След бога: Отступник

Глава 1: Пробуждение

Пролог

Когда Бог устал творить и разрушать миры, он попросил своего друга запечатать его силу и память, чтобы стать одним из смертных.

Друг выполнил просьбу. Но решил последовать его примеру — и отправился за ним в забвение.

Перед этим он оставил людям ключ.

Прошли тысячелетия. Первая печать была сорвана.

Глава 1.1: Пробуждение

Я открыл глаза и понял — я умираю.

Пересохший рот, свинцовая тяжесть в голове, пульс стучит в висках. Сколько я здесь лежу? День? Два?

Попытался вспомнить хоть что-то — пустота. Только одно слово: Люк. Меня зовут Люк. Всё остальное словно стёрто.

Заставил себя сесть. Голова закружилась, во рту песок. Нужна вода. Срочно.

Огляделся — и замер.

Два солнца в небе. Красное и голубое. Значит, не Земля.

С неба падал пепел, оседая на руки, на лицо. Воздух пах металлом и чем-то сладковатым. Вокруг — мёртвая земля, растрескавшаяся, как дно высохшего озера.

И кости. Множество костей — обугленные черепа, рёбра, позвоночники.

Я в аду?

Стряхнул пепел с одежды — джинсы, чёрная футболка, кроссовки. Всё было покрыто серым слоем пепла.

Встал, чувствуя, как затекли ноги и заныли колени. Сделал несколько шагов — земля хрустела под ногами, как старая скорлупа, и пепел поднимался облачком с каждым движением.

Огляделся. Мёртвая земля простиралась вокруг до самого горизонта. Повсюду — небольшие кратеры, от размера монеты до сорока сантиметров в диаметре. Приподнятые, с отверстием в центре. Вулканические жерла? Маленькие, но их были сотни.

Вокруг лежали кости — одни обугленные и почерневшие, другие белые, выбеленные ветром и временем. Скелеты животных, разбросанные по выжженной земле. Одни напоминали крупных хищников с длинными клыками. Другие были похожи на что-то среднее между тапиром и кабаном — массивные, с короткими ногами.

В пепле виднелись следы. Присел, разглядывая их.

Отпечатки лап с когтями, размером с мою ладонь — крупная кошка. Чуть дальше — мелкие следы, свежие, трёхпалые. И ещё — копыта, раздвоенные, глубокие.

Здесь кто-то живёт.

Выпрямился и осмотрел горизонт. Вдали, километрах в трёх-четырёх, поднималась чёрная горная гряда с зубчатыми скалами. Единственное укрытие в этой мёртвой пустоши.

Красное солнце медленно опускалось к горизонту. Сколько времени у меня? Смарт-часы показывали 14:47, 15 февраля, заряд 37%. Дата ничего не говорила. Не помню, что я делал утром, не помню вчерашний день.

Проверил карманы — смартфон, 42% заряда. Обои: морская лагуна, не помню когда поставил.

Открыл галерею: десятки незнакомых лиц. Кто они? Друзья? Семья?

Контакты: "Мама", "Алексей", "Работа". Не помню никого.

Мессенджеры. Последнее сообщение: "Ты где? Иша нашлась. Срочно свяжись."

Иша? Кто это?

Попробовал ответить — ошибка. Нет подключения к сети. Конечно. Заряд: 40%.

Нет, не сейчас. Сначала нужно выжить, добраться до укрытия, найти воду. Потом разберусь.

Выключил телефон. Проверил остальные карманы — наушники в белом кейсе, ключи, несколько монет. Всё.

Посмотрел на горы. Да, это не Земля. Но выбора нет, нужно двигаться. Здесь нет воды, нет еды, и с каждой минутой красное солнце всё ближе к горизонту.

Решено. Иду к горам. Быстро.

Сделал первый шаг, земля хрустнула, пепел взметнулся облачком.

Сзади раздался звук — протяжный ноющий вой, переходящий в хриплое карканье.

Резко обернулся.

В пятнадцати метрах, между костями, двигались две тёмные фигуры. Небольшие, высотой по колено, покрытые мелкой чешуёй с клочками жёсткой шерсти на холках. Морды ящериц с круглыми вертикальными ушами. Лысые хвосты с кисточками волочились по пеплу.

Шакалы? Гиены? Какая разница — они двигались прямо на меня.

Один поднял морду и издал тот же ноющий звук — жалобный, словно скулёж.

Падальщики. Ждут, когда я упаду.

Сердце заколотилось. Огляделся, ища оружие. Рядом валялся обломок кости — бедренная, толщиной с руку, метр длиной. Схватил её и швырнул в ближайшую тварь.

Кость просвистела в воздухе и ударила в землю рядом. Рептилия взвизгнула и отпрыгнула назад. Вторая последовала за ней, но через несколько секунд обе остановились.

Смотрели на меня. Не отступали.

Подобрал ещё один обломок — покрупнее, тяжёлый, с острым сколом на конце. Сжал его в руке.

Не нападают, но и не уходят. Нужно идти.

Развернулся и пошёл к горам, сжимая кость. Твари двинулись следом, держась на расстоянии.

Пепел продолжал падать, оседая на плечи. Земля под ногами была неровной, приходилось обходить кратеры. Иногда возле них виднелись жёлтые кристаллы — сера. Старался не наступать рядом.

Прошёл, наверное, с полкилометра. Оглянулся — рептилии всё ещё шли за мной, метрах в тридцати. Один остановился, поднял морду и завыл — долго, протяжно.

Второй ответил таким же воем.

Зовут стаю.

Сердце ухнуло. Побежал, сжимая кость.

Красное солнце село, свет стал голубым и холодным. Уже почти бежал. Голубое солнце приближалось к горизонту, до гор оставалась пара сотен метров.

И тут я услышал звук. Хлопок, глухой, словно под землёй лопнул пузырь. Замер и обернулся — из одного из кратеров вырвалась тонкая струя пепла и белёсого пара. Она поднялась метра на два, потом рассеялась.

Ещё хлопок, и ещё. По всей равнине начали вспыхивать маленькие извержения — десятки, сотни.

Земля дышала.

Оглянулся на бегу — падальщиков не видно. Их вой доносился откуда-то далеко позади, испуганный, отрывистый.

Побежал. Горы были уже близко — чёрные зубчатые скалы, острые выступы и глубокие расщелины. Земля под ногами стала каменистой, взбирался по склону, цепляясь за выступы, дышал тяжело, сердце колотилось. Внизу равнина полыхала — маленькие вспышки света, струи пара и пепла.

Добрался до широкого плоского камня метров пять в ширину, остановился и упал на колени, ловя воздух. Голубое солнце всё ещё висело над горизонтом, но низко. Может быть, полчаса до полной темноты, не больше. Извержения продолжались внизу — хлопки, шипение, свист вырывающегося газа. Струи пара поднимались и рассеивались, оставляя в воздухе запах серы и раскалённого металла.

Нужен огонь.

Огляделся — вокруг только голые камни. Но чуть ниже, метрах в десяти, между камнями росли низкие кусты — серые, на вид очень сухие. Ветви тонкие, ломкие. Спустился к ним и начал ломать ветки, которые хрустели в руках и рассыпались на мелкие кусочки — сухие, очень сухие, идеально для костра.

Собрал охапку, поднялся обратно к плоскому камню и сложил ветки в кучу. Присел рядом, разглядывая их. Как поджечь? Кремень?

Огляделся и подобрал два камня — один тёмно-серый, острый, другой светлее, с бурыми прожилками. Ударил их друг о друга, но чуда не случилось. Попробовал ещё несколько минут, руки были в ссадинах, пальцы болели, но искры так и не удалось высечь.

Время шло, голубое солнце опускалось всё ниже. Бросил камни и выдохнул.

— Вот чёрт, — прошептал я. — Если бы я курил... зажигалка бы сейчас...

Но зажигалки нет. Внизу, на равнине, извержения продолжались. Струи пара и раскалённого газа вырывались из кратеров с шипением, поднимались на два-три метра.

Раскалённый газ, огонь.

Замер. Вулканы — можно использовать вулканы.

Поднялся, взял комок сухого мха и примотал его к концу тонкой ветки волокнами от кустарника. Спустился по склону к ближайшему кратеру, который был метрах в пятидесяти от меня. Шёл медленно, осторожно, прислушиваясь. Хлопок — струя вырвалась, остановился и подождал, пока она рассеется.

До кратера оставалось десять метров, потом пять. Он был небольшим — сантиметров сорок в диаметре, приподнятый, с отверстием в центре. Из глубины слышалось бульканье. Встал рядом, держа ветку с мхом наготове.

Десять секунд, двенадцать.

Хлопок! Струя вырвалась — белёсый пар, раскалённый газ, оранжевое свечение изнутри. Протянул ветку вперёд, жар ударил в лицо, зажмурился. Струя накрыла мох, который вспыхнул ярким пламенем на мгновение.

Но тут же ветер подхватил горящий кусочек, оторвал его от ветки и закружил в воздухе. Маленький огненный комочек взлетел, ярко вспыхнул и сгорел, не долетев до земли. Всё произошло за секунду.

Стоял с голой веткой в руках и смотрел вверх. Мох улетел и сгорел в воздухе.

Только с третей попытки я смог разжечь костер.

Ветки вспыхнули, пламя разрослось, жадно пожирая сухое дерево.

Выдохнул. Получилось. Есть огонь, есть шанс пережить ночь.

Быстро подкинул ещё веток, и пламя разрослось, трещало, давая тепло и свет.

Но веток осталось мало — костёр сожрёт их быстро. Нужно больше, намного больше, если хочу пережить ночь.

Спустился обратно к кустам и начал ломать ветки, быстро, охапка за охапкой, тащил их наверх и складывал рядом с костром. Снова вниз, ещё ветки, ещё. Собрал большую кучу — должно хватить до утра.

Потом собрал ещё мха и сделал себе подстилку. Разложил ветки на плоском камне и выстелил сверху сухим мхом. Получилось что-то вроде матраса — не мягкого, конечно, но лучше, чем голый камень.

Подбросил ещё веток и устроился на плоском камне, подложив под спину побольше мха.

Голубое солнце скрылось за горизонт, и темнота накрыла мир. Только звёзды — яркие, холодные, незнакомые. Ни одного созвездия, которое я мог бы узнать.

Извержения внизу начали стихать, хлопки стали реже, а струи слабее. Последний хлопок, потом тишина.

Вулканическая активность прекратилась.

Сидел у костра, подкладывая ветки. Огонь горел ровно и давал тепло.

И тут из темноты донеслось рычание.

Близко. Очень близко.

Что-то большое двигалось между камней к свету костра.

ГЛАВА 1.2: Белый Рыцарь

Огляделся и понял, что веток осталось мало — костёр сожрёт их быстро. Нужно больше, намного больше, если хочу пережить ночь. Спустился обратно к кустам и начал ломать ветки, быстро, охапка за охапкой, тащил их наверх и складывал рядом с костром. Снова вниз, ещё ветки, ещё. Собрал большую кучу — должно хватить до утра.

Потом собрал ещё веток и мха и сделал себе подстилку. Разложил ветки на плоском камне и выстелил сверху сухим мхом. Получилось что-то вроде матраса — не мягкого, конечно, но лучше, чем голый камень.

Голубое солнце скрылось полностью, и темнота накрыла мир. Только звёзды — яркие, холодные, незнакомые. Ни одного созвездия, которое я мог бы узнать. Извержения внизу начали стихать, хлопки стали реже, а струи слабее. Последний хлопок, потом тишина. Вулканическая активность прекратилась.

Сидел у костра, подкладывая ветки. Огонь горел ровно и давал тепло и свет. Температура была комфортной — не холодно, даже приятно. Устроился на своей подстилке, прислонившись спиной к выступу скалы, и тепло от костра согревало лицо.

Потом услышал другой звук — низкое мурлыканье, далеко внизу, на равнине. Замер и прислушался. Мурлыканье переросло в рычание, потом ещё голоса, хриплые, гортанные. Пумы вышли на охоту.

Сидел неподвижно, глядя в темноту. Звуки приближались — кто-то бродил по равнине, обнюхивал землю, слышалось похрустывание костей, шорох, топот лап. Одна пума зарычала громче — низко, угрожающе. Другая ответила, началась короткая схватка — рычание, визг, хруст, потом тишина.

Подбросил ещё веток в костёр, и пламя вспыхнуло ярче. Рычание продолжалось, иногда близко, почти у подножия гор, иногда дальше, в глубине равнины. Пумы охотились, дрались между собой, делили добычу. Но ко мне они не приближались. Огонь защищал.

Понял, что принял правильное решение — без огня они бы поднялись сюда, и я бы не выжил.

Два солнца, другой мир, хищники, которые охотятся в темноте. Я жив, я добыл огонь, я пережил первый день.

Постепенно ветки в запасе таяли, и я подбрасывал их по одной, экономя. К полуночи куча уменьшилась наполовину, и начал сжигать свою подстилку — по веточке, по пучку мха. Пламя жадно пожирало их, давая тепло.

Чтобы случайно не заснуть, размышлял о длительности дня, о том, что нужно завтра, когда светила поднимутся в зенит, сопоставить время, и тогда смогу вычислить длительность местных суток.

Усталость накатывала волнами, и глаза закрывались сами собой. Но боялся заснуть — вдруг огонь погаснет, вдруг пумы поднимутся? Засыпал урывками, просыпался, подбрасывал ветки и снова засыпал.

Но потом, когда запас веток почти закончился, стало холодать. Медленно, незаметно сначала. Подбросил последние ветки, и пламя разгорелось, но ненадолго — дров больше не было. Огонь начал угасать и из пламени превратился в тлеющие угли.

Холод пробрался под одежду, обхватил себя руками и придвинулся ближе к углям. Зубы стучали, а пальцы онемели. Смотрел на небо — звёзды всё ещё были яркими, но на горизонте появилась тонкая полоска, чуть светлее остального неба. Рассвет близко, нужно продержаться ещё немного, всего час, может, меньше.

Сидел, дрожа от холода и глядя на угасающие угли. Руки и ноги онемели, а дыхание вырывалось белым паром. Рычание внизу стихло, и пумы, похоже, ушли вглубь равнины.

Ждал. Полоска на горизонте расширялась, розовела и становилась ярче. Часы показывали 06:35 — красное солнце восходило.

Поднялся, с трудом разгибая затёкшие ноги, и разминал руки, пытаясь вернуть чувствительность. Полоска на горизонте стала алой, потом красной. Красное солнце медленно поднималось, окрашивая мир в багровые тона. Угли в костре давно погасли, и остался только пепел — серый, холодный.

Внизу, на равнине, было пусто, и пум не было видно. Пережил ночь.

Осмотрелся — пепел от костра, несколько обугленных веток, это всё, что осталось. Запасов больше не было, подстилка сожжена. Нужно двигаться, искать воду, еду.

Развернулся и начал подниматься в горы, прочь от равнины.

Дальше, просто дальше. Шёл, спотыкался, поднимался, и мир качался перед глазами. Обезвоживание, скоро начнутся галлюцинации.

И вдруг услышал звук — тихий, едва различимый. Шелест, журчание. Вода? Замер и прислушался. Да, где-то рядом, справа, за скалами. Заставил себя двигаться быстрее, обогнул выступ, спустился по узкому проходу между камнями и увидел.

Ручей. Тонкая струйка воды сочилась из расщелины в скале, стекала по замшелым камням, оставляя ржавые потёки, собиралась в небольшую лужицу размером с тарелку, потом исчезала в другой расщелине ниже. Вода была мутноватая, серовато-зелёного оттенка, пахла железом и серой — минералы, растворённые в воде. Но это была вода.

Упал на колени перед лужицей, руки дрожали. Зачерпнул пригоршню и поднёс к губам. Холодная, вкус странный — горьковатый, с металлическим привкусом, но терпимо. Пил жадно, большими глотками, вода стекала по подбородку и капала на грудь. Не останавливался, зачерпывал снова и снова, пока не напился.

Потом откинулся назад и сел, прислонившись к скале. Дышал тяжело, сердце колотилось. Вода, есть вода. Значит, протяну ещё несколько дней.

Сидел у ручья, глядя на воду, и усталость давила на плечи. Может, стоит отдохнуть, хотя бы час. Устроился поудобнее у скалы, подложив под голову сложенную футболку, и закрыл глаза. Шум воды убаюкивал — журчание, тихое, монотонное. Сон пришёл быстро.

Стоял в огромном зале. Стены из белого камня, высокие, уходящие в темноту. Пол гладкий, отполированный, отражал свет, которого было много, но я не видел его источника. Всё вокруг просто светилось — мягким, тёплым сиянием.

Передо мной стояла фигура, высокая, в белых лёгких римских доспехах, которые сияли так ярко, словно сделаны были из самого света. Плащ — белый, длинный, взлетал за спиной от порывов невидимого ветра, и казалось, что это два больших белых крыла поочерёдно открываются за его спиной. Лицо было скрыто шлемом, но глаза видны — синие, глубокие, как два древних океана. Белый Рыцарь.

Он смотрел на меня и несколько секунд молчал, потом поднял руку — не ко мне, а словно указывая путь.

— Слушай. — Голос звучал со всех сторон разом, глубокий, как раскаты грома, и в нём не было вопроса, только утверждение.

Хотел спросить — кто ты? — но не мог вымолвить ни слова и стоял в полном оцепенении.

— Ты получил силу. — Его голос звучал отовсюду, и от каждого слова вздрагивало что-то внутри. — Великую силу. Ты должен научиться её контролировать. Иначе навредишь не только другим, но и себе.

— Где... — Хотел спросить, но не в силах был вымолвить ни слова.

— Найди меня. Иди к Белой Крепости.

Доспехи вспыхнули слишком ярко, и свет заполнил всё пространство. Белый Рыцарь начал в нём растворяться, будто был соткан из самого света. Последними растворились два синих глаза — они смотрели на меня ещё мгновение, потом свет погас. Осталась только тишина.

Проснулся резко, с коротким вдохом. Сердце колотилось, и я сидел у ручья, прислонившись к скале. Вокруг — горы, камни, два солнца в небе.

Это был сон, но он был таким реальным. Белый Рыцарь, доспехи из света, синие глаза.

— Сила, — прошептал я вслух.

Какая сила? О чём он говорил? Посмотрел на свои руки — обычные, ничего необычного, только ссадины от камней и грязь под ногтями.

— Белая Крепость, — прошептал я.

Что это? Место, которое действительно существует, или просто образ из подсознания? Часы показывали, что я спал около двух часов.

Встал и умылся холодной водой из ручья, которая прогнала остатки сна и вернула ясность. Странно, но почувствовал себя значительно бодрее, даже после такого короткого сна.

Огляделся — здесь можно было бы остаться, есть вода, есть укрытие от солнца. Вокруг лужицы — влажная земля и следы, множество следов. Присмотрелся — отпечатки лап, крупные, с когтями. Те же, что видел на равнине. Пумы приходят сюда пить.

Нужно уходить, быстро, пока они не вернулись.

Напился ещё раз, промыл лицо и шею, потом надел футболку обратно и развернулся. Белая Крепость, там наверное люди, нужно найти её. Начал подниматься выше в горы, прочь от ручья, прочь от следов. Желудок скрутило от голода — не ел почти сутки, может, больше. Не помню, когда ел в последний раз.

Шёл, карабкался по камням и цеплялся за выступы. Путь вёл вверх, к вершине одной из скал. Может быть, оттуда увижу что-то — ориентир, направление. Солнца поднимались выше, и жара усиливалась.

Наконец добрался до широкого плато, остановился, перевёл дух и оглянулся назад. Ручей остался далеко внизу, между скал, не видно. Хорошо, оторвался. Сделал несколько шагов вперёд, собираясь продолжить путь, и вдруг услышал звук — тихий, почти неразличимый. Камешек скатился где-то сзади.

Замер. Тишина. Может, показалось? Медленно обернулся и осмотрелся. Ничего — только камни, скалы, пустота. Продолжил идти, но через несколько шагов услышал снова. Шорох, еле слышный, совсем близко.

Резко обернулся, но ничего не увидел. Что-то было не так, ощущение чужого взгляда, будто за мной наблюдают.

Пошёл быстрее, и сердце забилось чаще. Ещё звук, ближе, отчётливее. Остановился и медленно повернулся.

И увидел. Тень мелькнула за камнем в десяти метрах, потом ещё одна слева. Пумы, они выслеживают меня.

ГЛАВА 1.3: Пробуждение силы

Начал пятиться назад, не отрывая взгляда от места, где мелькнула тень. Движение справа, ещё одна, они окружают.

Развернулся и побежал. Сзади — топот лап, шорох, они перестали прятаться. Впереди — скала, высокая, отвесная, метров двадцать. Оглянулся на бегу — большие тёмные тени неслись за мной. Десять метров до скалы.

Прижался спиной к камню и развернулся лицом к ним. Пумы остановились в пяти метрах от меня, стояли, смотрели. Шесть.

Теперь видел их отчётливо — массивные, каждая килограммов по двести, не меньше. Тёмно-фиолетовая, почти чёрная чешуя покрывала их тела, на ней едва различимый рисунок — полосы, завитки. На ушах и хвостах — кисточки. Янтарные глаза горели в лиловом свете двух солнц.

Одна — самая крупная, с широкой грудью и мощными лапами — стояла в центре. Вожак. Она смотрела на меня, оценивала, потом медленно двинулась вперёд.

Сжал кулаки, и сердце колотилось так сильно, что казалось — сейчас вырвется из груди. Вожак остановилась в трёх метрах от меня и присела, готовясь к прыжку. Руки тряслись, я был на волосок от смерти. Напрягся.

Она прыгнула.

Всё произошло мгновенно — огромная туша летела на меня, пасть открыта, клыки блестят. Выбросил руки вперёд, инстинктивно, и поймал её. Пальцы вцепились в её большие лапы, и, падая на спину, выставил ногу и упёрся ей в живот. Когда спина коснулась грунта, сделал толчок ногой и отпустил руки.

Пума перелетела через меня и упала за моей спиной с глухим ударом. Вскочил на ноги и развернулся.

Непривычное чувство вдруг наполнило меня. Вожак поднималась, тряхнула головой, зарычала и пошла по кругу, не сводя с меня янтарных глаз. Почувствовал, как внутри меня, под кожей, словно заструился поток энергии.

Вторая пума двинулась, не прыгала — подбежала быстро и ударила лапой. Увернулся, и лапа с когтями просвистела мимо лица. Руки налились приятной силой. Контратака — не думал, просто ударил. Кулак врезался ей в бок.

Хруст. Пума с визгом отлетела метра на три в сторону, упала, задёргалась, потом затихла.

Стоял, глядя на свою руку, на кулак. Что...

