этой работой. Только обещай хорошо подумать.

— Обещаю.

Он целует меня и ложится спать. А я иду на кухню, ставлю кофе и пишу подругам.

Утро.

Мы сидим в нашей любимой кофейне. Я заказала кофе и круассан, но не притронулась. Аня уже умяла второй — она та самая худая ведьма. Лена размешивает салат, глядя в одну точку. Женя листает меню, хотя знает его наизусть.

— Так, — Анька отодвигает тарелку. — Рассказывай. Я в предвкушении!

— Я вам уже писала, что была с Маратом сегодня ночью на крыше.

Лена замирает. Женя поднимает бровь. Анька улыбается.

— Как так вышло? — не понимает Лена.

— Это потом! У вас был секс? — Анька пододвигается ближе.

— Аня!!! — мы осуждающе смотрим на неё все втроём.

— А что такого? Можно подумать, вы не задавались этим вопросом, когда Кира ночью написала. Тоже мне монашки, — смеётся Аня.

— Не было ничего, мы просто поговорили. Он позвал меня работать в свою кофейню. Открывает её с друзьями. В соседнем доме от меня.

— Кем позвал? Что ты сказала? — включается в разговор Женя.

— Да подождите вы! Я не поняла, вы были ночью на крыше, наедине, и ничего не было? Он тебя даже не трогал?

— Ань, ты озабоченная! — смеётся Женя.

— Это Кира была озабоченная, когда была с Маратом, а потом что-то сломалось. И вообще, это называется здоровое либидо!

— Я когда вышла к нему, он попросил провести с ним час. И я согласилась при условии, что он ко мне даже не приблизится.

— А он так и послушал!

— Получается, что послушал.

— Девочки, Марат тоже сломался, — разочарованно откидывается на спинку дивана Аня.

— Кир, а ты, когда шла с ним на крышу, чего ожидала? Ты как будто разочарована тем, что он сдержал слово, — серьёзно смотрит на меня Лена.

— Нет, конечно. Когда пошла, я вообще ни о чём не думала. А потом, на крыше, я плакала, и мне очень хотелось, чтобы он меня обнял. Сейчас я благодарна, что он этого не сделал, потому что не понятно, чем бы это могло закончиться.

— Мне понятно, — усмехается Аня. — Получается, у вас действительно всё друг к другу прошло?

— Не прошло.

— А что с работой? Как ты тогда собираешься с ним работать? — не понимает Женя.

— Я не знаю. Я пока ничего ему не ответила.

— А Егор? Он в командировке?

— Нет. Кстати, Ань, я вчера, когда с Маратом уходила, сказала, что тебя бросил парень и я иду тебя успокаивать.

Все смеются.

— Но когда вернулась, всё Егору рассказала как есть. Ну, почти всё.

— А он?

— Он видел нас по камерам, но мне поверил.

— Святой человек, — острит Аня.

— Да почему? У меня же с Маратом реально ничего не было. Егор просто уверен и во мне, и в себе.

— А про работу ты ему сказала?

— Да. Он Марату не доверяет, но и запретить мне не может.

— Чую, лучше бы запретил, — бубнит под нос Женя.

— Да ну вас! Работа правда интересная. Там столько возможностей, интересных знакомств. Опыта, который мне пригодится, когда я решусь на что-то своё. Тем более там не только Марат, там Рома, Федя, Элина. Мы отлично ладим. Мне правда интересно.

— Тогда соглашайся.

— Ага, будем теперь там на завтраки собираться, — говорит Женя.

— Ну нет! Как мы там будем Марата часами обсуждать? — возмущается Аня.

— Я должна попробовать. Хоть мне и страшно быть с ним в новых обстоятельствах и ролях.

— Попробуй. Может, работа тебя затянет. Если что, я всегда буду рядом и буду говорить «не смей».

— А я буду говорить «смей, но осторожно» — смеётся Аня.

— Дурная, — смеюсь я в ответ.

Женя поднимает чашку.

— За новые риски.

— За старые ошибки, — усмехается Аня.

— За то, чтобы не жалеть, — Лена чокается.

Глава 12

Марат

Кофейня почти готова.

Я стою посреди зала и не узнаю это место. Ещё месяц назад здесь были бетонные стены, голые провода, запах штукатурки, от которого першило в горле. А теперь — воздух. Много воздуха.

Огромные окна во всю стену, с тонкими чёрными рамами, как в старых парижских бистро. С улицы кажется, что их нет. Свет льётся свободно, не задерживаясь. Днём здесь будет светло, как на улице. Ночью — как внутри фонаря.

Я провожу рукой по барной стойке. Дерево, настоящее, с тёплой текстурой, не крашеное, только масло. За ним — стеллажи с чашками, бокалами, кофемашина, которую я выбирал три месяца, гирлянды, которые Элина повесила сама, потому что «без них не достаточно атмосферно».

В углу — барабанная установка. Федя притащил её вчера, мы спорили, где поставить, в итоге оставили здесь, чтобы она бросалась в глаза. Рядом — гитары на стенах. Не как декор, а наши. Игральные. Я снял с них струны, настроил заново. Они звучат.

Диваны — мягкие, низкие, глубокого синего цвета. Не такие, как везде. Столы — деревянные, грубые, не лакированные, чтобы видно было каждый скол, каждую трещину. На них будут стоять маленькие лампы с тёплым светом. Их ещё не привезли.

В конце зала — стена с кирпичной кладкой. Не новой, не декоративной — настоящей, которую мы отбили из-под штукатурки. Она дышит историей. Рома говорил: «Это же совок». Я сказал: «Это память».

Пахнет кофе, деревом и чем-то ещё — свежестью, свободой, началом.

Я стою за стойкой, смотрю на этот зал. На свет, на тени, на пустоту, которая завтра наполнится людьми, смехом, голосами и музыкой.

— Ты ей звонил? — Элина выходит из кабинета.

— Нет.

— А она?

— Нет.

— И что вы будете делать?

— Не знаю.

— Ты её любишь?

— Не знаю.

— Марат, можешь нормально разговаривать!? Что ты заладил «нет», «не знаю»? — передразнивает Элина.

— Правда не знаю, — я смотрю на неё и сжимаю край стойки так, что пальцы белеют. — Я хочу её. Это не одно и то же.

Она смотрит на меня. Долго.

— А она?

— Что — она?

— Она тебя любит?

— Не знаю. Думаю, да.

— И что будешь делать?

— Не знаю.

Она качает головой.

— Вы оба упрямые, как ослы. Но я знаю, она ждёт твоего звонка.

— С чего ты взяла?

— Чувствую. Если ты не понимаешь, то и не поймёшь.

— Позови её сама. Так ей будет проще прийти.

— Хорошо.

— Позови, — добавляю я, не глядя на неё. — Но чтобы она не знала, что это я.

Кира

Я — идеальная жена. Я встречаю Егора с работы, готовлю его любимые блюда, смеюсь над его шутками, спрашиваю, как прошёл день. Мы ходим на свидания. В пятницу были в кино, в субботу гуляли по набережной, в воскресенье он сам приготовил ужин — стейки, мои любимые. Мы говорим обо всём. О Поле, о работе, о планах на лето, о том, что пора съездить в отпуск только вдвоём.

Егор рассказывает что-то про новый проект, я киваю, улыбаюсь, в нужный момент задаю вопросы. Он не замечает. Никто не замечает. Я играю так хорошо, что сама себе верю. И ненавижу себя за это.

Я люблю Егора. По-настоящему, по-взрослому, всей своей сознательной рациональной частью. Но внутри... Какая-то параллельная реальность, не иначе.

Что-то изменилось после той ночи на крыше. Я привыкла жить с мыслями о нём, писать о нём, искать его на улице глазами. Но теперь появилось ожидание. Ожидание звонка, смс и того, что он может в любой момент появиться. У моего подъезда. В моей жизни. Реальный.

В голове постоянно его голос, на улице чудится его аромат, я закрываю глаза и вспоминаю, как он смотрел на меня. Представляю «Марс». Как он там поёт, как играет на гитаре, сосредоточенно решает вопросы, играет в приставку с Федей, подкалывает Элину, пьёт виски.

Безумие!

Егор не замечает. Он даже будто забыл про ту ночь. Хотя мы говорили потом не раз о работе в «Марсе», и он думает, что мне нравится проект.

Мы едем на дачу, я включаю радио в машине. Играет песня:

«Даже если невозможно —

я не буду прошлым!

Ты не хотела, но полюбила...»

Я переключаю на другую —

«...только не уснуть,

Не закончив рассказ.

И я пролечу

Тысячи световых лет,

Чтобы сказать привет,

Просто сказать привет..»

Да блять! Выключаю. Тишина. Но песни из нашего прошлого включаются внутри. И чем сильнее я стараюсь их заглушить, тем громче они играют.

Так прошло три недели. Он не звонил, не писал, я тоже. А «Марс» открывается завтра. Прийти туда самой — всё равно что сдаться ему — не могу!

Вечером с Егором и Полей смотрим фильм, приходит сообщение от Элины.

«Привет! Завтра открываем «Марс». Приходи в восемь, будет вечеринка, познакомишься с нашим местом и скажешь, что решила. Очень ждём!»

Интересно, это Марат попросил её написать?

— Егор, Элина зовёт на открытие кофейни завтра вечером. Пойдёшь со мной? — беру его за руку я.

— Хочешь понять, твоё ли это место?

— Да. И с ребятами тебя хочу познакомить.

— Если хочешь, конечно пойду, — он притягивает меня к себе и целует в лоб.

— Спасибо, — улыбаюсь я.

И чувствую, как внутри всё сжимается. Потому что завтра я увижу его. И не знаю, что будет.

Глава 13

Кира

Мы подходят к «Марсу» в начале девятого. На мне чёрное платье, которое я купила пару лет назад и так и не надела. Оно длинное, с открытой спиной, и когда я смотрю на себя в зеркало перед выходом, я себя не узнаю. Я поворачиваюсь, смотрю на свою спину — открытую, непривычно голую. Я никогда не ношу такие платья. Но сегодня — надела.

— Ты сегодня… другая, — сказал Егор, когда я вышла из спальни.

— Просто надела платье.

— Не только.

Я не ответила. Потому что не знала, что сказать.

У входа — гирлянды, музыка льётся из открытых окон, люди смеются, обнимаются, кто-то курит. Я чувствую запах кофе, дерева и весны. Егор держит меня за руку.

— Красиво, — говорит он.

— Да.

Мы заходим. Внутри — полумрак, тёплый свет, гитары на стенах. Я замечаю, что на некоторых столиках уже стоят маленькие лампы — те самые, о которых он говорил. Их свет мягкий, почти интимный, он ложится на лица, делает их красивее, таинственнее.

Барная стойка выделяется и приковывает внимание, за ней суетится Рома. Федя с кем-то разговаривает, Элина поправляет гирлянды. И он. Стоит у стойки, в чёрной рубашке, с бокалом виски. Рядом — Диана. Она что-то говорит, он улыбается.

— Пойдём, познакомишь меня с будущими коллегами, — Егор тянет меня к стойке.

Рома замечает нас первым.

— Кира! Пришла! — он обнимает меня, потом смотрит на Егора. — А это, видимо, тот самый муж, о котором она рассказывает с такой любовью, что нам уже завидно?

Егор усмехается, пожимает ему руку.

— Егор.

— Рома. Приятно познакомиться. Кира много о тебе рассказывала.

— Тоже приятно.

Федя подходит, представляется, жмёт руку. Элина подходит следом, смотрит на Егора с интересом.

— А ты красивый, — говорит она прямо. — У Киры хороший вкус.

Егор улыбается и обнимает меня за талию.

— А это, — Рома кивает в его сторону, — наш идейный вдохновитель. Марат.

Егор поворачивается. Марат поднимает голову. Они смотрят друг на друга.

Тишина.

Не та, которая бывает, когда не о чем говорить. А та, которая бывает, когда всё уже сказано без слов. Егор спокоен. Он улыбается, но улыбка не касается глаз. Марат слишком серьёзен.

— Марат, — говорит Егор, протягивая руку.

— Егор, — отвечает Марат, пожимая.

Они не отпускают руки несколько секунд. Я не дышу.

— У вас тут атмосферно, — говорит Егор.

— Спасибо.

— Кира рассказывала, что это будет не просто кофейня, а музыкальное пространство.

— Будет.

Они смотрят друг на друга. Никто не отводит взгляд.

— Приятно познакомиться, — говорит Егор.

— Взаимно, — отвечает Марат.

Ребята снова забирают внимание Егора, они смеются. Я улыбаюсь, но краем глаза смотрю на него. Он всё ещё у стойки, но теперь смотрит на меня. В упор. Я чувствую этот взгляд кожей, затылком, каждой клеткой.

Я медленно поворачиваюсь. Наши глаза встречаются.

И внутри меня всё переворачивается. Это не фигура речи — сдавливает так, что я перестаю дышать на несколько секунд. Я вижу его глаза, чёрные, бездонные, и в них — всё. И ещё что-то, чего я не могу назвать.

Я не отвожу взгляд. Не могу.

— Кир? — Егор касается моей руки. — Всё в порядке?

— Да, — я отворачиваюсь. — Просто прислушиваюсь, как мне это место.

— Элина зовёт посмотреть кабинет.

— Пойдём.

Мы идём в кабинет. Я чувствую его взгляд на своей спине. Он не отрывается. Я знаю.

Элина открывает дверь, пропускает нас. В кабинете светло, горит настольная лампа, на столе — бумаги, чашка с остывшим кофе и, конечно, есть приставка. Заметив её, я не могу сдержать улыбку. Почему-то, когда играл Егор — это бесило. И он перестал. А когда Марат — забавно.

— Уютно, — говорит Егор.

— Марат тут ночует иногда, — усмехается Элина. — Так что не судите строго.

Они смеются. Я стою у окна, смотрю на улицу. За стеклом — огни, фонари, люди. Я не вижу их. Я вижу только его взгляд в отражении окна.

— Кир, ты как? — тихо спрашивает Элина, пока Егор рассматривает какие-то детали интерьера.

— Нормально.

— Не похоже, — она смотрит на меня. — Но я не буду спрашивать.

Мы выходим. В зале уже много людей, музыка играет громче, кто-то танцует, кто-то стоит у бара. Марата нет. Диана сидит на диване с кем-то из гостей, смеётся.

— Кир, — Егор обнимает меня за талию. — Ты голодна?

— Не очень.

— Я возьму что-нибудь перекусить. Подожди здесь.

Он уходит. Я остаюсь у стойки.

Из подсобки выходит Марат, смотрит в телефон, идёт к бару. Я делаю шаг к нему навстречу.

— Марат.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. Снова этот взгляд — тяжёлый, прожигающий.

— Что?

— Я хочу здесь работать.

— В «Марсе»?

— Да.

Он смотрит на меня. Молчит.

— Хорошо, — говорит наконец.

— И всё?

— Мне станцевать?

— Нет.

— Тогда чего?

— Не знаю.

Он делает шаг ближе.

— Ты пришла с ним, — говорит он тихо, чтобы никто не слышал.

— Он мой муж.

— Я знаю, кто он. Но я не хочу видеть тебя здесь с ним.

— А что ты хотел?

Он смотрит на меня. Не отвечает.

— Марат…

— Не надо, — перебивает он. — Не говори ничего. Приходи в понедельник. В десять. Элина введёт тебя в курс дела.

— Нет, подожди! Ты позвал меня работать, и я согласна. Я хочу себя проявить в таком проекте. Но если ты думаешь, что это что-то значит для нас — ты ошибаешься. Я хочу находиться с тобой рядом каждый день, только чтобы разрушить твой образ в своей голове и навсегда оставить всё в прошлом.

Он отворачивается и уходит.

Я стою, смотрю ему вслед.

— Кир, — Егор возвращается, в руках тарелка с закусками. — Ты чего?

— Ничего.

Мы ещё гуляем по залу, разговариваем с Ромой, с Федей, с Элиной. Егору здесь нравится. Он смеётся, шутит, спрашивает. Я отвечаю, улыбаюсь.

Но я слышу его голос за спиной. Чувствую его взгляд, даже когда он не смотрит. Я знаю, где он. Знаю, с кем. Знаю, что он делает.

Я схожу с ума.

— Кир, — Егор обнимает меня. — Пойдём домой?

— Да.

Мы выходим.

На улице свежо, звёзды, ветер стих.

— Ты как? — спрашивает он.

— Хорошо.

— Понравилось?

— Очень.

— Я рад, — он целует меня в висок. — Я горжусь тобой. Пойдём.

Глава 14

Кира

В эту ночь я не смогла заснуть ни на минуту.

Волнение было столь сильным, что я даже не могла понять, на что именно оно направлено. Я погрузилась в какой-то сериал, даже примерное содержание которого сейчас не вспомню.

Марат сказал приходить к десяти. В шесть утра мне хотелось написать, что я передумала, что не справлюсь, не смогу. Но я не написала… Проводила Егора на работу, прошлась с Полиной до школы и пошла гулять. Просто ходить и стараться ни о чём не думать. Не выходит!

Я прокручивала в голове наши возможные диалоги с Маратом, думала, как правильно себя вести и как вообще работать рядом с ним. Как сосредоточиться на работе? С чего они все вообще взяли, что я справлюсь?

«Элина, доброе утро. Ты во сколько приедешь в Марс?»

«Привет! Буду через десять минут».

«Я тоже приду раньше. Устала волноваться перед первым днём. Он там?»

«Ещё нет».

Глубокий вдох. Выдох.

Мы встретились у входа почти одновременно. Элина сняла наушники, убрала телефон в карман.

— Ты как? — спросила она.

— Не знаю…

— Не переживай, тебе с нами понравится.

— В вас я не сомневаюсь, — тепло улыбаюсь я.

— Со всеми нами, Кир, — она перебила, открывая дверь. — Пойдём.

«Марс» встречает нас запахом кофе и утренней тишиной. Посетителей почти нет — только один парень в наушниках сидит в углу с ноутбуком. Рома возится за стойкой, Федя крутит в руках барабанные палочки и что-то напевает. И меня как током прошибает воспоминание. День, когда я впервые увидела его. Их — Федю и Марата.

Я думала тогда, что мне нравятся такие, как Федя. Красивый славянский парень с почти детской улыбкой и добрыми глазами. Но взгляд как магнитом приковывало к высокому парню с копной чёрных волнистых волос. Он что-то напевал и пританцовывал. Они громко смеялись, это было так забавно и легко, что мне тоже хотелось смеяться. Я стояла далеко и думала, они меня не видят. Прозвенел звонок, мы потерялись в толпе. А в тот же вечер он мне написал…

— Кир, тебе нужен кофе, — машет передо мной рукой Федя и ставит стакан ароматного фильтра.

— Я задумалась, — прихожу в себя и делаю глоток. — Гватемала?

— Да. Твой любимый.

— Откуда ты знаешь? — улыбаюсь я.

— Марат сказал, чтобы к твоему приходу был заварен именно он.

Я даже не знаю, удивляться или нет. Делаю ещё глоток. Горячо, насыщенно-ярко, безупречно.

— Спасибо, — говорю я Феде.

— Не за что, — он пожимает плечами и уходит к барабанам.

Я смотрю на свой кофе, на тёмную поверхность, в которой отражаются солнечные лучи. Пью медленно, чтобы успокоиться. Не помогает.

Рядом садится Элина.

— Кир, выдохни. Он ещё даже не пришёл.

— Я в порядке.

— Ага, — она усмехается, забирает у меня из рук ноутбук и закрывает. — Не напрягайся. Кофе пей, на чаек смотри.

— Там нет чаек, — смотрю я в окно.

— А ты представь. С утра пораньше, пока никто не пришёл, можно выдумывать что угодно. Хоть китов.

— Китов в реке не бывает.

— Бывают, если очень захотеть.

Я смеюсь. Она тоже.

— Элин, вы с Маратом случайно не родственники? — улыбаюсь я. — Вы похожи.

— Нет, мы родственные души. Вы с ним тоже были очень похожи. Просто ты стала слишком взрослой и всё забыла.

— В этом-то и проблема, что я не забыла.

— Забыла, Кир. Ты забыла, какая ты на самом деле. И какой он, ты тоже забыла.

— Помню я, Элин.

Я молчу какое-то время.

— Но ты права, я стала взрослой. А Марат разве нет?

— Ты потом всё поймёшь. Дай себе время.

— Девчонки, что обсуждаем? — к нам подлетает Рома.

— Мне бы столько энергии, — смеюсь я.

— Продумываем ближайшее мероприятие, — невозмутимо отвечает Элина.

— Круто! И какие у нас планы?

— У меня много идей. Из необычного — мы можем сделать открытыми ваши репетиции?

— Думаю, да. А как насчёт открытого микрофона? — предлагает Рома.

— Если с поэзией, то отлично. Но с музыкой мы рискуем превратить это в караоке. Не наш формат. Позже надо посмотреть по аудитории.

Федя приносит ещё кофе, десерты, и мы увлекаемся — обсуждаем форматы, спорим о деталях, смеёмся над Ромиными шутками. Я чувствую, как напряжение отпускает, как я перестаю ждать, перестаю прислушиваться к двери, перестаю думать о нём.

Рома записывает идеи в телефон, я набрасываю в ноутбуке план. Мы так увлечены, что не замечаем, как открывается дверь.

Он входит.

Я поднимаю голову — и замираю. Не потому что испугалась. Потому что он смотрит на нас. На эту картину — мы сидим, пьём кофе, спорим, смеёмся. И в его глазах — не холод, не отстранённость. Что-то другое. Радость?

Он не говорит ни слова. Просто идёт к стойке.

— Марио! — Рома вскакивает, хлопает его по плечу. — Ты чего так рано?

— Соскучился, — усмехается он.

— Мы даже знаем по кому, — улыбается Элина.

— По работе.

Он обнимается с ребятами. Я остаюсь сидеть. Не двигаюсь. Не здороваюсь.

Он смотрит на меня. Я смотрит на него.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — отвечаю я.

— Как дела?

— Нормально.

— Даже не обнимешь? — его губ касается ироничная улыбка.

— Нет.

Тут входит компания посетителей, Элина с Федей отвлекаются на них.

Марат кивает и идёт в кабинет.

Я смотрю ему вслед. Рома садится рядом:

— Кир, не обращай на него внимания. Он привыкает так же, как и ты.

— Всё нормально.

Я смотрю на свои записи, на список дел, на планы, которые мы только что обсуждали. Я здесь. Я работаю.

Но я чувствую его присутствие. За стенкой кабинета. За закрытой дверью. И сосредоточиться не получается.

Марат

Я не знаю, как себя вести. Думал даже не приходить сегодня, но пришёл.

Когда я вошёл и увидел её с ребятами, мне показалось, будто вся эта жизнь, когда мы были не вместе, — была мгновением. Сном. Как будто вчера она вот так же сидела с моими друзьями, смеялась и ждала, когда я приду. Только сегодня она не побежала мне навстречу. И даже не улыбнулась.

Сегодня между нами пятнадцать лет. И как будто бы, несмотря на этот чёртов блокнот, она не считает их ошибкой.

В кабинет заходит Федя.

— Ты даже кофе не взял. Как вы вообще собираетесь работать вместе? — протягивает мне стакан с фильтром.

— Придумаю. Сегодня только первый день.

Он разваливается на диване, закидывает ноги на подлокотник, смотрит в потолок.

— А как ты ей вообще работу предложил? Вы так друг друга боитесь, что здороваетесь с трудом. Я думал, это всё Элина, но она сказала, что изначально ты позвал.

— Да. Пришёл к её подъезду, написал и повёл на крышу обсуждать.

— Трезвый?

— Почти.

— И что, будешь теперь чем-нибудь закидываться, чтобы с ней поговорить?

— Не буду.

— Помнишь, ты же из-за неё бросил?

— Да. Только она об этом так и не узнала.

Глава 15

Кира

Ресторан гудит, как улей. Пятничный вечер, все столики заняты, официанты лавируют между гостями с подносами, из кухни тянет розмарином и чесноком. Мы сидим за нашим обычным столиком у окна, и каждая из нас — в своём мире. Но мы вместе. Это странное, уютное чувство: быть рядом и не обязательно говорить.

Аня улыбается официанту — тому самому, с тёмной щетиной и наглыми глазами, который обслуживает нас уже третий раз и каждый раз делает вид, что видит её впервые. Сегодня он подыгрывает.

— Вам ещё вина? — спрашивает он, глядя прямо на неё.

— А вы угадайте, — она подпирает подбородок рукой и смотрит в ответ.

— Мне кажется, да.

— Вам не кажется.

Он улыбается, забирает пустой бокал и уходит. Аня провожает его взглядом, потом поворачивается к нам.

— Ань, он женат, — усмехаюсь я.

— Ну я же не замуж за него собираюсь, — она театрально закатывает глаза.

Аня отрезает кусочек буратты — сливочной, истекающей молоком на тарелку, — и отправляет в рот. Она ест медленно, с удовольствием, запивая глотком просекко. Ей хорошо. Она умеет быть здесь и сейчас.

— Может быть, если бы женщины не флиртовали столь открыто, меньше бы мужчин изменяло, — тихо говорит Лена.

— Пфф, я тебя умоляю! В измене мужчины 100% ответственности лежит на нём.

— Согласна, но тогда уж вины. Даже само слово «ответственность» рядом с изменой как-то не уместно звучит, — добавляю я.

— Ситуации же разные бывают, — непонятно кого защищает Лена. Голос у неё тихий, неуверенный — она и сама не верит в то, что говорит.

— Да ну? Я работаю с одними мужчинами и у них на лбу написано, кто способен на измену, а кто нет. Вне зависимости от ситуации, — вставляет Женя, не отвлекаясь от рабочего чата.

Она даже не смотрит в нашу сторону. Перед ней — огромный стейк, истекающий розовым соком, и она расправляется с ним с той же деловитой уверенностью, с какой делает всё в жизни. В одной руке — нож, в другой — телефон, она одновременно режет мясо, отвечает кому-то в рабочем чате и нам, заодно. Когда смотрю на неё, понимаю, что ничего не знаю о многозадачности.

— У Женькиного мужа вообще секретарша с внешностью супермодели, а она и бровью не ведёт, всё потому что что? — не унимается Аня.

— Что? — не понимает Лена.

— Потому что если он на эту секретаршу как-то не так посмотрит, на Женьку он смотреть больше не будет.

Мы с Аней смеёмся. Женя тоже — коротко, одними уголками губ, не поднимая глаз от телефона.

— По вашей логике мужчины не изменяют из-за страха? — Лене не особо весело, когда мы заводим такие разговоры. Она хмурится и теребит край салфетки.

— Да нет же! Это про границы и договорённости, — поясняю я.

— Если ты соглашаешься любить его несмотря ни на что, то это «несмотря ни на что» он тебе обязательно устроит, — напрямую говорит Аня.

— Да почему? Он же тоже любит и не хочет делать больно, — продолжает спорить Лена.

— Потому что отношения состоят из кризисов, а не держатся только на любви. В кризисный момент мы не совершаем ошибок не из любви, а из уважения. А уважение есть там, где есть границы, — и тут я понимаю, что говорю это не Лене, а себе. Мои пальцы сжимаются вокруг ножки бокала. Холодное стекло. Я чувствую его каждой клеткой.

— Жень, ты вообще с нами? — Аня машет перед ней рукой.

— Сейчас, — она откладывает телефон, прожёвывает. — Проект сдаём в понедельник. Подрядчик — идиот. Я ему три раза написала одно и то же, он всё равно делает по-своему.

— Может, он просто в тебя влюблён? — усмехается Аня.

— Может. Но это не повод срывать дедлайны.

Она возвращается к стейку. Ест быстро, сосредоточенно, как будто это ещё одна задача, которую надо решить. Но ей нравится. Я вижу по лицу — по тому, как она чуть прикрывает глаза, когда прожёвывает.

Официант возвращается с бокалом для Ани. Ставит его перед ней, задерживает руку на секунду дольше, чем нужно. Она не отводит взгляд. Он уходит.

— Ты серьёзно? — Лена смотрит на неё.

— А что такого? — Аня пожимает плечами. — Я не замужем. Он, видимо, тоже не очень.

Я слушаю их и листаю меню, но мысли совсем не о еде. Я переворачиваю страницу, потом ещё одну, потом возвращаюсь к началу.

— Ты будешь что-то заказывать? — Женя поднимает на меня глаза.

— Я не знаю, чего хочу.

— Это заметно, — говорит Аня. — Ты уже полчаса мучаешь меню. Возьми что-нибудь. Вкусно всё.

— Я не могу выбрать.

— И это совсем не про еду, — бубнит под нос Женя.

— Так, — Аня отставляет бокал и смотрит на меня в упор. Взгляд у неё цепкий, требовательный. — Ты уже неделю работаешь с мужиком, в которого влюблена пятнадцать лет. Рассказывай.

— Ань… — я отвожу глаза.

— Что? Я хочу знать, как далеко продвинулись ваши отношения.

— Аня! — Лена и Женя одновременно.

— Что «Аня»? Она сидит с лицом «я что-то скрываю», но мы-то видим. Кир, я серьёзно. Что между вами?

— Ничего, — я сжимаю салфетку в руке так, что пальцы белеют. — Вообще ничего. Мы даже не общаемся нормально. Он заходит в зал — я перестаю дышать. Я выхожу — он отворачивается. Мы как два подростка, которые не знают, как подойти друг к другу.

— Когда вы были подростками, у вас такой проблемы как раз не было, — Аня усмехается, но взгляд у неё остаётся серьёзным.

— Я не знаю, как себя вести. Мне и с ним рядом в таком напряжении невыносимо, и дома... — я замолкаю. Прикусываю губу. Чувствую, как горло сжимается.

Они замолкают. Даже Женя откладывает телефон.

— Что дома? — Лена подаётся вперёд.

— Я веду себя как обычно, но думаю всё время о нём. И ненавижу себя за это.

— Ты же просто думаешь, это нормально. Ладно бы ты ещё в первого встречного влюбилась, но с Маратом у вас была такая история, — Женя пожимает плечами и возвращается к стейку.

— Вот и я говорю, с бывшими — это не измена! — оживляется Аня.

— Да Аня! — в один голос возмущаемся мы.

— Ну а если серьёзно, вам надо поговорить. Вам в любом случае придётся это сделать, если вы собираетесь и дальше работать вместе. — Аня смотрит на меня без улыбки. Впервые за вечер — по-настоящему.

— Ты права.

Я открываю дверь. В прихожей горит свет — Егор всегда оставляет его, когда я возвращаюсь поздно. Я снимаю пальто, вешаю на плечики, ставлю сапоги на полку. Все движения — на автомате. Как будто я на них запрограммирована.

В гостиной тихо. Егор лежит на диване с ноутбуком. Экран подсвечивает его лицо — спокойное, чуть уставшее. Он что-то читает, хмурится. Не сразу замечает меня. У него тяжёлая неделя, проект горит, кадровые перестановки. Но он не жалуется. Он никогда не жалуется.

— Ты пришла, — он поднимает голову, и его голос — тёплый, родной, обволакивающий — накрывает меня волной вины. Такой плотной, что я на секунду замираю в дверях.

— Думала, ты уже спишь.

— Ждал тебя. Как посидели?

— Хорошо. Девочки передавали привет.

Он улыбается, трёт глаза, садится. Откладывает ноутбук, складывает плед. Аккуратно, ровно. Я смотрю на его руки. Спокойные, сильные, надёжные. Руки, которые никогда не делали мне больно. Руки, которые строят наш дом, нашу жизнь, нашу правильную, хорошую жизнь.

И я чувствую, как внутри что-то сжимается.

— Есть хочешь? — спрашивает он.

— Нет, я ела.

— Я оставил тебе ужин в холодильнике. Там овощное рагу, как ты любишь.

Он знает, что я люблю есть на завтрак, а что — на ужин. Какие приправы и специи. Из какой посуды мне вкуснее.

Знает, что я сплю только дома, а в отелях — даже самых дорогих — ворочаюсь до рассвета.

Знает, как я люблю выходить ранним утром на улицу — в любое время года — и двшать. Просто дышать утром.

Иногда кажется: он знает обо мне всё.

Он всегда заботится обо мне.

И от этой заботы хочется исчезнуть.

Потому что пока он ждал меня с ужином, я сидела в ресторане и рассказывала подругам о другом мужчине. Пока он готовил этот ужин, я думала о том, как Марат смотрит на меня. Пока он дышал ровно и спокойно в нашем доме, я задыхалась от одного взгляда человека, которого не должна хотеть.

— Спасибо, — говорю я. Голос выходит ровным. Я научилась. — Я правда не голодна.

Он кивает. Не настаивает. Он никогда не настаивает. Он принимает моё «нет» с тем же спокойствием, с каким принимает всё остальное. И от этого вина становится гуще, тяжелее, она заливает горло, и я не могу вдохнуть.

Он встаёт, подходит ко мне. Кладёт руки на плечи, чуть сжимает — массажное движение, привычное, домашнее. Его ладони тёплые. Большие. Родные.

Моё тело напрягается. От того, что я не заслужила это тепло. От того, что эти руки касаются меня, а я думаю о других руках. С татуировками.

— Ты какая-то каменная, — говорит он, гладя меня по спине. — Всё нормально?

— Да. Просто устала.

Я вру. Я вру ему каждый день. Каждое «нормально», каждое «устала», каждое «спокойной ночи» — это ложь. Потому что на самом деле я не устала. Я разрываюсь. Я горю. Я хочу, чтобы он заметил. И боюсь этого больше всего.

Он притягивает меня к себе, обнимает. Я утыкаюсь носом в его плечо. Столько лет меня успокаивали его обьятия, тело затихало в этом тепле. Сейчас — нет. Сейчас я стою, прижавшись к мужу, и чувствую только одно: я чужая здесь. Я самозванка. Я украла эту жизнь у женщины, которая могла бы быть с ним счастлива по-настоящему.

Он гладит меня по спи

не. Медленно. Нежно. Я считаю его движения. Раз. Два. Три. Пора бы уже расслабиться. Пора бы уже ответить — прижаться сильнее, выдохнуть, отпустить плечи.

Я не могу.

Глава 16

Кира

Звонок в дверь. Я слышу голос Егора — удивлённый, но приветливый, — и звонкий, переливчатый голос в ответ. Элина.

