След лисицы

1. Пролог

В стане кохтэ было тихо. Ночь перед походом — всегда самая тревожная. Жены обнимают своих мужей перед тем, как отпустить их в бой, на доблестную смерть или на великую победу. Мужчины спят в своих шатрах — неизвестно, где им суждено уснуть в следующий раз. Костры потушены, дети давно уложены, даже собаки не брешут, затихли.

Разве что зашелестит полог, впуская юную деву, желающую попрощаться с возлюбленным, или проскользнёт темная тень между шатрами. То не тать крадётся в ночи, в народе кохтэ отродясь не бывало воров. Кто же у братьев и сестёр ворует? То не спится Листян, юной сестре Великого хана. А оттого ей не спится, что совесть нечиста.

Девушка и сама не понимает, что ее тревожит. Вроде бы все предельно ясно: с раннего утра уходит в поход на моров войско кохтэ, возглавляемое ее братом Баяром. Так правильно, так нужно, так было испокон веков: степняки уходили за добычей в чужие земли. Возвращались не все. Но Баяр не зря звался Великим ханом. Он был умён и удачлив. Листян в брате не сомневалась нисколько.

И все равно терзалась.

Не спалось ей. Ворочалась, вздыхала, разбудила Илгыз — вдову старшего брата. Та злым шепотом Листян отчитала, пришлось уйти. И правильно, прогуляться в одиночестве не помешает. Она пошла к древнему кругу из камней, называемому Тойрог. Там лучше всего думалось и отменно успокаивался дух. Было ещё холодно, Лис куталась в меха. Земля была твёрдой, трава только-только проклёвывалась. Девушка провела пальцами по древним шершавым камням, видевшим столько странного, сколько обычный человек и вместить в себя не может, улыбнулась про себя. Хорошо. Завтра все изменится. Тот, кто тревожит ее совесть, покинет стан вместе с войском.

— Я так и знал, что найду тебя здесь.

Девушка вздрогнула всем телом и обхватила плечи руками. Ей хотелось съежиться, спрятаться, раствориться в старых камнях, но увы – немыслимо.

— Ты меня искал?

В темноте мужчина казался даже красивым: высокий, молодой, сильный. Не сверкают нестерпимой рыжиной его волосы, не видно веснушек, не заметна юношеская нескладность. Листян его разглядывала – не прятать же теперь глаза? Гордость не позволяла.

— Знаешь же, что не уеду, не попрощавшись.

Да, знала. Потому и пряталась. И нужно было немного потерпеть, но терпеть Листян не умела совершенно.

Промолчала, старательно разглядывая в темноте травинки.

— Будь моей женой, Листян. Я хочу, чтобы ты была только моей. Всегда.

— Зачем? – И снова она знала ответ, но не могла отказать себе в удовольствии его услышать.

— Я тебя люблю. Как солнце, как небо, как ветер. Как дождь в жаркий полдень в середине лета.

— Я… не люблю тебя, Наран, – и это она ему уже говорила.

— Моей любви на двоих хватит. Я вернусь к тебе, Лис.

— Конечно, вернешься, – о, в этом она не сомневалась. Таких зануд даже смерть не берет.

— Дождись меня. Не… обещай себя другому.

— Ох, Наран! – Листян раздраженно притопнула ножкой. – Вот тут обещаю. Пока Баяр не вернется, не выйду замуж, уж будь уверен.

Он шагнул к ней, пристально вглядываясь в лицо невозможной этой девушки, любви своей безумной, иссушающей, мучительной – и прильнул губами к ее губам. Она вырвалась, шипя, как дикая кошка, сверкнула глазами и бросила гневно:

— Спасибо скажи, что не ударила ножом! Не будь ты другом моего брата, я бы тебя убила!

И убежала, растворилась в ночи.

Наран оперся дрожащей рукой на старый холодный камень, прикрыл глаза обессиленно. Она сказала правду: будь на его месте кто-то другой, не сносить бы ему головы за такой проступок. Никто не смеет женщину принуждать к близости, а поцелуй его можно расценивать именно так. Но Наран был когда-то ее женихом – почти год. И обнимал ее, и целовал даже несколько раз. И Баяр все прекрасно понимал. Да, скорее, уж Листян окажется виноватой – снова. Наран без труда мог представить всегда дело так, как ему было выгодно. Говорить он умел, убеждать – еще лучше. И Листян перед всеми представить бы смог непроходимою дурой, наблагодарной и избалованной, а себя – гордым влюбленным героем, достойным лучшего. Вот только ближе они от этого не станут. И снова он ни на шаг не приблизился к своей мечте. Опять все испортил.

Потер лицо руками и пошел спать. Утро обещало быть суматошным.

2. Миска с кашей

Дженна вышла Баяра провожать: растрепанная, босая, в одной лишь простой рубашке до щиколоток да накинутой на плечи шали. Наверное, он не велел ей, просил остаться в шатре, но разве она слушается мужа?

Листян, затаившаяся в тени шатра, усмехнулась и покачала головой. Она сама хотела проститься с братьями: уезжали нынче в поход все четверо. Младшим уже шестнадцать лет. Оба прошли Тойрог – сами так решили, сами захотели, а Баяр и не возразил. Воины уже – такие одинаковые, красивые, сильные, юные. Мать промолчала, а Листян брату сказала: зачем их с собой ведешь, рано им умирать. Опыта у них нет. Конечно, хан ее не послушал.

— Сайхан, иди в гэр, — тихо говорит Баяр жене. – Спи, ты ночь не спала. Измучил тебя.

— Сдурел? – сердится Дженна. – Как могу я тебя отпустить со спокойным сердцем? Я должна ехать с тобой, должна!

— Ты ребенка ждешь, сайхан. Забыла?

— Забудешь тут, – ворчит ханша недовольно. – Ох уж эти дети! Зачем я опять в это ввязалась?

— Потому что ты меня любишь, – улыбается Баяр. – Я, признаться, рад, что ты остаешься...

— Вот как? Ты думаешь, что я недостаточно хороша…

— … и присмотришь тут за всем, – мягко продолжил мужчина. — Особенно за Листян.

Ого! Какой вредный!

— Замуж твоей сестре надо. Или кнутом всыпать хорошенько.

Хан смеется, а Листян шипит, как змея.

— Насильно? За Нарана? Я бы и рад, да он так не хочет.

— Почему за Нарана? Да за кого угодно. Вон – за кагана тирахов. Он спит и видит, как с тобой породниться.

— Я подумаю над этим. Вернусь, и обсудим.

— Обещай, что вернешься, – Дженна прильнула всем телом к мужу, крепко обнимая.

— Конечно. Я же должен взять на руки нашу дочь. Непременно вернусь, сайхан.

Дальше было уже неинтересно. Все, что хотела, Листян услышала. Осторожно отползла прочь, никем не замеченная, поднялась и ускользнула в свой шатер,который теперь делила только с детьми и вдовой старшего брата. Там сейчас тихо спали маленький сын Баяра и девочка, дочь Карына, старшего брата Листян, убитого Дженной в поединке. С ними спала и Илгыз, вдова брата. Она так и не вышла снова замуж, вернувшись под кров свекрови.

Мать Баяра и Листян умерла еще зимой – не то от лихорадки, не то от тоски по мужу и сыновьям.

— Уехали? – сонно спросила красавица, поднимая лицо.

— Нет еще, – буркнула Листян, плюхаясь на подушки и обхватывая колени. – Спи, рано еще. Дети спят, и ты спи.

Девушка прекрасно знала, что жалости она не дождется ни от кого в стане. Илгыз любила лишь себя и свою дочь, а Листян обычно не замечала, брат же слушал только Дженну.

Единственный человек, который с Листян был терпелив – брат ее Сулим, давно покинул стан. И не осталось никого, кто бы ее понимал.

Баяр и Сулим были самыми близкими для девушки людьми, ее братьями, ее опорой, ее верными защитниками. Да только Сулим ушел, а Баяр совсем про сестру забыл, когда привел в шатер жену.

Даже не думал он, каково сейчас Листян. Единственная дочь хана Тавегея, теперь – сестра молодого хана, осталась совсем одна. Подруги все давно ее позабыли. Кто-то замуж вышел, кто-то теперь боялся и подходить. Когда девушка, ослушавшись отца, уехала с Нараном за братом, она даже не думала о том, как одиноко ей будет в стане, где полно молодых воинов. Но женщины там косились на нее с опаской, сами же болтали только об одном: что такого шанса заполучить красивого и заботливого мужа у них больше не будет.

А Листян замуж пока и не собиралась, зачем ей это? Не было никого, кто был бы ее, красавицы и умницы, достоин.

И в истории с Нараном отчего-то ее никто не поддержал. Никто не спросил, а чего она, Листян, хочет? Почему так поступила? Ну не любит она Нарана, не любит! И не полюбит никогда. И женой его не будет! И в постель с ним точно уж не ляжет.

Всхлипнула, жалея себя. Шмыгнула носом. И зажмурилась от ослепившего на миг солнечного луча, проскользнувшего в щель полога.

— Лис, ты мне нужна, – строго сказала Дженна.

Пришлось вставать. Дженна тут единственная была, кто смел Листян приказывать.

— Чего тебе? – недовольно буркнула степнячка.

— Завтраком займись, – неожиданно приказала ханша. – Раньше Гаюна готовила, а теперь она со своей сотней уехала. Так что ты будешь теперь.

— Что? – не поверила своим ушам Листян. – Я? Но ведь есть другие женщины!

— У них свои семьи. Ты – свободная. Тебе и кашу варить.

— А… — Листян захлопала ресницами. — Илгыз пусть.

— Илгыз обед сварит. И ужин, я ей помогать буду.

Дженна все говорила правильно. Обычно в шатре ханском жили всякие “тетушки” – бездетные вдовы или незамужние девы, которые помогали по хозяйству. Но Баяр в свой шатер никого не взял, только Илгыз, вдова брата, была рядом. Так у Илгыз полно дел: она присматривала за детьми, стирала, шила – без дела никогда не сидела. Так что “тетушкой” была именно Листян теперь, и это было очень неприятным открытием.

А Дженна все смотрела своими светлыми глазами – не сердито, не зло, просто – выжидающе. Ей, кажется, даже в голову не приходило, что Листян сейчас может топнуть ногой и отказаться. Но она прекрасно знала, чем это кончится, слышала, как Дженна ставила на место Ольга, пленника из народа моров. Когда тот отказался принести воды и стирать свою же одежду, ханша равнодушно пожала плечами и сказала что-то вроде “Кто не работает, тот не ест”. И велела мора не кормить. Совсем. На третий день Ольг отлично слушался.

Сестра хана выдохнула сквозь зубы и поплелась к очагу. Спорить с Дженной – дело бессмысленное. Жена ее брата настолько упряма и самоуверена, что некогда с юношами наравне прошла испытание Тойрогом. Первая женщина, которая посмела нарушить все традиции и взять в руки оружие. И не потому, что она чужачка – после Дженны испытание проходили и другие девушки. Просто Дженна вот такая, плевать ей на все, кроме своих желаний… и желаний ее мужа. Как бы Листян не относилась к своей чужеземной родственнице, а не могла не видеть, что за мужа Дженна готова жизнь отдать. Любит его бесконечно, и любовь их взаимна.

Готовить Листян, конечно, умела, и очень неплохо. Странно было бы, если бы ее не научили. Даже дочь хана должна уметь о себе и о своей семье позаботиться. Но вообще-то заниматься подобной ерундой ей не приходилось давно: года два как. С тех пор, как она отцовский стан покинула, всегда находился кто-то, кто заботился о семье Великого Хана. И Дженна сейчас прекрасно могла бы приказать, чтобы женщины приносили им еду – не переломятся, чай. Но она показала свою власть, ткнув Листян носом, словно щенка в лужу – дескать, самое низкое твое положение в семье, работай, если хочешь есть.

Мысли подобные никакой радости молодой степнячке не доставляли. Вот выйдет она замуж, вот станет сама хозяйкой в шатре – уж она позаботится, чтобы при ней были всякие “тетушки”. Будет сама командовать. И никакие Дженны больше не посмеют ей приказывать.

— Помочь тебе, дочка? – раздался спокойный голос рядом. – Воды, может, принести?

Лис вскинула голову и досадливо вздохнула. Помощь ей предлагал сам Нурхан-гуай, и что делать, она не знала. Согласиться? Так он – премудрый, советник Хана, старший здесь, в стане. К тому же – отец Нарана. Вон, дочкой ее назвал. Примешь его помощь – как потом от Нарана отбиваться? А откажешь – обидится, наверное. От чистого сердца предлагает, ничего ему взамен не нужно, потому как услужить в ответ Листян никак не сможет.

— Только не убегай, – смеется Нурхан-гуай. – Вижу по глазам, что напугал? Поговорить хотел. О сыне.

Вот теперь ей действительно захотелось убежать. Сердце затрепыхалось, как птичка. Одно дело – над Нараном насмехаться, то улыбаясь ему, то не замечая, то вовсе – прогоняя прочь. А разговор с воином, да еще таким, как Нурхан-гуай! Он ведь… почтенный человек!

— Что, дочка, совсем у него нет надежды? – мирно спрашивает старый воин, словно не замечая ни испуганно округлившихся глаз Листян, ни ее заалевших щек. – Всыпать ему кнутом, чтобы не досаждал?

— Н-не нужно кнутом, — мотает головой девушка, и волосы ее, заплетенные в множество тоненьких косичек, взметаются над плечами. – Наран… он… не обижает меня.

— Но и не делает счастливой? – Нурхан-гуай смотрит строго, словно в душу к Листян заглядывает. – Признаться, я очень рад был, когда он назвал тебя своей невестой. Девушка ты славная, красивая, добрая, умная, смелая… – при каждом слове голова “невесты” опускалась все ниже. – Такой женой только гордиться можно. Только, вижу, не сладилось у вас? Чем тебе мой Наран не по нраву?

— Он хороший, правда, – шепчет Листян, судорожно сжимая руки. – Но… не тот, кого я хочу рядом видеть. Просто… не его я кобылица. Не мой он всадник.

— Вот как? – старик кивает понимающе. – Ясно. Не дорос еще мальчик. Рано ему седлать лошадь. Жаль. Дети были бы красивые и сильные у вас. Ну, жизнь длинная. Может, еще получится все. И внука я ещё на руках подержу, может, даже и не одного.

Листян, осмелев немного (все же ее не ругают, не принуждают ни к чему, даже вроде бы поняли), качает головой. Не получится. Не хочет она Нарана.

— Жизнь длинная, дочка. Никогда не знаешь, из какого колодца пить придется. Кстати, что варишь? Кашу? Угостишь?

— Конечно, почтенный, садись у очага, – засуетилась девушка. – Сейчас тебе миску принесу.

А ведь и правда – у Нурхан-гуая никого нет в стане. Сын один и был, да и то, говорят, приемный. Раньше-то он с ханом Тавегеем котел делил, а теперь как живет? Воины, они, конечно, сами о себе позаботиться могут, но ведь и женская рука лишней не будет.

Листян даже застыдилась – а ведь Нурхан-гуай, наверняка, ждал, что жена его сына и об отце своего мужа позаботится, а вот как вышло. Нет у сына ни жены, ни невесты.

Поглядывая на старика, варила кашу, уже не сердясь на Дженну и ее приказы, и первую миску подала отцу Нарана. Не выдержала, полюбопытствовала:

— Кто тебе очаг зажигает, почтенный? Кто помогает в шатре?

— Наран раньше помогал, – пожал плечами мужчина. – Он и готовил. Ох! Ты ведь не думаешь, что я настолько немощен, что не смогу себе похлебки сварить?

— Я думаю, Нурхан-гуай, что тебе не до похлебки, – сдвинула черные брови Листян. – У тебя других забот хватает. И вот что – приходи к нам теперь на обед. Ты – побратим моего отца, стало быть – дядька мне и Баяру, дед нашим детям. Так правильно будет. Не отказывайся, обижусь.

И руки в бока уперла, сверкая вишневыми своими глазами.

Старый воин невольно ей залюбовался: красивая кобылка, своенравная и резвая. Сына он понимал прекрасно. Только таких вот – непокорных и строптивых, и любят до самой смерти. Но девочка ещё не созрела для любви. Такие как она — словно вино. Молодые — пьянят быстро. А чуть старше — дарят радость и счастье, согревая холодными ночами. А ведь не дождётся она Нарана, пожалуй. Придумает себе проблем, выпорхнет из его рук. Не удержать. Не любит? Тем лучше для Нарана. У него не будет слабостей. Станет его сын крепким и острым, как стальной клинок. А без любви, в конце концов, прожить можно. Нурхан-гуай это точно знал.

3. Великий Хан

Чудно устроен этот мир. То, чего хочется до безумия, до умопомрачения – в руки не даётся. А то, о чем и не мечтаешь, само плывет.

Нарану всего двадцать одна зима. А он уже — правая рука хана и тысячник. Впору собой гордиться, но он воспринимал новое своё назначение безо всякой радости. Остальные тысячники были гораздо старше, и на сына Нурхан-гуая подглядывали с явным пренебрежением. Хотя и знали, что воин он отличный, а ещё — бесконечно предан хану, который за два года своего правления настолько успешен был в военных делах, что в степи его именовали теперь «Великим Ханом».

Баяр-ах слыл колдуном и заговоренным. Возможно даже — бессмертным. Все уже знали про то, как он умер однажды от яда, но потом вернулся с небес и встал во главе своего народа. Не иначе, как в нем дух предка его Асахата, или вовсе — само безжалостное Солнце в его жилы влило свой жар. Он не проиграл ещё ни одного сражения. Ни разу не был ранен в бою. Сильный, спокойный, рассудительный. Да ещё жена — колдунья сильная со светлыми глазами, стрелявшая из лука не хуже мужчин. Женщина-воин. Такую укротить может не каждый. Если жена такова — то каков муж?

А Наран прекрасно знал, что друг его и командир — всего лишь человек. Много лет они были вместе — с тех самых пор, когда Баяр взял рыжего мальчишку в свои ученики. И Наран видел многое, чего не видели другие: и усталость своего хана, и, порой, боль и тоску, и растерянность, и сомнения. И как мог старался друга поддержать. Не все понимал, не со всем соглашался — но готов был за своего хана умереть в бою, закрыв от стрелы или меча.