Остальные четыре пумы ринулись на меня разом, и вожак следом за ними. Почувствовал, как струящийся внутри поток энергии проникает во все мои клеточки и делает меня лёгким.

И тут мир вокруг замер — пумы двигались медленно, словно в замедленном видео. Видел каждое движение, каждый мускул под чешуёй.

Сделал шаг вперёд. Первая пума — уклон, удар в морду, она отлетела и упала. Вторая — удар в корпус, она отлетела к скале и врезалась в камень. Воздух сопротивлялся, но всё же опережал их, и намного.

Третья — промах, удар прошёл мимо, кулак врезался в скалу за её головой. Взрыв, камень разлетелся в пыль, осколки полетели во все стороны медленно.

Замер и смотрел на свою руку — цела, ни царапины. Потоки энергии струились, мгновенно меняя свои маршруты в теле, и что-то внутри подсказывало: за эту силу и скорость придётся заплатить.

Четвёртая пума набросилась сзади, развернулся, поймал её за горло и швырнул в сторону. Она упала, покатилась, затихла. Вожак прыгнул последним, и я встретил его ударом открытой ладони в грудную клетку.

И тут мир догнал меня, ощущение лёгкости исчезло, и поток энергии пропал. Пума рухнула у моих ног. Убил, или нет?

Тишина. Стоял покачиваясь, тяжело дыша, руки дрожали. Две пумы лежали неподвижно, похоже мертвы. Остальные медленно поднимались, янтарные глаза следили за мной. Две не двигались, остальные медленно поднимались, смотрели на меня, потом медленно опустили головы к земле и прижали уши. Покорность.

Медленно отступил — шаг, ещё один. Они не двигались. Развернулся и пошёл прочь, быстро, ноги дрожали. Движения за спиной не было, они не преследовали.

Шёл, и мысли путались. Что произошло там, внизу? Камень, разбил камень голыми руками в пыль, рука цела, ни царапины, ни боли. Пумы — швырял их, будто они ничего не весили, а каждая килограммов по двести, не меньше. Мир замедлился, видел каждое их движение, успевал среагировать раньше, чем они завершали атаку.

Может, это были галлюцинации? Обезвоживание творит чудеса с мозгом, может, просто схожу с ума в этом чужом мире? Но руки болят, ссадины реальные, пумы были настоящими, разбитый камень — тоже.

— Сила, я её чувствовал, — прошептал, карабкаясь выше.

Слова Рыцаря из сна звучали в голове: "Ты получил силу." Что её зовёт? Опасность? Страх? Не знаю, просто она была, когда понадобилась.

А если попробую позвать её сейчас? Остановился, сжал кулак и попытался представить себе то же ощущение — поток энергии, наполнявший меня. Ничего. Рука обычная, никакой силы.

— Чёрт, — выдохнул.

Значит, просто так не работает, только когда действительно нужно? Продолжил идти, и усталость накатывала волнами.

Нужно вернуться домой. Эта мысль пришла внезапно, но с такой силой, что остановился. Домой, на Землю, в свой мир. Не помню, кто я, не помню, где жил, чем занимался. Но знаю — там мой мир, там всё понятно, там смогу вспомнить, там кто-то во мне нуждается.

Что со мной случилось? Как попал сюда? Может, это связано с потерей памяти, может, если вернусь — всё вернётся?

Белая Крепость. Белый Рыцарь сказал идти к Белой Крепости, может там найду ответы, может, там смогут отправить меня обратно или хотя бы объяснят, что со мной произошло. Должен туда добраться, это единственная зацепка.

Очередная волна усталости накрыла меня, и голова закружилась. Сел на камень и посмотрел на руку — часов не было, видимо, в схватке с пумами потерял. Инстинктивно пощупал карман — телефон, ключи на месте. Словно тело выставило счёт за потраченную силу, взял взаймы у организма, теперь пришло время платить. Сила слона в теле суслика, мелькнуло в голове, а потом очередная волна накрыла меня тёплым забытьём.

Не знаю, сколько спал. Открыл глаза — прямо надо мной было звёздное небо, и на горизонте уже разгорался восход. Так вот какая плата за скорость и силу. Интересно, а если бы поел, откат был бы мягче, или может его вообще не было бы? Как это работает...

Сколько был в отключке? Без часов не понять. Голода уже не чувствовал — это был тревожный симптом, нужно срочно искать еду, а лучше людей. Тут же есть люди?

Поднялся. Впереди была вершина, ещё метров триста подъёма. Нужно добраться, увидеть, что впереди, найти Белую Крепость и, возможно, увидеть что-то, что поможет выжить.

Двинулся дальше. Подъём был трудным, но упрямо карабкался вверх, двигался не быстро, стараясь экономить силы. Наконец — вершина. Вышел на плоский участок, сделал несколько шагов и замер.

Вдали, на горизонте, едва различимый в рассветной дымке, виднелся белый контур — высокие стены, башни, купола. Белая Крепость, она существует. Значит, сон был не просто сном.

Стоял, глядя на неё, ветер трепал волосы и холодил вспотевшее лицо. Там, там ответы.

Включил телефон — связи не было, GPS тоже. Чтобы экономить заряд, перевёл в режим полёта, пусть не тратит энергию на поиск сети и спутников. Запустил приложение компас, но стрелка крутилась как хотела, и понял, что земной компас мне не помощник. Выключил телефон и спрятал его в карман — он становился всё бесполезнее.

По восходящим солнцам сориентировался и запомнил направление — на северо-восток, через равнины, начинающиеся с другой стороны горного хребта. Далеко. Может, неделя пути. Но дойду.

Развернулся и начал спускаться с другой стороны горы, держа курс на белый контур вдали. Там ждали ответы.

Глава 2: Охотница

Глава 2: Оотница

Спуск показался легче подъема, но ноги подкашивались, и приходилось останавливаться, держась за камни. Склон с этой стороны был пологим, почти пустынным — без острых выступов и глубоких расщелин. Я старался идти быстро, обходя большие валуны и россыпи мелких камней, на которых легко было поскользнуться, но заметил — вчера я бы прошел этот путь еще быстрее. Чувствовал, что слабею. В ногах ощущалась дрожь, проснулся снова голод. Я не ел больше суток, может, двое. Не помню. Желудок теперь скручивало так сильно, что временами приходилось останавливаться и ждать, пока спазм отпустит. Во рту стоял металлический привкус, голова кружилась, мысли путались. Та сила, что вырвалась из меня в горах, выжгла внутренние резервы — организм частично восстановился, но платой стало все, что у меня оставалось. Чувствую, как постепенно усиливается дрожь в ногах, как все чаще темнеет в глазах. Еще немного —и после очередного падения не встану. Где-то сверху покатился камушек — или показалось? Обернулся. Ничего. Кицуры могут все еще идти за мной, выжидать. Если потеряю силы здесь, сегодня ночью они найдут меня. Нужно найти еду, и как можно скорее.

Я спускался все ниже, и пейзаж менялся. Черные скалы остались позади, впереди простиралась равнина — степь, насколько хватало глаз. Высокие травы колыхались на ветру, образуя волны желто-синего цвета. Кое-где виднелись кустарники с серебристыми листьями. Два солнца — красное уже высоко, голубое чуть ниже — окрашивали все в теплые тона. Контраст с вулканической долиной был разительным. Там — мертвая земля, пепел, кости. Здесь — жизнь.

Я остановился у подножия горы и огляделся. Степь тянулась до самого горизонта. Вдали, приблизительно в километре, виднелись какие-то большие птицы — стая медленно передвигалась по траве, склоняя головы на длинных шеях к земле. Прищурился, всматриваясь. Похожи на страусов — крупные, высокие, каждая с человека ростом, может, даже выше. Вот она, моя добыча.

Огляделся в поисках подходящих камней и нашел два — небольших, округлых, достаточно тяжелых. Сунул их в карманы джинсов, потом снял футболку — черную, пропитанную потом и пылью. Расправил ее, осмотрел. Хлопок, прочный, но тонкий. Одна полоска ткани не выдержит веса камней при броске — порвется. Но три полоски, сплетенные в косичку, должны выдержать хотя бы один бросок.

Взялся за нижний край футболки и начал рвать. Ткань поддавалась с трудом — пришлось помогать зубами. Оторвал одну полоску шириной в три пальца, потом вторую, третью. Футболка стала короче — теперь едва доходила до пояса. Сел на камень и разложил полоски перед собой. Связал их вместе одним концом, затем начал плести косичку. Пальцы дрожали — то ли от усталости, то ли от голода. Плел медленно, стараясь затягивать потуже. Получилась косичка длиной чуть больше метра. Взял камни из карманов, привязал их к концам. На одном конце завязал узел так, чтобы получилось три кончика — за них удобнее привязывать. Камень держался крепко.

Болас. Не помню, откуда я знаю это название, просто знаю, как и многое другое.

Встал и несколько раз размахнул болас над головой, проверяя баланс. Косичка держалась, камни вращались ровно. Вроде должно сработать хотя бы один раз. Надел футболку обратно, взял болас в руку и двинулся через степь к тому месту, где видел птиц.

Трава доходила мне до пояса — высокая, жесткая, с острыми краями. Шел медленно, стараясь не шуметь. Ветер шелестел в траве, заглушая звуки моих шагов. Птицы были ближе, чем казалось — метров триста. Остановился и присел, вглядываясь.

Их было около десяти, крупные, с длинными шеями и мощными ногами. Оперение темно-серое, с коричневыми полосами на спине. Клювов не было, а головы были как у ящериц. Они медленно бродили по траве, склоняя головы и что-то собирали или ловили. Зерна? Насекомых? Одна из птиц подняла голову и огляделась. Замер. Она постояла несколько секунд, потом снова опустила голову.

Начал подкрадываться, двигался медленно, пригнувшись, стараясь оставаться ниже травы. Каждый шаг осторожно — не наступить на сухую ветку, не зашуметь слишком сильно. Сто метров, восемьдесят. Птицы не замечали меня, продолжали кормиться. Пятьдесят, тридцать метров.

Остановился и присел на корточки. Достал болас, размотал косичку. Камни тяжело легли в ладонь. Одна из птиц стояла чуть в стороне от стаи, ближе всех, метрах в двадцати. Медленно встал, замахнулся и начал вращать болас над головой.

И тут птица резко подняла голову, посмотрела прямо на меня. Издала пронзительный крик. Стая сорвалась с места — птицы побежали, расправляя крылья. Они не летели, просто быстро бежали, широко шагая длинными ногами.

Черт!

Метнул болас в ту, что была ближе всех. Косичка развернулась в воздухе, камни полетели в разные стороны, вращаясь. Болас достиг цели — обмотался вокруг ног птицы. Она споткнулась, попыталась бежать дальше, но ноги запутались. Упала на бок с глухим ударом, взметнув пыль.

Получилось!

Побежал к ней. Трава хлестала по ногам, спотыкался, но не останавливался. Сердце колотилось, дыхание сбивалось. Еще немного, вот ее уже почти видно в траве.

И вдруг что-то ударило меня сбоку. Не успел среагировать — удар был резким, сильным. Кто-то врезался в меня на полной скорости, сбивая с ног. Мы упали в траву вместе, покатились. Попытался понять, что происходит, но все произошло слишком быстро.

Что-то тяжелое прижало меня к земле. Лежал на спине, глядя вверх. Надо мной стояла девушка. Нет, не стояла — сидела на мне, прижав коленями мои руки к земле. В руке у нее был нож — короткий, с каменным лезвием. Она прижала его к моему горлу.

Я замер.

Мы смотрели друг на друга. Первый человек за все это время. Облегчение захлестнуло так сильно, что на мгновение забыл про нож у горла. Я не один. Здесь есть люди.

Но нож был реален. Холодный, острый и в миллиметре от кожи. Не самое дружелюбное приветствие, но хоть не пума.

Ее лицо было в нескольких сантиметрах от моего — смуглая кожа бронзового оттенка, покрытая тонким слоем пыли. Короткие черные волосы, растрепанные, падали на лоб. Глаза большие, карие, почти черные, горели яростью. Черты лица тонкие, европейские, но глаза чуть раскосые — это делало ее лицо необычным, запоминающимся. Она дышала тяжело, небольшая грудь вздымалась. На ней была короткая туника из грубой ткани, перевязанная на поясе кожаным ремнем. Руки и ноги голые, мускулистые. На плече висела небольшая сумка.

Она что-то сказала — быстро, резко. Язык незнакомый, гортанный, с короткими отрывистыми звуками. Но я понял. Не слова — смысл. Они всплыли в голове как картинки, как воспоминания, которые всегда были там.

«Кто ты? Зачем спугнул добычу?»

Моргнул и открыл рот, чтобы ответить. Услышал собственный голос, произносящий незнакомые слова автоматически, будто я всегда говорил на этом языке.

— Я... я не хотел. Я просто...

Она прижала нож сильнее. Лезвие холодное, острое.

— Молчи!

Я замолчал. Как? Память пуста, но язык остался? Или это что-то другое? Что-то, связанное с той силой, что вырвалась из меня в горах? Вопросы роились в голове, но ответов не было. Только странное ощущение узнавания чего-то очень давно забытого.

Она смотрела на меня, изучая. Взгляд скользил по лицу, по одежде, остановился на футболке, потом на джинсах. Взгляд задержался на кроссовках — слишком долго, потом скользнул к карманам джинсов, словно прикидывая, что там может быть. Она хмурилась.

— Что это? — она кивнула на мою одежду.

Я не ответил, просто смотрел на нее. Мысли путались. Попытался пошевелить руками, хотел отвести нож, но руки не слушались. Слабость, полное истощение. Сила, может, она поможет? Но внутри — пустота, никакого потока энергии, ничего. Не работает. И что-то подсказывало: если бы я попытался применить силу сейчас, в таком состоянии, я бы убил себя быстрее, чем она проткнула бы меня ножом.

Не сопротивлялся. Она смотрела на меня еще несколько секунд, потом медленно убрала нож и встала, отступая на шаг. Я остался лежать, глядя в небо. Два солнца смотрели на меня сверху.

— Вставай, — сказала она.

Медленно поднялся, ноги дрожали, голова кружилась. Она стояла передо мной, держа нож наготове. В другой руке — копье, длинное, с каменным наконечником. Откуда оно взялось? Лежало в траве? Она была невысокой — мне до плеча. Но в ее позе, в том, как она держала оружие, чувствовалась уверенность. Охотница.

— Ты спугнул стаю, — сказала она, голос все еще злой, но уже чуть спокойнее. — Я выслеживала их целый день.

— Прости, — выдохнул я. — Я не знал. Я просто... голоден.

Она фыркнула.

— Думала, киру напал на них. Хотела убить его. — Она посмотрела на меня внимательнее. — Но ты не киру.

Киру. Я не знал, что это такое, нужно расспросить при случае, когда она успокоится.

— Я поймал одну, — сказал я. — Птицу. Там. — Кивнул в сторону, где упала добыча.

Она прищурилась.

— Врешь.

— Нет, правда. Я сделал... оружие. Болас. Бросил, и она упала.

Она молчала, смотрела на меня недоверчиво, потом ткнула копьем мне в спину — не сильно, но ощутимо.

— Иди вперед. Покажешь.

Пошел, а она шла за мной, держа копье наготове. Синяя трава шелестела под ногами, ветер стих, стало тихо. Оглянулся через плечо — она шла на расстоянии двух шагов, не спуская с меня глаз. Теперь я видел ее лучше. Молодая — лет двадцать, может, чуть меньше. Лицо серьезное, сосредоточенное, губы тонкие, сжатые. На левой щеке — небольшой шрам, светлее кожи. Она заметила мой взгляд.

— Смотри вперед, — бросила она.

Отвернулся. Дошли до того места, где упала птица. Она лежала на боку, запутавшаяся в болас, ноги связаны косичкой. Дергалась, пытаясь освободиться, но не могла. Птица была живая.

Девушка остановилась и опустила копье, глядя на птицу с изумлением.

— Живая, — прошептала она. — Ты поймал ее живой.

Кивнул. Она подошла ближе, присела рядом с птицей и осторожно коснулась косички, изучая болас. Потом посмотрела на меня.

— Как ты это сделал?

— Это называется болас, — сказал я. — Два камня, связанные веревкой. Бросаешь, и они обматываются вокруг ног. Опутывают.

— Веревка? — Она потрогала косичку. — Это не веревка. Что это?

— Ткань. Я оторвал от своей одежды. — Показал на футболку. — Сплел три полоски вместе. Получилась косичка.

Она молчала, смотрела на болас, потом на меня, потом снова на болас.

— Мы никогда не могли поймать их живыми, — сказала она тихо. — Всегда убивали. Копьем или стрелой. Но живого... никогда.

Встала и отступила на шаг. Взгляд стал мягче.

— Как тебя зовут?

— Люк.

— Меирана, — ответила она и покачала головой. — Странно. Ты говоришь, как мы. Но ты не из нашего народа. — Помолчала. — Откуда ты? Никогда не видела таких…

Я посмотрел на свои руки — белая кожа, покрытая царапинами и грязью. Потом на ее руки — смуглые с бронзовым отливом.

— Я не помню, — сказал я честно. — Очнулся в горах. Не помню, кто я, откуда пришел.

Она смотрела на меня внимательно, изучала, будто пыталась понять, вру я или нет.

— Белая кожа, — сказала она. — Старейшины говорили... есть люди, которые живут глубоко в пещерах, под горами, никогда не выходят на свет. Иногда берут в плен наших. От них рождаются дети с такой кожей. — Помолчала. — Ты сбежал оттуда?

Не знал, что ответить. Пещерные люди? Может быть, может, это объяснение.

— Не знаю, — повторил я. — Не помню.

Она кивнула медленно, потом наклонилась, развязала болас и освободила камни. Птица попыталась встать, но Меирана быстро схватила ее за шею, прижала к земле. Одним ударом ножа перерезала горло. Птица дернулась и затихла. Кровь потекла на землю, впитываясь в пыль.

Меирана выпрямилась, вытерла нож о траву, потом протянула мне болас.

— Возьми. Это твое.

— Оставь себе.

Она спрятала болас в сумку — косичка была в крови, а камни тяжелые, холодные. Она смотрела на меня, потом убрала копье за спину и достала из мешочка два маленьких камня — черные, блестящие. Кремни.

— Заночуем здесь, — сказала она. — Завтра пойдем в мое поселение. Ты поможешь мне донести мясо.

Кивнул и почувствовал облегчение. Скоро будет еда и огонь, это конечно не крыша над головой, но у меня и этого не было. Она присела рядом с птицей и начала разделывать. Движения были быстрые и умелые — нож ловко скользил, отделяя шкуру от мяса. Смотрел, как она работает — руки сильные, пальцы ловкие, нож двигается быстро, профессионально. Интересно... человека она так же может? Затем она вытащила внутренности, отбросила в сторону.

— Жалко оставлять, но мы все не унесем. Возьмем только шкуру, мясо и кости.

Потом начала отделять мясо от костей. Я сел рядом, наблюдая.

— Сколько она весит? — спросил я.

— Заманг? — Она не отрывала взгляда от работы. — Взрослая — как четыре меня. Эта помельче. Две или три, может.

Заманг. Значит, так они называются. Смотрел, как она работает — руки сильные, пальцы ловкие, короткие ногти забиты грязью. На запястьях — тонкие кожаные браслеты.

— Кто такие киру?

Она замерла, внимательно посмотрела на меня с легким прищуром, затем продолжила разделку.

— Это степные хищники. Почему ты спрашиваешь? — сказала она. — Киру знают все. Даже дети.

Она отрезала еще кусок мяса и отложила в сторону.

— Они охотятся на заманг, едят их яйца. Нам не опасны, если не собьются в стаю, но часто мешают охоте.

— Ты охотишься одна?

— Да. — Коротко ответила она и отрезала большой кусок мяса с бедра, отложила в сторону. Что-то изменилось в ее взгляде — он стал вроде решительнее и жестче.

— Почему?

Она замолчала. Нож замер на мгновение, потом продолжила работу, но руки двигались жестче, резче.

— Хочу доказать, что могу, — сказала она, не поднимая глаз.

— Кому? Зачем?

Молчание. Нож скользнул по кости, отделяя мясо. Она не смотрела на меня.

— Меирана...

— Хватит вопросов, — оборвала она.

Голос был ровным, но я услышал напряжение. Что-то я задел. Что-то, о чем она не хочет говорить.

Замолчал. Смотрел, как она работает. Движения быстрые, механические. Слишком быстрые. Она что-то скрывает. Изгнание? Преступление? Я сижу в степи с девушкой, у которой нож, и я не знаю, кто она и что она сделала.

Она подняла голову и окинула меня холодным взглядом.

— На что ты смотришь?

— Ни на что, — отвел взгляд.

Она фыркнула и продолжила разделывать тушу.

Мы больше не разговаривали.

Солнца склонялись к горизонту, тени удлинялись. Меирана закончила разделывать тушу — в итоге получились две горки, одна из мяса, другая из костей. Мясо она накрыла только что снятой шкурой с заманга, потом встала, отошла на несколько шагов и начала собирать сухую траву и ветки кустарника.

— Помоги, — бросила она через плечо.

Я поднялся и начал собирать траву и ветки вместе с ней. Натаскали большую кучу, сложили в круг. Она достала кремни, ударила их друг о друга. Искра, еще одна. Сухая трава тлела, потом вспыхнула, и появилось долгожданное пламя.

Сел рядом, протянув руки к теплу. Усталость наваливалась на меня. Меирана насадила несколько кусков мяса на тонкие ветки и воткнула их над огнем. Мясо зашипело, запахло дымом и жареным. Смотрел на пламя, не в силах отвести взгляд.

— Ты очень голодный, — сказала она, и это был не вопрос, а утверждение.

Кивнул.

— Сколько не ел?

— Не помню, двое или трое суток.

Она повернула мясо на ветке. Жир капал в огонь, вспыхивая маленькими язычками пламени.

— Откуда у тебя эта одежда? — спросила она, не отрывая взгляда от огня.

Посмотрел на свою футболку — рваная, грязная, в крови.

— Не знаю. Была на мне, когда я очнулся.

— А это? — Кивнула на джинсы. — Штаны из синей ткани. Тоже странные.

— Тоже не знаю.

Она посмотрела на меня — долго, изучающе.

— А кроме одежды... что у тебя было?

Вопрос прозвучал слишком небрежно. Слишком обыденно.

— Ничего, — ответил я осторожно.

— Ничего? — Она прищурилась. — Совсем ничего? Ни оружия, ни инструментов, ни... еды?

— Только камни. Нашел их в горах.

Она кивнула медленно, но я видел — не поверила. Взгляд скользнул к моим карманам, потом обратно к огню.

— Это тоже не знаешь? — Ткнула пальцем в мои кроссовки и саркастически улыбнулась.