— Мам, там кто-то пришёл! — кричит Поля из гостиной.

— Я слышу, — отзываюсь я и выхожу в прихожую.

Элина стоит в дверях — в своей огромной яркой куртке, с влажными после улицы волосами, с улыбкой, которая заполняет всё пространство.

— Кира! — она всплёскивает руками. — Я как раз про тебя!

— Проходи, — говорит Егор. — Чай? Кофе?

— Нет-нет, я на минуту. Я вообще мимо шла, думаю — дай заскочу.

Она не раздевается, но проходит в гостиную. Поля тут же поднимает голову от своих фломастеров — она сидит на полу, разложив альбом и целую россыпь цветных колпачков.

— Привет, — говорит Элина ей. — Рисуешь?

— Да, — Поля кивает серьёзно. — Это закат. Только у меня оранжевый сломался.

— Закат можно и розовым, — Элина подмигивает ей и садится на край дивана — так, как садятся те, кто «на минуту», но останутся, пока не скажут всё, что задумали.

— Егор, я с просьбой, — она смотрит на него своими огромными глазами, и я уже знаю: отказать будет нельзя. — У нас командный выезд в эти выходные. Глэмпинг на озере. Отмечать открытие «Марса». Кира — часть команды. Без неё никак.

Егор переводит взгляд на меня. Я стою, прислонившись к косяку, и чувствую, как внутри всё сжимается. Поля смотрит на нас, не понимая, о чём речь, но уже насторожившись.

— А кто едет? — спрашивает Егор.

— Только команда. Это наша традиция.

Егор молчит. Смотрит на меня. Я вижу, как в нём борются двое: один — тот, что доверяет мне, хочет мне добра, не хочет быть «контролирующим мужиком». Второй — тот, что помнит.

— Я не против, — говорит он наконец. — Если Кира хочет.

Элина поворачивается ко мне. Улыбается.

— Кир, ты же хочешь?

— Не знаю. Вы не говорили об этом, и я хотела провести выходные с Полиной.

Я смотрю на Полю. Она замерла с фломастером в руке. Смотрит на меня — ждёт.

— Бери её с собой, — не теряется Элина. — Там озеро, природа, домик тёплый. Ей понравится.

— Можно? — Поля вскидывает голову. Глаза загораются.

Я перевожу взгляд на Егора.

— Это хорошая идея, — говорит он. — Поле понравится, и ты развеешься.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Только я без машины.

— Я вас отвезу, — говорит Егор.

— Зачем? Парни уедут сами, а мы на моей, только девочками, — улыбается Элина.

Поля уже не слушает. Она хватает новый лист и начинает рисовать — быстро, вдохновенно.

— Это будет озеро, — бормочет она себе под нос. — И домик. И я.

— Хорошо, а как называется место? — интересуется Егор.

— Ой, я не помню. По этой части у нас Федя. Мы там с ним уже были. Кстати, там совсем-совсем нет связи. Кир, можешь даже телефон с собой не брать — не пригодится.

Марат

Я стою за стойкой, протираю кофемашину, когда Элина выкладывает пост.

«Марс» уходит на выходной. Всей командой — на озеро. Перезагрузка. В понедельник вернёмся с новыми силами и новым кофе. Не скучайте».

Я читаю это и не верю глазам.

— Элина, — ору я.

Она выглядывает из кабинета. Лицо невинное, как у ребёнка, который разбил вазу и уже придумал, что это был кот.

— Что?

— Что за «всей командой на озеро»?

— А, это. — Она пожимает плечами. — Глэмпинг. Я же говорила. Отмечаем открытие.

— Ты говорила «может, как-нибудь съездим». Ты не говорила, что это в эти выходные и что ты уже поставила перед фактом весь город.

— А что такого? Сейчас самое время.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В её глазах — ноль раскаяния.

— И кто едет?

— Рома, Федя, я, ты и Кира.

Я замираю. Рука с тряпкой зависает над кофемашиной.

— Кира?

— Ну да. Она часть команды. Было бы странно её не позвать.

— Ты её позвала?

— Была у неё сегодня. Она согласилась.

Я молчу. Перевариваю. Кира. На озере. В домике. На все выходные. Без связи. Без города. Без...

— С мужем? — спрашиваю я, хотя заранее знаю ответ.

— Нет. Только команда. Муж остаётся дома.

Я откладываю тряпку. Упираюсь руками в стойку. Смотрю на Элину.

— Ты понимаешь, что ты делаешь?

— А что я делаю? — она хлопает ресницами.

— Ты заперла нас в одной поездке. Меня и Киру. В месте, где нет связи и некуда бежать.

— Там ещё Рома, Федя и я. Не только вы.

— Элина.

— Марат. — Она смотрит на меня прямо. — Ты уже неделю ходишь как в воду опущенный. Она тоже. Вы даже не разговариваете, но воздух между вами звенит так, что у меня голова раскалывается. Вам нужно поговорить. Или переспать. Или и то и другое. Я устала смотреть, как вы мучаетесь.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. И кстати, — она достаёт телефон, листает. — Кира едет с дочкой.

Я застываю.

— С кем?

— С Полей. Дочкой. Ей семь лет. Она рисует закаты и любит розовый цвет. Я подумала, тебе будет полезно.

— Полезно?

— Ну да. Ты же никогда не видел Киру в роли матери. А это важно. Это часть её.

Я открываю рот. Закрываю. Сажусь на стул.

Кира. С дочкой. На озере. В одном доме со мной.

Ребёнок. Маленький человек, который будет смотреть на меня и не понимать, кто я такой. Который будет звать её «мам» и держать за руку. Который — живое, хрупкое доказательство того, что у неё есть целая жизнь без меня.

Я не знаю, как себя вести с детьми. Я никогда не был рядом с ребёнком дольше получаса. Я не знаю, о чём говорить с семилетней девочкой. Я не знаю, как смотреть на Киру, когда рядом — её дочь!

Это пиздец.

— Элина, — говорю я. Голос хриплый.

— Что?

— Ты понимаешь, что ты наделала?

— Понимаю. — Она улыбается. — Именно поэтому я это и сделала.

Она уходит в кабинет. Я остаюсь один. В пустом зале. С гирляндами, которые отражаются в тёмных окнах.

Я думаю о том, что через два дня я увижу Киру. Не в «Марсе», где между нами стойка и чужие люди. Не на улице, где можно сделать вид, что мы просто знако

мые. А там — на озере, в тишине, без связи, без возможности сбежать.

И с ней будет её дочь.

Я закрываю лицо руками.

— Блять, — говорю я в пустоту. — Блять.

Глава 17

Кира

За окном — поля, перелески, редкие домики. Город остался позади, и с каждым километром небо становится шире, а воздух — прозрачнее. Я опускаю стекло, подставляю лицо ветру. Пахнет травой, нагретой землёй и чем-то ещё — свободой, наверное. Хотя я уже забыла, как она пахнет.

На заднем сиденье Поля уткнулась в планшет. В наушниках у неё что-то играет. Она смотрит мультик, который я заранее скачала. Без связи его не включишь, а там, куда мы едем, связи не будет совсем.

— Устала? — спрашивает Элина, не отрываясь от дороги.

— Нет. Но у меня странное чувство.

— Какое?

— Будто я сбежала.

Она усмехается.

— Так и есть.

Я смотрю на неё. Волнистые длинные волосы в небрежном пучке. Она без макияжа, в растянутом свитере, и ей идёт. Ей всё идёт. Она из тех женщин, которые не носят красоту как доспех — она просто в ней живёт.

— Элин, можно вопрос?

— Валяй.

— Почему ты это всё затеяла? Ну, поездку. Глэмпинг. Собрала всех.

Она молчит. Смотрит на дорогу. Я уже думаю, что она не ответит — или отшутится, как обычно.

— Потому что у всех должен быть шанс хотя бы поговорить.

Я поворачиваюсь к ней. Лицо у неё спокойное, но в голосе — что-то, чего я раньше не слышала.

— Мы с Федей встречались ещё в колледже. Ты же помнишь. Потом разбежались. Юношеский максимализм. И мне тоже казалось, что всё ещё только впереди.

Я встретила другого и даже влюбилась. Он сделал предложение, я сказала «да». Уже и платье выбирала.

— И что случилось?

— Федя. — Она пожимает плечами. — Он просто написал. И у меня перед глазами пролетела вся наша жизнь. Каждая минута. Я тогда поняла, что если я выберу другого, то это останется позади. И я всегда буду жить, оглядываясь назад. Я так не хочу.

— И ты ушла?

— Да. От мужчины, который не мой. И пришла к тому, кто предназначен мне судьбой.

Я молчу. Смотрю на дорогу. На жёлтые островки прошлогодней травы, на серый асфальт, убегающий под колёса.

— Ваша история с Федей совсем не похожа на нашу с Маратом. Ты выбрала его свободной. И... Он хороший.

— А ты посмотри на Марата не через призму своего страха. Удивишься.

Я отворачиваюсь к окну. Ветер бьёт в лицо, но я не поднимаю стекло. Пусть бьёт. Может, выдует из головы всё, что там засело.

— Я замужем, Элин.

— Я знаю.

— У меня дочь.

— Я знаю.

— Я не могу просто взять и...

— Я ничего не говорю. — Она снова смотрит на дорогу. — Я просто везу тебя на озеро. А дальше — сами разберётесь.

На заднем сиденье Поля хихикает. Я оборачиваюсь — она смотрит в планшет и улыбается чему-то, что видит только она. В наушниках, в своём мире, в безопасности.

Я отворачиваюсь обратно. Сжимаю руки на коленях.

— Знаешь, что самое страшное? — говорю я тихо.

— Что?

— Что я хочу, чтобы кто-то решил за меня. Чтобы обстоятельства сложились так, что выбора не останется. Чтобы он сам... или Егор... Чтобы мне не пришлось.

Элина кивает.

— Понимаю. Но так не бывает, Кир. Выбор — это единственное, что у тебя никто не отнимет. Даже если кажется, что его нет, — он есть. Просто ты боишься его сделать.

Тебе только кажется, что ты хочешь отдать выбор и не брать ответственность, но в итоге ты возненавидишь того, кто этот выбор за тебя сделал

Я закрываю глаза. Ветер шумит в ушах. Поля смеётся на заднем сиденье. Элина прибавляет громкость — из колонок льётся что-то гитарное, тягучее, знакомое.

— Но пока я ненавижу только себя, — говорю я. И отворачиваюсь к окну.

Элина ничего не отвечает. Только делает музыку громче.

Машина сворачивает с асфальта на грунтовку, и нас начинает трясти. Поля отрывается от планшета, стягивает наушники.

— Мам, мы приехали?

— Почти.

За деревьями мелькает вода — серебряная, слепящая. Озеро. Большое, чистое, с пологим берегом и редкими соснами по краям. А потом показывается небольшой дом — деревянный, в современном стиле, с широкой верандой. Рядом — мангал, качели, спуск к воде.

Из дома выходит Рома, за ним Федя. Рома машет, Федя улыбается.

И Марат. Он выходит последним. В серой толстовке с вытянутыми рукавами, в руке — чашка кофе. Останавливается у крыльца, щурится от солнца.

Я выхожу. Открываю заднюю дверь, помогаю Поле выбраться. Она тут же вертит головой.

— Ой, озеро! Мам, можно я посмотрю?

— Только близко не подходи, — говорю я, но она уже бежит к воде. Элина идёт за ней — на ходу обнимается с Федей, они о чём-то говорят, смеются. Рома тащит сумки в дом.

Я остаюсь у машины. Марат спускается с крыльца. Идёт ко мне. Медленно. Не сводя глаз.

— Привет, — говорит он, когда между нами остаётся шаг.

— Привет.

— Как доехали?

— Хорошо.

— Полина как?

Я вздрагиваю. Он помнит имя. Он спросил про неё. Не про меня — про дочь.

— Нормально. Она мультики смотрела всю дорогу.

Он кивает. Смотрит на озеро, где Поля уже нашла камушки и кидает их в воду. Элина стоит рядом, что-то ей объясняет — наверное, как правильно, чтобы «блинчики» получались.

— Она похожа на тебя, — говорит Марат.

— Светловолосая голубоглазая девочка? — улыбаюсь я.

— Нет. Не внешне. — Он поворачивается ко мне. — Она смотрит на мир так же. Как будто всё впервые.

Я молчу. В горле что-то сжимается.

— Просто она ещё ребенок. Я так больше не умею.

— Посмотрим.

Он берет сумку у меня из рук и несёт в дом. Поля зовёт меня, чтобы показать, как она научилась кидать камешки. А я стою и стараюсь дышать глубже. Я уже здесь... Без работы. Без Егора. И без связи.

— Мам, смотри, какие я нашла! Этот похож на Марс! — Полина подбегает ко мне, хватает за руку, — пойдем домик смотреть.

Мы поднимаемся на веранду и она замечает Марата, он как раз выходит из дома с пакетом продуктов. Смотрит на него снизу вверх — оценивающе, как дети смотрят на незнакомых взрослых.

— Привет, — первым здоровается он, улыбаясь.

— Привет, — говорит она. — Ты тоже в Марсе работаешь? Как мама, Рома и Элина?

Я замираю. Марат присаживается на корточки — так, чтобы быть с ней вровень.

— Типа того, — говорит он. — Я Марат.

— А я Полина.

— Ты, наверное, проголодалась в дороге? Хочешь хот дог? — улыбается он.

— Хочу!

— Тогда пойдем вместе жарить сосиски? — он встаёт, берет нужные продукты и они вдвоем идут к мангалу.

Мне кажется, пока я смотрела на них, я забыла как дышать. В горле ком. Боже, о чем я думала, когда поехала сюда? О чем я только думала...

— Кир, выдыхай, — Рома выходит из дома с чашкой кофе для меня, — Ты вся побледнела, как себя чувствуешь?

— Не знаю. Будто приехать сюда было большой ошибкой.

— Или самой большой работой над ошибками, — обнимает меня Элина со спины.

Я сижу на крыльце, пью кофе и смотрю на них.

Они балуются шпажками для сосисок, Марат подыгрывает Поле, она звонко смеется. Я улыбаюсь.

— А ты умеешь делать колесо? — спрашивает Поля. — Нас учат на танцах, а у меня совсем не получается. Я просила показать папу, но он говорит что взрослые таким не занимаются, а мне нужно лучше стараться на тренировках

Он слушает ее внимательно, нанизывая сосиски на шампур.

— Давай вместе попробуем. Сейчас только сосиски на огонь поставим.

У меня сжимается сердце. Я вижу его таким впервые. Вижу, как он напряжен, растерян, но в то же время... очарован ею.

Все эти годы я внушала себе, что он чудовище. Зависимый, грубый, наглый. Но с момента как мы снова начали общаться, я не вижу и намека на это всё. Особенно сейчас.

— Ромыч, давай сюда, будем все вместе колесо учиться делать.

Рома тут же тройным колесом появляется рядом с ними. Они смеются.

— Ого! — Полина в восторге.

— Вот он то нас и научит, — хлопает Рому по плечу Марат.

Они пробуют, Марат специально падает — Полина хохочет и пробует тоже. Парни страхуют ее вдвоём, по очереди отвлекаясь, чтобы перевернуть сосиски, и с каждым разом у них получается всё лучше.

Поля так увлечена, не обращает на меня внимания. Марат тоже не смотрит.

Я пью кофе, дышу ровно, но внутри это ощущается как землетрясение.

Сосиски готовы. Рома снимает их с мангала, выкладывает на блюдо. Поля, раскрасневшаяся после колеса, бежит мыть руки. Марат провожает её взглядом, потом поворачивается ко мне.

— Проголодалась?

— Немного.

— Тогда пойдём. Рома сегодня в ударе — даже не сжёг ничего.

— Я вообще-то всё слышу! — кричит Рома от мангала.

— Я на это и рассчитывал, — Марат усмехается и кивает мне на веранду. — Идём.

— Так, лёгкий перекус, а позже мальчики займутся шашлыками, — командует Элина, расставляя тарелки с овощами и зеленью на стол. — Вечером накроем красиво и обязательно зажжем гирлянды. И свечи!

Мы поднимаемся. Поля уже тут как тут — прибежала, села за стол, тянется за булочкой с сосиской.

— Вкусно? — спрашивает Марат.

— Ага! — она жуёт и кивает. — Только кетчупа мало.

Он пододвигает к ней бутылку. Она выдавливает себе щедрую порцию — на сосиску, на тарелку и себе на футболку. Красное пятно расползается по светлой ткани.

— Ой, — Поля замирает.

Марат смотрит на пятно. Потом — на Полю. И вдруг смеётся. Не зло, не насмешливо. По-доброму. Тепло.

— Ты точно мамина дочь.

Я застываю. Поля хмурится, разглядывает пятно.

— Почему?

— Твоя мама не любит есть на улице, потому что всегда пачкается. — Он поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются. — Помнишь?

Я помню.

Макдональдс. Лето. Мы сидим у окна, едим бургеры. На мне белая рубашка — я тогда любила белое, хотя вечно всё проливала. И конечно — кетчуп. Красная капля прямо на груди, расползается по ткани.

— И не стыдно тебе, что твоя девушка не умеет аккуратно есть? — говорю я насмешливо. Мне самой не стыдно абсолютно.

Он смотрит на меня. На пятно. Потом — снова мне в глаза. И улыбается. Медленно. Так, как умел только он.

— Нет. Все мои мысли заняты тем, как я эту рубашку с тебя сниму.

Я краснею. Он смеётся, тянется через стол, целует меня — горячими, солёными от картошки губами. И мы потом идём через весь город пешком. Я — в этой рубашке с пятном. Счастливая. Он держит меня за руку, и мне всё равно, как я выгляжу. Мне всё равно на весь мир.

— Мам, а дай салфетку, — Поля дёргает меня снова.

Я протягиваю ей салфетку. Она старательно трёт пятно, размазывая его ещё больше.

— Не оттирается, — вздыхает она.

— Ничего, — говорю я. Голос чуть хриплый. — Дома постираем.

Он помнит. Всё помнит. И я помню. И между нами — не пятнадцать лет. Между нами — та белая рубашка, которую он так и не снял с меня тогда.

— Так, — Рома хлопает ладонью по столу так, что Поля подпрыгивает. — Я смотрю, тут у некоторых мысли не о еде. А зря. Сосиски стынут.

— Они и так холодные, — замечает Федя, пережёвывая. — Ты их с мангала снял и полчаса держал, пока вы колесо делали.

— Это авторская подача. Комнатная температура раскрывает вкус.

— Комнатная температура раскрывает только сальмонеллу, — Элина забирает у Поли тарелку. — Давай-ка я тебе нормальные пожарю. Пошли.

— Я сама! — Поля вскакивает, хватает свою сосиску и бежит к мангалу. Элина идёт за ней.

— А я, пожалуй, ещё кофе сделаю, — Рома потягивается. — Кому?

— Мне, — говорю я.

— Мне тоже, — Марат.

Рома переводит взгляд с меня на него, с него на меня. Ухмыляется.

— Хотя мы с Кирой сами сварим.

Он идёт в дом даже не посмотрев на меня, и я иду за ним.

Он закрывает дверь. Не плотно — просто прикрывает, чтобы чужие уши не слышали. Поворачивается. Прислоняется спиной к столешнице. Смотрит на меня.

— Ты помнишь.

Это не вопрос. Утверждение. И в его голосе — не удивление даже. Что-то другое. Будто он только что сам это понял.

— Что? — притворяюсь я. Зачем — не знаю.

— Всё. Рубашку. Кетчуп. Как мы шли через город. — Он проводит ладонью по лицу, трёт переносицу. — Я, блять, забыл всё на пятнадцать лет. Выкинул из головы. Жил. Работал. Спал с другими. А потом этот блокнот... Сейчас смотрю на тебя — и помню. Каждую секунду. Каждое твоё дурацкое пятно. Как ты улыбалась, когда говорила «не стыдно тебе». Как ветер поднимал твои волосы, когда мы шли через мост. Как ты сжимала мою руку — вот так, — он берет меня за руку. — Сильно. Будто боялась, что я исчезну.

Я молчу. Не двигаюсь, но крепко сжимаю его руку. Он смотрит на меня — и в его глазах растерянность. Будто он сам не ожидал, что разговор зайдет в такое русло.

— А ты помнила? — спрашивает он тихо.

— Да.

— Всегда?

— Всегда.

Я разжимаю пальцы. Он выдыхает. Шумно, как после удара. Отводит взгляд. Смотрит в окно, где за деревьями серебрится озеро.

— Свари для меня кофе, — просит он, не оборачиваясь.

— Что?

— Кофе. Свари мне кофе.

Не понимаю, почему эта простая фраза вызывает во мне растерянность и трепет.

Я подхожу к плите, беру турку. Открываю банку. Он взял из Марса свежий помол Эфиопии, средней обжарки. Идеально для турки.

— Знаешь, кофе в турке — единственный, который я умею варить. Мне несколько раз дарили кофемашины, но они не прижились.

— Я почему то знал. У меня дома тоже только турка.

Ставлю кофе на медленный огонь и тихо подхожу к его спине. Близко. Почти касаясь. Касаясь. Он замирает.

Марат

Я слышу, как она подходит. Не вижу — чувствую. Воздух становится плотнее, теплее. Моё тело реагирует раньше, чем мозг: мышцы напрягаются, дыхание сбивается.

Она останавливается. Близко. Очень близко. Я чувствую тепло её тела — ещё не касаясь. Просто знаю, что она там. За моей спиной.

Касается.

Лбом. Тихо. Утыкается в мою спину, между лопаток. И замирает.

Я перестаю дышать.

Её дыхание — медленное, тёплое — проникает сквозь толстовку, сквозь кожу, куда-то глубже. В те места, которые я сам в себе не трогал пятнадцать лет. Я стою, как вкопанный, и боюсь пошевелиться. Боюсь спугнуть. Боюсь, что она отстранится. Боюсь, что не отстранится.

Время останавливается. Есть только её лоб, уткнувшийся в мою спину. Её дыхание. Её близость. И тишина, в которой я слышу, как бьётся моё сердце — громко, оглушительно, на всю эту маленькую кухню.

А потом — шипение.

Кофе убегает. Запах горелого ударяет в нос. Она вздрагивает. Отстраняется. Я поворачиваюсь — резко, быстрее, чем нужно. Мы сталкиваемся взглядами. Она смотрит на меня — растерянно, будто сама не поняла, что только что сделала.

— Кофе, — говорит она. Голос хриплый.

— Да, — отвечаю я. И не двигаюсь.

Кофе убегает. Плита шипит. В кухне пахнет горелым. А мы стоим и смотрим друг на друга. И никто не спешит спасать этот чёртов кофе.

Кира

— Турка, — говорю я.

— Что?

— Кофе убежал.

Он моргает. Смотрит на плиту, где коричневая пенка уже перелилась через край и шипит на конфорке. Потом — снова на меня. И вдруг усмехается.

— Блять.

Он резко поворачивается, хватает турку, отдёргивает руку — горячо, — матерится сквозь зубы, ставит на холодную конфорку. Я открываю окно. В кухню врывается ветер, запах озера, сосен. Горелый кофе выветривается, но не сразу.

— Ну вот, — говорю я. — Первый кофе, который я тебе сварила, и он убежал.

Он смотрит на турку. На горелую пенку по краям. Потом на меня.

— Значит, будешь варить второй. И третий. Пока не получится.

— А если не получится?

— Тогда будешь варить всю жизнь.

Я замираю. Он тоже. Слова повисают между нами — тяжёлые, не запланированные. Он не хотел этого говорить. Я не готова это слышать. Но оно уже сказано.

— Марат...

— Не надо. — Он качает головой. — Не отвечай. Просто... свари ещё кофе.

Я киваю. Беру турку. Мою. Насыпаю свежий кофе. Заливаю водой. Ставлю на медленный огонь. Он стоит рядом. Смотрит. И в этот раз я не отхожу к его спине. Я стою у плиты, он — у столешницы. Между нами — полметра и снова целая жизнь.

Кофе поднимается. Я успеваю снять. Разливаю по чашкам. Протягиваю ему.

Он берёт. Делает глоток. Закрывает глаза.

— Вкусно, — говорит он.

— Не убежал, — отвечаю я.

Мы пьём молча. В кухне пахнет кофе и озером. Из открытого окна доносится смех Поли. Рома что-то громко рассказывает. Жизнь продолжается.

А мы стоим вдвоём. С недосказанным. С этим «будешь варить всю жизнь».

Мы выходим на веранду. Я — с чашкой кофе, который всё-таки удалось приготовить. Марат — следом. Никто не спрашивает, почему мы так долго. Никто не смотрит с намёком.

— Я думал, вы там кофейную церемонию на три часа устроите, — с полуулыбкой говорит Рома, заметив нас.

— Хотели, — Марат усмехается и падает на ступеньку, вытягивая ноги. — Кира варит кофе как ритуал. Медитация.

— Я не медитировала, я следила, чтобы не убежал.

— А он убежал.

— Один раз!

— Один раз — это уже история.

Поля подбегает к нему, дёргает за рукав.

— Марат, а ты умеешь танцевать? Рома говорит, что да.

— Рома прав. — Он поднимается одним движением, легко, будто и не сидел. — Что танцуем?

— Всё! — Поля подпрыгивает.

Рома включает музыку на колонке — что-то ритмичное, с битом. Марат выходит на середину двора. И начинает двигаться. Не наигранно, не «для ребёнка». По-настоящему. Тело слушается его, как инструмент. Он весь в этом ритме.

Поля смотрит секунду, потом начинает повторять — неуклюже, но с полной отдачей. Он подхватывает её за руки, кружит, она хохочет.

— Кира! — кричит Рома. — Чего сидишь? Твоя дочь тут зажигает, а ты?

— А я так не умею.

— Из присутствующих, вероятно, только Полина не видела, как ты танцуешь! — Марат смеётся, оборачивается ко мне, не переставая двигаться. — Я всё помню. Иди сюда.

Он протягивает руку.

Я смотрю на его ладонь. На татуировки. На пальцы, которые час назад сжимали мою руку. И встаю.

Он тянет меня в круг. Мы не касаемся — просто двигаемся рядом, в одном ритме. Я сначала скованно, потом — свободнее. Тело вспоминает. Как будто эти пятнадцать лет чужой жизни слетают с меня. Я смеюсь. Поля визжит от восторга. Рома подпевает, хлопает в ладоши.

Федя с Элиной возвращаются от мангала с блюдом овощей. Элина ставит блюдо на стол, берёт Федю за руку, и они тоже входят в круг.

Марат двигается так, будто в нём нет ни одной зажатой мышцы. Свободно. Дерзко. Сексуально. Я ловлю себя на том, что не могу отвести взгляд. И он знает. Он смотрит на меня — и в его глазах пылает огонь.

— Вспомнила? — спрашивает он, перекрикивая музыку.

— Что?

— Как это — быть живой.

Я не отвечаю. Просто продолжаю двигаться. Но внутри — да. Вспомнила.

Музыка заканчивается. Мы останавливаемся, запыхавшиеся. Поля падает на траву, раскинув руки.

— Я больше не могу!

— А кто говорил «ещё, ещё»? — Марат садится рядом с ней, дышит тяжело, но улыбается.

— Я! И это было круто!

— Ты классно танцуешь, — говорит он ей серьёзно. — И очень похожа на свою маму.

Поля переводит взгляд на меня. Улыбается.

— Мам, ты правда такая же?

— Когда-то была, — говорю я, опускаясь рядом.

— А сейчас?

Я смотрю на Марата. На его взлохмаченные волосы, на капли пота на виске, на улыбку — открытую, без подвоха.

— Сейчас, кажется, тоже, — говорю я.

Глава 18

Кира

Вечер опускается на озеро медленно, нехотя, будто тоже не хочет, чтобы этот день заканчивался. Солнце цепляется за верхушки сосен, красит небо в розовый, золотой, а у горизонта — в глубокий сиреневый. Вода становится зеркалом: деревья, облака, первые звёзды — всё отражается в ней, чуть подрагивая от ветра.

Воздух пахнет хвоей, нагретой за день землёй и дымом — Федя разводит огонь в мангале. На веранде зажигаются первые огоньки — то ли гирлянды, которые Элина успела развесить, пока мы танцевали, то ли просто блики заката на стёклах.

Поля, уставшая после танцев, сидит на ступеньках, трёт глаза.

— Я не хочу спать, — говорит она заранее, хотя её никто ещё не отправлял.

— Никто и не говорит «спать», — Элина присаживается рядом. — Просто отдохни немного. Там на диване плед и планшет с мультиками. А вечером будет костёр. Если сейчас не передохнёшь — не досидишь.

— Я досижу!

Она уходит в дом. Элина смотрит ей вслед, улыбается.

— Хорошая у тебя дочь.

— Знаю.

Парни уже у мангала. Федя возится с углями. Рома помешивает маринад и, судя по жестикуляции, рассказывает какую-то историю. Марат слушает, иногда вставляет короткие реплики. Никто не командует. Они просто всё делают слаженно, как всегда.

— Поможешь с салатами? — Элина кивает на овощи.

Я сажусь за стол, беру нож, огурец. Элина — перец. Солнце светит ей в лицо, она щурится, но не уходит в тень. Ей нравится этот свет.

— Ну что, — говорит она, глядя на меня. — Как тебе здесь?

— Странно, но очень хорошо.

— Что именно странно?

— Как будто не было этих долгих лет другой жизни. Будто я всегда была с вами... Мне казалось, что моя жизнь с Егором — единственно правильный вариант, а с Маратом всё сложилось бы совсем иначе. Точнее, я была уверена, что не сложилось бы никак.

— Жизнь с Маратом была бы неправильной?

Я молчу. Режу огурец. Кружочки получаются неровными, но мне всё равно.

— Я сейчас уже не знаю.

Мы молчим какое-то время и вдруг я замечаю:

— Мы приехали за город на сутки и парни ещё даже пиво не открыли. Марат в Марсе с утра уже виски пьёт. С чего вдруг внезапный сухой закон?

— Марат сказал, раз с нами едет ребенок — никакого алкоголя.

— Решил впечатление произвести?

— Нет. Кир, он нормальный. Он не напивается, не употребляет, он не буйный. И нет у него никаких таких зависимостей.

— Да, виски с утра — это абсолютно нормально. Все так начинают день.

— Ему так проще справиться со стрессом.

— С каким?

— С твоим появлением.

— То есть я виновата?

— Да нет же! Просто период такой, — защищает его Элина. — И раз мы об этом заговорили, после вашего расставания он больше ничего не употреблял. Он бросил раньше остальных.

— Почему?

— Потому что это было твоим условием.

— Но он не сказал...

— Ты очень быстро оказалась в других отношениях.

Я молчу. В горле ком и снова боль где-то в груди. Невыносимая, но невидимая...

Элина откладывает перец, вытирает руки полотенцем. Смотрит на меня.

— Знаешь, что я вижу, когда смотрю на вас?

— Что?

— Что вы оба устали притворяться. Ты — что забыла. Он — что ему всё равно. А на самом деле — ты не забыла. И ему не всё равно.

Я молчу. Руки трясутся так, что резать ничего не получается.

— Элин, я ему отдала блокнот, пришла в Марс — я не притворяюсь, что забыла. Но я боюсь...

— Чего?

— Что если я позволю себе... хотя бы подумать... всё рухнет. Мой брак. Моя семья. Поля. Я не имею права.

— А кто сказал, что не имеешь?

— Я сама. Наша договорённость с Егором: если хочешь кого-то другого — сначала уходишь.

Элина кивает. Медленно. Берёт помидор, начинает резать.

— Это честно, Кир. Но знаешь, что я поняла, когда чуть не вышла за того, другого?

— Что?

— Что честность бывает разная. Можно быть честной с другими и врать себе. А можно быть честной с собой — и тогда всё остальное встаёт на свои места. Иногда болезненно. Иногда страшно. Но встаёт.

Я смотрю на неё. На её спокойные руки, которые режут помидор. На её лицо, освещённое закатом.

— Ты поэтому ушла от того мужчины?

— Да. Не потому что Федя позвал. А потому что я наконец призналась себе: я люблю другого. И оставаться в тех отношениях, — это врать. Ему. Себе. Феде. Всем.

— Но Егор... Я с ним живу половину своей жизни. И я его люблю. По-другому. Он невероятный мужчина. Достойный восхищения.

— Да, он классный. И он достоин, чтобы его любили не "по-другому", а честно. На сто процентов.

Я старалась об этом не думать все эти годы...

С мангала доносится смех. Я смотрю туда. Марат стоит ко мне спиной, переворачивает мясо. Но я знаю: он чувствует мой взгляд. Он всегда чувствует.

Стол накрыт. Белая скатерть, которую Элина привезла с собой, чуть колышется от ветра. Свечи в стеклянных подсвечниках — она расставила их по всему столу, и теперь мы сидим в дрожащем, живом свете. Гирлянды над головой тоже горят — тёплым, жёлтым. Красиво. Красиво — до мурашек. До щемящего чувства, что это ненадолго.

Парни приносят мясо — ароматное, с корочкой, с розмарином. Федя ставит блюдо в центр стола, Рома раскладывает приборы. Марат открывает бутылку вина — безалкогольного, — разливает по бокалам.

Поля выходит из дома. Сонная, но довольная. Оглядывает стол, свечи, гирлянды.

— Вау, — говорит она. — Как в ресторане.

— Лучше, — Элина подмигивает. — В ресторане нет такого вида.

Она кивает на озеро, где догорает последняя розовая полоса.

Поля садится рядом с Маратом. Не ко мне, не к Элине — к нему.

— А почему у тебя так много нарисовано на руках? — спрашивает она, тыкая пальцем в его предплечье.

— Это татуировки.

— Я знаю, что это. А почему так много?

— Потому что я жадный, — он усмехается. — Мне всё время мало.

— И что они значат?

— Вот это, — он поворачивает руку, — музыка. А это — свобода.

— А это? — она показывает на другую.

— А это долгая история.

— Расскажешь?

— Когда-нибудь. Когда ты подрастёшь.

Поля кивает. Ей достаточно. Она возвращается к тарелке — там уже дымится мясо, которое положил ей Марат. Молча. Без комментариев. Просто взял и положил идеально подходящий для ребенка кусок.

— Спасибо, — говорит Поля.

— Ешь.