Войско кохтское передвигалось быстро, но не стремительно. Коней было в четыре раза больше, чем воинов, так придумал Баяр. Дважды в день останавливались, меняли лошадей. Берегли силы и в то же время не медлили, чтобы не дать противнику подготовиться.

— Баяр-ах, зачем сейчас? — подъехал к другу Наран. — У моров — города за каменными стенами. Как мы будем их брать? И луки тяжелые. Укроются за стенами своими, стрелять будут.

— У моров ещё снег лежит в лесах, — спокойно отвечал Баяр. — Припасы после долгой зимы заканчиваются. Деревни мы возьмём легко, там пополним запасы пищи, а города… осадим. Встанем войском рядом. Никого не выпустим и не впустим. Подкоп под стену ночью делать будем. Если моры нам навстречу выйдут, то хорошо. В бою против конницы нашей не выстоят. А не выйдут — ещё лучше. У нас терпения хватит их заморить голодом.

— Да я не об этом, — досадливо поморщился Наран. — Ты мне ещё про посевную расскажи. Что весной в поход идём, и у моров сеять некому будет, а значит — следующей весной можно просто прийти и взять с них дань без боя. Все это я знаю и сам. Ты мне скажи, почему ты так рвёшься в бой? У тебя сын маленький и жена беременная. В прошлом году мы немало потеряли народу в битвах с иштырцами. Нам бы лет пять подождать, отдохнуть, силы подкопить…

— Наран, а чем я людей кормить буду? — устало спросил Баяр. — Женщин столько, детей… на всех еды не хватает. А золота у нас не так уж много.

— Торговать? — вскинул рыжие брови Наран.

— Чем? Солью? Мясом? И с кем? С угурами? С ними нужно держаться осторожно, они чуть почувствуют слабину, нападут первыми. Никак нельзя с ними сейчас воевать. Их сильно больше.

— Да они сейчас и не пойдут, — хмыкнул тысячник. — Посевная же, ты сам знаешь. Сначала они запасут зерна и риса на несколько лет вперёд…

— Да. Ты же видел, что осенью они такие цены назвали… словно это не у нас, а у них засуха была.

— Я понял. Завоевать моров, наложить на них дань… Но что ты будешь делать, если окажется, что они сильнее?

— Я отправлял прошлым летом разведчиков в Лисгород и Волковский Посад. В Лисгород нам идти рано, только по краю их деревни пощиплем. А в Волковском Посаде стены деревянные. Сожжем, возьмем. И усобицы у них: князь прежний умер, наследников не оставив, а нынешние дерутся за власть так рьяно, что беспорядки постоянные. Одно слово – не волки, а шакалы. А еще есть у меня одно соображение насчет твоего ученика…

Наран кивнул понимающе. Баяр и в самом деле все рассчитал. Не зря его уже называют Великим.

Отъехал, разыскивая взглядом Ольга. После смерти Охтыра Наран очень переживал – привязался к мальчишке. Воины, которые выполняли приказ Карына, были казнены. Отец Охтыра лично задушил их шелковым шнуром. Кохтэ не проливают кровь своих соплеменников, это запрещено – разве только в ритуальном бою или схватке за власть. И уж тем более – не убивают своих детей. Поэтому тех воинов не пощадили.

Наран взял в ученики Ольга, пленника бывшего, который своими поступками доказал, что ему можно верить. Смышленый оказался мальчишка, смелый, быстрый и послушный. И, главное, совсем не похожий на Охтыра. Скорее уж, на Дженну: такие же серо-голубые глаза, светлые вихры и веснушки на остром носу.

И Баяр, и Наран были уверены, что мальчишка – мор, причем непростого рода. Обычно иштырцы не брали в плен мальчиков и уж, тем более, не усыновляли их. Скорее всего, похищали его не просто так, а с какой-то целью, но выяснить этого Баяр не смог – каган иштырцев был убит в бою, а больше никто ничего не знал или не пожелал сообщить. А теперь и некому. У Баяра были к иштырцем свои счеты, и все их крупные поселения прошлым летом были вырезаны под корень.

Но то, что не поведали ему иштырцы, отлично разузнали шпионы. И про князя «волчьего» тоже. И про то, как у него жену украли с сыном, и про то, что жену потом нашли — изуродованную и убитую. Опознали по одежде да по серебряной «волчьей голове» на пряжке плаща — знаке княжеском. Ребёнка вроде бы тоже нашли убитым, одежда на нем была знакомая, волосики светлые, да только князь заявил, что не его это сын. Дескать, сердце подсказывает, и ещё знака нет особого, по которому князь сына всегда узнает. Дружина решила, что князь свихнулся с горя, его под белы рученьки взяла и потом в тереме заперла. А править его дядька стал, после чего в Волчьем Посаде и начались явные проблемы.

Князей у моров выбирают каждые шесть лет. Если хорош князь и правит мудро, справедливо, если любит его народ — то снова и снова выберут. А если нос задирает да глупости творит — могут и метлой поганой из города выгнать.

Наран почему-то подумал, что кохтэ сейчас точно бы Баяра выбрали, потому что он воевать затеял. Кочевники любят войну, давно мечтали о сражениях, о новых завоеваниях, о землях, полных добычи и золота, о чужих женщинах и рабах. А то, что с Баяром войско ещё и побеждало, обеспечило ему как минимум бессмертие в веках. О нем сейчас уже слагали песни и легенды, а что будет через два десятка лет — подумать даже страшно.

Кинул задумчивый взгляд на вертевшего головой Ольга: он прекрасно знал, что хан у них совсем не прост. Не зря мальчишку с собой взял. Интересно, что задумал?

Не первый год его знает Наран. Рассказов про моров и их тяжелую пехоту с бердышами и копьями наслышался. Представил, как выйдут воины в кольчугах, шлемах да с высокими щитами, задумался. Это не иштырцы, это северяне — могучие, сильные и в боях закаленные . Одна радость — самые сильные дружины на морском побережье, там от тех, кто на кораблях приплывает, защищаются.

— Как встанем на отдых, Ольга мне пришлешь, – подтвердил мысли Нарана хан. – Разговор будет серьезный.

— Мне не скажешь?

— Слушай, – Баяр как-то весело, даже легкомысленно мотнул головой. – Ты мне от угуров привез игру, ну, королевскую дарханскую, помнишь? И учил играть?

— Помню, – с недоумением ответил Наран.

Купил диковинку забавы ради. Ну и потому, что красивая вещь очень была, не мог мимо пройти. Наран вообще очень любил красивые, даже изящные вещи. Золото и блеск драгоценных камней его интересовали мало, а вот какие-то редкости, да еще тонкой работы, всегда восхищали. Так и тут: деревянная коробка, внутри разрисованная квадратами, и фигурки тонкой резьбы – из черного дерева и из белой кости. Как играть – старый угурец рассказал очень расплывчато, но это и не столь важно. Сами придумали они с Баяром, а потом Дженна долго над ними смеялась и показала, как правильно. Назвала это чужеземным словом “шахматы”, кстати.

Но сейчас зачем Баяр вспомнил об этой игрушке?

— Смотри, в дарханской игре есть пешка, которая может стать ферзем, верно? Так вот, Ольг – наша пешка. И мы сделаем ее ферзем, я надеюсь. Если все сложится… Ждут нас великие времена.

Наран пристально на хана посмотрел, замолчал. Хан умный, но и тысячник его далеко не дурак. Значит, Баяр разузнал про происхождение Ольга, вот и весь секрет. И оно достаточно высокое, чтобы им воспользоваться.

4. Наследник моров

Земли моров покрыты лесами да болотами. Кохтэ никогда еще не видели столько деревьев. В их краях возле реки иногда встречаются светлые рощи тонких кедров или светлых тополей, ближе к горам (раньше то были земли иштырцев, но теперь, конечно, и это был Кох) – лиственницы и даже сосны. Здесь же леса были совсем другие: основательные, густые, темные.

Все еще лежал снег, и вообще было ощутимо холоднее. Баяр был к этому готов: у войска были с собой теплые вещи. Дичи для пропитания предостаточно, древесины для того, чтобы развести костер – тоже. И вроде бы все благоприятствовало его походу, только тяжелое серое небо словно давило на плечи привыкнувших к простору и палящему солнцу кочевникам, да леса эти, скорее, пугали, чем радовали.

В степи проще: там враг может скрываться лишь в высокой траве или за камнями. Здесь же – за каждым стволом, за каждым кустом воинам чудилась опасность и недобрые взгляды.

И доблестных битв тоже пока не получалось: первая же найденная деревня покорно согласилась подчиняться кохтэ и выплатила виру за своих людей. Здесь жили крупные, высокие, широкоплечие люди с окладистыми бородами. Из них вышли бы отменные воины невероятной силы, но куда даже двум десяткам таких мужчин встать против пятитысячного войска?

Старые тысячники шипели на ухо Баяру, что нужно бы вырезать мужчин, угнать в полон женщин и забрать себе детей, а деревню сжечь, но хан отмахнулся раздраженно. Не столько ему нужны были меха да золотые украшения, которыми от него откупились, сколько хлеб да овес. А если убивать хлебопашцев, кто будет сеять и жать? Бездомные псы? К тому же убивать тех, кто не принимает бой, совсем не почетно.

Иргану, который так мечтал показать свою силу, Баяр насмешливо предложил сразиться с каким-нибудь мором в честном поединке, даже кликнул по деревне, нет ли кого желающего.

Желающие были. Для кохтэ это была игра, развлечение, шутовство. Для моров – шанс на свободу и жизнь. Они ведь прекрасно понимали, что их будущее зависит только от этого невысокого, загорелого дочерна молодого мужчины с хищным прищуром темных глаз. Даст он знак, махнет рукой – и не будет на белом свете больше деревни Поддубки. Да, за княжеской подмогой уже убежал мальчишка, но скоро ли появится дружина из Бергорода? Уж не скорее огня, который деревянные избы спалит еще до захода солнца.

За околицу вышел кузнец: могучий мужчина с такими огромными руками, что рядом с ним крупный Ирган казался ребенком. И меч у него был двуручный, таких кохтэ и не видывали вовсе. Баяр был уверен, что не сможет его и поднять даже, не то, что взмахнуть.

В бою, да верхом на коне этакую тушу поразить несложно, а попробуй-ка один на один! Вздохнул тяжко, бросив теперь неотступно находившемуся рядом Ольгу: “За мной иди, сын моров”, пошел вразумлять Иргана. Не то чтобы ему было его сильно жаль, но сестра, наверное, расстроится. Брат все же, хоть и невеликого ума.

— У тебя оружие покороче есть? – спросил он кузнеца. – Булава? Годится. Тут хоть зрелищно будет. И вот что – не до смерти бьетесь. До первой крови. Иначе – за каждую каплю крови моего воина десяток голов срублю, понял?

— А ежели я нечаянно его пришибу? – угрюмо басил кузнец.

— А ты не пришибай. Руки-ноги можно ломать, убивать нельзя. И тебя, Ирган, тоже касается.

Ирган кивнул молча, щурясь. Даже до него уже начало доходить, во что он ввязался. Несмотря ни на что, воином он был отменным и слабые места противника уже просчитал. В сопернике человека он не видел: мор казался ему диким зверем, бером, что считается покровителем этих земель. Ирган лишь досадовал, что Баяр велел кузнецу взять булаву. Меч мор держал неумело. Явно привык махать молотом, а не саблей. И тяжелый он, неповоротливый. Пустить кровь такому здоровяку не сложно, главное, не попасть под удар.

Бой и вправду окончился быстро – увернувшись от яростного удара немыслимой силы, который бы “случайно” уложил степняка насмерть, Ирган полоснул саблей по руке кузнеца, рассекая рукав и кожу. Вот вам и первая кровь.

— Если бы не до крови – ты б меня убил, – признавался степняк сопернику. — Могуч, как бер.

Кузнец молчал угрюмо, явно имея то же мнение. Никакие раны не помешали бы ему уложить наглого врага. Один лишь точный удар – этого бы хватило с лихвой.

— Смотри на своих соотечественников, Ольг, – тихо говорил меж тем Баяр, довольный поединком. — Силы в них немеряно, и она же – их слабость. Учитывай это в бою.

— Зачем ты мне это говоришь, мой хан? Я…

— Мы уйдем, а ты останешься здесь. Это твой дом, твой народ.

— Я – кохтэ! – гордо восклицал мальчишка.

— Ты мор и сын князя беров.

— Этого не может быть.

— Неважно, – по губам Баяра скользнула тонкая усмешка. — У тебя голубые глаза и светлые волосы. Ты по годам похож на пропавшего княжича. Какая разница, он ты или нет. У нас есть пять тысяч воинов, чтобы убедить беров в твоем происхождении.

— Так вот что ты задумал! – ахнул Ольг. – Но я не справлюсь, хан! Я не умею быть князем! Мне всего шестнадцать лет!

Ольг говорил на манер моров: кохтэ исчисляли возраст свой зимами. Долгими, холодными, снежными. Прошла зима — наступил новый год. Новая жизнь для тех, кто выжил.

Моры говорили “шестнадцать лет”, потому что жизнь им давало лето. Свободное, горячее, пряное – дающее плоды земли. Хорошее, богатое лето — и жизнь продолжится.

Уже по этой оговорке Баяр понял, что прав: Ольг здесь должен прижиться.

Скорее всего, этот мальчик и в самом деле сын князя беров. Не зря иштырцы его берегли и воспитывали наравне со своими детьми. Были у них какие-то замыслы, теперь уже не узнать, какие. Впрочем, Баяру было плевать. По части интриг и замыслов он и сам был хорош.

План его был прост и красив: в Бергороде еще с осени волнения и безвластие, претенденты на княжескую должность так и не пришли к согласию. Подкупают народ, плетут заговоры, распускают сплетни. Нет бы выйти в поле и сразиться в честном бою! Да и прежний князь по осени умер как-то слишком поспешно.

Предполагаемый отец Ольга был князем добрый десяток лет назад. Его любили и почитали. Самое время было бы не просто заключить союз с Бергородским княжеством, но посадить там своего ставленника. И тогда у кохтэ была бы настоящая крепость в земле моров. Оружие, продовольствие, могучие воины – и можно смело воевать с Лисгородом и Волчьим посадом, да и Рысоград попробовать пощипать.

Слабым местом, конечно, был возраст Ольга. Для моров он был совсем ребенком. Князем мог стать только почтенный муж и отец. Баяр даже подумывал, что стоило Ольга женить, но тот протестовал всеми силами. Говорил, что не готов к такому счастью.

Невольно хану вспомнился Дженай, который ужасался одной только мысли о связи с женщиной. Там, впрочем, ответ нашелся быстро. Ольг же от развлечений не отказывался, Баяр прекрасно знал, что у светлоглазого мальчишки в стане “подруги” были. Может, оно и правильно. Ему бы в жены взять женщину из своего народа, так будет надежнее.

— Кузнец очень силен, – рядом с Баяром появился Наран.

— Да.

— Зря ты оставил его в живых. На следующий год он выучится владеть и мечом, и кистенем.

— Да.

— Сейчас они нас не знали и не ждали. Но за зиму скуют кольчуги и копья. И научатся прятать скотину в лесу.

— Так и будет.

— Что ты задумал, хан? – до Нарана, наконец, дошло, что Баяр тоже все видит и понимает не хуже него.

— Торговый и военный союз, конечно. Но для начала надо показать им нашу мощь. Утром выдвигаемся к Лисгороду.

— Почему не к берам? – снова не понял Наран. — Беров взять проще простого.

— Вот именно. Встанем под Лисгородом, и беры ему на помощь не поспешат. Пойдем на беров – и в тыл нам ударят “лисы”.

— Понял… хан.

***

Удача любила Баяра больше, чем он того был достоин. Или же великие предки направляли его коня и его саблю, кто знает. Да только плану его сбыться было не суждено, потому что войско “лисье” они встретили куда раньше, чем рассчитывали.

У реки растянулась широкая стальная лента. Блестели на солнце кольчуги, звенели тяжелые мечи. Моры были пешими, неповоротливо тяжелыми. Конных у них было от силы три сотни.

– Наран, берешь пять сотен стрелков, идешь первым, — мгновенно сориентировался Баяр. — Они не могут идти на нас, это глупо. За стенами укрыться куда безопаснее. Значит, застанем их врасплох. Бат, Есугай, Айрат – со своими сотнями идете следом за Нараном. Доспехи тяжелые, добиваете раненых. Тысяча Тула пойдет в обход. Пять сотен слева – взять знамя и убить воеводу. Тысяча справа пятью рядами: основной удар примет. И помните: все очень быстро. По звуку рога отступаем, раненых не подбираем, пленных не берем.

Тысячники и сотники засуетились, забегали. Воины выстроились стройными рядами: дисциплина в войске была отменной. Мгновенно приготовили луки, помчались как ветер к начавшей уже что-то подозревать дружине моров.

Рывок – и небо потемнело от стрел. Еще рывок – и раздались крики и звон оружия. Конь под Баяром танцевал от нетерпения, но он не позволил себе броситься в бой. Достаточно там Иргана и верных ему друзей. Младшие воины тоже остались, хотя и возмущались очень. Ольг так вообще пыхтел под нос недовольно.

— Там могут быть твои родственники, – негромко сообщил Баяр. – Так хочешь обагрить руки в крови своих братьев? Поверь, еще будет шанс.

Внимательно он наблюдал с холма за битвой, пытаясь поймать тот момент, когда стоит отступить с наименьшими потерями. Он раньше воевал с иштырцами и прочими степняками, а с тяжелым крупным врагом в металлических кольчугах его войско дела никогда не имело. Не стоило затягивать первое столкновение. Поднес рог к губам, затрубив. Ему казалось – прошла целая вечность. Воины же едва успели нанести несколько ударов, сминая строй пехоты. Только тысяча Тула, столкнувшись с тяжелыми всадниками с бердышами, пострадала весьма серьезно, но и всадники были сметены почти полностью.

Кохтэ, заслышав звук рога, осадили коней, исчезая так же стремительно, как и появились, оставляя войско моров в растерянности.