Промолчал. Что-то здесь было не так. Слишком много вопросов. Слишком пристальный интерес к моим вещам.

Она достала мясо из огня и протянула мне.

— Ешь.

Взял, но не сразу откусил. Смотрел на нее. Она ела, не поднимая глаз. Нож лежал рядом с ней. На расстоянии руки.

Взял, обжег пальцы, но не отпустил. Откусил большой кусок — мясо было жестким, пахло дымом, но я не чувствовал вкуса. Просто жевал, глотал, откусывал снова. Голод отступал медленно, а желудок принимал пищу осторожно, будто боялся, что оно ненастоящее.

Мы ели молча, огонь потрескивал, ветер стих, стало тихо. Красное солнце село, голубое еще светило, но тоже склонялось к горизонту. Доел мясо, вытер руки о траву и сел удобнее, прислонившись спиной к камню.

— Спасибо, — сказал я. — За еду.

Она посмотрела на меня и кивнула.

Мы помолчали. Огонь горел ровно. Голубое солнце скрылось за горизонт, темнота накрыла степь. Только звезды — яркие, незнакомые — светили сверху. Меирана подбросила сухой травы в огонь, пламя вспыхнуло ярче.

— Спи, — сказала она. — Я первая буду на страже.

— На страже?

— Не бойся, здесь нет крупных хищников. Надо смотреть, чтобы киру мясо не украли. Огонь их отпугивает, но лучше не спать обоим сразу.

Кивнул и лег на землю, подложив руку под голову. Трава колола бок, камни впивались в спину, но усталость была сильнее дискомфорта.

Закрыл глаза. Усталость давила, тянула в сон.

Но заснуть не мог.

Лежал, прислушиваясь. Меирана сидела у костра, неподвижно. Нож лежал рядом — я слышал, как она время от времени касалась его рукояти, проверяя.

Каждый раз, когда она шевелилась, я напрягался. Почему она задавала все эти вопросы? Про вещи. Про оружие. Что она ищет?

Усталость боролась с тревогой. Тело требовало отдыха — мышцы болели, голова кружилась. Мысли текли медленно.

Она охотится одна. Почему? Что случилось в ее племени?

Попытался расслабиться. Дышал медленно, ровно. Веки тяжелели.

Если она захочет убить меня... я даже не услышу. Я слаб. Если она нападет сейчас — не справлюсь.

Боролся со сном до последнего. Но тело не слушалось.

Провалился в темноту.

Болас.

Проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыл глаза резко, вскочил, отшатнулся — сердце колотилось. Надо мной стояла Меирана, красное солнце уже поднялось над горизонтом, окрашивая ее лицо в теплые тона. В руке — нож.

— Вставай, — сказала она спокойно. — Нужно идти.

Я смотрел на нож. Она проследила за моим взглядом и усмехнулась.

— Ты боишься меня?

— Нет, — соврал я.

— Врешь. — Она спрятала нож за пояс. — Если бы я хотела убить тебя, ты бы не проснулся.

Логично. Но почему-то не успокаивало.

Сел и потер лицо ладонями. Тело затекло от сна на земле, но чувствовал я себя намного лучше, чем вчера. Еда и отдых сделали свое дело. Встал, размял плечи. Силы вернулись — не полностью, но намного больше, чем было вчера. Если она нападет сейчас — справлюсь.

Посмотрел на нее по-другому. Она не убила меня ночью. Значит... может, я ошибся? Может, она просто стыдится чего-то? Скрывает не преступление, а что-то личное?

Напряжение спало. Не совсем, но чуть отпустило.

Меирана уже потушила костер, засыпав угли землей. Рядом лежала разделанная туша заманга, завернутая в шкуру.

— Поешь, — она протянула мне кусок холодного мяса. — Это все, что осталось от вчерашнего ужина.

Меирана смотрела на меня. — Поможешь мне нести мясо к моему поселению?

— Как далеко твое поселение? — спросил я.

— День пути, к вечеру придем.

Я взял мясо и начал жевать — холодное, жесткое, но голод делал его вкусным. Меирана ела стоя, глядя на степь. В утреннем свете она казалась моложе — может, ей и правда было не больше двадцати. Потом она достала из сумки небольшой, длинный, кожаный мешочек, развязала завязку с одной стороны и отпила два небольших глотка, потом протянула мне. Это было похоже на бурдюк. Я тоже сделал два глотка, хотя хотелось пить больше. Но я сдержал себя, нужно проявить уважение. Вернул ей.

— Ты дал мне болас, — сказала она. — Это ценно. Никто у нас не умеет ловить замангов живыми. Ты научишь меня?

Задумался. Научить? Я сам не уверен, что смогу повторить.

— Попробую, — сказал я.

Она улыбнулась мне — впервые за весе время с момента нашей встречи.

— Хорошо.

— Покажи, — сказала она, кивнув на болас, который достала из сумки. — Как ты вчера поймал заманга.

Дожевал мясо, взял болас в руки и показал движение, а затем легко крутанул и бросил его в степь. Болас пролетел, сделав три оборота, и упал в высокую траву.

— Вот так, — она покачала головой. — Но я хочу увидеть, как это работает по-настоящему, на движущейся цели.

Пошла, подобрала орудие и принесла мне. Затем отступила на несколько шагов и развернулась ко мне.

— Я побегу. Ты попробуй меня поймать этим... как ты его назвал?

— Болас, — поднялся и размял косичку между камнями. — Меирана, это опасно. Если я попаду неудачно...

— Ты вчера попал в заманга с первого раза, — перебила она. — Покажи, что это не случайность.

Не дожидаясь ответа, развернулась и побежала. Вздохнул и раскрутил болас над головой, прицелился. Она бежала быстро, но по прямой — идеальная цель. Замах, бросок. Косичка развернулась в воздухе, камни разлетелись в стороны. Болас настиг ее через секунду и обмотался вокруг ног на уровне колен. Меирана споткнулась на полном ходу, потеряла равновесие и покатилась по траве.

— Меирана!

Бросился к ней. Она лежала на боку, не двигаясь. Сердце ухнуло — неужели я ее покалечил? Подбежал и упал на колени рядом.

— Ты в порядке? Прости, я не хотел...

Она перевернулась на спину, и я увидел ее лицо. Она смеялась — беззвучно, но так искренне, что глаза блестели от слез. Потом смех вырвался наружу, звонкий, заразительный.

— Это... это невероятно! — выдохнула она между приступами смеха. — Я бежала, и вдруг — раз! — ноги связаны, и я лечу! Люк, это потрясающе!

Она села, быстро размотала косичку, освобождая ноги, потом вскочила. Глаза горели восторгом.

— Научи меня! Пожалуйста, научи!

Она смотрела на меня с таким умоляющим видом, что отказать было невозможно. В этот момент она действительно была похожа на ребенка, который увидел фокус и хочет научиться его повторять. Посмотрел на нее. Она радуется как ребенок. Не убийца. Просто девушка, которая хочет доказать, что чего-то стоит. Напряжение ушло почти полностью.

— Хорошо, — сдался я. — Но сначала — принцип. Смотри.

Взял болас и показал, как держать.

— Берешь за один камень, второй висит свободно. Раскручиваешь над головой — не слишком быстро, чтобы не запутался, но достаточно, чтобы набрать скорость. Целишься чуть ниже колен. И в момент броска — отпускаешь. Если расстояние больше, целишься чуть выше.

Она внимательно смотрела, впитывая каждое слово.

— Самое главное — расчет времени, — продолжил я. — Бросаешь не туда, где цель сейчас, а туда, где она будет через удар сердца.

— Дай попробовать.

Передал ей болас. Она взяла его, неуклюже попыталась раскрутить. Косичка сразу запуталась.

— Медленнее, — посоветовал я. — Почувствуй вес камней.

Она кивнула и попробовала снова. На этот раз получилось лучше — болас закрутился ровными кругами над ее головой.

— А теперь?

— Попробуй бросить просто в степь, без цели, просто чтобы понять движение.

Она размахнулась и бросила. Болас полетел криво, камни не разлетелись в стороны, как должны были, просто упал в траву метрах в пяти от нас.

— Еще раз, — сказала она упрямо.

Подобрала болас и попробовала снова. Второй бросок был лучше — косичка хотя бы развернулась в воздухе.

— Теперь я понимаю, — сказала она после пятой попытки. — Можно на тебе попробовать?

Застонал.

— Серьезно?

— Ты же не боишься? — В ее голосе звучал вызов.

Что ж, я сам в это влез.

— Ладно. Но начнем с небольшого расстояния. И я буду двигаться медленно.

Отошел метров на десять и начал идти поперек ее линии броска, не быстро — просто размеренным шагом. Первый бросок прошел мимо — болас пролетел позади меня. Второй — впереди. Она хмурилась, прикусив губу от сосредоточенности. Третий бросок.

Услышал свист — болас обмотался вокруг моих ног. Покачнулся, но удержался на ногах — шел слишком медленно, чтобы упасть.

— Теперь быстрее! — потребовала она, разматывая болас.

Побежал легкой трусцой. Свист — и болас обмотался вокруг моих лодыжек. На этот раз не удержался, упал, проехался по траве.

— Получилось! — Она прибежала ко мне, сияя от счастья. — Я попала!

К концу тренировки я падал еще трижды. Колени были в ссадинах, бок побаливал от падений, но Меирана светилась таким искренним восторгом, что жаловаться язык не поворачивался.

— Достаточно, — сказал я наконец, поднимаясь после очередного падения. — Ты освоила принцип. Дальше — дело практики.

Она кивнула, все еще улыбаясь, потом посмотрела на солнце — красное уже поднялось высоко, голубое показалось над горизонтом.

— Нужно собираться, — сказала она, и улыбка погасла. — Мясо надо упаковать.

Мы подошли к куче с мясом заманга. Меирана посмотрела на меня.

— Поможешь нести? — спросила она, но в голосе не было прежней уверенности. Она смотрела на мясо, потом на болас в своих руках, и я видел, как в ее глазах происходит какая-то внутренняя борьба. Она молчала долго, потом подняла взгляд на меня.

— Люк, — начала она медленно. — Ты дал мне оружие, научил им пользоваться. Это... это знание, которого нет ни у кого в моем племени. Бесценное знание.

Она сжала болас в руках.

— У нас не принято брать, ничего не давая взамен. Это нарушает равновесие, создает долг. А я... я взяла у тебя так много. Добычу — да, я помогла разделать, но поймал ее ты. Оружие. Умение. И ничего не дала взамен.

Она выпрямилась и посмотрела мне в глаза.

— Что ты хочешь за это? Чего ты хочешь взамен?

Задумался. Вчера она спасла меня от голодной смерти. Но она права — в ее мире это не считается. У них свои законы обмена. Равновесие. Долг. Странные понятия. В моем мире... если я его помню правильно... так не работало. Там брали, не отдавая. Обещали, не выполняя. А здесь есть честность. Жесткая, но честная. Мне это... нравится? Или просто непривычно? Не знаю. Но чувствую: это правильно. Для нее это важно. И я не хочу разрушать это.

— Мне нужно попасть в одно место, — сказал я осторожно. — Оно называется Белая Крепость. Ты знаешь, где это?

Меирана побледнела. Болас выпал из ее рук и упал на землю с глухим стуком.

— Белая... — она сглотнула. — Нет. Туда нельзя.

— Почему?

Она покачала головой и отступила на шаг.

— Там Белый Храм. Посвященные охраняют его. Обычных людей внутрь не пускают. — Она сжала губы. — Если кто попытается войти без разрешения... никто не знает, что будет. Никто не пытался. Но Посвященные опасны — это знают все.

— Старейшины запрещают даже приближаться, — тихо ответила она.

— Но ты знаешь, где это?

Молчание. Она смотрела в сторону, кусая губу. Я видел, как она борется сама с собой — страх против чувства долга. Наконец она подняла взгляд.

— То, что ты мне дал... — она кивнула на болас. — Это изменит все. Я смогу доказать, что достойна быть охотницей. Смогу ловить замангов живыми. Это... это стоит любой платы.

Она глубоко вздохнула.

— Я не могу отвести тебя в Белую Крепость. Но могу показать дорогу до селения Трех Холмов. Там живет старейшина Керен. Он знает все пути в наших землях. Если кто и может помочь тебе... то только он.

— Это далеко?

— Три дня пути от моего селения. Я провожу тебя туда, расскажу Керену о твоей просьбе. Дальше... дальше решать ему.

Кивнул.

— Договорились.

Она наклонилась, подняла болас и протянула мне.

— Нет, — сказал я. — Это теперь твое.

— Но...

— У меня есть футболка. Сделаю еще один.

Она прижала болас к груди, и на мгновение в ее глазах блеснули слезы. Потом она быстро моргнула и отвернулась.

— Помоги завернуть мясо, — сказала она деловито.

Мы молча упаковали мясо в шкуру и разделили на два свертка. Меирана сделала лямки из остатков шкуры, чтобы было удобнее нести. Когда мы взвалили свертки на плечи и двинулись в путь, солнце уже поднялось высоко. Степь расстилалась до горизонта, золотисто-лиловая под светом двух светил.

— До селения дойдем к закату, — сказала Меирана, шагая впереди. — Если поторопимся.

Шел за ней, наблюдая, как она то и дело трогает болас, висящий у нее на поясе, словно проверяя, что он все еще там. И каждый раз на ее лице появлялась легкая улыбка.

Мы шли уже несколько часов. Красное солнце клонилось к закату, голубое еще светило, но тоже опускалось. Степь окрашивалась в золотистые тона.

Меирана вдруг остановилась.

— Что? — спросил я.

Она не ответила. Стояла неподвижно, вглядываясь вдаль. Потом медленно опустила сверток с мясом на землю.

— Меирана?

— Там, — прошептала она. — Видишь?

Прищурился, всматриваясь. На горизонте что-то двигалось. Не животные. Люди. Много людей. Человек десять может, больше. Шли не организованным строем, с копьями и дубинками.

— Кто это?

Лицо Меираны напряглось.

— Не охотники, — выдохнула она. — Толпой и с дубинами на охоту не ходят. Слишком много. Такие... за мясо и шкуры могут убить.

Фигуры приближались. Вооруженные, идут быстро, целенаправленно.

— Они идут к нам?

Меирана схватила мое плечо.

— Прячься! — прошептала она резко. — Сейчас!

— Но...

— Прячься, Люк!

Мы упали в траву, залегли. Высокая степная трава скрыла нас. Лежали неподвижно. Меирана прижалась к земле, копье не выпускала из рук. Губы шевелились — она шептала что-то. Молилась.

Прислушался. Она шептала есле слышно, одними губами:

— ...ламор... защити... пройди мимо...

Я не понял точно — она говорила слишком тихо, слова терялись в шелесте травы.

Шаги приближались, громкие и тяжелые. Много ног. Доносились мужские грубые голоса, смех и глухие удары, видимо стучали оружием.

Меирана замерла. Дыхание остановилось. Молитва оборвалась.

Они были близко. Очень близко. Метрах в десяти, не больше.

Один из голосов сказал что-то. Остальные остановились.

Тишина.

Потом шаги — один человек отделился от группы. Пошел в нашу сторону.

Меирана сжала копье так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Шаги ближе. Еще ближе.

Остановились.

Прямо возле нас.

Глава 3: Изгои

Глава 3: Изгои

Поселение Меираны появилось внезапно — за очередным холмом открылся вид на десяток круглых хижин с соломенными крышами, обнесенных невысокой стеной из камней. Дым от очагов поднимался в вечернее небо тонкими струйками. Доносились звуки людей и играющих детей.

— Вот мы и пришли, — сказала Меирана. В ее голосе звучало странное напряжение.

Я перехватил поудобнее сверток с мясом. За день пути он стал казаться тяжелее.

— Что-то не так?

Она покусала губу, глядя на поселение.

— Просто... я ушла одна. Без разрешения. А возвращаюсь не одна.

Не успел я ответить, как из поселения донесся крик. Потом еще один. И звуки борьбы — глухие удары, треск ломающегося дерева, топот ног.

— Нападение! — Меирана бросила сверток и побежала вниз по склону.

Я последовал за ней. По мере приближения картина становилась яснее: в поселение ворвалась группа людей — грязных, оборванных, вооруженных дубинами и заостренными палками. Некоторые держали ножи из обсидиана, хватали все, что попадалось под руку — корзины с зерном, вяленое мясо, даже грубую ткань.

Жители пытались сопротивляться. Несколько мужчин с копьями из кости пытались оттеснить грабителей, но те превосходили числом.

Меирана остановилась у первого дома и взяла копье на изготовку. Я видел, как она напряглась, готовясь броситься в бой. Но я шагнул вперед первым.

Десяток нападавших заметил нас. Один — крупный мужчина с дубиной — рыкнул что-то на своих и бросился в мою сторону, за ним еще двое. Остальные продолжали грабеж.

Я положил сверток на землю, шагнул вперед и почувствовал, как под кожей шевельнулась энергия. Знакомое покалывание, желание вырваться наружу, заполнить каждую мышцу, каждую клетку.

Нет, — прошептал я про себя. — Только на грани. Только чуть-чуть.

Сосредоточился, пытаясь удержать поток, представил, будто закрываю задвижку — пускаю воду тонкой струйкой, не открывая шлюз полностью. Энергия забурлила, недовольная, но подчинилась. Частично.

Первый грабитель замахнулся дубиной — удар широкий, неуклюжий, медленный.

Я шагнул навстречу, перехватывая его руку с дубиной за кисть, делая небольшую проводку, меняя траекторию. Ноги бандита оторвались от земли, описали в воздухе дугу — он летел кувырком и грохнулся на землю, выбив весь воздух из легких. Дубина выпала и покатилась в сторону.

Двое других бросились одновременно.

Второй с копьем. Я присел, уходя под линию атаки, развернулся, выбросил пятку назад низко по дуге — контакт под щиколотку словно срезал его. Он потерял опору, ноги оторвались от земли, он рухнул на спину.

Третий шел на меня, и нож уже летел мне в живот. Я ушел в сторону, встречая и провожая скользящим блоком его руку с ножом, и когда она прошла мимо меня, поднял руку по окружности и встретил его останавливающим движением прямой руки по линии ключиц. Его ноги взлетели вперед, тело выгнулось, и он глухо упал на спину, пока я оставался стоять — ровно и спокойно, будто ничего не сделал.

Я краем глаза видел Меирану у ворот — она сжимала копье обеими руками, готовясь броситься на помощь. Но замерла. Копье медленно опустилось. Она смотрела на бой широко раскрытыми глазами, не отрывая взгляда.

Остальные поняли, что дело серьезное. Бросив награбленное, крепко сжимая оружие, окружили меня плотным кольцом.

Энергия била изнутри, требуя выхода. Я стиснул зубы, удерживая ее.

Они двинулись одновременно со всех сторон.

Я двигался между ними, качая корпусом, уклоняясь от ударов, прихватывая их руки, проводил броски и подсечки. Я не хотел никого покалечить и тем более убить. Иногда легко бил в солнечное сплетение — это выключало противника из боя надолго. Вот упал последний из этой группы.

Все заняло не больше тридцати секунд, ну по крайней мере мне так показалось.

⁂

Меирана стояла у ворот, сжимая копье обеими руками.

Сначала она готовилась броситься в бой — прикрыть ему спину, помочь. Но поняла: не нужно.

Он двигался так, будто отбирал игрушки у детей. Плавно. Почти лениво. Бандиты бросались с ревом, размахивая оружием, а он просто... убирал их с дороги. Перехватывал руки, бросал. Они летели кувырком, падали, хватались за запястья.

Это не бой.

Копье в ее руках стало казаться бесполезным. Она медленно опустила его.

Оставшиеся трое замялись. Один — громадина — бросил дубину и с ревом бросился на чужака, попытался схватить сзади.

Меирана видела, как пальцы Торга вцепились в плечо. Как чужак положил свою ладонь на его кисть и просто сжал.

Торг — громадина, который мог голыми руками свалить кракса, массивное ездовое животное способное перевернуть повозку — взвизгнул.

Высокий, пронзительный визг, как девчонка. Замер в нелепой позе и скулил, боясь пошевелиться.

Чужак отпустил его и развернулся к нему лицом.

Положил открытую ладонь на грудь Торга. Легонько толкнул.

Торг оторвался от земли.

Толчок был легким — слишком легким, что бы человек мог так взлететь.

Просто полетел, будто невесомый, от одного касания. Врезался в стену. Солома посыпалась с крыши.

Он сполз на землю и остался сидеть, пустым взглядом уставившись в землю.

Кто он?

Меирана вспомнила, как нашла его у подножия гор. Как он спокойно шел рядом, нес мясо. Как говорил простые вещи.

Обычный человек.

Нет.

Совсем не обычный.

⁂

Тишина.

Остальные двое застыли. Дубины и ножи выпали из их рук.

Я стоял, тяжело дыша, глядя на свою ладонь. Пальцы слегка подрагивали.

Черт. Это было слишком.

Я думал, что контролирую энергию. Но на самом деле до полного контроля было слишком далеко. Хорошо хоть удержать смог, и до отката не дошло.

Главное — чтобы никто не понял, что это было. Пусть думают: просто сильный удар, случайность.

Энергия все еще била изнутри, но я заставил себя запереть ее обратно. Медленно. С трудом. Как закрываешь дверь против сильного ветра.

Я посмотрел на остальных бандитов.

— Уходите, — сказал я тихо. — Прямо сейчас.

Они даже оружие не подобрали. Просто развернулись и побежали. Двое подхватили своего громадину под руки, поволокли за собой.

Один остался — коренастый с ножом. Он еще сидел на земле, мотая головой из стороны в сторону, пытаясь отдышаться.

Жители, которые только что отбивались копьями и палками, медленно опускали свое оружие. Один из них — молодой охотник с разбитой губой — смотрел на меня, не моргая. Кровь стекала по лицу.

— Мы с ними бились... долго, — он качнул головой. — А он... Один... тридцать ударов сердца, не больше.

Другой охотник, постарше, с копьем в руках, покачал головой.

— Не видел, как двигался. Слишком быстро.

Старый охотник Торек, прислонившись к стене хижины и держась за ребра, смотрел на меня с прищуром.

— Он их не убил, — сказал он медленно. — Видел, как двигался. Мог убить любого. Но не убил.

Жители медленно окружали меня. В их глазах мелькали благодарность и страх.

— Видели? — прошептал кто-то. — Торг полетел... на пять шагов...

— Визжал как девчонка, — женский голос, дрожащий. — Такой громадина...

— Это не человек, — пробормотал пожилой охотник, отступая на шаг. — Такой силы не бывает.

Шепот пополз по толпе.

Я подошел к коренастому, присел на корточки.