Я смотрю на них и чувствую, как внутри что-то теплеет. Не огонь. Не страсть. Что-то другое. То, чему я не хочу давать имя.

Рома поднимает бокал.

— Ну, за поездку. За то, что выбрались.

— За команду, — добавляет Федя.

— И за тех, кто её собрал, — Марат смотрит на Элину.

— Ой, да ладно, — она отмахивается, но я вижу: ей приятно.

Мы чокаемся. Пьём. Вино терпкое, чуть сладкое. Поля тянется за вторым куском мяса.

— А ты давно готовишь? — спрашивает она Марата.

— Давно. Лет десять.

— А что ты ещё умеешь?

— Кофе варить. Музыку писать.

— Ты музыкант?

— Немного.

— Он талантливый музыкант, — вставляет Рома. — Просто скромный.

— Я не скромный, — Марат усмехается. — Я ленивый. Давно ничего не писал.

— Сейчас самое время. Споёшь у костра?

— Может быть.

— А у костра будут маршмэллоу? — спрашивает она.

— Будут, — говорит Федя. — Я лично отвечаю.

— Тогда я готова.

— Милая, мы только сели за стол. Если ты наелась, можешь погулять и покататься на качелях. Только чтобы мы тебя видели, — говорю я Полине.

— Нет, мне и с вами тут хорошо.

Элина подкладывает мне салат, Федя — ей. Рома травит очередную историю, и мы смеёмся так, что эхо разносится над озером.

Марат режет мясо для Поли — мелко, аккуратно, хотя она не просила. Она болтает ногами под столом, макает хлеб в соус и что-то тихо напевает. Не в такт, не в ноты — просто от полноты жизни. Я понимаю, что впервые вижу ее такой... Открытой.

— Десерт, — командует Элина. — Иначе я усну раньше костра.

Она приносит коробку. Открывает — и запах ванили и малины плывёт над столом. Пирожные из «Марса». Фисташковые.

— Мои любимые. — Я довольно улыбаюсь.

— Бери первая, — Элина пододвигает коробку ко мне.

Я беру. Откусываю. Фисташковый крем, свежая малина, что-то воздушное и невесомое. Закрываю глаза от удовольствия.

— Мам, ты ешь как в рекламе, — смеётся Поля.

— Нет, ещё аппетитные, чем в рекламе. Дай попробовать. — Марат тянется к моей тарелке через весь стол.

— У тебя своё есть!

— Моё я уже съел. А ты ешь медленно.

— Это потому что я наслаждаюсь.

— Вот именно.

Он не ждёт разрешения. Просто берёт вилку — мою вилку, — подцепляет кусочек пирожного и отправляет в рот. Смотрит на меня. Жуёт. Медленно.

— Ну? — Элина наблюдает с улыбкой.

— Вкусно, — говорит он. Но смотрит не на пирожное. На меня.

— Там ещё есть, — Рома пододвигает коробку.

— Не надо. — Марат возвращает вилку на мою тарелку. — У неё вкуснее.

Поля переводит взгляд с него на меня, с меня на него. Ничего не понимает. И хорошо.

Я опускаю глаза. Беру вилку — ту самую, с которой он только что ел. Отламываю ещё кусочек. Отправляю в рот. И чувствую, как горят щёки.

Элина тихо смеётся. Федя качает головой, но улыбается. Рома делает вид, что его интересует только коробка с пирожными.

— Пора к костру, — говорит Элина, вставая. — Иначе одна маленькая девочка пропустит всё звёздное небо.

Огонь уже горит — Федя знает своё дело. Пламя ровное, высокое, бросает тёплые отсветы на лица, на деревья, на тёмную воду озера. Искры улетают в небо, смешиваясь со звёздами.

Мы рассаживаемся в уличных креслах — плетёных, с мягкими подушками, которые парни заранее расставили вокруг костра. Уютно. Поля забирается ко мне на колени, я укрываю её пледом. Она прижимается щекой к моей кофте, трёт носом ткань.

— Мам, от тебя пахнет папиными духами, — говорит она тихо.

Я замираю. Марат сидит напротив, через костёр, и он слышит. Его пальцы, только что перебиравшие струны, замирают. Он поднимает глаза — не на Полю, на меня. И я вижу, как в них что-то гаснет. Не огонь — что-то другое. Иллюзия? Будто ему только что указали на то, что он так старательно игнорирует.

Он отводит взгляд. Смотрит на гитару. Проводит по струнам — тихо, почти неслышно.

— Ну что, Марио, — Рома кивает ему. — Обещал.

— Помню.

Он не смотрит на меня. Просто начинает играть. На ходу подбирает аккорды к очевидно новым словам.

«Ты думала — время стирает следы,

Как ливень смывает песок.

Но есть берег, где нет ни воды, ни ветров,

Где каждый твой шаг — навек.

Ты спряталась в дом, заперла на замки,

Повесила «нет» на дверь.

Но тот берег не здесь — он внутри, глубоко,

И он принадлежит не тебе.

След на песке Марса —

Его не смыть, не стереть, не предать.

Ты можешь молчать, ты можешь смеяться,

Но этот след — твоя часть.

След на песке Марса.

Я не строил ракет, не искал пути,

Я просто остался там.

Ты можешь уйти, ты можешь прийти —

Твой след не подвластен годам.

Он глубже, чем страх, он выше, чем «нет»,

Он тише, чем твой «финал».

Ты выбрала свет, но оставила след

Там, где я навсегда.

След на песке Марса —

Его не смыть, не стереть, не предать.

Ты можешь молчать, ты можешь смеяться,

Но этот след — твоя часть.

След на песке Марса.

И однажды, когда ты захочешь вернуться,

Не ищи кораблей и дорог.

Просто закрой глаза. Просто шагни в пустоту.

Там, где нет ничего, —

Там твой след. И твой бог.

След на песке Марса...»

Он допевает. Последний аккорд. Тишина.

Костёр трещит. Вода плещет о берег. Никто не говорит ни слова.

Я сижу, вцепившись в подлокотники кресла, и чувствую, как по щекам текут слёзы. Не рыдания — просто влага, которую я не могу остановить. Я не вытираю их. Пусть. Я и раньше плакала, когда он пел.

Рома первым нарушает тишину. Не аплодисментами. Не шуткой. Он просто выдыхает:

— Братан... Это сильно.

— Да, Марио, — Федя качает головой. — Ты когда успел?

— Не знаю, — Марат пожимает плечами. — Само.

Элина ничего не говорит. Просто смотрит на меня. Я чувствую её взгляд, но не поворачиваюсь. Не могу.

Марат откладывает гитару. Поднимает глаза. Встречается с моими.

Я не прячу слёз. Он видит. Смотрит долго. Потом чуть заметно кивает — не мне, себе. Будто подтверждая что-то, что знал и так.

Поля спит у меня на коленях. Её дыхание ровное, глубокое. Она не слышала всю песню. А если бы и слышала, то не поняла.

— Отнести? — спрашивает он тихо.

Я киваю. Он встаёт, подходит. Наклоняется и осторожно, очень осторожно берёт Полю на руки вместе с пледом. Она не просыпается — только вздыхает во сне и прижимается щекой к его плечу.

Я иду следом. В доме тихо и пахнет деревом. Мы заходим в комнату, где уже горит ночник — Элина позаботилась. Марат опускает Полю на кровать. Осторожно. Как хрустальную. Я поправляю подушку, укрываю её пледом. Она что-то бормочет во сне и переворачивается на бок.

Мы стоим над ней вдвоём. Марат смотрит на Полю. На её разметавшиеся волосы, на приоткрытые губы, на руку, которая всё ещё сжимает край пледа. Потом переводит взгляд на меня.

Ни слова. Просто смотрит. И в этом взгляде — бесконечность. То, что мы никогда не сможем проговорить.

Он выходит первым. Я задерживаюсь на секунду. Целую Полю в лоб. Шепчу: «Спи».

И выхожу в ночь.

Глава 19

Кира

Я выхожу из душа. В доме тихо, но снаружи доносятся голоса — Рома опять спорит с Федей. Я расчёсываю влажные волосы пальцами, накидываю лёгкое платье, которое взяла вместо пижамы. Бельевое, почти невесомое. Но у меня нет ничего, что можно было бы надеть сверху, чтобы выйти на улицу. Смотрю: на спинке дивана лежит толстовка Марата. Я беру её, секунду медлю — и натягиваю через голову. Она пахнет им. Надеваю кеды и выхожу на веранду.

Все здесь. Уличные кресла сдвинуты в круг. На столике — кальян, который, судя по всему, притащил Марат. Элина с ногами забралась в кресло, Федя сидит на подлокотнике рядом с ней. Рома разливает чай по кружкам — кофе на ночь он не пьёт, единственный из всех. Марат — чуть поодаль, с трубкой в руке. Увидел меня, кивнул. Я кивнула в ответ.

— О, Кира, — Рома поднимает кружку. — Присоединяйся. Обсуждаем, какой раф добавить в летнее меню. Я говорю — лавандовый, но меня никто не слушает.

— Потому что лаванда — это мыло, — Федя морщится. — Кто будет пить кофе с мылом?

— Людям нравится!

— Вот и пусть такие люди идут в другое место.

— Кира, скажи им! — Рома смотрит на меня с надеждой.

— Я за облепиху, — говорю я и сажусь в свободное кресло.

— Вот! — Рома всплёскивает руками. — Ещё один голос против лаванды. Заговор.

— Кира вас спасла. Я уже хотел сказать, что вы дебилы и никакого рафа в нашей кофейне не будет. Мы же хотим развивать кофейную культуру. Только чёрный кофе. — Марат включается в разговор.

— Я согласна, но так мы сразу теряем часть клиентов. А если будут привычные для многих напитки, то можно уже и культуру прививать. Постепенно. — Объясняю я.

— Это понятно. И всё же никакой лаванды. С облепихой идея мне нравится. Это необычно.

Разговор течёт легко, привычно — про «Марс», про поставщиков, про ближайшие мероприятия.

— Ладно, — Элина потягивается. — Я спать. Завтра за руль.

— Я тоже, — Федя встаёт, протягивает ей руку.

— И я, пожалуй, — Рома допивает чай. — Кальян оставляю на вас. Не спалите веранду.

Они уходят в дом. Один за другим. Экранная дверь хлопает и наступает тишина.

Мы остаёмся вдвоём. Я — в кресле. Он — напротив, с трубкой в руке. Между нами — столик с кальяном, угли которого всё ещё тлеют алым, и небо, полное звёзд.

— Нас оставили, — говорит он.

— Заметила, — усмехаюсь я. — Думаешь, специально?

— Конечно. Но вид сделали. Они и до утра могли просидеть.

Он протягивает мне трубку. Я беру. Затягиваюсь — не спеша, с удовольствием. Он смотрит.

— Что?

— Ничего. Красиво. Я не знал, что ты куришь.

— Ты много чего обо мне не знал.

Он кивает. Мы передаём трубку друг другу молча. Над нами — тысячи звёзд, крупных, ярких, как в детстве. Озеро дышит покоем.

— Как Поля? — спрашивает он. — Не просыпалась?

— Нет, даже не пошевелилась, когда ты её нёс.

— Она лёгкая, — говорит он. И добавляет тише: — С ней легко.

Он замолкает, смотрит на угли, потом поднимает глаза на меня.

— Я сегодня впервые задумался... Каково это — быть отцом.

У меня внутри что-то сжимается. Не больно — скорее, как будто кто-то тронул старую рану, которая давно затянулась, но так и не зажила до конца. Я хочу рассказать ему — про бессонные ночи, про колики, про тревогу, которая накрывает в три часа ночи без причины, про усталость, которая не проходит годами. Хочу вывалить всё это — чтобы он понял, что дети это не имена на полях тетради.

— Помнишь, как мы хотели троих? — говорит он, смотря на меня. — Даже имена придумали.

— Помню. Но это были детские мечты. Дети — это совсем не так, как ты себе представляешь.

Он смеётся. Коротко. И этот смех задевает меня ещё сильнее.

— Думаешь, я не знаю про ночи без сна, крики, тревогу и ещё бесконечный список сложностей? — он поворачивается ко мне, и я вижу, как напряглась его челюсть. Трубка в его пальцах замирает.

— Знать в теории — это одно.

— Да. И я хочу это прожить. Всегда хотел.

— У тебя всё ещё впереди.

— А у тебя?

Я отвожу взгляд. Смотрю на озеро — чёрное, гладкое, без единой морщинки. Где-то в груди закипает раздражение. Не на него — на себя. На этот разговор. На правду, которая лезет наружу, как бы я ни пыталась её удержать.

— А я больше не хочу детей, — говорю я спокойно.

— С Егором.

Я резко поворачиваюсь. Он смотрит на меня в упор.

— Вообще.

— Это не вопрос, Кир. Я говорю, что ты не хочешь детей с Егором.

Я смеюсь. От злости. От того, что он попал в точку и даже не старался. От того, что я сама загнала себя в ловушку этим разговором. Смех выходит нервный, рваный — и я тут же его обрываю.

— Наоборот. Егор — идеальный отец и муж. Надёжный. Стабильный.

— Да, он хороший, — Марат затягивается. Выпускает дым. — Просто ты его не любишь.

— Люблю! — мой голос взлетает, и я сама пугаюсь того, как это звучит. Слишком громко. Слишком отчаянно. Как будто я пытаюсь убедить не его, а себя.

Он не вздрагивает. Не отводит взгляд. Смотрит — спокойно, глубоко, и от этого спокойствия мне становится ещё хуже.

— Тогда почему ты здесь? — спрашивает он тихо. — Ночью. Со мной. В моей толстовке на почти голое тело.

Я открываю рот. Закрываю. Воздух застревает где-то в горле.

И я не знаю, что ему сказать.

Потому что ответ сидит передо мной. С кальяном. С татуировками. С глазами, в которых отражается озеро и звёзды и я — без макияжа, без масок.

— Как вы познакомились? — неожиданно спрашивает он.

— Случайно. Он просто появился в моей жизни в самый непростой период и остался насовсем.

— Что за период?

— Расставание с тобой, — к горлу подступает ком. Мне больно до сих пор.

— Но ты же сама ушла. И не выглядела несчастной. Замену вот мне быстро нашла. Всем бы такие «непростые периоды», — с какой-то злой усмешкой произносит он.

Глаза наполняются слезами. Хочется разрыдаться, но я сдерживаюсь изо всех сил. Поднимаю голову наверх и сквозь слёзы смотрю на бескрайнее звёздное небо.

Он замечает и не знает, как реагировать.

Марат

Она смотрит на звёзды — снизу вверх, как будто ищет там что-то. Ответ. Подсказку. Спасение. По её щекам текут слёзы — не те, что были у костра, тихие и светлые. Эти — другие. Солёные от боли, которую я только что ей причинил.

И тут меня простреливает.

Блокнот. Я же читал. Я же, блять, читал каждую страницу. Каждое её слово. Как она рыдала первые сутки, как думала, что умрёт, как выжгла в себе всё живое. Я читал это — и всё равно ляпнул про «быстро нашла замену». Как будто забыл. Как будто её боль для меня — просто строчки на бумаге, которые можно пропустить мимо.

Мудак. Какой же я мудак.

Я смотрю на неё — на мокрые ресницы, на дрожащие губы, пальцы, сцепившиеся в край моей толстовки, — и чувствую, как моё сердце сжимается. Хочу прижать её к себе. Хочу зарыться лицом в её волосы. Хочу обнять так, чтобы кости затрещали. Хочу стереть эти слёзы. Хочу её — всю, целиком, без остатка. До потери пульса.

Но не могу.

Потому что, если я сейчас к ней прикоснусь — я не остановлюсь. А она меня потом за это не простит.

— Кир, — говорю я. Голос хриплый, сломанный. — Прости меня.

Она не отвечает. Только смаргивает слёзы.

— Я идиот, — продолжаю я. — Я думал так раньше, но потом твой блокнот... Я знаю, что ты пережила. Как тебе было больно. Я знаю всё это — и всё равно сморозил эту херню про «замену». Просто... я не подумал. У меня вырвалось.

Она поворачивается. Смотрит на меня. Слёзы всё ещё текут, но взгляд меняется — уходит лёд, уходит отчаяние. Остаётся что-то другое. Усталость? Понимание?

Она вытирает слёзы ладонью. Потом берёт трубку, затягивается. Выдыхает дым, успокаиваясь.

— Он тебя спас. — Говорю я тихо. — Егор.

Она молчит. Потом кивает.

— Да. Я была никакая. Выжженная. Я не могла чувствовать вообще. А он не требовал чувств. Он просто был рядом. Готовил ужины. Встречал после пар. Ничего не просил взамен. Не трогал меня. Я не знаю, как бы сложилась моя жизнь, если бы не он.

Я киваю. Перевариваю.

— Наверное, я должен быть ему благодарен.

Она смотрит на меня. Долго. Потом отводит взгляд.

— Но не могу. Ты бы пришла ко мне, если бы не он.

— Я и так пришла.

— Это не одно и то же.

Я сжимаю трубку так, что пальцы немеют. До скрежета в зубах. До ломоты в костях. Но я не двигаюсь. Просто сижу рядом. Просто смотрю, как она плачет.

И впервые в жизни я не делаю ничего. Потому что иногда «ничего» — это самое трудное. И самое правильное.

Кира

Молчание затягивается. Он смотрит на меня. Я чувствую его взгляд кожей — тёплый, тяжёлый, он прожигает меня насквозь, хотя между нами полметра деревянного настила.

— Почему мы расстались? — спрашивает он.

Я усмехаюсь. Горько. Уголок губ дёргается.

— Мы уже говорили. Ты давил. Я испугалась.

— Это же не вся правда.

Я поворачиваюсь. Он смотрит — серьёзно, без привычной ухмылки, без вызова. Смотрит и ждёт. И от этого «ждёт» у меня внутри всё переворачивается.

— Мы просто были детьми. Мы не справились.

Я беру трубку. Пальцы чуть дрожат. Затягиваюсь. Дым горький, как этот разговор.

— Я одновременно и нуждалась в близости, в том, чтобы быть с тобой по-настоящему, и в то же время боялась этого. Это очень уязвимо, и я не могла этого выдерживать, — говорю я ровно, совсем без эмоций.

Он слушает. Не перебивает. Только пальцы, сжимающие мундштук, побелели.

— С тобой было слишком, — продолжаю я, и голос наконец срывается, даёт трещину. — Слишком много чувств. Слишком много страсти. Слишком много тебя. Я тонула, Марат. Мне казалось — ещё немного, и я растворюсь. Потеряю себя. Исчезну. И вместо того, чтобы искать в себе опору, оставаясь с тобой — я уходила. Потому что уйти — это единственное, что я умела. Убежать раньше, чем бросят тебя.

Я замолкаю. В горле ком размером с кулак. Я сглатываю — больно.

— Но это я сейчас о себе знаю. Спустя годы терапии.

— А я этого не понимал, — говорит он. Голос низкий, хриплый, будто он тоже сглатывает ком. — Мне нужно было подтверждение. Постоянно. Что ты со мной. Что ты не уйдёшь. Что ты меня любишь. Я давил, потому что боялся: стоит ослабить хватку — и я тебя потеряю.

— Страх победил, получается.

— Ты права. Мы просто были детьми. Не умели иначе.

Я киваю. Слёзы подступают, но я держу. Держу изо всех сил.

— Знаешь, — говорю я, глядя на озеро, — я пыталась уйти от Егора. Раз десять. Может, больше.

Воздух между нами сгущается. Я чувствую, как он замирает — не телом, нет, он сидит неподвижно, но что-то в нём замирает.

— Что?

— Да. Я собирала вещи. Писала записки. Репетировала речь. И даже уезжала. — Каждое слово — как камень, который я выкладываю перед ним. — По разным причинам. Сначала потому, что мне казалось, что я его не люблю. Потом — потому что была уверена: он заслуживает большего. Что я сломана, а он — целый. Что я не могу дать ему то, что он даёт мне. Я пыталась. Честно.

— Но ты не ушла.

— Нет.

— Почему?

Я поворачиваюсь к нему. Смотрю прямо в глаза. Мои глаза мокрые, но я не отвожу взгляд.

— Он знает меня лучше, чем я сама. И когда я сдаюсь и хочу уйти — он не сдаётся. Никогда не сдаётся. — Голос дрожит, но я продолжаю. — Я говорила: «Егор, я не люблю тебя так, как ты заслуживаешь». А он отвечал: «Меня это устраивает». Он видел мои чувства к тебе — и не отворачивался. Видел, как я пишу в блокнот — и не заглядывал. Я будто проверяла, сколько он сможет выдержать. А он просто... был. И в какой-то момент я поняла: он не уйдёт. Никогда. И тогда я оставила попытки уйти.

Мы замолкаем. Тишина звенит.

— Ты меня отпустил, — говорю я. И вот теперь голос срывается окончательно. — А он — нет.

Он отводит взгляд. Смотрит на свои руки. На татуировки. На пальцы, которые сжимают трубку так, что костяшки побелели. Долго молчит. Я слышу, как он дышит — тяжело, рвано.

— Я не знал, — говорит он наконец. — Что надо было не отпускать. Я думал... ты меня просто не выбрала.

— Я хотела знать, что ты правда любишь. — Слёзы текут, я не вытираю. — Чтобы ты сказал: «Нет, Кира, мы не расстаёмся». Чтобы ты взял меня за руку и не отпускал. А ты отпустил. Сразу.

— Я просто не умел по-другому.

— Знаю. Теперь знаю. — Я вытираю глаза — резко, почти зло. — В моём поведении не было ничего здорового. Но я тоже не умела иначе.

— Я была в терапии, — говорю я тише. — Много лет. Пыталась разобраться, почему не могу тебя забыть. Почему каждое 25 октября сижу на набережной и жду непонятно чего. Почему пишу в блокнот уже по сути выдуманному человеку. — Я горько усмехаюсь. — Я думала — это зависимость. Травма. Незакрытый гештальт. Я пыталась его закрыть. Честно. Отдала тебе блокнот, чтобы поставить точку. Пришла в «Марс», чтобы убедиться, что ничего не чувствую. Но...

— Но? — он смотрит на меня, и в его глазах — надежда, страх, боль — всё сразу.

— Но я здесь. С тобой.

— Только не моя, — говорит он. И в этом «не моя» — нежность и горечь такой силы, что у меня перехватывает дыхание.

— А почему мы только обо мне? Ты тоже женат.

— Мы не расписаны с Дианой. — Он пожимает плечами. — Я много с кем жил. Влюблялся. Иногда казалось — любил. Но до детей и свадьбы не доходило.

— Ты её любишь?

— Теперь не знаю.

— А она тебя, наверное, любит.

— Точно не так, как ты.

Мы смотрим друг на друга. Ночь уходит. Звёзды гаснут одна за другой. Где-то у горизонта небо из чёрного становится серым, потом розовеет. Птицы начинают перекличку.

— Что нам делать? — спрашиваю я шёпотом.

— Я не знаю, — он качает головой. — Но я не хочу делать вид, что этого разговора не было. И что нас никогда не было.

Он затягивается, выпускает дым. Смотрит, как он тает в ночном воздухе.

— Я смотрел на тебя сегодня. Весь день. Как ты с Полей, как ты с ребятами, как ты танцуешь. И я думал: «Что я могу ей дать?» Я не Егор. Я нестабильный. Ненадёжный. Я не умею ждать. Я не умею быть «правильным». Я умею хотеть. До дрожи. До скрежета. Я хочу тебя так, что у меня зубы сводит. Но это всё. Это всё, что у меня есть. Просто «хочу».

Он поворачивается ко мне. В его глазах — не страсть. Растерянность.

— Я даже не знаю, любовь ли это. Или просто... незакрытый гештальт. Ты — единственная женщина, которую я не получил. Единственная, которая ушла. И меня это бесит. Не ты. То, что я тебя не получил. Я не знаю, что я к тебе чувствую. Но я знаю, что не хочу, чтобы ты уходила. Снова.

Я молчу. Смотрю на него. На его сжатые челюсти. На пальцы, которые крутят трубку. На глаза, в которых плещется что-то тёмное, неоформленное.

— Это честно, — говорю я.

— Я всегда был с тобой честен.

— Я есть хочу, — говорю я. — Ужасно.

Он поднимает бровь. Смотрит на меня. И вдруг улыбается — тепло, открыто, без своей обычной усмешки.

— Пойдём.

Мы заходим в дом. Тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить остальных. Кухня крошечная — два человека с трудом разворачиваются. Я открываю холодильник, достаю всё, что вижу. Он берёт хлеб, ставит турку на плиту. Пространства так мало, что каждое движение сводит нас вместе. Я тянусь за доской, а он в этот момент поворачивается — и мы замираем в нескольких сантиметрах друг от друга. Его дыхание касается моего лба.

— Извини, — шепчет он.

— Ничего.

Мы отступаем. Но через минуту сталкиваемся снова. Я — к плите, он — к холодильнику. Моё плечо касается его груди. Он придерживает меня за талию — просто чтобы я не упала. Быстро убирает руку.

— Тесновато тут, — говорю я.

— Ага.

Мы переглядываемся. И вдруг оба начинаем смеяться. Тихо, почти беззвучно, чтобы не разбудить дом. И в этом смехе — всё напряжение ночи. Всё, что мы проговорили. Всё, о чём промолчали. Оно отпускает.

Кофе закипает. Я нарезаю сыр и помидоры, он делает бутерброды.

— Ты всегда так режешь? — спрашивает он.

— Как?

— Как будто помидор тебя лично обидел.

Я смотрю на доску. Ломтики и правда неровные.

— Я тороплюсь.

— Еда не убежит.

— Кофе убегал.

Он смеётся. Я тоже. Легко. Свободно. Как будто не было этих пятнадцати лет.

— Готово, — говорит он и протягивает мне чашку.

Мы выходим на веранду. Воздух пахнет озером, хвоей и утренней свежестью — той самой, которую я так люблю. Той самой, ради которой я выхожу на улицу в любое время года.

— Ты говорила, что любишь утро.

— Ты помнишь?

— Теперь да.

Птицы проснулись. Их голоса сплетаются в перекличку — робкую, осторожную, как будто они тоже не до конца верят, что новый день наступил. Вода в озере абсолютно неподвижна. Зеркало. В нём отражаются первые лучи солнца — бледно-золотые, дрожащие.

Мы садимся на ступеньки. У меня в руках чашка кофе и бутерброд. У него — то же самое.

— Вкусно, — говорю я.

— Это потому что я делал.

— Ты их только сложил.

Мы едим и продолжаем болтать. О ерунде. О важном. О том, что он никогда не любил помидоры, но ест, потому что я нарезала. О том, что Поля вчера назвала его супергероем, и он до сих пор не отошёл. О том, что я никогда не встаю рано, но сегодня — встала.

— Ты вообще не ложилась, — поправляет он.

— Тем более.

Солнце поднимается. Сначала тонкая полоска света над лесом, потом половинка диска, потом всё целиком. Свет заливает озеро, деревья, наши лица. Розовый уступает место золотому, золотой — прозрачному утреннему свету. Всё просыпается.

— Красиво, — говорю я.

— Очень.

Мы пьём кофе, болтаем о пустяках — и не можем остановиться. Потому что пятнадцать лет молчания — это слишком. Потому что мы соскучились. Потому что сейчас, в этом утреннем свете, мы наконец-то говорим. Обо всём. Ни о чём. Только вдвоём.

Марат

Дорога обратно летит быстро. Я за рулём, рядом Федя, сзади Рома. Окна приоткрыты, ветер тёплый, почти летний. Хорошо. Девчонки едут отдельно — Элина отмазалась «девичником», и я не спорил.

— Ну, — Рома наклоняется с заднего сиденья, — колись давай. Семь часов на веранде. О чём можно говорить семь часов?

— Обо всём.

— И что в итоге? Всё было?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Даже не целовались.

Рома откидывается на спинку, присвистывает.

— Семь часов наедине — и даже не поцеловаться? Марио, ты стареешь.

— Я чувствую себя семнадцатилетним придурком, — говорю я. — У меня было... я не знаю, сколько женщин. Десятки. И с каждой было по-разному. С кем-то страсть, с кем-то удобно, с кем-то весело. Но ни одну из них я не хотел так, как её. И при этом — ничего не делал. Просто сидел рядом и боялся прикоснуться. Как пацан.

— Это потому что нельзя, — говорит Рома. — Запретный плод. Чем недоступнее, тем слаще.

— Думаешь, дело только в этом?

— Конечно. Психология, базовый инстинкт.

Я молчу. Смотрю на дорогу. Серый асфальт, сосны. Вроде бы логично. У меня так всегда и было: завоевал — остыл. Но сейчас...

— Не, — говорю я. — Не только. Я в четыре утра с ней бутерброды делал. На тесной кухне. Мы ржали как идиоты. И это было... круче, чем секс. Не в смысле физически. А в смысле — вообще. Я не хотел, чтобы это заканчивалось. И я не думал, как бы её затащить в постель. Вообще не думал. Просто хотел быть рядом.

В машине тишина. Федя смотрит в окно. Рома молчит. Потом Федя поворачивается:

— Слушай, Марат. Я с тобой пятнадцать лет дружу. И я ни разу не видел, чтобы ты ржал в четыре утра на кухне и это было для тебя «круче, чем секс». Ни разу.

— И что это значит? — спрашиваю я.

— Не знаю. Но с Элиной у меня так же. Просто нам хорошо вместе. Даже когда ничего не происходит. Даже когда она бесит. Просто — хорошо.

— И давно это у вас?

— Всегда было. С перерывом на её дурацкую помолвку.

— Как ты понял, что это оно?

— А я не понимал. Я просто не мог без неё. И когда она ушла — я чуть не сдох. Не от ревности. Не от того, что она с другим. А от того, что её нет. Просто нет. И всё бессмысленно.

Я молчу. Смотрю на дорогу. Вспоминаю, как она вышла на веранду — в моей толстовке, с влажными после душа волосами. Вспоминаю, как мы сталкивались на кухне, и мои руки сами тянулись к её талии — просто чтобы она не упала. Вспоминаю, как она танцевала.

— Блять, — говорю я.

— Вот именно, — кивает Федя.

— Я не знаю, что делать.

— А ты и не должен. Просто будь с ней. Дальше видно будет.

— Она замужем. У неё ребёнок.

— Я помню. Но она всю ночь просидела с тобой, а не с ним. Это что-то значит.

Я сжимаю руль. Впереди уже видны окраины города. Скоро «Марс», скоро реальность, скоро придётся делать вид, что ничего не случилось. Но внутри меня всё орёт: случилось. Случилось то, чего я не ждал, не планировал и не хотел. И я понятия не имею, что с этим делать.

— Ладно, — говорит Рома. — Просто не налажай.

— Постараюсь.

— И ещё. Ты когда в следующий раз будешь семь часов сидеть с женщиной на веранде — может, всё-таки поцелуешь её?

— Заткнись, Рома.

В машине смех. Я качаю головой, но улыбаюсь. Парни ржут. Асфальт убегает под колёса. Город приближается.

Глава 20

Кира

Машина мягко катит по трассе. Поля спит на заднем сиденье. Устала. Ещё бы: в семь утра она подскочила, и до самого отъезда мы не видели её сидящей на месте. Бегала по берегу, кормила уток, таскала камушки. А потом мы с ней и Маратом ходили в лес.

Высоченные сосны упирались в небо, под ногами пружинил мох, пахло хвоей и влажной землёй. Видели белок — Поля замерла, схватила меня за руку, шептала: «Мам, смотри, смотри». А Марат стоял чуть поодаль и смотрел на нас.

А потом случилось то, от чего у меня до сих пор сжимается сердце.

Лес стал гуще, тропинка сузилась. И Поля, не задумываясь, на автомате, просто взяла Марата за руку. Как берут родителей в незнакомом месте. Как берут того, кому доверяют. Её ладошка легла в его — большую, татуированную, чужую. И она пошла дальше, как ни в чём не бывало, перешагивая через корни и бормоча что-то про белок.

А Марат замер.

Всего на секунду. Он посмотрел на их руки. На её маленькие пальцы, обхватившие его ладонь. На меня. В его глазах было что-то незнакомое мне. Растерянность. Нежность. Испуг. Как будто его, взрослого мужика с татуировками и вечной усмешкой, обезоружила семилетняя девочка, которая просто взяла его за руку.

Он ничего не сказал. Просто пошёл дальше. Но я видела: он старался идти медленнее, чтобы ей было удобно. Он отводил ветки, чтобы не задели её лицо. Он смотрел под ноги — не себе, а ей. И её ладошка так и осталась в его руке. До самого пирса.

А потом мы сидели на этом пирсе. Достали круассаны, которые Элина предусмотрительно сунула нам с собой. Поля болтала ногами над водой, крошки падали в озеро, и рыбы подплывали их ловить. Марат рассказывал истории из своего детства.

— Мне было лет шесть, — начал он, откусывая круассан. — И я очень хотел быть пожарным. Не просто хотел — я был уверен, что уже им являюсь. Ходил по двору в красной каске, которую бабушка сшила из старой шапки, и искал, что бы потушить.

— И что ты потушил? — Поля подалась вперёд.

— Мангал. Вернее, попытался. Соседи жарили шашлыки, а мне показалось, что дыма слишком много. Я схватил ведро с водой, пролез через дырку в заборе и вылил всё на угли. И на шашлыки. И на соседа дядю Колю.

Поля ахнула, прижала ладони ко рту.

— А он что?

— Он был очень зол. Кричал: «Марат, ты что наделал!» А я стоял в каске, с пустым ведром и говорил: «Пожар потушен, гражданин. Благодарить не надо». Меня потом на месяц оставили без мультиков. А дядя Коля до сих пор, когда меня видит, говорит: «Ну что, пожарный, шашлыки тушить будешь?»

Поля хохотала так, что чуть не свалилась в воду. Я смеялась вместе с ней. И представляла маленького Марата в самодельной каске, с ведром и с этим его выражением лица — серьёзным, героическим. Он, наверное, был невыносимым ребёнком. И самым обаятельным.

— А каска у тебя сохранилась? — спросила Поля, отсмеявшись.

— Нет. Бабушка её выбросила. Сказала — от греха подальше.

— Жалко. Я бы померила.

— Я тебе новую сделаю. Из чего-нибудь. Из коробки от пирожных.

— Правда?

— Правда.

