След чужой воли

Глава 1. Возвращение

Он шёл, когда снова почувствовал холод.

Вода затекла за воротник и медленно стекала между лопаток. Правая нога уже опускалась на следующую ступень. Он попытался остановиться, зацепился носком за камень и тяжело ударился коленом.

В руке был меч.

Он несколько мгновений смотрел на него. Вода собиралась вдоль желоба, капала с острия. У гарды засохло что-то тёмное.

Последнее, что он помнил, — длинный стол. Его собственные ладони на столешнице.

*Я дал им слово.*

Сестра стояла у окна. Он ждал, что она повернётся.

Дальше ничего.

Он поднял голову.

Над ним чернели стропила. Кровли почти не осталось; дождь падал прямо в святилище, шуршал по мокрой листве. У дальней стены лежал расколотый каменный круг. Часть знаков на нём была сбита, в уцелевших бороздах стояла вода.

Меч вдруг потянул руку вниз. Пальцы болели так, словно он слишком долго сжимал рукоять.

Он разжал их другой рукой, по одному, и положил оружие на ступень.

— Эй.

Под сводом отозвалось короткое эхо.

Он прислушался. Дождь. Скрип дерева где-то наверху.

— Здесь кто-нибудь есть?

Никто не ответил.

Он ощупал голову, шею, грудь. Под незнакомым кожаным воротом обнаружилась кольчуга. На левом боку ткань задубела от крови; он оттянул её, ожидая боли, но кожа под ней оказалась целой.

Кровь была и на рукаве. Много. Высохшая корка треснула, когда он согнул локоть.

Перед глазами возникла чужая рука на дверном косяке. Два пальца без ногтей.

Он резко обернулся.

Пустой проход. Куст, выросший у порога. За ним — серый склон под дождём.

Он потёр лицо. Щетина цеплялась за ладонь. На подбородке пальцы нащупали рубец, которого он не помнил.

Нужно было найти сестру.

Эта мысль наконец позволила подняться. Колено выдержало вес. Он подобрал меч, нашёл ножны у бедра и не сразу сумел попасть остриём в устье: руки дрожали.

Возле выхода пришлось боком протиснуться между обвалившейся кладкой и стеной.

Снаружи пахло мокрой землёй.

Он узнал дорогу.

Ниже по склону она огибала святилище и спускалась к переправе. Дальше стояло поселение; там меняли лошадей перед подъёмом. Однажды они с сестрой пережидали там разлив. Хозяин постоялого двора три дня кормил их пересоленной рыбой, а на четвёртый сестра сама пошла на кухню.

Он двинулся вниз, придерживая ножны.

За поворотом остановился.

Моста не было.

Из воды торчали два каменных устоя. Между ними течение обтекало застрявший ствол. Дорога на другом берегу ещё различалась, но кусты сомкнулись над колеями.

Он посмотрел левее, туда, где должен был стоять постоялый двор.

Печная труба сохранилась. Внутри бывшего дома вырос серолист. Его раздвоенный ствол распирал оконный проём, корни приподняли порог. Под ветром листья переворачивались белёсой стороной вверх.

Он долго смотрел на толстые корни, оплетавшие кладку.

Потом спустился к воде и нашёл старые ступени перевозчиков. Нижние скрывались в реке. На верхней лежал сорванный дверной засов.

Он поднял его. Тот рассыпался ржавыми чешуйками.

Сколько он был без сознания?

В окне одного из пустых домов на другом берегу мелькнула полоска золотого света.

Он выпрямился.

Свет погас. Марек вгляделся в проём: за ним не было комнаты, только обвалившаяся стена и ветви серолиста. Ни огня, ни человека.

Через несколько мгновений золотая полоска появилась снова. Медленно вытянулась вдоль подоконника, скользнула вниз и исчезла за стеной.

Он шагнул к краю ступеней. Вода захлестнула носок сапога.

Отсюда ничего больше не разглядеть. Нужно было попасть на тот берег.

Он запомнил дом — крайний к воде, с провалившейся аркой над окном — и пошёл вдоль реки искать переход.

***

Выше по течению берег становился пологим. Сквозь мокрую траву проступали плоские камни, уложенные в ряд. Он расчистил носком сапога один, потом другой. Старая дорога спускалась здесь прямо в реку.

На противоположном берегу из воды выходил такой же ряд.

Он нашёл среди нанесённых половодьем веток длинную жердь, упёр её конец в землю и навалился. Древесина выдержала.

У кромки вода едва закрывала сапоги. Через несколько шагов поднялась до колен. Он двигался боком, каждый раз сначала проверяя жердью дно. Камни под ногами были скользкими, течение давило на голени.

Посреди реки жердь внезапно ушла глубже.

Он замер, не перенося вес на выставленную ногу. Осторожно прощупал дно левее. Пусто. Правее конец жерди упёрся в камень.

Часть брода размыло.

Пришлось отступить на шаг и обойти провал против течения. Вода поднялась выше колен, потянула полы одежды. Он крепче упёр жердь, дождался, пока перестанет скользить подошва, и только потом переставил ногу.

До берега оставалось четыре шага, когда под водой что-то задело сапог.

Он дёрнулся и обернулся.

Длинная полоса ткани обвилась вокруг щиколотки. Другой конец тянулся к затопленному кусту. Он освободил ногу жердью. Течение расправило ткань: рукав, часть плеча, разошедшийся шов.

Пустая рубаха.

Он проводил её взглядом и выбрался на берег.

Несколько мгновений стоял, согнувшись и упираясь ладонями в колени. Потом вылил воду из сапог, выжал нижний край одежды. Пальцы плохо слушались. Нужно было найти крышу и хоть что-нибудь сухое.

От брода к домам вела узкая тропа.

Он заметил её лишь теперь. Трава по краям лежала примятой, а там, где тропа огибала камень, в грязи сохранился след каблука. Дождь ещё не успел сгладить края.

Значит, здесь кто-то ходил.

Жердь он оставил у воды. Дальше пошёл медленнее, придерживая ладонью рукоять меча.

Дом с провалившейся аркой стоял в конце короткой улицы. С берега казалось, что он совсем пуст, но с этой стороны уцелел низкий пристрой. Над ним держалась крыша из тёмных плит. Под дверью лежала полоска сухой пыли.

Марек остановился и прислушался.

За стеной что-то тихо скребнуло.

Он убрал руку с меча и постучал костяшками пальцев по дверной доске.

— Мне бы укрыться от дождя.

Ответа не было.

Он уже собирался постучать снова, когда увидел золотой свет. Тонкая полоса проступила в щели между домом и пристроем, медленно поднялась по камню и замерла возле дверной притолоки.

Он протянул к ней руку.

— Не трогай.

Голос прозвучал из-за двери — негромкий, хриплый.

Марек отдёрнул пальцы.

— Что это?

По ту сторону помолчали.

— Дверь не трогай. Нижняя петля вырвана. Толкнёшь — на тебя и ляжет.

Он посмотрел вниз. Створка действительно держалась на одной верхней петле; снизу её подпирал обломок плиты.

Золотая полоса всё ещё светилась над его рукой.

— Ты здесь один? — спросил голос.

Он оглянулся на пустую улицу.

— Один.

— Тогда придержи сверху.

Он взялся за край доски. За дверью зашуршали, подпорка скрипнула по полу. Створка накренилась ему навстречу; он удержал её плечом и осторожно отвёл в сторону.

Внутри стоял невысокий человек с кочергой в руках.

Так ему показалось сначала.

Потом незнакомец отступил от дневного света. Под низким потолком обозначились узкие плечи, длинная шея, бесцветная кожа. Глаза были большими и почти сплошь тёмными. Свет из дверного проёма заставлял его щуриться.

Бледный.

— К стене прислони. Только не на мешок.

Марек поставил дверь, куда ему указали.

В пристрое пахло дымом, мокрой шерстью и варёными кореньями. Огонь тлел в очаге, сложенном из старого печного кирпича. Над ним висел закопчённый котелок. Вдоль стены лежали свёрнутое одеяло и несколько связок инструментов. Больше здесь почти ничего не было.

Бледный следил за его руками.

— Меч сними.

Марек задержал ладонь на пряжке.

— Положи возле себя, — добавил хозяин. — Сядешь с ним — котелок опрокинешь.

Он расстегнул перевязь и опустился на обрубок балки. Меч положил у ноги, рукоятью к себе.

Только возле огня его начало трясти.

Бледный посмотрел на мокрые сапоги, затем на дверь.

— Через брод шёл?

— Да.

— Середину вымыло.

— Заметил.

Хозяин отложил кочергу. Достал с полки чашку, плеснул в неё из котелка и поставил на кирпич возле гостя.

Он взял чашку обеими руками. В горячей воде плавали бледные волокна. Пахло горько, но первый глоток согрел горло, а после второго удалось разжать сведённые плечи.

Бледный снова сел у стены. У его ног лежала раскрытая кожаная сумка. Из неё торчали железные скобы.

Вот что скребло за дверью.

— Здесь был постоялый двор, — сказал Марек.

— Был.

— Хозяин ещё жив?

— Не знаю.

— Крупный такой. Левая рука не сгибалась.

Бледный покачал головой.

— Я пришёл осенью. Тут уже всё стояло пустое.

Марек посмотрел на заросшее окно основного дома, видневшееся через проход.

— Давно его разрушили?

— Люди с нижней дороги говорят — восемь зим назад. Я не считал.

Чашка остановилась у его рта.

— Восемь?

— Так говорят.

Он осторожно поставил её обратно.

Восемь зим.

В памяти хозяин двора подталкивал плечом дверь кухни. На столе стояла миска с рыбой. Сестра смеялась над чем-то, чего он теперь не мог вспомнить.

Он посмотрел на свои руки. На рубец поперёк большого пальца. На побелевшую полосу там, где край рукава обычно закрывал запястье.

— Тебе плохо? — спросил Бледный.

— Нет.

Он попытался взять чашку, но пальцы задели край. Горячая вода пролилась на кирпич.

Бледный молча отодвинул её подальше от огня.

Некоторое время они слушали, как дождь стучит по крыше.

— До крепости дорога проходима? — спросил Марек.

— Которой?

Он поднял глаза.

— На востоке. Над ущельем.

— Проходима. Только мост у ворот поднимают ещё засветло.

Значит, крепость стояла. Там оставались люди. Кто-нибудь должен был знать о сестре.

Он потянулся за чашкой снова и на этот раз удержал её.

У прохода в разрушенный дом проступило золотое свечение. Оно легло на край стены, потом медленно вытянулось по полу. Полоса проходила совсем близко от ноги хозяина.

Бледный нагнулся за скобой. Его пальцы пересекли свет. Он никак не отреагировал.

— У тебя там огонь? — спросил Марек.

— Где?

Он указал на проход.

Хозяин посмотрел туда, затем на него.

— Под дождём?

Золотая полоса поблекла и исчезла.

— Показалось.

Бледный некоторое время разглядывал его лицо.

Потом перевёл взгляд на снятую перевязь.

— Это лучше убрать.

Марек проследил за его взглядом. На ремне, чуть ниже пряжки, была закреплена потемневшая металлическая пластина. Он ещё не успел её рассмотреть.

На ней стоял знак сестры.

Он провёл большим пальцем по знакомым линиям.

— Почему?

Бледный перестал перебирать железо.

— Здесь ещё бывают люди, которые помнят, кто сжёг их дома.

Он ещё раз провёл пальцем по знаку.

— Ты видел, кто это сделал?

— Нет. Я же сказал: пришёл осенью.

— Значит, тебе рассказали.

Бледный положил скобу в сумку.

— Рассказали. Женщина, которая приходит к переправе. Раньше жила через два дома отсюда.

Марек посмотрел в сторону улицы.

— Она здесь?

— Раз в несколько дней бывает. Собирает, что ещё можно унести.

Он перевернул пластину. На обороте запеклась грязь. Один из крепёжных усиков был сломан, второй загнут вокруг ремня.

Сестра могла пройти здесь с войском. Могли пройти люди, которым она доверила свой знак. Он не знал ни того, ни другого.

— Я служил с теми, кто его носил, — сказал он.

Бледный замер.

— Давно, — добавил Марек и сам услышал, как неуверенно это прозвучало.

Хозяин посмотрел на кровь у него на рукаве, но ничего не спросил.

Марек снял перевязь с колен и положил рядом с мечом, пластиной вниз.

— Родных ищу. Когда я их видел в последний раз, поселение было целым.

Бледный некоторое время молчал.

— Тогда в крепости и спрашивай. Сюда редко кто заходит.

Он снова принялся разбирать железо.

Марек допил остывающий отвар. От мокрой одежды возле огня поднимался пар. При каждом движении кольчуга холодила кожу, но дрожь понемногу унималась.

— Сколько за питьё?

— Ничего.

Он всё же проверил пояс. Нашёл небольшой кошель, развязал. На ладонь высыпались три монеты и обломок тёмного воска.

На верхней монете был незнакомый профиль.

Он перевернул её, затем убрал всё обратно.

Бледный заметил это движение, но продолжал молчать.

Он поставил чашку возле очага и потянулся за перевязью. Одежда ещё не просохла.

Восемь зим. За это время сестра могла покинуть крепость. Брат — тоже. Он даже не знал, где начинать поиски, если их там больше нет.

— До крепости сегодня не дойдёшь, — сказал Бледный. — У старой выработки есть навес. Там можно переночевать.

Марек затянул ремень, спрятав пластину со знаком под него.

— Как найти?

— На развилке держись правой. Увидишь отвалы камня, за ними — навес. Налево не ходи, дорога обрушилась.

Он кивнул.

— Спасибо за питьё.

Бледный поднялся следом, чтобы закрыть проход. Обхватил дверь за край, потянул на себя. Нижний угол заскрёб по полу.

Марек придержал створку.

— Куда?

— Сюда. Теперь чуть приподними.

Вместе они поставили её на место. Бледный подсунул снизу обломок плиты.

— Держится. Отпускай.

Марек осторожно убрал руки.

Снаружи дождь почти прекратился. С крыш ещё капало; в колеях стояла бурая вода. Он повернул на восток и прибавил шаг.

***

За последними домами дорога пошла в гору.

Он помнил этот подъём. Раньше отсюда уже была видна сторожевая башня: узкая, с открытой площадкой наверху. Теперь на её месте торчал обломок стены. В проломе укоренился серолист.

Он шёл, пока развалины не скрылись за поворотом.

Сестра была жива восемь лет назад. Или хотя бы люди с её знаком были здесь. Это всё, что ему удалось узнать.

О брате — ничего.

Он попытался вспомнить их последнюю встречу. Получилось не сразу: перед глазами снова вставал длинный стол и сестра у окна. Он отогнал это воспоминание, сосредоточился на брате. Тот сидел, склонившись над какой-то надписью. Поднёс испачканные пальцы к лицу и потёр переносицу.

Где это было?

Марек остановился посреди дороги.

Место он помнил. Небольшая комната, свет из узкого окна, одежды на спинке стула. Но сколько времени прошло между той встречей и отказом выполнить приказ — несколько дней или целая зима, — понять не мог.

Он двинулся дальше.

На развилке правая дорога огибала склон. Левая, более широкая, уходила прямо к ущелью. Вдали над ней поднимались стены крепости.

Он сделал несколько шагов влево, прежде чем увидел обвал.

Дорога обрывалась за кустами. Внизу, далеко под срезом земли, лежали плиты подпорной кладки. На противоположной стороне сохранился кусок парапета. Между краями провала было слишком далеко для прыжка.

Он постоял, глядя на крепость, потом вернулся к развилке.

***

До выработки он добрался в сумерках.

Навес стоял возле каменной стены, врезавшейся в склон. Один угол крыши просел, но под другим земля оставалась сухой. Там лежала старая зола, по краям очага кто-то аккуратно сложил плоские камни.

Он обошёл навес. Заглянул за отвалы. Окликнул — и, не получив ответа, вернулся под крышу.

Теперь, когда не нужно было идти, усталость навалилась сразу.

Он снял перевязь, сел и стянул сапог. Мокрая кожа оторвалась от натёртой пятки с острой болью. Вторую ногу пришлось освобождать обеими руками.

В поясной сумке нашлись огниво, завёрнутый в промасленную ткань трут и кусок сухой лепёшки. Он выложил всё перед собой.

Кто собирал эту сумку?

Наверное, он сам. Этих простых движений он тоже не помнил.

Сухие щепки удалось набрать под обрушившимся краем навеса. Он развёл небольшой огонь, поставил возле него сапоги и поднёс лепёшку ко рту.

Первый кусок пришлось долго размачивать слюной. После него голод сделался почти болезненным. Остальное он съел слишком быстро и ещё некоторое время собирал крошки с ладони.

За отвалами стемнело.

Он устроился боком к огню, подложив под голову свёрнутую перевязь. Меч лежал вдоль руки. Под крышей тихо потрескивало дерево; время от времени с края падала тяжёлая капля.

Он закрыл глаза.

*Я дал им слово.*

Марек снова увидел свои ладони на столе. Попытался вспомнить, что сестра сказала после этого. Был уверен: она что-то сказала.

Но слышал только воду, капавшую с навеса.

Он открыл глаза и придвинул к огню ещё одну щепку.

Уснуть удалось только под утро.

***

Он проснулся от холода.

Костёр погас. Сквозь щели навеса пробивался дневной свет. Марек сел, поморщившись: за ночь мокрая одежда задубела, плечи и поясницу ломило.

Сапоги высохли лишь снаружи. Он натянул их, затянул перевязь и проверил сумку, хотя ещё вечером съел всё, что в ней было.

До крепости нужно было добраться сегодня.

За выработкой дорога поднималась длинными поворотами. На одном из них он увидел ущелье. Над противоположным склоном стояла крепость.

Сохранилась западная башня — та, на которой он когда-то отбывал ночные караулы. Он узнал выступ под верхними окнами и лестницу, пристроенную снаружи. Остальное изменилось. Вдоль старой стены возвели новую, ниже и толще. Перед воротами исчезли деревянные строения. На расчищенном месте стояли частокол и две сторожевые будки.

Он остановился, пытаясь совместить увиденное с тем, что помнил.