— Кто вы? — спросил я. — Зачем напали?

Он посмотрел на меня снизу вверх. В его глазах читались страх и отчаяние.

— Мы... из деревни Красных Камней, — выдохнул он. — Посвящённые… те из Белой Крепости… Пришли месяц назад. Забрали весь урожай. Все зерно, все мясо. Сказали — подношение богам. — Он сглотнул. — Дети голодают. Уже неделю почти ничего не едим. Что нам оставалось?

Я молчал. Это были отчаявшиеся люди. Как хорошо, что я никого не покалечил. В его словах была искренность и отчаяние. Но это не меняло сути.

— Это не оправдание, — сказал я жестко. — Можно было просить помощи. Меняться. Грабеж — худший путь.

Я встал и помог ему подняться.

— Забирай своих подельников и проваливайте отсюда. Чтоб я вас здесь больше не видел.

Он кивнул и поспешно удалился к своим.

Я смотрел ему вслед, переваривая услышанное.

Посвященные. Из Белой Крепости.

Того самого места, куда я собираюсь идти. Того места, о котором Меирана говорила с таким страхом — "никто не возвращается оттуда".

Они приходят и забирают всю еду. Всю. До последнего зерна. Оставляют людей умирать от голода. И прикрываются волей богов.

Что это — власть? Храм? Или просто банда, захватившая крепость и терроризирующая округу?

Нужно расспросить Меирану. Она должна знать больше — кто эти Посвященные, откуда такая власть над людьми. Если я иду туда — должен понимать, с чем столкнусь.

Из толпы вышел пожилой мужчина с седой бородой, заплетенной в три косы. На шее — ожерелье из когтей кракса, каждый коготь длиной с палец. Украшения из перьев в волосах — синие, редкие, явно с птицы, которую больше не встретишь в этих степях.— местный старейшина. Он долго смотрел на меня, его взгляд скользил от лица к футболке, задерживался на джинсах, опускался к кроссовкам.

— Спасибо, чужак, — сказал он наконец. — Ты спас нас от грабителей. Но... — он помолчал, подбирая слова. — Кто ты? Откуда эта странная одежда? Такой ткани я не видел за всю свою жизнь. И откуда у тебя такая сила? Ты отбросил Торга на пять шагов, будто соломенного.

— Я... — начал я, но меня перебили.

— Я нашла его! — выпалила Меирана. — У подножия гор, когда охотилась. Он был один, без оружия, без еды. Я...

— Меирана! — рыкнул старейшина, и она осеклась. — Ты ушла охотиться без разрешения. Это не твое дело! Женщины не охотятся!

— Но я поймала заманга! — Она шагнула вперед, сжимая болас. — Живого! Посмотрите, я могу...

— Довольно! — Голос старейшины был жестким. — Ты нарушила закон. Это обсудим позже.

Несколько женщин подошли к Меиране, взяли ее под руки. Она попыталась вырваться.

— Отпустите! Вы не понимаете, я...

— Тихо, девочка, — прошептала одна из женщин, пожилая, с добрым лицом. — Не перечь старейшине при всех. Пойдем.

Меирану увели. Она оглядывалась через плечо, пытаясь что-то сказать, но ее уже тащили к дальним хижинам. Я слышал ее возмущенные крики, которые постепенно затихали.

Я смотрел на эту сцену, и в груди сжалось что-то неприятное. Строгие порядки. Очень строгие. Женщина не может говорить, когда говорят мужчины. Не может охотиться. Не может выбирать свой путь.

У Меираны ничего не получится. Как бы она ни старалась, традиции сильнее одного человека.

Старейшина повернулся ко мне.

— Пойдем, чужак. Поговорим у костра. — Он кивнул одному из мужчин. — Принеси еды. Гость должен быть накормлен.

Мы прошли к центру поселения, где горел большой костер. Старейшина сел на плоский камень, я устроился напротив.

Нам принесли миски с похлебкой, лепешки, вяленое мясо. Миски были глиняными и плохо обожжены, с неровными краями, словно тут не знали гончарного круга. Я ел молча, чувствуя на себе внимательный взгляд старейшины.

— Откуда ты, чужак? — спросил он наконец.

Я проглотил кусок лепешки, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Не знаю, — сказал я честно. — Я не помню. Очнулся в горах, за вулканической долиной. Не помню, кто я, откуда пришел.

Старейшина нахмурился.

— Память потерял?

— Да. Спустился с гор, встретил Меирану в степи. Она охотилась на замангов. Я помог ей нести мясо сюда.

Я ждал реакции. Удивления, что она действительно поймала заманга. Или гнева, что чужак вмешался в их дела.

Но старейшина просто кивнул. Никакой реакции.

Мы помолчали. Огонь потрескивал. Где-то вдали смеялись дети.

Старейшина смотрел в пламя, о чем-то напряженно думая. Я видел, как мышцы на его лице напрягались, как он сжимал и разжимал кулаки. Решение давалось ему нелегко.

Наконец он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Мы тебе очень благодарны, — сказал он медленно. — Ты спас нас. Прогнал грабителей. За это тебе честь и уважение.

Он помолчал.

— Но ты не можешь здесь остаться.

Я не собирался тут оставаться, и мои планы совпали с его желанием избавиться от странного чужака. Я кивнул.

Он, видимо, не ожидал от меня так быстро получить согласие и сразу оживился.

Я понимал почему. Они меня боятся. И понимал, почему старейшина мне этого не скажет. Он уже увидел, что я все понял.

— Мы дадим тебе все необходимое, — продолжил старейшина. — Еду, воду, что сможем. Но на рассвете ты должен уйти.

— Понимаю.

— У нас есть крыша, — он кивнул на дальний навес. — Там переночуешь. Утром соберем тебе припасы.

Я допил похлебку, поставил миску.

— Мне понадобятся камни, — сказал я. — Чтобы разводить огонь. И нож, если можно.

Старейшина кивнул, достал из-за пояса два черных блестящих камня — кремни.

— Возьми. А нож... — он огляделся, поднял с земли обсидиановый нож, который потерял один из грабителей. — Вот этот подойдет?

Я взял нож, осмотрел. Лезвие острое, рукоять, обмотанная тонкой полоской шкуры, выглядела удобной.

— Подойдет. Спасибо.

— Еще что-нибудь?

— Одежда, — сказал я. — Я бы хотел такую, как у вас.

Подумал о том, что было бы неплохо переодеться, чтобы не вызывать очередной фурор у местных.

Старейшина кивнул.

— Покажите мне утром дорогу к Трем Холмам, — попросил я. — Меирана говорила про старейшину Керена. Мне нужно с ним поговорить.

Старейшина кивнул.

— Утром покажу направление. Три дня пути на восток, через степи. Увидишь три холма вдали — там деревня.

Он встал, и я тоже поднялся.

— Отдыхай, чужак. Рассвет придет скоро.

Он развернулся и ушел к своей хижине.

Навес оказался уютным. Под крышей лежало сено, сухое и душистое. Рядом тлели угли костра, давая тепло. Мне принесли еще лепешек и кусок вяленого мяса.

Я устроился на сене, прислонившись спиной к деревянному столбу. Мягко. Тепло. Сытно. После двух ночей на голой земле это казалось роскошью.

Я закрыл глаза, но сон не шел.

Мысли крутились вокруг сегодняшнего боя. Сила. Энергия, которая просочилась сквозь мой контроль. Я пытался ее сдержать, но она вырвалась в последний момент.

Почему?

Я вспомнил, что чувствовал тогда. Гнев на грабителей. Желание защитить. Страх, что не успею.

Эмоции.

Может, сила откликается на эмоции?

Я открыл глаза, посмотрел на свою ладонь. Попробовал вызвать это чувство снова. Злость на тех, кто напал на деревню, на тех, кто забирал еду у голодных детей.

Под кожей что-то шевельнулось.

Слабое покалывание, едва ощутимое. Потом сильнее. Энергия просыпалась, тонкими струйками текла по рукам, по груди, наполняла мышцы.

Я смотрел на ладонь, завороженный. Мне показалось, что пальцы начали светиться изнутри — слабо, почти незаметно в полумраке навеса. Белый, холодный, нездешний свет.

Черт. Это работает.

Я быстро погасил эмоцию. Глубокий вдох, выдох. Спокойствие. Пустота.

Энергия исчезла разом, будто ее и не было.

Я откинулся на сено, тяжело дыша.

Работает. Я могу ее вызывать. Контролировать. Частично.

Мои размышления прервали голоса. Детские голоса, доносящиеся от соседней хижины.

— Я видел! Он поймал копье прямо в воздухе! — горячо шептал один паренек, размахивая руками. — А потом как повернул его, и тот длинноволосый взял и полетел! Вот так вот! — Он изобразил кувырок руками.

— А нож! — перебил другой, глаза горели от возбуждения. — Видел, как нож из рук выпал? Он даже не ударил! Просто коснулся, и нож сам вылетел!

— А Торг! — добавил третий, самый маленький. — Он визжал как моя сестренка! И потом полетел и бам в стену!

— Мне мама запретила к нему подходить, — вздохнул один из мальчишек. — Сказала, он опасный.

— Да ладно! Он же грабителей прогнал! Спас нас!

— Но он ненормально сильный... Может, он правда демон?

Их голоса становились тише. Я закрыл глаза. Усталость навалилась тяжелой волной.

Последнее, что я услышал перед сном — затихающие детские голоса, рассказывающие обо мне небылицы.

⁂

Проснулся я от того, что кто-то дергал меня за ногу.

Открыл глаза. Над горизонтом только начинало светлеть — красное солнце еще не взошло, но полоска алого света уже окрашивала небо.

Старейшина стоял надо мной с кожаной сумкой в руках и свертком, обвязанным кожаным ремнем.

— Рассвет, — сказал он коротко.

Я сел, потер лицо ладонями, прогоняя остатки сна.

Старейшина протянул мне сумку.

— Еда на три дня. Вяленое мясо, лепешки, вода в дорогу. Кремни ты уже взял. Еще веревка, — он достал моток веревки из сплетенных волокон. — И шкура. В степи ночами холодно.

Я взял все, уложил в сумку, перекинул через плечо.

— Это одежда, — протянул он мне сверток.

— Спасибо. — Я взял сверток и решил, что переоденусь, когда отойду подальше от поселения.

Мы вышли из-под навеса. Поселение еще спало — только несколько женщин у дальних хижин разжигали утренние костры.

Старейшина провел меня к краю поселения, за ворота. Остановился, указал рукой на горизонт.

— Видишь? Салори встает там, — он показал на алую полоску света. Тинау покажется чуть левее. Держи направление между ними. Три дня прямо, и увидишь Три Холма.

Так вот как они называют эти два солнца: Салори — красное, Тинау — голубое. Я кивнул, запоминая направление.

За спиной донеслись крики. Женские голоса, возмущенные.

— ...нет! Я поймала заманга! У меня есть право!

— Успокойся, девочка! Это безумие!

— Новое оружие! Я могу научить всех! Я могу быть охотником!

— Сейчас вернется старейшина, он во всем разберется!

Старейшина тяжело вздохнул, но не оглянулся.

— Упрямая, — пробормотал он. — Как ее отец. Он тоже не мог жить по правилам.

Он посмотрел на меня.

— Иди, чужак. И да хранит тебя Таламор.

Я кивнул и двинулся прочь от поселения.

Шел, ориентируясь на восходящее красное солнце Салори. Степь простиралась вокруг, высокая трава шелестела на ветру. Голубое солнце Тинау показалось над горизонтом — я скорректировал курс, держась между ними.

Когда деревня скрылась из вида, я решил переодеться. Опустил сверток на траву и развязал кожаный ремень. На нем не было застежки, его просто завязывали как веревку, узлом. Развернул на траве сверток. Там оказалась туника с простой вышивкой у ворота, широкие штаны с продетой в них веревкой-завязкой, а внутри лежали высокие кожаные сандалии, какие носили люди их племени.

Жалко было расставаться со своей одеждой, но она могла сослужить плохую службу. Переодевшись, я оставил только кроссовки — сандалии надену перед входом в Три Холма. Кроссовки были гораздо удобнее для моих непривыкших к местной обуви ног. Одежда не помещалась в сумку, и я решил ее закопать. Как мне ни было жалко удобных джинсов, но с ними пришлось расстаться. Переложив из кармана джинсов смартфон, ключи и наушники в сумку, я свернул джинсы и футболку, закопал в неглубокую ямку и прикрыл травой. Мелочь из карманов и бумажные деньги решил не брать с собой — здесь они бесполезны.

Продолжив путь и привыкая к новой одежде, я думал о Меиране.

Что с ней будет? Их традиции слишком устойчивы. Столетиями, может быть, тысячелетиями женщины занимались одним, мужчины — другим. Одна девушка не сможет это изменить. Как бы она ни была талантлива, как бы ни была упряма.

Она сломается. Примет их правила, станет одной из многих женщин, толкущих зерно и вышивающих туники.

Или...

Или станет изгоем.

Я шел, размышляя об этом. О ее упрямстве, о ее мечте стать охотником. О том, как она смотрела на болас — будто на ключ к новой жизни.

Прошел, наверное, час. Солнца поднялись выше, жара начинала ощущаться.

Позади послышались быстрые шаги.

Я обернулся.

Глава 4: Спутница

Глава 4: Спутница

Она догнала меня, остановилась. Тяжело дышала, скорее всего бежала, но лицо было решительным.

Я посмотрел на нее, ничего не сказал и развернулся, продолжая путь.

Меирана замерла на мгновение — я видел краем глаза, как она сжала копье сильнее, будто собираясь с духом. Потом быстро зашагала следом, догнала и пошла чуть позади и справа, так что я видел ее боковым зрением.

Мы шли молча. Я слышал её дыхание и шелест травы. Иногда наконечник копья стучал о толстые стебли . Она бросала на меня быстрые взгляды и тут же отводила глаза.

Прошли так с полкилометра, может, чуть больше.

— Люк, — начала она наконец, и в голосе слышалась осторожность, будто она обращалась к дикому зверю, которого боялась спугнуть. — Можно... можно я пойду с тобой? До Трех Холмов?

Я пожал плечами, не замедляя шага.

— Иди, если хочешь, — добродушно ответил я.

Она выдохнула — коротким, облегченным выдохом, словно задерживала дыхание, пока ждала моего ответа.

— Спасибо.

Еще молчание, но теперь в нем было что-то другое. Не напряженное ожидание, а робкая надежда.

— Я могу быть полезной, — добавила она, и слова посыпались быстрее, будто она боялась, что я передумаю. — Я знаю эти земли. Могу найти воду, показать дорогу. Разжечь костер, добыть еду. И я не буду... — Она замялась, подбирая слова. — Не буду мешать. Обещаю.

Я кивнул, все так же не глядя на нее.

— Хорошо.

Она шла рядом после этого тихо, стараясь не отставать, и я замечал — она держит копье наготове, оценивает местность цепким взглядом охотника, иногда наклоняется, чтобы разглядеть что-то в траве. Деловая. Сосредоточенная.

Не просто плетется следом. Работает.

Мы шли молча большую часть следующего часа. Степь простиралась вокруг бесконечным морем желто-синей травы, которая шелестела на ветру, создавая иллюзию волн. Иногда вспархивали какие-то существа — то ли крупные насекомые с перламутровыми крыльями, то ли мелкие птицы, — которых спугивали наши шаги.

Два солнца поднимались все выше. Красное уже стояло в зените, окрашивая мир в теплые тона, голубое чуть отставало, но тоже клонилось к полудню.

Жара усиливалась. Я почувствовал, как пот стекает по спине, и остановился, снимая тунику. Повязал ее на голову, защищаясь от безжалостного света двух светил. Меирана покосилась на меня, но ничего не сказала, только ускорила шаг, выходя чуть вперед.

Время от времени она оглядывалась через плечо — проверяла, не отстал ли я.

Ветер гнал волны по траве, и я заметил — одна волна двигается неправильно.

Она шла навстречу ветру.

Я остановился, присмотрелся. Что-то быстро двигалось под травой, оставляя за собой расходящийся след, как носовая волна от лодки. Не на поверхности — внутри, между стеблями.

— Что это? — спросил я, указывая на странную волну.

Меирана подошла ближе, проследила взглядом за движением, и на губах мелькнула слабая улыбка.

— Степные форри, — пояснила она. — Живут в корнях травы. Охотятся на насекомых.

Волна прошла мимо нас метрах в десяти, потом нырнула глубже и исчезла в море травы справа.

— Они опасны?

— Только если наступишь, — она посмотрела на меня, и улыбка стала чуть шире. — Укус жжется три дня. Но ты увидел волну вовремя. Хороший глаз.

Первая настоящая улыбка за все утро. Маленькая, осторожная, но искренняя.

Мы пошли дальше, и Меирана теперь шла чуть впереди, указывая путь через более ровные участки степи, где трава была ниже и идти было легче.

— Смотри, — она остановилась минут через двадцать, присела на корточки, указывая на землю.

Я подошел ближе. Отпечаток лапы с когтями, размером чуть меньше моей ладони. Свежий — края четкие, песок еще не осыпался, внутри следа еще видна влага.

— Киру, — пояснила она, проводя пальцем вдоль следа, не касаясь его. — Охотятся днем, но нас двое. Не нападут.

Она встала, оглядываясь вокруг с цепким вниманием охотника, оценивающего невидимые для меня признаки опасности.

— Там, — она указала вправо, где земля была чуть темнее, почти коричневая среди желтых и серых тонов. — Видишь? Влажная земля. Значит, где-то совсем рядом вода.

— Если бы я был один, нашёл бы её?

— Честно? — она посмотрела с сочувствием. — Вряд ли. Степь обманчива. Кажется, что ничего нет, а на самом деле всё есть. Просто надо знать, где искать.

Мы свернули в сторону влажной земли, и через пару сотен шагов я услышал тихое журчание. Ручей — тонкая струйка воды, не толще пальца, сочащаяся из расщелины в небольшом выступе камней и собирающаяся в маленькую лужицу размером с две ладони.

— Хорошее место для отдыха, — сказала Меирана, опускаясь в тень невысокого валуна, единственного укрытия от солнца в этой части степи.

Мы напились по очереди, подставляя губы под тонкую струйку, потом пополнили запасы воды. Я покопался в сумке, нащупал небольшой бурдючок, который дал мне староста в дорогу. Это была шкура, снятая чулком с ноги какого-то животного — снизу плотно завязанная узлом, а сверху с узким горлышком, перевязанным тонкой полоской кожи. Я развязал ее и наполнил водой до верха, а после завязал.

Меирана тоже наполнила свой собственный бурдюк.

— Меирана, — начал я, когда мы пополнили запасы воды. — Тот грабитель говорил про Посвященных. Из Белой Крепости. Они забрали у них весь урожай.

Она кивнула, лицо стало жестким.

— Посвященные, — она сплюнула в сторону. — Слуги Таламора. Приходят, забирают подношение богу. Зерно, мясо, шкуры. Иногда — людей.

— Людей? — я поднял взгляд.

— Детей, — она отвела глаза. — Говорят, на служение Таламору. Обещают семьям благословение. Но никто из взятых не возвращается.

Холод пополз по спине.

— И все просто отдают?

— Не все, — Меирана пожала плечами. — Иногда кто-то отказывается. Тогда приходят воины в медных доспехах. Убивают мужчин, жгут дома. Остальных уводят. — Она посмотрела на меня. — После этого все отдают.

Я молча переваривал информацию.

— Этот Таламор, — сказал я осторожно. — Кто он?

Меирана удивленно посмотрела на меня.

— Бог, — просто ответила она. — Создатель этих земель. Салори и Тинау — его глаза. Горы — его кости. Степи — его дыхание.

В ее голосе звучало благоговение.

— Ты его видела?

— Я? — Она покачала головой. — Таламора видят только Посвященные. В храме. Простым людям туда нельзя. Только принявшие обеты могут стоять перед его ликом.

— Значит, никто, кроме них, его не видел?

— Зачем простым видеть бога? — Меирана нахмурилась. — Мы недостойны. Посвященные — его голос. Они говорят его волю.

Я промолчал.

Понятно. Невидимый бог, которого «видят» только избранные. Простым вход запрещён. Власть через веру и страх, подношения «богу», которые кормят тех, кто у власти. Я знал эту схему, хоть и не помнил, откуда. Таламора, скорее всего, никакого нет. Но Меиране я этого не скажу, она верит. Для нее Таламор реален, как два солнца над головой.

— Этих воинов в медных доспехах, — сменил я тему. — Их много?

— Не знаю, — сказала Меирана, пожимая плечами. — Когда приходят — достаточно, чтобы никто не сопротивлялся. Сколько их в Крепости... никто не знает. Туда не ходят.

Она помолчала.

— Отец рассказывал — когда был молод, один охотник пытался пробраться к Крепости. Хотел узнать, что там. И его больше никто не видел.

Я кивнул. Значит, большая сила. Организованная. Жестокая. И я иду туда. Но выбора нет. Белый Рыцарь велел идти к Белой Крепости. Что же меня там ждет?

Мы достали припасы. Меирана разделила вяленое мясо на две части, подумала, потом переложила немного из меньшей части в большую и протянула ее мне.

— Ты больше тратишь сил, — пояснила она просто, когда я посмотрел на нее вопросительно.

Но я настоял, чтобы было поровну, и этим вызвал недоумевающий взгляд Меираны. Она не сказала ничего.

Мы ели молча. Меирана жевала медленно, глядя вдаль, на бесконечные волны травы, колышущиеся на ветру.

Она доела, вытерла руки о траву, потом посмотрела на меня. В глазах читалась осторожность, но и решимость.

— Люк, — начала она, подбирая слова. — Можно спросить?

Я кивнул.

— Когда я напала на тебя тогда, в степи... ты не сопротивлялся. — Она говорила медленно, будто проверяя каждое слово. — Ты лежал под моим ножом. Я прижимала лезвие к твоему горлу. А ты просто... лежал.

Она помолчала.

— Но вчера я видела, как ты дрался. Ты был без оружия. Голыми руками. А они — с дубинами, копьями, ножами. Их было две руки пальцев. Они были больше тебя, сильнее. — Голос стал тише, в нем звучало искреннее недоумение. — Но ты побеждал. Легко. Будто это была не битва, а... танец. Как ты это делаешь?

Я пожал плечами, глядя на свои руки.

— Ты не хотела меня убить тогда. Просто защищалась. Думала, что я угроза. — Посмотрел ей в глаза. — Зачем мне было тебя калечить?

— Нет, я не об этом, — она нетерпеливо тряхнула головой. — Я о том, как ты сражался с грабителями. Один против десяти вооруженных мужчин. Я никогда не видела ничего подобного. У нас лучшие охотники учатся годами владеть копьем и ножом. А ты... голыми руками. Откуда ты знаешь, как так драться?