И было так... просто. Так естественно. Как будто мы всегда так — втроём, на пирсе, с круассанами.

Теперь она спит. Даже во сне улыбается.

Элина за рулём, я рядом. Мы выезжаем на трассу, город ещё далеко, связи нет. Она косится на меня:

— Ну что. Как ты?

Я откидываюсь на спинку, закрываю лицо ладонями.

— Не знаю.

— Это нормально.

— Знаешь, что хуже всего? — говорю я, глядя в окно. — Я совсем не думала об Егоре. Вообще. Ну, в смысле вины — да. Я чувствовала себя виноватой. Но я не хотела возвращаться домой. Не считала часы до встречи. Не думала: «Скорее бы обнять его». Я думала о том, как бы растянуть эту ночь ещё на час. Ещё на день. Или на жизнь.

Элина молчит. Не осуждает. Не кивает. Просто слушает.

— Это ненормально, да? — спрашиваю я.

— Наоборот.

Мы замолкаем. За окнами проплывают поля, перелески. Связи всё нет. И слава богу.

— А вы с Маратом? — спрашивает Элина. — О чём говорили?

— Обо всём. О расставании. О том, почему я ушла. О том, что мы тогда не смогли бы поступить иначе в силу недостатка опыта и непонимания себя. И о том, что мы оба не знаем, что делать дальше.

— И что в итоге?

— Ничего. Просто... мы впервые за пятнадцать лет поговорили. По-настоящему. Без масок.

— Это уже много.

— Наверное.

Мы въезжаем в зону связи. Телефон в кармане оживает — я чувствую, как он вибрирует раз, второй, третий. Достаю. Экран загорается ворохом уведомлений. Четыре сообщения от Егора.

«Доброй ночи, любимая» — вчера, в одиннадцать. Я в это время сидела на веранде и смотрела на звёзды.

«Доброе утро. Как спалось?» — сегодня, в восемь утра. Я в это время бегала с Полей и Маратом по лесу и смеялась над белками.

«Возвращайтесь скорее. Скучаю»

«Позвони, как будешь в городе — я вас встречу. Пока заеду к родителям» — два часа назад.

Я читаю эти сообщения — и чувствую, как внутри что-то обрывается. Он писал. Он правда скучал. Он не проверял меня, не контролировал. Он просто... думал обо мне. Как всегда. И от этого в тысячу раз больнее.

— Что там? — спрашивает Элина.

— Егор. Писал вчера и сегодня. Знал, что нет связи, и всё равно писал.

— Тепло.

— Больно. — Я сжимаю телефон в руке.

Элина тянется к магнитоле, делает тише.

— Знаешь, Кир... Егор — хороший. Правда. Но ты не виновата в том, что чувствуешь. Ты не выбирала это. Оно само.

— Не знаю...

— И ты не обязана решать прямо сейчас. Просто... будь с тем, что есть. Не убегай. Не прячься. Даже если больно.

Я киваю. Смотрю на проплывающие за окном дома. На родной город. На улицы, по которым мы ходили с Егором. На кофейню на углу, где он впервые взял меня за руку. Всё такое знакомое. И такое чужое теперь.

Встреча у подъезда вышла скомканной. Егор, увидев машину, поспешил навстречу, и я ещё не успела выйти, а он уже открывал дверь. Обнял меня — крепко, по-настоящему, уткнулся лицом в мои волосы. И замер на секунду. Всего на одну секунду. Я почувствовала, как его плечи чуть напряглись. Он ничего не сказал. Просто вдохнул — и отстранился. Улыбнулся. Взял сумки.

— Привет, — сказал он. — Как доехали?

— Хорошо, — ответила я, избегая его взгляда.

Поля уже выскочила из машины и повисла у него на шее.

— Пап! Там было озеро! И костёр! Было так интересно! Мы танцевали! И Марат меня на руках носил, когда я уснула! И он колесо умеет делать, представляешь? У меня тоже почти получилось!

— Марат — это кто? — спросил Егор, хотя прекрасно знал кто. Просто хотел услышать от неё.

— Это мамин друг! Они вместе работают. Он клёвый!

— Клёвый, — повторил Егор, и я видела, как он старательно удерживает на лице улыбку. — Ну, пойдёмте домой, расскажешь всё по порядку. Элина, зайдешь к нам на чай?

— Не успею, — улыбается Элина, — «Марс» зовёт. Кир, ты можешь отдохнуть пару дней. Приходи, когда захочешь.

— Хорошо, — я тепло обнимаю Элину. — Спасибо тебе, — говорю я тише.

Дома нас ждал торт. Мой любимый — медовик. Егор специально сходил за ним утром в кондитерскую в соседнем жилом комплексе. Он поставил его на стол, заварил чай, разложил приборы. Я пошла варить кофе. Всё как обычно. Всё как всегда.

Мы сели за стол. Поля болтала без умолку — она и правда была переполнена впечатлениями. Сначала — коротко, в целом: озеро, лес, белки, пирс. Но когда дело дошло до подробностей, Марат стал появляться в каждой второй фразе.

— А Марат научил меня кидать камушки, чтобы они прыгали по воде! — Поля активно жестикулировала, чуть не опрокинув чашку. — Называется «блинчики». Представляешь, пап? У меня получалось лучше, чем у него!

— Здорово, — Егор улыбался. Но я видела, как напряглись его скулы.

— А ещё он танцует! Мы все вместе танцевали — я, мама, Марат, Рома, Элина и Федя. Мама так танцевала, как я никогда не видела! Очень красиво!

Егор перевёл взгляд на меня. Удивление в его глазах было искренним.

— Ты танцевала?

— Немного.

— Она классно танцует! — Поля не унималась. — Марат сказал, что мама очень классно танцует и что мы похожи!

— Правда? — Егор всё ещё улыбался, но улыбка уже стала совсем тонкой. — Я никогда не видел, как ты танцуешь.

— Я давно не танцевала.

— Пятнадцать лет, — добавила Поля, и я вздрогнула. Откуда она... Ах да. Марат сказал. При ней.

Егор промолчал.

А потом Поля добралась до торта.

— Мам, почему ты не ешь? — она пододвинула ко мне тарелку. — Ты теперь любишь только фисташковые пирожные?

— Мамин любимый торт — медовик, — сказал Егор. — Она всегда любила медовик.

— Теперь другое, — авторитетно заявила Поля. — С фисташкой и малиной. Очень вкусное! Марат съел своё и потом ел из маминой тарелки!

Я закрыла глаза. Боже. Боже.

— Прямо из маминой тарелки, — повторил Егор. Голос ровный. Спокойный. — Забавно.

— Он сказал, что у мамы вкуснее, — добавила Поля, не замечая, что с каждым её словом воздух в кухне становится всё более наэлектризованным.

Егор отложил вилку. Посмотрел на меня. Я ждала. Но он ничего не сказал. Просто улыбнулся Поле и погладил её по голове.

— Интересный у вас был корпоратив, — сказал он. — Очень... дружный.

Я не ответила. Поля, к счастью, уже переключилась на другую тему — про то, как они с папой на следующих выходных поедут в зоопарк. А я сидела и смотрела на нетронутый медовик. Мой любимый. Раньше любимый.

Кира

Вечер. Поля уснула. Мы остались вдвоём. За окнами темнело, и в гостиной горел только торшер — мягкий свет делал лицо Егора резче, чем обычно. Или дело было не в свете.

Он сидел на диване, откинувшись на спинку, и смотрел на меня. Не читал, не работал, не держал в руках телефон. Просто смотрел. Я сразу поняла: он ждал. Весь день ждал — пока Поля наговорится, пока мы поужинаем, пока она уснёт. А теперь его терпение кончилось.

— Расскажи, — сказал он.

— Что именно?

— Всё, что я должен знать.

Я села в кресло напротив. Не рядом с ним — напротив. Почему-то казалось важным видеть его лицо, а не прятаться у него на плече.

— Мы проговорили всю ночь, — сказала я. — После костра все ушли спать, а мы остались на веранде. Говорили о прошлом. О том, почему расстались тогда. Что было не так. Я рассказала ему то, что должна была сказать пятнадцать лет назад. Он рассказал мне.

— И что он рассказал?

— Что бросил употреблять почти сразу после того, как мы расстались. Рассказал про то, как появилась идея открыть «Марс». Ничего особенного. Просто разговор обо всём и ни о чём одновременно.

Егор молчал. Его пальцы, лежащие на колене, чуть сжались. Больше ничем он себя не выдал.

— Всю ночь. И всё? — его голос кажется чужим.

— Да. Между нами ничего не было. Мы просто говорили.

— Просто говорили, — повторил он. — Поля сказала, он ел из твоей тарелки.

Я вздохнула.

— Это обычно в компании друзей.

— Не обычно.

Я не ответила. Он смотрел на меня — и я видела, как в нём закипает что-то, что он долго сдерживал. Не ревность даже. Что-то другое. Злость.

— Знаешь, что меня задело больше всего? — Он откинулся на спинку дивана, скрестил руки на груди. — Даже не то, что он ел из твоей тарелки. И не то, что ты танцевала с ним. И не то, что вы проговорили всю ночь. А то, что он заходит через Полю.

Я замерла.

— Она целый день говорит о нём. «Марат научил, Марат показал, Марат сказал». Она никогда не была с ним знакома, а теперь он — её лучший друг. Ты понимаешь, как это выглядит? Он не просто к тебе подбирается. Он к ней подбирается. К нашему ребёнку.

— Егор, это не так. Он просто...

— Что «просто»? Просто носил её на руках? Просто делал с ней колесо? Просто обещал сделать ей каску из коробки? — Он встал. Начал ходить по комнате. — Я не знаю, какие у него мотивы. Может, благородные. Может, он правда хороший парень. Но я вижу результат: моя дочь не может говорить ни о ком другом. И моя жена вернулась с глазами, в которых — другая жизнь. Ты была там, Кира. Не здесь. Там.

Я молчала. Отрицать было бессмысленно. Он не злился — по крайней мере, не показывал этого. Но я видела, как напряглась его челюсть, как побелели костяшки на пальцах. Я знаю это выражение. Он так держится, когда ему по-настоящему больно.

— Я не хочу, чтобы ты работала в «Марсе», — сказал он вдруг.

— Что?

— Я не могу тебе запретить. И не буду. Но я хочу, чтобы ты знала: мне это не нравится. Мне не нравится, что ты проводишь там каждый день. Что ты видишь его чаще, чем меня. Что он общается с моей дочерью.

— Это вышло случайно. Поля сама к нему потянулась.

— Дети тянутся к тем, кто к ним внимателен. Он был внимателен. Очень. Я не знаю, зачем ему это. Может, он правда хороший. А может, он просто умный. И знает, что через ребёнка путь к матери — самый короткий.

— Ты несправедлив.

— Возможно. — Он повернулся ко мне. — Но я имею право злиться. Я имею право не хотеть, чтобы чужой мужчина становился героем для моей дочери. Я имею право не хотеть, чтобы чужой мужчина становился кем-то для моей жены. Я имею на это право, Кира. Потому что я твой муж.

Я встала. Подошла к нему. Положила ладонь на его спину — туда, где под тонкой тканью футболки чувствовалось тепло.

Он повернулся. Посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты хочешь, чтобы я ушла из «Марса»?

— Я хочу, чтобы ты была со мной. — Он взял моё лицо в ладони. — Полностью. Не половиной мыслей. Не тенью. Не памятью о той ночи, где вы «просто говорили».

— Егор...

— Я не могу дать тебе выбор прямо сейчас, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не готов говорить: иди, если хочешь. Я ещё не дошёл до этой стадии благородства. Я тебя люблю. Ты моя жена. И я не собираюсь тебя никому отдавать.

Он замолчал. Его пальцы всё ещё держали моё лицо — нежно, но настойчиво. Я чувствовала, как он напряжён. Как он хочет что-то доказать — мне, себе, тому, другому, которого здесь нет, но который незримо стоял между нами.

— Иди ко мне, — сказал он.

И я пошла. Не потому что должна. Не потому что «правильно». А потому что он был моим мужем. Потому что он любил меня. Потому что я сама, несмотря ни на что, не была готова его потерять.

Он притянул меня к себе. Его руки скользнули по моей спине — знакомо, жадно, требовательно. Я не отстранилась. Я понимала: ему нужно это. Убедиться, что я здесь. Что я его. Что та ночь на веранде была всего лишь разговором. И я позволила ему убедиться.

Глава 21

Кира

Утро понедельника. Егор уехал на работу, Полю отвёз в школу по пути. Наконец-то я одна. Тишина. Только вода закипает в турке.

Я смотрю на неё и думаю о нём. О том, как он стоял у плиты на тесной кухне и говорил: «В этот раз не убежит». О том, как я уткнулась лбом в его спину. О том, как кофе убежал и что бы было, если бы не убежал... Теперь это не просто утренний ритуал. Это — он.

Наливаю в чашку. Сажусь на диван. Открываю ноутбук. Через минуту на экране уже ждут Аня, Лена и Женя — сонные, с кружками, каждая со своим настроением, но все вместе.

— Ну? — Аня щурится в экран. — Рассказывай. Мы ждали вчера, но ты пропала.

— Я была с Егором.

— Это мы поняли. А до этого?

Я вздыхаю. Отпиваю кофе. Горечь на языке напоминает о нём. Теперь всё напоминает о нём.

— Это было... странно. Как будто я прожила другую жизнь за одни сутки. И это не фигура речи. Я будто по настоящему была в другой ветке реальности.

— И какая была та жизнь? — спрашивает Лена.

— Как сон. Потому что настоящая жизнь не может быть такой счастливой.

— Что между вами было?

— Ничего. Мы просто проговорили всю ночь.

— Целомудренно, — кивает Аня. — Я это уже слышала. А что ты чувствовала?

Я молчу. Смотрю в чашку. Кофе почти закончился. На дне — гуща.

— Слишком много всего... Так не описать.

— Ну ты попробуй?

— Я чувствовала себя. Ту, которой была до всего. До Егора. До Поли. До этой правильной жизни. И мне было страшно от того, насколько это... по-настоящему.

Лена отставляет чашку. Смотрит на меня внимательно.

— Ты поэтому не хочешь уходить из «Марса»?

— Не только. Я просто не хочу уходить из «Марса».

— А Егор? — спрашивает Женя.

Я откидываюсь на спинку дивана.

— Егор вчера спросил меня. Вернее, не спросил. Сказал, что ему не нравится, что я там работаю. Что Марат заходит через Полю. Что она теперь говорит только о нём.

— А Марат правда заходит через Полю? — хмурится Лена.

— Нет. Она сама сразу к нему потянулась, он не ожидал. Растерялся, но был очарован. Я видела, что он был искренен и не пытался произвести на меня впечатление. Для него это новый опыт.

— Это ещё хуже, — говорит Лена.

— Почему?

— Потому что ты видишь его с другой стороны и влюбляешься не заново, а совершенно иначе.

Аня вздыхает.

— Слушай, Кир. Я, конечно, всё понимаю. Егор — хороший. Но что теперь, пожертвовать собой из благодарности?

Я смотрю на неё. На её требовательные глаза. На Женю, которая замерла с телефоном в руке. На Лену, которая ждёт.

— Я боюсь, что я с Егором никогда не буду чувствовать себя вот так.

Тишина. Аня кивает — медленно, без привычной усмешки.

— Вот. Это честно.

— А что ты не рассказала Егору? — вдруг спрашивает Лена.

Я моргаю.

— Что?

— Ты сказала — вы говорили всю ночь. Ты сказала — между вами ничего не было. Но вы же не только прошлое обсуждали. Ты что-то не рассказала. Что?

Я закрываю глаза. Передо мной — его лицо. Его голос. «Я хочу тебя так, что у меня зубы сводит». «Ты — единственная, которая ушла». «Я не хочу, чтобы ты уходила. Снова».

— Весь разговор я пересказывать не стала, — говорю я. — И что я...

— Что ты? — Аня щурится.

— Что когда я варила ему кофе, я подошла и прижалась лбом к его спине. Он замер, я чувствовала его дыхание. И если бы кофе не убежал — я не знаю, что было бы дальше.

— Кира, — выдыхает Женя.

— Что? Ты спросила.

— Я не ожидала, что ты ответишь.

— Я устала врать, — говорю я. — Вам. Себе. Всем.

— Знаешь, что я думаю? — говорит Аня. — Ты не просто хочешь быть живой. Ты хочешь быть с ним. Но ты не разрешаешь себе даже думать об этом. Потому что Егор. Потому что Поля. Потому что так «правильно». Но, Кир... ты уже думаешь. Ты уже там. Просто пока не готова признать.

Я не отвечаю. Но она права. Я знаю, что права.

— Кстати, про «правильно», — Женя вдруг оживляется. — Кир, помнишь, ты мне расклад делала на Таро, когда я собиралась увольняться? Ну, год назад?

— Помню.

— Ты тогда сказала: «Тебе выпала Башня. Это не катастрофа. Это снос старого, чтобы построить новое. Не бойся. Всё будет как надо». И ведь так и вышло. Я уволилась. И через неделю мне предложили эту работу. Я бы никогда не решилась, если бы не ты.

Я улыбаюсь.

— Башня — это страшно. Но она всегда к лучшему.

— Вот! — Женя поднимает палец. — Ты сама это знаешь. Так почему себе не можешь сказать то же самое?

Я открываю рот. Закрываю. Потому что она права. Женя редко говорит про чувства, но когда говорит — бьёт в точку.

— Ладно, — Аня потягивается. — Я сегодня заеду в этот ваш «Марс». Посмотрю, что там за бариста такие. Просто кофе. Так, из любопытства.

— Ага, просто кофе, — усмехается Женя. — Знаем мы твоё «просто кофе».

— А что? Я свободная женщина. Имею право.

Я улыбаюсь. Они смеются. Разговор сворачивает на Женины рабочие новости, и я слушаю и думаю о том, что Аня права. Я уже там. Просто пока не готова признать.

Марат

Я просыпаюсь от того, что солнце бьёт в окно. Шторы не задёрнуты — вчера было не до этого. Рядом Диана. Спит. Её рука на моей груди — раньше это казалось таким родным. А теперь я смотрю на неё и чувствую… ничего.

Нет, не так. Я чувствую благодарность. Она хорошая. С ней просто. Она не лезет в душу, не требует, не устраивает сцен. Она просто рядом. Удобно. Но теперь это «удобно» душит.

Вчера ночью она прижалась ко мне в темноте — тёплая, знакомая, моя. Тело откликнулось раньше, чем я успел подумать. Руки помнили, что делать, губы — куда целовать. Всё как обычно. Всё знакомо.

Кроме одного: когда я закрыл глаза, я видел не её. Я видел Киру. В моей толстовке на голое тело. С влажными волосами. С её пальцами, сжимающими трубку кальяна. И я ненавидел себя за это — но ничего не мог поделать.

Потом, когда всё закончилось, Диана уснула, положив голову мне на плечо. А я лежал без сна и смотрел в потолок. Голод никуда не делся. Он стал только сильнее. Как будто я пытался залить пожар стаканом воды. Как будто моё тело получило то, что просило — и осталось ни с чем. Потому что просило оно не этого.

Я повернулся на бок. Закрыл глаза. И снова увидел её.

Утром я встаю первым. Иду в душ. Горячая вода бьёт по лицу — может, смоет что-то. Не смывает. Я стою, упершись руками в стену, и думаю: какого хрена мне делать? Что сказать Диане? И надо ли что-то говорить? Я не знаю. Я вообще теперь ничего не знаю.

В «Марс» я спускаюсь за десять минут до открытия. Внутри темно и тихо. Включаю свет, гирлянды, кофемашину. Запах кофе заполняет пространство. Привычный. Мой.

Из подсобки выхожу с туркой. Ставлю её на плиту.

— Это что? — Рома застывает с чашкой в руке.

— Турка.

— Я вижу, что турка. Ты зачем её сюда притащил? У тебя кофемашина за триста тысяч.

— Захотелось.

Рома смотрит на меня. Потом на турку. Потом снова на меня. И ржёт.

— Марио, ты влюбился, как подросток. Ты, который говорил, что турка — это «лишние движения».

— Заткнись.

— Не заткнусь. Это прекрасно. Ты тащишь турку в кофейню, где стоит профессиональная машина. Ради женщины, которая даже не работает сегодня.

— Она выйдет. Послезавтра.

— Послезавтра! — Рома всплёскивает руками. — И ты уже готовишься. Турку притащил. Мне кажется, ещё немного — и ты начнёшь выращивать фисташки для её пирожных.

Я кидаю в него полотенцем. Он ловит, смеётся.

— Ладно, ладно. Турка так турка. Кофе сваришь?

— Себе свари.

— Вот так всегда. Для Киры — турка, для лучшего друга — «себе свари». Где справедливость?

Я не отвечаю. Варю кофе. В турке. Не спеша. Она делала так же — ждала, пока пенка поднимется. Я тоже жду.

Кофе готов. Я наливаю себе чашку, выхожу через служебный вход на задний двор. Там тихо. Я сажусь на перевёрнутый ящик, закуриваю. Отсюда видно детскую площадку через дорогу.

Там дети. Бегают, кричат, качаются на качелях. Я ищу глазами светлые волосы. Маленькую фигурку в розовой куртке. Полю.

Её нет. Наверное, в школе. Или дома. Или ещё где-то. Я затягиваюсь. Выдыхаю дым. Чувствую себя идиотом. Я — взрослый мужик, владелец кофейни, с татуировками и биографией, от которой мамочки хватаются за сердце. Сижу на заднем дворе, курю и высматриваю на площадке семилетнюю девочку, которую видел один день. Один. Но она тянулась ко мне. И я не могу перестать об этом думать.

Как не могу перестать думать о той минуте на кухне.

Дверь открывается. Элина. Выходит, молча садится рядом.

Мы сидим минуту, две. Я курю, она смотрит на площадку.

— Марат, — говорит она наконец. — Почему она?

Я затягиваюсь. Выдыхаю дым.

— Что?

— Почему Кира? У тебя были десятки женщин. Красивых, свободных, доступных. Почему та, которая замужем, с ребёнком, пятнадцать лет не с тобой? Почему она?

— Я не знаю.

— Это не ответ.

Я тупо смотрю на тлеющий кончик сигареты. Действительно, почему? Я никогда не задавал себе этот вопрос. Просто хотел. Просто не мог перестать думать. Просто...

— Потому что я не получил её тогда, — говорю я. — Это просто незакрытый гештальт. Она сама так сказала. Я хочу...

— Ой, да брось. — Элина перебивает резко. — Ты хочешь? Ты хочешь всех. Ты хотел вон ту девушку с ресепшена в отеле напротив. И ту брюнетку на открытии, которая тебе телефон сунула. И ещё пару десятков. Ты всегда хочешь. Режим «хочу» у тебя как Bluetooth — всегда включён.

Я усмехаюсь. Она права. «Хочу» у меня действительно работает без выходных.

— Но ты ни одну из них не оставлял, — продолжает Элина. — Ты всегда брал. Всегда. Если хотел — ты получал. Ты не умеешь ждать, не умеешь отступать, не умеешь терпеть. А с ней — тормозишь. Почему? Что в ней такого, чего не было в других?

Я молчу. Потому что правда не знаю. Потому что она опять попала в точку. Я всегда брал. С Кирой — нет. Она сама подошла ко мне на кухне. Сама прижалась лбом к моей спине. Я мог бы повернуться, взять её лицо в ладони — и она бы не оттолкнула. И никакой кофе меня бы не остановил. Я знаю. Но я не сделал этого. Почему?

Я затягиваюсь. Выдыхаю дым. Смотрю на пустую площадку.

— Она для меня как цветок, — говорю я наконец. — Красивый, слишком нежный, редкий. Хочется сорвать. До дрожи. Но так же до дрожи страшно его погубить.

Элина молчит. Я продолжаю:

— Я смотрю на неё и вижу... две разные вещи. Она светлая. Чистая. Понимаешь? Не наивная — именно чистая. В ней есть что-то такое, к чему страшно прикоснуться грязными руками. Как будто я всё испорчу. Как будто я не имею права.

— А второе? — спрашивает Элина.

— А второе — я вижу в ней огонь. Страсть. То, что она прячет от всех. То, что было в ней пятнадцать лет назад и никуда не делось. Я видел это, когда она танцевала. Когда она прижалась ко мне. Она может быть другой. Не правильной. Не удобной. Дикой. Живой. И это сводит меня с ума.

— И что ты хочешь?

— Всё. — Я тупо смотрю на тлеющий кончик сигареты. — И сорвать, и сохранить. Быть и нежным, и грубым. И обладать, и не разрушить. Ни с кем такого не было. Потому что каждая давалась легко. А она — нет. Пятнадцать лет назад не далась. И сейчас не даётся. И я не знаю, что с этим делать.

Элина кивает. Медленно.

— Вот поэтому ты и тормозишь. Потому что не можешь ни взять, ни уйти. Ни обладать, ни перестать хотеть. Ты застрял между. И это, Марат, с тобой впервые.

— Да, — говорю я. — Именно.

Глава 22

Кира

Я захожу в «Марс» через служебный вход. Два дня меня здесь не было, а кажется — месяц. Время в глэмпинге текло иначе.

Внутри уже горит свет, пахнет свежим кофе. Марат стоит у плиты — в турке варится кофе. Увидел меня и улыбнулся — тепло, открыто, без своей обычной усмешки.

— Пришла.

— Пришла.

Из подсобки выходит Рома.

— Кира, наконец-то! — Он широко улыбается и, не раздумывая, заключает меня в объятия. Крепкие, дружеские, тёплые. Я обнимаю в ответ.

— Привет, Ром.

— Привет-привет. Ты как?

— Хорошо.

Марат наблюдает за нами, не отходя от плиты. Пенка почти поднялась. Он успевает снять турку, поставить на холодную конфорку. Обходит стойку.

— А меня? Даже не обнимешь?

Я замираю. Щёки вспыхивают.

Эти слова. Этот голос. Та же фраза, что много лет назад. «Даже не обнимешь?»

Мне было шестнадцать. Первый курс. Мы даже не встречались. Я вообще не думала о нём — просто парень из какой-то группы, который почему-то решил, что я должна быть с ним. Он писал, звонил, провожал домой. Я реагировала равнодушно. Говорила, что моё сердце занято. И я не врала — я правда была в кого-то влюблена. Кажется, в одногруппника. Сейчас даже и имени не вспомню. Потому что после того вечера, я забыла его навсегда. Моментально.

В тот вечер Марат пришёл к моему подъезду. Я вышла, чтобы он отстал. Думала — сейчас скажу «нет» ещё раз и всё.

— Даже не обнимешь? — спросил он.

Я подумала: ничего такого. Я со всеми обнимаюсь. Шагнула к нему.

И он поцеловал.

Это не был мой первый поцелуй. До него были другие — неловкие, робкие, предсказуемые. Но с ним... Один короткий поцелуй. Я даже не поняла, как это произошло. Вот я стою, собираюсь обнять его в знак приветствия, а вот уже его губы на моих. Нежные. Чувственные. Страстные. Он не спрашивал разрешения. Он не сомневался. Он просто взял и поцеловал — так, будто имел на это полное право. Будто мы были вместе всегда. Будто я всегда была его, просто ещё не знала об этом.

У меня подкосились ноги. Внутри что-то перевернулось — раз и навсегда. Тот, в кого я была влюблена ещё утром, перестал существовать. Я даже лица его не вспомню сейчас. А Марат — стал всем.

Он отстранился. Посмотрел на меня. Взял за руку.

— Пойдём.

И мы пошли. Через двор, через улицу, через весь город. Он держал мою ладонь в своей, и я шла. Не спрашивая куда. Не спрашивая зачем. Потому что вдруг поняла: я хочу быть с ним. И он это знал. Знал с самого начала.

Марат смотрит на меня. И я вижу: он тоже помнит. Его глаза — тёмные, глубокие — на секунду становятся... Теми самыми. Как тогда. Он понимает, почему я не двигаюсь. Почему не могу шагнуть в его объятия сейчас, пятнадцать лет спустя. Потому что если я шагну — всё повторится. И он снова возьмёт мою ладонь в свою, и мы пойдём. А я не знаю, готова ли.

— Ладно, — говорит он тихо. — Не сейчас.

Разливает кофе по чашкам. Протягивает мне.

— Кофе по-восточному. В самый раз для утра.

Я беру. Наши пальцы соприкасаются — на долю секунды дольше, чем нужно. Но теперь я не отдёргиваю руку. И он не отдёргивает. Между нами что-то изменилось. Напряжение не исчезло, но мы больше друг от друга не прячемся.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Рома переводит взгляд с него на меня, с меня на него. Пауза затягивается.

— Ладно. Я пойду. У меня там... кофе. В кофемашине, которую Марио выбирал три месяца.

— Рома, — Марат оборачивается, — ты сейчас договоришься.

— А что? Я правду говорю.

Рома исчезает за стойкой. Я делаю глоток. Кофе горький, обжигающий — именно такой, как я люблю.

Дверь открывается. Первые посетители. День начинается...

Марат

День начинается. Кира в зале работает с ноутбуком и бумагами. Сидит за столиком у окна, волосы собраны в небрежный пучок, на ней что-то светлое, лёгкое. Как она сама.

Я предлагал ей кабинет. Там тихо, никто не мешает. Она отказалась. Сказала: «Тихо и спокойно у меня дома. Сюда я прихожу за атмосферой». Атмосфера — это шум, люди, стук чашек? Для нее — это жизнь. И она хочет быть в ней.

Но есть одна проблема. В «Марс» ходят люди. Разные. В том числе молодые и не очень мужчины. Которые пьют кофе. Работают с ноутбуками. И пялятся на неё.

Я стою за стойкой. Варю кофе. Смотрю.

Вот один подходит к её столику. Спрашивает что-то. Она улыбается. Блять. Улыбается. Так естественно. У неё это врождённое. Она не флиртует специально. Она просто... тёплая. Люди тянутся к ней, как к солнцу. Особенно мужики.

Этот тип стоит слишком долго. Якобы спрашивает про мероприятия. Я вижу, как он смотрит на неё. На её волосы. На шею. На руки, которые лежат на клавиатуре. Челюсть непроизвольно сжимается.

— Ваш кофе, — говорю я, ставя чашку на стойку. Чуть громче, чем нужно. Чуть резче.

Тип оборачивается. Забирает кофе. Отходит.

Она поднимает глаза на меня. Я отвожу взгляд.

Через час — другой. Молодой, в костюме. Подсаживается за соседний столик. Сначала просто работает. Потом начинает поглядывать. Потом — тянется к ней с вопросом. Она отвечает. Улыбается. Опять.

Я выхожу из-за стойки. Подхожу к её столику. Сажусь напротив. Молча.

— Ты что-то хотел? — спрашивает она.

— Да. Посидеть.

— Здесь?

— Здесь.

Парень в галстуке быстро переводит взгляд на меня. Я смотрю на него. Просто смотрю. Он собирает вещи и пересаживается за другой столик.

— Что ты делаешь? — спрашивает она.

— Проверяю, как тебе работается.

— Марат.

— Что?

— Ты чуть гостя не выгнал.

— Я просто сел. Он сам ушёл.

— Ты смотрел на него, как на врага народа.

— Я смотрел на него, как на человека, который забыл, что он за кофе пришёл.

Она качает головой. Но я вижу — она не злится. Ей странно. Она правда не понимает, что происходит. Не понимает, что на неё смотрят. Что к ней подходят не за советом по меню. Что она... она просто красивая. Тёплая. Живая. И каждый в радиусе десяти метров это чувствует. Кроме неё самой.

И меня это бесит. Потому что я не могу им сказать: «Отвалите, она моя». Она не моя. Она просто работает со мной. И я сижу напротив неё, как идиот, и не знаю, что делать с этим всем.

— Ты ревнуешь? — она поднимает бровь.

— Я не ревную.

— А что ты делаешь?

Я молчу. Отвожу взгляд. Потом снова смотрю на неё.

— Защищаю то, на что у меня пока нет прав.

Она замолкает. Я вижу, как в её глазах что-то меняется. Не испуг. Не раздражение. Что-то другое. Может быть, она впервые видит меня таким. Не самоуверенным. Не наглым. А растерянным.

— У тебя нет прав, — говорит она.

— Пока нет.

Она отводит взгляд. Но я вижу: она не хочет, чтобы я уходил. Она не говорит этого. Но я знаю.

И я остаюсь. Просто сижу напротив. Просто смотрю, как она работает. Просто жду. Чего — сам не знаю.

Кира

Ближе к обеду в «Марс» заходит Аня. Я вижу её через стекло — она поправляет волосы, оглядывает вывеску, заходит. Мы встречаемся взглядами, она улыбается, идёт к моему столику.

— Ну что, как тут у вас? — она плюхается на стул напротив.

— Работаем.

— Вижу.

Она оглядывается. Замечает Марата за стойкой. Замирает.

— О, Марат. Ты даже не представляешь, как странно тебя видеть. Я тебя последний раз видела, когда у нас ещё кнопочные телефоны были.

— Привет, Аня, — он усмехается. — Тоже рад тебя видеть. Ты не изменилась. Только волосы стали короче. И язык острее.

— Это не язык острый, это жизнь такая. А ты — татуировок стало больше. И морщин.

— Это не морщины, это опыт.

— Опыт чего? Выживания после Киры?

Пауза. Аня смотрит на него, потом на меня, потом снова на него. До неё доходит, что она только что сказала. Но она не краснеет. Просто вздыхает.

— Блин. Язык мой — враг мой. Но ляпнула как ляпнула. Ну, вы чего? Это же я, вы меня знаете.

— Знаем, — смеётся Марат.

Я смотрю на него. Он смеётся. Искренне. Легко. Как будто Аня только что сняла напряжение, которое висело между нами всё утро.

Она усмехается. Напряжение спадает.

— Ладно. Раз такая встреча — угостишь кофе? Что-нибудь особенное.

— Рома сделает.

— Рома — это кто?

— Это я, — Рома появляется из-за стойки, как по сигналу. — Лучший в городе бариста. После Марио.

— После Марио?

— Ну, он босс. Я вынужден это говорить.

— А если бы не босс?

— Тогда лучший вообще.

Они смотрят друг на друга. И — вот она, та самая молния.

— Кофе? — спрашивает Рома.

— Удиви.

— Алкогольный?

— С алкоголем каждый может удивить.