Потом спустился к дороге, ведущей к мосту.

У первой будки ждали трое: мужчина с ручной тележкой, женщина и мальчик. На тележке лежали мешки. Стражник протыкал их тонким железным прутом, после каждого осматривал остриё.

Марек встал позади женщины.

Мальчик обернулся. Посмотрел на меч, затем на тёмное пятно у него на боку и придвинулся к матери.

Марек опустил руку, которой придерживал ножны.

Когда тележку пропустили, женщина показала стражнику небольшую дощечку. Тот повертел её, сверил с зарубками на стойке и махнул в сторону моста.

— Ты зачем? — спросил он Марека.

— Родных ищу.

— В крепости?

— Здесь служила моя сестра.

— Давно?

Марек помедлил.

— Несколько лет назад.

Стражник посмотрел на его одежду.

— Из какого отряда?

Он мог назвать. Название помнилось ясно, как и лица людей, с которыми он стоял в строю. Но после разговора с Бледным произносить его вслух не хотелось.

— Комендантская стража, — сказал он. — К кому можно обратиться?

— К писарю у внутренних ворот. Если записи сохранились, посмотрит.

Стражник отступил, освобождая проход.

Марек уже шагнул к мосту, когда ветер отогнул край его плаща.

— Стой.

Он остановился.

Стражник смотрел на перевязь.

Пластина выскользнула из-под ремня. Марек машинально прижал её ладонью, но было поздно.

— Покажи.

Он убрал руку.

Стражник наклонился, разглядел знак и выпрямился.

— Откуда идёшь?

— Из поселения у переправы.

— Я спрашиваю, где был до этого.

Марек почувствовал, как под холодной одеждой выступил пот.

— У старого святилища.

Второй стражник вышел из будки. Остановился рядом, положив ладонь на пояс. Оба теперь смотрели на гостя.

— Распоряжение при тебе? — спросил первый.

— Нет.

— Потерял?

Он мог согласиться. Это было бы проще, чем объяснять, почему в его сумке лежали еда и огниво, на одежде была чужая кровь, а сам он не помнил, откуда пришёл.

— Не знаю.

Стражники переглянулись.

Первый указал на скамью у будки.

— Садись. Я позову старшего.

— Мне только узнать о семье.

— Я услышал. Сядь.

Марек посмотрел на мост. За ним были ворота, знакомая башня и люди, которые могли знать сестру.

Он сел.

Первый стражник быстро пошёл к крепости. Второй остался у будки. Меча он не обнажил, но встал так, чтобы перекрыть дорогу обратно.

Старший пришёл без шлема.

На виске у него белел шрам, нижняя губа была рассечена старым ударом. Он шёл чуть боком, берег правую ногу. Стражник догнал его уже возле будки и что-то сказал вполголоса.

Старший остановился перед скамьёй.

— Встань.

Марек поднялся.

— Знак покажи.

Он отвёл край плаща. Старший взял пластину двумя пальцами, повернул к свету. Проверил оборот, провёл ногтем по нижнему краю.

— Настоящий, — сказал он стражнику. Затем посмотрел на Марека: — Где выдали?

— Не помню.

— А что помнишь?

— Я здесь служил.

Старший отпустил пластину.

— Где стоял?

— На западной башне. Иногда у внутреннего двора.

— При ком?

Марек назвал прежнего коменданта.

Лицо старшего не изменилось.

— Его давно нет.

— Умер?

— Погиб при смене гарнизона.

Марек посмотрел поверх его плеча на ворота.

— Когда?

— Девять лет назад.

Он медленно выдохнул.

У переправы ещё можно было допустить ошибку. Бледный пересказывал чужие слова, мог перепутать поселение или число зим. Здесь перед ним стоял человек в гарнизонной перевязи.

— А те, кто служил с ним?

— Кто погиб, кто ушёл. Ты кого ищешь?

— Реннару Вейран.

Стражник у будки повернул голову.

Старший несколько мгновений смотрел на Марека, потом перевёл взгляд на знак.

— Она твоя родственница?

— Сестра.

— Ты понимаешь, чьё имя назвал?

— Понимаю.

Старший оглянулся на дорогу. Возле частокола уже ждали двое с вьючным животным.

— Внутрь, — сказал он.

Марек не двинулся.

— Она жива?

— Жива.

Он ухватился за это слово.

— Здесь?

— Нет. В столице.

Пальцы, которыми он придерживал край плаща, разжались.

Жива.

Он хотел спросить о брате, но старший уже открыл дверь будки.

— Зайди. На дороге разговаривать не будем.

***

Внутри стояли стол, две скамьи и жаровня. У стены висели связки деревянных пропусков.

Старший сел, оставив дверь открытой. Стражнику велел вернуться к проверке телег.

— Оружие положи на стол.

Марек расстегнул перевязь.

— Меня задержали?

— Пока я разбираюсь, кто ты.

Он положил меч в ножнах перед собой и сел напротив.

Старший подтянул к себе пластину, всё ещё закреплённую на ремне.

— Такие знаки носят люди её личной службы. Через наши ворота они проходят с распоряжениями. Иногда распоряжение приходит раньше них. А ты являешься пешком, без бумаг и называешь себя её братом.

— Я не называл себя её посланником.

— Поэтому мы сейчас разговариваем.

Снаружи скрипнуло колесо. Стражник приказал кому-то развязать мешок.

— Когда ты видел её в последний раз? — спросил старший.

Марек опустил взгляд на столешницу.

Сучок возле правой руки. Свет из двери. Ножны между ними.

Другой стол был шире. На нём лежала карта, прижатая чашей. Сестра стояла у окна.

Он отнял ладони от дерева.

— Для меня это было недавно.

Старший молчал.

— Я очнулся вчера у святилища. До этого… — Он запнулся. — Помню приказ. Помню, что отказался его выполнить. Дальше — почти ничего.

— Ранение в голову было?

— Не знаю.

— Жар? Припадки?

— Нет.

Старший посмотрел на его висок, затем на засохшую кровь у бока.

— Это твоё?

— Раны под ней нет.

Он ожидал новых вопросов, но старший отодвинул пластину и поднялся.

— Посиди здесь.

Марек тоже начал вставать.

— Ты сказал, она в столице. Как давно?

— Уже несколько лет.

— А мой брат, Гидеон Вейран? Он был при храме…

— Я не знаю твоего брата.

Старший произнёс это без раздражения. Оттого ответ прозвучал окончательно.

Он вышел к мосту, окликнул кого-то из караула.

Марек остался перед столом. Меч лежал достаточно близко, чтобы взять его. За открытой дверью была дорога.

Он не встал.

Через несколько минут в будку вошёл седой человек в потёртой гарнизонной куртке. На левом рукаве виднелись следы споротых нашивок. Старший следовал за ним.

Марек узнал его раньше, чем тот приблизился.

Этот человек когда-то обходил ночные посты с закрытым фонарём. На лестнице западной башни всегда останавливался перевести дыхание и только потом открывал заслонку.

Сейчас он остановился точно так же — у порога, с рукой на косяке.

— Посмотри на него, — сказал старший.

Седой сделал шаг внутрь.

Марек поднялся.

Тот долго разглядывал его лицо. Потом взгляд скользнул к перевязи на столе.

— Узнаёшь? — спросил старший.

— Да.

Марек почувствовал, как ослабли колени.

Наконец кто-то знал его.

Седой не подошёл ближе.

— Ты уже приходил сюда, — сказал он. — В конце зимы.

Марек посмотрел на него, не понимая.

— С двумя всадниками. Вы забрали человека из нижних казематов.

— Кого забрали?

Седой посмотрел на старшего.

— Узника из третьей камеры. Я вывел его к воротам.

— За что он сидел?

— Этого мне не сказали.

Марек обхватил край стола. Седой следил за его руками.

— Что я с ним сделал?

— Здесь — ничего. Велел посадить на лошадь. Он сам не мог, пришлось поднимать.

Перед глазами возник сапог, волочившийся по камню. Чья-то согнутая спина. Он почти вспомнил, с какой стороны стоял, но образ исчез.

— Дальше? — спросил он.

— Вы уехали.

— Куда?

— На столичную дорогу.

Марек отпустил стол.

Старший придвинул к нему скамью.

— Сядь.

Он сел. Седой остался у двери.

— Ты помнишь меня раньше? — спросил Марек. — Когда я здесь служил?

— Помню.

— Ты проверял западную башню. На третьей площадке останавливался. Говорил, ступень шатается, велел доложить каменщикам.

Седой медленно кивнул.

— Её так и не поправили.

На мгновение Марек увидел его прежним: без седины в бороде, с фонарём в руке. Тогда он сердился на эти обходы — стоило устроиться у стены, как снизу раздавались шаги.

— Сколько прошло?

— С тех караулов? Больше десяти лет.

Он уже ожидал чего-то подобного. Всё равно пришлось опустить голову.

Больше десяти.

За дверью спорили о мешках на телеге. Один голос требовал выгрузить нижние, другой уверял, что внутри такое же зерно. Скрипнула скамья: старший сел напротив.

— Тебя считали переведённым, — сказал седой. — После того отказа. Нам объявили, что ты больше не в гарнизоне.

Марек поднял глаза.

— Ты знаешь про приказ?

— Тогда многие слышали. Потом говорить об этом перестали.

— А сестра?

— Она уехала вскоре после тебя.

Он хотел спросить, искала ли она его, пыталась ли вернуть. Но седой стоял у ворот, принимал караулы, выводил заключённых. Откуда ему было знать?

— Я должен с ней увидеться.

Старший потёр рассечённую губу.

— Сначала тебя осмотрят.

— Я могу идти.

— Вчера ты очнулся с провалом в памяти. Не знаешь, чья кровь на одежде. Сейчас едва держишься на скамье.

Марек посмотрел на меч.

— Его ты мне вернёшь?

— Когда закончится осмотр.

Он помолчал.

— Хорошо. Но мне нужно передать ей, что я здесь.

Старший переглянулся с седым.

— Донесение всё равно уйдёт. Ты носишь знак её службы.

— Напиши, что я ищу её.

— Напишу.

Сказав это, старший придвинул меч к себе. Не убрал под стол, просто положил вдоль края.

Марек заставил себя отвести взгляд.

***

Его провели через мост.

Под ногами глухо отдавались доски. Он помнил, что раньше у самого края не хватало одной и в щель было видно воду далеко внизу. Теперь настил был новым.

Внутри ворот пахло конским потом, дымом и горячим хлебом.

Пекарня оставалась на прежнем месте. Дверь стояла открытой, у стены остывали круглые буханки. Он замедлил шаг, глядя на хлеб.

Седой остановился рядом.

— Когда ел?

— Вчера вечером.

— Много?

— Лепёшку.

Тот окликнул мальчишку у пекарни, показал на боковой двор:

— Принеси туда хлеба. И воды.

Они прошли под аркой. Здесь раньше хранили запасные древки. Теперь у стены стояла лавка, а над дверью висели пучки высушенных стеблей.

— Подожди, — сказал седой. — Позову лекаря.

Марек сел.

Из ворот ещё доносился голос старшего. Он диктовал писарю, останавливаясь после каждой фразы.

Марек разобрал собственное имя.

Потом:

— …утверждает, что не помнит последних лет. Просит известить сестру.

Перо заскребло по бумаге.

Он прислонился затылком к холодной стене. Скоро она узнает, что он здесь. Можно будет спросить о брате. О приказе. О том, куда его отправили.

Он повторял эти вопросы про себя, боясь забыть хотя бы один.

Хлеб принесли раньше, чем пришёл лекарь.

Мальчишка поставил на лавку кувшин, положил рядом половину буханки на чистой тряпице и убежал. Марек отломил кусок. Корка хрустнула, мякиш ещё хранил тепло.

Он ел, придерживая хлеб обеими руками, чтобы не ронять крошки.

Дверь рядом открылась.

— Заходи. Еду возьми с собой.

На пороге стояла женщина с засученными рукавами. На переднике темнели мокрые пятна. Она отступила, пропуская его, и указала на табурет возле окна.

В комнате пахло горькими травами. На столе стояли таз и несколько закрытых горшков. Под стеной лежал человек, укрытый до подбородка; из-под одеяла выступала нога с толстой повязкой на голени.

Женщина проследила за взглядом гостя.

— Спит. Говорить можно.

Он сел, положил недоеденный хлеб на колени.

— Мне сказали, ты потерял память.

— Часть.

— Какую?

Он рассказал про святилище. Про кровь, под которой не оказалось раны. Про гарнизон, где успели смениться комендант и стены.

Женщина выслушала, не перебивая. Затем попросила повернуться к свету, осмотрела глаза и осторожно ощупала голову.

— Здесь болит?

— Нет.

— А здесь?

Он покачал головой.

— Снимай верхнее.

Пришлось встать. Он стащил кольчугу через голову и положил её у табурета. Когда начал расстёгивать ворот, обнаружил, что два нижних шнурка завязаны незнакомым узлом. Потянул не за тот конец, затянул ещё сильнее.

Женщина протянула руку.

— Дай.

Она поддела узел тонким костяным стержнем, ослабила шнурок.

На груди и плечах было несколько старых рубцов. Марек провёл пальцем по одному, длинному, уходившему под левую руку.

— Этого не было.

Женщина посмотрела на него.

— До того, что ты помнишь?

— Да.

Она продолжила осмотр. На правом плече задержалась.

— А этот знак?

Он повернул голову, но увидел только край тёмной линии возле ключицы.

— Не знаю.

Женщина сняла с полки небольшое металлическое зеркало. Поднесла так, чтобы он мог разглядеть плечо.

На коже проступали три тонкие дуги. Их пересекала короткая черта. Под нижней дугой белел обычный рубец, но рисунок шёл поверх него, не прерываясь.

Он потёр знак. Кожа под пальцами была гладкой.

— Печать? — спросил он.

— Похоже.

— Ты знаешь какая?

— Нет.

Женщина убрала зеркало и подошла к шкафу. Достала плоский камень в проволочной оправе.

— Это покажет, осталось ли в ней что-нибудь. Сиди спокойно.

Он положил хлеб на стол.

Камень приблизился к плечу.

*Не надо.*

Марек резко отстранился. Табурет скрипнул по полу.

Женщина остановила руку.

— Больно?

Он смотрел на неё.

Голос прозвучал совсем близко. Тихий, отчётливый. Но её губы в тот момент не двигались.

— Ты что-то сказала?

— Спросила, больно ли тебе.

Он обернулся к лежавшему под стеной человеку. Тот спал, приоткрыв рот.

Женщина опустила камень.

— Закружилась голова?

— Нет. Подожди.

Она отступила к столу.

Марек прислушался. За окном кто-то катил тележку. Вода капала из неплотно закрытого крана над тазом. Спящий тяжело вздохнул.

Больше никто не заговорил.

— Продолжим? — спросила женщина.

Он посмотрел на камень в её руке. Ничего не светилось; обычная серая поверхность, по краям стёртая пальцами.

— Пока не нужно.

Она положила его на стол.

Марек медленно натянул одежду. Пальцы снова запутались в шнурках, но на этот раз он справился сам.

Он так и не понял, чей голос услышал. Однако просьба была обращена к нему — в этом он не сомневался.

Женщина завернула оставшийся хлеб в тряпицу и подала ему.

— Отдохни. Если снова станет плохо, приходи сразу.

— Что ты скажешь старшему?

— Что свежей раны на голове нет. Что ты измотан. И что осмотр мы не закончили.

Он кивнул, поднял кольчугу и вышел.

Седой ждал у лавки. Увидев его, выпрямился.

— Ну?

— Велела отдохнуть.

— Пойдём. Тебе отвели место.

— Я могу уйти?

Седой помедлил.

— Это со старшим решай.

Они пересекли двор и вошли в низкое здание возле внутренней стены. Здесь пахло пылью и старой кожей. Вдоль прохода стояли сундуки; в конце, за дощатой перегородкой, обнаружилась узкая койка с одеялом.

— Свободных помещений мало, — сказал седой. — Зато сюда до вечера никто не придёт.

Марек положил кольчугу на сундук.

— Мне нужен писарь.

— Зачем?

— Добавить несколько слов к донесению.

— Передам.

Седой повернулся к выходу.

— Подожди.

Тот остановился.

— Когда я был здесь в конце зимы… Ты со мной разговаривал?

— Да.

— Я тебя узнал?

Седой опустил взгляд.

— Не знаю. Ты велел привести узника. Я спросил, как служба. Ты повторил приказ.

Марек сел на край койки.

— Больше ничего?

— Больше ничего.

Когда шаги стихли, он некоторое время смотрел на проход между сундуками.

Потом положил хлеб рядом с собой.

— Ты здесь?

Слова прозвучали негромко, но под низким потолком их можно было расслышать от самой двери.

Он встал и выглянул в коридор. Никого. Из двора доносились удары молотка.

— Я слышал тебя у лекаря.

Ответа не было.

Он вернулся к койке, потёр лицо ладонями. Возможно, женщина была права и ему просто требовался сон. После холодной ночи, голода и всего услышанного можно было принять за голос собственную мысль.

— Зачем ты позвал писаря?

Он отнял руки от лица.

Голос был тот же. Ни со стороны двери, ни из-за стены. Слова прозвучали так ясно, будто говоривший стоял рядом, но не оставили в комнате ни малейшего эха.

— Где ты?

— Здесь. Говори тише.

Марек посмотрел на пустую койку, на пространство под ней.

— Покажись.

— Не могу.

Он медленно опустился на место.

— Это ты был у святилища?

— Да.

— Я тебя не видел.

— Ты не мог меня увидеть.

Марек сжал край одеяла.

— Ты знаешь, что со мной случилось?

На этот раз молчание длилось дольше.

— Знаю часть.

— Тогда говори.

— Сначала скажи, что ты собираешься написать.

Он почувствовал раздражение. За сегодняшний день слишком многие расспрашивали его, оставляя собственные ответы при себе.

— Сестре. Что я жив. Что ищу её и брата.

— Она знает, что ты жив.

Он застыл.

За стеной продолжали бить молотком. Три удара, пауза, ещё два.

— Откуда?

— Ты выполнял её поручения.