Я помолчал, обдумывая ответ.

Говорить правду? О силе? Нет. Это — мое преимущество. Единственное, что дает мне шанс выжить в этом мире. Если враги будут знать о ней заранее — я потеряю элемент внезапности.

— Это не сила, — сказал я наконец. — Это техника. Знание. Я помню... приемы. Не помню, откуда я их знаю, кто учил. Но помню, как они работают.

Она смотрела на меня недоверчиво.

— Но они были вдвое больше тебя! Ты швырял их, будто они ничего не весили!

— Я использовал их силу против них самих, — объяснил я. — Когда большой человек бьет — он вкладывает в удар весь свой вес. Если знаешь, как увести этот удар в сторону, направить его движение... он сам себя бросает на землю. Я просто помогаю.

Я встал, подошел к ней.

— Встань.

Она поднялась настороженно.

— Ударь меня, — сказал я. — Не сильно. Просто покажи, как бы ты ударила врага.

Она нерешительно замахнулась кулаком. Медленно, неуверенно. Я мягко перехватил ее запястье, развернул, направил ее движение по дуге вниз и в сторону. Она споткнулась, потеряла равновесие, и я придержал ее, не давая упасть.

— Видишь? — я отпустил ее. — Я не бросал тебя. Ты сама потеряла равновесие, потому что я направил твое движение туда, где у тебя нет опоры. Сила тут не при чем. Только знание того, как движется тело.

Меирана смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и в них загорелся огонь — тот самый жадный огонь, который я видел, когда она говорила об охоте.

— Значит, это можно... — начала она, запинаясь от волнения. — Можно победить большого, сильного воина, даже если ты... маленький? Слабый?

— Можно, — подтвердил я. — Если знаешь, как. Есть приемы, которые не требуют силы. Болевые захваты. Удары в уязвимые места. Способы уйти от атаки и заставить противника промахнуться. — Я сел обратно. — Размер и сила — это преимущество. Но не решающее.

Она опустилась рядом, придвигаясь ближе, и глаза ее горели так, что казалось, вот-вот вспыхнут.

— Научи меня, — выдохнула она. — Пожалуйста.

Я посмотрел на нее. Видел отчаянную надежду в ее взгляде. Это был не каприз, не мимолетное желание. Это была жажда — такая же сильная, как жажда воды в пустыне.

— Ты понимаешь, что это не сделает тебя непобедимой? — сказал я осторожно. — Это всего лишь даст тебе шанс. Против одного, может быть двух противников. Не больше.

— Не важно! — Она схватила меня за руку. — Сейчас у меня нет вообще никаких шансов против мужчины-воина. Ни одного. Если ты дашь мне хоть какой-то шанс... — Голос сорвался. — Это будет больше, чем у меня есть сейчас.

Я кивнул медленно.

— Хорошо. Научу. Но не сейчас. — Я посмотрел на тонущее в закате солнце. — Нужно время. Тренировки. Много тренировок. Эти приемы нужно отрабатывать, пока тело не запомнит их само. Пока они не станут инстинктом.

— Я буду тренироваться, — пообещала она горячо. — Каждый день. Сколько нужно. Только покажи.

— Покажу, — пообещал я. — Базовые вещи. Болевые захваты за пальцы, запястья — там, где даже у сильного мужчины слабые места. Уходы от ударов с подсечками. Удары в уязвимые точки — горло, глаза, внутренняя сторона колена, пах. — Я посмотрел ей в глаза серьезно. — Это не благородные приемы воинов. Это грязная драка. Драка на выживание.

— Не важно, — она сжала кулаки. — Я готова учиться грязной драке, если это даст мне шанс защитить себя. Или кого-то еще.

Я кивнул.

— Тогда договорились. Начнем, когда будет время и безопасное место.

Она выдохнула, расслабляясь, и на губах появилась улыбка — широкая, искренняя, счастливая.

— Спасибо, Люк.

Она встала, отряхнула тунику.

— Идем дальше. До заката еще много нужно пройти.

Она больше не задавала вопросов о силе. Она приняла объяснение — техника, а не сила, она поверила. Или решила не копать глубже. И это было хорошо. Пусть думает, что я просто знаю правильные приемы. Пусть враги тоже так думают. До тех пор, пока не станет слишком поздно.

Мы двинулись дальше, и я заметил, что она больше не держится на расстоянии, не оглядывается с опаской. Она шла рядом, как равный, как партнер.

К вечеру степь начала меняться. Трава становилась короче, жестче, ее яркая желто-синяя окраска тускнела, сменяясь серо-коричневыми тонами. Появились проплешины голой, растрескавшейся земли. Меирана шла чуть впереди теперь, уверенно указывая путь, обходя места, где почва выглядела особенно сухой и ломкой.

— Там, — она показала вперед, где среди поредевшей травы виднелись темные силуэты камней. — Хорошее место для ночлега. Камни защитят от ветра, а если повезет — найдем воду поблизости.

Мы подошли ближе. Несколько больших валунов, потемневших от времени и ветра, образовывали естественное укрытие в форме неровной подковы. Между ними росли все те же знакомые сухие кусты с серебристыми листьями.

— Я пойду посмотрю, нет ли поблизости воды, — сказала Меирана, проверяя свой бурдюк — он был почти пуст. — А ты можешь собрать ветки для костра?

Она не приказывала. Просто предлагала разделить работу поровну.

— Хорошо.

Она ушла, держа бурдюк в одной руке, копье — в другой, быстро растворяясь в сумеречной степи. Я начал ломать сухие ветки с ближайших кустов, складывая их аккуратной кучей между камнями.

Работа была монотонной, почти медитативной. Руки двигались автоматически — ломай, складывай, ломай, складывай — а мысли блуждали свободно. Три дня назад я очнулся в горах без единого воспоминания о себе. Встретил Меирану. Спас деревню от грабителей. Обнаружил в себе силу, которую не понимаю и боюсь.

И вот теперь иду к Белой Крепости, к месту из сна, даже не зная точно, что там найду. Ответы? Новые вопросы? Смогу ли я вернуться домой?

Я сел на камень, вытирая пот со лба. Солнца клонились к горизонту, окрашивая степь в багровые и фиолетовые тона. Достал из сумки телефон, посмотрел на черный экран, отражающий закатное небо.

Последний раз включал его... когда? В первый день, в горах. Тогда было тридцать семь процентов.

Сколько осталось сейчас?

Меираны не было. Она ушла искать воду, вернется не скоро.

Я нажал кнопку питания.

Экран ожил после короткой загрузки. Тридцать шесть процентов. Почти не изменилось за эти дни.

Обои — всё та же лагуна: бирюзовая вода, белый песок, пальмы. Смотрелось нереально на фоне степи.

В галерее — десятки лиц. Люди, которых я должен знать. На одном фото мужчина лет тридцати пяти, я обнимаю его за плечи. На другом — рыжая девушка смеётся, на третьем мы поднимаем бокалы за столом.

Я был частью этой жизни. А теперь смотрел на неё, как на чужой альбом.

В мессенджере всё ещё висело сообщение от Алексея: «Ты где? Иша нашлась. Срочно свяжись». Имя Иша дёрнуло внутри, как натянутая струна.

Движение. Боковым зрением я заметил фигуру, движущуюся между камнями.

Я медленно поднял глаза.

Меирана стояла в трех шагах от меня, застывшая, как статуя. Бурдюк выпал из ее ослабевших пальцев, глухо ударился о камни. Вода разлилась темным пятном по сухой земле, но она, кажется, даже не заметила.

Она смотрела на свет в моих руках, не мигая. В наступивших сумерках экран казался неестественно ярким, почти белым, светящимся призрачным светом.

— Что... — выдохнула она, и голос прозвучал странно, приглушенно. — Что это?

Я быстро нажал кнопку. Свет погас.

Но она продолжала стоять неподвижно, глядя на мои руки, будто свет все еще там, спрятанный внутри моих ладоней, просто невидимый сейчас.

Повисло молчание.

— Меирана...

— Нет, — оборвала она тихо, почти шепотом. — Не надо.

Она медленно присела, подняла бурдюк, тщательно отряхнула его, хотя он был пуст и мокр. Движения были механическими, как у человека, который делает что-то привычное, чтобы не думать.

— Воды нет поблизости, — сказала она, не глядя на меня, голосом ровным и деловым. — Придется экономить до завтра. Должны дойти до Трех Холмов к полудню, там точно есть колодцы.

Она отошла, начала собирать ветки для костра. Ее движения были быстрые и резкие, слишком сосредоточенные на простой задаче.

Я смотрел на ее спину, на напряженные плечи. Она увидела и ничего не сказала, не спросила, не потребовала объяснений.

Потому что боится? Или понимает, что не имеет права спрашивать?

Я убрал телефон обратно в сумку.

— Меирана, — позвал я тихо.

Она замерла, но не обернулась. Просто застыла с веткой в руках.

— Ты... ты не боишься?

Долгая пауза. Ветер шелестел в траве. Где-то вдали раздавались крики незнакомых животных.

Она медленно обернулась. Посмотрела на меня, и в ее глазах я увидел сложную смесь эмоций — страх, любопытство, решимость.

— Боюсь, — сказала она просто, честно.

— Тогда почему ты еще со мной?

Она отвернулась обратно к веткам в своих руках, к простой, понятной работе.

— Потому что там, — она кивнула в сторону, где осталась ее деревня, далеко за горизонтом, — мне нет места. А здесь... — Голос стал тише. — Может быть, есть.

Она не просила меня дать ей это место. Не требовала обещаний. Просто надеялась тихо, осторожно, что я не отниму эту возможность.

— У каждого свои тайны. — Пауза. — Ты мог бы прогнать меня сегодня утром. Сказать, что не хочешь, чтобы я шла следом. Но не прогнал. Это... — Голос дрогнул едва заметно. — Это много значит для меня.

Я смотрел на огонь, потом перевел взгляд на нее.

— Я обещал научить тебя приемам, — сказал я просто. — Хочешь начать сейчас?

Меирана вздрогнула от неожиданности. Глаза вспыхнули — тем самым жадным огнем, который я уже видел.

— Сейчас? — переспросила она, выпрямляясь. — Да! Конечно!

Я поднялся, отошел чуть в сторону от костра, на ровный участок между камнями.

— Иди сюда.

Она подошла быстро, почти бегом, копье оставила у своей подстилки.

— Сначала скажи, — я старался смотреть на нее серьезно, — с какими проблемами ты сталкиваешься чаще всего? Когда тебе нужно защищаться?

Меирана замялась. Отвела взгляд. На щеках проступил румянец, заметный даже в свете костра.

— Я... — начала она, потом замолчала, кусая губу.

— Меирана, — сказал я мягко, но твердо. — Если я буду знать, с чем ты сталкиваешься, смогу научить именно тому, что пригодится. Не стесняйся.

Она выдохнула, все еще не глядя на меня.

— Когда умер мой отец, когда я осталась с мамой одна... — Голос стал тише. — Мужчины начали... приставать. Думают, что раз я одна, раз нет мужа или отца рядом, значит... — Она сжала кулаки. — Хватают за руки. Пытаются схватить, удержать. Не отпускают, когда прошу.

Я кивнул. Это было понятно: красивая, беззащитная девочка. Я постарался сохранить серьезное, сосредоточенное лицо.

— Хорошо. Тогда начнем с этого, — я протянул руку.

— Схвати меня за запястье. Крепко. Как хватают тебя.

Она схватила меня за запястье, сжала изо всех сил.

— Сильнее, — скомандовал я. — Представь, что действительно не хочешь отпускать.

Она сжала сильнее, костяшки пальцев побелели от напряжения.

Я медленно, почти лениво повернул руку. Не дернул, не вырвал — просто развернул кисть против ее большого пальца, скользящим движением, и моя рука легко выскользнула из захвата.

Меирана стояла с пустыми руками, глядя на них с недоумением.

— Как...?

— Большой палец, — пояснил я, показывая на свою руку. — Самое слабое место в любом захвате. Видишь? Когда хватают тебя за руку, все пальцы держат, но большой палец — один против четырех. Если поворачиваешь руку против него, давление идет на самое слабое звено. Захват разрывается.

Я протянул руку снова:

— Попробуй ещё раз.

Она схватила сильнее. Я повернул кисть.

— Всегда против большого пальца.

Рука легко освободилась.

— Теперь ты.

Я взял ее запястье — не сильно, но уверенно.

— Попробуй освободиться. Помни: поворот против большого пальца.

Меирана попыталась дернуть руку — не получилось. Потом вспомнила, что я показывал, медленно развернула кисть.

Рука выскользнула.

Она посмотрела на свою ладонь, потом на меня, и на лице расцвела улыбка.

— Получилось!

— Еще раз.

Мы повторили несколько раз. С каждым разом движение становилось увереннее, быстрее, точнее.

— Хорошо, — одобрил я после пятой попытки. — Схватываешь принцип быстро. Но... — Я посмотрел на нее серьезно. — Это работает против обычного человека. Если тебя схватит кто-то очень сильный, вроде того громадины из деревни... этого будет недостаточно. Он удержит, даже если ты будешь поворачивать руку правильно.

Надежда в ее глазах погасла.

— Тогда что делать?

— Тогда нужен болевой, — сказал я просто. — Прием, который причиняет достаточно боли, чтобы даже самый сильный человек отпустил тебя сам.

Она смотрела на меня внимательно, не упуская ни слова.

— Покажи.

— Схвати мою руку снова. Крепко.

Она обхватила мое запястье рукой, сжала изо всех сил.

Я свободной рукой мягко, почти нежно взял ее мизинец. Большим пальцем нашел точку на внутренней стороне, чуть ниже сустава. Надавил — не резко, медленно, контролируя силу.

— Здесь проходит нерв, — объяснил я спокойно. — Если нажать правильно и одновременно отогнуть палец назад...

Я слегка согнул ее мизинец в обратную сторону, продолжая давить на точку.

Меирана вскрикнула — коротко и громко, полным боли и шока голосом. Руки разжались мгновенно, она отшатнулась, потеряла равновесие и рухнула на колени, прижимая руку к груди.

Я сразу отпустил, опустился рядом с ней на корточки.

— Прости, — сказал я быстро, виновато. — Я не хотел причинить столько боли. Просто нужно было показать, как это работает.

Она тяжело дышала, глядя на свою руку с недоверием. Пальцы дрожали.

— Что... — выдохнула она. — Что это было? Как будто молния... по всей руке... по телу...

— Нервные окончания, — объяснил я, помогая ей подняться. — Когда давишь на правильную точку и одновременно сгибаешь палец неправильно, боль идет по нерву, как... — Я замялся, подбирая понятное слово. — Как огонь по сухой траве. Быстро, сильно, везде сразу.

Она встала, все еще потирая руку, хотя боль уже отступала.

— Не важно, насколько человек силен, — продолжил я серьезно, глядя ей в глаза. — Любой почувствует то же, что ты только что. И пока ты держишь захват, ему будет очень больно. Настолько, что он не сможет думать ни о чем, кроме боли. Отпустит тебя. Гарантированно.

Она смотрела на меня долго, переваривая информацию, потом на свою руку, потом снова на меня.

— Научи меня, — сказала она твердо.

Следующие минут двадцать мы отрабатывали прием. Я показывал медленно, по шагам: где брать палец, где нажимать, как сгибать. Меирана повторяла осторожно, на моей руке, боясь причинить боль.

— Не бойся, — говорил я терпеливо. — Я скажу, если будет слишком сильно. Нажимай увереннее. Чувствуешь точку? Вот здесь, да. Теперь давай чуть сильнее.

Она нажала. Я поморщился, но не отдернул руку.

— Хорошо. Правильно. Теперь одновременно отгибай палец назад. Медленно.

Она согнула. Я резко втянул воздух сквозь зубы.

— Достаточно! — выдохнул я, и она сразу отпустила.

— Прости!

— Не извиняйся, — я размял руку и улыбнулся. — Ты все сделала правильно. Именно так и надо. Чувствуешь, как держать?

Она кивнула, и в глазах снова загорелся азарт.

— Еще есть вариант, — вспомнил я, когда мы отработали первый прием достаточно. — На тот случай, если до пальца не дотянуться. Или если захват другой.

Я протянул руку.

— Схвати меня за запястье снова.

Она схватила.

На этот раз я свободной рукой взял ее за кисть сверху, пальцы легли на внешнюю сторону ее ладони, большой палец нашел точку на внутренней стороне запястья.

— Здесь тоже проходит нерв, — объяснил я. — Если нажать сюда и одновременно согнуть кисть вниз...

Я надавил, мягко согнул ее руку.

Меирана вскрикнула снова — тише, но боль была та же, острая, пронзающая. Руки разжались, она отступила, массируя запястье.

— Как может быть так больно?! — выдохнула она с искренним недоумением, глядя то на свою руку, то на меня. — Ты же просто меня взял за руку! Не ударил, не сломал... просто взял!

Я улыбнулся.

— Потому что тело — это не только мышцы и кости. Это еще и нервы. И если знаешь, где они проходят, можешь причинить очень сильную боль, не используя силу вообще. — Я посмотрел на нее. — Хочешь научиться?

— Покажи! — На этот раз в голосе был восторг, граничащий с ликованием.

Мы отрабатывали второй прием еще минут десять. Меирана схватывала быстро — руки у нее были ловкие, привычные к тонкой работе охотника.

— Хорошо, — одобрял я, когда она в третий раз правильно выполнила захват на моей руке, заставив меня поморщиться. — Ты учишься быстро. Осталось только практика. Каждый день понемногу, и через неделю будешь делать это не задумываясь.

Она смотрела на свои руки с каким-то новым уважением, будто видела их впервые.

— Научишься этим приемам, — сказал я тихо. — И мужчины будут не только визжать, но и петь тебе серенады, — проговорил я с улыбкой.

Она фыркнула, потом рассмеялась — громко, заразительно, запрокинув голову. Смех звучал свободно, без обычной настороженности, которая была в ее голосе почти всегда.

Я улыбнулся шире, глядя на нее.

Меирана утерла выступившие слезы, все еще посмеиваясь, потом посмотрела на меня с любопытством.

— А что такое «серенады»?

Я задумался, потому что подходящее слово на ее языке не всплыло в памяти.

— Это... песни, — сказал я наконец. — Которые мужчины поют женщинам. Чтобы... понравиться. Чтобы показать... — Запнулся, подбирая слова. — В общем, песни для ухаживания.

Меирана смотрела на меня секунду в тишине. Потом снова рассмеялась, на этот раз еще громче.

— Песни?! — выдохнула она между приступами смеха. — Ты хочешь, чтобы они мне пели?!

Я тоже рассмеялся, представив, как какой-нибудь здоровенный громила, корчась от болевого захвата, пытается петь песни.

Мы смеялись вместе, и смех разносился по степи, разгоняя ночную тишину.

Когда мы наконец отсмеялись, Меирана вытерла глаза и посмотрела на меня серьезнее.

— А те приемы, — начала она осторожно, — которые ты называл «грязными». Удары в... уязвимые места. — Она помедлила. — Когда ты научишь меня этому?

Я посмотрел на нее оценивающе.

— Сначала освой эти два приема, — сказал я. — Отработай их до автоматизма. Когда тело будет делать их не думая, тогда добавим удары. — Я помолчал. — Удары в горло, в пах, в глаза — они эффективные. Но опасные. Можно убить человека ударом в горло, если не рассчитать силу. Или покалечить навсегда. Сначала нужно научиться контролировать свои движения.

Она кивнула серьезно, принимая объяснение.

— Понятно. Тогда буду тренироваться каждый день, — пообещала она. — Ты увидишь — я быстро учусь.

— Уже вижу, — согласился я.

Мы вернулись к костру, и Меирана устроилась напротив него, поджав ноги, глядя в пламя задумчиво.

— Люк, — сказала она после паузы, и в голосе прозвучала та серьезность, которая означала важный разговор. — Ты научил меня использовать болас. Научил приемам защиты. Даешь мне знания, которые никто не знает и могут спасти мне жизнь. — Она посмотрела на меня. — У нас не принято брать, ничего не давая взамен. Это нарушает равновесие. Я должна дать тебе что-то равноценное.

Я смотрел на нее, понимая, что для нее это важно и это была не формальность. Закон племени, въевшийся в кровь и кости.

— Ты уже даешь, — сказал я просто. — Учишь меня выживать здесь. Находить воду. Читать следы. Избегать опасностей. Без тебя я бы уже умер в степи. От жажды. Или от киру.

Она покачала головой.

— Это не равноценно. То, что ты дал мне... — Голос дрогнул. — Это больше. Намного больше.

— Знания за знания, — возразил я спокойно. — Я учу тебя тому, что знаю я. Ты учишь меня тому, что знаешь ты. Это справедливый обмен.

Она смотрела на меня долго, будто проверяя, искренен ли я. Потом медленно кивнула.

— Знания за знания, — повторила она тихо, пробуя слова на вкус. — Справедливый обмен.

На лице появилась улыбка — облегченная, благодарная.

— Хорошо. Тогда я буду учить тебя всему, что знаю о степи, о выживании, о дорогах. — Она выпрямилась. — И буду учиться у тебя всему, чему ты готов научить.

Я кивнул.

— Договорились.

Мы досидели у костра до полной темноты. Молчание больше не было ни неловким, ни тяжёлым — оно стало спокойным, взаимным, как у друзей.

Костер потрескивал сухими ветками, искры уносились в темное звездное небо и гасли над нашими головами. Меирана достала из своей сумки вяленое мясо, разделила, в этот раз, на две равные части.

— Завтра придем к Трем Холмам, — сказала она, подкладывая ветки в огонь методично, не глядя на меня. — К полудню, если поторопимся. Там пополним запасы воды.

— Ты знаешь старейшину Керена? — спросил я, разжевывая жесткое мясо.

— Слышала о нем, — она пожала плечами. — Говорят, он справедливый. Мудрый. Не такой, как... — Она осеклась, но я понял: не такой, как старейшина ее деревни. — Может, он знает, как попасть в Белую Крепость.

Огонь потрескивал, отбрасывая танцующие тени на камни вокруг. Тепло было приятным после холодного вечернего ветра.

— Расскажи про Белую Крепость, — попросила она после паузы, все еще не глядя на меня. — Что там?

— Не знаю точно, — признался я. — Видел ее во сне. Чувствую, что мне нужно туда, что там я найду ответы.

Она кивнула.

— Далеко?

— Дня три-четыре пути от Трех Холмов, наверное. Точно не знаю.

— Хорошо. — Она подбросила еще веток в огонь, и пламя вспыхнуло ярче, осветив ее лицо снизу. — Я проведу тебя. Знаю дороги через эти земли. Отец водил меня в дальние походы, показывал тропы, которые знают только охотники.