Потери были, и значительные, но моры за каждого воина расплатились троими.. Степные луки всадников били без жалости и без промаха.. Несмотря на тяжелые доспехи и кованные щиты, тьма стрел нашла свои жертвы.

Наран, разгоряченный, веселый, тяжело дышащий, торжествовал: потери среди его лучников были невелики: с десяток убитых да полсотни раненых. Стрел было еще достаточно.

— Довольно, — поднял руки Баяр. — Раненых перевязать. Коней раненых сменить. Ждем. Если не пойдут в атаку — пойдем еще раз. Но их не больше тысячи… было. Если воевода у них хорош, то не рискнут. Если дурак – туда ему и дорога.

Баяр ждал. Моры ждали тоже: повторного нападения или прочих движений со стороны кохтэ.

— Еще раз по той же тактике, — решил хан. — Только… Наран, были ли у них лучники? Наденьте все нагрудные пластины. И шлемы.

Даже кохтэ знали, что от удара стрелы в грудь или голову умирают. Доспехи у них были войлочные, с кожаными пластинами, укрепленными тонкими металлическими полосками. В быстром бою этого было достаточно: от стрелы защитит, удар саблей замедлит, хоть и не убережет совсем. Шлемы тоже кожаные, на войлочной основе – закрывающие шею и часть плеча.

В этот раз все вышло совсем по-другому. Моры стояли вплотную друг к другу, ощетинившись копьями и прячась за большими щитами, как черепаха за панцирем. А из самой сердцевины загудели, запели смертоносную песню длинные стрелы. Будь стрелков раза в три больше, потери кохтэ были бы существенны, но и сейчас наступление захлебнулось, как волна разбившись о металлические щиты.

Баяр протрубил отступление, пока сердцевина “черепахи не успела перестрелять всех его бойцов. Судя по скорости и силе полета стрелы, луки у них были длинные, тяжелые. Стрелы летели дальше и били сильнее, чем из походных луков кохтэ.

Это было плохо и хорошо одновременно. Теперь нужно было просто ждать, когда у моров закончатся эти стрелы – запасы же их не бесконечны. И потом можно будет вскрыть их панцирь, как ножом.

Вопрос времени всего лишь. Морам некуда отступать.

Но время было потеряно, бойцы возвращались не слишком воодушевленные наступлением, к тому же на подмогу к врагу могла прийти другая дружина.

Наран, вытащивший уже стрелу из предплечья и зубами затягивая повязку на ране,хладнокровно предложил:

— Переговоры? Или просто пойдем дальше? Что нам с этого войска?

— Переговоры, – поморщился Баяр. – Я…

— Не ты, – бесцеремонно перебил его тысячник. – Ты – хан. Тебя и пристрелить могут. Пойду я, меня не так жалко.

— Иди.

Другу Баяр доверял как самому себе, потому что если не доверять своей правой руке – то кому вообще в этой жизни можно доверять?

5. Вопросы доверия

Одинокий всадник на коротконогой степной лошадке вопросов у моров не вызвал. В него стрелять не стали, хотя и встретили с натянутыми луками. Навстречу Нарану вышел мужчина лет уже вполне солидных, крупный, седовласый, с непокрытой головой, несмотря на то, что кое-где еще лежал снег. Наран подумал и шлем тоже снял – наверное, у моров такая традиция.

— Что вам от нас надо, дети степи? Что молодой хан забыл в землях моров? – гулко спросил мужчина по-кохтски.

— Хлеба, мехов и золота, — дерзко и гордо ответил Наран.

— По какому праву?

— По праву силы. Нас больше, мы сильнее.

Мор, прищурившись, оглядел темную волну войска кохтэ.

— Степняки никогда не могли справиться с дружиной княжеской, и сейчас не сдюжат.

— А нам и не нужно, – широко и опасно улыбнулся Наран. – Вы идите куда шли. А мы сожжем ваши деревни и польем поля кровью хлебопашцев. Налетим как саранча, пожрем, потопчем. Попробуй нас догони. Сами придете и предложите дань.

— Допустим, мы сейчас дадим вам виру, – согласился хмуро мор. – А следующей весной вас будет ждать десять тысяч мечников.

— Нас будет уже пятьдесят тысяч, – недобро прищурился степняк. – И придем мы туда, где дружины вашей не будет. И хлеба… не будет. Поставьте хлебопашцев и охотников под копье, конечно. Тех, кто уцелеет.

Воевода замолчал. Было видно, что он, скорее всего, отличный и опытный воин, но в переговорах не слишком искусен.

— Нас больше, нас несколько княжеств, – наконец вспомнил он…

— Беры с Лисами враждуют добрый десяток лет. Рысы еще подумают, идти ли с подмогой к Бергородскому княжеству, или растащить его останки. Кому вы доверите свою спину, Россомахам?

И, поскольку воевода Лисгорода молчал, Наран продолжал напирать:

— Мы уйдем сейчас, что нам ваше войско? Вы ранены, усталы, а у нас кони свежи и быстры. Вот только куда нам идти, скажи, отец? На Бергород или к Лисьим стенам, из которых вы вышли? Да вы и сами идете к братьям вашим морам отнюдь не для того, чтобы братскою рукою помочь им навести порядок в вопросе княжения, верно?

— Ты — хан? — неожиданно задал вопрос воевода. — Как тебя величать?

— Я — тысячник. Правая рука хана.

— Молод больно.

— Этот недостаток со временем пройдет.

— Сколько стоит ваше войско, тысячник?

Наран замер изумленно, но тут же принял невозмутимый вид.

— Ты ошибся, мор. Мы не службы ищем, а власти и богатств. Не продаемся.

— С ханом разговаривать буду, – заупрямился вдруг воевода. — И за князем Матвеем пошлю. Пусть он вопросы виры решает, я не властен над этими делами.

— Ждать не будем, – холодно ответил Наран. – Раненых перевяжем, мертвых похороним на рассвете и дальше пойдем. Куда хан решит, туда и пойдем.

— До заката срок дай. И выпустите одного гонца.

— Чтобы он привел сюда целое войско? – хмыкнул степняк.

— Я – брат младший князя. Слово даю, что…

— Не нужно, мы с тобой из одной чаши не пили и на золоте и крови не клялись.

— Никак боишься, тысячник? А говорил – как ветер в поле исчезнете, как саранча разлетитесь. Пришли воевать с морами – так воюйте.

— А и будем воевать, – жестко ответил Наран. – Мертвых забрать дозволите, или это честь вашу посрамит?

— Забирайте, к реке отойдем. Наших только не трогайте.

Баяру предложение воеводы вполне ожидаемо не понравилось. Он тоже подозревал подвох. Ждать в степи дождя было не в его характере, но убитых, действительно, нужно было похоронить по обычаям кохтэ, то есть — сжечь. С травами специальными и оружием.

Моры закапывали своих мертвецов в землю, и в этом тоже был смысл: из них потом вырастет трава, а может, даже и лес, в котором будут жить те же лисы, волки и беры.

Особо сейчас радовало хана, что у моров убитых было явно больше. Хотя погребальный костёр у кохтэ тоже внушал тоску. Каждый воин был Баяру знаком. Каждый был — как отрубленный палец. Больно.

Впрочем, сейчас больно за живых — за жён и детей. Мертвым уже ничего не важно, а те, кто умер в честном бою, на небесах сядут рядом с Великими Предками, войдут в Небесный совет, конечно же.

— Значит, лисы идут на беров? — в очередной раз спрашивал хан своего друга. — Как удачно для нас!

— Да. Можно пойти на Лисгород, там сейчас нет самых лучших и опытных воинов.

— Или, напротив, заключить с лисами союз, — возражал Баяр. — И Бергород взять без боя, утвердив там своего князя.

— Лучшая битва та, в которой меньше всего убитых, — философски усмехался Наран. — Стало быть, самое удачное сражение то, которое не случилось.

— Именно. Поэтому пошли разведчиков в сторону Лисгорода. Коли князь их приведёт за собой войско, то встретим их нашими стрелами, и дальше — возьмём город. А коли с открытым лицом придёт — будем разговаривать про союз.

Неизвестно, кому и повезло, но князь Матвей Вольский, немолодой уже и очень опытный мужчина, прибыл в сопровождении личных дружинников. И не войско, а скорее, почетный эскорт. Всего пятнадцать человек, но все как на подбор — рослые, могучие, на огромных богатырских конях. С такими, пожалуй, сам Баяр не рискнул бы выйти один на один.

И дружину личную он оставил на холме, спускаясь смело навстречу врагам в одиночестве. Подобный поступок кохтэ оценили, они вообще уважали смелость и силу. Только Ирган презрительно сплюнул на землю и процедил сквозь зубы:

— Вот дурак! Одна стрела — и лишится Лисгород головы.

— Э, нет, — возразил задорно Ольг, внимательно вглядывавшийся в князя лисьего. — Смотри, какой он… старый уже. Наверное, сыновья его взрослые уже и мигом возглавят княжество. И мстить будут жестоко.

Баяр кивнул, соглашаясь с мальчишкой. У такого умудренного сединами воина не могло не быть плана на любой поворот событий.

— Ольг, за мной.

Пришла пора большой игры. Пешку нужно было на поле битвы продвигать вперёд.

Выдвинулся навстречу князю — с уважением и смелостью, понимая, что тоже сейчас рискует. Луки у моров били гораздо дальше и сильнее, чем у кохтэ. К тому же богатыри из княжеской дружины наверняка обладали самым лучшим оружием.

Наран, который был одним из самых высоких мужчин среди кохтэ, нервно прикусил губу. Князь моров был его шире в два раза и выше на целую голову. Ему пришлось напомнить себе, что моры — такие же люди из плоти и крови, как и степняки, и умирают от сабли или стрелы просто замечательно. Только ведь в пылу боя — это одно, а от подлого удара в спину погибнуть — совсем другое.

Но Баяр, судя по наблюдениям, умирать не собирался. Напротив, склонив голову, говорил что-то князю лисьему серьезно и долго. Князь явно расслабился, разглядывая Ольга внимательно, потом и вовсе расхохотался, запрокинув голову. Кажется, бой этот выигран, и выигран бескровно.

И вправду, князь и хан развернулись и пошли уже к стану кочевников совершенно спокойно и непринужденно. Словно старые знакомые, даже друзья. И только вблизи Наран заметил и пот на висках Баяра, и его подрагивающие пальцы.

— Ну, договорились?

— Да. Ольг остаётся с князем Матвеем как его подопечный. Идём к Бергороду, там его покажем народу. Чтобы править, он ещё юн, но его происхождение и воспитание — залог безопасности.

— А дальше?

— Дальше… Буду собирать малый совет, — сказал, чуть помолчав, Баяр. — Там все и узнаешь.

Нарану это не понравилось. Впервые его отстранили, отодвинули в сторону. Неужели не заслужил он доверия хана? Но вслух тысячник, конечно, ничего не сказал, только кивнул невозмутимо.

Не сказать, чтобы моры внезапно полюбили тех, кто луну назад нападал на их дружину и убивал их собратьев, но князь отдал приказ — и ни одна душа не посмела даже слово недоброе сказать. Косились, конечно, морщились, демонстративно обходили стороной — но молчали.

Князь и хан разговаривали много. Наверное, сказалось и то, что Вольский был в почтенных летах. Кохтэ с почтением относились к опытным и бывалым воинам, что, впрочем, ничуть не мешало в бою. Но в разговоре Баяр был подчёркнуто вежлив (это ему ничего не стоило), а князь весьма разумно был к степняку внимателен.

У моров, разумеется, про молодого князя слышали и немало. Не ждали, конечно, зная про противостояние кохтэ и угуров. К тому же Баяр нарочно засылал к морам своих разведчиков, которые распускали слухи о том, что степняки пойдут мстить за обиды предков.

Надо признать, что и морам угурские земли нравились. Моры тоже не прочь были бы отщипнуть кусок их полей, к тому же, к угурам у них были свои счёты. И не без опасения тот же князь Вольский наблюдал суету у границ, надеясь только, что вначале эти дикари нападут на кохтэ, а уж моры с радостью помогут добить оставшихся, неважно даже с какой стороны.

Союз между морами и кохтэ, пусть даже не военный, пока торговый, был куда выгоднее открытой войны. И князь Вольский, несмотря на то, что оскорбленный воевода советовал со степняками дела не иметь (к тому же он уже видел их в деле и придумывал, как лучше действовать в бою), от младшего брата отмахивался, с мрачной насмешкой наблюдая, как Великий Хан точно так же отмахивается от своего брата. Правители были похожи, видели друг в друге достойных соперников. Мор не обманывался молодостью Баяра, а степняк отнюдь не считал, что у старого лиса не осталось зубов.

Разумеется, ни о каком доверии речи не шло: как можно доверять тому, кто пришёл на твои земли как тать? Но… юный Ольг неожиданно стал для Матвея Вольского тем самым камушком, который позволит склонить чашу весов в свою пользу. В Бергороде ему хотелось посадить на трон своего ставленника.

Конечно, вначале он поверить не мог в подобную удачу: князя Андрия Бурого он знал отлично, дружил с ним, вместе скорбел, когда тот потерял сына. Теперь же отрок, представший перед ним, мог быть сыном Андрия, и проверить это было легче легкого: по родимому пятну на плече. Проверил, убедился.

Впрочем, как и сказал Баяр, даже если бы Ольг был безродным мальчишкой, это ничего бы не изменило. Он, Вольский, мог сказать своё слово — и кто посмел бы оспорить его? Разве что нашлись бы дядьки, которые княжича растили до шести лет… Но теперь и дядьки поверят в чудо.

Бергород был у лисьего князя практически уже в кармане. Тем более, на его стороне (на стороне Ольга, конечно, но кто разберёт?) было войско кохтэ. Очень внушительное.

6. Диспозиция

Пятитысячное войско кохтэ подошло к стенам Бергорода на рассвете. Тихо, без воинственных криков и бряцания оружием, по дороге ограбив несколько деревень. Князь Матвей старательно этого не заметил, ему лишь на руку было запугивание соседей.

Разумеется, их ждали, не совсем же беры были растяпы: и ворота были закрыты, и лучники на толстых стенах, и подготовленные котлы с кипятком и смолой. Но кохтэ на стены лезть и не собирались, хотя и присматривались на всякий случай. Хорошие стены, толстые. Нужно бы лестницы соорудить да подкопы, а лучше, как сразу заявил Наран, заранее шпиона в крепости иметь, который двери в нужный момент откроет. Впрочем, воевать верхом на улицах города не представлялось хану возможным, терялись все преимущества. Город он, конечно, с наскока не возьмёт. Можно его взять в осаду, не пропуская продовольствие, но запасов там на полгода уж точно, не считая рыбного пруда и плодовых деревьев, про которые любезно сообщил князь Матвей.

Города брать кохтэ не умели. Да и с морами всерьёз не воевали. Баяр видел — могли бы. Это бы принесло ему великую славу, но… и огромные потери. Что важнее — слава завоевателя или процветание народа? Хан пока не решил для себя однозначно. Прав все же был отец, когда отправил его из стана. Думать Баяру было порой противопоказано. Когда враг был перед его глазами — он принимал решения молниеносно. Быстро ориентировался в ситуации, был стремителен и дерзок. Но когда начинал просчитывать последствия, причём на годы вперёд — его охватывали сомнения. По его расчетам торговый, а то и политический договор с морами был выгоднее длительной войны. Если покупать у моров продовольствие и дерево (ему было что предложить взамен), то можно разорвать отношения с угурами, которые, к слову, последний год трижды повышали цены на рис и овощи. Народ кохтэ рос, питания требовалось все больше, а жена его, Дженна, настаивала, что немыслимо питаться одним мясом и молоком, нужны и овощи, и хлеб, иначе придут зимой к ним страшные «цинга» и «авитаминоз». Что это — Баяр понятия не имел, но Дженне верил.

Жены сейчас ему очень не хватало. У неё был острый ум и совсем иное виденье. Иногда лишь пары ее слов хватало, чтобы взглянуть на ситуацию совсем с другой стороны.

Между тем князь Лисгорода неторопливо и вальяжно подъехал к большим деревянным воротам, обитым металлическими полосами. Раз уж его все равно заставили ввязаться в это дело, он решил проконтролировать все сам, оставив своему воеводе дела военные. Ворот ему не открыли, да и не удивительно, но человека выслали. О чем Матвей говорил, кохтэ не слышали, да только через четверть часа, повинуясь пригласительному жесту, к нему подъехал и Ольг. И снова — переговоры.

Нарану очень хотелось знать, чего Матвей им такого наговорил — потому что и князя, и Ольга все же впустили внутрь. На всякий случай войско кохтэ шагнуло ближе. Стрелой их было пока не достать, но рассмотреть не составляло труда. Поставили ханский шатёр, развели костры, повесили котлы. Лисгородская дружина, напротив, отодвинулась назад. Видно, они совсем не были уверены в том, что «свои» их не тронут. В отличие, кстати, от вполне дружелюбных кохтэ, которые вдруг стали казаться наименьшим злом.

Лисгородцы уже поняли, какая железная дисциплина царит в войске хана. Пока нет приказа — ни один кохтэ даже лука не натянет, да что там — в кусты по естественной надобности шага не сделает. Это впечатляло.

К вечеру все было кончено: Бергород открыл ворота. Вышедшие оттуда старцы недобро косились на войска и обещали торговлю, если «хан молодой больше деревень жечь не будет и коней своих с полей уберёт». Обещали прислать послов в степь в ближайшую Луну для обсуждения договора. Наран кивал с довольным видом: он любил воевать, но болтать ему нравилось больше. Как много можно узнать из обычного разговора! Нужно только смотреть и слушать.

Бергород — богатый, сытый и трудолюбивый, славен мехами да дарами лесными. А хозяина в нем все ещё нет: волхв местный хоть и носит на плечах берову шкуру, да в совете голос имеет малый. Ни у кого из старцев нет знака княжьего. Стало быть, не выбрал народ себе правителя.