Он вспомнил слова седого. Двух всадников. Человека, которого пришлось подсаживать на лошадь.

— Она знала, где я?

— Да.

Марек наклонился вперёд, упёр локти в колени.

Это ещё ничего не объясняло. Если он служил ей, она должна была знать. Возможно, сестра сумела бы рассказать всё: про провал в памяти, печать, незнакомые шрамы.

— Тем более мне нужно с ней увидеться.

— Не пиши, что вспомнил жизнь до подчинения.

Он поднял голову.

— До чего?

В коридоре послышались шаги.

— Ты просил писаря? — окликнул седой.

Марек не ответил сразу.

Он сидел, глядя на проход, и ждал, что голос пояснит последнее слово. Но тот умолк.

— Да, — наконец сказал Марек. — Просил.

Писарь оказался молодым человеком с чернильным пятном на манжете. Он принёс дощечку для письма, лист и небольшой роговой пузырёк.

— Старший сказал, несколько строк.

Марек подвинулся, освобождая ему край койки.

— Донесение уже отправили?

— Ещё нет. Гонец выедет после смены караула.

Писарь устроил дощечку на коленях и обмакнул перо.

Марек посмотрел на седого, оставшегося у прохода.

— Можно без тебя?

Тот помедлил, затем вышел.

— Письмо передадут прямо ей? — спросил Марек.

— Передадут в её канцелярию. Дальше я не знаю.

Он кивнул.

Сказать, что помнит прежнюю жизнь. Спросить, почему сестра все эти годы не…

Не что? Не искала его? Но она знала, где он находился.

— Пиши.

Перо замерло над листом.

— «Я в крепости, где мы служили до моего перевода. Мне сказали, что ты в столице. Я хочу увидеть тебя и узнать, где наш брат».

Он остановился.

Писарь закончил строку.

— Ещё?

Марек ждал голоса. Тот молчал.

— «Ответь, сможешь ли ты приехать или мне следует отправиться к тебе».

Писарь прочёл написанное вслух. В этих нескольких строках всё выглядело просто: вернулся, ищет родных, ждёт ответа.

— Так?

— Так.

Ему подали перо.

Он вывел своё имя: «Марек Вейран». Последний росчерк получился резким, почти прорезал бумагу. Почерк оказался знакомым. От этого почему-то стало тяжелее.

Писарь забрал лист, сложил дощечку под мышку.

— Постарайся не уходить, пока старший тебя не отпустит. Иначе придётся следом вторую бумагу посылать.

Когда он ушёл, Марек остался сидеть с рукой на колене. На пальце блестели чернила.

— В донесении уже написано про память, — сказал он тихо. — Ты опоздал со своим предупреждением.

— Я слышал.

— И что теперь?

Ответа не было.

Он вытер палец о край тряпицы, в которую был завёрнут хлеб.

— Ты сказал: подчинение. Что это значит?

— Ты выполнял приказы, даже когда сам не хотел.

— Я служил. Мне и раньше приходилось делать то, чего я не хотел.

— Раньше ты мог отказаться.

Марек посмотрел на свои ладони.

*Я дал им слово.*

Он помнил, как произнёс это. Не выкрикнул, не попросил. Просто сказал и остался стоять по другую сторону стола.

— А потом?

— Потом этого выбора у тебя не было.

Во дворе загремела цепь. Кто-то окликнул караульных.

Марек встал и прошёл до двери. Выглянул наружу. Седой разговаривал с писарем у стены. Увидев его, повернулся.

— Что-нибудь нужно?

— Воды.

— Сейчас принесу.

Он вернулся к койке.

— Кто меня подчинил?

— Это сделали силой того, кому служит твоя сестра.

Марек долго молчал.

— Она знала?

— Знала, что ты подчинён.

Он медленно сел.

Сестра у окна. Её спина. Он ждал, когда она обернётся.

Воспоминание заканчивалось на том же месте, сколько бы он ни пытался удержать его.

— Почему я должен тебе верить?

— Не должен.

Ответ прозвучал сразу.

Марек поднял голову.

— Тогда откуда ты всё это знаешь?

— Я был с тобой.

— Всё это время?

— Да.

Он ощутил собственное дыхание — слишком частое, неглубокое. Попытался сделать медленный вдох.

— Где ты сейчас?

— Внутри тебя.

Его ладонь легла на грудь.

Под тканью билось сердце. Больше он ничего не чувствовал.

— Ты заставлял меня выполнять приказы?

Голос ответил не сразу.

— Я передавал их тебе.

Марек отдёрнул руку.

Несколько мгновений он смотрел на неё, словно ожидал увидеть след чужого прикосновения.

— Не говори со мной.

Голос умолк.

Седой принёс воду, поставил кувшин возле койки. Спросил, не позвать ли лекаря. Марек покачал головой и дождался, пока тот уйдёт.

Он поднял правую руку. Разжал пальцы, медленно сжал их снова. Опустил ладонь на колено.

Никто ему этого не велел.

Он повторил движение.

Потом взял кувшин и выпил. Вода пролилась на подбородок, но он не стал вытирать её сразу. Сидел, удерживая тяжёлый сосуд обеими руками.

Голос больше не прозвучал.

Глава 2. Принял живым

Во дворе сменился караул.

Марек узнал звуки раньше, чем понял, сколько просидел на койке: шаги нескольких человек, короткие команды, стук древков о камень. Потом загремела цепь ворот.

Он поставил кувшин и вышел из-за перегородки.

В конце прохода была приоткрыта дверь. Через неё он увидел всадника. Писарь стоял рядом и подавал ему кожаную сумку.

Гонец.

Марек сделал шаг к выходу, но остановился.

Можно было попросить вернуть письмо. Однако донесение старшего осталось бы в сумке. И он сам хотел, чтобы сестра ответила.

Всадник поправил ремень на плече и направил лошадь к воротам.

Марек дождался, пока стихнет цокот копыт, затем вернулся к койке.

— Ты можешь сейчас заставить меня что-нибудь сделать?

Голос ответил не сразу:

— Нет.

— А раньше мог?

— Раньше через меня приходили приказы.

— Я спрашиваю о тебе.

— Собственных приказов я тебе не отдавал.

Марек сел.

— Это не ответ.

Помолчав, голос произнёс:

— Пока связь действовала, я мог передать приказ так, чтобы ты подчинился. Теперь связи нет.

Он посмотрел на свою руку. На ногтях ещё оставалась грязь после переправы.

— Почему?

— Я разорвал её у святилища.

— Значит, мог это сделать.

— Там — смог.

— А до этого?

— Не мог.

Марек стиснул пальцы. Ответы были короткими, словно собеседник отмерял каждое слово.

— Десять лет?

Голос молчал.

— Ты был внутри меня десять лет?

— Да.

Он встал. Подошёл к сундуку, на котором лежала кольчуга. Поправил свесившийся рукав, хотя тот ничему не мешал.

— Что я делал?

— Выполнял поручения.

— Какие?

— Сопровождал людей. Забирал тех, кого велели привезти. Участвовал в облавах.

Марек продолжал держать кольчужный рукав.

— Убивал?

— Да.

Кольца выскользнули из пальцев и со звоном легли на крышку.

Он повернулся к пустой койке.

— Кого?

— Я не всегда знал их имена.

Ему захотелось ударить говорившего. Схватить, заставить смотреть на него, пока отвечает.

Но перед ним были только одеяло, кувшин и недоеденный хлеб.

— А узник, которого я забрал зимой?

— Мы отвезли его в столицу.

— Он доехал живым?

— Да.

— Что было потом?

— Его увели. Мы уехали на следующий день.

Марек опустился на койку. В памяти опять возник сапог, скользящий по камню. Он попытался удержать образ, увидеть лицо человека, но ничего не получилось.

— Почему ты освободил меня?

— Меня собирались забрать.

— Куда?

— Туда, откуда я бы уже не вернулся.

— Кто?

— Тот, чью волю я передавал.

Марек некоторое время смотрел в пол.

— Ты спасался.

— Да.

Он ожидал оправданий. Рассказа о том, что другого выхода не было, что всё делалось ради него. Вместо этого услышал согласие.

Легче не стало.

— А лекарь? Ты испугался её камня?

— Она могла заметить меня.

— И ты решил помешать.

— Я попросил тебя остановиться.

Марек вспомнил, как отстранился от её руки. Женщина спросила, продолжать ли осмотр. Он сам сказал, что не нужно.

Теперь этот ответ злил его.

— Я ещё решу, возвращаться ли к ней.

— Знаю.

За дверью раздались шаги. На этот раз Марек узнал походку седого.

Тот остановился у перегородки.

— Старший тебя ждёт.

Марек поднялся и взял кольчугу.

— Меч отдаст?

— Сам у него спросишь.

Он продел руки в рукава. Кольца зацепились за ворот; пришлось поправить ткань, прежде чем кольчуга легла на плечи.

Седой ждал, отвернувшись к проходу.

Марек посмотрел ему в спину. Этот человек видел, как он забирал беспомощного узника. И всё же принёс ему хлеб, воду, нашёл место для отдыха.

— Тот человек из третьей камеры, — сказал Марек. — Здесь осталось что-нибудь о нём? Запись, имя?

Седой обернулся.

— Должно остаться.

— Я хочу узнать.

Седой задержал на нём взгляд.

— Спрошу у писаря. Пойдём.

Во дворе пришлось посторониться: двое солдат несли длинную скамью. Марек прижался к стене, пропуская их, и заметил, что седой ждёт его в нескольких шагах. Не торопит. Но и вперёд не уходит.

У караульной будки тот остановился.

— Я про узника спрашивать пойду. Ты здесь побудь.

Дверь была открыта. Старший сидел за столом; меч в ножнах лежал у стены, за его спиной.

— Садись.

Марек опустился на скамью. На этот раз он не стал спрашивать об оружии.

— Лекарь говорит, тебе нужен сон, — сказал старший. — Место до утра оставим за тобой. Еду получишь с караулом.

— А утром?

— Утром посмотрим, как ты будешь себя чувствовать.

Старший отложил перо.

— Мне нужно знать, кого искать у святилища. Ты пришёл оттуда в крови. Говоришь, не своей. Был рядом ещё кто-нибудь?

Марек провёл ладонью по колену.

— Когда очнулся, никого не видел.

— Следы? Лошади? Чьи-нибудь вещи?

Он попытался вспомнить, куда смотрел, поднявшись с земли. Тогда ему хотелось понять, где он находится. Он проверял себя, одежду, оружие. О том, что рядом мог лежать человек, не подумал.

— Не искал.

Старший кивнул и придвинул лист.

— Покажешь дорогу. На бумаге, сколько помнишь.

Он подал перо, но Марек не взял его.

— Сначала об одном спрошу.

— Спрашивай.

— Зимой я привёз приказ забрать узника. Он сохранился?

Старший посмотрел на него внимательнее.

— Вспомнил что-то?

— Мне рассказали.

— Кто?

Марек кивнул на дверь.

— Тот, кто меня узнал. Говорит, человека пришлось подсаживать на лошадь.

— Запись о выдаче должна быть.

— Я хочу её увидеть.

Старший помолчал.

— Зачем?

Он мог сказать, что надеется что-нибудь вспомнить. Это было бы правдой, но не всей.

— Я даже имени его не знаю.

Со двора донёсся окрик. Старший повернулся к двери, выслушал ответ караульного и снова посмотрел на Марека.

— Здесь содержат разных людей. Ты пока не знаешь, за что он сидел.

— Поэтому и прошу запись.

Вошёл седой. В руках у него ничего не было.

— Писарь ищет, — сказал он с порога. — За ту зиму отдельно убрано.

Старший указал ему на скамью у двери.

— Подожди здесь.

Марек наконец взял перо. Нарисовал изгиб дороги, переправу, развилку перед обвалом. Здесь пришлось остановиться: он обозначил крепость слишком близко, и для обходной дороги уже не оставалось места.

— На обороте продолжи, — сказал старший.

Марек перевернул лист.

Пока он объяснял путь, седой молча сидел у двери. Потом спросил:

— Имя узнаешь — что делать будешь?

Перо остановилось.

«Мы отвезли его в столицу».

Так сказал голос. Больше никаких подтверждений у него не было.

— Попробую выяснить, куда его увезли.

— Ты же сам его увёз.

— Знаю.

Седой опустил глаза. Марек дождался, не добавит ли он чего-нибудь, затем вернулся к рисунку.

Пальцы уже болели от того, как крепко он держал перо.

Писарь вернулся, когда Марек уже отложил перо.

Он нёс книгу в потёртой кожаной обложке, заложив палец между страницами. На столе не хватало места; старший убрал рисунок, и писарь положил книгу перед ним.

— Нашёл выдачу. Самого распоряжения здесь нет.

— Читай.

— Орен, переписчик. Содержался в третьей камере. Передан Мареку Вейрану для доставки в столицу.

Марек придвинулся к столу.

— Фамилия?

— Не указана.

— За что его взяли?

Писарь провёл пальцем по строке, затем вернулся на страницу назад.

— Здесь только приём и выдача. Основание должно быть в другой книге.

— Посмотри, — сказал старший.

Писарь начал закрывать обложку.

— Подожди.

Марек протянул руку, но остановился у края стола.

— Можно?

Старший развернул книгу к нему.

Почерк был мелким, тесным. Несколько записей заполняли страницу почти до нижнего края. Возле последней стояла подпись.

Марек узнал её сразу.

Тот же нажим, те же соединённые буквы, что в письме Реннаре. Только здесь последняя черта легла ровно.

Подпись стояла под словами: «Принял живым».

Он прочёл их ещё раз.

— Это ты расписался, — сказал седой.

— Вижу.

За спиной писаря кто-то прошёл по мосту. Доски прогнулись и скрипнули. Марек держал ладонь на краю страницы, боясь, что книгу сейчас заберут.

— Он сам мог идти?

Седой посмотрел на старшего.

— Отвечай, — сказал тот.

— Медленно. На лестнице я его поддерживал.

— Ранен был?

— Не знаю. Долго сидел внизу. Когда вывели на свет, глаза закрывал.

Марек поднял голову.

— Он что-нибудь говорил?

— Воды попросил.

— Дали?

— Я принёс.

— А я?

Седой потёр большим пальцем шов на рукаве.

— Ты ждал у лошадей.

Марек снова посмотрел на подпись. Он пытался представить себя во дворе: стоит рядом с конём, смотрит, как поят человека. Торопит их? Отворачивается? Проверяет ремни?

Вспомнить не получалось.

— Больше ничего? — спросил он.

— У меня — нет. С тобой он потом говорил. Когда я отошёл.

Марек прислушался к голосу внутри себя, но тот молчал.

Старший накрыл ладонью соседнюю страницу.

— Остальные записи тебя не касаются.

— Мне нужна копия этой.

— Зачем?

— Чтобы было с чем спрашивать в столице. Имя, когда забрал, куда должен был доставить.

— Ты туда собрался?

Марек помедлил.

— Сначала дождусь ответа сестры.

Старший некоторое время смотрел на него, затем кивнул писарю.

— Перепиши эту запись. И найди, за что его держали.

Писарь осторожно вытянул книгу из-под руки Марека. На коже остался серый след от пыли.

— Меч пока побудет у меня, — добавил старший. — Если понадобится выйти за ворота, придёшь сюда.

Марек посмотрел на ножны у стены. Спорить сейчас означало задержать писаря ещё на несколько минут.

— Хорошо.

Он поднялся и вышел вслед за седым.

У стены тот остановился, пропуская людей с пустой тележкой. Марек остался рядом.

— Спасибо, что дал ему воды.

Седой нахмурился.

— Он попросил.

Тележка прогрохотала мимо. Они пошли дальше.

Марек ждал, пока между ними окажется несколько шагов, потом тихо произнёс:

— Ты слышал имя.

— Да.

— Что Орен сказал мне у лошадей?

Голос ответил после паузы:

— Попросил не связывать ему руки за спиной. У него болело плечо.

Марек остановился.

— И что я сделал?

— Велел связать спереди.

Седой обернулся. Марек качнул головой и пошёл за ним, придерживая ладонью кольчугу у пояса.

У двери в помещение с сундуками седой остановился.

— Поспи хоть немного. Я скажу, чтобы тебя не трогали.

Марек кивнул, но внутрь не пошёл.

Через двор была видна лавка у лекарской. На ней сидел солдат, прижимая к груди перевязанную руку. Женщина вышла к нему, поправила край повязки и что-то сказала. Солдат поднялся.

— Мне сначала туда.

Седой проследил за его взглядом.

— Плохо?

— Надо кое-что спросить.

На этот раз он не стал его сопровождать.

***

Женщина собирала со стола обрезки ткани. Увидев Марека, отложила их.

— Что случилось?

Он остался у порога.

— Тот камень. Что ты собиралась проверить?

Она посмотрела на его плечо, скрытое кольчугой.

— Есть ли сила в знаке. Я уже говорила.

— А если есть?

— Тогда решать, что делать дальше. Сам знак мне незнаком.

На столе стоял таз с мутной водой. Камня рядом не было.

— Ты сможешь убрать его?

— Сейчас я даже не знаю, нужно ли его убирать.

Марек перевёл взгляд на шкаф.

— А проверить можно так, чтобы ничего не изменить?

Женщина вытерла руки.

— Обычно я только смотрю, отзывается ли камень. Но обещать тебе, что с неизвестной печатью ничего не случится, не стану.

Он ожидал другого ответа. Хотел вернуться, сесть на табурет и наконец узнать что-нибудь наверняка.

— Давай позже, — сказал он.

Женщина кивнула.

Когда Марек повернулся к двери, она спросила:

— Ты спал?

— Ещё нет.

— Тогда начни с этого.

Во дворе светило солнце. Он постоял под навесом, пока глаза привыкали к свету, затем пересёк двор.

Голос молчал.

***

За перегородкой всё осталось как прежде: хлеб в тряпице, кувшин, смятое одеяло. Марек снял кольчугу. Она зацепилась за локоть, и несколько мгновений он стоял, согнувшись, с тканью перед лицом. Выругался, высвободил руку и опустил кольчугу на сундук.

В дверь заглянул седой.

— Воды принести?

— Есть.