Она не спрашивала, возьму ли я ее с собой дальше Трех Холмов. Просто предлагала знание, умение и пользу.

Я посмотрел на нее. Она сидела, глядя в огонь, вся такая спокойная, но я видел напряжение в плечах, в том, как она держала руки — готовая в любой момент отступить, если я скажу «нет».

— Спасибо, — сказал я тихо.

Она вздрогнула от неожиданности, быстро глянула на меня, потом снова отвернулась к огню. На щеках проступил легкий румянец, заметный даже в танцующем свете пламени.

— За что?

— За то, что не спрашиваешь, — я смотрел на огонь, подбирая слова. — Про свет. Про то, откуда я. Ты могла бы требовать ответов. Но не требуешь.

Она помолчала долго, потом тихо, почти неслышно проговорила:

— Сам расскажешь, когда будешь готов.

Я кивнул, хотя она уже снова смотрела в огонь. Я сказал себе, что расскажу потом — когда разберусь, когда пойму, кто я на самом деле. Но где-то внутри я уже знал: скоро скрывать станет невозможно.

Глава 5: Легенды

Глава 5: Легенды

Мы досидели у костра до полной темноты в молчании.

Звёзды высыпали на небо одна за другой, яркие и незнакомые.

Меирана поднялась, отряхнула тунику, устроилась с другой стороны костра, завернувшись в шкуру заманга.

— Я возьму первую стражу, — сказала она решительно. — Поспи. Разбужу через полночи.

— Не нужно...

— Нужно, — перебила она, и в голосе зазвучала та самая твёрдость охотника, которая не терпит возражений.

— Ночью в степи опасно, я видела следы. Киру выходят на охоту стаями. Кто-то должен следить за огнём, иначе они подойдут слишком близко.

Я хотел было возразить, что справлюсь сам, что не хочу обременять её, но она уже отвернулась, устраиваясь поудобнее, давая понять, что разговор окончен.

— Спокойной ночи, Люк.

— Спокойной ночи.

Я лёг, подложив сумку под голову, и посмотрел на звёзды сквозь редкие облака, проплывающие по ночному небу.

Меирана. Конечно, я был не против того, чтобы она шла со мной. Если честно, компания в этом странном, чужом мире была не лишней. Одиночество здесь давило сильнее, чем я ожидал.

Но я видел эти её попытки найти своё место в обществе, которое для неё не предусмотрено. Видел упрямство, с которым она цеплялась за мечту стать охотником. Видел, как она надеется, что в Трёх Холмах всё будет иначе.

И понимал — эти надежды тщетны. Традиции этих племён, судя по всему, старше памяти и крепче камня. Один болас ничего не изменит. Одна девушка, даже самая упорная, не сломает устои, которым, возможно, тысячи лет.

Мне было её немного жалко. Она бежала от одной клетки к другой, не зная, что все клетки в этом мире одинаковы.

Но в то же время она вызывала уважение — продолжала идти вперёд.

Может быть, именно поэтому я молчал о том, что думал на самом деле. Зачем отнимать надежду, когда она — единственное, что толкает человека вперёд?

Я закрыл глаза. Сон пришёл быстро, накрывая тяжёлой волной.

Проснулся я от того, что кто-то осторожно тряс меня за плечо.

— Люк, твоя очередь.

Я сел, протирая глаза. Костёр горел ровно и ярко — Меирана явно подбросила в него хороших веток перед тем, как разбудить меня. Запас дров лежал рядом, аккуратно сложенный.

— Всё спокойно, — сказала она тихо, уже укладываясь на моё тёплое место. — Киру приходили пару раз, слышала шорох в траве. Но близко не подходили. Огонь их отпугивает, как я и говорила.

Она завернулась в шкуру, устроилась поудобнее.

— Разбуди меня, если что-то случится. Или если устанешь.

Через минуту её дыхание стало ровным, глубоким. Заснула почти мгновенно, как засыпают только те, кто привык к жизни в дикой природе.

Я сидел у костра, подбрасывая ветки и наблюдая, как языки пламени лижут сухую древесину, превращая её в пепел и дым. Смотрел на спящую Меирану.

Что-то тёплое, почти забытое, шевельнулось в груди. Доверие? Благодарность? Или просто признание того, что я не один?

Партнёр. Настоящий партнёр.

Утро пришло быстро. Я разбудил Меирану с первыми лучами салори, когда горизонт только начал окрашиваться в алые тона. Она открыла глаза сразу, без той сонной заторможенности, которая бывает у людей из городов.

Она быстро поднялась, размялась, потянувшись так, что хрустнули суставы, потом принялась готовить завтрак. Достала лепёшки, которые дал нам староста, подогрела их на плоских камнях у костра.

— Ешь, — протянула она мне одну, ещё тёплую. — Сегодня длинный путь. Нужны силы.

Мы позавтракали, затушили костёр тщательно, засыпая угли землёй и притаптывая. Двинулись в путь, пока утренняя прохлада ещё не сменилась дневной жарой.

Степь менялась. Трава становилась короче, жёстче, её яркие цвета блекли. Появлялись всё более широкие проплешины голой почвы, растрескавшейся от зноя.

— Близко уже, — сказала Меирана, указывая вперёд, где на горизонте проступали неясные силуэты. — К полудню будем у Трёх Холмов.

Часа через два она остановилась, присела на корточки, изучая землю с тем же пристальным вниманием, с каким ювелир рассматривает драгоценный камень.

Я подошёл ближе. Следы. Множество следов, наложенных друг на друга — большие отпечатки с раздвоенными копытами, разной глубины и свежести.

— Стадо прошло недавно, — сказала она, проводя пальцами над следом, не касаясь. — Травоядные. Идут на водопой.

Она встала, посмотрела по сторонам, принюхалась к ветру, как делают звери.

— Там, — кивнула она вправо, где виднелась небольшая низина между пологими холмами. — Скорее всего, там ручей или родник. Пополним запасы.

Она не ждала ответа, просто уверенно пошла в ту сторону, и я последовал за ней.

Ручей оказался именно там, где она предсказала — тонкая струйка чистой, холодной воды, сочащаяся из-под камня и собирающаяся в небольшую лужицу, окружённую влажной землёй и примятой травой.

Мы напились, наполнили бурдюки. Вода была холодная, с лёгким привкусом минералов, но приятная.

— Как ты это делаешь? — спросил я, глядя на неё с искренним любопытством. — Находишь воду по следам, по земле, по... чему?

Она пожала плечами, но в уголках губ мелькнула довольная улыбка — приятно, когда твоё мастерство замечают.

— Отец учил. Степь кажется пустой, мёртвой. Но она живая, просто нужно уметь слушать её. Травоядные всегда знают, где вода. Их следы — лучшие проводники.

Она посмотрела на меня.

— Я могу научить тебя. Если хочешь.

— Хочу, — сказал я без колебаний.

Она кивнула, и улыбка стала шире, увереннее.

— Тогда смотри и запоминай...

И я слушал, стараясь запомнить. Кто знает, может, мне самому придётся искать воду в степи, если Меирана останется в Трёх Холмах.

Потом мы шли молча какое-то время, каждый думая о своём. Меирана вдруг замедлила шаг, пока не поравнялась со мной. Шла рядом, иногда поглядывая на меня украдкой.

Я чувствовал, что она хочет о чём-то спросить, но не решается. Наконец она набралась храбрости.

— Люк, — начала она осторожно, подбирая слова. — Вчера я обещала тебя не спрашивать. Но я не могу больше терпеть. Расскажи мне. У нас нет вещей, которые светятся сами, и ты был очень необычно одет. Расскажи всё-таки, кто ты?

Я кивнул, не прерывая шага. Видимо, после того как мы потренировались и стали партнёрами, она стала смелее. Я её понимал. Я бы на её месте засыпал вопросами. Я ожидал, что рано или поздно она не выдержит. И вот её прорвало.

— Ты знаешь то, что никто здесь не знает. Ты учишь меня драться. Спрашиваешь, что я думаю. Делишь еду поровну. — Голос дрогнул. — Никто никогда так не делал. Я не понимаю, кто ты.

Я хотел что-то сказать. Объяснить. Но как объяснить необъяснимое? Как рассказать про техногенный мир человеку из каменного века?

Молчание затягивалось. Она ждала.

— Меирана, — я посмотрел ей в глаза. — Ты уже поняла, что я необычный, и я много знаю и умею то, что вам неизвестно.

— Как те приёмы, которым ты меня учил? — уточнила она.

Она смотрела, слегка прищурив глаза, очень внимательно. В них горел огонь любопытства, но она немного поёжилась, словно ей было холодно. Видимо, боялась.

— Да, что-то вроде того. Ты точно хочешь узнать? Ведь дороги обратно уже не будет.

Она помолчала, глядя мне в глаза.

— Поклянись именем Таламора, что ты не демон, — сказала она тихо, но твёрдо. — Отец говорил... демоны приходят с ласковыми словами. Предлагают силу. Учат запретному. А потом забирают душу. — Она сглотнула. — Но демон не может произнести имя Бога. Не может поклясться его именем. Поклянись.

Я посмотрел ей в глаза — серьёзные, испуганные, но решительные.

— Клянусь именем Таламора, — сказал я ровно. — Я не демон. Я просто человек из другого места. Из мира, который ты не можешь представить. Но человек.

Она выдохнула. Плечи расслабились. На лице появилась робкая улыбка.

— Хорошо. Я... верю тебе. — Она кивнула. — Остальное, если ты будешь объяснять, я пойму. Ну, постараюсь понять. И обещаю никому не рассказывать.

— Хорошо, — начал я наконец, останавливаясь и заставляя её тоже остановиться. — Скажи мне... ты видишь два солнца на небе?

Она посмотрела на меня странно, будто я спросил, видит ли она собственные руки.

— Конечно. Салори и Тинау. Красное и голубое. Все их видят.

— Там, откуда я... — Я поднял взгляд к небу, где два светила плыли по небосводу. — Одно солнце. Только одно.

Она застыла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Потом медленно проследила за моим взглядом к небу, посмотрела на два привычных ей светила.

— Одно? — переспросила она шёпотом. — Как... как может быть одно?

— Не знаю, как это возможно, — сказал я честно. — Но помню. Одно солнце. Жёлтое. Яркое. И небо голубое и ночью — одна луна. Большая, серебристая.

Она смотрела на меня, пытаясь понять, не шучу ли я. Потом снова на небо. Потом обратно на меня.

— Ты говоришь... о другом небе, — прошептала она, и в голосе прозвучал страх. — О месте, где небо другое. Где солнце одно. Где это?

Я кивнул.

— Дальше, чем ты можешь представить. Дальше, чем я сам могу объяснить.

Она молчала долго, переваривая это. Потом покачала головой, будто пытаясь прогнать морок.

— Это... я не понимаю этого. Как можно прийти из места, где небо другое? — Голос дрожал. — Ты... ты говоришь загадками, Люк.

— Зачем тебе Белая Крепость? — спросила она, внимательно глядя мне в глаза.

— Я думаю, что там я узнаю, как смогу вернуться обратно.

— Туда, где одно солнце и серебряная луна? — спросила она тихо.

Я кивнул.

Она отвернулась. Сделала несколько шагов вперёд. Остановилась, но не обернулась.

— Понятно, — сказала тихо. — Значит, ты уйдёшь. Найдёшь путь домой. И уйдёшь.

Я молчал. Что я мог сказать?

— Я сама попросила, — добавила она, всё ещё не оборачиваясь. — Нечего обижаться.

Она пошла дальше, быстрее обычного. Копьё сжимала крепко-крепко, спина была напряжена.

Я смотрел на неё и видел — в её походке та же решимость, что и всегда, но плечи чуть опущены. И она не оглядывалась на меня.

— Знаю, это очень странно. Прости, — сказал я, глядя ей вслед.

Она не ответила, просто быстро шагала.

Может, зря я сказал правду.

Но она заслужила её. Единственный человек в этом мире, который понимал меня, и кого понимал я.

К вечеру на горизонте появились холмы. Три округлых возвышенности, стоящих рядом друг с другом, как три горба гигантского существа, спящего под землёй.

— Три Холма, — сказала Меирана, и в её голосе прозвучало облегчение.

Мы двигались к ним, ускоряя шаг. К закату мы были уже у подножия ближайшего холма, и усталость наваливалась всей тяжестью пройденного пути.

— Поселение с другой стороны, — пояснила Меирана, указывая куда-то за холмы. — Но туда в темноте не пойдём. Ночью легко заблудиться, потерять тропу. Заночуем здесь, а утром зайдём в деревню.

Она указала на развалины неподалёку — старые каменные стены, наполовину разрушенные, поросшие мхом и вьющимися растениями.

— Что это было? — спросил я, рассматривая остатки некогда величественного сооружения.

— Храм. Старый, очень старый. Заброшенный. — Она пошла к развалинам медленно, почти благоговейно.

— Говорят, здесь раньше был храм Спасителя, и люди приходили сюда молиться, просить помощи. Потом пришли Посвящённые и разрушили его. Не хотели, чтобы люди помнили старые времена. Никто точно не знает, как это было.

Мы обошли полуразрушенную стену, пробираясь между упавших камней и разросшихся кустов. И вдруг услышали голоса. Детские голоса, звонкие и беззаботные.

Меирана замерла, приложила палец к губам, призывая к тишине. Мы осторожно подошли ближе и выглянули из-за края стены.

У маленького костра сидели дети. Четверо. Мальчик постарше, лет одиннадцати, видимо главный, и трое младших — два мальчика и девочка, лет шести-семи. Они жарили что-то на заострённых палочках над огнём, и от них пахло дымом и жареным мясом.

— Вистан, Вистан, расскажи легенду ещё раз! — просили младшие хором, дёргая старшего за рукав.

Мальчик — Вистан — театрально вздохнул, но было видно, что ему нравится быть в центре внимания, нравится, что его слушают с таким восторгом.

— Вы же её слышали столько раз!

— Ну пожалуйста! — умоляла девочка, сложив руки молитвенно.

Вистан поднялся, приосанился, проверил мясо на палочке — ещё не готово. Потом снова присел поближе к огню и начал рассказывать, понизив голос для драматического эффекта:

— Эту легенду рассказывала мне моя бабушка. А ей — её бабушка. А той — её бабушка. Может, та самая первая бабушка сама это видела своими глазами, кто знает.

Он сделал паузу, давая словам осесть, наслаждаясь вниманием.

— Давным-давно, когда мир был молодым, Бог спустился на землю и стал жить среди людей. Он дал нам свет и тепло. Тогда еды было так много, что никто не знал голода. Никто не болел. Дети не умирали. А если с кем-то что-то случалось — все шли к Богу в его храм, и он помогал всем. Лечил больных. Утешал плачущих. Давал всё, о чём его просили.

Младшие слушали, раскрыв рты, забыв про мясо на палочках.

— Было хорошо и радостно, — продолжил Вистан, и голос его стал печальнее.

— Люди жили долго и счастливо. Но однажды пришли Посвящённые. Люди в чёрных одеждах, с закрытыми лицами. Они сказали, что Бог слишком занят великими делами, чтобы возиться с простыми людьми. И закрыли двери храма. Перестали пускать всех внутрь. Потом стали отбирать у людей еду, говоря, что это — подношения Богу. Заставляли всех работать от рассвета до заката.

И голод пришёл в мир. И болезни. И смерть стала забирать даже детей.

Он замолчал, давая младшим прочувствовать трагедию.

— Но, — голос снова окреп, наполнился надеждой, — бабушка говорила:

Однажды придёт человек без имени.

Он будет Избранным самим небом.

Когда звёзды начнут падать на землю, смерть не сможет его найти, потому что не знает его имени.

Избранный найдёт Спасителя, спящего запечатанным в забвении.

Избранный стряхнёт пыль павших звёзд со своих одежд, и

Посвящённые будут повержены.

И разбудит Избранный Спасителя.

И тогда надежда и радость вернутся в мир.

Он попробовал мясо на вкус, кивнул довольно и откусил кусочек.

— Вот бы поскорее пришёл Избранный, — мечтательно сказала девочка, глядя в огонь. — Я устала есть одни лепёшки. Хочется настоящего мяса каждый день, а не этих мелких грау.

Мальчики согласно закивали, но рты их были заняты жеванием, поэтому они молчали.

— А ещё бабушка говорила, — продолжал Вистан, понизив голос,

— если очень страшно, нужно позвать Защитника. Есть слова...

— Какие? — прошептал младший.

Вистан сложил руки, как его учили:

— Зову идущего в свете, что стоит на страже между нами и тьмой. Признаю грань. Открываю путь. Войди и исполни предназначенное...

— А дальше?

— Пусть засияет надежда, и свет отринет тьму, и справедливость будет явлена.

Дети притихли.

— И он придёт? — спросила девочка.

— Бабушка говорила — приходил. Раньше. Когда мир был в беде.

— А вы слышали, — вдруг проговорил один из младших мальчиков заговорщицким шёпотом, наклоняясь к остальным, — что Иша из дома у колодца разбила окно-мозаику и пропала?

Я почувствовал, как что-то резко кольнуло в груди.

Иша.

Имя из телефона.

«Иша нашлась. Срочно свяжись».

Кровь застыла в жилах. Совпадение — или нет?

— Тихо! — одёрнул его Вистан, испуганно оглядываясь, будто боялся, что их подслушивают. — Старейшины строго-настрого запретили об этом говорить! Сказали, что накажут любого, кто будет распространять слухи!

— Но она же правда исчезла! — настаивал мальчик упрямо. — Мама сама видела! Говорит, там был рисунок воина в белых доспехах. И когда Иша разбила окно, весь рисунок рассыпался на осколки. А Иша... она просто исчезла. Провалилась сквозь пол или растаяла в воздухе. А из осколков стекла вышло что-то... — Голос понизился до шёпота. — Чудовище. Мама говорит, оно было большое, чёрное, с горящими глазами.

— Всё, хватит! — скомандовал Вистан резко, явно напуганный. — Это очень опасные разговоры. Если старейшины узнают, что мы об этом болтаем, нам всем попадёт! Пошли домой, быстро, пока нас не хватились!

Дети нехотя поднялись, наскоро затушили костёр, затоптали угли ногами и побежали к поселению, смеясь и толкаясь, уже забыв про страшные истории.

Мы остались стоять за полуразрушенной стеной, глядя им вслед.

Иша разбила витраж в храме. И исчезла. Витраж с белым рыцарем — эти слова ещё звучали в моей голове.

Мысли роились.

Что, если это та самая Иша, про которую писал в сообщении Алексей?

Что, если это как-то связано с Белым Рыцарем из моих снов?

И если Иша была здесь, а сейчас на Земле... может, и я смогу через этот витраж туда попасть?

Меирана смотрела на меня внимательно, изучающе, и я понял — она видит, что услышанное что-то значит для меня.

— Ты знаешь это имя, — сказала она тихо. И это был не вопрос, а утверждение. — Я вижу по твоему лицу.

Я медленно кивнул, но ничего не сказал. Что я мог сказать? Что видел его в сообщении на светящейся штуке из другого мира? Что кто-то по имени Алексей написал мне про неё?

Она смотрела на меня ещё мгновение, потом медленно кивнула, принимая моё молчание.

— Ладно, — сказала она просто. — Если это важно для тебя, утром пойдём к старейшине Керену. Спросим про витраж. Про то, что случилось. — Она развернулась к развалинам. — Может, он знает больше, чем дети.

Она напрвилась внутрь развалин древнего храма, выбирая место для ночлега, и я последовал за ней.

Но мои мысли кружили вокруг имени Иша, витража с воином в белых доспехах — как Белый Рыцарь из моего сна.

Слишком много совпадений. Всё это может быть связано.

Мы развели огонь в защищённом от ветра углу. Меирана готовила ужин, доставая и разделяя припасы, подогревая лепёшки на огне.

Я смотрел на пламя, но мысли были далеко. Иша. Витраж. Чудовище из осколков. Всё это как-то связано. Но как?

— Отец рассказывал мне эту легенду, — сказала Меирана вдруг, не глядя на меня, протягивая мне тёплую лепёшку. — Ту самую, что Вистан пересказывал детям. Когда отец брал меня на охоту в дальние земли, мы сидели у костра, совсем как сейчас, и он рассказывал, что когда-то мир был совсем другим.

Она помолчала, жуя свою порцию, глядя в огонь с задумчивым выражением лица.

— Он говорил, что люди не знали голода тогда. Не знали холода и болезней. Бог ходил среди них, как обычный человек. Помогал всем, кто просил. Не требовал ничего взамен. — Голос стал тише, мягче, почти мечтательным. — Было хорошо. Было радостно. Все были счастливы просто от того, что живут.

Она замолчала, и в тишине было слышно только потрескивание огня.

— Отец говорил, — продолжила она ещё тише, почти шёпотом, — что когда-нибудь придёт тот, кто вернёт всё как было. Разбудит Спасителя, который спит где-то за печатями. И в мир вернётся радость.

Она подняла глаза на меня, и в них читалась сложная смесь эмоций — надежда, сомнение, тоска по чему-то давно утраченному.

— Я всю жизнь думала, что это просто сказка. Красивая ложь, чтобы было легче жить. — Она покачала головой. — Но иногда... иногда хочется верить, что легенды правда. Что мир когда-то был добрым. И может снова стать таким.

Она посмотрела на меня — долгим, изучающим взглядом.

— Ты странный, Люк. Не такой, как все. Но я рада, что встретила тебя.

Она отвернулась, глядя в огонь.

Мы досидели у костра в задумчивой тишине, каждый обдумывая услышанное и пережитое за день.

— Спокойной ночи, Люк, — сказала она наконец, поднимаясь и устраиваясь на своей подстилке из сухой травы, завернувшись в шкуру.

— Спокойной ночи.

Я остался сидеть у костра ещё какое-то время, подбрасывая ветки и глядя на языки пламени.

Меирана. Она идёт со мной, не требуя ничего взамен. Просто старается быть полезной. Учит меня выживать в этом мире. Делит стражу и еду. Готовит, следит за огнём. Ведёт к цели, которую сама не понимает.

Партнёр. Настоящий партнёр.

Но временный.

Я найду путь домой. Или умру, пытаясь. А она останется здесь. В мире, где её не принимают. Где традиции глубже корней и крепче камня.

Может, в этом и жестокость — дать надежду, зная, что отниму её, уйдя.

Я подбросил последние ветки в огонь и лёг, устраиваясь поудобнее.

Закрыл глаза.

Но сон не приходил. Мысли кружили, цепляясь одна за другую.

А потом я провалился в сон.

Я видел витраж. Огромный, во всю стену древнего храма. Мозаика из цветного стекла, сияющая в свете двух солнц, переливающаяся всеми цветами радуги.