Ольга приветствовали сдержанно, приглядывались: шутка ли — княжич, выросший в степи! Но отрок говорил вещи разумные, старшим кланялся, да ещё писать и читать умел по-морейскому. Наран всю зиму учил его. Да и явное покровительство князя Матвея, который не стеснялся называть Ольга сыном, послужило на пользу. А уж когда отрок невинно заметил, что в войске кохтэ два года как воюет, с луком и саблей управляться умеет, а главное, со степняками из одного котла хорхог ел, тут его и вовсе признали и всей душой полюбили. Не даром Наран парня в ученики взял — хитрец этот мор, каких мало.

Так и вышло, что из похода войско кохтэ вернулось на удивление быстро, с добычей небогатой, но со славными дарами от моров (Вольский угадал, что с пустыми руками кохтэ отпускать никак нельзя, иначе ещё передумают). Воины кисло улыбались, вздыхая о подвигах, а женщины их от счастья плакали. Ничего, теперь с союзом, можно и в сторону угуров кровожадно поглядывать.

Баяр по приезде созвал большой совет. Туда входили все тысячники и шаман, и братья Баяровы. Нурхан-гуай, ещё несколько почтенных отцов и матерей, и, конечно, Дженна и Листян.

Нарану так и не удалось увидеться с любимой своей, она от него пряталась, как кусарка. Понимал, что не станет сестра хана его женой этим летом, злился, но готов был ждать. В самом деле, не силой же ее брать!

— Торговый союз с морами принесёт нашему народу богатство и процветание, — вещал Баяр на совете. — Не будет больше голода холодной зимой. Мы дадим им мясо, соль и шерсть. Они — зерно, меха и золото. Но моры требуют, чтобы союз был укреплён родственными связями, и это правильно. Это даст нам возможность изнутри видеть положение дел. Если среди моров будут наши представители, то договориться будет куда легче.

Наран кивнул. Он и сам хотел предложить хану открыть «торговое посольство» в Лисгороде. У моров это было в порядке вещей, отчего бы и кохтэ не последовать доброму примеру? Но следующие слова Баяра заставили тысячника оцепенеть.

— Князь Лисгорода вдов. Дочери у него уже замужние, так что никак не выйдет взять Иргану жену из морок. Но можно Листян стать княгинею. Она свободна от обязательств.

Если бы небо сейчас обрушилось на землю, Наран растерялся бы меньше. Что ему небо, когда друг лучший, зная о его чувствах, предлагает такое? Хотелось закричать криком страшным, кинуться в ноги, просить… но степняк молодой был давно уже воином, а потому зубы до скрипа лишь сжал и только прищурился. Отец рядом осторожно коснулся его плеча рукой, понимая и поддерживая. Наран пытался поймать взгляд хана, но не смог. Тот упорно не смотрел в его сторону.

А на Листян смотреть было ещё больнее — она вся вдруг засветилась, рассиялась. Было видно, что ей по нраву стать княгиней и жить среди моров. Наконец-то для сестры хана нашёлся подходящий жених!

***

Замуж Листян хотела. Подруги ее (бывшие) все уже с женихами обнимались, а она вот такая одинокая осталась. Обычно женщины кохтэ в шатры к мужчинам не стремились приходить. Да, для утех постельных – могли, а вот женой – не торопились. К чему? Брак – это навсегда, а как “навсегда”, если человека знаешь плохо?

Нет, конечно, иногда женщины уходили — даже, порой, к другому мужчине. Но позор это для ее мужа был немыслимый. Не справился, семью не сложил, не достаточно хорош был: в постели ли, в общении, как отец, может, плох или и вовсе бесплоден. Потом такой мужчина на жену мог даже не рассчитывать – разве что наложницу из рабынь возьмет или чужестранку приведет.

После того, как иштырские женщины и дети поселились под кровом кохтэ, соплеменницы Листян заволновались. Воины уходили в набеги и возвращались не все. Теперь не стоило крутить носом, перебирая женихов: можно и вовсе до конца жизни одинокой остаться. Да еще иштырки: смуглые, мелкие, юркие, они очень быстро поняли, что их никто не собирается убивать и истязать, даже насиловать не будет, у кохтэ все добровольно. И началось сверкание глазами и зубами, откровенно соблазнительные разговоры, едва ли не драки за мужчин. Кохтские женщины спохватились – и прошлая осень стала удивительно плодотворной на свадьбы. А после зимы, по словам Дженны, наметился настоящий демографический взрыв. Что это такое — никто не знал, но звучало весьма устрашающе.

На Нарана тоже велась охота, и Листян наблюдала за этим с любопытством. Добычей он был завидной, но держался отстраненно и холодно. Листян была довольна: хоть и не нужен он ей вовсе, но до чего ж приятно было осознавать, что ее вот так сильно любят!

А она – ханская дочь и ханская сестра. Что ей все эти мальчишки или даже мужчины? Если уж входить в шатер – то к тому, кто силою сравнится с ее братом, а лучше даже с отцом, потому что отцом Листян восхищалась бесконечно. Сильный, строгий, даже суровый — вот такой муж и нужен ей. Чтобы люди даже вздохнуть громко рядом с ним боялись.

Князь моров показался ей пределом мечтаний — шутка ли, владыка богатый и сильный, с которым у кохтэ союз теперь. И польза для соплеменников, и почёт, и богатство… и подальше от Дженны, рядом с которой Листян было неуютно. Жене Баяра она страшно завидовала, сама это понимала и злилась. И на себя, и на нее тоже. Ишь, чужеземка, а Баяром управляет как конем, да ещё настоящий воин, которым Листян так и не стала. И дети, конечно. Степнячка племянников своих обожала и сама детей хотела очень. Будучи женой князя, уж конечно, родит и не одного. И будут ее дети расти в сытости и тепле. И станут, конечно, великими воинами, может, даже, и князьями. Слова брата про замужних дочерей она, конечно, пропустила мимо ушей.

7. Невеста

По стану Листян ходила гордо, свысока поглядывая на женщин, да и на мужчин тоже. С Дженной и Илгыз разговаривала с надменной снисходительностью. Ее ждало богатство и власть над народом моров, она уже видела себя на высоком троне, в золоте и самых дорогих мехах. Моры будут приносить к ее ногам дары, а она… а она будет миловать или наказывать, вот. Кони у нее будут самые лучшие, рабыни покорные, не придется ей больше варить самой кашу или стирать на речке. И жить она будет непременно в самом высоком тереме, там, где птицы гнезда вьют и небо так близко, что облака можно руками потрогать. А больше она придумать ничего не могла, наивная степная девочка.

Ей сейчас казалось, что в жизни будет только счастье, только удовольствия. Дженна откровенно ее жалела, споря с мужем до хрипоты:

— Баяр, князь такой старый, а Листян всего восемнадцать! Он ей даже не в отцы – в деды годится. Сестру не жаль – друга пожалей!

— Не будет она с Нараном, – сухо отвечал Баяр. – Не любит его. Только мучает. Для него же лучше будет, если она уедет. К тому же брак этот мне очень нужен, кого еще отдавать моров? Дочь нашу еще не рожденную?

Дженна испуганно мотала головой и хваталась за живот. Пыталась даже изобразить обморок – не вышло. Видно, не такая уж она хорошая была и актриса. Баяр только посмеивался. Спор у них как-то совсем не задался, несмотря на то, что Дженна очень старалась. Но как можно вообще поссориться с человеком, который смотрит на тебя с обожанием, да еще и на все твои слова повторяет, что в гневе ты удивительно прекрасна?

Кончилась их ссора вполне предсказуемо. А ведь Дженна не так давно ворчала, что второй ребенок – это вообще для нее чересчур, ей и одного-то много. Да только сама же отвары принимать забывала, а ночами с мужем не могла удержаться от страстных объятий.

Однако в этот раз супругам не дали насладиться друг другом.

Не глядя даже на плетку, висевшую у полога, откинув рывком полог, к ним ворвалась Листян, вся пылающая праведным гневом.

Баяр едва успел покрывало накинуть на себя и Дженну, воззрился на сестру раздраженно:

— Что ты позволяешь себе, Листян? Разве забыла, что в шатер к супругам врываться запрещено? Хочешь отведать моей плетки?

— Скажи мне, что это неправда, брат! – пылко воскликнула девушка, сжимая взволнованно руки. – Мой жених – он ведь не старик, верно? Сколько ему лет, Баяр?

— Я ведь тебе говорил, – хан разговаривает с ней спокойно и тихо, несмотря на злость. – Предупреждал, что князь в летах, и немалых. Он – достойный и опытный воин и правит Лисгородом уже много лет.

— Я думала, сорок! Ну может – пятьдесят! – взвыла девушка. – Но шестьдесят пять? Баяр, это немыслимо!

— Отказаться от брака сейчас – значит, нанести морам смертельное оскорбление и обиду.

— Да плевать!

Баяр отодвинул жену, со вздохом потянувшись за штанами.

— Листян, ты сейчас своими капризами ставишь под удар торговый союз. Старый муж — это даже не плохо. Быстро станешь молодой вдовой, вернёшься домой, если захочешь.

— Баяр, может… — Дженна снова попыталась было вставить пару слов, но он отмахнулся от неё.

— Не может. Сестра…

— Ясно все, — степнячка топнула ногой и выбежала прочь.

Поняла она. Баяр, конечно, ей уступит, если она сейчас закатит скандал и упрется, как буйволица. Вот только позора на оберёшься — на всю степь ее эта история прославит. Кто ее потом замуж возьмёт? Наран? Вот уж больно надо!

Нарана она не любила совершенно. Знала, что он хороший парень, но слишком уж простой для неё. Смешной, некрасивый, худющий. Да ещё и рыжий. Нет, никогда она не пойдёт за такого замуж! Она, единственная сестра хана, такая красивая, такая… великолепная! Сравнится ли кто в степи с ней толщиной кос или фигурой? Найдётся ли ещё девушка с такими глазами и губами? Да ещё и девственница?

Жалко ей себя было невозможно. Как так — к старику в постель? Но думать надо было раньше, Листян это понимала, и злилась больше на саму себя, чем на брата.

Села прямо на землю возле «женского» шатра и расплакалась, глядя на появляющиеся уже звёзды в ночном небе. Тихо всхлипывала, понимая, что кончилась ее беззаботная юность. Муж неизвестно, будет ли к ней добр. Чужая земля, чужие люди, чужие обычаи и чужие боги. И первая брачная ночь — со стариком.

— Что с тобой, Листян-ага? — рядом с ней на корточки присел тот, от кого она давно сбежала. — Ты плачешь?

Девушка знала, что Наран все ещё ее любит. Он смотрел на неё с жалостью, с нежностью. На миг снова мелькнула дерзкая мысль сбежать с ним прочь, как когда-то она уже сбежала от отца к брату. Вот только второй раз обмануть его не выйдет. Да и менять жизнь княгини, хоть и при старом муже, на шатёр пусть даже и тысячника было глупо и недальновидно. А вот… Злость и жалость к себе — плохой советчик, просто отвратительный. И Листян совершила ошибку, о которой жалела не раз.

Подалась к нему, глотая слёзы, обвила его шею руками, поцеловала сама. Наран оцепенел, не веря, но глаза его вдруг вспыхнули таким восторгом, таким счастьем, что ей вдруг захотелось засмеяться.

— Лис, — шепнул он, опуская руки ей на плечи. — Что ты делаешь?

— Отнеси меня в свой шатёр. Сейчас, сегодня.

— Почему?

— Я так решила.

Этого ему было достаточно. Подхватил ее на руки, побежал — прижимая к себе так нежно и осторожно, как самый хрупкий сосуд, как драгоценность. И снова в ее голове зародилась сомнение: а правильный ли она делает выбор? Мужчина, который ее боготворит, носит на руках, так трепетно целует, дрожит под ее пальцами — точно ей не нужен? За последние годы она успела привыкнуть к этому обожанию. Знала, что Нарана можно просить о чем угодно. Он не откажет.

Даже сейчас он у ее ног, трепетно целует руки и смотрит вопросительно.

Ох, ну и слабак! Настоящий степняк должен был бросить ее на подушки и взять, мощно и стремительно. Настоящему мужчине некогда нежничать и ждать дозволений. Давно бы уже заставил ее, был настойчивым и сильным, но чего-то все боялся. Уйти бы… но ни один кохтэ не посмеет к ней прикоснуться, кроме Нарана.

— Не смотри на меня так, – шепчет Листян, закрывая глаза. — Просто… люби.

Медленно и трепетно Наран снимает с ее плеч тяжелый теплый халат, с благоговением касаясь ключиц, шеи, плеч. Стягивает через голову рубаху. Целует нежную кожу груди, гладит колени, дрожа. Листян тоже начинает трясти — уже от страха и понимания, что она делает что-то не то. Надо бы вырваться, бежать, но… стыдно. Сама ведь напросилась!

А юноша укладывает ее на подушки и быстро раздевается сам. Целует ее холодные щеки и побелевшие губы, спрашивая:

— Ты точно этого хочешь, маленькая?

— Хочу.

Горячее мужское тело так близко! Гладкое, крепкое, большое. Губы на шее, от которых расходятся волны тепла, твердые пальцы на ягодицах. Невольно она хватается за надежные плечи, всхлипывая: Листян вдруг кажется, что вот оно сейчас придет, то самое, приятное, восхитительное – от чего женщины краснеют и улыбаются так загадочно. У кохтэ нет тайн, они не считают происходящее между двумя влюбленными постыдным, и Листян прекрасно слышала все эти разговоры.

Острая боль становится для нее неожиданностью. Про неудобства первого раза она тоже все знала, но не думала, что будет настолько неприятно. Наран замирает на миг над ней… в ней, а потом с отчаянным стоном двигается. Ей остается только зажмуриться и закусить до крови губу, чтобы не разреветься от сокрушительного разочарования.

Закончилось все быстро. Тысячник еще долго гладил ее по волосам, пока она старательно притворялась спящей. Корила себя ужасно – что она наделала? Зачем? На что надеялась? Ведь не любила Нарана и прекрасно это знала. Сделала больно и себе, и ему. Дура – небывалая, невероятная дура!

Убежала из его шатра, едва только мужчина заснул, догадываясь, что он все видит, но не остановит. Оделась, разыскала Нурхан-гуая и попросила:

— Прошу вас… не пускайте утром Нарана ко мне. Пусть не приходит.

Непонятно, понял что-то старый воин или нет, но пообещал.

Выезжали на рассвете: Баяр, Листян и сотня воинов. Среди них – женский десяток во главе с Сельвой, одной из бездетных вдов. Баяр сказал, что половина останется с ней, в том числе и женщины – для солидности и безопасности. Девушка была на все согласна, лишь бы среди них не было рыжего тысячника. Еще днем раньше Листян бы капризничала и перебирала содержимое своего сундука, но теперь ей было совсем не до этого. Хотелось сбежать и побыстрее. Она торопила брата, ломала пальцы, оглядывалась и успокоилась только тогда, когда удалилась от стана на несколько перелетов стрелы. Баяр поглядывал на сестру искоса, но ничего не говорил.

А Листян вдруг подумала о том, что если бы Наран сейчас ее догнал и забрал себе – она бы сказала ему “да”.

Но он не догнал, и постепенно она выкинула из головы эти глупости. Зачем нужен тысячник, когда ее ждет настоящий князь?

8. Настоящий князь

Приближающегося к ним мужчину стариком назвать было невозможно, хоть он и был очень немолод. Высокий, крупный, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, короткой рыжеватой бородой и белыми волосами до плеч. Глаза ярко-голубые, умные, вполне молодые. Одет очень роскошно – в подбитый серым густым мехом плащ, у шеи скрепленный серебряной пряжкой-фибулой тонкой работы: в виде лисицы, свернувшейся в клубок – с изумрудным хитрым глазом. На руках рукавицы, сапоги тоже оторочены мехом и расшиты золотой канителью. Учитывая, что здесь везде еще лежал снег – очень практичный наряд. Только голова была ничем не прикрыта, лишь кожаная лента на лбу без всяких украшений.

Листян натужно сглотнула, когда тяжелый взгляд мужчины остановился на ней. Ей было очень страшно.

— Это что, моя невеста? – прогудел страшный мор. – А еще моложе не нашлось? Что же не привезли вы ребенка? Или грудного младенца? Великое солнце, да ей хоть пятнадцать-то есть?

— Мне восемнадцать, – выдавила из себя Листян сипло.

Ее бил озноб – от волнения ли, от едкого ужаса, а может – от холода. В степи зимой, конечно, холодно, но она в снегопады и морозы сидела в шатре. А тут – долгая дорога, непривычная, невкусная пища, да и одежда у нее не самая, как оказалось, теплая.

Из носа текло второй день, горло саднило, в глаза — будто песка насыпали. Жара вроде не было, и то радость.

— Не нравится? – весело спросил Баяр. – Обратно поворачивать?

— Ну нет уж, уговор есть уговор, – мигом передумал князь. – И как зовут мою юную невесту?

— Листян.

— Почти что лисица. Хороший знак.

— Лис, это Матвей Вольский, князь Лисгорода.

На миг ему сестру даже стало жаль, такой испуганной и бледной она выглядела. Заставил в себе жалость замолчать: так было нужно его народу. Он точно знал. Даже будь на месте Листян его дочь, он бы поступил так же. К тому же Баяр успел узнать Вольского довольно неплохо, как ему казалось. Тот был хоть и грозен, но справедлив и довольно терпелив. И про то, с кем его маленькая сестренка ночь провела, хан, конечно, тоже знал: Наран все ему рассказал, снова желая видеть девушку своей женой. Баяр нарочно медлил, ждал до последнего – не скажет ли ему чего-то Листян. Не сказала. Спешила в дорогу, рвалась навстречу жениху. Сама выбрала, стало быть, никто ее не принуждал.

— Я… приветствую князя Лисгорода, – голос Листян звучал жалко и тихо. В довершение всего она закашлялась.

— Простудилась? – заворчал князь. — Поехали. Тут рядом деревня, где мои знакомцы живут. В бане попарим, медом напоим – и будет здорова. Что смотришь, хан, или не доверяешь?

— А с чего бы мне тебе не доверять, князь? – невозмутимо ответил Баяр. – Со мной сотня лучших воинов. Попробуй слово против меня молви – увидишь, что будет.