Тот заметил снятое снаряжение.

— Ну и ложись.

— Писарь если придёт…

— Разбужу.

Марек сел на койку и стянул сапоги. На пятке чулок присох к ссадине. Он смочил ткань водой и терпеливо отделил от кожи.

Седой ушёл. В проходе ещё слышались его шаги, потом скрипнула наружная дверь.

— Ты мог предупредить меня, — сказал Марек.

— О чём?

— Что она не знает, как подействует камень.

— Я тоже не знаю.

Он положил мокрый чулок на край сундука.

— Но боишься.

— Да.

Марек прислонился спиной к перегородке. Доски были тёплыми со стороны двора.

Он мог рассказать женщине всё. О голосе, приказах, десяти годах. Она хотя бы поняла бы, что ищет.

А если после этого она позовёт старшего?

Марек потянул одеяло на себя.

— Когда проснусь, расскажешь про дорогу в столицу. Про Орена. Всё, что помнишь.

— Хорошо.

— Не только то, о чём я спрошу.

Ответа пришлось подождать.

— Хорошо.

Он лёг на бок. За стеной разговаривали, кто-то передвигал тяжёлый сундук. Обычные звуки гарнизона, в котором ему когда-то удавалось спать даже перед сменой караула.

Марек закрыл глаза.

Ладонь легла на пустое место возле койки, где обычно стоял меч. Он нащупал край одеяла и сжал его.

Просить вернуть оружие нужно было до того, как он вышел из будки.

Эта мысль повторилась ещё раз, уже без слов.

Потом он уснул.

***

Разбудил его стук по перегородке.

Марек сел слишком быстро. Боль потянула шею; он поморщился и только тогда разглядел писаря.

— Ты просил копию.

За его плечом стоял седой.

— Я же говорил, разбужу.

Марек опустил ноги на пол. Свет в проходе стал косым, на досках лежала длинная тень от дверного косяка.

Писарь протянул сложенный лист.

— За что держали, не нашёл. Книга есть, но там ссылка на распоряжение. Самого распоряжения в связке нет.

Марек развернул бумагу. Орен. Переписчик. Его собственное имя — чужим почерком.

Ниже шла ещё одна строка.

— Это что?

— Из расходной книги. Решил добавить: ты спрашивал, куда его увезли.

«На троих конных и одного ведомого. Сухой припас на четверо суток. Следование через Сторожевой Зуб».

Марек перечитал название.

— До столицы четыре дня?

— Припас выдали на четыре дня. Сколько вы ехали, я не знаю.

— А этот Зуб где?

Писарь оглянулся на седого.

— По старой дороге, — ответил тот. — За верхними выработками. Пост на скале.

— Он по пути в столицу?

— Если через него идти — по пути. С большой дороги придётся свернуть.

Марек сложил лист.

— Спасибо.

Писарь кивнул и ушёл. Седой задержался.

— Еду скоро дадут. Не проспи теперь до утра.

Когда дверь закрылась, Марек снова развернул бумагу.

— Ты собирался рассказать об этом месте?

— Мы там останавливались.

— Зачем?

— Ждали, пока расчистят дорогу после обвала.

— Сколько?

— Две ночи.

Марек разгладил сгиб большим пальцем.

— И всё это время Орен был с нами?

— Да.

Он ждал продолжения. Голос молчал.

— Начни с ворот, — сказал Марек. — Как выехали отсюда. Дальше — по порядку.

***

Когда во дворе позвали на еду, он уже знал о смене лошадей, сломанной подкове и ночлеге в нижнем помещении поста. Голос помнил, что Орен почти не ел сушёного мяса и размачивал хлеб в воде. Не помнил имени человека, который открыл им ворота.

Или не называл.

Марек убрал копию под сложенный плащ и обулся.

Котёл вынесли к пекарне. Он получил миску, кусок хлеба и место на конце скамьи. Горячую похлёбку пришлось есть медленно. Рядом двое солдат спорили о лопнувшей подпруге; напротив человек с забинтованной рукой безуспешно пытался разломить хлеб.

Марек подвинул к нему свою миску, освободил руки и разломил чужую порцию.

— Спасибо.

Тот принял куски левой рукой.

Лекарь подошла, когда Марек доедал. Поставила возле раненого кружку.

— После еды выпьешь всё. И повязку сам не снимай.

Марек поднял голову.

— Ты знаешь пост Сторожевой Зуб?

— Знаю. А что?

— Ищу человека, который там служил зимой.

Женщина села на освободившийся край скамьи.

— Там больше не служат. Гарнизон вывели весной.

— Совсем пустой?

— Я там с тех пор не была.

Она посмотрела на его миску.

— Зачем тебе тот человек?

— Мог видеть узника, которого везли в столицу.

— Тогда спрашивай у старшего. Людей с поста переводили через крепость.

Марек кивнул и собрал хлебом остатки похлёбки.

Женщина не уходила.

— Если всё-таки соберёшься туда, у меня есть просьба.

Он отложил хлеб.

— Какая?

— При посте была перевязочная. В нижней кладовой остался медный перегонник. Две части, соединяются широким кольцом. Его не взяли при выводе: не хватило места на телегах.

— И с весны никто не забрал?

— Дважды просила прислать с обозом. Обозы теперь ходят другой дорогой.

Она постучала ногтем по кружке раненого.

— Мой треснул у шва. Пока кипячу отвары в котле, но не всё можно приготовить так.

— Насколько он тяжёлый?

— Пустой донесёшь. Если не помят и крышка на месте, дам восемь медных. И соберу в дорогу чистую ткань, мазь для ног и сухой сбор.

Три монеты в кошеле Марек уже пересчитывал. Их надолго не хватит.

— Где искать кладовую?

— За перевязочной, вниз по лестнице. На двери вырезан круг с тремя короткими чертами. Но сперва получи разрешение выйти. Я тебя из-под караула никуда не посылаю.

Она поднялась.

— Скажи старшему, что это для Сельвы. Он знает про перегонник.

Марек повторил имя про себя.

— А дорога?

— До верхней выработки ходят за камнем. Дальше спросишь у возчиков. И сходи ко мне перед выходом — пятку перевяжу.

Сельва забрала пустую кружку и пошла к лекарской.

Марек остался за столом. Восемь медных, припасы и заброшенный пост, где он провёл две ночи, которых не помнил.

Нужно было узнать, что осталось от гарнизона. Получить меч. Найти того, кто покажет дорогу.

Он доел хлеб и поднялся.

***

К вечеру меч вернули.

Старший сам вынес его из будки и положил на стол. Марек потянулся к ножнам, но тот придержал их ладонью.

— Сельва сказала, зачем ты идёшь. Завтра выйдешь с возчиками. К следующему вечеру жду обратно.

— А если задержусь?

— Передашь с кем-нибудь. Я должен знать, где искать человека, о котором отправил донесение.

Он убрал руку.

Марек надел перевязь. Ножны заняли привычное место у бедра; пальцы легли на рукоять раньше, чем он успел опустить руку.

— Люди с поста здесь остались?

— Нет. Часть ушла на юг, остальных отправили к столице. Список перевода посмотрим. Сразу не обещаю.

Марек кивнул.

Уже у двери старший окликнул его:

— Если найдёшь что-нибудь из гарнизонного имущества, принеси. Особенно бумаги. Что можно отдать тебе — решим здесь.

***

С мешком оказалось сложнее.

Свой запасной седой отдавать не захотел: в нём лежали зимние вещи. Зато отвёл Марека к человеку, который чинил обувь под навесом у конюшни.

Тот сидел на низком табурете, зажав сапог между коленями. На доске перед ним лежали обрезки кожи, нож и маленький горшок с тёмной массой.

— Эдрик, есть во что две медные посудины завернуть?

Сапожник не поднял головы.

— Размером с кружку или с тебя?

Марек показал руками приблизительно.

— Мешок нужен. Донести от Зуба.

Эдрик протянул руку под лавку и вытащил сложенную грубую ткань.

— Этот бери. Только дно сначала зашей.

Он расправил мешок. В нижнем углу расходился шов.

Марек присел рядом.

— Дашь иглу?

Сапожник посмотрел на него, затем на седого.

— Зашью сам. Ты мне пока эту полосу разрежь.

Он положил на доску широкий кожаный обрезок, провёл по нему ногтем вдоль линейки.

Марек взял нож.

— Не на весу. К доске прижми.

Первый разрез ушёл в сторону. Эдрик забрал испорченный конец, молча отметил линию заново.

Со второй попытки получилось.

Пока сапожник стягивал шов мешка, Марек нарезал ещё две полосы. На одной стороне кожи остались старые отверстия под пряжку.

— Под лямку подложишь, — сказал Эдрик. — Медь далеко нести. Плечо сотрёшь.

Седой ушёл к конюшне. Изнутри донёсся его голос, затем сердитое фырканье лошади.

Эдрик вытянул иглу, осмотрел острие и потёр его о кусочек камня.

— Если у Зуба в обозном сарае уцелели ящики, загляни. У меня там инструмент пропал при переводе.

— Что искать?

— Шило. Короткое, гнутое. Рукоять из чёрной кости, в боку просверлена дырка под ремешок.

Марек посмотрел на инструменты возле горшка.

— У тебя же есть.

— Прямое. Им внутрь сапога не подлезешь. Я тем швы у носка брал.

Эдрик показал согнутым пальцем, как проходило острие.

— Делал себе под руку. Кузнец здесь повторить пытался — перекалил, сломалось. Потом ему стало некогда.

— В сарае оставил?

— В ящике вместе с колодками. Ящик до крепости дошёл. Шило — нет. Могло выпасть, могли раньше забрать. Найдёшь — принеси. Не найдёшь — не копай там до ночи из-за железки.

Он закончил шов, дёрнул ткань в обе стороны и передал мешок Мареку.

— Сколько?

— За дырку? Полосы ты нарезал. Мешок вернёшь.

Марек сложил ткань.

— Чёрная кость, дырка сбоку.

— И острие гнутое. Осторожнее, если нащупаешь в мусоре.

***

Перед тем как лечь, Марек разложил вещи на сундуке.

Огниво и трут остались в поясной сумке. Копию записи он завернул в сухой край тряпицы, отдельно от хлеба. Мешок проверил ещё раз, потянув за новый шов. Кожаную полосу продел под ремень, чтобы не забыть утром.

Меч поставил у койки.

Снаружи закрывали ставни конюшни. Возчики обещали выйти, как только откроют ворота. До выработки его соглашались подвезти на пустой телеге; дальше предстояло идти пешком.

Марек лёг, оставив сапоги рядом.

Он перебрал в памяти всё, что нужно было сделать утром: зайти к Сельве, взять воду, забрать кольчугу с сундука.

Потом вспомнил шило.

Маленькая вещь с чёрной рукоятью. Эдрик говорил о ней с такой досадой, словно потерял её вчера.

Марек подумал, что сам прежде тоже мог иметь такую вещь — удобную, привычную, которую берег годами.

Из того, что было сейчас при нём, он помнил только меч.

Он протянул руку и коснулся навершия.

Глава 3. Сторожевой Зуб

Тележное колесо загрохотало по камням ещё до рассвета.

Марек открыл глаза и не сразу вспомнил, почему меч стоит у койки. Потом ладонь нащупала холодное навершие, и тесная будка вернулась на место: сундук, сапоги, полоска серого света под дверью.

Во дворе фыркнула лошадь. Кто-то ругнулся вполголоса, натягивая ремень.

Марек сел, сунул ноги в сапоги и поморщился. Пятка напомнила о себе сразу, будто за ночь успела воспалиться. Он поднял кольчугу с сундука. Железные кольца тихо зашуршали, ложась на рубаху. От этого звука ему стало спокойнее, хотя тяжесть на плечах была знакома только телу, не памяти.

Копию записи он проверил дважды. Лист остался сухим в тряпице; хлеб не раскрошился на сгибах. Три монеты звякнули в кошеле, когда Марек затягивал пояс. Обломок воска лежал рядом с ними — тёмный, с вдавленной неровностью, которую он никак не мог вспомнить.

Мешок Эдрика он свернул и перекинул через плечо. Кожаную полосу подложил под лямку, как велел сапожник. Пока мешок был почти пуст, подкладка казалась ненужной. Марек всё равно поправил её так, чтобы край не тёр шею.

У лекарской уже горел огонь. Сельва сидела у стола, держа над паром узкую полоску ткани. От воды пахло горькой корой и чем-то пряным, сухим.

— Рано, — сказала она, не оборачиваясь.

— Возчики тоже.

— У возчиков камень сам к воротам не придёт.

Она указала на табурет. Марек сел и стянул сапог.

Сельва осмотрела ссадину, не задавая лишних вопросов. Потом промыла её тёплой водой. Марек сжал край сиденья, когда щипнуло, но ноги не отдёрнул.

— До Зуба дойдёшь, если не будешь гнаться за телегой, — сказала она. — На подъёмах ослабляй ремень. На спуске подтягивай.

— Я помню.

Слова вырвались прежде, чем он успел подумать.

Сельва подняла на него глаза.

— Хорошо. Значит, хоть что-то помнишь.

Она наложила мазь, пахнущую дымом и мятой, и обмотала пятку чистой полосой. Повязку закрепила двумя ровными узлами.

— Не мочи. Если вернёшься с перегонником, зайдёшь сюда раньше, чем к старшему.

— Если найду целый.

— Если не найдёшь, всё равно зайди. Я не беру плату за то, что ты дошёл до поста.

Марек кивнул. У двери стоял глиняный кувшин с узким горлом. Он наполнил свою флягу, закрутил пробку и уже взялся за ручку, когда Сельва окликнула его:

— Медь не клади в мешок без тряпок. Звенеть будет на каждом шаге.

— Я понял.

— И не ходи по нижней лестнице, если сверху сыплется известь. Сначала посмотри.

Она сказала это так, словно напоминала, где лежат бинты. Марек не стал спрашивать, почему именно лестница. Ей было виднее, что оставляют в пустых постах.

У ворот его ждали две телеги. Одна уже была нагружена неровными серыми плитами; вторая шла пустой, только на дне валялись верёвка и железный крюк. Возле неё стояла коренастая женщина в стёганой куртке. Она проверяла подпругу у гнедой лошади.

— Это ты к Зубу? — спросила она.

— Я.

— Садись с краю. Ногу не свешивай, когда пойдём по косогору.

Марек забрался на доски.

— Марек.

— Тава.

Второй возчик, худой парень с перевязанным запястьем, только кивнул с передней телеги. Старший караула стоял у ворот, завернувшись в плащ. Он посмотрел на меч Марека, на мешок, на перевязанную ногу.

— До вечера дня четыре, — сказал он. — Или передай с людьми, что задержался.

— Передам.

Ворота раскрылись. За ними лежала дорога, которую Марек вчера видел лишь из-за стен: бледная, в колеях, с чёрными лужами у обочины. Телега качнулась, и крепость поплыла назад.

До выработки ехали молча. Тава понукала лошадь коротким свистом и иногда наклонялась, чтобы проверить колесо. Слева склон поднимался уступами; между камней торчали кусты ржавницы — с узкими красноватыми листьями, жёсткими, как стружка. Ветер гнал по ним пыль.

Марек держался за борт. Пятка болела глухо, но повязка не резала кожу. Через какое-то время он перестал ждать, что за каждым поворотом увидит знакомое место. Десять лет могли стереть дорогу не хуже обвала.

— На Зубе правда никого нет? — спросил он.

Тава повела плечом.

— Людей не видела с весны. Но следы у дороги бывают.

— Каких?

— Человеческих. Телеги иногда идут к старому мосту, хоть там и нечего брать. Может, охотники. Может, кто-то из переведённых возвращался за своим добром.

— Ты туда не ходила?

— Мне за камень платят, не за пустые стены.

Это был честный ответ. Марек больше не спрашивал.

Когда телеги остановились у выработки, солнце уже поднялось над дальним хребтом. Каменная стена, под которой он ночевал в первую ночь, показалась меньше, чем запомнилась. Просевший навес всё ещё держался на трёх столбах. У старого очага лежали мокрые листья серолиста, принесённые ветром откуда-то снизу.

Тава спрыгнула на землю.

— Нам вверх. Тебе — по той тропе, мимо отвала. Дойдёшь до расселины, держись правой стены. Левую размыло.

Она показала кнутовищем. За отвалом тропа исчезала между двух зубчатых скал.

— А потом?

— Потом увидишь сам.

Марек затянул ремень мешка, проверил флягу и сошёл с телеги. Пальцы привычно легли на рукоять меча. Он не вытащил его.

— Спасибо за дорогу, Тава.

— Вернёшься — скажешь, стоит ли там искать ещё что-нибудь, кроме сквозняка.

Телеги тронулись к выработке. Марек дождался, пока стук колёс заглохнет под каменным навесом, и пошёл к отвалу.

Тропа сперва шла ровно. Потом сузилась, прижалась к склону и повела вверх. Ржавница цеплялась за край плаща, оставляя на ткани сухие красные чешуйки. Марек стряхивал их на ходу.

У расселины ветер стал холоднее. Правая стена была исполосована старой водой, и в одном месте из трещины торчала тонкая белёсая трава. Марек вспомнил слова Сельвы, остановился и посмотрел под ноги. Земля у левой стены осела вместе с несколькими камнями; дальше виднелась пустота.

Он пошёл справа.

За расселиной склон оборвался. Внизу лежала дорога — узкая, серпом огибавшая чёрный уступ. А над ней, на отдельной скале, стоял Сторожевой Зуб.

Пост был ближе, чем казался с крепости, и всё же до него оставалось много ходьбы. Квадратная башня темнела на вершине. Одну стену надломило от крыши до самого основания; возле ворот белел край старого частокола.

Марек достал из-за пазухи копию записи.

«Следование через Сторожевой Зуб».

Бумага зашуршала на ветру. Он сложил её обратно и начал спускаться.

***

Дорога до поста заняла дольше, чем Марек рассчитывал. Сверху она казалась ровной, но каждый поворот упирался то в осыпь, то в камень, который приходилось обходить по самому краю. К полудню солнце легло на затылок. Он остановился в тени выступа, отпил воды и подтянул ремень на сапоге.