В центре витража — фигура в белом. Воин в сияющих доспехах, излучающих свет. Шлем скрывал лицо, но я знал эту фигуру. Узнавал.

Белый Рыцарь. Тот самый, из моего первого сна в горах.

А рядом с ним, чуть позади и справа — силуэт. Женский. Тонкий, хрупкий. Рука протянута вперёд, будто тянется к чему-то. Или к кому-то. Зовёт. Просит о помощи.

Детали витража были чёткими, ясными, будто я стоял перед ним наяву. Каждый кусочек цветного стекла. Каждая линия свинцовой оправы. Каждый блик света.

Я открыл глаза резко, сел, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

Что это было? Сон или видение?

Сон. Рыцарь молчал, он обычно что-то говорит. Просто сон.

Рядом тихо сидела Меирана спиной ко мне, накинув шкуру заманга на плечи.

А я сижу в темноте древнего разрушенного храма и понимаю с абсолютной уверенностью: завтра, когда я узнаю про тот витраж в деревне... что-то изменится.

Что-то, чего я не смогу отменить, даже если захочу.

Я лёг обратно медленно, но долго ещё лежал с открытыми глазами, глядя на звёзды. Холодные. Далёкие. Равнодушные.

Чужой мир. Чужое небо.

Я закрыл глаза.

Интерлюдия: Откровение

Интерлюдия: Откровение

Первосвященник быстро, почти бегом шел по галереям храма. Следом семенили два младших посвященных, а за ними следовал беззвучной, уверенной походкой молчаливый страж — тот, кого оставил Таламор.

Встреча с Таламором этой ночью потрясла его до глубины души. Божество явилось в его покоях в белых, сияющих одеждах. Голос Таламора все еще звучал в его ушах, холодный и неумолимый. «Этот особый воин поможет тебе справиться с Отступником», — сказал бог, указывая на фигуру в доспехах.

Когда он достиг зала совета, дверь уже была распахнута. Один за другим внутрь вошли старшие посвященные: фигуры в темных одеяниях с золотой вышивкой, лицами, укрытыми глубокими капюшонами. Безмолвно они выстроились полукругом возле алтаря.

— Он говорил со мной, — произнес архивед, остановившись в центре зала. Голос его прозвучал твердо, уверенно. — Сегодня ночью, в тот самый час, когда исчезает граница между мирами. Таламор говорил со мной.

Кто-то поспешно осенил себя знаком всевышнего, кто-то опустил голову. Зал наполнился гнетущей тишиной.

— Он почувствовал трещину, — продолжил архивед. — Первый знак. Первая печать сорвана. Отступник вошел в этот мир.

По рядам прошелся встревоженный шепот. Кто-то сглотнул, кто-то беспокойно переступил с ноги на ногу. Все понимали — если пророчество сбывается, их мир рушится. Один из посвященных осторожно спросил:

— Значит… это началось?

Архивед кивнул.

— Он сказал: «Уничтожь его. Пока он не разорвал ткань замысла. Пока не поздно». Я не осмелился спросить, кто он. Но я почувствовал — это не просто человек. Это тот, кого мы ждали.

— Ты хочешь сказать… — начал один из старейших.

— Да. Пророчество.

Архивед поднял руку. Из глубокой ниши двое послушников вынесли старинный свиток. Архивед развернул его, бросив взгляд на выцветшие строки, и торжественно произнес:

— «Когда упадет первая печать, придет Отступник. И отравит ложью мир. И ересь как чума отравит души людей. И начнет рушиться мир. И только храм устоит, храня истину. Но кто ослушается — падет с ним. Когда будет сорвана вторая печать — задрожит все мироздание...».

Он свернул свиток и мрачно взглянул на собравшихся, словно сверяя их лица с написанным.

— Эти слова были записаны со слов самого Таламора, когда еще не было и ваших прадедов. Это не глупая притча нечистых, не сказка. Это истина, явленная в свете его присутствия.

Один из молодых посвященных несмело шагнул вперед:

— Но есть… другая легенда: те, кто внизу, шепчут о приходе Спасителя. Он освободит их и принесет мир, а не разрушение.

Лицо архиведа потемнело, глаза стали холодными.

— Заблуждение, — отрезал он резко. — Опасная ересь нечистых. Эта ложь веками передавалась из уст в уста теми, кто никогда не видел света истины. Спаситель — это лишь одна из масок Отступника. Он не принесет свободу. Только гибель и хаос. Не позволяйте этой ереси проникнуть в ваши души. Вы обязаны бороться с ней, а не повторять ее, особенно здесь, в храме.

Возразить не решился никто.

— Я выбираю тебя, Мердан, — обратился архивед к одному из старших стражей. — Ты поведешь поиск: возьми с собой лучших Хранителей. Немедленно отправляйтесь к руинам храма нечистых у трех холмов. Таламор ясно указал, что разлом возник именно там. Там прошел Отступник.

— Что нам делать, если мы найдем его? — спросил Мердан.

Архивед пристально посмотрел ему в глаза:

— Найти. Проверить. Уничтожить. Пока он еще слаб. Пока остальные печати не сорваны.

— А если он уже не один?

— Тогда уничтожьте и тех, кто с ним. Мы обязаны искоренить скверну. Ты знаешь, что нужно делать.

Немного подумав, архивед добавил:

— Дам тебе еще одного, особенного воина. На всякий случай.

— Святейший, — раздался голос сбоку.

Закий стоял у одной из колонн — невысокий посвященный средних лет в черной тунике с серебряной вышивкой. Глубокий капюшон скрывал половину лица, но глаза были видны — внимательные, оценивающие. Он сложил руки и низко поклонился.

— Позволь мне сопровождать Мердана, — сказал он спокойно. — Воины сильны мечом, но Отступник действует не силой. Он проникает через слабость, через жалость. Нечистые могут попытаться соблазнить их обещаниями: ложной свободой, богатством.

Он помолчал.

— Или самим Отступником. Если он окажется силен, воины могут... усомниться. Подумать, что сила — это право. Что можно заключить сделку вместо того, чтобы выполнить волю Таламора.

Мердан медленно повернулся к нему. В его взгляде читалось холодное презрение.

— Ты сомневаешься в моих людях, Закий?

— Нет, — ответил тот ровно, не отводя глаз. — Я не сомневаюсь в твоих людях. Но еще я не сомневаюсь в Отступнике и нечистых. Они хитры. Отчаянны. А отчаяние рождает ложь, которая звучит как правда.

Он посмотрел на архиведа.

— Я могу быть полезен. Я знаю, как распознать ересь. Как услышать ложь, даже когда она спрятана за красивыми словами. Я чувствую, когда человек колеблется.

Мердан усмехнулся:

— Ты знаешь, как подслушивать и докладывать. И бояться крови.

Закий не дрогнул. Голос его остался ровным, но стал чуть жестче:

— Да. Я не воин. Но предательство не всегда приходит с мечом в руках. Иногда оно начинается с одного слова. Одного сомнения. И тогда даже лучший воин становится слугой ереси.

Он снова поклонился архиведу.

— Я прошу не славы. Я прошу права служить Таламору там, где это важнее всего. Рядом с Отступником.

Архивед долго смотрел на него. Лицо его было непроницаемым. Он видел Закия насквозь — амбиции, зависть, страх. И что-то еще. Что-то, что заставляло его держать этого человека рядом.

— Нет, Закий, — сказал он наконец. — Ты останешься здесь.

— Но...

— Здесь, — повторил архивед жестко. Он помолчал, глядя Закию прямо в глаза.

Закий молча кивнул и отступил. На лице его не дрогнул ни один мускул.

Но Мердан видел, как на мгновение сжались его пальцы под широкими рукавами туники.

И еще он видел взгляд Закия — холодный, расчетливый. Взгляд человека, который не простил. И не забудет.

Когда все ушли, архивед еще долго стоял в пустом зале, затем подошел к алтарю и коснулся камня. Камень был теплым, словно живым.

— Я выполню, — тихо прошептал он, будто боясь быть услышанным. — Я остановлю его, даже если против меня восстанет весь мир.

Ночь прошла в приготовлениях.

Когда первые лучи Салори озарили небо, Мердан стоял у ступеней храма, наблюдая, как следом за ней поднимается голубая Тинау. Два светила взошли над горизонтом, окрашивая землю в странные оттенки багрового и фиолетового. Ветер приносил холод пустынь и горький запах пепла. Мердан ощущал на своих плечах всю тяжесть поручения архиведа, сердце его билось ровно и глухо, будто понимая неизбежность и грядущую борьбу. Он вспоминал последнюю охоту на еретиков, когда вырезали целые поселения. У некоторых солдат помутилось сознание от такого количества крови. Но приказ — есть приказ.

Позади него выстроились четверо Хранителей.

Безмолвные, неподвижные фигуры в медных латах, сияющих тусклым красноватым блеском, напоминали древних богов войны. Шлемы с узкими прорезями скрывали их лица, придавая суровость и непроницаемость.

Темные длинные плащи спадали с плеч. На широких поясах висели короткие мечи и кинжалы из меди. В руках они держали копья с бронзовыми наконечниками.

Мердан оглядел их, испытывая каждого холодным взглядом. Даже лучшие из лучших могли пасть, если в сердцах их поселилась тень сомнения.

— Мы отправляемся немедленно, — произнес он, голос звучал уверенно и жестко. — До Храма Южных Песков путь займет от пяти до семи дней. Мы должны быть быстрее слухов. Если промедлим, ересь распространится подобно чуме.

Хранители слушали молча и неподвижно.

— Помните, — продолжил Мердан, — мы не убеждаем. Мы искореняем. Мечом и огнем. Любой, кто станет на защиту Отступника, становится нашим врагом. Не жалейте никого. Жалость — трещина для скверны.

Он подошел к одному из воинов, заглядывая в узкую прорезь шлема.

— Я вижу сомнение, Лиран. Ты колеблешься?

Воин чуть склонил голову, отвечая ровно:

— Нет, старший. Лишь думаю о долгом пути и зверях, что понесут нас туда. Выдержат ли они?

— Краксы выносливы, — коротко ответил Мердан. — Но осторожность не помешает. Их нрав вспыльчив, а кожа скользкая и жесткая, как у грау - пустынных ящериц. Если потеряете контроль, зверь сбросит вас на землю. Не забывайте — обратно дороги не будет.

Он помедлил, глядя в лицо воина.

— Помни, Лиран. Слабость недопустима. Таламор не прощает сомнений.

— Да, старший, — ответил воин, крепче стискивая древко копья.

Мердан задержал взгляд на том особенном воине, которого отдельно выделил архивед. Он был худощав, доспехи сидели свободно, но движения — плавные, неестественно легкие, словно он не шел, а скользил по воздуху. В прорезях шлема виднелись глаза — холодные, пустые, не моргающие. Мердан задержал на них взгляд и почувствовал как холодок пополз по спине. Словно он смотрел в пустоту, и она тоже смотрела на него.

Хранители двинулись к зверям, ожидавшим у ворот. Краксы нетерпеливо переминались на сильных трехпалых лапах — заметно крупнее и массивнее лошадей. Их удлиненные морды с широкими ноздрями напоминали рептилий. Синеватая кожа была покрыта мелкой редкой чешуей, сквозь которую местами пробивалась жесткая щетинистая шерсть. Широкие плоские зубы скрежетали, когда звери нетерпеливо рыли землю лапами, словно чувствуя предстоящий путь, предвкушая бег.

Мердан последним забрался на своего кракса, мгновение удерживая равновесие на его скользкой спине. Повернувшись к Хранителям, он произнес последние указания:

— Если найдете Отступника, проверьте всех рядом с ним. Носителей ереси уничтожайте без промедления. Нет разницы — старики это, женщины или дети: скверна проникает в любое сердце. Мы обязаны хранить истину чистой. Если кто-то из вас почувствует, что вера его поколебалась, пусть скажет сейчас. Я лучше убью одного из вас сейчас, чем подвергну риску весь поход.

Никто не ответил. Лишь медные шлемы чуть склонились в безмолвном согласии.

— Тогда вперед, — бросил Мердан, тронув поводья.

Краксы сорвались с места, вытянувшись в стремительном беге по каменистой равнине. Салори и Тинау звезды висели низко, и каждая отбрасывала свой свет. Поэтому у каждого из Хранителей было по две тени — одна темная и плотная, и вторая призрачная, почти прозрачная. И казалось, что вместе с ними в поход отправились еще невидимые спутники.

Глава 6: Три холма.

Глава 6: Три холма.

Утро встретило нас прохладой и багровым светом — Красное Салори только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая степь в кровавые тона, когда мы двинулись в путь, оставляя за спиной спящее поселение.

Меирана шла впереди уверенным шагом охотника, привыкшего к долгим переходам, а я следовал за ней, все еще обдумывая вчерашнее — обрывки историй детей про Ишу, разбитый витраж, чудовище с желтыми глазами. Слишком много вопросов роилось в голове, и ни на один из них я не знал ответа.

Через полчаса пути, когда солнце поднялось выше и жар начал пробиваться сквозь утреннюю прохладу, я остановился.

— Подожди, — окликнул я Меирану, и она обернулась, вопросительно глядя на меня.

Я присел на корточки и развязал шнурки на кроссовках — они выглядели совершенно чужеродно на фоне этого мира, слишком современными, с их синтетическими материалами, сложной шнуровкой и подошвой с глубоким протектором. Слишком заметно, слишком странно для мира, где люди носят простую кожаную обувь или ходят босиком.

Меирана смотрела, как я снимаю кроссовки и носки с ног и аккуратно укладываю их в сумку, потом достаю простые кожаные сандалии, которые дал мне староста.

— Слишком выделяются, — пояснил я, надевая сандалии и затягивая кожаные ремешки вокруг лодыжек. — Не хочу лишних вопросов от людей, которые и так будут смотреть на меня как на чужака.

Она кивнула, понимающе.

— Правильно. Чем меньше внимания, тем лучше.

После удобных кроссовок с их мягкой подошвой сандалии казались словно деревянные — кожаные шнурки резали кожу на ногах, натирая непривычные места, а между подошвой и ступней постоянно попадали мелкие острые камушки, впивающиеся в кожу. Но я шел, терпел дискомфорт и вскоре приноровился ставить ногу так, чтобы камни не попадали в сандалии.

Поселение показалось минут через двадцать. Три Холма располагалось у подножия центрального холма, защищенное от ветра естественным укрытием из камня и земли. Дома были больше, чем в поселении Меираны, и казались крепче. Стены из глины, смешанной с соломой, крыши из плетеного тростника. Между домами сновали люди — женщины несли воду в глиняных кувшинах, мужчины точили инструменты, дети бегали, гоняя друг друга с палками.

Нас заметили сразу. Несколько мужчин, работавших у ближайшего дома, остановились, глядя на нас настороженно. Один из них, постарше, с седой бородой и шрамом через левую бровь, подошел ближе, держа в руках тяжелый каменный молот.

— Кто вы? — спросил он, подозрительно нас осматривая. — Что вам нужно?

Меирана шагнула вперед, опустив копье острием вниз в знак мирных намерений.

— Я Меирана, дочь Теора из рода охотников. Он умер три луны назад. — Голос ее был уверенным. — Прошу разрешения остаться в вашем поселении.

Мужчина внимательно оглядел ее с ног до головы, задержал взгляд на болас у ее пояса, на копье в руках.

— Теор... — пробормотал он задумчиво. — Я знал Теора. Хороший охотник был. Жаль. — Он помолчал, потом кивнул. — Идемте. Старейшина Керен решит.

Он повернулся и пошел вглубь поселения. Мы последовали за ним.

Люди расступались перед нами, но смотрели с нескрываемым любопытством и недоверием, характерным для замкнутых общин, где каждый чужак — потенциальная угроза. Шепот следовал за нами, как невидимый шлейф, и хотя слова были тихими, я различал их достаточно четко.

— Кто это такие? — Она говорила, дочь Теора... того самого? — А этот мужчина? Посмотри на его кожу, она какая-то другая, светлее... — Из пещер, наверное. Горные жители всегда выглядят странно...

Я не реагировал на шепот, просто шел, глядя прямо перед собой и стараясь не выделяться больше, чем уже выделялся.

Нас привели к самому большому дому в центре поселения. Перед входом сидел старик на низкой скамье, вырезанной из цельного куска дерева. Седые волосы до плеч, лицо было изборождено глубокими морщинами, а взгляд был острый, оценивающий.

Старейшина Керен.

— Старейшина, — мужчина с молотком склонил голову уважительно. — Эта девушка говорит, что она дочь Теора. Просит остаться у нас. А этот... — он неуверенно кивнул в мою сторону, — с ней.

Керен медленно поднялся со скамьи, распрямляясь, и я увидел, что он высокий и все еще широкоплечий, несмотря на возраст — двигался легко, без старческой осторожности, и было видно, что когда-то он был охотником или воином, потому что такая походка не забывается. Он подошел ближе и внимательно оглядел Меирану, изучая каждую черту лица, будто пытаясь найти в ней что-то знакомое.

— Теор, — повторил он тихо. — Да, я помню его. Мы охотились вместе, когда я был моложе. Хороший человек. Честный. — Он посмотрел на Меирану серьезно. — Как он умер?

— Упал со скалы во время охоты, — ответила она спокойно, хотя я видел, как сжались ее пальцы на древке копья. — Погнался за раненым зверем. Не заметил края. Сорвался.

Керен кивнул медленно, закрыл глаза на мгновение, и в них промелькнуло глубокое сочувствие человека, который сам терял друзей и знал эту боль.

— Охота жестока к тем, кто ее любит. Забирает лучших, не щадит никого. — Он помолчал, глядя куда-то вдаль, будто вспоминая собственные потери. — Твой отец был хорошим человеком, и я помню его доброту. В память о нем и о нашей дружбе я разрешаю тебе остаться здесь и жить среди нас. — Он повернулся к мужчине с молотом. — Найдите ей место, где она может жить. Дайте работу, чтобы она не сидела без дела.

— Спасибо, старейшина, — Меирана склонила голову с искренней благодарностью, и голос дрогнул от облегчения.

Керен медленно повернулся ко мне, и выражение его лица изменилось — стало более настороженным, изучающим, недоверчивым, как у человека, который видит что-то непонятное и потенциально опасное.

— А ты кто такой? — спросил он прямо, не отводя взгляда.

— Меня зовут Люк, — ответил я, встречая его взгляд. — Я путник, потерявший память о себе. Ищу Белую Крепость, потому что думаю, что там смогу вспомнить, кто я на самом деле и откуда пришел.

Керен прищурился, разглядывая мою кожу, черты лица, одежду — все, что выдавало во мне чужака.

— Ты не похож на нас, это видно сразу. Твоя кожа светлее, и черты лица другие, непривычные. — Он помолчал, обдумывая. — Ты из пещер? Горные жители иногда выглядят не так, как мы, степные.

Я пожал плечами, разводя руками.

— Не знаю честно. Не помню ничего, кроме имени.

Он смотрел на меня долго, оценивающе, будто пытался прочитать правду в моих глазах, потом обернулся к охраннику.

— Проводи девушку к Элире, пусть она покажет ей дом и расскажет, что к чему. — Он снова посмотрел на меня, и голос стал жестче. — А ты подожди здесь на площади. Мне нужно кое-что обсудить со старшими людьми поселения, а потом мы поговорим наедине.

Меирана бросила на меня быстрый взгляд — вопросительный, немного тревожный, полный беспокойства, — но я едва заметно кивнул, показывая, что все в порядке, что я справлюсь.

Она ушла следом за охранником, а Керен скрылся в своем доме.

Я остался стоять на площади, под взглядами любопытных жителей.

Прошло минут двадцать. Может, больше. Я просто стоял, наблюдая за жизнью поселения. Женщины месили тесто, мужчины чинили инструменты, дети играли.

Наконец Керен вышел и жестом подозвал меня.

— Иди сюда.

Я подошел. Он повел меня не в дом, а за него, туда, где под навесом стояли несколько скамеек и небольшой стол. Место для разговоров на свежем воздухе, подальше от любопытных ушей.

Мы сели друг напротив друга, и я почувствовал напряжение в воздухе.

Керен достал небольшой кожаный бурдюк, налил в два деревянных кубка светлую жидкость, которая слегка шипела, и протянул один мне.

— Пей. Это сок херокки, помогает говорить откровенно и видеть правду в словах.

Я взял кубок, поднес к губам и отпил — кисловатый вкус, слегка газированный, освежающий, не неприятный, с легким привкусом каких-то незнакомых трав.

Керен отпил из своего кубка, не сводя с меня внимательного взгляда, потом поставил его на стол и наклонился вперед.

— Итак, — начал он наконец, и голос стал серьезнее. — Белая Крепость. Зачем она тебе на самом деле?

Я сделал еще глоток, обдумывая ответ и решая, сколько правды стоит сказать.

— Я проснулся в горах три дня назад, — сказал я медленно, подбирая слова. — Не помню ничего о себе — ни кто я, ни откуда пришел, ни как оказался там один, без вещей и без памяти. Только имя помню — Люк. И еще один образ, который не выходит из головы. — Я посмотрел ему в глаза. — Образ Белой Крепости. Я видел ее во сне или в видении, не знаю точно, но чувствую, что она важна. Я думаю, что там я смогу вспомнить, кто я. Что там есть ответы на мои вопросы.

Керен слушал внимательно, не перебивая, изучая мое лицо, ловя каждую интонацию.

— Белая Крепость, — повторил он задумчиво. — Место запретное для нас, только посвященные могут туда входить.

— Ты знаешь, где она? — спросил я.

Он кивнул медленно.

— Знаю. Три дня пути на север отсюда. Может, четыре, если степь будет недобра. — Он отпил еще сока херокки. — Но зачем тебе туда? Даже если вспомнишь, кто ты... что изменится?

— Не знаю, — признался я честно. — Но должен попробовать.

Керен смотрел на меня долго, потом медленно кивнул.

— Понимаю. Человек без памяти — как дерево без корней. Ветер может сломать его. — Он поставил кубок. — Я подумаю. Может, дам тебе проводника. Но к самой Крепости никто не пойдет.

Я хотел спросить про Ишу, но вспомнил слова детей: "Старейшины строго-настрого запретили об этом говорить". Нужно осторожнее. Не сейчас. Может, позже...

В этот момент снаружи послышались крики.

Громкие. Встревоженные.

Керен резко поднялся, лицо потемнело.

— Что там?

Он быстро пошел на площадь, я последовал за ним.

На центральной площади поселения стояла группа людей. Человек десять. Шестеро — воины в медных доспехах, с короткими мечами на поясах и копьями в руках. Доспехи были простые, но функциональные — нагрудники, наплечники, поножи. На лицах — жесткие, безжалостные выражения людей, привыкших убивать.