— Тогда без.

Он достаёт шоколад — премиальный, из отдельного шкафчика. Растапливает. Колдует над чашкой. Через пару минут ставит перед ней дымящийся кофе.

— Эспрессо с бельгийским шоколадом и щепоткой перца. Без названия. Авторский.

— С перцем?

— Вы просили удивить.

Аня делает глоток. Поднимает бровь.

— Неплохо.

— Неплохо?! — Рома хватается за сердце. Марат фыркает где-то за стойкой. Я вижу, как он качает головой и отворачивается к кофемашине, но плечи у него всё ещё трясутся. Явно наслаждается тем, как Рома попал.

— А ты хотел, чтобы я в ладоши захлопала? — Аня невозмутима.

— Нет. Но взгляд у тебя стал другой.

— Какой?

— Честный.

Пауза. Она не отводит глаз. Он тоже.

— Кофе вкусный, — говорит она. — Правда.

— Я знаю.

Атмосфера накаляется. Марат перестаёт смеяться и теперь просто наблюдает, опершись на стойку. Я перевожу взгляд с одного на другую и понимаю: начинается.

— Ты всегда такая? — спрашивает Рома.

— Какая?

— Язвительная.

— А ты всегда такой?

— Какой?

— Самоуверенный.

— Только когда удивляю.

— Тогда тебе есть куда расти.

Он усмехается. Она улыбается — одними уголками губ. Между ними искрит так, что, кажется, ещё немного — и коротнёт. Но они оба, похоже, не против.

У Ани звонит телефон. Она смотрит на экран, хмурится.

— Работа. Надо бежать. — Она встаёт, берёт сумку. Бросает быстрый взгляд на Рому. — Спасибо за кофе. Зайду ещё.

— Я не сомневаюсь.

Она уходит. Рома смотрит ей вслед. Марат скрещивает руки на груди и ухмыляется.

— Рома. Ты поплыл.

— Я не поплыл. Я... оцениваю перспективы.

— Перспективы у тебя только что ушли за дверь. С язвительной улыбкой и твоим абонементом.

— Абонементом? — я поднимаю бровь.

— Рома, расскажи Кире про пять чашек.

— Не сейчас, — бросает Рома и уходит в подсобку. Марат хохочет вслед.

Я смотрю на него. Смеётся. Опять. И я будто начинаю его вспоминать... Не тем, которым хотела помнить все годы жизни с Егором, а настоящим.

Егор

Ещё только пять вечера, а я уже дома. Сегодня ушёл с работы пораньше — чтобы успеть к её возвращению.

— Пап! — Поля выбегает в прихожую. — Ты рано!

— Привет, малыш. Мама где?

— В «Марсе». Ещё не пришла. Они с Маратом звонили мне по видео.

Я замираю. Они с Маратом. Звонили. По видео. Моей дочери.

— И что вы делали? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Сначала спрашивали, как дела в школе, потом начали спорить из за десертов. Это было так смешно!

Она тараторит, перескакивая с одного на другое. А я стою в прихожей и чувствую, как внутри что-то сжимается. Не просто ревность. Что-то глубже. Как будто меня потихоньку вытесняют из собственной семьи. Не грубо. Не нагло. Тихо. Через десерты, видео, секретные ингредиенты. Через смех, который я не слышу. Через моменты, в которых меня нет.

— Ты представляешь, пап? Секретный ингредиент!

— Представляю. — Я нахожу в себе силы улыбнуться. Поля не виновата. Она просто радуется. Она не понимает, что каждый её рассказ — как иголка. Маленькая. Тонкая. Но их уже много.

— А ещё Марат сказал, что научит меня играть на гитаре!

— У тебя же есть папа, — говорю я тихо. — Папа может научить.

— Ты не умеешь.

— Не умею.

Она убегает в комнату. А я остаюсь в прихожей. Смотрю на её рюкзак, брошенный на полу. На рисунок на холодильнике — озеро, сосны, Марат. На телефон, в котором, наверное, сохранился этот чёртов видеозвонок.

Они с Маратом звонили ей. По видео. Как семья.

Я сжимаю челюсти. Дышу. Думаю. Надо что-то делать.

Глава 23

Кира

В субботу вечером «Марс» живёт по-особенному. Первая открытая репетиция — мы планировали это с открытия. Для всех желающих — вход свободный, кофе льётся рекой, настроение — как перед концертом, только камернее, теплее.

Я пригласила подруг. Аня согласилась сразу — кажется, ей не терпелось снова зайти в «Марс». Женя обещала быть, если отпустят с работы. Лена сказала: «Приду. Мне нужно отвлечься».

Когда я прихожу, в зале уже полумрак, гирлянды горят, на сцене парни настраивают инструменты. Рома за барабанами что-то выстукивает, Федя проверяет бас. Марат с гитарой у окна — увидел меня, кивнул. Я кивнула в ответ.

И тут же замечаю Аню — она уже сидит за столиком с чашкой кофе. Пришла раньше всех. Я подхожу, сажусь напротив.

— Ты сегодня... — она оглядывает меня с ног до головы. — Кира, это короткое платье? И каблуки? Ты же говорила, что каблуки — это добровольная пытка.

— Ну, сегодня суббота. Захотелось.

— Для кого?

— Для себя.

— Ну-ну. — Она усмехается. — Последний раз ты так для себя одевалась во времена студенчества. Когда с Маратом была.

Я не отвечаю. Аня всё понимает без слов.

Тем временем Рома откладывает палочки, подходит к нашему столику. Рукава закатаны до локтей — он явно только что возился с установкой.

— Пришла, — говорит он.

— Пришла. Потанцевать.

— Танцуешь?

— Ты удивлен?

— Нет, предвкушаю наблюдать.

— А ты, значит, на барабанах? — Аня кивает на сцену. — Я думала, ты только кофе веришь.

— И то, и другое — хобби.

— Кофе ты варишь хорошо. Но это не повод для отношений

— А я тебе ещё и не предлагал.

— Ну и правильно. Я бы отказалась.

— Я бы не спрашивал.

Она усмехается. Он тоже. Пауза.

— А ты на чём играешь? — спрашивает он.

— Я? На нервах. Виртуозно.

— Заметно. У тебя громко получается.

— Это не я громкая, это ты пока тихий.

— Пока?

— Ну, ты же музыкант. Может, разыграешься.

— Приходи на концерт — узнаешь.

— Может, и приду. Если пригласишь.

Рома смотрит на неё. Она смотрит на него. Он берёт салфетку со стола, достаёт ручку из кармана, пишет несколько слов. Протягивает ей.

— Что это? — она берёт салфетку.

— Приглашение. Личное. В письменной форме. Теперь ты не отвертишься.

Аня читает. Поднимает бровь.

— «Аня, приходи. Будет круто. Рома». Очень лаконично.

— Я музыкант, не поэт.

— Это заметно. — Она убирает салфетку в сумку. — Ладно. Уговорил. Но ради барабанов.

— Конечно. Ради барабанов.

Я перевожу взгляд с одного на другого и понимаю: эти двое ещё наломают дров.

Подходят Лена с Женей. Федя приносит нам ещё кофе. Зал постепенно наполняется — приходят люди, рассаживаются за столиками. Атмосфера лёгкая, почти домашняя.

Репетиция начинается. Парни играют своё — то, что уже звучало в «Марсе» раньше. Пара джазовых вещей, что-то из старого репертуара Марата. Федя лажает в середине, Рома ржёт, Марат качает головой.

— Давайте заново, — говорит Марат. — Федя, вступление. И поехали.

И они играют снова — уже слаженнее, плотнее. А потом Марат говорит в микрофон:

— А теперь — кавер. «До скорой встречи». Кто знает слова — подпевайте.

Зал оживляется. Кто-то хлопает. Аня вскидывает руки — она обожает «Зверей». Парни начинают играть, и через пару аккордов зал уже поёт вместе с ними. Я тоже пою. Аня хохочет, пританцовывает на стуле. Рома из-за барабанов смотрит на неё — и улыбается. Не улыбкой музыканта, а другой. Личной.

Элина выходит из-за стойки, хватает Аню за руку и тянет в центр зала. Аня не сопротивляется. Они кружатся вдвоём, смеются. Элина машет мне — и я встаю. Каблуки стучат по деревянному полу. Мы танцуем втроём — так, как танцуют, когда хорошо.

Песня заканчивается. Аплодисменты. Кто-то из гостей заказывает ещё кофе. Аня, запыхавшись, падает на стул рядом со мной.

— Ты видела? — спрашивает она шёпотом.

— Что?

— Как он на меня смотрел.

— Видела.

— Это что-то значит?

— Тебе виднее.

Аня замолкает. Я вижу, как она теребит край той самой салфетки, которую дал ей Рома. Кажется, наша циничная дива попала.

А потом Марат говорит:

— Это новая. Впервые — для вас.

Он не смотрит на меня. Перебирает струны — медленно, почти неслышно. Зал затихает. Даже кофемашина, кажется, перестала гудеть.

И он начинает.

Голос низкий, хрипловатый, обволакивающий — так звучит тишина перед грозой. Когда воздух уже наэлектризован, но молнии ещё нет.

Я читаю. Между строчек — воздух,

Между дат — молчание твоё.

Первая волна мурашек — от затылка вниз, по позвоночнику, до самых пяток. Я вцепляюсь пальцами в край стола. Аня рядом замерла с чашкой в руке.

Ты писала мне, а я был создан —

Чтобы не узнать про это всё.

На полях — следы от пальцев,

Кофе, слёзы, пара фраз.

Я хотел бы здесь остаться,

Но страницы держат нас.

Он поёт, и я проваливаюсь в каждое слово. Это не мои стихи. Это его слова, рождённые из моего блокнота. Он не цитирует меня. Он переосмыслил. Прожил. Спел.

Пятнадцать лет ты носила это,

Пятнадцать лет я просто жил.

Ты была где-то рядом, где-то,

А я не знал, что ты любила так,

Что ты любила так.

Его глаза закрыты. Он весь в музыке — ничего не видит, не слышит, только струны и голос. Я смотрю на него и чувствую, как по щекам текут слёзы. Не рыдания — просто влага, которую я не могу остановить. Я не вытираю их. Пусть.

Твой почерк — я узнал его сразу,

Хотя не видел столько лет.

Ты писала мне каждую фразу,

А я не знал. Я не знал. Нет.

Аня поворачивается ко мне. Её глаза блестят. Она хочет что-то сказать, но не может. Только сжимает мою ладонь под столом.

Ты пишешь: «Выбрала бы я тебя не встретить?

Нет, конечно, нет».

А я не могу ответить,

Меня здесь нет, меня здесь нет.

Последний аккорд. Тишина.

Кто-то хлопает, я не дышу.

Марат открывает глаза, смотрит на меня. В его взгляде — всё. И вопрос, и ответ. И не наши пятнадцать лет.

И вдруг Аня — громко, на весь зал:

— Так, Рома! Давай что-нибудь повеселее, а то мы тут все сейчас утонем в слезах!

Рома ударяет по барабанам — громко, резко, ритмично. Федя подхватывает бас. Марат выдыхает, усмехается — и начинает играть что-то быстрое, летнее, сумасшедшее. Зал взрывается. Люди снова танцуют.

Аня хватает меня за руку. Я не двигаюсь — всё ещё там, в песне, в его голосе, в этих словах. Но она тянет сильнее, и я встаю. Мы кружимся — как тогда, на озере, только теперь нас больше. Элина рядом, смеётся. Женя вышла к нам. Лена улыбается — впервые за вечер по-настоящему.

Я танцую. Слёзы ещё не высохли, но я уже смеюсь. Я — другая. Я — живая.

И в этот момент открывается дверь.

Марат замечает первым. Я вижу, как его взгляд на секунду уходит к входу. Но он не останавливается — продолжает играть. Только межбровка стала ярче.

Я оборачиваюсь.

Егор стоит у двери. Смотрит на меня.

Я замираю. Руки опускаются. Танец обрывается на середине движения. Он смотрит — на платье, на каблуки, на распущенные волосы, на мокрые от слёз щёки. На то, как я танцевала. Он никогда не видел меня такой. Ни разу за всю нашу совместную жизнь.

И на его лице — не злость. Не ревность. Что-то другое. Как будто он видит меня впервые. Как будто он влюбляется — сейчас, здесь, с порога.

Парни доигрывают. Музыка затихает.

— Привет, — говорит он. Голос чуть хриплый.

— Привет.

— Я за тобой. Поля у бабушки. Я подумал — может, сходим поужинать?

Я оглядываюсь. Марат на сцене. Гитара в руках. Он не смотрит на Егора. Он смотрит на меня.

— Хорошо, — говорю я. — Сейчас. Только сумку возьму.

Я подхожу к столику. Аня молча сжимает мою ладонь — коротко, крепко. Я беру сумку. Иду к выходу. Егор берёт меня за руку — осторожно и уверенно одновременно.

Уже у двери я оборачиваюсь.

Марат всё ещё на сцене. Гитара в руках. Взгляд — прямо в меня.

Дверь закрывается. За ней остаётся музыка. И он.

Марат

Зал пустеет. Федя укладывает бас в чехол. Элина сидит за баром с чашкой остывшего кофе. Рома убежал за Аней — я видел, как он выскочил на улицу, даже барабанные палочки забыл на стойке.

Я стою у окна. Гитара в руках, но играть уже не могу.

Федя застёгивает чехол, выпрямляется.

— Ну что, Марат, ты как?

— Нормально.

— Не похоже.

Я не отвечаю. Элина отставляет чашку.

— Знаешь, что я видела? — говорит она. — Ты спел эту песню не для того, чтобы она осталась. Ты спел, потому что не мог не спеть. Не пытался произвести впечатление, не манипулировал. Ты с ней... другой.

Я смотрю на неё. Она права. Я не ждал, что Кира подойдёт, скажет что-то. Не ждал ответа. Я просто должен был это сделать. Выпустить. Дать этим словам голос.

— Я не знаю, что могу ей предложить, — говорю я. — Только песню.

— Это немало, — говорит Федя. — Ты вообще слышал тишину после? Там человек двадцать сидело, и никто не дышал. Это называется «попал».

— Я не хотел попадать. Я хотел, чтобы она знала.

— Она знает, — говорит Элина. — Теперь точно знает.

Я откладываю гитару. Сажусь напротив Элины.

— Он пришёл и забрал её. Просто взял за руку и увёл. А я стоял и смотрел, как пай-мальчик. С любой другой я бы не думал, послал бы всё к чёрту, подошёл и увёл. Но когда дело касается её — стою. Взрослый. Осознанный. Придурок. — Усмехаюсь я. — И знаешь, что самое хреновое? Я не могу его ненавидеть. Я пытался. Не получается.

— Потому что он не мудак.

— Потому что он не мудак. Он любит её. Заботится. Пришёл за ней в субботу вечером, потому что хотел сводить в ресторан. Он имеет на это право. Он муж. А я... да никто.

— Если бы ты был для неё никем, она бы не плакала, когда ты пел, — говорит Элина. — Её бы вообще здесь не было.

— Этого недостаточно.

— Для чего?

— Чтобы она не уходила с ним.

— Ладно, надо ехать. — Федя закидывает чехол на плечо, смотрит на Элину. — Ты готова?

— Да, сейчас. — Она встаёт.

Мы остаёмся вдвоём на минуту. Элина задерживается.

— Ты домой? — спрашивает она.

— Нет.

— Почему?

— Там Диана.

Элина кивает. Без лишних слов.

— Тогда оставайся здесь. Ложись спать. Только не пей.

— Не буду, не переживай. Я в порядке.

Она идёт к двери. Уже на пороге оборачивается.

— Марат. Ты пятнадцать лет назад не взял и не увел её. Хотя мог. Ты дал ей выбор. И сегодня — тоже. Не потому что ты слабый. А потому что ты уважаешь её. Это говорит о многом.

Я молчу. Она выходит. Дверь закрывается. Я остаюсь один. Запираю замок. Гирлянды мерцают. Кофемашина молчит.

Я варю кофе. Сажусь за столик у окна — тот самый, где она сидела. Думаю о том, как она танцевала. Как плакала. Как ушла с ним, но не хотела уходить. Я видел...

Этого достаточно. Пока.

Кира

Мы приехали в тот же ресторан, что всегда. Егор заказал столик у окна и бутылку французского Пино Нуар — он помнит, что мне нравилось это вино. Когда-то. Теперь я пью белое. Шабли Гран Крю. Но я не говорю ему. Это не имеет значения.

Я оглядываюсь. Почти полная посадка — не понимаю, почему. Мягкие диванчики шоколадного цвета, которые помню с первого раза. Круглые светильники под потолком, деревянные столы, чуть потёртые по краям. Когда-то это казалось уютным. Теперь — просто старое. Но Егор не замечает. Он вообще мало где бывает. Работа, дом, родители. Иногда выбираемся в кофейню около дома — одну и ту же, где знают его заказ. Для него еда — это просто еда. Важно, чтобы было прилично и вкусно. Он не чувствует разницы между «вкусно» и «интересно». Не смакует. Не сравнивает. Просто ест.

А мне этого так мало.

Я листаю меню. Карбонара. Стейки. Салат «Цезарь». То же, что и десять лет назад. Я знаю здесь каждую строчку. Ничего не изменилось.

— Возьми пасту, — говорит Егор. — Ты же любишь пасту.

Я не люблю пасту. Я любила её когда-то. Или мне казалось, что люблю. Теперь я объездила с девочками весь город в поисках новых мест — мы были в крошечном вьетнамском кафе за вокзалом, в ресторане без вывески, где подают только завтраки, в новом модном заведении с африканской кухней. Я знаю, что такое настоящий рамен и как отличить тартар от карпаччо. Но здесь — негде применить эти знания.

— Или стейк, — продолжает он. — Ты давно не ела мясо.

— Да, наверное.

Я закрываю меню. Подходит официант. Я заказываю салат с курицей. Просто салат. Потому что ничего не хочется. Когда его приносят, я ковыряю листья вилкой, отодвигаю курицу на край тарелки. Егор не замечает. Он ест свой стейк и рассказывает про работу.

— Ты сегодня была другая, — говорит он, откладывая приборы. — Яркая. Ты танцевала.

— Да.

— Я никогда не видел, как ты танцуешь.

— Я давно не танцевала.

— Почему?

Я пожимаю плечами. Не говорить же правду: что с ним я не танцую, потому что для танца необходимо состояние, которого рядом с ним у меня никогда не было.

— Мне понравилось. Очень. И тебе так идёт это платье.

— Спасибо. Мне тоже понравилось вспомнить себя такой, — тихо говорю я.

— А что заставило тебя забыть себя такую? — он смотрит на меня внимательно и накрывает мою руку своей. Нежно. Привычно. — Я никогда не пытался загнать тебя в какие-то рамки.

— Я знаю, Егор. Наверное... — Я замолкаю. Смотрю на свечу. — Я не могу это объяснить.

Он не убирает руку. Держит мою ладонь — тёплую, знакомую, родную. И от этого ещё тяжелее. Потому что я не хочу делать ему больно. Ни словами, ни делом.

— Мне не нужно объяснение, — говорит он. — Мне нужна ты. Такая, какая есть. Даже если ты сама себя такой не знаешь.

— А если я и правда себя такой не знаю? — я поднимаю глаза. — Если я только там, в «Марсе», становлюсь... другой? А здесь, с тобой, я — прежняя. Понятная, обычная — как это меню. Как этот ресторан. Всё то же самое.

Он молчит. Я вижу, как до него доходит смысл моих слов. То, что я не сказала напрямую.

— Тебе не нравится этот ресторан? — спрашивает он.

— Егор...

— Нет, подожди. Ты сказала — «как этот ресторан». Тебе здесь не нравится?

— Мне здесь никак. Я здесь была сто раз. И сто раз заказывала одно и то же. Я не чувствую вкуса. Понимаешь? И это не только про ресторан.

— Почему ты не говорила раньше? — спрашивает он.

— Не знаю. Боялась.

— Чего?

— Расстроить тебя. Что ты не поймёшь. Что ты решишь, что... Я вижу, как ты стараешься для меня. Для нас. А я...

— А ты — что? — он смотрит внимательно, совсем не зло, а будто правда хочет меня понять.

— А я не могу быть с тобой собой. Не потому что ты не позволяешь. Не потому что я тебя не люблю. А потому что я сама... я забыла, какая я. Я спряталась. И только там, — я киваю куда-то в сторону, где остался «Марс», — я вдруг вспоминаю.

Он молчит. Долго. Потом берёт мой бокал — тот самый, к которому я не притронулась, — и делает глоток.

— Согрелось, — говорит он. — Стояло слишком долго.

— Как и всё здесь.

Мы смотрим друг на друга. И в этом взгляде — не обвинение. Что-то другое. Может быть, понимание.

— Я не хочу быть рестораном, который тебе надоел, — говорит он. — Я хочу быть местом, куда ты хочешь возвращаться.

Сердце сжимается. Он всё понял. Не про ресторан. Про нас.

Он берёт мою руку. Целует в запястье — нежно, почти невесомо.

— Давай уйдём отсюда, — говорит он. — Тут правда душно.

Я киваю. Мы выходим на улицу. Ветер приносит запах сирени. Я вдыхаю глубже — и чувствую, как отпускает.

Мы идём не спеша. Он подстраивается под мой шаг, и вдруг замечает:

— Ты сегодня выше.

Я смеюсь.

— Каблуки. Забыл, как я выгляжу на каблуках?

— Я вообще не помню, чтобы ты их носила. — Он косится на меня, чуть щурится. — Интересно, каково это — целовать тебя не свысока?

— Хочешь проверить?

— Прямо здесь?

— А что тебя останавливает?

Он останавливается. Разворачивает меня к себе. Смотрит — и в его глазах ни привычки, ни усталости. Интерес. Восхищение. И что-то ещё — мальчишеское, чего я не видела давно.

— Ничего, — говорит он.

И целует. Легко, но по-настоящему.

— Ну как? — спрашиваю я.

— Непривычно. Но мне нравится. Попробуем ещё?

Я смеюсь. Он тоже. Такси уже подъезжает. Мне давно не было с ним так... легко. И честно. Мне давно не было с ним честно. И от этого — легко.

Мы едем в такси. Егор держит мою ладонь, большим пальцем гладит запястье — нежно, привычно. За окном мелькают огни. В салоне приятная музыка, из окна обдувает весенний ветер. Мне хорошо. Спокойно. Я почти забыла о песне — или задвинула её куда-то глубоко, в тёмный ящик, который не открываю при свете.

Телефон вибрирует. Я достаю его. Сообщение от Марата.

«Ты была в коротком платье. На каблуках. Танцевала так, что у меня сорвало крышу. А потом ушла с ним. Я не злюсь. Я просто думаю о том, что он с тебя сегодня это платье всё равно не снимет. А я сниму. Пусть и не сегодня».

Я не дышу. Щёки вспыхивают — мгновенно. Я чувствую, как жар растекается по шее, по груди, по кончикам пальцев, в которых зажат телефон. Он не пишет «ты красивая». Он пишет — и я вижу. Вижу его глаза. Его руки. Вижу то, чего не должно быть.

— Всё в порядке? — Егор поворачивается ко мне.

— Да. Аня. Опять шутит.

Я убираю телефон. Смотрю в окно. Егор продолжает гладить мою напряжённую ладонь. Он не знает. Он не может знать. Но моё тело уже не здесь. Оно там — через дорогу. В пустом зале. С человеком, который одним сообщением сделал то, чего Егор не смог целый вечер в ресторане.

Я пытаюсь думать о чём-то нейтральном. О ресторанах. О погоде. О том, что Поля завтра вернётся. Но перед глазами — только он. Только эти слова. Только этот жар.

Егор целовал меня двадцать минут назад. А я уже не помню каково это.

Глава 24

Кира

— Кто придёт слушать чужие истории? — Марат откинулся на спинку стула, скрестил руки. — У нас кофейня, а не стендап.

— Кофейня — это место, где люди говорят, — я не сдавалась. — За каждым столом кто-то рассказывает кому-то свою жизнь. Просто мы дадим им микрофон.

— А если никто не захочет?

— Захотят. Я уже договорилась с тремя.

Он поднял бровь.

— Когда успела?

— Вчера. Пока вы с Федей играли в приставку.

Элина фыркнула за стойкой. Рома отбил дробь на барабане, в знак согласия. Марат покачал головой, но я видела: ему интересно.

— Ладно, — сказал он. — Делай. Но если никто не придёт — будешь должна желание.

— Какое?

— Узнаешь, когда проиграешь.

— В таком случае надо делать быстрее, пока Марат всех не отговорил, — смеётся Ромка.

Марат

Я стою за стойкой и смотрю, как она выходит к микрофону.

Она не готовилась. Я наблюдал за ней утром — просто пила кофе, делала анонсы в соцсетях. Никаких записей, никаких репетиций. Просто встала и пошла.

— Добрый вечер! Я Кира — организатор мероприятий, поэт и, как меня называет Марат, менеджер по атмосфере.

Я усмехнулся. Назвала. При всех. Только она умеет меня называть по имени так, что у меня срывает крышу.

Она улыбается, обводит глазами зал, на секунду задерживается взглядом на каждом. Она правда умеет это делать. Не волнуется, не работает на публику. И дело не в том, что она так в себе уверена. Она о себе вообще будто не думает. Просто видит и любит людей. И люди это чувствуют.

— Марат говорил, что идея с «Вечером коротких историй» никому не интересна, но я знала... Знала, что людям нужны люди. И живые, честные, тихие, смешные, добрые и трогательные истории. Не из книг, не голосом диктора, не через видение режиссёра, а вот так — как у друзей на кухне. Я уверена, здесь будет именно так. Благодарю за доверие.

Она отступает от микрофона. Зал аплодирует. Она не кланяется, не делает вид, что смущается. Просто улыбается. И я думаю: она на своём месте. Не у плиты, не дома, не в роли жены. Здесь. С микрофоном. С людьми. Со мной.

Первым к микрофону выходит парень. Молодой совсем. Лет двадцать, не больше.

— Я с детства помнил свою прошлую жизнь.

Зал зашевелился. Кто-то хмыкнул. Он не смутился.

— Знал имя. Город. Улицу. Родители думали — детские фантазии. В пятнадцать лет я нашёл в интернете тот самый дом. Поехал. Дверь открыла женщина. Та самая, которую я «помнил» своей женой. Я стоял и смотрел на неё. Она ждала, что я скажу. А я сказал: «Извините, ошибся». И ушёл. Но я знаю: это была она.

Он пожал плечами — мол, вот и вся история. Зал молчал. Кира смотрит на меня.И я знаю: она думает, что мы уже встречались. Не в этой жизни.

Вторым выходит мужчина лет сорока. Молчит долго. Потом говорит — глухо, медленно:

— Я не видел дочь семь лет. Она живёт в другом городе с мамой. Я плачу алименты, присылаю подарки. Но я не знаю, какая она сейчас. Я не про то, как она выглядит. Какие у неё друзья? Что она любит? Какой интонацией говорит разные фразы? Я помню только, как она смеялась в три года. У неё был такой смех — будто колокольчик. Я до сих пор его слышу. Иногда просыпаюсь ночью — и слышу.

Тишина. У Элины глаза на мокром месте. Рома замер с чашкой в руке. Каждому из них близка эта история по-саоему.

Третьей выходит девушка. Она явно волнуется, но начинает смело:

— Моя бабушка, ей 78, посмотрела «Дюну». И влюбилась в Тимоти Шаламе. Серьёзно. Распечатала фото. Повесила на холодильник. Называет «Тимочка». Когда я сказала, что он голодал ради роли — она собрала ему посылку. Банку варенья. Домашнего. И попросила передать лично в руки. Я не знаю, как передать варенье Тимоти Шаламе. Если кто-то знает — скажите. Бабушка ждёт. Она уже спрашивает, почему он не отвечает на её письма. Она написала три. Он не ответил ни на одно. Боюсь, бабушка решит, что он её игнорирует.

Зал грохнул от смеха. Рома вытирает слёзы. Я смеюсь в голос. Кира хохочет — и я вижу, как она расслабляется.

Последней к микрофону выходит женщина лет пятидесяти. Седая прядь у виска, спокойные руки. Она не представляется. Просто начинает говорить — негромко, но так, что зал затихает сразу.

— Когда мне было двадцать, я написала письмо себе в будущее. Запечатала в конверт, спрятала в книгу. Недавно его нашла.

Пауза. В зале слышно, как гудит кофемашина.

— В письме была всего одна строчка: «Ты вышла за него? Если нет — выходи. Если да — поцелуй от меня». Тогда я за него не вышла. Но сегодня утром всё же его поцеловала.

Она улыбнулась. Зал выдохнул. Я смотрю на Киру — она стоит у стены и не двигается. Я знаю, о чём она думает.

Гости разошлись. Кто-то ещё задерживается у выхода, обсуждая вечер, кто-то благодарит Киру — она кивает, улыбается, принимает комплименты. Я стою за стойкой и смотрю. Она правда справилась. Полный зал. Живые истории. Смех. Слёзы. Всё, что она обещала.

Когда дверь за последним гостем закрывается, мы выдыхаем.

— Ну что, — Рома плюхается на диван, — это было круто. Серьёзно. Я не верил, а ты сделала.

— Я же говорила, — Кира улыбается, садится рядом.

Элина приносит кофе, Федя достаёт печенье. Мы рассаживаемся на диванах — уставшие, но довольные. Я сажусь рядом с Кирой. Близко. Закидываю руку на спинку дивана — не специально, просто удобно. Она косится на мою руку, но ничего не говорит.

— А бабушка с вареньем — это просто пушка, — Рома качает головой. — Я думал, у меня бабуля огонь, но чтобы в семьдесят восемь лет писать письма Тимоти Шаламе...

— Она не просто пишет, — уточняет Элина. — Она ждёт ответа. Это серьёзно.

— Я могу передать варенье, — говорит Федя. — У меня друг работает на киностудии.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Отправим посылку. Пусть бабушка будет счастлива.

Кира смеётся. Она расслаблена. Увлечена. Мы обсуждаем истории — парня, который узнал жену из прошлой жизни, мужчину, который не видел дочь семь лет. Кира говорит, что надо будет повторить вечер через месяц.

— Может, даже раз в две недели, — предлагает она. — Люди хотят говорить. Им просто нужно пространство.

Я слушаю. Точнее, слушаю её голос. Тихий, бархатистый. Она жестикулирует, поворачивается то к Роме, то к Элине. И в какой-то момент — я даже не замечаю, когда именно — она откидывается назад. Её плечо касается моего. Потом голова ложится на мою грудь.

Она не замечает. Или делает вид. Продолжает говорить — про формат, про то, как лучше рассаживать гостей. А я не двигаюсь, чтобы не спугнуть. Она так знакомо пахнет и хочется, чтобы здесь кроме нас никого не было.

Элина бросает на меня быстрый теплый взгляд. Она ничего не говорит. Рома, кажется, тоже замечает — но молчит.

Кира говорит и говорит. И лежит у меня на плече. Как будто так и должно быть. А я точно знаю — вот так и должно быть.

— А давайте тоже расскажем какую-нибудь свою историю? — предлагает Элина.

— О, у меня есть, — смеётся Ромка. — Я вчера встречался с девушкой. Пару часов знакомы были, я решил её поужинать позвать. Сидим ждём заказ и она говорит: скажи свою дату время и место рождения.

— А ты хоть время то знаешь? — смеётся Элина.

— Да, бывшая меня заставила узнать

Смешно уже всем.

— Так вот, она достает телефон и отправляет данные своему астрологу. Говорит, чтобы зря время не терять.

— А ты?

— Слушайте, я её понимаю. Сейчас эти девушки с астрологами... Это же новая служба безопасности. Раньше парня приводишь домой — папа сидит на кухне с топором и сверлит взглядом. А теперь — у девушки в телефоне Оксана на аутсорсе, которая по натальной карте смотрит, будешь ли ты ей изменять в ретроградный Меркурий.

— И каков был вердикт? — ухмыляюсь я. И моментально жалею, что встрял в разговор. Кира услышала мой голос прямо над ухом, вздрогнула и резко отстранилась.

— Да не знаю. Я её в бан закинул. Есть особа поинтереснее, — говорит Рома уже серьезно, хотя для него это не свойственно.

— Мы даже знаем, как ее зовут, — улыбается Элина. — Кир, а какую историю рассказала бы ты?

Кира долго молчит. Смотрит в окно.

— Сказочную. Жила-была девушка. Она любила того, кого считала тёмным. Не злым — просто тёмным. Он был как ночь: в нём было страшно потеряться, но только в нём она видела звёзды. А её называли светлой. И все говорили: тебе нужен свет. Она послушалась. Вышла замуж за прекрасного принца. Родила дочь. Жила правильно. А через пятнадцать лет встретила того, тёмного. И поняла: она всё ещё любит его. Но снова не решилась остаться. Прошло ещё много лет. Она стала бабушкой. Пришла к нему — седая, старая. И всё так же его любила. Только им обоим было очень горько. Они упустили не друг друга. Они упустили жизнь.

Кира замолкает. Тишина. Никто не двигается. Элина смотрит в чашку. Рома забыл про печенье. Никто не знает, куда деть глаза. Я смотрю на Киру.

И в этот момент дверь открывается.

— Мам!

Поля влетает в зал, розовая куртка расстёгнута, волосы растрепались. За ней — Егор.

— Мы решили за тобой зайти! — Поля уже не слушает ответа. Она замечает меня. — Марат!

Она бежит ко мне. Я встаю с дивана — и она повисает у меня на шее. Я обнимаю её — крепко, по-настоящему. Чувствую, как она прижимается щекой к моему плечу.

— Привет, пожарный, — говорю я.

— Привет! Мы с папой гуляли и решили зайти! А у вас тут так красиво! А что вы делали? Почему никого нет?

— Истории рассказывали, — говорит Кира. Голос ровный. Но я вижу её глаза.

Егор стоит у двери. В рубашке и галстуке. Странный вид для прогулки с ребёнком. Интересно, он видел в окно, как Кира лежала на моем плече и смеялась?

— Привет, — говорит он. — Не помешали?

— О, Егор, привет! — Рома поднимается с дивана, пожимает руку. — Заходи. Мы тут после вечера отдыхаем. Чай будешь?

— Нет, спасибо. Мы за Кирой.