Повязка держалась. Боль осталась, но теперь не вела ногу за собой.

У подножия скалы дорога раздваивалась. Широкая колея уходила дальше, к старому мосту, о котором говорила Тава. К посту вела узкая полоса утоптанной земли между валунами.

Марек присел возле неё.

Следы были не старые. Две пары сапог, одна тяжёлая, другая легче. Дожди их не размыли, по краям ещё лежала осыпавшаяся сухая пыль. Кто-то поднимался к воротам и спускался обратно. Никаких следов телеги не было.

Он провёл пальцем по отпечатку каблука. Знакомого рисунка не узнал.

— Ты помнишь, кто ходил здесь зимой?

Голос ответил не сразу.

— Нет.

Марек выпрямился.

— Или не скажешь?

— Не помню.

Он не стал спорить. Вопрос сам по себе ничего не менял: нынешние следы не могли остаться от зимнего конвоя.

Дальше Марек шёл медленнее. Меч вынул из ножен, но держал остриём вниз. Ворота поста оказались прикрыты, а не заперты. Одна створка повисла на нижней петле; вторую кто-то недавно притянул к ней и обвязал верёвкой вокруг остатка частокола.

Марек остановился перед щелью.

— Есть кто?

Ответа не было.

Он подождал, прислушиваясь. Ветер проходил через пустые бойницы. Где-то выше сорвалась мелкая галька и застучала по склону. Больше ничего.

Верёвка была потёрта, но не сгнила. Он коснулся её концом меча. Узел затянули просто, наспех, и Марек мог бы распустить его одной рукой.

— Я вхожу, — сказал он громче. — Мне нужен старый лекарский перегонник. Чужого не беру.

Слова прозвучали глупо среди пустых стен. Всё же он произнёс их. Если кто-то прятался внутри, пусть знает, зачем пришёл человек с мечом.

Марек развязал узел и оттолкнул створку.

За воротами был маленький двор. Колодезный сруб провалился внутрь, и из тёмной ямы тянуло холодом. У дальней стены стояла башня; к ней примыкало низкое каменное здание с проваленной крышей. На крыльце лежала охапка сухих веток, перевязанная бечёвкой.

Не прошлогодняя. Кора на срезах ещё не побелела.

Марек оглядел двор. Следы вели к крыльцу и обрывались у двери. Второй ряд выходил из-за башни, но там камни были слишком сухими, чтобы различить подошву.

Он подошёл к веткам. Внизу торчал плоский глиняный черепок. На нём темнела засохшая кашица с запахом жжёного лука и соли.

Кто-то здесь готовил.

Марек поднял голову к башне. В проломе стены ворохнулась серая ткань. Он вскинул меч.

Из темноты вылетела птица с длинными белыми крыльями. Она ударилась о край камня, выровнялась и ушла вниз, вдоль скалы.

Марек медленно опустил руку.

Дверь низкого здания была закрыта. На ней ещё различался вырезанный круг с тремя короткими чертами.

Он нашёл кладовую.

Марек вложил меч в ножны и взялся за железное кольцо. Дверь не подалась.

Он нажал плечом. Изнутри что-то царапнуло каменный пол, потом задвижка сдалась с сухим треском. На пороге лежал обломок доски: им подпирали дверь, когда находились внутри.

В комнате пахло сырой известью, золой и старой медью. Свет падал через узкое окно под самым потолком. На полках стояли пустые банки, треснувшие кружки, деревянный ящик без крышки. У дальней стены чернел спуск вниз.

Марек присел возле ящика. В щели между досками виднелись клочья сгнившей пакли. Он разгреб их кончиком ножа и нашёл только ржавый крюк для котла. Ни чёрной костяной рукояти, ни согнутого острия.

— Не торопись, — сказал голос.

— Я и не тороплюсь.

— Здесь раньше хранили не только посуду.

Марек посмотрел на тёмную лестницу.

— Что ещё?

— Не помню.

Он усмехнулся без веселья.

Возле спуска была прибита железная планка. Когда-то к ней крепили дверцу, но сама дверца лежала сбоку, расколотая надвое. На стене над ней сохранились слова, выведенные углём крупной рукой:

«После третьего колокола огня у входа не держать».

Ни подписи, ни даты.

Марек провёл пальцем под буквами. Уголь испачкал кожу не сразу; надпись была старая. Ниже кто-то позже нацарапал ножом три короткие черты и перечеркнул их одной длинной.

Снаружи стукнула створка ворот. Он выпрямился и вытащил меч.

Во двор никто не вошёл. Ветер оттолкнул плохо привязанную верёвку, и та билась о частокол.

Марек подождал у двери, пока сердце перестало толкаться в горле. Потом вернулся к лестнице.

Первый пролёт сохранился. На шестой ступени лежал свежий огарок свечи, затоптанный в щель между камнями. Его оставили недавно — воск ещё не посерел от пыли. Ниже было темно.

Марек достал огниво, но не ударил.

«Огня у входа не держать» не значило «огня не держать вовсе». И всё же он не знал, кто написал это и чего боялся. Внутри мог быть перегонник. Мог лежать ящик Эдрика. Мог сидеть человек, который обвязывал ворота верёвкой.

Марек убрал огниво в сумку.

Сначала нужно было осмотреть двор и башню. Потом — решить, сколько света он готов отнести под землю.

Он поставил обломок доски обратно к двери и вышел наружу, не закрывая её до конца.

У башни Марек остановился. Отсюда были видны ворота, дверь кладовой и узкий проход вдоль задней стены. Если кто-то вернётся с дороги, мимо него не пройдёт.

Вход в башню оставался открытым. Марек заглянул за косяк, потом переступил порог.

Две каменные лавки тянулись вдоль стен. Между ними стоял стол без одной ножки, прислонённый к холодному очагу. Над головой сохранился потолок; через щели сыпалась мелкая труха. Лестница на верхний этаж обрывалась после поворота.

— Здесь? — спросил Марек.

— Да. У дальней стены.

Он посмотрел на лавку.

На ней можно было лечь, если поджать ноги. Камень у стены был тёмным от копоти, у края — гладким, вытертым одеждой. Марек провёл по нему ладонью. Ни лица, ни голоса Орена это не вернуло.

— Он спал?

— В первую ночь сидел. Прислонился к стене.

Марек убрал руку. Про больное плечо он уже слышал.

Под лавкой лежала железная коробка с ручкой. Он вытащил её за край и поставил на стол. Фонарь. С одного бока — узкая дверца, с другого — отверстие, закрытое скользящей пластиной. Стекла не было; свет выходил прямо через прорезь.

Внутри на шипе держался остаток свечи. Рядом застыл наплыв воска. Марек перевернул фонарь, высыпал труху и несколько мёртвых жуков. Подвижная пластина заедала, но после второго рывка пошла по пазам.

Теперь было с чем спуститься.

Он поставил фонарь у двери и проверил пространство за столом. Там валялись обломки ножки, пустая бутылка и кожаная обложка без листов. Брать её он не стал.

За башней проход заканчивался у низкой наружной стены. Марек дошёл до края и посмотрел вниз. Под ним темнело небольшое зарешечённое окно. Один прут выломали, остальные загнули наружу. Под оконцем лежали черепки, а чуть дальше, на узком уступе, застрял медный круг.

Марек опустился на колени.

Круг оказался крышкой. В середине торчала короткая изогнутая трубка. До неё было больше человеческого роста вниз; с обеих сторон уступ обрывался к дороге.

Он вспомнил слова Сельвы: две части, широкое кольцо, целая крышка.

Крышка могла быть от другого сосуда. Но если от нужного, кто-то уже разобрал перегонник. И выбросил часть через окно.

Марек оглянулся на кладовую. Нести оттуда медь наверх было бы проще, чем проталкивать сквозь решётку.

Он снял с плеча мешок, уложил его возле входа в башню и достал огниво. Свеча занялась не сразу; пришлось прикрывать трут ладонью. Когда фитиль разгорелся, Марек закрыл дверцу фонаря и сдвинул пластину, оставив узкую полосу света.

До темноты оставалось несколько часов. Он мог осмотреть нижнее помещение и ещё успеть уйти с поста.

Марек взял фонарь левой рукой, правой освободил меч и вернулся к лестнице.

На повороте Марек поднял фонарь над плечом. Свет прошёл по низкому своду. Известь местами отслоилась, но камни держались ровно; под ногами хрустел только старый сор.

Он спустился боком, чтобы ножны не цеплялись за стену.

Внизу сквозило. Свет из зарешечённого окна ложился на пол косой полосой, а за ней стоял перевёрнутый стеллаж. Его верхний край упирался в противоположную стену. Между полками застряли тряпки и черепки.

Марек остановился на последней ступени.

У окна лежал выломанный прут. Один конец был сплющен, на другом сохранился комок раствора. Возле подоконника камень выкрошился, будто прут раскачивали в гнезде. Кто-то потрудился над решёткой.

Слева от стеллажа блеснула медь.

Он поставил фонарь в пустую стенную нишу и присел, не выпуская меча. Под нижней полкой лежал широкий сосуд с закопчённым дном. На его ободе держалось разомкнутое кольцо с винтом.

Марек потянул за ручку. Сосуд сдвинулся на ладонь и упёрся в доску. Пришлось отложить меч рядом, приподнять полку и вытянуть медь обеими руками.

На боку была неглубокая вмятина. Он провёл ногтем по шву, повернул сосуд к окну. Трещины не увидел.

Теперь оставалась крышка.

Марек поднёс нижнюю часть к свету. По размеру круг на уступе мог подойти. Чтобы достать его, нужно было просунуться между прутьями почти по пояс.

Он поставил сосуд на пол.

За стеллажом кто-то втянул воздух.

Марек схватил меч и отступил к лестнице.

— Выходи.

Тишина.

Он смотрел в щель между полками. Там, возле самой стены, лежал сапог. Носок шевельнулся.

— Я тебя вижу.

— Не двигай полки.

Голос был хриплым, едва слышным. Мужским.

Марек опустил остриё на ширину ладони.

— Ты один?

— Здесь — один.

— Руки покажи.

Из-за доски медленно поднялась ладонь. На пальцах засохла кровь. Вторая рука осталась внизу.

Марек сместился к окну. Теперь он видел человека целиком: тот сидел, привалившись к стене, с вытянутой правой ногой. Поперёк голени лежала стойка стеллажа. Под ней темнела штанина, а ступня была неестественно повёрнута в сторону.

Возле бедра лежал короткий нож.

— Нож отодвинь.

Человек посмотрел на него, потом двумя пальцами взял нож за обух и толкнул по полу.

Марек убрал меч в ножны и подошёл.

Лицо у зажатого было серым. На губах запеклись трещины. Он следил за флягой на поясе Марека.

— Давно сидишь?

— Со вчера.

Марек вынул пробку и дал ему сделать несколько глотков. Тот вцепился в горлышко, но отпустил, когда Марек придержал его запястье.

— Как тебя зовут?

— Руд.

— Кто с тобой был?

Руд прикрыл глаза.

— Напарник. Через окно вылез.

Марек посмотрел на загнутые прутья.

— За помощью?

— Сказал, что за помощью.

Он хотел пить ещё. Марек снова поднёс флягу, затем присел у стойки. Дерево прижало ногу к выступу каменного пола. Просто потянуть человека на себя было нельзя.

— Я подниму край. Сможешь отодвинуться?

Руд обеими руками упёрся в пол.

— Подними.

Марек взялся за стойку. Кольчуга натянулась на плечах. Он осторожно перенёс вес на здоровую ногу и приподнял дерево.

Руд дёрнулся, но тут же захлебнулся криком.

— Опусти. Опусти!

Марек медленно вернул стойку на место.

По лицу Руда текли слёзы. Он прижал кулак ко рту и часто дышал через нос.

Марек вытащил из-под окна железный прут. Под него требовалась опора, а под поднятую полку — что-нибудь крепкое, чтобы она не упала снова.

Наверху, в башне, лежали обломки стола.

Он посмотрел на светлую полосу под окном. Вернуться налегке до темноты ещё можно было. Унести отсюда человека с разбитой ногой — уже нет.

— Я за деревом, — сказал Марек. — Оно наверху.

Руд схватил его за край плаща.

Марек подождал, пока пальцы разожмутся.

— Фонарь оставлю здесь. Скоро вернусь.

В башне Марек подобрал обломок ножки и две короткие доски. Одну упёр в порог и надавил ногой. Дерево выдержало. Он забрал мешок Эдрика и вернулся вниз.

Руд сидел, запрокинув голову. При звуке шагов открыл глаза.

— Нашёл?

Марек показал доски.

На этот раз он сначала подложил под железный прут обломок ножки. Подвёл плоский конец под стойку, проверил, не скользит ли опора.

— Пока не двигайся.

Дерево приподнялось с коротким скрипом. Марек подбил свободной ногой доску под край стеллажа, затем вторую. Осторожно отпустил рычаг. Подкладки держали.

Между стойкой и голенью осталась щель.

Марек снял плащ и сложил его возле Руда.

— Отодвигайся на руках. Ногу я придержу.

Руд кивнул. Он двигался по чуть-чуть, останавливаясь после каждого толчка. Марек поддерживал голень снизу, стараясь не менять её положения. Когда сапог наконец вышел из-под стойки, Руд лёг на спину и закрыл лицо ладонями.

Марек остался на коленях рядом. На пальцах была кровь.

Снимать сапог он не стал. Разрезал штанину выше голени. Под ней кожа распухла, у края раны темнел кровоподтёк.

Тут нужна была Сельва.

Он достал тряпицу, в которую заворачивал копию записи. Бумагу убрал за пазуху, сухую чистую часть ткани отделил ножом. Прикрыл рану. Для боковых планок нашлись две тонкие дощечки от разбитого ящика; обмотки Руд позволил срезать со здоровой ноги. Пальцы у Марека двигались уверенно, но, затягивая последнюю полосу, он всё равно посмотрел на лицо раненого.

— Не туго?

Руд покачал головой.

— Только не трогай больше.

— Нужно наверх.

— Потом.

Марек сел на нижнюю ступень. Дал ему передохнуть, сам выпил глоток воды.

— Как стеллаж упал?

Руд опустил руки.

— Тянули медь. Она за полку зацепилась. Я полез снизу освободить.

— А решётка?

— До того выломали. Через окно подавать хотели. По лестнице всё таскать — руки отвалятся.

Марек посмотрел на сосуд, который вытащил из-под досок.

— Это лекарское.

— Теперь вижу.

— Крышку тоже вы бросили?

— Выскользнула у него.

Руд говорил тихо, с паузами между фразами. Марек подождал.

— Мы за ней и пришли. За медью, — добавил тот. — Нам сказали, пост пустой.

— Кто?

— У моста говорили. Не знаю я их.

Марек закрутил флягу. Расспросить ещё успеет.

Наверх Руд выбирался сидя, отталкиваясь руками и здоровой ногой. Марек шёл перед ним спиной вперёд, поддерживая повреждённую голень. На повороте пришлось остановиться надолго. Руд дрожал; Марек чувствовал эту дрожь даже сквозь сложенный плащ.

Фонарь и медь остались внизу.

Во дворе солнце уже не доставало до колодца. Марек помог Руду добраться до башни и уложил на ближнюю лавку. Под голову сунул свёрнутый мешок Эдрика.

Сам прислонился к стене. Под кольчугой рубаха прилипла к спине. Пятка горела.

— До выработки далеко? — спросил Руд.

— Тебя не донесу.

Тот посмотрел на проём двери.

— Тут дверь была?

Марек тоже посмотрел. В камне сохранились гнёзда петель. Самого полотна не было.

— Поищу, чем закрыть.

— До заката.

Марек повернулся к нему.

Руд натянул плащ до груди.

— Вчера, когда стемнело, по двору ходили.

— Напарник?

— Он ушёл ещё засветло. Я звал.

— Тебе ответили?

Руд помолчал.

— К окну подошли.

Снаружи, за стеной, ветер шевелил сухие листья. Марек подождал продолжения.

— Я видел ноги, — сказал Руд. — Только до колен.

Марек вспомнил окно. Узкий уступ под ним, крышку, до которой не дотянуться сверху.

Дальше начинался обрыв.

— На уступе стояли?

— Не знаю.

— Ты же видел.

Руд потёр лоб основанием ладони.

— Свеча на ступени была. Света чуть. У окна что-то заслонило небо, я поднял голову. Видел колени. Ниже — темно.

— Сапоги?

— Не разглядел.

Марек посмотрел на его ногу и больше спрашивать не стал.

Он вышел во двор. С верхушки башни ещё светило солнце; внизу камень уже остыл. До ворот было двадцать шагов. Марек прошёл их, выглянул на дорогу и постоял, прислушиваясь.

Никого.

Он закрыл ту створку ворот, которая ещё свободно поворачивалась на петлях. Вторую пришлось приподнять за край и подтянуть к первой: нижний угол волочился по земле. Марек продел прежнюю верёвку между досками обеих створок и стянул их края вместе. От человека такой запор почти не защищал, зато створки больше не хлопали.

В кладовой Марек первым делом забрал фонарь. Свеча заметно оплыла. Он задул её, затем поднял наверх медный сосуд с кольцом и поставил возле выхода. За крышкой сейчас лезть не стоило.

Рядом со спуском лежали половины старой дверцы. Марек поднял одну, осмотрел поперечные планки. Дерево возле петель раскрошилось, но середина держалась.

Он отнёс обе половины в башню.

Руд приподнялся на локтях.

— Нашёл?

— Этим закроем щели. Стол подвинем к входу.

— Он без ножки.

— На бок поставлю.

Марек вытащил стол из-под очага. Пришлось отодрать край, прилипший к полу от сырости. Он перевернул его столешницей к проёму, вдвинул между косяками и проверил, сможет ли сам отодвинуть. За оставшиеся ножки было удобно ухватиться изнутри.

Половины дверцы поставил по краям. Над столом остался открытый промежуток.

— Выше нечем? — спросил Руд.

— Пока нет.

Марек вернул в башню фонарь и медь. Корпус перегонника поставил у дальней лавки, подальше от ног. Затем сел рядом с Рудом и разломил оставшийся хлеб.