Страшный старик расхохотался громко и весело, Баяра по плечу ладонью стукнув (хан едва из седла не вылетел).

— Знаю-знаю вашу доблесть. Даже пытаться не буду. Помню прекрасно, как вы мою тяжелую пехоту в царство мертвых отправили.

У самого князя тоже, разумеется, были с собой воины. Он называл их малою дружиною. Одинаковые на лицо, огромные, широкие, в два раза крупнее любого из кохтэ, они молча таращили на Листян свои светлые круглые глаза. И кони были им подстать: свирепые зверюги с грозными копытами. Очень красивые и очень опасные, совсем не похожие на маленьких степных лошадок. Девушка чувствовала себя рядом с дружинниками, как воробышек рядом со степным орлом: маленькой, слабой, да еще и больной. Ничего ей уже не хотелось, даже есть – только бы в тепле, и полежать. Может, еще горячего молока выпить.

Князь все на нее оглядывался и хмурился, видимо, недовольный невестой, но ничего не говорил больше. Да и Баяр выглядел печальным отчего-то.

Деревня появилась быстро: сразу видно – богатая. Добротные дома из толстых бревен, частоколы вокруг дворов, широкая чистая улица с канавами по обе стороны. Дома крыты соломою, а то и дранкой, окна затянуты слюдой. На заборах – горшки, пахнет дымом и жареным мясом.

И пустота кругом. Тишина полнейшая, ни петух не вскрикнет, ни корова не замычит. И людей нет совсем.

— Видишь, хан, какая у тебя слава? – фыркнул Вольский. – Народ прослышал, что ты близко – и попрятался, да так славно, поди его отыщи в лесу. Эх, не видать нам баньки, да?

— Дозволь, княже? – вопросительно взглянул на князя один из богатырей.

— Дозволяю, Микола. Скажи иди, что свои. Ишь, князя не узнали, видать, давно не показывался в этих местах. Иди, иди, а мы тут похозяйничаем пока.

Дружинник, названный Миколой, спешился и потопал в сторону леса за деревнею, а остальные воины быстро огляделись и толкнули дверь в самый большой и богатый на вид дом. Загремели там горшками, принесли дров из поленницы, благо с собой у них были кой-какие продукты.

Баяр снял сестру с коня, провел в избу, усадил на лавку. Тут же нашлось одеяло, в которое дрожащая Листян укуталась. На улице послышались голоса, визг поросят, мычание и кудахтанье: деревенские жители возвращались домой. В избе появились какие-то тетки, тоже – крупные, дородные. Поднесли степнячке деревянный ковш с каким-то варевом, остро пахнущим травами, очень сладким и, кажется, хмельным. Выпила, мгновенно согрелась, заклевала носом. Заснуть не дали: бабы потащили ее за собой в пресловутую их баню, жаркую, почти огненную. У кохтэ было по-другому, там в шатре просто было много пара и горячая вода в бочке, а здесь ее намылили, окатили сначала горячей, потом ледяной водой, пытались стегать вениками, да она визг подняла такой, что рукой махнули: не хочет и не надо. Снова напоили тем же хмельным, переодели в чистое и уложили спать на той самой лавке.

— Ничего, завтра на рассвете выедем, и через к вечеру третьего дня будем в Лисгороде, – журчал где-то там голос князя, и Листян уснула под неспешные разговоры мужчин.

Наутро выяснилось, что Баяр возвращается домой. “Невеста” теперь под опекой Матвея Вольского, бумаги все подписаны, условия торговые обговорены – дальше дело за послами. С Листян остается полсотни степных воинов. Дальше она едет с мужем.

По обычаям кохтэ, нужно было варить чай и подавать его супругу, потом муж должен жене заплести две косы в знак того, что отныне она принадлежит ему. Ничего этого, конечно, не было, и задать вопросы Листян не осмелилась.

А вопросов было немало.

Жена ли она уже князю или нет? Будет ли какой-то обряд? Дозволено ли напрямую к нему обращаться? И может ли она вообще о чем-то просить?

До невозможности Листян радовалась сейчас своим соотечественницам, бывшим среди ее людей. Представила, как пришлось бы ехать одной со всеми этими мужчинами, которых она и по имени-то не знала, и содрогнулась. Подошла к Сельве, десятнице: маленькой, крепкой, с коротко остриженными волосами. Она знала ее давно, еще в те славные времена, когда живы были отец и мать. На свадьбе ее танцевала и плакала рядом, когда мужа иштырцы убили. Не дружили они, Сельва была на несколько зим старше Листян, к тому же жена простого воина, но теперь никого ближе у юной княгини не было.

— Листян-ага, ты только знак подай, и все будет как ты захочешь, – правильно поняла девушку десятница. – Для того нас Дженна-аах с тобой и отправила.

Вот как! Не Баяр о сестре позаботился, а жена его. Оно и понятно, мужчины о таких мелочах не думают, тем более – Великие Ханы. Наверное, Наран бы и подумал… Но Наран остался в стане, и Листян его никогда больше не увидит.

— Сельва, ты узнай у дружинников, куда мы дальше едем, прямо ли в Лисгород или еще куда-то. И… спроси, кто я теперь. Жена или невеста?

— Поняла, Листян-ага. Все будет.

Умчалась – маленькая, смелая. Сельве была по нраву ее служба, Листян видела десятницу в Тойроге – дюжина иштырцев не смогла ее даже коснуться. Дралась Сельва двумя короткими клинками – быстрая, как вихрь, и злая, как шакал. И теперь не ходила – бегала.

Степнячка мысленно даже поблагодарила Дженну: все же они когда-то были подругами и, наверное, ханша ее любила. Просто показать это не умела, не привыкшая ни к задушевным беседам, ни к сестринским объятиям. Надо будет Дженне подарки какие-нибудь послать чуть позже. Да, Листян собой сейчас немного даже гордилась: вот она какая – добрая и заботливая.

Вернулась Сельва, доложила: по дороге заедут к волхву, там обряд проведут. В Лисгород приедет сестра хана уже княгинею.

Это Листян вполне устроило: значит, можно пока ни о чем не беспокоиться и о супружеских объятиях, которых она вовсе не жаждала, не думать. Это хорошо. Тем более, не то после бани, не то после напитка волшебного, немощь ее прошла, кости больше не ломило, глотать было не больно, а в носу лишь щекотало немного.

9. В глубине лесной

Путь к семейному счастью без брата оказался почти мучительным. Листян страшно устала: никогда еще она не ездила верхом так далеко без роздыха и остановок. Три дня в седле, без перемены одежды, без умываний – вода в ручье была ледяной, а греть для нее никто не стал. Она, впрочем, попросить постеснялась. Это дома она могла командовать, а тут – боязно. Князь не обращал на нее никакого внимания, ехал впереди со своими людьми. Даже спешится с коня не помог ни разу. Листян и сама умела, но ведь можно было хотя бы перед дружинниками показать, что с ним не простая девка едет. Словом, было обидно и очень.

Утром третьего дня, когда с неба вдруг повалил снег, свернули с тракта в лес на едва заметную тропинку. Лес был страшен для привыкшей к просторам степи девушки. Она вздрагивала и озиралась от каждого шороха, старалась не смотреть по сторонам, ведь за каждым кустом ей чудились глаза зверей, о которых она слышала лишь в сказках: беров, волков, рысов. А когда один из дружинников вскинул тяжелый длинный лук и быстро выстрелил в сторону, Листян не заорала только потому, что дыхание перехватило словно ледяными пальцами. Неужели – волки? Или еще кто страшнее?

— Славно, Некрас, – пробасил князь. — А приказ был?

— Так олень же, княже!

— Ну вот так волхву и скажешь, когда он спросит, почему в заповедном лесу его зверя убили.

— Бросить теперь? — расстроился неудачливый лучник.

— Голову свою брось! Добить, разделать и вывезти из леса. Да молить лисицу, чтобы волхв был в духе добром. Добрыня, поможешь ему. И в лес оба даже не суйтесь, ждите у дороги.

Листян перевела дыхание. Очевидно, страшного волхва здесь боятся куда больше, чем дикого зверя. Неужели местный шаман настолько страшен? Вспомнила Аасора с его лысой головой и хитрыми глазками, вспомнила, как он пытался ее учить владеть силой огня, но быстро раздумал, потому что ученица из Листян вышла неважная. Стрелять она еще выучилась из лука — потому что нравилось мужское внимание, нравились восхищенные взгляды, на нее обращенные. А чего-то иного ей и не нужно было никогда, да и зачем? Она женщина, маленькая, нежная и беззащитная. О ней мужчина должен заботиться и ее защищать. Пока что так и было.

Кони шли цепочкой, медленно, но ровно. Долго – Листян успела совершенно даже успокоиться и потихоньку оглядываться. Наверное, летом здесь было бы даже красиво, пока же огромные, кривые, покрытые серым мхом деревья пугали. Некоторые поваленные стволы были похожи на огромных ящериц, другие – на когтистые лапы. Противно кричащая птица, низко пролетевшая над головами людей, заставила выругаться даже старого князя.

— Знать, не рад нам волхв, – испуганно пробормотал один из дружинников.

— Знать, места здесь дикие и звери непуганые просто. Вот и слетаются на дураков, сюда забредших, поглядеть, — звонко и насмешливо ответила кохтская десятница.

Степняки тихо засмеялись. Им всем, наверное, было не по себе, но дерзкая женщина их сейчас ободрила. Сразу посыпались шуточки, завязалась легкая перепалка и настроение поменялось. Даже кони, казалось, стали перебирать копытами живее.

Спустя недолгое время путники выехали на большую поляну с вросшей в землю крохотной избой и стоящим в середине высоким деревянным столбом – гладким, блестящим, словно отполированным множеством ладоней.. На столбе были грубо, но в то же время очень узнаваемо вырезаны звери: бер, рыс (кот такой – большой, пушистый, очень злой и без хвоста, Листян про него слышала), волк, еще какое-то неизвестное девушке чудище с когтями и оскаленными зубами, лисица, конечно, и совершенно невероятный зверь, венчающий столб – олень с рогами и весьма приличными клыками. Листян и представить себе этакий ужас не могла даже.

Князь с коня спрыгнул легко и даже красиво, несмотря на почтенные свои зимы. Покосился на невесту, которая даже и не думала шевелиться, подошел, руку протягивая. Пришлось спешиваться. Попыталась слезть с коня и Сельва, но на нее дружинники шикнули:

— Нечего ногами заповедной земли касаться, если у волхва ничего просить не будешь.

Видимо, десятница просить ничего не собиралась, осталась в седле.

А Листян, ступая неслышно по мягкому ковру из прошлогодних листьев, пошла следом за князем к столбу, который вызывал у нее смутное отвращение и тревогу. Казалось ей, что в нем заключена сила, причем ей не дружелюбная. И когда князь протянул руку и погладил деревянный хвост лисицы, степнячка содрогнулась.

Из избушки, согнувшись, вышел старец, по виду – вполне себе шаман. Высокий, худой, с длинными белыми волосами и в сером рубище. Несмотря на холод и тающие в воздухе снежинки – босой.

— А, княже, – ничуть не удивился волхв. – Не ждал тебя. Почему не прислал за мной? Али жену стыдно народу показать?

Листян мгновенно вспыхнула, сжимая кулачки. Ее – и стыдно?

— Да просто мимо ехали, – пожал князь плечами сумрачно. – Дай, думаю, заверну в лес, заодно Зимогору дары свои принесу. Зачем тебя гонять лишний раз в непогоду? Чай, не лето красное. Да и невеста у меня пугливая, робкая. Ну как толпы испугается?

— Это ты про деву, что рядом с тобой стоит, говоришь? – уточнил старик. – Тогда тебя ждет удивление. Но кто я, чтобы перечить владыке Лисгорода и старшему сыну Матушки Лисы? Подойди, дева.

Листян шагнула к нему, так и не разжав кулаков. Ногти, впивавшиеся в мякоть ладоней, придавали ей смелости.

— Ишь, маленькая, а хищная, – неожиданно радостно улыбнулся старик, демонстрируя отличные белые зубы. – Хорошая ты, Лисяна, добрая, только глупая. От судьбы своей бежишь, а судьбу не обманешь. Да. Женою лиса тебе суждено стать, лисят родить. Почему не училась, когда тебе волхв говорил? Огня в тебе много, а лени еще больше, да? Погоди, сама еще придешь. Да, князь, хоть ты и не веришь, а повезло тебе.

Вот! Листян гордо вскинула подбородок и изогнула губы в улыбке. Такие слова ей были по нраву. Князь же, напротив, еще больше посмурнел, но промолчал. Волхв смотрел насмешливо, зная, конечно, как и Аасор, куда больше, чем говорил.

— Коли не передумал, Матвей, клади ладонь на лису. И ты, Лисяна, тоже.

Ох и не хотелось девушке прикасаться к столбу, да видно, выбора у нее не было. Положила ручку свою на дерево, оказавшееся неожиданно теплым (едва и дотянувшись). Рядом с широкой лапой князя ее пальчики казались совсем детскими и на удивление смуглыми. Волхв невесть откуда достал широкую красную ленту и быстро запястья мужское и женское ею обвил, громко выкрикнув:

— Обручаю вас силою солнца, неба, земли, воды и крови. Свидетелем сему лесные звери и люди, здесь присутствующие. Да благословит ваш союз лисица! По ее следам ходите и помните – зверь этот хитер и коварен, но своих возлюбит и никогда не обидит.

Лента алая вдруг вспыхнула огнем, но не обожгла, а словно впиталась в запястья теперь уже князя и его княгини.

С удивлением разглядывала Листян узор на своем запястье, быстро бледнеющие – не то следы лисьи, не то цветы диковинные. Миг – и кожа посветлела, словно и не было ничего. А Вольский, кажется, даже и не заметил ничего.

– От того и называется обручение, что руки ваши теперь связаны, – пояснил волхв задумчивой Листян. – Иди уже, дщерь, устала, измучилась. Поезжай в Лисгород, там для тебя уже горница приготовлена. А ты, Матвей, жену не обижай, знаю я тебя, угрюмца.

— Знаешь, знаешь, конечно, – без всякого уважения буркнул князь. – Никак, двадцать лет мы с тобой бок о бок воевали, пока тебя лисица не позвала. Ну, рад был повидаться.

Старики крепко обнялись, и Листян поплелась к своей кобылке.

— А ну стой, паскудник, дары мои где? – загрохотал следом волхв. — И за оленя виру не забудь!

— Дары ему еще, — проворчал князь, махнув рукой одному из дружинников. — Микола, мешок давай.

Волхв кивнул удовлетворенно, пока князь раскладывал возле столба какие-то полотна, да сыр головки, да копченое мясо, и тихо коснулся локтя Листян.

— Ты, девица, только не вздумай глупостей натворить. Беда твоя и не беда вовсе. И еще: леса теперь не бойся. Истинную княгиню зверь дикий не тронет и змея не обидит. И ко мне приходи, не стесняйся, поняла меня?

Листян, конечно, не поняла, но кивнула энергично. Вот уж точно в лес она никогда и не сунется. К тому же слова его про “истинную” княгиню смущали. Разве бывает княгиня неистинная? Это как – обманная, ненастоящая? Знает она этих шаманов, верить им нельзя на слово. Вечно они загадками говорят!

И что он про беду сказал, какая еще беда? Нет у Листян никакой беды, все у нее хорошо и прекрасно. На всякий случай спросила только:

— А знаки на запястье куда пропали? Что это значит?

— Ты их видела, да? Никто не видит их обычно, дочка. А ты, значит, видишь… Ох, непросто тебе придется.

Фу ты, еще больше напугал, запутал совсем! Лучше бы и не спрашивала!

10. За каменной стеной

Настоящий город Листян видела впервые. Такие высокие каменные стены – и кого моры так боятся? Вон у кохтэ нет никаких стен, и ничего. Конечно, у них есть Аасор и его ученики, ну так у моров есть Зимогор, она ведь видела его! Дикие звери, наверное, из лесов далеко не уходят, врагов должна встречать дружина княжеская. В стене не видела Листян никакого прока.

Она даже не была красивой или величественной, наоборот, прятала за собой дома и людей. Тем более, что возле стены лепились крохотные деревянные домики, даже лачуги, вокруг которых бегали дети (порой даже и босые), ходили тощие куры и брехали маленькие собачонки.

Стена была очень высокой, в несколько человеческих ростов. Чтобы попасть в Лисгород, нужно было проехать через огромные деревянные ворота, возле которых стояли стражники с забавным оружием навроде топоров, только на длинных древках. Прямо в стены были встроены круглые башни с черепичными крышами, на которых тоже были люди.

Князя и его дружину, разумеется, пропустили без досмотра. И полсотни кохтэ тоже, только присвистнули вслед женскому десятку. Сельва показала караульным неприличный жест и тут же получила столь же неприличное предложение. Листян только усмехнулась: узкоглазые воительницы, вероятно, быстро найдут себе поклонников.

Все было для кохтэ внове, все восхищало и радовало глаз. Город был прекрасен: широкая, местами мощеная досками (невиданная роскошь!) улица, большие дома — деревянные и каменные, сверкающие льдинками окон (Листян видела стекло и раньше — Наран привёз ей в подарок пару кубков из прозрачного диковинного материала), острые крыши, высокие ступени крылец. Деревья, ещё голые, прямо возле домов, небольшие и часто кривые, из таких мебель не сделаешь. Наверное, плодовые — в степи тоже встречаются изредка.

Этакий дом разве бросишь? Всю жизнь придется в одном месте жить. На лошади его не увезешь! А уж топить зимой такие хоромы просто немыслимо! Впрочем, у моров леса огромные, уж у них с дровами проблем нет. Девушка даже и задумалась, не потому ли кохтэ в шатрах невеликих живут, что в степи деревьев мало? Ведь степняки жгут зимой сушеный навоз и редко – горючие камни. Построить дома не сложно, камня в Кохе достаточно, только зимой они быстро промерзнут насквозь… Ну и овцы, конечно. Их пасти надо где-то, не на улицах же, в грязь копытами коней разбитых?