— Правильно, — говорит Федя. — А то она тут нам вечер устроила. Истории, слёзы, смех. Мы устали. Забирайте.

— С удовольствием, — Егор смотрит на Киру. — Пойдём?

— Да. Сейчас.

Дверь закрывается. Элина подходит, кладёт руку мне на плечо.

— Ты как?

— Нормально, — говорю я. — Просто... она рассказала историю про нас. А потом пришёл он. И всё. Конец сказки.

— Это не конец, — говорит Элина. — Это только начало.

— Насколько бы было проще, если бы он не был «прекрасным принцем», блять! — я ударяю кулаком об стену.

— Успокойся! Она тут напрямую при нас всех призналась, что любит тебя! — орёт Федя.

Я не отвечаю. Иду и наливаю себе виски. Сегодня я тоже пойду домой.

Глава 25

Кира

Билет я купила за неделю. «Мастер и Маргарита». Помню, как в юности я не поняла этот роман, мне не понравилось. Недавно перечитала — чувства двойственные. Он захватывающий, многослойный, смысловой. Но ролевые модели героев во мне не находят отклик. Знаю, как много поклонников у этого произведения и хочу понять. А ещё, мне хочется посмотреть со стороны, при свете софитов на выбор Маргариты. И как это вообще — по-настоящему сделать выбор.

Я собиралась долго. Стояла в гардеробной и долго выбирала наряд. Нет, я выбирала состояние. Платье? Костюм? А может просто базовая футболка и джинсы с акцентными аксессуарами? Нет... Шелковая юбка оливкового цвета, бельевой топ, удлиненный жакет и новые лодочки — то, что нужно.

Восточный аромат — сандал и что-то ещё тёплое, пряное. Я наносила его на запястья и думала: интересно, он бы заметил? Он бы заметил.

Егор сидел на диване, листал что-то в телефоне. Поднял глаза.

— Ты впервые идёшь в театр одна. Уверена, что не хочешь, чтобы я составил тебе компанию?

— Не сегодня. Мне не хватает времени наедине с собой.

— Ты очень красивая.

— Я знаю, — улыбаюсь я и целую его в щеку.

Он сказал: «Ты красивая». Просто, тепло, по-домашнему. И я ничего не почувствовала. Потому что в голове всплывают совсем другие комплименты. Ненавижу!

В зале я села в середине. Вокруг пары. Женщина справа положила голову мужу на плечо. Мужчина слева держал жену за руку. Я была одна. И мне было неожиданно хорошо.

Я выключила звук на телефоне и убрала его подальше, чтобы не проверять сообщения от него.

Спектакль начался.

Первая сцена — Москва, суета, трамваи. Я смотрела рассеянно, ещё не включилась. Но когда появился Воланд — в плаще, с тростью, с этим взглядом, который видит насквозь, — я подалась вперёд. Вот он. Тот, кто играет не по правилам. Кто пришёл и перевернул всё. Кто знает о людях то, что они сами о себе знать боятся.

Я смотрела на него и думала: ведь он есть в каждом из нас. Не зло. А та часть, которая не боится. Которая говорит: «Делай. Рискуй. Ты же хочешь».

А Маргарита... Я понимала её умом. Любит. Страдает. Готова на всё. Но мне не близка такая любовь. Не моё. Я не могу раствориться в мужчине, даже в самом любимом. И Мастер — он сдался. Написал роман, испугался, лёг в больницу. А она спасала. Боролась. Вывозила. Я смотрела на них и понимала: я бы не смогла. Не смогла бы любить слабого, хоть и талантливого мужчину. Для меня жертвенность в любви — не про любовь вообще.

Я хочу быть с тем, кто сам — сила. Кто не просит. Кто не ждёт пассивно, сложа руки. Кто ждёт иначе — горячо, требовательно, каждым словом напоминая: «Ты хочешь. Я знаю. Решайся». Кто не боится. Кто говорит то, что думает. Кто горит.

Когда Воланд сказал: «Никогда и ничего не бойтесь. Это неразумно», — я закрыла глаза. Повторила про себя. Как молитву. Никогда. И ничего. Не бойтесь.

В антракте я вышла в фойе. Люди пили шампанское, смеялись. Я стояла у окна и смотрела на улицу. Фонари. Машины. И вдруг подумала: а ведь это он. Марат. Мой Воланд. Не тёмный и не светлый. Просто — настоящий. Живой. Тот, кто горит.

Я вернулась в зал. Второй акт. Свет погас. На сцене что-то происходило — музыка, голоса, финал. Я не следила.

Я думала о Егоре. Не о том, что он «правильный» или «скучный». О том, как он был рядом, когда я была никакой. В самые сложные жизненные моменты и в самые счастливые. Как мы узнали о беременности. Как он держал меня за руку, когда я рожала Полю. Наши семьи, которые по-настоящему сплелись в одну. Переезды, отпуска, строительство дома. Как исполнял мои большие и маленькие мечты, никогда не ожидая ничего взамен. Как забирал меня с пьяных студенческих вечеринок, а утром, когда мне было стыдно и я говорила, что он меня теперь разлюбит, он отвечал — что будет любить только больше. И таких моментов сотни... И все они бесконечно важны. Даже сейчас, когда я жду сообщение от другого.

Я перевела взгляд на сцену. Маргарита. Не мой архетип, но я вдруг почувствовала что-то, чего не было в первом акте. Уважение. Она смогла. Она решилась. Она пошла за своим выбором — пусть трагичным, пусть невозможным, но своим. А я? Я взвешиваю. И, кажется, не способна на решение вообще.

Когда зажёгся свет и зал потянулся к выходу, я осталась сидеть. Не потому что не хотелось вставать — просто я ещё не была готова обратно. В шум, в город, в дом. Туда, где надо быть женой, матерью и играть какую-то роль уже на автомате. Здесь, в полупустом зале, я была просто собой. И мне хотелось продлить это чувство. Это так забавно... Актёры играют в театре, а я здесь могу побыть собой. Зато я так профессионально играю дома

Через полчаса у меня столик в ресторане с видом на реку, но даже туда можно не спешить. Можно просто посидеть ещё немного в тишине и послушать, как затихает театр.

Я достала телефон. Экран загорелся. Одно сообщение. Дыхание прервалось, сердце толкнулось в груди — знакомый, резкий толчок.

Егор.

«Как спектакль? Напиши, когда будешь выходить. Я встречу».

Выдох. Это не Марат. Егор. Как всегда — встретит, заберёт, привезёт домой. Спросит, как прошёл вечер. Я смотрела на экран и понимала: я не хочу. Не хочу домой. У меня есть ещё этот вечер — только мой. С рекой, с вином, с тишиной. С мыслями, которые я пока не готова никому отдать.

«Милый, я под впечатлением от постановки и хочется побыть ещё в одиночестве с мыслями о ней. Я где-нибудь поужинаю и приду пешком домой».

Отправила и почувствовала облегчение. Это тоже выбор. Себя.

Я вышла из театра, когда последние зрители уже разошлись. Вечер был тёплым, почти летним. Я не стала вызывать такси — ресторан был в пятнадцати минутах пешком, и мне хотелось пройтись. Хотелось растянуть это странное, хрупкое состояние между «там» и «здесь». Между женой Егора и женщиной, которая ждёт сообщения от другого.

Я выбрала новый ресторан. Не люблю возвращаться в одни и те же места. Даже если там вкусно, даже если красиво — на второй раз уже нет эмоции. Тишина. Привычка. А мне от привычки скучно. Егору — наоборот. Для него в привычном — покой. Для меня — пустота.

Мой столик у окна. Я замечаю молодую пару справа — они смеялись, он что-то шептал ей на ухо, она запрокидывала голову. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Себе. Той девочке, которая когда-то точно так же смеялась на этой самой набережной. От беззаботности и счастья.

Телефон лежал в сумке, но уже со звуком. И мне стоило больших усилий не положить его рядом и не начать гипнотизировать. Может быть, он сегодня и не напишет. Может, он сейчас с Дианой.

Официант принёс белое — Шабли. Я сделала глоток, потом ещё один, и почувствовала, как отпускает напряжение в плечах.

Свет над рекой был мягкий, золотой, и я вдруг подумала: пусть этот вечер останется не только в памяти. Достала телефон, поймала в кадр бокал — блики на стекле, река за окном, размытые огни набережной. Красиво. Выложила в сторис и подписала: «Свидание с собой. Лучшее за долгое время».

Ответ пришёл почти сразу.

«Я еду. И даже не думай уходить — я приду к тебе домой».

Я смотрела на экран, на эти слова и все, что были до них — дерзкие, наглые, нежные, смелые, такие, какие мог написать только он. Это как американские горки — сбивает дыхание, захватывает дух. Одновременно страшно и хочется ещё.

«Твой аромат... Сандал? Что-то восточное. Я весь день хотел подойти и просто вдохнуть. Не сказал. Потому что если бы подошёл — не отошёл бы уже».

«Ты смеялась с Ромой. Я не слышал о чём. Но твой смех. Блять. Я не могу работать, когда ты смеёшься».

«Ты сидела у окна. Прядь падала на лицо. Ты её не убирала. Я хотел убрать. Губами».

«Доброе утро. Я думал о тебе ночью. Не просто думал».

«Я смотрю на вас с Полей и, кажется, испытываю то, что не испытывал никогда... Нежность. Другую, новую. И тоску. Потому что вы — не мои. Но я хочу, чтобы стали»

«Я хочу, чтобы он услышал, как ты шепчешь моё имя во сне. Не во сне — в полусне. Когда ты уже не помнишь, где явь. Это будет моя маленькая победа».

Я перечитала их все, одно за другим, и думала: вот он. Такой знакомый. Совсем не чужой. Я любила его таким пятнадцать лет назад — тем, кто говорит, что думает, кто не умеет ждать пассивно. Я любила его потому что он живой, дикий, настоящий. Но главное — я с ним такая же.

Бокал опустел. Я заказала второй, чувствуя, как дрожат руки. Я больше не одёргивала себя, не думала о том, что правильно, а что нет. Я думала только о том, что он уже сел в машину или сейчас сядет, уже едет через город, и будет здесь через пятнадцать минут.

Я набрала ответ. Одно слово. «Приезжай». Стёрла. Я ещё не отвечала ему ни на одно сообщение. Просто не могла. Набрала снова. Отправила. Отложила телефон. И улыбнулась.

Он вошёл. Я увидела его через зал — высокий, в белой рубашке с закатанными до локтя рукавами, верхние пуговицы расстёгнуты. На нём это дерзко, расслабленно, сексуально. Я на секунду забыла, где нахожусь.

Он заметил меня. Подошёл. Сел напротив. Ни слова. Просто смотрел.

— Привет, — сказала я.

— Привет.

— Ты быстро.

— Я летел.

— На крыльях? — улыбаюсь я.

— На ракете, — парирует он.

Он подозвал официанта. Заказал виски. Потом посмотрел на мой бокал.

— Вкусно?

— Да.

Он не спросил разрешения — взял мой бокал, поднёс к губам, сделал глоток. Медленно, глядя на меня.

Я смотрела на его пальцы, обхватившие стекло. На его губы, коснувшиеся того места, которого только что касались мои. На то, как он прикрыл глаза, пробуя вино. И это было интимнее, чем если бы он меня сейчас поцеловал.

Он опустил бокал. Провёл большим пальцем по краю — там, где остался след от моей помады. Посмотрел на меня.

— Вкусно, — сказал он.

Я не отвела взгляд. Он тоже. Официант принёс виски, но Марат к нему не притронулся. Он смотрел на меня — и я чувствовала этот взгляд кожей.

— Пойдём, — сказал он. — Здесь душно.

— Куда?

— Гулять на набережную.

— Бутылку такого же белого с собой, — Он подозвал официанта.

— С собой? На улицу?

— Да. И два бокала. А лучше один — мы справимся.

Официант кивнул и исчез. Я смотрела на Марата.

— На улице пить нельзя.

Он усмехнулся. Наклонился ко мне — близко, почти к уху.

— Кира. Со мной можно всё. Ты забыла?

Я не забыла. Просто пятнадцать лет мне никто этого не говорил.

Мы сидели на парапете. Бутылка между нами, почти пустая. Ветер трепал волосы. Река шумела внизу. Он вдруг повернулся ко мне, прищурился, как будто в голову ему пришла какая-то чертовщина — я уже знала этот взгляд.

— Первая любимая песня. Не думая. Давай.

— Асия — «Как ты там?»

— Серьёзно?

— Абсолютно. Теперь ты.

Он не ответил. Вместо этого откашлялся и вдруг запел — хрипло, дерзко, глядя мне прямо в глаза:

— Для меня ты табу, что хочу я нарушить. Говорят, любовь сука, но ты ещё, ты ещё, ты ещё хуже.

Я рассмеялась. Он тоже. Но смех быстро стих, и мы оба замолчали, потому что слова попали слишком точно.

— Знаешь, чего бы я хотел? — спросил он, глядя на реку. — Читать твои мысли.

— Зачем?

— Чтобы знать, когда ты врёшь. Нет, не так. Когда ты молчишь — молчишь о том, что на самом деле думаешь. А думаешь ты много. Я вижу.

— Ты и так многое знаешь, иначе бы сейчас здесь не сидел. Но если бы ты читал все мои мысли — тебе бы не понравилось.

— Боишься?

— Боюсь, что ты главного не поймешь.

— Например?

Я помолчала. Потом сказала:

— Например, что я была счастлива. До того, снова впустила тебя в свою жизнь. У меня была ровная, спокойная жизнь. Я думала — это и есть счастье. А потом ты снова всё перевернул. Пятнадцать лет назад всё было точно так же.

— Я не переворачивал. Я просто напомнил.

— О чём?

— О том, что ровно — это не значит хорошо. Это почти смерть. Не похоже, что тебе было счастливо — тебе было никак. А со мной ты можешь спорить, злиться, смеяться на всю улицу. Хотеть так, что это затуманивает разум. Разве у тебя с ним хоть раз такое было?

— С ним покой.

— Покой? Тебе что, девяносто!? Ты не хочешь покоя. И не захочешь никогда, даже в девяносто. Ты хочешь огня. Я знаю. Я вижу.

— А ты? Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты ни о чем не жалела.

Я смотрела на него — на пальцы, обхватившие горлышко бутылки, на свет, который падал на плечи.

— Ты всё переводишь на меня, но молчишь о себе.

— Я не молчу. Я просто не спрашиваю себя об этом.

— Ну так спроси. Чего ты боишься?

Он помолчал.

— Стать как все. Обычным. Скучным. Таким, про кого нечего рассказать. А ты?

— Не стать собой. Я пятнадцать лет была ненастоящей. Играла роль. Удобную, правильную. И только недавно начала вспоминать, какая я на самом деле.

— И какая?

— Та, что сидит с тобой на парапете, пьёт белое и говорит то, что думает.

— Это самый безрассудный поступок? — смеётся он.

— Один из. Ещё то, что я тебе ответила. Я сто раз стирала это сообщение.

— Я знаю.

— Откуда?

— Ты печатала, стирала, снова печатала. Я видел эти три точки в телефоне. Они появлялись и исчезали. Я ждал.

— И что ты чувствовал?

— Что ты — самая невозможная женщина на свете.

Я усмехнулась.

— Все твои самые безрассудные поступки связаны со мной? — он посмотрел на меня прищурясь.

— Выходит, что да, — немного подумав, отвечаю я.

— А ты не думала, что куда безрассуднее было прожить целую жизнь не с тем человеком?

— Думала, конечно.

— И?

— А почему ты так уверен, что это он «не тот человек»?

— Потому что ты с ним неживая.

— Это мой выбор.

Мы замолчали. Мимо проходили люди — парочки, собачники, компании с велосипедами. Где-то смеялся ребёнок, и его смех разносился над рекой. Ветер трепал волосы, нёс запах воды и лета. Мы сидели на парапете и смотрели, как течёт река, как гаснут фонари на том берегу, как город потихоньку затихает. Обычный вечер. Но я как никогда сейчас ощущаю неповторимость момента.

— Если бы у тебя был один день без последствий... Без «правильно», без «нельзя», без завтра...

— Ты спрашиваешь, заранее зная ответ.

— Да. Но я хочу, чтобы ты сказала.

— Осталась бы сегодня с тобой. Но так не бывает.

Я встала — не потому что хотела, а потому что больше не могла оставаться. Ещё минута на этом парапете, и я бы забыла, что у меня есть муж, дочь, дом, правила. Забыла бы всё.

Он поднялся следом. Не резко — но так близко, что я почувствовала тепло его тела раньше, чем он успел коснуться. Его рука скользнула по моему локтю — не схватила, не удержала. Просто провела. Медленно. Как будто он запоминал.

— Я вызову такси.

— Я отвезу.

— Ты выпил бутылку вина.

— Я трезв.

— Это неважно. Марат, пообещай мне, что не сядешь за руль.

Он не отходил. Стоял в полушаге, заслоняя собой ветер, реку, весь город. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на меня так, что у меня перехватило дыхание. Он не уговаривал. Не просил. Просто смотрел. И в этом взгляде было всё, что он не сказал словами.

— Ты душнишь, но уговорила. Тогда я еду с тобой. — Он открывает приложение, не глядя на меня. — Я себя знаю: ты уедешь, а я пойду пешком до машины и всё равно сяду за руль. Просто чтобы доказать себе, что я не пьян. Так что, если не хочешь потом звонить мне с претензиями — терпи.

— Ты манипулятор.

— Да. Но ты всё равно согласишься.

Такси кружило где-то рядом 15 минут, будто специально.

— Я никуда не уйду, — сказал он тихо. — Не из твоей жизни. Не из твоей головы.

— Марат...

— Я просто напоминаю. Когда ты с ним, в твоей голове всё равно я. А когда ты со мной — его нет.

Я стояла и не знала, что ему ответить. От его взгляда было трудно дышать. И одновременно — легко.

Подъехало такси, и было до боли в груди жаль, что этот вечер закончился.

— Ты — моё самое безрассудное желание, — сказал он. — И я не собираюсь от него отказываться.

Всю дорогу мы ехали молча.

Егор

Она вернулась поздно. Я слышал, как повернулся ключ в замке, как она сняла туфли в прихожей, как замерла на секунду, прежде чем войти в гостиную. Я сидел на диване, делая вид, что читаю. Книга была открыта на той же странице, что и час назад.

— Не спишь, — сказала она.

— Не спится.

Она вошла и остановилась у двери. Она была с ним. Я не знал этого наверняка, но тело знало раньше, чем мозг успел подобрать слова. Её плечи были расслаблены, дыхание — глубоким, каким-то... сытым. Не от еды. От эмоций. Волосы растрепал ветер. На щеках — лёгкий румянец. Она была красива. Слишком красива для простого похода в театр. Слишком живая для женщины, которая просто хочет побыть одна. Я смотрел на неё и чувствовал: вот так она выглядит, когда счастлива. Не со мной.

— Как спектакль?

— Хороший. Я потом зашла в ресторан, — она сделала паузу, и я уже знал, что она скажет дальше. — Я была не одна.

Я отложил книгу. Посмотрел на неё. Она смотрела на меня — прямо, не отводя глаз.

— С ним?

— Да. Мы встретились случайно, прогулялись по набережной.

Я кивнул. Она ждала. Может быть, ждала, что я начну спрашивать — где, зачем, почему. Но я не спрашивал. Я просто смотрел на неё — на свою жену, которая стоит передо мной и говорит, что провела вечер с другим мужчиной.

— Ты не хочешь спросить, что между нами было? — сказала она.

— Нет.

— Почему?

— Потому что знаю, что ничего. Ты здесь. Со мной. В нашем доме.

Она отвела взгляд. Я видел, как ей трудно. Она ждала скандала, упрёков, обиды — всего, что я не собирался ей давать. Не потому что я святой. Потому что я муж. А она — моя жена. И пока она моя жена, никакой Марат ничего не изменит.

— Ты не понимаешь, — сказала она.

— Я понимаю. Ты думаешь, что стоишь перед выбором. Но никакого выбора нет. Ты — моя. Я — твой. Мы пятнадцать лет вместе. У нас дочь. У нас дом. И это не рушится из-за одной прогулки по набережной.

— Это не одна прогулка. Это...

— Я знаю, — перебил я. — Я всё знаю. Я видел, как он на тебя смотрит. Я видел, как ты танцуешь. Я знаю, что ты чувствуешь. Но я не уйду. И ты не уйдёшь. Потому что мы — семья. А семья — это не чувства. Не только они. Это решение. И я своё решение принял пятнадцать лет назад. И менять его не собираюсь.

Она смотрела на меня. Я видел: она не знает, что сказать. Может быть, впервые за вечер.

— Ты даже не ревнуешь? — спросила она.

— Ревную. Но ревность — это моё. Я с ней справлюсь. И я уверен на тысячу процентов, что ты не наделаешь глупостей.

Она молчала. Я встал, подошёл к ней, взял за плечи — нежно, но крепко.

— Ты можешь гуля

ть с ним хоть каждую ночь, — сказал я. — Но ты вернёшься. Сюда. Ко мне. Потому что это — твой дом. А я — твой муж. И никуда ты от этого не денешься.

Я поцеловал её в лоб. Пошёл в спальню. Она осталась в гостиной.

Я лёг. Закрыл глаза. Я знал, что она сейчас стоит там одна. Не такая счастливая, как с ним. Но она — дома. Со мной. И это главное.

Глава 26

Кира

Я пришла в «Марс» пораньше. Всё было сделано: мероприятия на следующую неделю утверждены, анонсы в соцсетях выложены, план на месяц расписан. Я проверила почту, закрыла ноутбук и подошла к стойке, где Марат варил кофе.

— Я уезжаю в Питер на два дня. Всё готово, план мероприятий выложен, ребята в курсе.

Он поднял глаза. Помолчал.

— С ним?

— Да.

Марат поставил турку на холодную конфорку. Ничего не сказал. Но я видела, как напряглась его челюсть, как пальцы сжались на ручке турки.

— Зачем?

— Мы давно планировали. Егор всё организовал.

— Ясно. Хорошей поездки.

И в этом «ясно» была вся его злость. Просто злость, не ревность. Он, черт побери, настолько в себе уверен, что не ревнует меня к Егору. Вообще. Даже когда я уезжаю с ним в другой город.

Я собирала чемодан, когда Егор заглянул в спальню.

— Бери только удобную обувь. Мы будем много ходить.

Я кивнула и подумала: «Я знаю, милый. Ты будешь уставать, а я буду ходить одна». Но вслух сказала другое:

— Я нашла ресторан на крыше, с видом на Исаакий. И ещё один — на набережной, там морепродукты. Я забронировала оба.

— Отлично. Отель я забронировал, документы подготовил, такси заказал на восемь.

Я улыбнулась. С ним всегда так — он собран, спокоен, организован. Я не думаю о документах, о билетах, о том, что нужно распечатать посадочные талоны. Я даже не знаю, сколько стоят наши коммунальные платежи, подписки, поездки, Полины кружки — он всё оплачивает. А я просто живу. Всё устроено, как в комнате, где никогда не открывают окна. Свежий воздух не заходит, но и сквозняка нет. Тепло, ровно, безопасно. И немного душно.

Он подошёл, положил свитер поверх моих платьев.

— В Питере ветер. Замёрзнешь.

— Спасибо.

Я смотрела, как он аккуратно складывает вещи в чемодан — мои, свои, всё вместе. Он всегда так делал. Брал на себя то, что я не хотела брать. И я была ему благодарна. Но где-то глубоко, под этой благодарностью, жило другое чувство — стыд. Лёгкий, почти незаметный. Я никогда не принимала решений, которые касались нас как семьи. Всё решал он. А я просто соглашалась. Или не соглашалась и капризничала — но решал всё равно он.

Когда-то это казалось мне заботой, а теперь… Появилось ощущение, что эту жизнь проживают за меня.

Я застегнула чемодан. Егор взял его, поставил у двери. Подошёл, поцеловал меня в висок.

— Мы так давно не были вдвоём. Я очень рад, что мы нашли время.

— Да, — сказала я. — Давно.

Ещё год назад я радовалась каждому путешествию, каждому выезду, как празднику, а сегодня я не знаю, хочу ли ехать. Хотя кого я обманываю? Я ехать не хочу. Но и Егору говорить об этом тоже не готова. И где-то внутри теплится надежда, что оказавшись вдвоём в другом городе, что-то между нами изменится и мне захочется вспомнить нас. И выбрать нас.

Питер встретил солнцем — редкая удача. Егор взял такси, заселил нас в отель, разобрал чемодан, пока я стояла у окна и смотрела на канал. Высокие потолки, лепнина, запах кофе из кофейни внизу. Вода билась о гранит, и звук этот был особенным — не как на море, не как на реке. По-петербургски. Я не помогала ему ни с чем. Я даже не предложила помочь. Просто стояла и слушала город.

Он подошёл сзади, обнял за плечи, поцеловал в шею — нежно, но с намёком. Мы в красивом номере только вдвоём, и я знала, чего он хочет.

— Любимый, посмотри, как красиво. Давай сначала погуляем. Я так ждала этот город.

— Как скажешь, — улыбнулся он и крепко меня обнял.

Я составила маршрут — дворы-колодцы, мозаики на фасадах, скрытые проходы. Но вела не я. Я просто шла за ним, расслабленно, легко, как всегда. Он вёл, а я смотрела по сторонам. Он отвечал за направление, я — за впечатления.

В одном из музеев мы задержались в зале с инсталляцией. Комната, полная писем. Они свисали с потолка на невидимых нитях — старые, пожелтевшие, исписанные разными почерками. Строки были знакомые. Цитаты из писем Цветаевой к Рильке. Из переписки Ахматовой и Пастернака. Из дневников Бродского.

«Я хотел бы жить с Вами в маленьком городе, где вечные сумерки и вечные колокола».

«Вы — мой единственный читатель. Больше мне никто не нужен».

«Я не могу без Вас дышать. Я не могу без Вас писать».

Я шла медленно, вчитываясь. Это были не просто цитаты. Это были крики. Застывшие. Оформленные в слова. Люди, которые любили так, что не могли молчать. Которые писали — не для публики, не для издательств. Для одного человека.

— Потрясающе, — сказала я тихо. — Ты посмотри: Цветаева писала Рильке, хотя они даже не виделись. Она любила его через письма. Через слова. Она боялась, что реальность разрушит то, что она создала. Что живой человек окажется не таким, как в её воображении.

Егор кивнул. Он слушал. Он правда слушал. Но я понимала, что ему это не близко. Он никогда не писал писем, не любил на расстоянии.

Я замолчала, остро ощутив, насколько же это всё обо мне. А он не знает. И я не могу ему рассказать. Он прагматик. Я смотрю на него, и мне кажется, вся его жизнь происходит в реальности. Он даже мечтать не умеет. Только цели, только планы. И это хорошо.

Я отошла к следующему конверту. Он был без подписи, без адреса. Просто цитата из Бродского: «Я не могу без тебя. Я не могу без тебя. Я не могу без тебя».

Я стояла и смотрела на эти слова. И чувствовала, как внутри что-то дрожит. По щекам покатились слёзы. Егор подошёл, взял меня за руку. Я не отдёрнула. Но и не сжала в ответ. Просто стояла. Дышала.

— Тебе, наверное, кажется странной моя реакция? — спросила я, промакивая слёзы салфеткой.

— Вовсе нет. Ты очень чувствительная, и тебя многое трогает, — он улыбнулся и нежно поцеловал меня в лоб. — И мне очень нравится, что ты такая.

Я часто думала об этом — о том, как странно устроена моя жизнь. Я могу плакать над письмами Цветаевой. Могу размышлять о том, почему люди не отправляют написанное. Могу жить в мире образов, стихов, тонких материй. Но я не знаю, сколько у нас денег на счету, как оплачивать коммуналку, сколько нам нужно на стройку, путешествия и сколько на еду. Я никогда не брала на себя «твёрдые материи» — их всегда брал Егор. Не потому что я беспомощная, а просто потому, что он мог взять это на себя.

После музея мы зашли в маленькую кофейню на Садовой — ту, что пряталась во дворе, под старыми сводами. Внутри пахло шоколадом и свежемолотым кофе, где-то на виниле играл джаз, и было так уютно, что я мгновенно почувствовала себя счастливой. Я заказала капучино и «Анну Павлову» — огромное безе, украшенное малиной и лепестками миндаля. Егор взял чёрный чай и ничего к нему.

— Попробуй, это невероятно, — сказала я, пододвигая к нему тарелку. Безе было воздушным, как питерские облака над каналом. Хрупким, как слова, которые боишься произнести вслух.

— Ты же знаешь, я не люблю сладкое, — ответил он без тени сожаления.

Я кивнула. И вдруг перед глазами, как яркая вспышка, пронеслась картинка — как Марат ел пирожное из моей тарелки, потому что у меня вкуснее. И в этом почему-то так ощущалась простота жизни и радость момента, которую есть с кем разделить.

Егор же тем временем открыл приложение брокера. На несколько минут ушёл в сводки, волатильность и индексы бирж. Не заметил ни моего молчания, ни моей улыбки, которая была адресована не ему. А я смотрела на него и в очередной раз понимала: мы очень дополняем друг друга: он — опора, я — душа. Он — быт, я — искусство. Он — «как», я — «о чём».

Я правда была благодарна ему за то, что он взял на себя всё, что меня приземляло. Но спустя пятнадцать лет я вдруг поняла: я перестала чувствовать себя полноценной. Я не хочу дополнять кого-то, не хочу быть частью. Я хочу быть женщиной, которая сама решает, куда ехать, как зарабатывать деньги, на что их тратить и кого любить. Которая не прячется за мужскую спину от ветра, а подставляет лицо — и чувствует его. Чувствует жизнь.

Вечером был ресторан с видом на Дворцовую. Я выбрала его за три недели. Столик у окна, вид на площадь. Я заказала мусс из краба и спаржу на гриле. Он — борщ с пампушками и салат оливье с раковыми шейками. Вина нам обоим в эту поездку совершенно не хотелось.

— Хороший день, — сказал он. — Красивый город.

— Да, — сказала я. — Красивый.

Я смотрела на площадь, на огни, на людей. И думала: почему же всё так? Красивый, романтичный город, рядом любимый муж. Мы сидим в дорогом ресторане, едим вкусную еду. Жизнь удалась. А я не чувствую ни-че-го. Пустота.

В номере было тихо. За окном догорал питерский закат — розовый, слоистый, как безе, которое я ела днём. Егор вышел из душа и сел на кровать, листая что-то в телефоне. Я стояла у окна и смотрела на канал. Где-то там, внизу, горели фонари, и мне вдруг отчаянно захотелось туда — в ночь, на мостовые, под ветер.

— Давай прогуляемся, — сказала я, обернувшись. — Ночной Питер. Говорят, он совсем другой. Разводные мосты, пустые набережные.

Он поднял глаза, улыбнулся — тепло, но устало.

— Кир, мы целый день гуляли. Давай выспимся нормально. Завтра ещё музей.

— Я не устала.

— А я устал. — Он похлопал по подушке рядом с собой. — Иди ко мне.

Я смотрела на его руку на подушке. На то, как он ждёт. На то, как легко ему это даётся.

Постояла ещё секунду у окна. Потом выключила свет и легла. Он обнял меня — привычно, тепло, его рука легла на мою талию, и я не отстранилась. Я закрыла глаза и попыталась вспомнить. Как мы только начинали. Как я любила это тепло. Как мне было спокойно в его руках. Как я думала, что этого достаточно.

Я перебирала воспоминания, как старые фотографии — трогала каждое, пытаясь разглядеть за выцветшим снимком прежнюю себя: вот он впервые взял меня за руку. Вот он сидел у моей кровати, когда я болела. Вот он принёс мне чай. Вот он спросил: «Ты будешь моей женой?» Я держалась за эти воспоминания, как за якорь. Не потому что он спасал. А потому что без него меня унесёт — и я не знаю, куда. И хочу ли я этого.

Но сколько бы я ни держалась, я не могла заставить себя почувствовать то, что должна была. Желание. Интерес. Жизнь.

Я лежала в темноте и думала: я люблю его. Правда люблю. Но я его не хочу. И от этого осознания было так пугающе. Потому что жить так дальше как будто не имеет смысла. Но и уйти в никуда очень страшно.

Егор дышал ровно. Он уже спал. Ему было спокойно. А я лежала и смотрела в потолок. И где-то там, за окном, гудел ночной Питер. Но я слышала не его. Я слышала, как ветер на набережной несёт чей-то смех. И мне хотелось быть там. И не с Егором.

Утром мы улетели. Егор перед посадкой показал мне телефон — дизайнер прислала проект дома за городом. Светлый, просторный, с панорамными окнами и террасой. Я смотрела на картинки и не чувствовала ничего. Ни радости, ни волнения. Он говорил про материалы, про сроки, про то, что можно будет переехать уже к осени. Я кивала. А сама думала: я не знаю, хочу ли я жить в этом доме. Я не знаю, хочу ли я вообще эту осень.

Я скучаю по «Марсу». По ребятам, по запаху кофе, по его голосу из-за стойки. По себе — той, которая смеётся, придумывает и реализует свои проекты, наряжается, танцует, краснеет под его взглядом и горит.

Егор убрал телефон и взял меня за руку. Я не отдёрнула, но и не сжала в ответ. Он улыбнулся — довольно, спокойно. Он уже видел нас в этом доме. А я — нет. Я видела совсем другое. И это другое было не здесь.

Мы вернулись из Питера в воскресенье днём. Егор поехал за Полей к родителям, а я сразу написала в чат: «Девочки, я дома. Давайте созвонимся». Аня ответила через секунду: «Вечером. У меня новости». Я улыбнулась. От Ани это звучало привычно, но интригующе.

Вечером мы собрались втроём — я, Аня, Лена. Женя не смогла, работа. Аня сияла. Я давно не видела её такой — не просто весёлой, а какой-то… тёплой. Как будто внутри у неё зажглась лампочка.

— Ну, рассказывай, — сказала я.

— Что рассказывать? — Аня попыталась сделать невинное лицо, но счастливые глаза не выдали.

— Ты написала «новости». У тебя никогда не бывает «новостей». У тебя бывает «я вляпалась».

— Я не вляпалась! — она возмутилась. — Просто… В общем, мы сходили в джазовый бар.

— Мы — это кто?