Тот долго разминал свой кусок пальцами, прежде чем начал есть.

— Как напарника зовут?

— Дален.

— Он знает, где крепость?

Руд кивнул.

Марек откусил хлеб. До крепости Дален мог добраться ещё вчера. Но дорогу Марек знал лишь ту, по которой пришёл сам; где шёл другой человек и дошёл ли, оставалось гадать.

— Утром посмотрим, как тебя вывезти, — сказал он.

Руд перестал жевать.

— А ночью?

— Будем здесь.

***

Когда свет в проёме побледнел, Марек обошёл комнату ещё раз. Прохода в кладовую отсюда не было. Разрушенная лестница вела только вверх. В дальней стене, над лавкой, оставалась узкая бойница; ладонь в неё проходила, плечо — нет.

Он положил меч поперёк колен и сел так, чтобы видеть вход.

Руд лежал тихо. Иногда под плащом шевелилась здоровая нога.

— Ты знаешь, что он видел? — едва слышно спросил Марек.

— Нет, — ответил голос.

— А надпись?

— Её здесь зимой не видел.

Марек поднял глаза на тёмный проём. Хотелось зажечь свечу хотя бы на время, посмотреть повязку. Он нащупал фонарь рядом и оставил его закрытым.

Во дворе послышался короткий металлический стук.

Руд перестал двигаться.

Марек встал. Подошёл к столу сбоку, не показываясь в открытом промежутке, и заглянул между доской и косяком.

Последний свет ещё лежал на верхнем крае стены. Внизу ничего не двигалось.

Стук повторился.

Теперь Марек узнал звук. Железное кольцо било по двери кладовой.

Он сам оставил её приоткрытой.

Из щели у пола потянуло холодным воздухом. Марек почувствовал его на мокрой от пота рубахе и дождался следующего порыва.

Кольцо не шевельнулось.

Оно стукнуло позже, когда ветер стих.

Марек отступил от щели и поднял ладонь, велев Руду молчать.

Тот кивнул. В темноте было видно только движение головы.

Дверь кладовой заскребла по порогу. Медленно, с остановками, словно её толкали понемногу. Потом скрип оборвался.

Марек держал меч перед собой. Он помнил расстояние от стола до лавки: два шага назад, и дальше отступать некуда. Если заграждение упадёт, оно придавит ему ноги. Он сместился к стене.

По двору прошли.

Один тяжёлый шаг, второй. Между ними что-то волочилось по камням. Звук приблизился к башне и затих.

В проёме над столом стало темнее.

Марек различил плечо. Оно медленно двигалось вдоль края проёма, слишком высоко над землёй. Следом показалась узкая голова, наклонённая набок. Лица он не увидел: только неровный выступ там, где должна была быть скула.

Руд втянул воздух сквозь зубы.

Голова остановилась.

Марек крепче сжал рукоять. По спине под кольчугой стекала холодная капля пота.

Из темноты над столом опустилась рука. Длинные пальцы легли на край столешницы. Один согнулся через край и задел дерево с внутренней стороны.

Стол подался.

Марек упёрся сапогом в нижнюю ножку. Доска у правого косяка накренилась и упала ему на плечо. Он удержал её предплечьем, не давая загреметь на пол.

Снаружи потянули сильнее.

Левая пятка скользнула по камню. Марек перенёс вес вперёд и ударил мечом по руке.

Лезвие встретило твёрдое, затем прорезало что-то вязкое. Пальцы разжались. Рука исчезла за столом, а на досках осталась тёмная полоса.

Ни крика, ни стона.

Марек высвободил меч. Кончик клинка дрожал. Он прижал упавшую доску коленом к столешнице и прислушался.

Шаги удалялись вдоль стены.

— Ушло? — прошептал Руд.

Марек покачал головой.

Он ждал следующего шага, но вместо него услышал шорох за спиной.

У бойницы.

Марек обернулся. Над дальней лавкой, где лежала медь, из узкой щели высунулись пальцы. Они ощупали нижний край камня и потянулись вниз. До пола не доставали, зато едва не коснулись ручки перегонника.

Марек подошёл сбоку и рубанул по ним.

Рука дёрнулась наружу. Клинок ударил по камню; от звона Руд пригнулся на лавке. В комнате запахло сырой землёй и чем-то сладковатым, испорченным.

Марек вернулся к входу. Теперь приходилось смотреть в обе стороны.

— Оно сюда не пролезет, — сказал Руд.

Марек не ответил. Под бойницей белело пятно неба, снова свободное. У входа лежала выпавшая доска. Он поднял её и поставил на место, чувствуя, как подрагивают пальцы.

Снаружи послышались удаляющиеся шаги. Между ними что-то жёсткое царапало наружную стену — сперва под бойницей, потом ближе к углу башни. Марек не видел, чем существо задевало кладку.

Марек стоял, пока звук не стих.

— Ты его ранил, — сказал голос.

— Вижу.

— Не выходи проверять.

Марек вытер клинок о край своей рубахи. На ткани остался густой тёмный след.

— Я и не собирался.

Он сел на край лавки возле Руда, откуда видел и вход, и бойницу. Меч держал в руке.

Ни один из них больше не спросил, ушло ли оно.

— Ходок, — сказал Руд.

Марек повернул к нему голову.

— Что?

— Ночным ходоком зовут. Я думал, ты знаешь.

Руд лежал на боку, держась за край лавки. Плащ сполз с плеча; под ним виднелась грубая куртка с заплатой у ворота. В слабом свете бойницы Марек различал широкий приплюснутый нос и неровную короткую бороду. Руд был моложе, чем показалось внизу. Лицо состарили боль и пересохшие губы.

— Ты их раньше видел?

— Нет. Слышал. На ночлег пускают — сперва спрашивают, все ли дошли. Потом дверь на засов. У нас так.

— Давно?

Руд облизнул губы.

— Три зимы назад я ещё с обозами ходил. Тогда уже до темноты старались встать.

Три зимы назад Марек тоже куда-то ходил. Брал оружие, седлал лошадь, получал приказы. Ни одного ночлега из того времени он сейчас не мог вспомнить.

— А раньше?

— Не знаю. Я тогда дома жил.

За стеной что-то тихо щёлкнуло. Оба замолчали.

Марек смотрел на промежуток над столом. Ему всё ещё виделась рука на доске: длинная, с толстыми узлами суставов, слишком тонкая между ними. Кожа там, где её коснулся последний свет, лежала продольными складками, будто высохла на кости. Ни рукава, ни обшлага он не заметил.

Обычный меч её разрезал. Это Марек теперь знал.

Он осторожно провёл ногтем поперёк кромки возле острия и нашёл небольшую зазубрину. Убрал палец.

— Что ещё о них говорят?

— Что ночью ходят.

— Это я понял.

Руд сжал край лавки.

— Одни говорят, огонь разводи. Другие — огня не показывай. Я не знаю, кому верить.

Марек вспомнил надпись у спуска.

— Вчера свеча у тебя горела?

— Пока не кончилась.

— А потом?

— Лежал. Ждал утра.

Марек поднялся и подошёл к бойнице сбоку. Смотреть наружу не стал. Нащупал под окном медный сосуд, поднял его и перенёс к Руду. В освободившемся углу можно было поставить доску, но тогда оголится край входа.

Он вернулся на прежнее место.

— Если уснёшь, не дёргай ногой. Разбужу, когда понадобится.

— Не усну.

Через некоторое время дыхание Руда стало глубже. Он ещё вздрагивал, просыпался от собственного движения и снова затихал.

Марек сидел с мечом на коленях. Звук шагов больше не возвращался.

— Ты тоже слышал о ходоках? — спросил он наконец, почти не разжимая губ.

— Слышал, как закрывали ворота раньше срока. Как караульные спорили об огнях.

— И молчал?

— Ты спрашивал про Орена.

Марек стиснул зубы.

— Я просил рассказывать не только то, о чём спрашиваю.

Голос не ответил.

За столом по-прежнему стояла темнота. Марек подождал, пока Руд перестанет шевелиться.

— В следующий раз говори до того, как оно протянет ко мне руку.

— Хорошо.

Он уже слышал это слово.

Марек перехватил меч поудобнее и остался смотреть на вход.

***

К середине ночи Руд начал мёрзнуть.

Сначала Марек услышал, как стучат его зубы. Потом лавка тихо заскребла под каблуком здоровой ноги.

— Болит?

— Терплю.

Марек подтянул плащ ему на плечи. Лоб у Руда был горячим, волосы у висков слиплись. Он дал ему воды и придержал флягу, пока тот пил.

Снаружи давно не было слышно шагов.

Марек уже несколько раз ловил себя на том, что смотрит на вход, ничего не видя. Тогда он вставал, переносил вес с одной ноги на другую, касался ладонью холодной стены. Сесть было легче. Остаться сидеть — опаснее.

Он подошёл к заграждению и проверил стол.

Ножка, в которую он упирался сапогом, расшаталась. Марек осторожно покачал её. Деревянный шип выходил из гнезда.

Если снова потянут, упереться будет не во что.

Он снял поясную сумку, вынул кожаную полосу Эдрика и обернул её вокруг ножки и поперечной перекладины. Стянул концы. Кожа коротко скрипнула.

— Что делаешь? — спросил Руд.

— Стол чиню.

Руд тихо выдохнул. Почти засмеялся, но смех оборвался кашлем.

Марек замер.

Кашель повторился, сухой и надсадный. Руд прижал ко рту край плаща.

За воротами ответил скрип.

Марек положил руку на рукоять.

Верёвка могла растянуться. Покосившаяся створка — осесть. Он сам видел, как плохо она держалась.

Скрип сменился треском.

Потом во дворе тяжело ударило дерево.

Марек отступил от стола.

— Не двигайся.

Руд лежал, вцепившись в плащ обеими руками.

Шагов не было.

Что-то медленно тёрлось о камни за порогом башни. Марек слышал движение совсем близко, у нижнего края стола. Потом столешница дрогнула.

На этот раз её не потянули.

В неё упёрлись снаружи.

Марек подставил плечо под перекладину. Дерево давило на кольчугу; кольца врезались в рубаху. Он широко расставил ноги и толкнул обратно.

Стол остановился.

Давление ослабло.

Марек успел вдохнуть.

Следующий толчок сдвинул его вместе со столом. Подошвы проскользили по пыли. Кожаная перевязка натянулась, но выдержала.

Снаружи послышалось дыхание.

Низкое, прерывистое. Будто воздух с трудом проходил через забитое горло.

Марек поднял меч, но над столом ничего не было. Существо прижималось к заграждению снизу.

Он не мог достать его клинком.

— Прут, — выдавил Марек.

Руд приподнялся.

— Что?

Железный прут остался внизу, возле стеллажа.

Марек выругался сквозь зубы.

Стол ещё немного подался внутрь. Одна из половин дверцы выскользнула из-под его края. В щель возле пола просунулись пальцы.

Он узнал длинные суставы. На тыльной стороне кисти расходился порез от меча.

Та же рука.

Но теперь она вдавилась между камнем и доской, раздвигая их. Дерево хрустнуло.

Марек опустил остриё и ударил вниз.

Клинок вошёл в кисть и остановился о каменный порог.

Рука дёрнулась. Рукоять рвануло из пальцев; Марек навалился на неё обеими ладонями.

За столом что-то ударилось о землю.

Давление исчезло так внезапно, что Марек едва не упал вперёд. Он выдернул меч и ногой вернул доску к щели.

На этот раз существо зашипело.

Звук тянулся долго. Марек чувствовал его в зубах.

Потом рука скрылась.

Он продолжал упираться в стол, хотя снаружи уже не толкали. На лбу выступил пот, дыхание срывалось.

Первый раз ему хватило одного удара, чтобы оно отступило.

Теперь оно едва не вошло.

Марек просунул руку под перекладину и подтянул стол обратно к порогу. Дерево цеплялось за неровности пола. Пришлось дважды остановиться, чтобы перевести дыхание.

— Сюда посмотри, — сказал он Руду и указал на бойницу. — Если появится рука, скажи.

Руд повернул голову.

Марек опустился на одно колено. Вдоль края столешницы разошлась трещина; сквозь неё можно было просунуть палец. Он прижал к повреждённому месту половину дверцы и задвинул её нижний край в щель между столом и порогом.

Снаружи тихо щёлкнуло. Марек замер с доской в руках.

Ничего.

Он закончил и отступил.

Плечо ныло там, где перекладина вдавила кольчугу. Марек пошевелил рукой. Поднять меч ещё мог.

***

Остаток ночи они слушали двор.

Однажды у ворот протащили что-то тяжёлое. Позже на крыше посыпалась крошка; Марек поднял голову и долго смотрел на чёрные щели между досками. Больше звук не повторился.

Руд то засыпал, то просил воды. Марек давал понемногу. Когда он наклонил флягу в последний раз, вода только смочила горлышко.

Он поставил пустую флягу возле лавки.

Сначала посветлела бойница. Потом Марек смог различить собственные руки. Между пальцами засохло тёмное вещество с клинка; на костяшках левой руки кожа была содрана о дерево.

Руд спал, приоткрыв рот. Под бородой медленно двигалось горло.

Марек не сразу подошёл к входу.

Он ждал, пока в промежутке над столом станут видны камни противоположной стены. Затем поднялся, переждал головокружение и заглянул во двор.

Покосившаяся створка ворот лежала на земле. Верёвка всё ещё соединяла её со второй створкой; из петель торчали вырванные крепления.

Возле колодца никого не было.

Марек посмотрел на дверь кладовой. Та стояла открытой настежь. От порога к башне тянулись тёмные пятна.

Он отодвинул стол ровно настолько, чтобы пройти боком.

— Ты куда?

Руд смотрел на него с лавки.

— До колодца. Дальше не пойду.

Во дворе пахло пылью и отсыревшим деревом. Марек постоял у стены, держа меч перед собой. Осмотрел крыльцо, основание башни, пространство за створкой.

Пятна на камнях были густыми, почти чёрными. В одном виднелся отпечаток ладони: четыре длинные борозды рядом и пятая, короче, в стороне. Следы шли от башни к воротам. За ними Марек не пошёл.

У проваленного колодезного сруба он опустился на корточки и заглянул вниз. Вода была далеко. На поверхности плавали обломки досок. Ни ведра, ни верёвки возле ворота не осталось.

Марек поднялся.

Руд ждал его у входа взглядом.

— Нет?

— Не достать.

Он вернулся в башню. При дневном свете повязка на ноге выглядела хуже: ткань пропиталась насквозь, пальцы, выглядывавшие из разошедшегося носка сапога, распухли.

Марек присел возле лавки.

— До выработки пойду один. Найду возчиков, приведу людей.

Руд медленно отвёл взгляд к столу.

— Дален тоже так сказал.

Марек посмотрел на перегонник у его ног. Потом снял поясную сумку, достал копию записи об Орене и положил под фонарь.

— Это заберу, когда вернусь.

Руд посмотрел на сложенный лист.

— Что там?

— Человек, которого я ищу.

Марек оставил рядом пустую флягу.

— Если сможешь, отодвинься от входа. Я снаружи прикрою.

Он поднял меч и вышел во двор.

Марек вернулся к порогу и потянул стол за край, оставив сбоку узкий проход.

— До моего возвращения никого не впускай.

Руд ничего не ответил. С лавки было видно только его лицо над краем столешницы.

За воротами Марек остановился. Чёрные пятна тянулись вниз по дороге, к повороту. Ему нужно было в другую сторону.

Он убрал меч в ножны.

***

На подъёме пришлось считать шаги.

До плоского камня. Потом до куста ржавницы. На следующем повороте можно было остановиться, если оттуда уже будет видна расселина.

Он не видел её ещё долго.

Натёртая пятка болела при каждом движении сапога. Марек пробовал ступать на носок, но вскоре начало сводить икру. Он вернулся к прежнему шагу.

В расселине нашёл тень и прислонился к камню. Сердце колотилось так сильно, что отдавало в больное плечо. Хотелось сесть.

Марек постоял, пока дыхание не выровнялось, и пошёл дальше.

Первый удар молота он услышал ещё за отвалом.

За ним последовал второй, потом чей-то голос:

— Держи край. Край держи!

Марек обогнул груду щебня.

У выработки стояли две телеги. На ближайшую по толстым доскам втягивали плиту. Тава держала конец верёвки, упершись каблуками в землю. Рядом с ней тянул вчерашний возчик с перевязанным запястьем. Третий человек направлял камень железным ломом.

— Тава!

Она оглянулась, но верёвку не отпустила.

— Подожди.

Плита перевалила через край телеги и легла на подложенные обрубки. Только тогда Тава разжала пальцы.

— Где мешок?

— На посту. Там человек с разбитой ногой. Нужны люди. И телега.

Она посмотрела на его руки, потом на лицо.

— Сядь.

— Я дойду обратно.

— Вижу, как ты дошёл. Сядь, пока спрашиваю.

Марек опустился на конец погрузочной доски. Тава сняла с телеги деревянную флягу и подала ему.

Он сделал несколько глотков. Вода была тёплой, с привкусом дерева.

— Кто такой?

— Руд. За медью пришёл. Стеллаж на него упал. Я вытащил, но нога плохая. Ночью его трясло.

Тава обернулась к человеку с ломом.

Тот был широк в плечах, с короткой шеей и седой щетиной на впалых щеках. Каменная пыль забилась в складки возле глаз. Он прислонил лом к колесу и подошёл.

— Кость наружу?

— Не видел. Голень опухла, рана есть. Я закрепил досками.

— Давно придавило?

— Позавчера. Так он говорит.

Мужчина помолчал.

— До телеги донести надо. К воротам Зуба не поднимемся.

— По старой дороге подъедем снизу, — сказала Тава. — Ты пойдёшь с ним. Лён тоже.

Молодой возчик взглянул на своё запястье.

— Я возьму передний конец, — сказал мужчина. — Тебе сзади придерживать. Как понесём — посмотрим.

Тава забрала у Марека флягу.

— Я Брану верёвки дам. Доски возьмёте эти. Есть дерюга, под человека подложить.

Марек посмотрел на гружёную телегу.

— А камень?