Люди выглядывали из окон, шумно приветствовали князя. Жались к стенам домов, пропуская всадников. Показывали пальцем на кохтэ и разевали рты. Люди здесь были необычные, круглоглазые, словно бы удивляются чему-то. Одеты богато, многие — в мехах. Встречались, впрочем, и в рваньё, и в обмотках каких-то, но немного.

Что-то кричали, галдели, бранились. Немыслимо шумно – дома подобного и представить нельзя. Все же степняки — народ куда более спокойный и тихий. Наверное, даже гордый.

Широкая улица привела путников к рыночной площади. Здесь стояли лавки, открытые и с навесами, нынче пустые. Площадь была вымощена камнем — роскошь великая!

— Неторговый день сегодня, — пояснил Матвей, заметивший явное удивление степнячки. — Торгуют сейчас, по зимнему ещё времени, два дня в седьмицу только. Сейчас только мясная лавка и открыта. Вот когда зелень да ягоды пойдут, да купцы приедут — тогда торг каждодневный будет. А пока, как видишь, затишье.

Торговая площадь закончилась, улицы снова сомкнулись, впрочем, совсем ненадолго. Дальше была стена вторая – как будто одной было недостаточно! Да какая стена – ширины ее хватало, чтобы по ней, словно по улице, ходили дружинники! Вот уж диво так диво! В стене были узкие окна, ничем не закрытые. Неужели внутри еще и жить можно?

Тут тоже были ворота: полукруглые, деревянные, железными полосами обитые. Открытые, к счастью, нараспашку.

За второй стеной начался совсем другой город. Тихий и достойный князя. Под копытами коней – каменная мостовая, дома, выкрашенные в белый цвет, народу было совсем немного. Видимо, внутри Лисгорода был еще один городок, лично принадлежащий ее мужу, а теперь и самой Листян. Эта мысль вызвала у нее улыбку.

Замерла вдруг, удивленно разглядывая диковинного зверя, сидящего на крыльце одного из домов — небольшого, пушистого и с длинным хвостом. В Кохе тоже были кошки, но совсем другие, крупные, тонкие, зубастые, с гладкой шерстью. И дикие, людей не признающие. Такое чудо Листян видела впервые.

— Что это, кошка? — осмелилась она задать вопрос. — Маленькая такая. Они тут… обитают?

— В каждом доме есть, — равнодушно ответил Матвей. — Мышей ловят.

— И в вашем… в нашем доме тоже?

— Разумеется. А ты кошек любишь, да?

— Пока не знаю, — она сама от собственной смелости трепетала. Неужели с этим страшным человеком можно разговаривать? — У кохтэ только дикие кошки водятся, степные, хищные.

Ей вдруг захотелось рассказать, как однажды Наран пытался такую кошку приручить, но вовремя замолчала и опустила глаза. Какой Наран, опомнись, девочка! Ты замужем за другим мужчиной.

— Я больше собак люблю, — сказал ей «муж». — Они умные и преданные. На охоту с ними можно. Вы в степи охотитесь?

— Да, на маргачей или птицу. Кусарок ловим, на лис силки ставим… ой!

Вот же дура! В Лисгороде говорить про охоту на лис! Здесь ведь лиса почитается как священное животное! Покраснела снова, смутилась, замолчала, но Матвей не заметил ее промаха.

— Возьму тебя на зайца. Ты ведь степнячка, ездить верхом умеешь. И, наверное, стреляешь из лука? Не зря же у тебя лук и стрелы в сундуке.

Значит, он копался в ее вещах. Перебирал, наверное, одежду, разглядывал, может быть — смеялся над ней. У кохтэ не принято гнаться за роскошью. И шуб у них нету богатых, разве что тулупы овчинные на самые холодные дни. Когда-то у Листян было много золотых украшений, но потом она все отдала брату, чтобы он купил еды своим людям. Наверное, надо было самые красивые серьги себе оставить. И браслеты с монетками, что так красиво звенели. Но теперь уже поздно плакать о том, что невеста оказалась не такой уж и богатой. Зато брат с ней отправил пять десятков воинов со сменными конями, а это сокровище дороже, чем всякое золото.

Возле самого большого дома – снизу каменного, а сверху деревянного была еще площадь, круглая и с деревянным помостом посередине.

— Здесь решения князь принимает и оглашает указы. Ну и головы секут тут же.

Что? Листян, ещё минуту назад думавшая о мясной лавке, вздрогнула. Головы? Секут?

У кохтэ кровь человеческую можно проливать было только в бою. Даже пытки (несмотря на то, что отец и братья всегда ограждали Листян от жестокостей мира, она все прекрасно понимала) были обязательно бескровными. Даже кнутом стегали так, чтобы кожу не рассечь. И слова Матвея про казни ее порядком напугали. Впрочем, наверное, не так уж и часто тут головы рубят, верно?

Внимание ее привлёк какой-то странный куль возле помоста. То есть, вначале ей показалось, что это куль. А приглядевшись, она поняла: голова это человеческая.

Побелев, всхлипнула, закусила губу до крови.

Матвей покосился на неё и вздохнул.

— Мужеубийца. Их по шею в землю закапывают. Так и торчат, покуда не издохнут или собаки до смерти не изгрызут.

— Женщина? — ахнула Листян, оборачиваясь.

Если это и была женская голова, то уже было не понять. Волосы острижены коротко, лицо опухшее, изуродованное. Показалось ли ей, что в глазах ещё сверкала жизнь?

Листян сделалось дурно, закружилась голова. Она ухватила мужа за широкий рукав.

— Князь, нет ли у моров обычая по праздникам миловать осужденных? В честь свадьбы твоей отпусти несчастную! Или хотя бы даруй ей легкую смерть!

Голос ее прозвучал неожиданно звонко на пустой площади, и отмахнуться от него у Матвея бы не вышло. Все замерли, ожидая его ответа.

Князь молчал. Наверное, очень ему не хотелось заниматься такими глупостями сейчас. Он был немолод, устал с долгой дороги, проголодался. А тут — чужеземка, незнакомая с обычаями их, вздумала всякие глупости просить. Поглядел на бледную девушку с дрожащими губами, вздохнул досадливо.

— Пожалуйста, — еле слышно выдохнула она.

Что ж, жена у него молодая милостива и добра. Наверное, это даже к лучшему. Кивнул, рот искривив, одному из дружинников.

— Откопайте. Объявите при народе, что княгиня молодая миловать велела, пусть знают. Да повесьте к вечеру.

Невелика милость! А голова вдруг заскрипела хрипло:

— Благослови тебя лисица, княгиня! Да будет чрево твоё плодородно…

Листян снова затошнило. Лисгород потерял для неё всяческое очарование. Никогда она его уже не сможет полюбить, запомнив этот голос до конца своих дней.

— Надо было вырвать ей язык, – еле слышно пробормотал князь Вольский. – Жаль, не догадался приказать.

А здания вокруг стояли деревянные и каменные, и выходили крыльцом на площадь. Листян поклялась себе не выглядывать в окна. Ее сняли с лошади и ввели в дом по высокой крытой лестнице. Дом был холодный и гулкий, с каменными стенами, узкими окнами и деревянными полами.

— Сие княжеские палаты, – пояснил Матвей. – Жить будем здесь до тех пор, пока я у власти. Потом в другой терем переедем. Сегодня отдыхай, а завтра покажу тебе, где ходить можно.

— А воины мои? – все же она была ханской дочкой и поэтому не могла не вспомнить о своей полусотне.

— Для них есть хоромы возле башен круглых. Пока там расположим. Потом решим, где они служить будут. Где – и кому.

Возражать мужу при его людях Листян не стала, бросив только обеспокоенный взгляд на вышедшего им навстречу из дома Ольга. А он тут откуда? Судьбой мора степнячка совершенно не интересовалась, видимо, зря. Судя по роскошной одежде, он тут гость, да гость почетный. Не воин уже.

— Княгине молодой подготовьте воды горячей помыться с дороги, – между тем командовал Матвей. – И горницу – ту, что голубыми шелками украшена. Ужин подать в трапезную через час.

К Листян, с любопытством оглядывающейся, подбежали две девицы – молодые, статные, с лентой на лбу, с длинными и толстыми косами. Чудно одеты: в рубахах, а поверх них платья без рукавов. Ткани дорогие, по подолу вышивка идет — не рабыни, рабынь так никто не будет одевать.

Одна девушка схватила Листян за руку, другая посеменила вперед, а потом вверх по деревянной лестнице.

Никогда еще степнячка не видела подобной роскоши! Дерево и камень кругом, перила резные, блестящие, на стенах – свечи и фонари в нишах. Привели ее в большую горницу с дощатым потолком. Одна стена была мозаичной, каменной, прочие обиты голубым шелком. На полу – ковры из шерсти, такие угуры прядут. Дорогущие, Баяр в свой шатер подобный стелил, только, конечно, меньше. За каменной стеной (отчего-то теплой, Листян дотронулась) в нише стояла медная ванна.

— Я Велеслава, — представилась вдруг одна из девушек. – Можно просто Велька.

— А я Дарена. Мы будем вашими помощницами теперь, князь так велел.

Листян кивнула. Это было ей знакомо, даже ожидаемо: у жены Вольского явно должна быть прислуга, хотя она прекрасно обошлась бы и без нее. Но это – статус, конечно.

Горница ей понравилась: и кровать высокая деревянная, и сундуки резные вдоль стен, и шелк голубой, а ванна – особенно. А уж когда несколько молодых парней наполнили ее водой, да еще и горячей – степнячка и думать позабыла о неприятном происшествии на площади.

Велька и Дарена в четыре руки споро раздели юную княгиню, засунули ее в ванну, намылили чем-то весьма приятно пахнущим, потом окатили из ведра, вытерли мягким полотнищем и облачили в длинную белоснежную сорочку.

— Красавица, – с одобрением сказала Велька (а может, и Дарена, Листян пока их совершенно не различала, все моры казались ей на одно лицо). — Талия тонкая, грудь высокая, косы толстые. Князю люба будешь.

Степнячка польщенно улыбнулась.

— Вы полежите, княгинюшка, пока. Мы наряд принесем – и на обед отведем вас.

Листян покорно улеглась на пахнущую травами и цветами постель. Было зябко, она забралась под одеяло. И, конечно, тотчас же уснула, согревшись.

11. Княгиня

Пробуждение было… не сказать, что неприятным, но уж точно – восторга у Листян не вызвало. Глаза открыла – и натолкнулась взглядом на рыжую бороду. В постели она была не одна. Пискнула слабо, на себя одеяло натягивая выше, до самого носа.

— Проснулась, – с довольным видом кивнув Матвей Всеславович. – Вот и замечательно. Женой делать сомлевшую девицу — радости мало.

Листян сжалась в комочек. Конечно, она догадывалась, что это произойдет, но ведь князь совсем чужой ей человек и даже нисколько не нравится внешне. Вряд ли ей понравится. Да она дышать в его присутствии боится! Это ведь не Наран, которого она с детства знает!

Невольно скользнула взглядом по рыхлой белой груди, поросшей рыжеватыми волосами, по складкам на боках – слов не найти, до чего ей стало противно. И снова невольно вспомнился Наран, его гладкое юное тело, которое она не любила ни капли, но прикасаться к упругим бокам и крепким плечам ей понравилось. Зажмурилась, тихо выдыхая, и шепнула:

— Я готова.

Чем быстрее это произойдет, тем лучше.

А что было дальше, она старалась никогда больше не вспоминать. Мерзко, противно, больно. Не так больно, как тогда, в первый раз. Но тоже – до слез.

Матвей даже не стал ее раздевать, просто задрал подол сорочки до пояса и раздвинул безвольные девичьи колени. К счастью, закончилось все быстро, князь пыхтел, наверное, не больше четверти часа, а потом просто поднялся, кинул небрежно: “Теперь спи, утром девки придут, помогут одеться”, и ушел.

Разрыдаться степнячка себе позволила уже тогда, когда его шаги совсем затихли.

Чувствовала она себя оскверненной, испачканной. И поняла вдруг: все. Жизнь больше не будет беззаботной и веселой. Вот она и стала взрослой.

Не тогда, в шатре Нарана, Листян сделалась женщиной, нет. Именно сейчас. Там, несмотря на боль, была игра. Не страшная, не обидная, ее не унизившая. А настоящее – оно вот такое.

Поднялась с постели, поскуливая, прошлепала босыми ногами по полу, обжигавшему холодом даже сквозь толстый ковер, к ванне. Помнила, что на столике рядом с ней стоял металлический кумган (*кувшин с узким горлышком для омовения) и лежали тряпицы. Обмылась, постояла, прижавшись лбом и грудью к теплой мозаичной стене. Отчего-то хотелось попросить прощения – у кого, она не понимала. Не то у брата, не то даже и у Нарана. Если у него когда-то и были шансы, то кончились. Все. Теперь Листян – жена другого.

Утерла слезы и забралась обратно в постель, не обращая внимания на забурчавший живот. И уснула снова, хотя была уверена, что до утра глаз не сомкнет.

***

— Это халат, – строго говорила Листян своим служанкам. – В Кохе это называется халат.

— Это кафтан, – смеялись девушки. — Теплый. Бархатный. Мы самый короткий нашли. Ростом наша княгинюшка не вышла.

Кафтан-халат был роскошного коричнегого цвета, расшитый золотой нитью и подбитый коротким мягким мехом. Рукав до локтя, под низ платье с узким рукавом из шерсти, колючее такое. Тоже — роскошное. Волосы девушки заплели в тугую косу и убрали под платок: замужней женщине не пристало их показывать.

На ноги — вязаные чулки и войлочные сапожки на кожаной подошве, мягкие и тёплые.

Притащили девушки и сундучок, из которого достали длинную жемчужную нить. Обмотали ее в три ряда вокруг княжеской шеи, спустили на грудь. Богато вышло. В уши вдели тяжелые серьги с каменьями.

— А чьи это украшения?

— Княгини покойной, — немного смутились девы. — Матвей Всеславович велел вам передать.

Листян кивнула. Ничего неприличного или обидного она в этом не усматривала. Совершенно закономерно то, что наряды покойной княгини и ее горница как бы по наследству переходят молодой жене. Первой уже точно не пригодится. У кохтэ почти не было чего-то своего, личного. Все принадлежало семье, роду. Разве что подарки, которые дарили мужчины, женщина вправе была считать своими. Так что Листян вошла в семью князя Вольского и теперь может пользоваться имуществом рода.

— Велислава, Дарёна, я ведь тут ничего и никого не знаю, — смущенно улыбнулась она девушкам своим, пристально наблюдая за ними из-под ресниц. — Дикарка, право слово! Вы уж помогите мне не наделать глупостей!

Лукавила, конечно. Совсем она себя дикой не считала, и язык моров знала отлично. Элия, отцовская наложница, выучила ее когда-то. Они очень дружили.

Одинаковые девушки переглянулись.

— Ничего не бойтесь и не перед кем головы не склоняйте. Вы тут — княгиня, выше вас только сам Матвей Всеславович. А остальное… научитесь. Ходите ровно, первая с мужчинами не заговаривайте, если будут вопросы странные задавать — отвечайте какую-нибудь глупость. И, главное, князю не перечьте, он этого не любит. Громко не смейтесь, в разговор не встревайте, рано вам. Если большухи будут обижать — сразу князю говорите или нам, сами с ними не спорьте даже, сожрут.

— Кто такие большухи?

— Вдовы почтенные, которые дела мужей своих покойных ведут. Умные они и часто громкие очень. На завтрак их не зовут, на обеде только свои. А вот на ужине могут и дела решаться, и жалобы выслушиваться. Ну да от вас никто пока каверз не ждёт. Вас ведь даже у лисицы ещё не ставили.

Снова кругом пошла голова, большухи, лисицы, жалобы… Надо будет во всем этом разбираться, да некогда. Девицы ее уже под руки подхватывают и тянут вниз по лестнице. Вталкивают в какую-то дверь и исчезают.

Замерла на пороге, оглядываясь. Большой каменный зал со сводчатым расписным потолком. Почти шатёр, только огромный. Посередине — длинный стол, во главе которого сидит уже Матвей Вольский. Посвежевший, с подстриженной бородой и завязанными сзади волосами.

На столе — золотые блюда, кубки, кувшины. Ложки серебряные.

— Как спала, княгинюшка? — рокочет он. — Вижу, глазки сияют, щечки румяны. Садись завтракать, а то вчера с дороги утомилась, все на свете проспала!

И ни слова про ночной визит. Наверное, это и к лучшему. Хотя кохтэ совсем не стыдятся и не скрываются от этой части жизни.

На столе все выглядело очень красиво и желанно. Впрочем, дали бы Листян сейчас недоваренный кусок мяса без соли, она и тому была бы рада. Но тут в миске была коричневая каша с маслом, хлеб — ещё теплый, пышный, мягкий, так не похожий на степные лепешки. И молоко в кувшине было на вкус совсем другое.

— А это что? — она с подозрением глядела на что-то круглое и желтое.

— Сыр.

— О! У нас совсем не такой.

— Конечно. У кохтэ соленый, я знаю. Это все потому, что хранить вам негде. У нас погреб в тереме и ледник там. Увидишь, тебе покажут. Вкусно?

— Очень!

Вольский не мог не улыбнуться, глядя на восторженное лицо девочки. Она казалась ему совсем ребёнком сейчас, впервые пробовавшим «взрослую» еду. С наслаждением отламывала куски хлеба, жевала сыр, умяла всю кашу. Несмотря на то, что она — ханская дочь, кохтэ богато не жили никогда. Не привыкла девочка к такой роскоши.

Собственные дочери князя были даже старше Листян и уже родили ему внуков.

Уж точно он не собирался на старость лет жениться, зачем? Три сына, две дочери — наследников было в достатке. Для физических… наслаждений у князя было достаточно девок в тереме. Впрочем, его гораздо больше интересовали власть и деньги, чем женщины. Сестру хана он взял скорее как заложницу, пленницу. Пока она в Лисгороде — на союз с кохтэ можно рассчитывать. Дикие эти кочевники не нападут на свою родню.