— Я и Рома. Он позвал и я согласилась. Было хорошо. Очень хорошо. И потом… тоже было хорошо.

— Ого, — сказала Лена. — «Тоже было хорошо». Это сильно. Но Ань, ты же много про кого можешь сказать так же.

— Это не всё. — Аня сделала паузу. — Он остался до утра. И утром варил мне кофе в турке. Сказал, что это особый рецепт. Для особых случаев.

— А ты? — спросила я.

— Я спросила, чем же этот случай особый? И поцеловал меня. Прямо у плиты. Пока кофе убегал.

— Кофе убежал?

— Да. Но ему было плевать. Мне тоже.

Мы замолчали. Аня смотрела куда-то в сторону, но улыбалась. Не как обычно — дерзко, с вызовом. А мягко. По-другому.

— И что теперь? — спросила Лена.

— Не знаю. Мы договорились встретиться ещё, погулять. Он сказал: «Я покажу тебе места, где ты не была». Я сказала: «Я везде была». Он сказал: «Не везде».

— Это так мило, Ань, — искренне улыбнулась я. — Ты говоришь о нём по-особенному, и я давно не видела тебя такой.

— Какой?

— Влюблённой. Обычно мужчины заинтересованы в тебе, а твой интерес испарялся быстро. Тут будто другое.

— Я тоже так чувствую. Кир, ты же его знаешь, какой он? Опасно же в него влюбляться, да?

— Почему ты так решила?

— Он похож на парня, который быстро переключает внимание от женщины к женщине, — говорит за неё Лена.

— То же самое можно было сказать и про Аню, — по-доброму смеюсь я. — Ань, я не знаю Рому хорошо, но он добрый, весёлый парень. И что я вижу точно — ты ему очень нравишься.

— Спасибо, — Аня будто даже смущается. И это точно что-то новенькое. Мне кажется, такой я её ещё не знала.

Вот так это бывает. Легко. Без драм. Без пятнадцати лет ожидания. Просто — джаз, ночь, кофе утром. И бабочки. Я радовалась за неё. Но где-то внутри чуть-чуть щемило. Потому что у неё всё только начиналось. А у меня — всё ещё длилось. И непонятно было, когда кончится. И кончится ли вообще.

Пока я была в Питере, Марат продолжал присылать мне по одному сообщению в день. Ничего о работе, никаких «я скучаю». Он писал коротко и дерзко. Так, что хотелось сразу удалить, спрятать, поменять телефон. Но… Кого я обманываю? Я жила этими сообщениями. Я ими дышала в этом душном Питере. Но не отвечала.

А в понедельник утром я пришла в «Марс», и он встретил меня фразой, будто никакого Питера не было.

— Нам надо в цех обжарки, — сказал он, увидев меня. — Ты со мной.

— Зачем?

— Познакомлю тебя с ребятами. По работе. Заодно обсудим новую поставку.

— Прямо сейчас?

— А что тянуть? Поехали.

Мы вышли на улицу. Он посмотрел на время, потом на дорогу.

— Пробки. Не успеем. Придётся по-другому.

— Как?

Он кивнул на электросамокат, припаркованный у входа.

— Я не умею.

— Тебе и не надо. Вставай. Мы опаздываем.

— Вдвоём нельзя.

— Кто сказал?

Я открыла рот. Закрыла. Перед глазами — давний летний вечер. Мы с Егором гуляли, Поля тогда впервые осталась у бабушки. На улицах появились первые самокаты — яркие, новенькие. Я загорелась: «Давай покатаемся? Вдвоём!» Он посмотрел на меня, улыбнулся: «Кир, там по технике безопасности нельзя вдвоём». Я не умела. И мы пошли пешком. Больше я не просила.

Марат смотрел на меня. Ждал.

— Егор говорил, что нельзя по технике безопасности.

Марат рассмеялся. Коротко. Дерзко.

— Егор? — он поднял бровь. — А я не Егор. Вставай. Сюда.

— Впереди? Зачем?

— Затем, что это твой первый раз, и ты должна чувствовать дорогу. Руки на руль. Я за тобой. Поехали.

Я встала впереди, он — сзади, и его тело сразу оказалось ближе, чем я ожидала. Его руки легли поверх моих на руле — не нагло, а так, будто это единственно правильный способ. Я упиралась головой в его грудь, чувствовала его всего, сразу, и от этого кружилась голова.

— Плавно. Не дёргай. Чувствуешь?

— Чувствую, — сказала я, и это было правдой. Я чувствовала всё. Его пальцы, направляющие мои. Его голос — низкий, прямо над ухом.

— Вот так. Молодец. Теперь быстрее.

Мы разогнались. Ветер бил в лицо, трепал волосы, забирался под платье. Город проносился мимо — улицы, перекрёстки, прохожие. Я сжимала руль, а он сжимал мои руки, и я впервые в жизни была не пассажиром. Я вела. Он просто помогал мне не свернуть не туда. И это делало момент ещё ярче.

На перекрёстке я чуть вильнула, и он прижался ближе — не специально, просто инерция. Его губы почти коснулись моего уха.

— Осторожнее, — шепнул он. — Ты мне нужна целая.

Я рассмеялась — нервно, счастливо. Он тоже. И мы понеслись дальше.

Я никогда не каталась на самокате вдвоём. Я забыла, что когда-то хотела. А теперь — лечу через весь город с человеком, который не сказал «нельзя». Который встал за моей спиной, взял мои руки в свои и показал, как это — быть за рулём. Как это — не бояться. Как это — доверять.

У цеха он заглушил мотор. Я слезла — со сбившимся от избытка эмоций дыханием, с растрёпанными волосами и счастливыми глазами.

— Ну что? Теперь умеешь.

— Умею, но одна пока боюсь.

— Одной и не надо, — усмехнулся он.

Я поняла: он знает. Не о самокате. О том, что я никогда раньше не была за рулём. Нигде. И что это только начало…

Глава 27

Марат

В цехе пахнет кофе. Не так, как в «Марсе» — там пахнет готовым, сваренным, разлитым по чашкам. Здесь пахнет сырым зерном, обжаркой, деревом от паллет, немного пылью. Я люблю этот запах. И хочу, чтобы она его тоже полюбила.

Я первым делом жму руку Вадиму — старшему обжарщику, мужику за шестьдесят, который работает с кофе дольше, чем я живу.

— Привет, это Кира.

Вадим протягивает ей руку — крепкую, рабочую, но пожимает осторожно, бережно.

— Очень приятно. Теперь мы понимаем, почему Марат почти перестал у нас появляться, — говорит он, и я вижу, как в его глазах мелькает тёплая усмешка.

— Рада познакомиться, Вадим. Марат говорил, что вы здесь главный.

— Главный? — Вадим усмехается, но по-доброму. — Я просто старый. А вы проходите, не стойте в дверях. Сейчас я вам всё покажу.

Я ловлю его отцовский взгляд — короткий, одобрительный. Без слов. Вадим вообще не любит лишних слов. Но я вижу, что Кира ему по душе с первого взгляда.

Вадим ведёт нас по цеху, показывает новую партию — Эфиопия, только что с обжарки. Я беру горсть зёрен, растираю в ладонях, даю Кире понюхать. Она вдыхает, прикрывает глаза. Потом смотрит на меня.

— Это та, из которой ты варишь фильтр?

— Она. Чувствуешь? Шоколад, чуть цитруса, и вот это — как печенье.

— Чувствую. И ещё что-то... цветочное. Жасмин?

— Жасмин. Он появляется, когда остывает.

Вадим кивает.

— У тебя отличный нос. Обычно новички не различают жасмин.

Кира улыбается, и мы идём дальше. Я показываю ростеры — старый, ещё советский, и новый, который тут появился два года назад. Рассказываю про температурные кривые, про то, как меняется вкус в зависимости от времени обжарки. Кира слушает, задаёт вопросы — дельные, не просто «чтобы поддержать разговор». Ей всё интересно.

Потом Вадим предлагает продегустировать новую партию. Мы садимся за стол в углу цеха, он заваривает три разных образца. Кира пробует, задерживает на языке, думает. Я смотрю на неё и вижу: она в своей стихии. Не именно тут, а везде со мной — она в своей стихии.

— Вот этот, третий, — говорит она, — потрясающий. Сладкий, но не приторный. И послевкусие долгое, шоколадное.

— Отличный вкус, — кивает Вадим. — Это наш флагман следующего сезона. Марат, ты смотри, кого привёл.

Я только киваю. Потому что я знаю. Я давно знаю.

— Познакомь Киру с ребятами, они могут рассказать ещё много интересного, — улыбается Вадим.

Из-за стеллажей вышла Лера, и я сразу понял: сейчас будет цирк. Она всегда была остра на язык, и то, что я пришёл не один, ей явно не понравится. И когда Вадим говорил про ребят, он точно не её имел в виду.

— Марат. Я уж думала, ты забыл сюда дорогу.

— Лера, это Кира.

Я положил руку Кире на талию. Ладонь легла на ткань платья, и я почувствовал тепло её тела, и она чуть вздрогнула — не отстранилась, но напряглась. На секунду её спина стала прямее, дыхание чуть сбилось. Она повернула голову и посмотрела на меня слегка возмущённо. Руку я не убрал.

Лера перевела взгляд. Улыбка стала какой-то язвительной. Она скользнула глазами по моей руке на талии Киры, остановила взгляд на её правой руке и усмехнулась.

— Кира? — она растянула имя, будто пробуя его на вкус. — А ты, я смотрю, по замужним теперь? Интересный выбор. Раньше ты был разборчивее. Или я всё не так поняла и вы просто работаете вместе?

— Лера, — голос стал ниже. Она не услышала — или не захотела слышать. — Кира, Лера тут занимается фасовкой и ей уже не терпится вернуться к работе.

— Нет, я серьёзно. Раньше ты по свободным был, а теперь, видимо, планка упала? Или это любовь? Она хоть знает, что ты из себя представляешь? Что ты можешь быть...

В этот момент Киру окликнул Вадим:

— Кира! Иди сюда, дочка. Я тут сварил свой коронный. Никому не показываю, но тебе покажу. Марат пусть не подглядывает — он всё равно делает не так.

Она улыбнулась Вадиму, бросила на меня короткий взгляд — я кивнул и она отошла. Спокойная, уверенная. Даже не обернулась. А я повернулся к Лере. И всё, что копилось последние пять минут, рвануло.

Я схватил её за локоть — крепко, так, чтобы она поняла: я не шучу. Притянул к себе. Заговорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово было как удар.

— Ты закончила? — она попыталась отдёрнуть руку, но я держал. — Нет, ты послушай. Ты сейчас проехалась по моей женщине. Решила, что имеешь на это право? На каком основании, Лера? Мы с тобой переспали пару раз — это не даёт тебе права устраивать тут допросы. Это не даёт тебе права вообще.

— Марат, мне больно.

— А мне плевать. Ты хотела её задеть — у тебя не получилось. Она даже не напряглась. А я — да. И я не позволю никому, слышишь, никому разговаривать с ней в таком тоне. Ни тебе, ни кому-либо ещё. Ты меня знаешь. Ты знаешь, каким я могу быть. Так вот — не проверяй. Тема закрыта.

Я отпустил её локоть. Она отдёрнула руку, потирая место, где останутся следы моих пальцев. Глаза блестели от злости, но она молчала. Потому что знала: я не шучу.

— Я поняла, — выдавила она.

— Вот и отлично. Улыбнись и иди работай.

Лера скрылась мгновенно, а я подошёл к Кире. Она стояла с Вадимом, держала в руках маленькую чашку, улыбалась.

— Ну как? — спросил я.

— Чувствуется школа маэстро, — сказала она, бросив на меня быстрый взгляд. — Сразу видно, у кого ты учился.

Вадим расплылся в улыбке, а я покачал головой:

— Ты сейчас и меня похвалила, и ему комплимент сделала. Как ты это делаешь?

— Я просто честная, — сказала она. — Кофе правда отличный. Вадим, спасибо. Это было... особенно.

— Заходи ещё, — сказал Вадим. — Я тебя научу тому, чему Марата не смог.

— Эй! — возмутился я. — Я вообще-то рядом стою.

— Вот и стой. А мы с Кирой будем кофе варить.

— Ей это не нужно. Я всегда буду варить для неё сам.

Кира отвела взгляд, сделала вид, что её очень интересует ростер.

Потом мы ещё ходили по цеху, она разговаривала с парнями, задавала вопросы. А когда пришло время уходить, Вадим подошёл к ней с небольшим бумажным пакетом.

— Это тебе, дочка. Зерно, которое Марат сам обжаривал, когда только учился. Он тогда чуть цех не спалил. Но зерно получилось отличное. Я его храню уже много лет. Хочу, чтобы ты его сварила. Дома. Или в «Марсе». Как хочешь.

Кира взяла пакет. Я видел: она растрогана.

— Спасибо, Вадим. Я обязательно сварю. И обещайте, что загляните к нам в «Марс».

— Договорились. И ты заходи ещё. С ним или без него. Мы тебе всегда рады.

Мы выходим на улицу. Самокат разрядился. Мне бы хотелось вернуться с ней домой так, чтобы она меня обнимала, но на самокате слишком быстро. Поэтому, я даже рад.

— Я могу вызвать такси, если ты торопишься, — говорю я в надежде, что она не захочет прощаться так быстро.

— Нет. Такая прекрасная погода, давай прогуляемся?

Ее глаза щурятся от солнца, улыбаются мне и становятся ярко зелёными.

— Сам хотел предложить.

Какое-то время мы идём молча. Мне стоит титанических усилий не взять ее за руку, но я держусь.

— Марат, — говорит она через какое-то время, — что там было с Лерой?

— А что с Лерой?

— Ты был очень зол, я давно тебя таким не видела.

Я молчу. Потом говорю:

— Она перешла черту.

— Это я поняла. И часто ты так?

— Как?

— Ну... хватаешь за локоть, проявляешь агрессию.

— Нет. Только когда дело касается тебя.

Она замолкает. И я вдруг понимаю: она видела меня таким. Пятнадцать лет назад. Когда я был молодым, глупым и не умел себя контролировать. Когда она боялась. Когда ушла.

— Кир, — говорю я, — я не изменился. Ты же знаешь. Я всё тот же. Просто теперь... я стараюсь. Ради тебя.

Она смотрит на меня. Долго.

— Я знаю, — говорит она.

А потом вдруг меняет тон:

— Кстати, что это вообще было? Ты представил меня как свою девушку. При всех. Обнимал. Ты вообще офигел? — она смешно хмурит брови.

— Ну да. А что не так? — ухмыляюсь я.

— Хотя бы то, что я замужем и ты не имел права.

— И что? Тебе не понравилось?

Она отводит взгляд. Молчит. И в этом молчании ответ — ей понравилось. Очень. И я это знаю.

— Вот и молчи, — говорю я. — Ты даже злиться на меня не можешь, потому что это было правильно.

— Это было неправильно, — говорит она тихо. — Но приятно.

Я беру её за руку. Она пытается отдёрнуть — я не отпускаю. Сжимаю пальцы крепче, но не до боли. Просто даю понять, что не отпущу. Я чувствую, как она мелко дрожит. Не от холода. Провожу большим пальцем по запястью — медленно, почти невесомо.

— Марат.

— Что?

— Я замужем.

— Я помню об этом даже сейчас.

— И ты всё равно берёшь меня за руку.

— Да. Потому что я этого хочу и тебе это нравится. Потому что убирая руку, ты изменяешь себе. И вот что действительно ужасно. А я — просто держу тебя за руку. Это не измена. Это наша с тобой правда.

Она замолкает. И её пальцы — они перестают сопротивляться и сжимают мою ладонь в ответ.

Мы идём дальше. По дороге я покупаю мороженое — два шарика, фисташка и малина. Протягиваю ей. Она откусывает и, конечно, пачкается. Капля падает на платье. Она охает, а я смеюсь.

— Мы можем зайти ко мне застирать. А пока сохнет, выпьем кофе.

— Марат.

— Что? Я серьёзно.

Она смотрит на меня — и не понимает, шучу я или нет. Кажется, она сама не знает, что хочет услышать.

— А Диана? — спрашивает она.

— А Диана — в прошлом. Мы разъехались.

— Когда?

— Недавно. Я не хотел говорить, пока всё не решится. Но теперь — всё. Она собрала вещи и уехала. Я свободен.

Кира останавливается. Смотрит на меня. Я вижу, как в её глазах что-то меняется — не страх, но растерянность. Она только что потеряла весомый аргумент

— Но я-то нет. Мы с тобой почти соседи, мне домой зайти как минимум логичнее.

— И безопаснее, — ухмыляюсь я.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что ты просто боишься. Я тебя всего лишь на кофе позвал.

— Мне есть чего бояться?

— Конечно. Себя. Мы останемся наедине и ты не сможешь себя контролировать.

— Я?

— Ну не я же. Лично меня люди вообще не смущают. И если бы я захотел, я бы поцеловал тебя где угодно. Хоть в «Марсе», хоть у твоего подъезда, хоть прямо здесь и сейчас.

Она явно возмущена, но что ответить не знает.

— Хорошо, пойдем!

— Будем спорить, что ты не выдержишь и первая меня поцелуешь? — смеюсь я.

— Не дождешься! Я иду, только чтобы корону с тебя сбить. По-дружески.

— Договорились. Чисто по-дружески, — я протянул ей руку, и она пожала её, глядя мне прямо в глаза, и мы оба знали, что это враньё, но никто не признался бы в этом первым.

Лифт не работает. Это одновременно и смешно, и странно.

— Хм, это похоже на знак, что мне точно не следует к тебе идти, — смеётся Кира.

Ситуация действительно комичная. Сначала самокат, теперь лифт.

— Мне такое даже в голову не пришло. Единственное объяснение на твоём магическом языке в том, что всё способствует тому, чтобы мы как можно больше времени провели вместе.

— На каком этаже ты живёшь? — спрашивает она, когда мы проходим седьмой этаж.

Со спортивной подготовкой у нее полный порядок — даже дыхание не сбилось.

— На восемнадцатом.

— О, не терпится увидеть твой вид из окна! — ни единой мысли о том, как высоко подниматься ей, похоже, не пришло. Только искренний восторг и предвкушение видом.

— Не боишься высоты?

— Нет. Я боюсь глубины. И темноты. — она резко сменилась в тоне и замолчала.

— Темнота — это просто отсутствие света, — ляпнул глупую банальность я.

— Вот именно...

И я задумался.

Я открыл дверь и пропустил ее в квартиру. Дома был беспорядок, я никак не ожидал, что она в ближайшее время у меня появится.

Но благодаря налаженному Дианой быту и тому, что раз в неделю ко мне продолжает приходить уборщица — не критично.

— На улице такое яркое солнце, а у тебя тут полумрак. Это необычно.

— Жалюзи и шторы делают свое дело.

— Зачем? Ты высоко живёшь, нет смысла прятаться от чужих глаз, — Кира не спеша оглядывает помещение, как будто не домой ко мне пришла, а в музей.

— Я не задумывался даже об этом. Просто я отдыхаю, когда темно. Такая атмосфера располагает к творчеству.

— Да... Наверное, если бы я жила одна, мне бы тоже это подошло. Вечный вечер... Время для творчества и рефлексии.

— Живи со мной.

— Марат, — она переводит на меня одновременно возмущенный и смешливый взгляд, — Не смешно.

— Абсолютно. Я смеюсь?

— Ты... Сохранил его? — Кира останавливается у холодильника, где на магните держится Полин рисунок пожарного.

— Она классно рисует.

— Это очень мило, Марат, — говорит она тихо.

— Кира, почему мы почти шепотом говорим?

— Я не знаю. Но будто атмосфера располагает, — в этот момент она подумала совсем не о громкости голоса. Я вижу. Я тоже. — К тишине. — и она быстро постаралась прогнать от себя эти мысли.

Она медленно ходит по комнате, смотрит на книги, пластинки, подходит к окну и замирает.

Я не подхожу к ней ближе, и это так непривычно. Я никогда не сомневаюсь, не медлю, вообще об этом не думаю — просто действую, но с ней будто так правда нельзя.

— Что случилось? — я подхожу к ней со спины, встаю рядом, но не касаюсь.

— Такой вид... завораживает.

— Ты подумала о чем-то неприятном.

— Отсюда видно мои окна. Меня не должно здесь быть.

— Это смотря с какой стороны посмотреть.

— Я пойду.

— Нет.

Она подняла на меня вопросительный взгляд и наконец почувствовала, как близко я стою. И что мы совсем одни. У меня дома.

— Марат, это ошибка. Весь сегодняшний день — ошибка. Помутнение. Я так не могу, понимаешь? — её голос задрожал, глаза наполнились отчаянными слезами.

— Кир, это же неизбежно. Неужели ты правда не понимаешь? — я крепко прижимаю ее к себе, она всхлипывает.

— Что именно?

— Мы.

Моя рубашка мокрая от слез, но мне сейчас так не хочется её отпускать.

Много лет назад, когда мы уже расстались, мы периодически созванивались. Разговаривали и она плакала. Каждый разговор заканчивался её слезами. Но меня не было с ней рядом, я не мог прижать её к себе, я тогда не умел ее не отпускать. А она так в этом нуждалась.

Тогда я так боялся её слез, что не хотел этих разговоров, не хотел встреч. Но не мог её не видеть. Мы всегда были рядом. Случайно, как будто бы. И в какой-то момент я решил, что мы должны забыть друг друга. Не общаться и не здороваться даже. Я правда думал, что так будет проще.

«Fake it till you make it». Сраный совет — не работает.

— Мне нужно умыться, — Кира мягко высвободилась из моих рук и пошла в ванную.

Я услышал щелчок. И этот звук как будто что-то переключил во мне. Выбил напрочь всё напускное терпение.

Я не понял, как оказался у двери. Секунду назад стоял у окна, а теперь уже дёргал ручку, и она не поддавалась, и я дёргал снова, и снова, и снова. Замок был хлипкий, старый, и я выломал его нахрен одним движением — просто рванул так, что дверь открылась, а ручка осталась в руке. Я залетел в ванную, даже не понимая, что делаю, и встал вплотную — так, что между нами не осталось воздуха. Упёрся руками в раковину по обе стороны от неё, запирая в клетку из моих рук, моего тела, моей ярости.

— Закрылась от меня? В моём доме? — голос был низкий, чужой, я сам его не узнавал. — Блять, Кира. Ты серьёзно?

Она не отвечала. Смотрела на меня — и не отводила глаз. И вот тут я вдруг поймал своё отражение в зеркале за её спиной. Злой. Дикий. Страшный. Тот, от которого она ушла пятнадцать лет назад. Я сам от себя этого не ожидал, ведь только что меня переполняла нежность к ней. Я ждал, что она меня оттолкнёт и убежит, как тогда.

Но она не убежала.

Она подняла руку — медленно, спокойно — и коснулась моего лица. Её пальцы были холодными после воды, и от этого прикосновения у меня внутри что-то надломилось. Я зажмурился. А когда открыл глаза, она всё ещё смотрела на меня. Без страха. Без упрёка. Как будто знала, что увидит меня сегодня таким. Будто ждала.

— Я думала, — сказала она тихо, — что боюсь тебя таким. И ушла тогда.

— А теперь? — спрашиваю я хриплым голосом, касаясь лбом её лба.

— А теперь я себя больше не обманываю.

Я целую ее. Совсем не так нежно, как в первый раз, а выпуская наружу всё напряжение, которое уже будто физически искрило между нами. И она не отталкивает. Она не убегает.

Глава 28

Кира

— Я останусь сегодня у тебя? — спрашиваю я у Аньки с порога, протягивая пакет с вином.

— Конечно.

Я захожу в квартиру, падаю на диван и закрываю лицо ладонями.

— Кир? Сразу вина? Ты голодная? Или тебя пока оставить?

— Я утром подам заявление на развод, — говорю я отстранённо-спокойно. Будто это не событие, а будничный момент.

Аня молчит, садится рядом.

— Ты пришла от Марата? — мягко спрашивает она, обнимая меня за плечи.

— Как ты поняла?

— Ну... это очевидно.

— Да. Но между нами ничего не было. Почти.

— Тогда к чему такие резкие перемены?

— Потому что я к нему прошла, понимая, чем всё это может закончиться.

— И решила себя за это наказать?

— Нет... Но оставаться с Егором я просто больше не могу.

— Так, давай я тебе сделаю ванну с солью, а сама приготовлю нам поесть. Ночь длинная — всё обсудим.

Я не спорю. Через пятнадцать минут я уже лежу в горячей воде, и Аня зажгла свечи — лаванда и что-то тёплое, пряное, обаолакивающее. Из колонки тихо играет джаз. Я закрываю глаза и наконец чувствую, как напряжение уходит с плеч, со спины, из сведённых лопаток. Я не думаю ни о чём. Просто лежу. Просто дышу.

Телефон вибрирует на бортике ванны. Я вздрагиваю, хотя ждала этого. Он.

М: Скинь фото.

К: Зачем?

М: Хочу. Можешь просто сделать то, что я прошу, не препираясь?

Я смотрю на экран, и внутри разливается что-то горячее — не злость и не стыд, а азарт пополам с лёгкостью, которой я не чувствовала уже много лет. Я поднимаю телефон и делаю снимок — не лицо и не тело, а отражение в воде: свечи, пар, мои колени, выглядывающие из пены. Ничего откровенного, только атмосфера. Я отправляю, даже не дав себе времени передумать.

Я сижу на кухне в Анькином розовом пушистом халате, она называет его «антидепрессивный».

За окном уже темно, кухню заполняет аромат чеснока и пармезана. Горит тёплый свет, и я чувствую, как внутри становится тише.

На столе уже открыта бутылка вина, два бокала. Аня меня ждала. Она знала, что я приду. Может, не сегодня, но когда-нибудь обязательно.

— Я даже не знаю, сначала рассказывать или с конца.

Аня не задаёт вопросов. Понимает, что я сама расскажу всё, что готова сейчас рассказать.

— Знаешь, сегодняшний день — будто отдельная целая жизнь. Не моя. С тех пор, как Марат снова появился в моей жизни, я испытываю это постоянно. И я счастлива в этих днях по-настоящему. Но не могу присвоить себе это счастье...

— Почему?

— Потому что я обманываю Егора, — тихо говорю я, немного подумав. — Не только сегодня. Более глобально. Мне кажется, что я его не люблю. У меня всё сжимается от его прикосновений. И мне хочется от этого сбежать.

— К Марату?

— Я не знаю.

Аня поставила тарелки с пастой на стол, разлила по бокалам вино и села напротив.

— Кир, ты с Егором полжизни. У вас столько было. И все эти годы я видела тебя счастливой. Да, ты не забывала про Марата, но ты жила счастливо. Ты помнишь об этом? Или всё сузилось до точки, где есть только Марат? — Аня смотрит на меня внимательно, слегка нахмурившись. И это странно. Я привыкла видеть её лёгкой, смешливой и всегда меня поддерживающей.

— Я помню. Я думаю об этом каждый день. Вспоминаю, вспоминаю и... так хочу что-то почувствовать. А внутри ничего... Только благодарность. Сожаление. И всё.

— Почему ты именно сегодня решила, что подаёшь на развод?

— Мы с Егором провели выходные в Питере, и раньше казалось, что это прекрасно. А сейчас... Мне так хотелось домой.

— Домой?

— Ладно, мне хотелось в «Марс», к Марату. Сегодня мы с ним поехали в цех на самокате. Вдвоём. Вёл себя так, будто мы вместе. А потом, когда мы шли в «Марс», он предложил зайти к нему. И я пошла. Понимаешь? Я пошла к нему домой.

— Но ты говоришь, что ничего не было. Мы говорим об одном и том же Марате?

— Там, у него, меня поднакрывало чувство вины. В какой-то момент я заплакала, пошла умыться и на автомате закрылась в ванной. Не знаю, что там этот щелчок переключил в его голове, но он начал ко мне ломиться, и я даже не успела открыть, как он выломал замок.

— М-да, теперь я его узнаю. Ты испугалась?

— Да в том-то и дело, что нет. Он был взбешён, но... именно в этот момент он мне показался таким родным.

— Лена бы сейчас тут блеснула знаниями в психологии, — ухмыляется Аня.

Я смеюсь и делаю глоток вина.

— Я была с этим у психолога. Она объясняла там что-то про модели любви, усвоенные в детстве. А я и так это понимаю, но что толку!? Егор для меня как неопознанный объект. Как принц из сказки, которого не должно существовать, а он почему-то существует. Ещё и прямо со мной, блять.

— Лучше и не скажешь, — смеётся Анька. — Ты как-то умудрилась влюбиться и связать жизнь с двумя абсолютно разными людьми. Один слишком предсказуемый, другой — слишком импульсивный.

— Да. Но понятен-то мне Марат.

— Конечно. Большинство из нас выросло на идее: «Нет тревоги — нет страсти».

— Самое тупое, что я всё понимаю. Годы терапии. Годы! И не могу чувствовать иначе.

— А вдруг с Маратом всё окажется не так, как ты себе представляешь?

— Вдруг? Я уверена, что так и будет. Блин, Ань, мне же не семнадцать.

— Тогда, может, не торопиться с разводом?

— Я не ухожу к Марату. Просто сейчас всё так закрутилось, что я стала чувствовать себя. И я хочу этого больше. С Егором это всё тухнет. Он потрясающий, огромный и глубокий, как океан. А я чувствую в себе огонь. И эти две стихии кажутся мне несовместимыми сейчас. Я пока очень слабый огонь и не могу вот так просто гореть рядом.

— Знаешь сказку? Если коротко — девочка была слишком яркой для этого мира. Люди боялись её огня, пытались потушить, затушить, сделать потише. А она ушла туда, где огонь — это норма. Она ушла к дракону.

— У нас сегодня разговор метафорами, но да, что-то в этом есть.

Аня допила вино, поднялась и потянула меня за рукав халата.

— Пошли в зал. Включим какую-нибудь ерунду, и ты мне расскажешь что в итоге между вами сегодня произошло.

Я ставлю вино на журнальный столик, открываю окно, чтобы выпустить прохладный вечерний воздух и устраиваюсь рядом с Аней, пока она листает видео на телевизоре.

— Он сломал замок, влетел и будто сам себя испугался. Я коснулась его лица и он меня поцеловал. У меня голова закружилась. Знаешь, я никогда с Егором не испытывала состояния «я себя не контролирую».

— И при этом дальше ничего не было?

— Зазвонил телефон и я очнулась. Это был Егор. Мне хотелось остаться. Безумно. Но не так. Я не хочу изменять. Мне кажется, я тогда больше не смогу себе верить.

— Поэтому развод?

— Поэтому тоже.

Глава 29

Егор

Я вернулся домой поздно. Поля у родителей, Кира написала, что останется у Ани, поэтому я задержался на работе, а потом пошёл в зал.

Разобрал спортивную сумку, разогрел ужин и сел за компьютер. Обычный вечер, но внутри поднималась непонятная тревога.

Я включил сериал, который Кира не захотела со мной смотреть, попытался отвлечься от неприятных ощущений. И тут я понял. Кира никогда нигде не остается с ночевой. Ни разу за всю нашу совместную жизнь. Если засиживается до ночи с подругами, приезжает домой. Даже у родителей в доме не остаётся. Не любит отели. Говорит, что может спать только дома.

А сегодня написала как ни в чем не бывало, что остаётся у подруги, будто делает это регулярно.

Кира всегда казалась мне предсказуемой, понятной и очень сдержанной. Помню, как мои друзья на нашей свадьбе заметили, что Кира не волнуется совсем. У нее не дрожали руки и голос, когда мы обменивались кольцами и клятвами, в её глазах не стояли слёзы, как это часто бывает у невест. Она улыбалась всем, подходила, разговаривала, принимала поздравления и была невероятно спокойна. Меня это восхищало в ней. И льстило, потому что я подумал, что она просто уверена в своём выборе.

Я не смог сосредоточиться на сериале, даже не понял, о чем он. Выключил и зачем-то открыл папку с нашими свадебными фото. Хотя никогда их не пересматривал. Она была очень красивой. И совсем не изменилась за эти годы.

Я привык думать, что знаю её. Знаю лучше всех. Но теперь... В «Марсе» она совсем другая. Я замечал. И убеждал себя, что работа, творчество, общение просто идут ей на пользу. А потом вспомнил про блокнот.

Это было однажды вечером. Поля была совсем малышкой, часто просыпалась и плакала. Кира делала записи в свой блокнот, когда Поля заплакала и сразу пошла к ней в детскую, оставив блокнот открытым за своим столиком в спальне. Я зашёл взять что-то и случайно увидел. Она писала стих. Такой чувственный, проникновенный. Я далек от любого творчества, но он меня поразил. Я подумал, какая же она... Талантливая. Не испытывая подобных чувств и переживаний, она пишет такие стихи.

В тот же вечер я сказал ей, что случайно прочел стих. Она смутилась, сказала, что вдохновилась недавно просмотренным фильмом. И только теперь я понимаю, что она писала о себе...

Я беру ключи от машины, хочу доехать до Ани и проверить, там ли она. Заходить не буду, конечно. Мне достаточно увидеть ее машину.

Но выйдя на улицу, я почему-то на автомате иду в «Марс».

Тело напряжено, я стараюсь не думать о том, что могу ее там увидеть.

По времени кофейня уже должна быть закрыта, но свет горит. Сквозь большое окно я замечаю, что никого нет, только Марат один сидит за баром спиной к двери. Выдыхаю, но в "Марс" захожу. Сам не знаю зачем.

— Уже поздно, ты никогда кофейню не закрываешь?

— Да вроде не от кого запираться. Какими судьбами?

— Хотел убедиться, что Киры здесь нет, — честно отвечаю я.

— А где она?

— Сказала, что у Ани.

— Зачем тогда искал здесь? Сомневаешься в ней? — усмехается Марат. — Виски?

— Давай.

Какое-то время мы сидим молча. Странно, но у меня нет на него злости. Я просто хочу понять, почему с ним она другая.

— Когда вы были подростками, Кира была... совсем другой? — не могу подобрать нужных слов я.

— Ну, как минимум она была на 15 лет младше.

— Я не об этом.

— А о чём? — я уверен, он меня понимает, но делает вид, что нет.

— Она была эмоциональнее? Ярче? Смелее?

Марат смеётся и подливает виски.