— На второй повезут.

— Сколько тебе за это?

Она заткнула флягу.

— Сначала привезём живого. Потом поговорим.

Три монеты были у него на поясе. Марек не стал их доставать.

Лён уже отвязывал от борта свёрнутую грубую ткань. Бран выбрал две длинные доски, осмотрел торцы и отбросил одну: вдоль неё шла трещина.

— На посту тихо? — спросил он.

Марек поднял голову.

— Утром было тихо.

Бран перестал перебирать доски.

— А ночью?

— Ходок приходил. Дважды к башне лез.

Тава стояла возле лошади. Её рука задержалась на пряжке.

— Видел сам?

Марек показал тёмную полосу на рубахе.

— Мечом достал. Но не убил.

Бран взял другую доску и передал Лёну.

— Тогда разговаривать по дороге будем.

Марек поднялся. Ноги после короткого отдыха болели сильнее.

Тава снова протянула ему флягу.

— Это Руду. По пути всю не выпей.

Он взял её за ремень.

Бран перекинул моток верёвки через плечо, подхватил доски с одного конца. Лён взялся с другого. Марек пошёл впереди, показывая тропу за отвалом.

У расселины Бран остановился и опустил свой конец досок на камень.

— Ты вперёд не убегай.

Марек обернулся.

— Я медленно иду.

— Потому и говорю. Упадёшь — второго не понесём.

Лён молча размял перевязанную кисть. Он держал доски здоровой рукой, прижимая их к боку. На виске у него белел старый шрам, уходивший под короткие тёмные волосы.

Марек подождал, пока они снова поднимут ношу.

К посту добрались, когда солнце стояло уже высоко. У ворот Бран задержался. Посмотрел на вырванные крепления, потом присел возле тёмного отпечатка на камне. Трогать его не стал.

— Здесь?

— У башни.

Бран поднялся.

— Лён, во двор смотри, пока работаем.

Марек прошёл мимо них и отодвинул стол.

— Руд.

Ответа не было.

Он вошёл, наклонился над лавкой. Плащ двигался у груди раненого.

— Руд, я вернулся.

Тот открыл глаза не сразу. Посмотрел на Марека, затем на Брана в дверях.

— С людьми, — выговорил он.

Марек поднёс ему флягу.

***

Бран разложил доски вдоль лавки. Вместе с Лёном они растянули между ними дерюгу, завернули края вокруг дерева и закрепили верёвкой.

— Вот сюда держи, — сказал Бран Мареку. — Под плечи. Ногу я возьму.

Руд застонал, едва они начали его сдвигать.

— Подожди, — сказал Марек.

Они остановились. Бран не выпускал повреждённую ногу.

— На счёт три, — сказал он. — И сразу опускаем. Не зависаем.

Со второй попытки получилось.

Марек поправил плащ, которым укрыли Руда. Бран проверил узлы и закрепил поперёк носилок ещё одну верёвку, чтобы раненый не скатился на спуске.

— Можешь что-нибудь взять сам? — спросил он Марека.

Тот кивнул.

Копия записи оставалась под фонарём. Марек сложил её, убрал в поясную сумку и задержал на ней ладонь, проверяя, не замялся ли край.

Потом собрал вещи. Снял кожаную полосу со стола, подобрал пустую флягу и мешок. Фонарь поставил внутрь мешка, поверх него — медный сосуд, проложив между ними остаток тряпицы. Соединительное кольцо закрепил на ободе.

Крышка оставалась под окном.

Он посмотрел на Руда. Тот лежал с закрытыми глазами, сжимая край дерюги.

— Всё? — спросил Бран.

Марек затянул мешок.

— Всё.

***

На первом повороте носилки пришлось развернуть почти поперёк тропы.

Бран шёл впереди, ступая боком. Лён держал задние концы досок; Марек подхватил один из них, когда у молодого возчика задрожала больная рука.

Медь в мешке ударила его под лопатку.

— Стой, — сказал Бран.

Они опустили носилки на землю. Руд втянул воздух и зажмурился.

— Давай мешок сюда, — сказал Лён.

Марек передал ему ношу и взялся за обе доски. Теперь он мог держать ровнее, но на спуске каждый шаг отдавался болью в пятке.

Они останавливались ещё несколько раз. Бран выбирал места, где носилки можно было положить на землю без наклона. Лён шёл рядом с Рудом, придерживал его за плечо на поворотах и подавал воду.

Снизу донёсся голос Тавы.

Она стояла возле пустой телеги и махала им свёрнутой попоной. Лошадь переступала ногами, отгоняя мух хвостом.

До дороги оставался короткий крутой участок.

— Последний, — сказал Бран. — Не спеши.

Марек смотрел под ноги. Камни расплывались перед глазами; он моргнул и крепче сжал доски.

Тава поднялась им навстречу и подхватила носилки сбоку.

Руда уложили на дно телеги, на сложенную попону. Под повреждённую ногу Бран подложил свёрнутую дерюгу. Лён вернул Мареку мешок и сел на обочине, прижимая запястье к груди.

Марек отдал Таве деревянную флягу.

— Немного осталось.

Она потрясла её и поставила под сиденье.

— Вам обоим садиться, — сказала она, глядя на Марека и Лёна.

— Я пешком, — ответил Бран.

Тава кивнула и взяла лошадь под уздцы.

Когда телега тронулась, Руд ухватился за борт. Марек подставил ладонь ему под плечо, смягчая толчок.

Сторожевой Зуб ещё долго был виден над дорогой. Издалека нельзя было различить ни сорванных ворот, ни тёмных следов у башни.

На ровном участке Тава забралась на передок. Лошадь пошла быстрее, но вскоре колесо попало в выбоину. Руд вскрикнул, и Тава снова придержала вожжи.

После этого ехали шагом.

Марек задремал, сидя у борта. Проснулся оттого, что Лён придерживал его за плечо.

— Свалишься.

Он выпрямился. Солнце уже ушло за гребень с той стороны дороги, где росла ржавница. Верхушки кустов ещё светились, а колёса катились в тени.

Телега остановилась.

Бран стоял впереди, возле осыпи.

Сверху сошла полоса мокрой земли, увлекая плоские камни и кустарник. Мелкий щебень засыпал обе колеи. Посередине лежала глыба высотой до пояса, а за ней наружный край дороги исчезал под обломками.

Тава передала вожжи Лёну и спрыгнула.

— Утром здесь проехала.

Бран указал на светлый излом над склоном.

— Ещё висит.

Марек выбрался из телеги. На скале темнела щель; под ней торчала плита, державшаяся одним краем. Пока они смотрели, с неё посыпались песок и мелкие камешки.

— Не лезь, — сказала Тава.

Марек остановился.

— Пешком пройти можно?

— Может, и можно. С ним — нет.

Она посмотрела на Руда.

Бран прошёл несколько шагов назад, разглядывая склон ниже дороги. Там серолисты росли редко, но между стволами лежали крупные валуны.

— Вниз телегу не спустим.

— Знаю, — ответила Тава.

Они говорили спокойно. От этого Мареку стало хуже: ни один не тратил времени на попытку убедить другого, что преграду можно разобрать.

— Другая дорога есть?

— От развилки к старому мосту, — сказала Тава. — Но там придётся через нижний брод. Засветло уже не успеть.

Марек оглянулся на следы колёс.

— До поста?

— К тому, что ты там оставил?

Он промолчал.

Бран вернулся к телеге.

— Разворачиваем. Под нависшим камнем стоять не будем.

***

Чтобы повернуть, пришлось снять мешок с медью и вынести доски. Тава вела лошадь под уздцы; Бран направлял заднее колесо, пока оно не перестало сползать к краю. Марек держал Руда за плечи, когда телегу накренило.

Потом снова грузили вещи.

Обратно ехали недолго. У широкого поворота Тава остановила лошадь и вместе с Браном пошла осматривать склон.

Марек слышал обрывки разговора: «выступ», «ветром продувает», «лошадь не поставить».

Лён сидел на передке. Повязка на его запястье потемнела от пыли.

— До крепости сегодня не дойдём? — спросил он.

Никто не ответил сразу.

Марек спустился на землю. Нужно было размять затёкшую ногу. Он сделал несколько шагов вдоль обочины и увидел на камне золотую полоску.

Она лежала поперёк тени от колеса.

Марек замер.

Полоска дрогнула и скользнула вверх, на белёсый корень серолиста. Ниже по склону между двумя стволами блеснуло ещё раз.

— Тава.

Она выпрямилась.

— Там что-то есть.

— Где?

Марек указал на деревья. Свет медленно уходил под ветви, будто ждал, пока он различит путь.

Тава посмотрела туда же.

— Видишь проход?

— Проверю.

Он пошёл вниз. Через несколько шагов под ногами вместо рыхлой земли оказался плоский камень. Потом ещё один. Старые плиты спускались наискось, почти скрытые травой.

Марек раздвинул низкие ветви.

За ними открылась площадка под скалой. В глубине чернел широкий вход, выше человеческого роста; справа нависал каменный козырёк. Под ним оставалось сухое место, куда могла встать лошадь.

Золотой свет лежал на пороге.

Марек остановился перед ним и прислушался.

Изнутри доносился редкий звон капель.

— Что там? — окликнул Бран сверху.

— Пещера. Подход вымощен.

Бран спустился следом. Вместе они осмотрели вход. Первое помещение было неглубоким, с низким сводом и ровным полом. На дальней стене виднелись три широкие дуги, вырезанные одна внутри другой. Между ними тянулись ряды мелких насечек. Внизу рисунок исчезал под толстым корнем, вросшим в камень.

Марек протянул руку к корню. Поверхность была гладкой и чуть тёплой.

Полоска света погасла под его пальцами.

— Старое место, — сказал Бран.

Он не смотрел на руку Марека. Проверял потолок и края входа.

— Свод целый. Телегу сюда спустим, если придерживать верёвкой.

Марек оглянулся. За плечом Брана виднелась дорога, ещё освещённая вечерним небом.

Впервые с прошлой ночи ему захотелось убрать меч с пояса и лечь.

— Зови Таву, — сказал он. — Руда сначала перенесём.

Руда уложили вдоль боковой стены, где пол был сухим. На этот раз он почти не стонал. Только приоткрыл глаза, когда Марек убрал руку у него из-под затылка.

— Приехали?

— На ночь встанем.

Руд посмотрел на свод и снова закрыл глаза.

Тава оставила Лёна возле него, а остальных позвала к телеге.

Лошадь вывели из оглобель. Пустую телегу спускали отдельно: Бран удерживал её верёвкой, обёрнутой вокруг ствола серолиста, Тава направляла передние колёса. Марек шёл сбоку, подкладывая камень, когда приходилось останавливаться.

К последнему повороту руки у него почти не разгибались.

На площадке телегу поставили вдоль скалы и подперли колёса. Тава отвела лошадь под козырёк. Та понюхала каменный пол, вытянула шею к пещере и спокойно принялась жевать пучок сена из дорожной сетки.

Марек задержался рядом. Послушал, как хрустит сухая трава.

— Иди, — сказала Тава. — Здесь я сама.

***

Лён нашёл воду.

Она выступала из трещины у боковой стены и стекала по узкому желобку в каменную чашу. Край чаши был стёрт, на дне лежало несколько мелких камешков. Излишек уходил в щель у пола.

— Тут набирали, — сказал Лён. — Смотри.

Возле желобка сохранились две выемки, будто под ручки сосуда.

Марек присел. Вода пахла камнем. Он смочил губы, потом зачерпнул ладонью и выпил.

Бран поставил рядом фляги.

— Сначала ему. Потом остальным.

Из мешка достали медный сосуд. Марек промыл его, вытер изнутри остатком ткани и подставил под струйку. Вода собиралась медленно.

Тава принесла с телеги небольшой горшок, свёрток с едой и мешочек сухой щепы. Бран сложил очаг возле входа, в углублении пола, почерневшем от старой копоти.

Марек смотрел, как он готовит растопку.

— Огонь с дороги увидят.

Бран поднял голову.

Тава остановилась возле знаков на стене. Провела большим пальцем по одной из насечек.

— Я такие видела у нижней переправы, — сказала она. — В старом ночлежном доме. Там ещё моя мать останавливалась.

— Что они значат?

— Не знаю. Хозяин велел не сбивать, когда стену чинили.

Она посмотрела на Руда.

— Воду ему тёплую дадим. И сами согреемся.

Марек отошёл от очага. Когда Бран высек искру, он всё же оглянулся на склон.

Между стволами темнело. Золотого света больше не было.

***

Тава не стала снимать доски с ноги Руда. Разрезала лишь прилипшую ткань вокруг раны, смочила края тёплой водой и осторожно отделила то, что отходило.

— Держи горшок ближе.

Марек подвинул его.

Руд проснулся, сжал зубы. На шее выступили сухожилия.

— Скоро, — сказала Тава.

Она достала из своего свёртка чистую полосу полотна. Пока меняла промокшую ткань, Марек поддерживал ногу.

Под огнём покраснели её широкие ладони. Поперёк одного пальца проходил старый рубец, стягивавший кожу у сустава. Ни разу за всё время она не потянула повязку резко.

— Ты лечила раньше? — спросил Марек.

— В дороге всякое бывает. Лечить — это к Сельве.

Руд попросил пить.

На этот раз воды хватило.

Потом Тава поделила еду. Мареку досталась половина плотной лепёшки и несколько ломтиков солёного мяса. Он ел медленно: после первых кусков заболел пустой желудок.

Бран устроился возле входа, вытянув ноги к огню.

— До утра дежурим по очереди. Я первый.

— Я после тебя, — сказал Марек.

Тава покачала головой.

— После меня. И кольчугу сними, пока не заснул в ней.

Он хотел возразить, но зевнул так, что свело челюсть.

Лён помог стянуть кольчугу через голову. Когда тяжесть ушла с плеч, Марек несколько мгновений сидел неподвижно.

Руд лежал рядом, укрытый его плащом. Мешок Эдрика по-прежнему служил подушкой. Марек свернул кольчугу возле своих ног, снял перевязь и положил меч так, чтобы достать, не вставая.

У стены хватало места двоим. Лён подвинулся, освобождая край дерюги.

— Ложись. Я не сплю пока.

Марек опустился на бок.

Огонь потрескивал. Бран соскребал ножом присохшую грязь с каблука. Тава тихо уговаривала Руда съесть ещё кусок.

За их голосами слышались капли.

Марек смотрел на корень, выступавший из стены. Отблески огня ложились на его гладкий изгиб и исчезали среди вырезанных знаков.

Он не заметил, когда закрыл глаза.

Тава разбудила его, положив руку на плечо.

Марек дёрнулся и сразу сел.

— Тихо. Твоя очередь.

Огонь почти прогорел. В глубине очага краснели угли; возле входа лежала узкая полоска звёздного света.

— Что-нибудь было?

— Ничего.

Тава протянула ему кружку. Он выпил, ополоснул рот последним глотком. Плечо ещё болело, но голову больше не тянуло к земле.

— Руд?

— Спит. Дважды просил пить.

Она легла на освободившееся место. Марек взял меч и пересел к входу.

Снаружи темнела телега. Лошадь стояла под козырьком, опустив голову; иногда переступала копытом. Ни тяжёлых шагов, ни шороха вдоль стены.

Он просидел некоторое время, прежде чем перестал искать их в каждом звуке.

На колене у него лежала ладонь. Ссадины на костяшках подсохли, кожа вокруг стянулась. Марек медленно сжал и разжал пальцы.

— Знаешь это место? — спросил он.

— Нет.

— А корень?

Голос помолчал.

— Я вижу то же, что ты.

Марек посмотрел через плечо. В темноте корень почти сливался со стеной.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Он не стал продолжать. Подбросил в угли две тонкие щепки и вернулся к входу.

До рассвета никто их не потревожил.

***

Утром Бран первым делом поднялся на дорогу. Вернулся, когда Тава уже поила Руда.

— Сверху ещё сыплет. Под плитой теперь новая куча.

Тава вытерла край кружки.

— Значит, через брод.

— Сначала посмотрю воду. После осыпи не хочу второй раз телегу разворачивать.

Он взял верёвку и обратился к Лёну:

— Со мной пойдёшь. Запомнишь, где спуск. Если проход есть — вернёшься за телегой, я там останусь.

Лён поднялся, потирая лицо.

Марек потянулся к кольчуге.

— Я с вами.

— Побудь здесь, — сказала Тава. — Руда надо переложить, пока под ним всё не отсырело.

Бран кивнул на меч.

— И это здесь нужнее.

Они с Лёном ушли. Тава дождалась, пока шаги стихнут на плитах, и развернула свёрток с едой. От вчерашнего запаса остались две лепёшки и немного мяса.

— Поедим, пока можно.

Марек помог приподнять Руда. Тава вытянула из-под него попону, встряхнула и сложила сухой стороной вверх. Руд был в сознании. Сам удержал кружку, хотя руки дрожали.

— Уже утро?

— Уже, — ответил Марек.

Тот посмотрел на вход, потом на нетронутый очаг. Ничего не сказал.

После еды Марек надел кольчугу. Плечо отозвалось болью, но под привычным весом он чувствовал себя собраннее. Затянул перевязь, проверил ножны.

Тава вынесла горшок к источнику.

— Подставь медь. Фляги наполню.

Марек отодвинул сосуд и опустился на колени возле каменной чаши.

При дневном свете стало видно, что желобок вырублен не до конца. Дальше вода шла по естественной трещине, а над ней в глубине стены темнел промежуток. Накануне его скрывала тень от выступа.

Марек наклонился.

За выступом стена поворачивала. Узкий проход уходил вдоль неё, мимо корня, и через несколько шагов терялся во мраке. У пола лежал плоский обломок с ровно срубленным краем.

Он провёл рукой по ближайшему камню. Под пальцами оказались неглубокие прямые зарубки — следы инструмента.

— Там ещё помещение, — сказал Марек.

Тава подошла с флягой.

— Вижу.

Он поднял фонарь, стоявший возле мешка, открыл дверцу. Свечи оставалось на два пальца.

— Посмотрю от входа.

Тава посмотрела на него.

— Бран дорогу проверяет. Как Лён вернётся, двинемся.