Старый лис прекрасно разбирался в людях. Заглянув в глаза Баяра, он по-настоящему испугался. Такой не свернёт, не сдастся. И придёт, и выжжет огнём деревни и поля. Кроме того, противник умён и необычайно удачлив, а ещё гибок. Последнее, пожалуй, самое страшное. Когда мужчина умеет признавать ошибки и прислушиваться к знакам судьбы, когда не боится нового, неведомого — сильнее его не будет на земле.

Одна только жена его — воительница чего стоила! Да, Матвей и про неё разузнал, разумеется. И решил не лезть на рожон. Худой мир лучше доброй ссоры. И если для этого нужно жениться — невелика и жертва. Особенно, если сразу объяснить женщине, что ее место в светлице. В конце концов молодая и красивая жена ещё никому не повредила.

Листян была прехорошенькой. На неё приятно было смотреть. Однако кротким нравом степнячка не отличалась, он это понял ещё в дороге. А вчера на площади убедился окончательно.

— Поела? — хмуро спросил девочку. — Пойдём, расскажу тебе порядки в моем доме. Значит, так. Первый этаж — общий. Трапезная, кухня, комнаты челяди. Второй этаж — хозяйский и делится на две части: мужскую и женскую. На мужской тебе делать нечего, там мои покои, кабинет, библиотека, залы приемные для важных гостей. Твоё место — в горнице и светлице. Сама решишь, чем там заниматься, главное, под ногами не путайся. Если что-то нужно — пришлёшь ко мне девок.

— А девки — они кто такие? — тут же спросила Листян.

— Сироты. Они не просто прислуга, даже не думай. Можно считать — воспитанницы мои. Их отцы из тех моих дружинников, кто погиб в битве. Я о них забочусь, кормлю, пою, захотят замуж — дам приданое. А они по хозяйству помогают и тебе будут служить. Но коли ты их обижать будешь — накажу.

— И много тут таких… сирот?

— Девок две. Было больше, эти младшие. Рано им ещё замуж. И парней с дюжину.

Листян кивнула. Все это звучало довольно разумно. Польза всем — девушки при тереме живут в сытости и тепле, а у князя имеются верные домочадцы, которые ему служат не из страха, а из благодарности.

— Снизу, в подклете, погреб и казна. В погреб ходи. Казна заперта, туда ход только мне да моему поверенному.

— А… чем мне здесь заниматься? На улицу ходить можно?

— За первую стену нельзя. Внутри — только с девками или с кем-то из твоей охраны. Ты здесь чужая, могут и обидеть.

— Что же я, пленница?

— Почти. Ещё сказать хотел: там, на площади, я позволил сделать по-твоему. Но впредь не смей так разговаривать. Спроси тихонько. А лучше — промолчи. Твоё мнение тут никому не интересно. Поняла?

— Нет, — неожиданно даже для самой себя вскинула голова Листян.

— Нет? — изумился князь.

— Молчать не буду. В тереме сидеть не буду. Я жена, княгиня, а не наложница бесправная. Я — сестра Великого Хана. Я имею право…

А дальше она ничего сказать не успела, отлетев в сторону от сильного удара по лицу. Матвей не стал дерзкую девку щадить. Нужно, как породистой суке, показать ей, кто главный, чтобы даже думать боялась на хозяина тявкать. Ударил, силы не убавляя. Первая жена его тоже пыталась ему условия ставить, но быстро научилась молчать, глаза прятать и детей рожать справно. Он даже печалился, когда она умерла.

А эта… головой встряхнула, глазищами чёрными засверкала:

— Говоришь, мужеубийц в землю закапывают? — как змея зашипела. — Понятно, почему. Боитесь вы женщин, моры, и от страха в терема заточаете. А вот кохтэ своих женщин любят и позволяют им быть свободными. А знаешь, почему?

— Почему? — невольно заинтересовался Матвей.

— Потому что сильному мужчине нужна достойная жена. Лису нужна не курица, а лисица.

И откуда только эти слова взялись? А ведь в цель попала!

— Какая ж из тебя лисица? — расхохотался князь. — Ты же дикая! Читать-писать не умеешь, деньги, поди, в руках не держала. Все, на что способна — болтать да ноги раздвигать!

Листян вспыхнула, потому что он был прав. Но и молча проглотить его правду не могла.

— А ты научи меня! Княгиня я или девка нищая? Дай учителя, дай книги. Может, и выйдет толк? Или тебе нужна не жена, а кошка домашняя?

Вольский вскинул брови удивленно: девочка оказалась куда забавнее, чем он думал. Может, и стоит с ней… познакомиться поближе. Дети у князя давно выросли и из родительского гнезда упорхнули, внуки еще малолетние, так отчего бы не заняться воспитанием вот этой дикарки, раз уж она так этого желает?

12. Упрямая

На лице расплылся синяк. Такой синий, густой, болезненный. И без того узкий глаз распух, превратившись в щелку.

Велька и Дарька, как они сами друг друга кликали, ахали и причитали, накладывая на щеку Листян какую-то травяную массу.

— Говорила я вам, не спорьте с князем, – всхлипывала Дарька. – Рука у него тяжелая. Мог ведь и шею в гневе сломать. Говорят, первая его жена…

— Глупостей не болтай, – одернула подружку Велька. – Матвей Всеславович Радушку свою любил без памяти!

Листян усмехнулась и едва сдержала стон. Разбитая об зубы щека внутри закровоточила снова. Зато она своего добилась: Матвей обещал прислать ей учителя. А лицо заживет. Зубы целы, шея тоже – и ладно. Но она, конечно, это запомнит.

Хлопнула дверь, и девки отскочили от нее, кланяясь: сам князь пожаловал в женские покои. Оглядел лицо супруги, хмурясь, с грохотом поставил на стол сундучок, видимо, тяжелый.

— Вот тебе, Лисяна, подарочек. А я уезжаю сейчас с дружиною, в деревнях волки стадо овец загрызли, да только у волков подковы на лапах. Проверю. Твоих людей взять могу, хоть десятка два?

— Зачем спрашиваешь? – удивилась девушка. – Ты мужчина, ты войском управляешь. Мои люди — твои люди.

— Ишь как заговорила! Стоило только маленький урок преподать! Ладно, глазками не сверкай, извинения, видишь, приношу, — кивнул в сторону сундучка. – А вы, девки, молчите. Чтобы не было никаких слухов, ясно?

— Не стоило и поминать, княже, – поклонилась Велька, она была, кажется, из них двоих старшей.

– Ну ладно, – Матвей качнул головой, все еще хмуря рыжеватые брови, подергал себя за бороду и стремительно вышел.

Листян досадливо вздохнула и потянулась к сундучку. Если он золотом извиняться вздумал, так она его подачку сейчас девушкам отдаст. Из гордости.

Но в сундуке было другое: чернильница из червленого серебра (кажется, очень дорогая и красивая) и связка гусиных перьев. И еще пачка желтоватой гладкой бумаги. А на самом дне нашлась маленькая потрепанная книжица в кожаной обложке. Степнячка открыла ее с трепетом: на первом листе красовалась большая буквица, нарисована смешная птица на одной ноге и мелкими значками что-то было написано.

— Ой, азбука, – удивленно протянула Дарька. – Зачем же такой подарок глупый?

— А затем, что я на вашем языке ни писать, ни читать не умею, – спокойно ответила Листян, убирая все обратно. — На кохтском могу, а моревскому не обучена.

— Учиться будешь, княгиня? – догадливо кивнула Велька. – Добре. Помощь нужна будет – ты обращайся. А пока дай траву поменяю на лице. Да ты ляг, так удобнее будет!

Судя по тому, что Велеслава заговорила с Листян совсем по-другому, степнячка все делала правильно. Ученье лишним не будет. Только для начала нужно, чтобы синяк сошел. Стыдно. Никто узнать не должен.

***

Листян плакать себе запретила, хотя и сложно было не плакать. Она мало знала моров, но мать ее сидела в большом Совете кохтэ, и сама Листян иногда там очень тихо присаживалась у матери в ногах. Хан не возражал, считая, что его единственной дочери не будет лишним знать, как решают свои дела мужчины.

Не то чтобы она что-то из этих Советов помнила, но твёрдо усвоила нехитрую истину: сильный побеждает, а слабого съедят. Ей нужно быть сильной, очень сильной. Здесь чужая земля и чужой народ. Но мужчины везде одинаковые, а это значит — ей придётся играть по их правилам. Она — кохтэ. Дочь хана. Сестра хана. Внучка великого воина. Или победит, или навек будет заперта в тереме, как степная горлица — в клетке.

Матвей Всеславович уехал, оставив ее одну. Сначала Листян радовалась: не будет того самого, душного и постыдного, а потом оказалось, что муж оказал ей медвежью услугу, как метко выразилась Велька.

Никто Листян тут всерьез не воспринял. Даже слуги ее совершенно не слушались. Утром она спросила у пробегающего мальчишки про завтрак, но тот, глядя на нее наглыми водянистыми глазами, фыркнул:

— Матвей Всеславович завтракать изволит на рассвете, тогда и подают. А обед в пятом часу будет.

Пятый час? Что это такое?

У кохтэ были утро (рассвет), день (полдень), вечер да ночь. И этого было достаточно. Пришлось снова идти к девкам. Оказалось, что их тут все так и называли, и слово было вовсе не ругательное.

Девки посмотрели на Листян с жалостью и снисходительно объяснили, что в Лисгороде все делают по времени, как положено. А уж в княжеском доме и подавно каждому делу свой час назначен. В доме есть специальное приспособление – “водяные часы” называется, к ним приставлен специальный человек, который время объявляет. Считают от рассвета: если говорят “пять часов” — значит, пять раз склянки перевернулись. И каждый час человек этот отбивает в тарелку: сколько ударов раздается, столько и часов теперь.

Листян сочла, что это глупость несусветная. Кому эти часы нужны? К тому же грохот на весь дом, а она-то, глупая, думала, что это что-то падает из рук неловких слуг. А еще – даже такая дурочка, как она, прекрасно понимает, что солнце каждый день встает в разное время, так что смысла в этом их “пятом часу” нет никакого. Но на часы все равно сходила посмотреть: забавная вещица и очень красивая. Два больших стеклянных сосуда вмурованы в золотой куб, из верхнего вода по каплям перетекает в нижний. Когда вся вытечет – стало быть, и час прошел. И тогда мальчишка, что при них, бьет колотушкой в мелкую тарелку и переворачивает сосуды. Игрушки для мальчиков, вот что такое эти ваши часы.

Когда пробило пять ударов, Листян спустилась в столовую, но, конечно, никого там не обнаружила.

— Обед где? – снова пришлось ловить раба.

— Матвей Всеславович распоряжения не оставлял. Обед в столовой накрывают только тогда, когда он дома изволит пребывать.

— Я – жена его!

— Распоряжений не было, – ухмыльнулся дерзко мальчишка.

Листян внимательно его оглядела, запоминая: уши торчащие, веснушки, светлые вихры, голубые глаза. Ростом с нее, худенький, в серой длинной рубахе, штанах и валенках огромных. Она потом непременно прикажет всыпать парню плетей – за хамство. Когда добьется того, чтобы ее слушались тут.

Где кухня, она себе представляла. На нижнем, утопленном в землю этаже. Идти и требовать, чтобы ее покормили? А ну как там ей тоже скажут – распоряжений не было? Унизительно и обидно.

Придумала!

Решительно поднялась наверх, намереваясь девок на кухню заслать – они всяко сумеют еды добыть хоть какой-то, они здесь все знают. Но по дороге вспомнила: они ведь на базарный день отпросились, ленточек всяких купить, да ниток для вышивания, да теплую шаль: когда Вольского в палатах не было, топили скудно. Как будто дров жалели! Как будто лесов вокруг не было! Даже в шатрах кохтэ было теплее, чем в каменном доме. И если снизу еще было можно расхаживать в одном только кафтане, то деревянный “женский” терем был продуваем всеми ветрами. Стена каменная была чуть теплой, в окна сквозило, по полу гулял холод. Не спасали ни чулки шерстяные, ни войлочные боты. Листян, голодная, злая и бесконечно одинокая, разделась и забралась под пуховое одеяло.

Ждала, пока стемнеет, пока слуги не расползутся по своим постелям. Но Лисгород – это не Кох, тут темнеет поздно. В Кохе ночь опускалась стремительно, как покрывалом степь накрывая. Тут сумерки наползали медленно, вкрадчиво, никуда не торопясь.

Дом ее новый казался степнячке живым: он скрипел, вздыхал и постанывал. То взрывался звонкими голосами, то затихал, то звенел медью – шесть раз, восемь, двенадцать. Листян упрямо ждала.

И когда, наконец, дом заснул, когда стемнело по-настоящему, без обмана, она крадучись, словно тать, пробежала по холодному коридору, потом по лестнице – в самый низ, в кухню. При свете луны, бесцеремонно заглядывающей в окна, все выглядело словно нарисованным: и большая печь, и столы, и ножи на стенах, и горшки на полках. Людей тут не было, а на столе, на закрытом чистой тканью блюде, лежало несколько кусков пирога. На окне нашелся кувшин молока. Ничуть не сомневаясь в своем праве, степнячка достала с полки деревянную чашку, налила себе молока и ухватила кусок с блюда.

Пирог был ужасно вкусным. Голодная Листян вцепилась в него зубами и едва не замурлыкала от удовольствия. Сладкий, рассыпчатый, с хрустящей корочкой, а уж с чашкой молока — просто наслаждение. Она стояла в темной кухне одна, простоволосая, в сорочке, кусала пирог и плакала. За что ей это все? Чужая страна, постылый муж, холод — и не только за окном. Холодный пол ощущался даже через войлочные чуни. Холодные стены. Холодный муж, словно весь сотканный изо льда. И страшный холод внутри.

Она уже догадывалась, что пути назад нет, что сбежать, конечно, всегда можно, но это недостойно и стыдно. Сама такой путь выбрала, никто не неволил. И холод… снова поглядела на остывший пирог и зло вытерла слёзы. Иногда холодное вкуснее. Надо просто это принять.

13. Распоряжений не было

— Распоряжений не было, — звучало, когда Листян попыталась выйти из палат хотя бы на площадь.

— Распоряжений не было, — был ответ на ее вопрос о новой одежде.

— Распоряжений не было, — так ей ответили на просьбу увидеться с Ольгом, который тоже жил тут, в доме Вольского.

Не то чтобы ей так нужен был этот мальчишка-мор, но, возможно, у него было тут влияние?

Злая, как шакал, Листян шипела и фыркала. Металась по горнице своей, как по клетке, проклиная всех на свете: и брата своего, и жену его Дженну, и Нарана заодно. Вольскому тоже досталось немало добрых слов. Жена? Княгиня? Как бы не так! Пленница, наложница, хуже самой последней рабыни!

Устав от привычного уже “распоряжений не было”, спустилась на кухню и рявкнула на слуг:

— Княгиня изволит трапезничать в своей горнице. Три раза. Каждый день. Прошу доставлять туда еду.

— Распоря… — попыталась было заикнуться повариха, но, наткнувшись на пылающий ненависть взгляд юной степнячки, благоразумно замолкла.

— Распоряжение морить княгиню голодом было? Нет? Князю нажалуюсь, когда он вернется, что жену его не кормили совершенно!

— Но…

— Что есть из еды?

— Суп есть… уха. И овощи тушеные.

— Мясо?

— Пока князя нет…

— Хочу мяса. Жареного. С овощами и хлебом.

— Но распоряжений не было…

— Немедленно! Иначе… Как думаешь, кого князь быстрее слушать станет — жену молодую или прислугу? Не знаешь? И я не знаю. Только помни: брат мой — Великий Хан, и ссориться с ним Лисгороду не с руки. Придет за обиды мои спрашивать, я все припомню, так и знай.

Угрожать братом или мужем было даже унизительнее, чем воровать еду ночью, но Листян была в настоящей уже ярости. Постоянно голодная, замерзающая по ночам до зубовного скрежета, она больше терпеть не могла.

— Какое мясо желает княгинюшка? Телятины купить или птицу забить?

— Птицы достаточно. И кашу утром подавайте.

— Княже яйца взбитые любил…

— Яйца тоже годятся. И еще: вечером теплого молока приносите.

Довольная своей первой победой, маленькая (по сравнению с высокими и крупными морами девушка выглядела едва ли не ребенком) княгиня вышла из кухни, улыбаясь во весь рот. Да уже на лестнице остановилась и даже сделала несколько шагов вниз, услышав громкую перепалку на крыльце.

— Князь не велел гостей привечать!

— Да какой я гость, опомнись, дубина! Я здесь такой же хозяин, как и отец!

— Распоряжений не было…

— Да и плевать! — гость — крупный, широкий мужчина с короткой рыжей бородой ворвался в дом, буквально снеся препятствие в виде слуги. — Всякие смерды мне ещё указывать будут!

Листян застыла, вцепившись в гладкое дерево перил. Мужчина был почти страшен и очень похож на князя Вольского и статью, и мастью. А вот лицо было другое. Князь смотрел сурово, но не зло, и по нему было видно, что он не просто хитер, но ещё и мудр. А этот же был, видимо, слишком молод и мудрости накопить не успел. А может, и не желал, такое тоже бывает. Зато злости и жадного любопытства в нем было через край.

— Ты, что ли, новая отцова игрушка? — нагло разглядывал он маленькую Листян. — Красивая куколка. А ну иди сюда. Иди-иди, не бойся, не обижу.

Да какое он имеет право так с ней разговаривать! Был бы он кохтэ, степнячка уже влепила бы ему пощечину, а то и кнутом бы огрела. А сейчас… Матвей ее ударил. Не со всей силы, наверное, да и тому же он стар. Если ударит этот в ответ — запросто сломает шею.

— Ну что глазами сверкаешь, как кошка? Дикая, да? Дикая…

Листян вдруг поняла, что мужчина абсолютно, вдребезги пьян. Просто по-бараньи. Хотя он и держался ровно, не шатаясь, и говорил разумно, немного лишь растягивая слова, но налитые кровью глаза и красное лицо его выдавали. Девушка очень остро почувствовала его безумное возбуждение и… страх? Полно! Это ей сейчас нужно бояться. Бежать нужно!