— Она и сейчас эмоциональная. Яркая. И смелая. Но видимо не с тобой.

— Что ты можешь дать ей? Чего я не могу? — говорю я не в своей манере. Думаю, если бы не виски, этот диалог бы не состоялся.

— Не знаю. Я не сравнивал. — Марат пил ещё до того, как я зашёл, но будто на него алкоголь не действует.

— И всё же?

— Понимаешь, Егор, ты хороший. Ты, блять, слишком хороший. И она это ценит. Ценит настолько, что изо всех сил пытается соответствовать. Постоянные рамки...

— Я не ставлю ей никаких рамок. Ни в чём не ограничиваю, — перебиваю я Марата. И почему-то чувствую себя на сеансе у психолога. Или нет... Я будто сижу в баре с лучшим другом, а не с... бывшим моей жены.

— Это понятно. Она сама так решила. Может из благодарности. Или неосознанно. Не знаю. Получается у неё первоклассно. Ты, кстати, знал, что она хотела быть актрисой?

— Нет.

— Она с тобой играет роль, Егор. И эта роль ей порядком осточертела за столько лет. А со мной она просто Кира. Кира, которая никому ничего не должна и может быть любой.

Перед глазами проносятся моменты из нашей жизни. Все её признания в любви. Такие лёгкие. Сейчас кажется, что она говорила «Я тебя люблю» вместо «Спасибо». С чистыми светлыми глазами в которых этой любви не было.

— Думаешь, знаешь её? — спрашиваю я с защитной усмешкой.

— Я? — смеётся Марат, — нет. Это ты думал, что знаешь её. А я уверен, что не знаю о ней почти ничего, но мне интересно узнавать.

Глава 30

Кира

Уснуть этой ночью у меня так и не получилось. Аня спала, а я попросила у неё пустой блокнот и писала. Несколько часов подряд, до самого утра. За окном сначала было темно, потом серо, потом солнечный свет пробрался сквозь шторы и лёг на пол длинными полосами. Я сидела в её старом кресле, подобрав ноги, закутавшись в мягкую футболку, которую она дала мне вместо пижамы, и писала. Футболка пахла Аниным домом — её духами и апельсинами.

Удивительно, но я никогда не писала про Егора. Не выносила наши отношения в терапию. Не обсуждала его с подругами. Он занимал восемьдесят процентов моей жизни — но лишь внешней. И почти ноль — внутренней. Это осознание настигло меня где-то в пятом часу утра, когда за окном уже начали просыпаться птицы, и я отложила ручку, чтобы просто подышать. Потрясло. Не больно — скорее, как будто я вдруг увидела свою жизнь со стороны и не узнала её.

И даже сегодня, когда я писала всю ночь, я писала не о нём и не о нас с ним. Мои переживания касались Полины, реакции родителей, быта. Того, как я смогу себя обеспечивать, где я буду жить. Я начала было писать о том, как я буду без него... и с удивлением поняла, что я буду просто свободна. И меня отнюдь эта мысль не пугала. Напротив — вдохновляла. Даже одна эта мысль заряжала колоссальной энергией. Что же тогда будет, когда она воплотится в жизнь?

Мне было с одной стороны немного жаль Егора. И нас. Ведь наше «мы» я по-своему любила. Я верила, что он меня любит. Но с другой стороны, я почему-то была уверена, что он не будет долго один. Семья — главная его ценность. Не я. Он сможет полюбить снова и будет счастлив. Мысль о его новых отношениях не вызывала ни боли, ни ревности. Если честно, я была бы рада, если бы кто-то у него оказался уже сейчас.

Но знаю, что это исключено. Егор дал слово в ЗАГСе — и для него это не формальность. Он не изменяет не потому, что так любит меня, а потому что обещал. Он правильный до мозга костей, и это не упрёк — это правда. Я не боюсь, что он останется один. Он встретит кого-то и снова будет счастлив. Просто сейчас он ещё не знает, что наш брак кончился. И я не стану ему изменять. Не потому что я такая же правильная, как он, а потому что я не хочу. Не хочу, чтобы моё освобождение было запятнано ложью. Я уйду честно. Скажу всё в лицо. А потом — будь что будет.

Я писала, и с каждой строчкой моя решимость лишь росла. Появлялось странное, незнакомое или почти забытое желание жить. Наконец-то жить! С интересом, а не когда тебе этот мир уже абсолютно понятен. Когда солнце за окном поднялось выше и лучи стали теплее, я закрыла блокнот и потянулась, чувствуя, как приятно ноет спина после долгой ночи за письмом.

Я медитировала над туркой, смотря как поднимается пенка. За окном шумели деревья. Солнце уже заливало кухню, и на столе дрожали блики от Аниной хрустальной вазы. Я стояла босиком на тёплом полу, в этой мягкой футболке, и чувствовала себя странно. Не счастливой — рано. Но собранной. Как будто моя жизнь снова становится моей.

Аня сидит, а скорее лежит за столом, подперев голову рукой, и смотрит в одну точку. Я прекрасно знаю этот взгляд, хотя не видела его давно. Потому что время ночёвок друг у друга закончилось, когда я стала жить с Егором. Абсолютно каждое утро она просыпается так, будто вчера был корпоратив на сто человек, а она была тамадой, официантом и уборщицей одновременно. Только корпоратива не было. И веселья не было. И вообще ничего не было. А состояние — как после. Я ставлю перед ней кружку с кофе и жду, когда она сама подаст признаки жизни.

— Я заварила покрепче, — говорю я, поворачиваясь обратно к плите. Пахнет корицей и яблоком — я нарезала его тонкими дольками и бросила в кастрюлю с кашей.

Она поднимает на меня глаза — медленно, как сова, которую разбудили в полдень.

— Ты вообще спала?

— Нет. Рефлексировала.

— Понятно. Тогда дай мне ещё минуту, чтобы я смогла осознать, что ты сейчас сказала.

Я улыбаюсь и помешиваю овсянку.

— Меня можно испугаться по утрам? — вдруг спрашивает Аня.

— Нет конечно, — я оборачиваюсь к ней. — Почему ты спрашиваешь?

— Рома.

— Что Рома? Он же оставался у тебя, и всё хорошо.

— Ну... Мы как бы не спали. Он уходил и я ложилась.

— Ань, — хмурю брови я, — ты серьёзно? Ты взрослая уверенная в себе женщина. И ты переживаешь о том, что он подумает, когда увидит тебя сонную утром?

— Я не просто сонная, — она запускает пальцы в волосы, пытаясь себя взбодрить, — мне нужно время, чтобы вспомнить, как зовут моего кота!

— Да, и это твоя милая особенность. Дай ему возможность в это влюбиться. — Я подхожу, сажусь рядом и обнимаю её за плечи. — Я вот по тебе такой очень даже скучала.

— Ладно, ты как всегда права, — она утыкается носом в кружку, но я вижу, что губы дрогнули в улыбке. — Ты сама как? Не передумала за ночь?

Я громко выдыхаю и снова отхожу к плите, чтобы разложить овсянку по тарелкам. Кладу сверху по кусочку сливочного масла — оно тает, растекаясь по горячей каше янтарём, и в этом что-то есть. Особая красота момента. Которую я видела каждый день на протяжении этих лет, но совершенно не замечала. И вдруг я поняла: я давно не думала такими словами. Я давно забыла, что я поэт.

— Нет, Ань, наоборот. — Я беру паузу, подбирая слова. — Знаешь, будто вчера это было больше решение на эмоциях, а сегодня, когда я наконец разложила всё в голове по полочкам, я не понимаю, почему не сделала этого раньше. Хотя как сказать ему — не знаю.

— А Поля надолго в деревне? — Аня наконец поднимает голову и смотрит на меня уже осмысленно.

— Да, сказала забрать её в конце лета. Ещё и поэтому нельзя затягивать. Егор будет злиться, я не хочу, чтобы она это видела.

— Ты ей не скажешь?

— Нет, — я качаю головой и сажусь напротив. — Потом, когда она вернётся в школу, как-то будем разбираться. В целом, я уверена, что мы с Егором сможем остаться настолько включёнными в неё, что ей будет не принципиально, живём мы в одной квартире или нет.

— А сегодня, когда поговоришь с ним, ты же не сможешь остаться дома. Приходи ко мне? — она делает паузу и добавляет мягче: — Или... ты к Марату?

Я закатываю глаза и роняю голову на руки.

— О нет, Ань, ну нет! — я поднимаю ладони, будто защищаясь от самого вопроса. — Я сразу к Марату точно не пойду. Если честно, хочется уехать. Но пока не знаю...

— Куда?

— Надо подумать. Мысли пока только о предстоящем разговоре.

— Понимаю, — Аня тянется через стол и накрывает мою ладонь своей. — Ты всегда можешь прийти ко мне.

— Знаю, — я переворачиваю руку и сжимаю её пальцы в ответ. — Спасибо.

Глава 31

Кира

Я захожу домой, и меня окутывает приятный кофейный аромат. Странно. Егор не пьёт кофе. И у моего кофе аромат другой — я к нему привыкла и не чувствую. А этот пахнет по-новому, резче, ярче.

— Привет, почему ты не на работе? — спрашиваю я, ставя сумку на пол и оглядывая кухню.

— Решил дождаться тебя и вместе позавтракать, — он оборачивается от плиты и чуть улыбается, но улыбка выходит напряжённой, будто он сам не уверен, что делает всё правильно.

Я специально пришла, когда Егор уже должен был быть на работе. Думала, соберу вещи и вечером, после нашего разговора, уйду. Хотела купить билеты в Ростов. Там у меня живёт подруга, и она звала меня в гости этим летом. Но Егор дома. Тем лучше — зачем ждать вечера?

— Ты варишь кофе? — с недоумением спрашиваю я, втягивая воздух. — Ты же не умеешь, да и кофе дома закончился.

— Да, я вчера это заметил и съездил в «Кантату», купил, — он говорит это немного сбивчиво, будто оправдывается. — Подумал, что чай там вкусный, значит, и кофе должен быть...

— Егор, — он подходит ко мне, чтобы обнять, но я останавливаю его, упираясь ладонью в грудь. Не резко. Но уверенно. — Раз взялся варить кофе, то следи за ним.

Он отступает на шаг, и я вижу, как его плечи чуть опускаются. Он возвращается к плите, берёт турку, но держит её неуверенно, будто она вот-вот выскользнет из рук. Никогда в жизни он не покупал домой кофе. Точнее, покупал в супермаркетах по моей строгой инструкции и фото, но вот так, чтобы заметить, что дома его нет, подумать, где взять вкусный, самому поехать и выбрать — никогда. И в других обстоятельствах это было бы безумно приятно. Но почему сейчас-то, блять?!

— Кира, у тебя всё хорошо? — он оборачивается ко мне и замирает с туркой в руке, явно не чувствуя себя рядом с ней уверенно, несмотря на то, что точно изучил все возможные инструкции из интернета.

— Нормально. Егор... Я хотела сказать, — решаю не затягивать я и сажусь за стол, чтобы не стоять посреди кухни, как чужая.

— Давай я первый? — он ставит турку на плиту и вытирает руки полотенцем — слишком тщательно, слишком долго, будто оттягивает момент.

— Ну давай.

— Кир, я хочу, чтобы ты ушла из «Марса»... — Он говорит это быстро, сбивчиво, как будто репетировал.

— Егор! — я смотрю на кофе, он вот-вот убежит. Он не видит. Я успеваю за секунду до, поднять турку с плиты. — Просила же следить!

— Нет, подожди, я не договорил, — он даже не взглянул на кофе. — Я подыскал тебе помещение. Под кофейню или твоё творческое пространство. Мы можем прямо сейчас поехать посмотреть и, если тебе понравится, заключим договор аренды.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри поднимается глухое раздражение. Если в его попытке сварить кофе и было что-то милое, то только до этого момента. Не знаю, зачем он устроил этот спектакль, но есть ощущение, что я ему интересна так же, как кофе — никак. Да, старался, выбирал, съездил, ещё и купил, уверена, самый дорогой. Это в его стиле. Он ценит не кофе, а усилие, которое приложил. Сам кофе не значит ничего.

— Нет, Егор, — я замолкаю на несколько секунд, пытаясь подобрать слова, и чувствую, как сердце колотится где-то в горле. — Я хочу развестись.

Он молчит. Не знаю, ожидал ли он, что я это скажу. Скорее всего, у него даже мыслей в сторону развода не было. Боже, каким же давящим может быть молчание! Напряжение такое, что мне не хватает воздуха, чтобы спокойно дышать.

— Что ты хочешь к кофе? — спрашивает Егор своим обычным тоном, открывая холодильник. — Ты, наверное, голодная.

Он услышал, но отказался принимать. Стоит спиной ко мне, разглядывает полки холодильника, как будто там есть что-то, что может исправить этот разговор.

— Егор... — я выдыхаю и говорю тише, но твёрже. — Подтверди заявление на госуслугах.

Я будто слышу свой голос со стороны. Он кажется таким уставшим и безжизненным.

— Кир, я не знаю, что сейчас творится в твоей голове, какие гормоны и эмоции перехватили управление, но я не буду говорить с тобой о разводе. — Он закрывает холодильник и поворачивается ко мне. — И разводиться с тобой тоже не буду.

Он не повышает голос. Наоборот — говорит тише. Спокойнее. И это спокойствие страшнее любого крика. Это не эмоция — это решение. Он смотрит мне прямо в глаза, и в этом взгляде — не угроза, а обещание. Он не отдаст. Не сейчас. Не так. Его пальцы сжимаются в кулак на столе — он сам этого не замечает.

— Ты не понял. Это не предложение. И я не обсудить это пришла. Я уже приняла решение.

— Ты уходишь к нему? — я вижу, как напряжены его скулы, и он буквально выдавливает из себя этот вопрос.

— Нет.

— Тогда почему? — он говорит спокойно, но почему-то это спокойствие ощущается пугающе. Как затишье перед бурей.

Я сегодня ночью расписала причин на целую тетрадь, прежде чем утвердиться в своём решении, но ему сейчас мне нечего сказать. Впрочем, как и всегда. Мы с Егором много разговаривали, но никогда я не делилась с ним внутренним. И я понимаю, что если я ему не назову сейчас веской причины, с которой он не сможет поспорить, он не поймёт, что я решила всерьёз, просто уйдёт в отрицание и будет ждать, пока меня отпустит. Если я скажу, что я ему изменила, он подтвердит заявление и отпустит меня. Но я не изменяла и не хочу, чтобы было вот так. Я не могу ему сказать, что не люблю его, потому что это тоже не совсем правда. Да и в целом, мне не хочется причинять ему никакой дополнительной боли.

— Понимаешь, Егор... Я хочу жить свою жизнь. Одна. Вспомнить, какая я, когда не соответствую твоим ожиданиям. Чего я хочу на самом деле, а не что должна хотеть.

— Ты же прекрасно знаешь, что нет у меня от тебя никаких ожиданий! О чём ты вообще?! — он всплёскивает руками, и в этом жесте — растерянность, которую он пытается скрыть за возмущением.

— Знаю. Но не умею рядом с тобой жить по-другому. И больше я так жить не хочу.

— Не живи! При чём тут развод? Иди к психологу. Давай вместе пойдём. Не знаю... Надо просто научиться взаимодействовать и жить вместе иначе. — Он говорит это почти умоляюще, и я впервые слышу в его голосе нотки отчаяния.

— Ты прав. Но дело не только в этом.

— Дело в Марате?

Снова повисает пауза. Когда я называла ему причины, я в них правда верила. И я ожидала, что он ответит так, как он ответил. И он прав. Прав... Только тогда мои причины и не причины вовсе. А уйти мне правда хочется. Всё потому, что никакого списка причин нет. Есть только одна. И у этой причины есть имя. И отрицать это — самая большая ложь себе самой.

— Да, — тихо отвечаю я, решив больше никому не врать.

— Ты его любишь?

— Я не знаю.

А я правда не знаю.

Он резко отворачивается к окну. Я смотрю на его спину — прямую, напряжённую, как струна, которая вот-вот лопнет. И думаю: я не знаю, что у него внутри. Я пятнадцать лет не знала, что у него внутри. И он, наверное, тоже не знал, что у меня. Мы жили рядом — и не знали друг друга. Это и есть наш брак.

Он молчит. Потом коротко, зло выдыхает — не слово, просто звук. Хватает чашку с кофе — ту самую, к которой так и не притронулся, — и швыряет в раковину. Чашка разбивается с глухим звоном. Он стоит над осколками и дышит тяжело, как после драки.

— Я не отдам тебя, — говорит он тихо. — Ни ему. Никому. Ты моя жена. И я не дам тебе разрушить нашу семью из-за... — он замолкает, подбирая слово, — из-за того, что тебе показалось, что ты его любишь.

Он говорит «показалось» — и сам не верит в это. Я вижу. Он уже знает правду. Но не может её принять.

— Не знаю, сможешь ли ты меня понять или поверить мне сейчас, но я попробую объяснить, — я говорю медленно, тщательно подбирая слова, и смотрю не на него, а на разбитую чашку. — Дело в Марате не в том смысле, что я хочу уйти к нему, а в том, что рядом с ним я вспомнила себя ту, которой, думала, уже нет. Ты в моих глазах по-прежнему идеальный муж. Но я чувствую себя в клетке рядом с тобой. И я работала с этим ощущением в терапии, но раскрыться смогла только в «Марсе».

— Оставайся в «Марсе» и со мной. Я не ставлю тебя перед выбором.

— Я не могу. Устала. Я просто хочу жить свою жизнь честно и открыто. Поэтому ухожу.

— Ты подумала о Поле? — он задаёт этот вопрос, и я слышу в нём последнюю надежду. Надежду, что дочь станет аргументом, который меня остановит.

— Конечно. Пока не будем ей ничего говорить, а когда вернётся — решим.

— Кир... — он делает шаг ко мне, но я выставляю руку вперёд, и он останавливается.

— Нет, Егор. Тебе нужно это всё переварить. Я пойду. Позже зайду за вещами.

— Куда ты пойдёшь?

— Сейчас на работу, — я беру сумку и иду к двери, не оглядываясь.

И выхожу, не дав задать ему следующий вопрос. За дверью прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Сердце колотится. Внутри дрожь. Но я сделала это. Я сказала. Остальное — потом.

Глава 32

Кира

Я вышла из дома и трясущимися руками написала подругам в общий чат. «Девочки, кто может сегодня встретиться?» Аня ответила первая: «У меня монтаж до трёх». Лена: «Я на работе, что-то случилось?» Женя: «У меня встреча в два, но могу отменить, если надо». Я набрала: «Я подала на развод». Чат взорвался. Аня: «Выезжаю». Лена: «Где? Когда?» Женя: «Отменила встречу. Где встречаемся?»

Мы договорились встретиться в кальянной «Сад» в центре. Это место мы открыли недавно и сразу влюбились: витражные окна во всю стену, второй свет, и повсюду растения — настоящие, живые, свисают с потолка, выглядывают из кадок, обвивают колонны. Будто сидишь не в центре города, а в чьей-то огромной дорогой оранжерее. И подача здесь не пресная — каждое блюдо как маленький спектакль: дым, текстуры, съедобные цветы. Впечатляет.

Я пришла первая, заняла наш любимый стол у окна и заказала мусс из молочного шоколада с малиной и фисташкой и американо. Через десять минут зашла Женя — деловая, собранная, в брючном костюме, будто она с утра уже закрыла три сделки и теперь зашла на кофе между четвёртой и пятой. Следом влетела Аня в спортивном костюме — но этот костюм на ней выглядит так, что мужчины за соседним столиком забыли про свой кальян. Никакого макияжа, волосы собраны в небрежный пучок, но шеи сворачивают все. Последней пришла Лена — тихая, незаметная, с распущенными длинными волосами, в простом свитере. Они с Анькой абсолютно противоположные по энергетике: одна — фейерверк, другая — лунный свет. Но именно поэтому они так хорошо друг друга дополняют.

Мы заказали кальян на троих. Лена у нас не курит. И не пьёт — ни алкоголь, ни даже кофе. Женя выбрала роти с лососем и авокадо, Аня — креп-сюзетт с кардамоном и сливками, Лена — драники из цукини с лососем. Я ковыряла свой мусс и понимала, что не чувствую вкуса. Они расселись вокруг меня, как три ведьмы из шекспировской пьесы, и молча ждали, пока я заговорю.

— Что за минута молчания-то? Никто не умер, — я с удивлением смотрю на подруг — их обычно не заткнёшь.

— Ну, как сказать. Хороним брак. Или празднуем? Как это вообще произошло?! Ещё неделю назад у тебя этого в планах не было! — вскидывает руки Женя.

И тут меня прорвало. Не на слезу — на злость.

— Не было, потому что я молчала. Я пятнадцать лет молчала. Пятнадцать лет, Жень. Я настолько адаптировалась, что даже не чувствовала, что мне плохо. Мне столько лет было «никак».

— Кир, ты чего? — Аня даже кальян отложила.

— А ничего! Я просто устала. Устала быть удобной. Устала подстраиваться. Я сегодня пришла домой, а он мне кофе варит. Впервые за нашу совместную жизнь. И знаете, что я почувствовала? Раздражение. Потому что это было не для меня. Это было для него. Чтобы он мог сказать себе: «Я старался». А я смотрела на него и думала: «Ты даже не знаешь, какой кофе я люблю. Ты купил его там, где продают хороший чай».

— Он правда купил кофе в чайном магазине? — ухмыльнулась Аня.

— Да! И это так символично, что я чуть не рассмеялась и не заплакала одновременно. Он по сути все эти годы внушал мне, что он для меня старается. И я велась. А что было на самом деле? Когда я говорила, что хочу в отпуск, он отвечал, что сейчас не время и мы строим дом. Делал акцент на том, что дом такой, какой я хочу. Но я просто согласовала проект с дизайнером, а дом мне нахрен не нужен! Когда я понимала, что мне с ним скучно, я об этом не говорила, но звала в театры, в музеи, потанцевать, а его не вытащить — он устал!

— Ну для этого друг у друга есть мы. Мой тоже всегда на работе, — вставляет Лена.

— Да, девочки. Но и яркие общие впечатления есть у нас с вами! А с ним? Только быт? Понимаешь, мне в какой то момент, очень давно, стало с ним настолько пресно, что я сама разучилась веселиться. Я не танцевала, не пела дома при нем после свадьбы ни разу. Я забыла как это.

— Ты с ним это обсуждала?

— Я пыталась. Предлагала пойти к семейному психологу много раз. А он говорил, что пошел бы, если бы у нас были реальные проблемы. А он их не видит.

— Сейчас увидит, — хохочет Аня. — Спорим, сам предложит пойти?

— Не исключено. Но уже не надо.

— А вы с ним говорили о том, чего ты хочешь? — пытается разобраться Лена.

— Да, я же говорю. Но он не слышал, либо как то всё выворачивал в своих интересах. Намного больше его занимало, поела ли я и выспалась ли. И это, блять, тоже любовь, но не та. Совсем не та.

— А Марат? — спросила Женя.

— А что Марат? Марат здесь ни при чём. То есть при чём, но не так, как вы думаете. Он просто показал мне, что я ещё могу чувствовать. Что я могу танцевать, смеяться, хотеть. Понимаете? Хотеть! Я забыла, что значит хотеть. Хотеть мужчину. Хотеть приключений. Хотеть жизни. С ним это так естественно.

— Это называется «любовь», — довольно улыбнулась Аня.

— Нет, это что угодно, но не любовь. Вот ты уверена, что спустя годы с Маратом ты будешь снова и снова его выбирать? — с несвойственной для себя эмоциональностью выпалила Лена.

— Абсолютно не уверена. Я скорее уверена, что не буду. Я не знаю, что такое любовь, — сказала я. — Для тебя любовь это только то, что раз и навсегда?

— Наверное.

— А если человек оказывается недостойным? Если он тебя предает, причиняет боль, но не уходит? Лен, если это любовь — то нахрен такую любовь.

— Да, Лен, единогласно. Не обижайся.

И мы втроём чокаемся напитками. Лена не обижается. Она прекрасно знает, что мы думаем об её отношениях. Не понимаем, но принимаем. А она принимает, хоть и не понимает нас

— Ты любила Егора? — вдруг спрашивает Аня.

— Конечно. Блин, девочки, на эту тему можно философствовать бесконечно. Я и буду продолжать его любить, просто это чувство трансформируется. Я буду бесконечно любить и уважать его, как отца своего ребенка. Как мужчину тоже, но в прошлом. Мне было с ним хорошо и надёжно. Просто дальше я это не выбираю. Но и всё, что между нами было не утрачивает ценности.

— Мудро. Ты хоть и злишься на него, но этот монолог говорит о том, что ты реально его отпустила, — комментирует Женя.

— Надеюсь, мудрость будет проявлена не только с моей стороны. И мы сможем стать друзьями и остаться хорошими родителями для Полины.

— Да будет так! — мы поднимаем бокалы с аперолем, которым нас угостили мужчины за соседним столом, чей взгляд то и дело останавливался на Аньке. Но ей всё равно.

Лена отставила бокал с аперолем не попробовав и посмотрела на нас серьёзным, немного усталым взглядом, каким она обычно смотрела, когда собиралась сказать что-то, что давно крутилось у неё в голове.

— Я смотрю, роман о Карениной вас ничему не учит, — произнесла она тихо, но отчётливо, и в голосе её не было ни упрёка, ни осуждения. Скорее — грусть, которая живёт в человеке, который многое понимает о жизни, но не может ничего изменить.

— Я думала об этом, — я откинулась на спинку кресла и провела пальцем по краю бокала. — Мы уже обсуждали, что проходят столетия, а проблемы всё те же. С одной стороны, это так. Люди всё так же любят, изменяют, страдают, разводятся. Но с другой — времена всё же другие. Возможности другие. Тогда женщина не могла просто взять и уйти. У неё не было ни денег, ни прав, ни поддержки, ни образования. А у меня — есть. Есть мозги, амбиции и понимание, как жить я точно не хочу. Я не обязана терпеть только потому, что «так принято».

— А я разве сказала «терпеть»? — Лена подняла бровь, и Женя тут же вклинилась:

— Лен, а что ты предлагаешь? Подстраиваться? Это ещё хуже.

— При чём тут это? — Лена чуть повысила голос, и я видела: она не злится, она просто хочет, чтобы её услышали. — Я про то, что брак — это возможность научиться любви. Не найти готовую, не ждать, что кто-то придёт и сделает тебя счастливой, а именно научиться. Когда ты сначала выбираешь человека, а потом, несмотря ни на что, учишься любить его. По-настоящему. Без иллюзий. Без ожиданий, что он будет идеальным. Ведь только тогда отношения имеют смысл. Только тогда у них есть перспектива развития.

Она замолчала. Мы молчали тоже. Я смотрела на неё и думала: она правда в это верит. Она живёт в этом. Каждый день просыпается и учится любить человека, который ей изменяет. И она не дура. Она просто... так устроена.

Аня откинулась на спинку стула, затянулась кальяном и выпустила дым в потолок.

— Мы понимаем, о чём ты, — сказала она медленно, глядя куда-то вверх. — Но нахрен такую любовь. Говорю тебе это уже во второй раз. Может, когда-нибудь ты услышишь.

— Ань, — Лена покачала головой, но без злости. — Ты просто не понимаешь.

— Я понимаю, — Аня опустила взгляд и посмотрела на неё прямо. — Я понимаю, что ты убедила себя, что любовь — это работа. Что надо терпеть, прощать, ждать. Но, Лен, это не любовь. Это зависимость. Это страх одиночества. Это что угодно, но не любовь.

— А что тогда любовь? — тихо спросила Лена.

— Не знаю, — Аня пожала плечами. — Но я знаю, чем она не является. Она не унижает. Она не изменяет. Она не заставляет тебя каждый день доказывать, что ты достойна.

— Может, ты просто не веришь в брак, — сказала Лена.

— Я верю в отношения, — ответила Аня. — А брак — это просто форма. Она ничего не гарантирует. Ты можешь быть замужем и быть бесконечно одинокой. И ты это знаешь лучше меня.

Лена замолчала. Я видела, как она сжала губы — не от обиды, а от того, что Аня попала в точку.

Мы задержались в «Саду» на весь день. Никто не торопился, никто не поглядывал на часы — все понимали, что сегодня я нуждаюсь в них, и этого было достаточно. Мы заказали обед, потом ещё кофе, потом ещё кальян, и разговор тёк сам, перескакивая с темы на тему.

— Ну, рассказывай, — Женя повернулась к Ане. — Что там у тебя с твоим бариста?

— С бариста? — Аня сделала вид, что не понимает. — А, ты про Рому. Нормально. Сводил меня в театр.

— Рома? В театр? — Лена поперхнулась чаем.

— Ага. На «Идиота». Я думала, выпендриваться, а он, оказывается, знает Достоевского наизусть. Мы потом два часа сидели в баре и обсуждали, почему Мышкин — не святой, а провокатор. Он говорит — Мышкин всех вокруг себя разрушает своей «добротой». А я говорю — он просто не умеет любить. И знаете, что я поняла? Он вообще не такой, каким казался. Я думала — балабол, шут, бариста с барабанами. А он в итоге оказался самым начитанным из всех, кого я знаю. Мы с ним полчаса спорили про «Шум и ярость» Фолкнера — он считает, что это роман о распаде, а я — что о надежде. И это было... охрененно. Я ни разу не спорила с мужчиной о книгах.

— Удивительно, я думала он только прикалываться горазд, — улыбнулась Лена.

— Юмор — это вообще признак высокого интеллекта, — заметила Женя. — А у Ромы с этим полный порядок.

— Он вчера сказал, что если бы я была кофе, то была бы ристретто — маленькая, горькая и бьёт в голову, — хихикнула Аня.

— И ты не обиделась? — удивилась Лена.

— Я? Я сказала, что он — раф с лавандой. Сладкий, девочковый и все его втайне ненавидят.

Мы заржали.

— Знаешь, Ань, — я отставила чашку, — я Рому знаю давно. Он реально умный. Просто он не выпячивает это. Ему не нужно, чтобы все знали, что он читает Фолкнера. Он кайфует от процесса, а не от результата. Это редкое качество.

— Я заметила, — Аня улыбнулась. — И это подкупает. Он меня не грузит. Он меня смешит. Он не требует, чтобы я была «серьёзной женщиной». Я с ним отдыхаю. Мне с ним легко. И мне это нравится.

Мы снова заговорили о книгах. Не о «Карениной» и не об «Онегине» — мы сошлись на том, что это слишком очевидно.

— А вы читали «Женщину французского лейтенанта»? — вдруг спросила Женя, и я увидела, как у неё загорелись глаза — так бывало всегда, когда она хотела вытащить нас на какой-то спор.

Оказалось, что читали все, кроме Ани. Она тут же заявила, что мы снобы, но слушать осталась.

— Я считаю, что Сара поступила правильно, когда ушла, — Женя отодвинула тарелку и подалась вперёд. — Она не хотела быть второй, не хотела быть тайной. Она хотела быть единственной. И когда поняла, что он никогда не выберет её до конца — ушла. Это достойно.

— Это трусость, — тихо, но твёрдо сказала Лена. — Она сломала жизнь и себе, и ему. Если любишь — остаёшься. Если любишь — борешься. А она просто струсила.

— Нет, — я покачала головой. — Она не струсила. Она сделала выбор. Она поняла, что он никогда не будет с ней до конца. Что он будет приходить и уходить, и она всегда будет второй. И она не согласилась на половину.

— А что, лучше одной? — Лена посмотрела на меня с той болью, которую я так хорошо знала. — Лучше быть одной, чем с ним?

— Лучше, — сказала я. — Лучше быть одной, чем с ним на птичьих правах. Лучше быть одной, чем каждый день ждать, что он выберет тебя. Лучше быть одной, чем терять себя.

— Вот именно, — Аня кивнула. — Я не читала эту книгу, но я знаю эту историю. Потому что я сама была этой вашей Сарой. И я ушла. И это было лучшее решение в моей жизни.

— Но она же любила его, — тихо сказала Лена. — Разве любовь не стоит того, чтобы остаться?

— Иногда любовь стоит того, чтобы уйти. Любовь к себе, — ответила я.

Мы замолчали. А потом Аня вдруг сказала:

— А знаете, что я поняла, когда читала «Госпожу Бовари»? Что Флобер — мудак. Он создал женщину, которая хотела жить, хотела любить, хотела чувствовать, и наказал её за это. Отравил. Как будто хотеть — это преступление.

— Ты на что-то намекаешь? — засмеялась я. — Я понимаю, что ты Марата недолюбливаешь, но за что?

— Да не знаю я. Он непонятный тип. Слишком, блять, загадочный! Но, прошу заметить, что именно я твою любовь к нему всегда понимала и поддерживала.

— Да, я знаю, — Аня меня своей ремаркой правда развеселила.

И тут я достала телефон и купила билеты в Ростов. Вылет завтра в семь утра. Просто взяла и купила.

— Ты что делаешь? — спросила Женя.

— Уезжаю. Мне нужно побыть одной. Подумать. Понять, что дальше.

— Останешься сегодня у меня? — спросила Аня.

— Да, надо только за вещами заехать.

— Или ты хотела к Марату?

— Нет. Мне надо именно сейчас держаться от него как можно дальше, поэтому и уезжаю.

— Понимаю, — сказала Аня. — И это правильно.

Я отложила телефон и посмотрела на них. На Женю, которая засиделась в своём браке и не знала, хочет ли выходить. На Лену, которая любила и прощала, и не представляла себе другой жизни. На Аню, которая уже живёт так, как мне, возможно, хотелось. И на себя, которая наконец-то решилась.

— Девочки, — сказала я, — спасибо вам. За всё.

— Ты бы для нас сделала то же самое, — ответила Лена.

— Я знаю. Но всё равно спасибо.

Аня подняла бокал.

— За тебя, Кир. Ты сейчас в самой мощной отправной точке своей жизни. Ты наконец-то хочешь. Не «должна», не «надо», а хочешь. И когда женщина чего-то хочет по-настоящему — она горы свернёт. У тебя всё получится. И все охуеют.

Я засмеялась. Они тоже. И в этом смехе было столько поддержки, столько любви, столько веры в меня, что я вдруг почувствовала: я правда смогу. Не потому что Марат. Не потому что Егор. А потому что я. Сама.