— Я далеко не пойду.

Он зажёг свечу от углей и прикрыл дверцу. На камень легло небольшое жёлтое пятно.

Золотого света не было.

Марек постоял у прохода, прислушиваясь. За спиной Тава переливала воду во флягу. Руд кашлянул и попросил поправить плащ.

Здесь помощь больше не требовалась каждую минуту.

Марек поднял фонарь и шагнул за выступ.

Через шесть шагов проход расширился. В стене слева были вырублены неглубокие ниши, одна над другой. Пустые. Под нижней лежали черепки маленькой чаши, покрытые белым налётом.

Дальше сохранились три ступени.

Марек остановился над ними и направил свет вниз.

У подножия лестницы лежала каменная плита. На ней был вырезан человек с открытыми ладонями. Лицо стёрлось, но на груди сохранилась глубокая круглая выемка — пустое гнездо размером с монету.

Он ещё не знал, что здесь хранили. Но кто-то когда-то приходил сюда не за водой.

Марек спустился, проверяя каждую ступень носком сапога.

Плита лежала под углом. Один край вдавило в землю, другой опирался на обломок кладки. За ней открывалась комната, потолок которой терялся выше света фонаря. Вдоль стены стояла каменная скамья. На её дальнем конце лежала куча мелких белых обломков.

Марек поднял фонарь.

Кости. Тонкие рёбра, челюсть с острыми зубами, несколько птичьих черепов. Сверху к камню прилипла полоска тёмной шерсти.

Он остановился.

С другой стороны скамьи начиналась низкая щель. Края у неё были гладкими, будто через отверстие часто протискивалось что-то тяжёлое. В пыли перед щелью тянулись две широкие полосы, а между ними виднелись царапины.

Марек вынул меч.

— Тава, — позвал он, не оборачиваясь. — В проход не заходи.

От входа донеслось:

— Что там?

— Зверь может быть. Сейчас вернусь.

Он сделал шаг назад. Фонарь качнулся, свет скользнул под приподнятый край плиты.

Там что-то блеснуло.

Марек присел, оставляя меч направленным к щели. Между камнями лежал узкий предмет длиной с ладонь — две тёмные металлические дужки, соединённые на одном конце. Между ними был зажат молочно-серый камень. По его поверхности шла тонкая поперечная бороздка.

Сначала Марек принял вещь за сломанную застёжку. Но на дужках не было ни отверстий, ни крючка. Закруглённые концы расходились, как зубцы небольшой вилки.

Он поставил фонарь на пол возле ступени и потянулся свободной рукой.

Предмет вышел из пыли легко. Оказался тяжелее, чем выглядел. Марек провёл большим пальцем по металлу; грязь осыпалась, открывая ряды крошечных углублений.

Из щели донёсся скрежет.

Он выпрямился и убрал находку в поясную сумку.

Сначала показалась передняя лапа. Широкая, с короткими пальцами и плоскими когтями, она легла на край скамьи. Следом из отверстия выдвинулась голова.

Зверь был размером с крупного пса, но слишком низким и широким для собаки. Плоская морда почти без шеи переходила в тяжёлые плечи. Вдоль спины лежали серые костяные пластины, налегавшие одна на другую. Между ними торчала редкая бесцветная щетина. Кожа под горлом была голой, складчатой, с мелкими розовыми наростами.

Глаз Марек не разглядел. Над ноздрями чернели две узкие впадины.

Зверь замер, поводя мордой.

Марек отступил к первой ступени.

Лапа скользнула со скамьи. Существо тяжело сползло на пол и повернулось вслед за ним. По камню прошуршало длинное брюхо. Теперь Марек понял широкие полосы в пыли: оно волочило задние лапы, опираясь главным образом на передние.

До фонаря оставалось полшага.

Марек наклонился, чтобы взять его за ручку.

Зверь бросился.

Марек успел отдёрнуть руку. Челюсти сомкнулись на железной дверце, фонарь опрокинулся. Свет завертелся по стенам.

Он ударил сверху, целясь за голову.

Клинок скользнул по пластине. Удар отдался в больное плечо. Марек шагнул на ступень и едва удержался: натёртая пятка не приняла вес.

Зверь выпустил фонарь.

Свет теперь лежал низко. В нём Марек увидел раскрытую пасть — короткие толстые зубы по краям и два длинных, загнутых внутрь, глубже во рту.

Марек ударил ещё раз, сбоку, пока зверь поднимал голову. Лезвие встретило край плечевой пластины и отскочило. На серой поверхности осталась светлая царапина.

Он отступил. Лапа зацепила голень; кожа сапога лопнула, ногу обожгло. Марек дёрнулся назад и ударился лопатками о стену поворота.

Зверь подтянул заднюю часть тела. Передние лапы упёрлись в плиту, когти разошлись.

Марек видел пасть и понимал, что следующего броска не выдержит. Меч не брал броню. Уйти в сторону было некуда, а повернуться спиной он уже не успевал.

Зверь прыгнул.

Марек вскинул клинок поперёк, заслоняя горло.

В правом плече, под печатью, вспыхнула боль. Будто к коже прижали раскалённое железо.

Жар ударил вниз по руке. Локоть свело, пальцы судорожно стиснули рукоять. На миг Мареку показалось, что ладонь прилипла к горячему металлу.

Зверь налетел на меч.

Вместо тяжёлого удара Марек почувствовал короткое сопротивление — и клинок пошёл дальше. Он прорезал плечевую пластину, рассёк кость под ней и вошёл в грудь. Перед глазами мелькнул светлый край разрубленной брони.

Тело отбросило к ступеням. Марек остался у стены с вытянутой рукой.

Зверь лежал на боку. Под отсечённым краем пластины открылась глубокая рана, из неё толчками вытекала кровь. Передняя лапа скребнула камень и застыла.

Жар исчез.

Меч стал невыносимо тяжёлым. Марек подхватил его левой рукой, прежде чем он выпал. Правая осталась согнутой, с неподвижными пальцами.

— Марек!

Голос Тавы донёсся из-за поворота.

— Не заходи.

Он смотрел на клинок. В низком свете фонаря сталь была обычной: кровь, пыль, небольшая зазубрина возле острия. Ничего, что могло бы объяснить рассечённую пластину.

Марек попытался разжать правую кисть. Большой палец послушался. Остальные только дрогнули.

Под печатью продолжало жечь.

— Что это было? — спросил он тихо.

Ответа не последовало.

Он подождал, глядя на зверя. Потом опустился на ступень и прислонился затылком к стене.

Дышать оказалось трудно. Каждый вдох был коротким, словно он только что бежал в гору.

— Ты ранен? — снова позвала Тава.

— Ногу задело. Я иду.

Он смог подняться не сразу. Вложил меч в ножны левой рукой, подобрал фонарь. Его дверца была вмята, но свеча ещё горела.

Зверь не двигался.

Марек повернулся к проходу. Правая кисть при ходьбе казалась чужой.

***

Тава ждала за выступом. Увидев его руку, поставила кружку на пол.

— Садись.

Он опустился возле источника. Фонарь пришлось поставить левой рукой.

— Плечо? — спросила она.

Марек кивнул.

Тава потянулась к вороту рубахи, но он придержал ткань.

— Сначала ногу.

Она посмотрела ему в лицо. Потом присела и раздвинула края разреза на сапоге.

Царапина была длинной, но неглубокой. Тава промыла её водой. Марек почти не почувствовал щипания: всё внимание оставалось в правой руке.

Он пытался коснуться большим пальцем мизинца. Получилось только с третьего раза.

— Зверь там остался? — спросила Тава.

— Мёртвый.

— Другие есть?

— Не видел.

Она закончила перевязку оставшимся полотном и поднялась.

— Больше туда не ходи. Скоро Лён вернётся.

Марек кивнул.

Руд смотрел на него с подстилки.

— Большой?

— Хватило.

Руд отвёл глаза.

Марек подождал, пока Тава выйдет проверить лошадь. Затем оттянул ворот рубахи и сдвинул кольчугу у правого плеча.

Три дуги с поперечной чертой оставались на месте. Кожа вокруг покраснела. Он осторожно коснулся её левой рукой — горячая.

— Ты это сделал?

— Нет, — ответил голос.

— Жар пошёл от знака.

— Я слышу.

— Тогда объясни.

— Не могу.

Марек отпустил ворот.

Раньше он умел усиливать оружие. Помнил, как удерживать силу в клинке, как прекращать, пока не затряслись руки. Сейчас он ничего не удерживал и ничего не прекращал. Даже не пытался.

Он посмотрел на пальцы. Они сгибались уже лучше.

Если бы жар пришёл, когда он помогал нести Руда?

Марек положил правую руку на колено.

— Мне нужен человек, который разберётся в этой печати.

Голос промолчал.

У источника лежал мешок. Марек достал из поясной сумки находку, осмотрел при дневном свете. Серый камень был тусклым, металл — холодным. Ни трещины, ни нового знака он не заметил. Завернул предмет в оставшийся сухой лоскут и убрал обратно, отдельно от бумаги.

Снаружи послышался голос Лёна:

— Тава! Проехать можно!

Марек поднял голову.

Лён спустился к входу, переводя дыхание. На сапогах у него налипла светлая глина.

— Бран у брода. Велел по правому краю, он покажет. Только не тянуть.

Тава вернулась за попоной.

— Собираемся.

Марек упёрся левой рукой в камень и встал. Меч пока оставил в ножнах.

Марек взялся за край носилок, но правая кисть разжалась под тяжестью.

Он успел подхватить доску левой.

— Поставь, — сказала Тава.

— Держу.

— Вижу. Поставь.

Они опустили Руда обратно на пол. Тава заняла место Марека, Лён взялся с другой стороны.

— Ты дверь придерживать будешь, если опять найдём дверь, — сказал он, не глядя на Марека.

Тава коротко усмехнулась.

Марек отошёл, пропуская их. Потом собрал фляги. С этим левая рука справлялась.

Перед уходом он задул свечу, убрал фонарь и проверил поясную сумку. Бумага и свёрток с находкой лежали раздельно. Медный сосуд теперь был пуст; он стянул мешок так, чтобы тот не бился о железо.

У источника остались только мокрые пятна. Угли Тава залила водой.

Марек оглянулся на корень. При дневном свете тот казался тёмным, почти чёрным. Полоска золота не появилась.

Он запомнил расположение входа, наклон плит на спуске и раздвоенный серолист возле дороги.

***

Телегу поднимали медленно. Лошадь тянула, Тава шла возле оглобли, Лён придерживал колесо на поворотах. Марек переносил наверх вещи по одной, оставляя тяжёлый мешок напоследок.

Руд ждал на носилках у края площадки. В телегу его уложили уже на дороге.

Когда двинулись, Лён пошёл впереди.

Марек сидел у борта, положив правую руку на колени. По пальцам то и дело пробегало покалывание. Он смотрел на них, пока Тава не велела придержать мешок ногой.

***

Нижний брод оказался у развалин моста.

Два каменных устоя стояли в воде. Между ними застрял ствол с обломанными ветвями; течение огибало его и уходило в тёмную яму под дальним берегом. Дорога спускалась ниже, к широкой полосе мелкой ряби.

Бран ждал возле воды. Штанины у него были закатаны, босые ноги посинели от холода.

— Сюда, — сказал он и указал на три камня, сложенные у берега. — Ниже не бери. Там колесо провалится.

Тава остановила лошадь.

— Глубоко?

Бран показал мокрую полосу над коленом.

— Посередине. Дно держит.

Марек посмотрел на Руда. Тот лежал с открытыми глазами, следя за голосами.

— Его снять? — спросил Лён.

— Больше натрясём, — ответила Тава. — Доски под попону. Поднимем от пола.

Они уложили настил, затем осторожно приподняли раненого. Марек поддерживал ему голову левой рукой. Правая оставалась прижатой к животу.

Бран заметил это, но ничего не спросил.

В воду он вошёл первым, с длинной жердью. Тава повела лошадь следом. Марек остался возле Руда, Лён шёл у заднего колеса.

Телега качнулась на камне.

Вода ударила в ступицы. Марек обхватил левой рукой край борта и упёрся коленом в доски, чтобы настил не сдвинулся.

— Правее, — сказал Бран.

Тава потянула повод. Лошадь переступила, пробуя дно, и пошла дальше.

На мгновение Марек увидел между досками движущуюся воду. Вспомнилась пустая рубаха, обвившая ногу на другом броде. Он отвёл взгляд и посмотрел на Руда.

Тот вцепился в край попоны.

— Уже половина, — сказал Марек.

Сам он не был в этом уверен.

Последние шаги лошадь сделала рывком. Колёса вышли на гальку, вода заструилась с ободьев. Тава остановилась только на сухом месте.

Бран сел на камень и принялся растирать ступни.

— Всё. Дальше дорога лучше.

Марек проверил попону под Рудом. Край намок, но возле ноги было сухо.

***

Крепость показалась после полудня.

Сначала Марек увидел западную башню над деревьями, потом новую стену и частокол возле ворот. У будки стоял солдат с копьём. Когда телега приблизилась, он шагнул навстречу и поднял руку.

— Откуда?

— С верхней дороги, — ответила Тава. — Раненый. Позови Сельву.

Солдат заглянул в телегу. Узнал Марека.

— Тебя вчера ждали.

— Дорогу завалило.

Из будки вышел старший. Он был без плаща, с расстёгнутым воротом. Посмотрел на Руда, на мокрые колёса, задержал взгляд на перевязанной голени Марека.

— Все вернулись?

— С выработки — все, — сказала Тава. — Этот с поста.

Старший повернулся к солдату.

— К лекарской проводи. Двоих с носилками туда же.

Марек спустил ноги с телеги.

— Я хотел передать, но…

— После расскажешь.

Старший придержал борт, пока телега проходила мимо.

— Главное, что доехали.

Во внутреннем дворе пахло горячим хлебом. Этот запах Марек узнал раньше, чем увидел пекарню.

Сельва вышла навстречу, вытирая руки полотном.

— Кого везёте?

Тава начала объяснять. Сельва слушала, одновременно отгибая край плаща над ногой Руда. Потом подняла глаза.

— Внутрь. Осторожно, не за эту доску.

Марек потянулся помочь. Сельва заметила его руку.

— А с тобой что?

Он посмотрел на правую кисть. Пальцы сгибались, но не до конца.

— Это отдельно.

— Тогда останься.

Носилки внесли в лекарскую. Марек поставил мешок у стены и сел на скамью возле двери.

Теперь идти больше никуда не требовалось.

***

Сельва позвала его, когда во дворе уже сменился караул.

Руд лежал за полотняной занавесью. Марек слышал его дыхание — тяжёлое, с короткими остановками.

— Жив?

— Жив. Дальше посмотрим.

Сельва поставила таз под стол и указала на табурет.

— Руку.

Марек положил ладонь перед ней.

Она попросила согнуть пальцы, потом по очереди коснулась каждого тупым концом иглы. На мизинце он почти ничего не почувствовал.

— Когда началось?

— Сегодня утром.

— После удара?

Марек посмотрел на занавесь.

— Там слышно?

Сельва отложила иглу.

— Говори тише.

Он рассказал о звере. О двух ударах, которые не пробили пластины. О стене за спиной и мече, выставленном поперёк. На словах про плечо Сельва подняла глаза.

— Там, где знак?

— Да. От него до пальцев. Потом в меч.

Она помогла ему снять кольчугу. Рубаха прилипла к плечу; Марек поморщился, пока стягивал её через голову.

Сельва наклонилась ближе.

У неё под глазами лежали тёмные тени. Выбившаяся прядь касалась щеки, но она не убирала её, разглядывая три дуги.

— Сам рисунок прежний, — сказала она. — Вокруг красное.

— Рука пройдёт?

— Часть чувствительности уже вернулась. Это хорошо. Остального пока не скажу.

Она смочила полосу ткани, отжала и положила ему на плечо.

Марек ждал, когда она достанет серый камень.

Сельва закрыла ящик стола, даже не заглянув в него.

— Проверять не будешь?

— После того, что ты рассказал, сначала хотелось бы знать, чем я проверяю и что могу задеть.

Он кивнул.

Холодная ткань быстро нагревалась.

— Мне нужно научиться это останавливать, — сказал Марек. — Я мог держать не меч. Мог кого-нибудь за руку взять.

Сельва посмотрела на его ладонь.

— Бывало что-то похожее раньше?

— Не помню. Немного усиливать клинок умел. Но сам. Не так.

Она села напротив.

— В Речном Дворе есть мастер. Ильвар. Мне чинил оправу для проверочного камня.

— Кузнец?

— Печати на вещи ставит. Снимает старые, когда может. Однажды возчик принёс ему пряжку: пока носил — рука не уставала, снимал — кружку удержать не мог. Ильвар разобрался. Я потом того возчика видела.

Марек посмотрел на свою кисть.

— А с людьми он работает?

— Этого не знаю. Потому и говорю, что он мастер, а не лекарь. Но он хотя бы понимает, какие вопросы задавать.

За занавесью застонал Руд. Сельва прислушалась, потом встала и поправила что-то у его постели. Вернулась с пустой кружкой.

— Где этот Двор?

— Торговое поселение на большой дороге. У старшего спросишь путь. Я напишу Ильвару, если решишь идти.

— Напиши.

— Сегодня ты никуда не идёшь.

— Сегодня — нет.

Она убрала нагревшуюся ткань и взяла свежую.

Марек опустил взгляд на рубаху у своих ног. На ней засохли кровь зверя, тёмный след ходока и грязь с дороги. Шёл пятый день после освобождения, а он всё ещё носил вещи, происхождение которых не помнил.

Но теперь хотя бы знал, что спросить.

— Прошу, не пиши про меч, — сказал он. — Я сам расскажу.

Сельва задержала руку.

— Про руку и неизвестный знак. Достаточно?

— Да.

Она снова приложила ткань к плечу.

Марек сидел неподвижно, пока за занавесью не стихло дыхание Руда. Потом услышал, как тот ровно вдохнул, и только тогда позволил себе откинуться к стене.

Пальцы правой руки лежали на столе.

Он медленно согнул их. На этот раз мизинец коснулся ладони.