Но ноги будто приросли к полу, да и в голове мелькнуло очень четко: бежать нельзя. Он как хищник — бросится следом за слабой добычей. И никто здесь ее не защитит — распоряжений не было!

Пошатываясь, рыжеволосый великан сделал пару шагов к лестнице. Девушка не двинулась с места, только вцепилась в перила так сильно, что пальцы побелели.

— Слушай внимательно, курочка степная, — он говорил почти ласково. — Наследник отцов — я. Узнаю, что ты забрюхатела — ногой в живот получишь. Мне соперники не нужны. Мало ли что там старому коню в голову взбредет… А ну, признавайся — хватило у папаши сил? Хватило, спрашиваю?

— Так он не пьет как свинья, — звонко ответила Листян. — Чего бы и не хватить?

— Ах ты ж…

Зарычал (ох, не лис этот человек, совсем не лис!), протянул к ней страшную, поросшую рыжей шерстью руку…

— А ну не тронь ее, Данила Матвеевич! — громкий окрик сверху остановил “наследника”. — Иди к себе, тебя в гости не звали.

Вальяжно, медленно и горделиво с лестницы спускался нарядно разодетый юноша. За последний год в стане кохтэ Ольг вытянулся и возмужал. Ярко-голубые глаза на загорелом дочерна лице сверкали льдинками, волосы выгорели почти добела. Постоянные упражнения с луком дали силу плечам. Он был сейчас красив, словно дух предков, и величествен, словно сам хан.

Даже по сравнению с массивным Вольским-младшим, Ольг выглядел опасным, хоть и был его тоньше и ниже на голову.

— Ишь, детеныш беров рычать на меня вздумал, — фыркнул Данила Матвеевич. — Никогда такого не было, и вот опять! На кого зубы скалишь, Бурый?

— А ты к кому лапы тянешь, рыжий? — беззлобно отвечал Ольг, словно невзначай оттесняя за спину маленькую степнячку. — Никак, свою жену в могилу свел, а теперь с отцовой поиграться вздумал?

— Да я!.. Да ты!.. — побагровел “лис”. — Как у тебя язык повернулся?

Ольг бросил быстрый взгляд на Листян, приподнял светлую бровь, словно спрашивая, почему она все еще не сбежала. Девушка мигом отмерла и кинулась вверх, перескакивая по ступенькам. Остановилась на вершине лестницы, тяжело дыша, прислушалась. Снизу слышалось бубнение, потом внезапно грохот и холодный властный голос Ольга:

— Уложите Данилу Матвеевича спать. Устал он дюже. Ноженьки не держат. Да не наверх, остолопы! Тяжелый он, уроните. На лавке в столовой положите.

Ольга явно слушались тут. Листян вздохнула досадливо и поплелась в свою горницу.

Велеслава и Дарена, которые сегодня были при ней, встревоженно поглядели на свою княгиню. Сами они лишний раз старались из горницы не высовываться, потому что в отсутствие Вольского мальчишки и прочая челядь их задирала, могли и шуточки сальные отвесить, и в углу зажать. Насилие бы не посмели учинить, но обидеть могли. Незамужняя девица, которая к тому же сирота — самая уязвимая личность в Лисгороде, хуже приходится только бездетным вдовам. Когда защитить тебя своим именем некому — каждый норовит ущипнуть или обругать.

Листян этого принять никак не могла: у кохтэ женщин не обижали никогда, да и вообще слабого всегда защищали. Да и не бывало у них сирот. Родителей нет? Так остаются тетки, дядья, двоюродные братья и еще куча родственников. А если и нет никого, то женщина может прийти в любой шатер и стать членом рода.

Велеслава и Дарена, несмотря на то, что в княжеских палатах жили и считались почти что воспитанницами Вольского, все равно оставались сиротами. Когда князь дома был, они чувствовали себя в совершенной безопасности, у Матвея Всеславовича не забалуешь. Слуги по струнке ходили, домочадцы лишнее слово произнести боялись. А девок он привечал, сажал за свой стол, беседы с ними вел. Но стоило князю за ворота выехать, как все менялось…

Листян от подобного двуличия просто трясло, но изменить это она была не в силах.

Вымученно улыбнувшись перепуганным девушкам, она взмахнула рукой.

— Данила Матвеевич пришел. Пьяный. Спать его уложили на лавку.

Девки задрожали еще больше:

— Матвей Всеславович сынов своих любит очень. Все им прощает. Неждан да Радим, они хорошие, спокойные, а Данила…

— Когда с нами еще Любомила была… — начала было Дарька, — Данила ее…

Велеслава зашипела и толкнула подругу в бок, но та глазами сверкнула и упрямо продолжила:

— Надругался над ней Данила, не поглядел, что она под защитой княжеского имени была. Так Матвей Всеславович сказал, что все, что его — и сынам его принадлежит. А Любаня сама, знать, виновна, раз мужику отдалась. А что она сделать могла? Он же такой здоровый!

— И что было с Любомилой? — похолодев, спросила Листян. В голове картинки одна другой страшнее вставали.

— Да ничего не было с ней, — строго ответила Велька. — Приданое дали, замуж пошла быстренько. Потом ребеночка родила… рыженького. У Вольских всегда детки рыжие рождаются. Живет сейчас припеваючи.

Листян хмыкнула. Все же некрасивая история закончилась благополучно. Это не могло не радовать.

В дверь нетерпеливо стукнули раз, другой. Девушки вздрогнули дружно.

— Листян, открой, это Ольг, — раздалось из-за двери.

Велеслава бросилась открывать.

Юный мор был хмур и мрачен, хотя и улыбался криво. В руках у него был кинжал.

— Листян, это тебе. Мало ли, — он протянул степнячке оружие рукояткой вперед.

Сердце вдруг пропустило удар. Кинжал был ей знаком: узкий, длинный, с рукояткой, украшенной мелким речным жемчугом. Кинжал Нарана. Видимо, он подарил его своему ученику на память — а теперь ученик передавал его любимой женщине тысячника.

Дрожащими пальцами приняла подарок, опустила ресницы. Про Нарана Лис не вспомнила в землях мора ни разу, а теперь вдруг словно встрепенулось все внутри. Наверное, ему было бы приятно, что его оружие досталось Листян. Ей — точно приятно.

— Будь с Данилой осторожна, он глуп и горд, — наставлял степнячку Ольг. — Наедине с ним не оставайся.

— Спасибо тебе, — запоздало вспомнила девушка. — Ты один за меня заступился.

— Баяр и Дженна мне жизнь подарили и род вернули, — пожал плечами парень. — Меньшее, чем я могу оплатить.

Листян насупилась. Выходит, юноша защищал ее из благодарности брату?

— Спросить хочу, княгиня, — продолжал мор строго. — Для чего тебе полусотня кохтская, я не увидел? Али думаешь, в княжеском тереме обидчиков не найдется? Пусть женский десяток рядом с тобою будет, прикажи им. Они — твои. Никто не посмеет запретить, даже сам князь.

Листян широко раскрыла глаза: а ведь он прав! Непременно распорядиться нужно будет! Ай да Ольг, сами Великие Предки его в нужную минуту к Листян позвали, видимо. Уж со своими личными охранницами никакой Данила ей не страшен, и челядь хамить и обращаться свысока не посмеет.

14. Новое положение

Степняки, несмотря на улыбчивость и дружелюбие, люди обычно очень закрытые. Прищурятся, губы сомкнут, замолчат — и не отличишь от медной статуи. Так и Сельва, которая теперь всегда за спиной Листян ходила, никаких эмоций не показывала: страж и страж. О чем думала, о чем мечтала, чего от жизни ждала — непонятно. Красавицей ее было не назвать: ростом не выше юной княгини, была она старше на добрый десяток лет. Юношеская свежесть и округлость щек уже ушли, под вечно прищуренными глазами — морщинки. Черные волосы коротко, почти по-мужски острижены. Движения резкие, быстрые, речь скупая. Может десятница и выругаться непотребно, и ударить первой.

И все же на нее мужчины заглядываются – Листян это видела точно. Слишком уж необычна была Сельва — словно орлица среди куриц. Может, и найдёт эта израненная душа своё счастье тут? Только б не сейчас, не скоро. Пока десятница ой как нужна самой Листян!

С четырьмя молчаливыми стражницами за спиной было жить куда проще. И «распоряжений не было» княгиня слышала все реже. Оказывается, когда тебя слушают и слышат, и дрова быстро находятся, и в столовой обед сам собой накрывается, и портниха местная с образцами ткани самым магическим образом появляется в горнице. И даже с крыльца спускаться можно (но это она рискнула сделать, когда синяк на лице уже пожелтел и стал на смуглой коже лишь тенью) — а кто княгиню обидеть посмеет, если вокруг полсотни ее личной охраны? Впору ей уследить, чтобы кохтэ кого ненароком не обидели.

За внутреннюю, первую стену, впрочем, Листян выйти не рискнула: что-то ей подсказывало, что князь может осерчать, а ссориться с ним ей не с руки. И без того ему много лишнего про жену челядь наговорит. И то сказать, княгиня воли взяла много, запугав тут всех. Попытавшемуся к ней снова подойти Даниле показала кинжал, да пообещала, что стражницам «распоряжение было» любого убивать, кто ей угрожать будет. Тот разобиделся смертельно, сквозь зубы процедил, что отец его жену свою приструнит по возвращении. Ну что ж, Листян подождёт.

В тонкости ведения хозяйства степнячка вникла быстро: ничего сложного. Слуги свою работу знали отлично, их вышколил суровый князь. Конюхи не совались в кухню, повара и поварята не хватались за метлу и тряпки, сенные девки не приближались к лошадям и псам, а стражники появлялись только тогда, когда перепалка между челядью грозила перейти в рукоприкладство.

В принципе, княгиню здесь все устраивало ровно с того момента, как ее начали слушаться. А когда появился тощий усатый человечек с большой чёрной доской под мышкой и пафосно заявил, что он — учитель, времени на сомнения и сожаления о прошлом у Листян и вовсе не осталось. Ученицей она была способной и упорной. Зубрила, вырисовывала буквы, закусив от усердия язык, даже ночью ей снились закорючки и скачущие, как степные лошадки, строчки.

Матвей Всеславович вернулся через три недели, и к тому времени юная княгиня читала довольно свободно и умела, хоть и криво, писать гусиным пером. И челядь слушалась ее беспрекословно, особенно после того, как посмевшего ей сказать какую-то гадость вслед мальчишку (Листян даже и не слышала, что он там вякнул, и внимания бы не обратила, но Сельва услышала) стражницы ее схватили, штаны с него сдернули и на месте выпороли: чтоб впредь неповадно было. Вот кого-кого, а дураков среди княжеских слуг не было – урок был усвоен молниеносно. Если и обсуждали юную княгиню, то по углам и очень тихо, а при появлении ее кланялись в ноги.

Велеславу и Дарену тоже больше не задирали, все уже знали, что Листян к своим девкам благоволит, их слушает, с ними советуется. А ну как нашепчут княгине гадостей про своего обидчика — и поркой можно не отделаться, тем более, бабы эти степные жалости и стыда не ведают. Им что мужика заголить, что женщину — все едино. Да и чего хорошего можно ждать от девок в мужских портках да с оружием?

Разумеется, Матвея Всеславовича встретили с радостью и облегчением. Тут же нашлись жалобщики, про юную его жену все рассказавшие: и что было, и чего не было. Князь хохотал на весь терем, приговаривая:

— Ай да степнячка, всех запугала! Вот тебе и кошка дикая!

А потом кликнул Велеславу да Дарену, поставил перед собой и приказал:

— Рассказывайте все как есть, девки. Я вас под свою крышу взял, я вас кормлю и пою, верю: вы лгать мне не посмеете.

— О чем рассказывать, княже? — подняла очи старшая из двоих Велеслава. — Все ладно да мирно в твое отсутствие было.

— О жене моей рассказывайте, что она тут вытворяла?

— Каждый день с утра с учителем буквицы учила, потом по полдня листы марала чернилами. Книжки начала читать, пока сказки токмо, с картинками, но сама, все сама. Вслух читает до самой ночи, старается очень.

— Хорошо это, — князь кивнул важно. — А то, что она с кинжалом ходит и десятница ее моих людей кнутом обхаживает — это что за балаган?

— Не всех и обхаживает, — задумчиво произнесла Дарена, уставившись в окно. — Только Фролу-меднику и влетело. Так он вслед княгине слова дурные сказал. Не то немытой собакой обозвал, не то про мать ее что-то ляпнул, не ведаем. Сам он повторять отказался. Сельва и решила, что оскорбление жены князя — все равно что князю обида нанесенная. Ну и сдернули они с Фрола портки да пару раз кнутом поддали. Ничего, не помер.

— За дело, значит, получил? Добре. А сынок мой, Данила, баял, дескать, княгиня ему ножом угрожала. Было такое?

— Было, — нехотя ответила Велеслава. — Явился Данила Матвеевич пьяный под вечер, буянил, княгинюшку нашу напугал, вот она и стала с кинжалом ходить, да…

— Сдается мне, девки, что вы лисицу эту степную покрываете, — прищурился Вольский. — Кому служите, курицы? Мне ли?

— Так супруга твоя с тобой единое, — невинно напомнила Велька, внутренне трепеща от собственной дерзости. — Ты же сам нас приставил к ней с наказом оберегать и служить верою и правдою. Мы и служили, княже!

— И ни словом не солгали?

— Ни единым! Хоть пытай нас!

— Ладно, свободны.

Девицы исчезли мгновенно, словно и не бывало их, а Матвей задумался глубоко. Снова Листян его ожидания обманула. Он ведь специально челяди повелел ничего в палатах не менять. Должна была девочка эта понять сразу, что она тут — не важнее кошки. Пусть бы покорилась, поплакала да вела себя тихо. А степнячка показала себя истинной дочерью хана, свободной и гордой, место себе отвоевала высокое. Пусть и боялись ее, но не перечили, приказы исполняли. Девки вон за нее горой встали, а девки хорошие, честные да добрые, Матвей Всеславович их давно знал, почитай, в ногах его и выросли. Учиться еще княгиня вздумала, старается, стало быть, не глупа.

Что же делать с ней теперь?

Жена ему совершенно без надобности была. Для постели женщин хватало, наследник имелся. В палатах и без хозяйки все ладно было. Вышивать Листян не хотела, сидеть молча, видимо, тоже. Надо, стало быть, ретивую эту кобылку к делу пристраивать, но прежде испытать, для чего она вообще годится. Да еще кое-что обсудить.

Подумал немного, на листке бумаги написал записку. Песком присыпал, потом стряхнул — кликнул слугу и велел княгине доставить. Заодно и посмотрит, чему там женушка его научиться успела.

Часовщик пробил четвертый час дня. Скоро обед. В дверь тихо постучались.

— Заходи, — велел Матвей.

Степнячка, голову склонив, проскользнула в дверь. Одетая уже по-моревски, в платье да кафтан поверх, на голове — платок цветастый, косы прикрывший. Какая все-таки она маленькая, хрупкая! Чисто ребенок! Крупному князю Вольскому по грудь всего. Молчит, глаза прячет. Аль скрывает что?

— Звал меня, Матвей Всеславович? — не выдержала тягостного молчания Листян. И ведь знала, что за князем всегда первое слово, что нельзя рот открывать, пока не позволит, но снова гордость проклятая голову подняла. — Поди наговорили про меня всякого? Так знай — все чистая правда.

— Так уж и все? — усмехнулся недобро Вольский. — И то, что ты с Ольгом Бурым спуталась, тоже правда?

У Листян от удивления глаза округлились и ротик приоткрылся. Не то актриса она хорошая, не то, действительно, наврали. Князь склонен был думать, что наврали — но не мог этот вопрос не поднять.

— А что, он молод, хорош собой, — безжалостно продолжил он. — Старый твой знакомец. Девства твоего я в брачную ночь не нашел, кто знает, не спала ли ты с ним еще в стане своем, а?

— Но я… Я никогда…

— Не реви мне тут только, правду говори. Невинности я не требовал и не ждал, знаю нравы ваши степные. Да и у моров строгости в этом вопросе нет. Спала с Ольгом? Все равно ведь допытаюсь, не у тебя, так у него.

— Не спала! Да я с ним только дважды в твоем тереме разговаривала! — эх, хороша девица. Глазами сверкает, ноздри раздувает, дрожит — ну чисто породистая лошадка. Князь Вольский даже вспомнил вдруг, что он мужчина.

— Говорили мне, что он в твою горницу заходил. Врали?

— Не врали. Кинжал мне дал. И ушел сразу. Брата моего кинжал.

Вот тут она солгала, но как сказать, что кинжал — совсем другого человека? А ну как вопросы пойдут, кто, почему, откуда? Врать Листян не умела, еще скажет что-то не то…

— Если брата, то ладно, — смилостивился вдруг князь, как-то нехорошо улыбнувшись. — Сразу говорю, за измену знаешь как у нас наказывают?

— Нет.

— Косы обрезают да голой на площади привязывают. Каждый может увидеть, плюнуть, камнем кинуть. Нравится?

— А потом что? — не испугалась Листян. В измене мужу ее обвинить было невозможно, но любопытно стало, что дальше с женщиной происходит.

— А дальше… выгоняют из города, — несколько растерялся князь. Он понятия не имел, что там происходит дальше, потому как обычно до такого дело и не доходило. Обманутый муж свой позор предпочитал скрывать, либо отсылая неверную жену в дальнюю деревню, либо (и такое бывало, хоть и очень редко) придушив по-тихому, либо и вовсе прощая.

Листян кивнула, ответом удовлетворенная. В землю живьем не закапывают и ладно. Все же та женская голова, торчащая из земли, оставила незабываемый след в ее сердце.

Вспомнила вдруг и голос хриплый, и лицо обезображенное — словно наяву, и голова закружилась. Побелела вся, пошатнулась — Вольский подскочил, ее подхватывая.

— Лекаря, княгине дурно!

Прибывший очень быстро лекарь велел позвать княгининых девок, собираясь распросить их, не ела ли та чего лишнего, как спала, на что жаловалась —- не успел. Велеслава, тяжело вздохнув, доложила:

— Тошнит по утрам княгинюшку нашу уже дня три. Никак, в положении она, вот и сомлела.