Четверо других, без доспехов, в длинных черных туниках с глубокими капюшонами и с холодными глазами, осматривали поселение оценивающе. Сборщики налогов.

Жители поселения собрались вокруг, но держались на расстоянии. В глазах страх. Дети прятались за взрослыми, с опаской выглядывая из-за спин.

Один из сборщиков, высокий мужчина с тонкими губами и надменным взглядом, увидел Керена и шагнул вперед.

— Старейшина Керен, — произнес он ровным, бесцветным голосом. — Пришло время сбора подати Храму. Подготовьте зерно, мясо, шкуры. Все, что положено.

Лицо Керена побледнело так, что кожа стала похожа на пергамент, а губы сжались в тонкую белую линию.

— Но... мы уже отдали положенное! — голос сорвался на крик. — Две руки дней назад! Мы отдали все, что было у нас в запасах!

Сборщик посмотрел на него холодно, безразлично, как на надоедливое насекомое.

— Не помню такого сбора. Значит, заплатите сейчас, и с процентами за задержку.

— Но у нас больше нечего отдать! — Голос Керена дрогнул, сорвался на отчаянный крик. — Вы заберете последнее! Люди начнут умирать от голода через неделю!

— Вы должны быть благодарны, что ОН вообще терпит вас, червей навозных, — сказал сборщик и пнул ногой в живот стоявшего перед ним старейшину с такой силой, что тот согнулся пополам. — Каждое зерно, что попало в ваши грязные рты, украдено у бога.

Он повернулся к воинам в медных доспехах и махнул рукой небрежно.

— Заберите все, что найдете в домах. Зерно, мясо, шкуры. Если будут сопротивляться или мешать — можете убить пару человек для примера.

Воины кивнули и разошлись по поселению группами, вламываясь в дома с грохотом и криками.

Люди бросились помогать упавшему Керену подняться на ноги — он стоял, держась за бок и тяжело дыша, но я видел в его глазах не только боль, но и бессильную ярость.

Я смотрел на происходящее и понимал, что сейчас повторится то же самое, что было в Красных Камнях — разграбление беззащитных людей, избиение тех, кто попытается защитить свое имущество, может быть, даже убийства для устрашения. Цикл насилия и страха, который продолжается бесконечно.

Керен стоял, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели, а лицо было перекошено от смеси ярости и абсолютного бессилия — он слышал о том, что произошло в Красных Камнях, знал, что там случилось с теми, кто посмел сопротивляться, и боялся повторения этого кошмара. Боялся, что его люди будут вырезаны до последнего ребенка, если он не подчинится.

Я подошел к нему тихо, положил руку на плечо, чувствуя, как дрожат его мышцы от сдерживаемого гнева, и наклонился, заговорив прямо в ухо так тихо, чтобы никто, кроме него, не слышал моих слов.

— Я могу их остановить прямо сейчас.

Керен резко обернулся, глядя на меня широко раскрытыми от шока глазами.

— Что? Ты можешь... как?

— Я могу, — повторил я спокойно, держа его взгляд. — Только разреши мне действовать.

Он смотрел на меня долго, и я видел, как в его глазах борются надежда и ужас, как он взвешивает последствия, обдумывает риски — потом посмотрел на воинов, грабящих дома его людей, потом обратно на меня.

— Нет, — прошептал он хрипло, и голос дрожал от страха. — Если ты тронешь их хотя бы пальцем, придут другие. Больше. Сильнее. Они убьют всех до последнего человека, вырежут поселение, как скот на бойне, не пощадят даже детей. Я слышал... Слышал истории о том, что они так делают с непокорными. — Голос сорвался на шепот. — Лучше отдать еду и выжить. Как-нибудь переживем зиму впроголодь.

Я отступил на шаг, убрав руку с его плеча.

— Как скажешь, старейшина. Это твои люди, твое решение.

Меирана появилась на краю площади, выскользнув из-за угла дома — лицо ее было бледным, как полотно, а губы плотно сжаты. И я видел, что она все поняла, увидев происходящее.

Воины методично входили в дома один за другим, выносили тяжелые мешки с зерном, связки вяленого мяса, свернутые шкуры животных, складывая все в кучу на площади — люди стояли молча, беспомощно глядя, как забирают последние запасы, с которыми они рассчитывали пережить долгую зиму.

Одна женщина средних лет, худая и измученная, попыталась схватить мешок с зерном, который тащил воин.

— Это для моих детей! — закричала она отчаянно, вцепившись в мешок обеими руками. — Они умрут без этого зерна! Умрут от голода!

Воин оттолкнул ее грубо и сильно, не церемонясь — она упала навзничь, ударившись затылком о твердую землю с глухим звуком. Из разбитой губы потекла кровь тонкой струйкой, окрашивая подбородок.

Мужчина — видимо, ее муж — шагнул вперед с криком ярости и отчаяния, сжимая кулаки.

Другой воин развернулся и ударил его тяжелой рукояткой меча прямо в живот с размаху — мужчина согнулся пополам, как сломанная ветка, упал на колени, задыхаясь и хватая ртом воздух, который не шел в легкие.

Керен смотрел на это, и по его лицу медленно текли слезы бессилия и стыда — слезы старого человека, который не может защитить свой народ.

Меирана двинулась вперед, схватила меня за руку.

— Люк, — прошептала она отчаянно. — Сделай что-нибудь. Пожалуйста, ты же можешь остановить их!

Я покачал головой.

— Старейшина сказал нет. Это его народ. Его решение.

Она смотрела на меня глазами, полными непонимания и разочарования.

— Но они умрут! Ты же видишь!

— Или от мечей Посвященных, — ответил я тихо. — Керен боится. Он выбрал голод вместо резни.

Она отпустила мою руку, отступила, глядя на меня глазами полными разочарования.

А потом что-то в Керене сломалось.

Он смотрел, как воины выносят последние мешки. Как дети плачут. Как их матери пытаются их успокоить, зная, что через неделю эти дети начнут умирать. Медленно. Тихо. Один за другим.

Керен видел это раньше. В другом поселении. Когда был молодым. Помнил вздутые животы, остановившиеся глаза, матерей, которые уже не плакали — просто сидели, обнимая мертвых детей.

Видимо, он слышал Меирану и посмотрел на нее:

— Он и вправду может?

— Да, да, — горячо проговорила Меирана, переводя взгляд на меня.

Керен резко повернулся ко мне, схватил за рукав.

— Останови их, — выдохнул он. — Прошу. Если ми вправду можешь, через неделю начнут умирать дети. Потом старики. Потом все остальные. Это будет медленно. Мучительно. — Голос сорвался. — Останови их.

Я посмотрел ему в глаза. Увидел там отчаяние человека, поставленного перед выбором между двумя смертями и выбравшего меньшее зло.

— Хорошо, — сказал я тихо. Это было облегчение, я с трудом сдерживал себя, чтобы не вмешаться, а теперь…

Я шагнул вперед, на центральную площадь.

Сборщик заметил меня, остановился, глядя с недоумением.

— Ты кто?

— Никто, — ответил я спокойно. — Просто путник. Но вы уйдете отсюда. Сейчас. И заберете только то, что уже взяли в другом месте. Больше ничего.

Воины остановились, повернувшись ко мне. Сборщик рассмеялся — коротко, презрительно.

— Или что? Ты остановишь нас? Один?

— Да, — просто ответил я.

Он перестал смеяться. Кивнул воинам.

— Убейте его. Быстро.

Керен стоял сбоку с обреченным видом на лице, готовясь увидеть мою смерть, но Меирана взяла его за руку и сжала крепко.

— Смотри внимательно, — прошептала она. — Сейчас ты увидишь то, что он может.

Три воина двинулись ко мне. Движения их были уверенные, профессиональные. Это не крестьяне с дубинами. Это обученные убийцы.

Первый шел впереди с коротким копьем наготове. Двое других расходились по флангам с мечами в руках, готовясь атаковать одновременно. Видна выучка, никакого бахвальства, точный расчет: отвлечь, окружить, убить. Просто, быстро, эффективно.

Я выдохнул медленно, закрывая глаза на мгновение, и почувствовал, как внутри меня, глубоко в груди, зашевелилась сила — теплая, огромная, словно могучий зверь расправлял затекшие плечи и потягивался после долгого сна, готовясь вырваться наружу и показать свою мощь.

Нет. Не сейчас. Только приемы. Только техника.

Я должен контролировать ее.

Первый воин ударил копьем — быстрый выпад в грудь, точный, смертельный.

Я отклонился вправо, перехватил древко копья двумя руками, дернул на себя, одновременно подставляя ему ногу. Воин споткнулся, но устоял — опытный, хорошо обученный. Я использовал его попытку восстановить равновесие, развернул, толкнул в спину. Он упал на землю, поднимая пыль.

Чувствую, как энергия заструилась тонкими потоками по телу. Я не успевал.

Второй и третий воины атаковали одновременно с двух сторон, действуя слаженно, как учили их командиры — один бил рубящим ударом в шею справа, другой наносил колющий удар в живот слева, не оставляя места для маневра.

Внезапно появилась легкость в теле, а противники словно замедлились. Нет! Держать!

Я шагнул на летящий в горло меч, отклонил голову в сторону, пропуская его мимо в каком-то сантиметре, и бью кулаком в медный нагрудник. Броня вминается внутрь, противник складывается пополам и отлетает на пару метров, падая в пыль, скрючившись, пытаясь сделать вдох.

Второй, колющий мечом в живот, не дотягивается и делает шаг вперед. Я качнулся влево, пропуская меч, перехватываю руку с мечом за запястье, с небольшим усилием сгибаю его руку в локте и немного разворачиваю, так, чтобы его меч летел ему же в лицо плашмя. Удар, звон гнущегося шлема, хруст ломающегося носа, ноги противника вылетают вперед и отрываются от земли, а он сам с припечатанным мечом к лицу падает на спину. Грохот, лицо в крови из-за разбитого носа.

Первый успевает подняться, видит, что произошло с его товарищами, и зовет подмогу. Остальные воины двинулись ко мне с обнаженными мечами. Четверо воинов окружали меня.

— Если вы сейчас уйдете, я обещаю вас не трогать, и вы уйдете целыми, — уверенным голосом проговорил я, сдерживая изо всех сил поток энергии, как реку, пытающуюся прорвать плотину.

Керен стоял, открыв рот, пораженный зрелищем, а Меирана стояла и смотрела как завороженная, хоть и ожидала чего-то подобного.

Воины сужали круг, осторожно подходя. На мое предложение один из них грязно выругался.

Двое из них одновременно ударили с двух сторон колющими ударами в живот. Третий и четвертый очевидно ждали, когда я начну уходить от ударов, чтобы атаковать в тот момент, когда я буду особенно уязвим.

Я рванул с места — за мной взметнулась пыль, трава взорвалась комками земли. В следующий миг я был уже у противников за спиной. Воины только начали поворачиваться на звук, а я уже наносил удар.

Меирана прижала руку ко рту, глаза широко раскрылись, полные шока. Керен побледнел еще сильнее, схватился за стену ближайшего дома, чтобы не упасть.

— Он... он исчез... — выдохнул старейшина.

— Он там, — прошептала Меирана, не сводя зачарованного взгляда с площади. — За их спинами. Как он... как он это сделал?

Я понял, что двигаюсь слишком быстро, сдерживаемый поток просачивался уже не тонкими струйками, а вполне уверенными потоками, но пока не прорвав полностью плотину моей воли.

Я метнулся к выжидающему противнику — он попытался ударить, но не успел даже начать движение. Я перехватил его запястье в тот момент, когда он только сжимал рукоять меча, выкрутил руку с такой скоростью, что он не успел почувствовать боли, и вырвал меч из ослабевших пальцев. Несколько ударов плашмя по нагруднику и шлему — металл звенел, вминался, гнулся.

Противник рухнул к моим ногам, звеня искореженным металлом доспехов.

Двое других с опаской смотрели на меня. Я покрутил меч в руке, потом ударил им о камень — металл жалобно зазвенел и лезвие согнулось, почти пополам. Я бросил к их ногам бесполезный искореженный кусок металла. Они немного попятились.

— Вы знаете, куда я вам сейчас засуну ваше оружие? — угрожающим тоном спросил я.

И это было последней каплей, сломавшей их волю к сопротивлению — они бросили мечи на землю со звоном и побежали прочь, не оглядываясь.

Меирана стояла сбоку и все еще прижимала руку ко рту, смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными шока — она видела все, видела, как я исчез с места и появился за спинами воинов. Видела, как медь гнулась под моими ударами, будто это была глина, а не металл.

Вчера она только догадывалась о моей силе, строила предположения — сегодня она точно знала, что я не обычный человек.

Сила бушевала внутри, требовала выхода. Я сжал кулаки, пытаясь удержать ее.

Контроль. Контроль. Контроль. Закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

Сила внутри меня постепенно уменьшала напор.

Я открыл глаза. Мир вернулся в фокус.

Сборщики стояли группой в стороне — побледневшие, дрожащие, с лицами, искаженными страхом.

— Уходите отсюда, — сказал я тяжело дыша и чувствуя, как начинается откат. — Бросьте все, что взяли из этого поселения. И уходите быстро, пока я не передумал.

Сборщики переглянулись между собой, и главный кивнул остальным резко.

— Уходим. Немедленно.

Они торопливо бросили мешки с зерном на землю, подхватили под руки раненых товарищей, которые стонали от боли, и почти бегом направились прочь из поселения, не оглядываясь назад, волоча за собой тех, кто еще не пришел в себя после боя.

Я стоял на площади, тяжело дыша, пытаясь загнать силу обратно вглубь. Она медленно отступала, но оставляла за собой тяжелую, всепоглощающую усталость — откат, который усиливался с каждой минутой.

Руки дрожали. В глазах темнело. Колени подкашивались, будто кости стали мягкими. Я сжал кулаки, вонзая ногти в ладони. Боль помогала не упасть.

Люди смотрели на меня в абсолютной тишине, не издавая ни звука — в их глазах читался шок от увиденного, страх перед непонятным и благоговение перед силой, которую они не могли объяснить.

Керен стоял, держась за стену дома, с лицом белым, как мел. Меирана стояла в стороне, прижав руки к груди, и смотрела на меня так, будто видела что-то невозможное — что-то, что не вписывалось ни в один из ее представлений о мире.

Она видела, как я двигался, видела удары, помятый металл, и ее прежние подозрения превратились в уверенность: я не обычный человек. Но что именно это означает, она еще не поняла, как и я сам.

Керен, глядя на Меирану, прошептал тихим от шока голосом:

— Он... демон...

Меирана взяла его за руку.

— Нет. Он не демон. Я просила его поклясться именем Таламора, и он поклялся. Произнес его имя еще вчера.

Керен недоверчиво посмотрел на меня. Я уже присаживался на землю — откат накрывал волной усталости, ноги подкашивались. Но, глядя в глаза подходящего ко мне старейшины, спросил:

— Хочешь, чтобы я и тебе поклялся?

Старейшина просто сказал:

— Произнеси имя нашего бога.

— Таламора? — спросил я.

Старейшина удовлетворенно кивнул.

— Но кто же ты на самом деле? — проговорил Керен срывающимся от волнения голосом. — Откуда у тебя такая сила?

Я посмотрел на него усталыми, тяжелыми глазами, в которых читалась глубокая усталость.

— Я уже говорил тебе правду. Меня зовут Люк. Я просто путник, который потерял память о себе и ищет ответы.

Керен смотрел на меня долго, изучающе, и в его глазах был страх перед непонятным, но и что-то еще — слабая, но упрямая надежда на то, что, может быть, все изменится к лучшему.

— Нет, — прошептал он, качая головой. — Ты гораздо больше, чем просто путник, потерявший память. Я видел своими глазами. Все здесь видели. — Он сглотнул с трудом.

Он повернулся к толпе.

— Заберите свои запасы. Верните все по домам. И никто — НИКТО — не говорит о том, что здесь произошло. Понятно?

Люди закивали, молча разбирая мешки с зерном.

Я сидел на холодной земле, тяжело дыша и чувствуя, как откат тянет вниз, в темноту, но заставил себя сосредоточиться — времени было мало, нужно было спросить сейчас, пока старейшина не ушел, пока момент не потерян. Я понимал, что после увиденного он либо поможет мне, либо прогонит прочь, но точно не останется равнодушным.

— Старейшина, — начал я, и голос прозвучал хрипло от усталости. — Вчера, в развалинах старого храма, я подслушал разговор детей, они рассказывали историю про девушку по имени Иша, которая разбила витраж и исчезла. — Я сделал паузу, глядя ему в глаза. — Что ты знаешь о ней?

Керен замер, и лицо его побледнело еще сильнее, если это вообще было возможно — губы задрожали, и на мгновение показалось, что он сейчас упадет.

— Откуда ты... — начал он, но голос сорвался.

Меирана сделала шаг вперед, и голос ее прозвучал твердо, требовательно:

— Старейшина, если ты знаешь что-то об этой девушке, помоги ему. Он не враг, он только что спас твое поселение от голодной смерти, рискуя собственной жизнью. Если можешь помочь — помоги.

Керен смотрел на нас обоих долго, и в его глазах промелькнуло что-то новое — будто он впервые за долгое время поверил, что выход есть, может быть, все изменится к лучшему, что этот странный чужак принес с собой не беду, а надежду.

— Пойдемте, — сказал он наконец хрипло, и голос дрожал. — Я покажу вам.

Керен повел нас не в свой дом, а в другой, маленький, на краю поселения. Я с трудом шел за ними, ноги еле слушались, перед глазами все плыло, но я старался держаться.

Керен постучал в дверь.

Дверь открыла женщина средних лет с красными от слез глазами. Рядом с ней стоял мужчина, согбенный, постаревший.

— Керен? — женщина посмотрела на старейшину вопросительно, потом на нас. — Что случилось?

— Нужно поговорить про Ишу, — сказал Керен тихо. — Этот человек... он может знать что-то. Или помочь.

Женщина посмотрела на меня — и в ее глазах вспыхнула надежда. Отчаянная. Почти безумная. Надежда человека, хватающегося за последнюю соломинку.

— Вы знаете, где моя дочь? — прошептала она, сжимая мои руки ледяными пальцами. Пальцы дрожали. — Пожалуйста. Три дня... три дня я плачу. Не ем. Жду. Если есть хоть малейший шанс...

Отец Иши стоял в углу, отвернувшись к стене. Плечи вздрагивали. Руки сжаты в кулаки, костяшки побелели. Он не смотрел на меня, будто боялся увидеть отказ в моих глазах.

Я медленно покачал головой.

— Я не знаю. Но хочу узнать. Расскажите мне все, что случилось.

Керен повернулся ко мне.

— Сначала ты расскажи нам честно, — сказал он, и голос стал тише, серьезнее. — Кто ты на самом деле? Откуда пришел? Я видел своими глазами, как ты двигался на площади, видел, как гнулся металл под твоими руками. Это не человеческая скорость, это невозможно для обычного человека.

Он замолчал на мгновение, и в глазах мелькнуло что-то похожее на догадку, на узнавание.

— Я слышал древние легенды, которые сейчас не рассказывают. Дед рассказывал мне, когда я был мальчишкой, — продолжил он тише, и голос дрогнул. — О тех, кто приходит в самые темные времена...

Он выдохнул, не договаривая, будто боялся произнести вслух то, о чем подумал.

— Скажи нам правду. Всю правду, какой бы странной она ни была.

Я посмотрел на него долгим взглядом, потом на Меирану, которая смотрела на меня с напряженным ожиданием, потом на родителей Иши, которые замерли в ожидании моих слов.

И я понял, что время уклончивых ответов и полуправды окончательно закончилось, что дальше скрывать бессмысленно.

Глава 7: Осколки

Глава 7: Осколки

Внутри дом был тесным и пропах дымом от очага. Циновка под коленями была жесткая, пахла пылью и старой травой. Дым щипал глаза, оседал на языке горечью. В центре комнаты стоял низкий стол, вокруг которого на циновках расположились все присутствующие. Керен сел первым, жестом пригласив Меирану и меня занять места напротив. Родители Иши остались стоять у стены, не шевелясь, будто одно неверное движение все разрушит.

Откат все еще давил на плечи тяжелым грузом, мышцы ныли, в висках пульсировала тупая боль. Я заставил себя сесть прямо и встретить взгляд старейшины. Усталость можно было перетерпеть. Вопросы — нет.

Все смотрели на меня, ожидая моего рассказа, как будто я мог рассказать то, чего не помнил сам.

Я выдохнул медленно, собираясь с мыслями. Правда. Какая правда? Та, что я сам не знаю, кто я?

Я повторил историю, которую рассказывал Керену, но опустил видения Белого Рыцаря, а про силу тоже решил не говорить. Рассказал только про то, как три дня назад проснулся в горах один. Что ничего не помнил. Помнил только имя. Люк.

— И еще одно имя. Алексей. Человек, которого я хорошо знал, чувствую это. Не помню его лица, не помню, где мы встречались, но уверен — он важен для меня.

Я посмотрел на свои руки, все еще ощущая в них остаточное тепло силы. Пальцы мелко дрожали — остаток отката.

— И что с этим Алексеем? — Керен откинулся назад, скрестил руки на груди. Прищурился.

— Перед тем как я очнулся в горах, я слышал его голос. Не знаю, было ли это сном или видением, но я слышал, как он говорил: "Иша нашлась".

Я соврал. Ну не мог же я им рассказывать про телефон и тем более его показывать…

— Я поднял глаза на мать девушки, которая все еще стояла у стены. — Я не знал, что это значит. Не знал, пока Меирана не сказала, что мне нужно к старейшине Керену в Трех Холмах. Дети в развалинах храма говорили об Ише, которая разбила витраж и исчезла.

Женщина резко выдохнула, прижав руку ко рту. Побледнела так, что губы стали серыми. Отец Иши обнял ее за плечи, но сам качнулся, будто получил удар в живот.

— Ты... — мать говорила с трудом, будто каждое слово приходилось выталкивать силой. — Ты правда слышал это имя?

— Да.

Керен перевел взгляд с меня на родителей, потом обратно.

— Расскажите ему, — сказал он тихо родителям.

Мать медленно опустилась на циновку вместе с мужем. Руки ее дрожали, когда она сжала их в замок на коленях. Костяшки побелели. Отец положил свою ладонь поверх ее рук, и они некоторое время просто сидели молча, словно собираясь с силами.

Наконец отец заговорил. Медленно, с паузами. После каждой фразы сглатывал, будто горло пересохло. Свободной рукой мял край туники:

— Это случилось две руки дней назад. Через наше селение прошли хранители в медных доспехах. Они забрали припасы, как обычно, но в этот раз много. Слишком много. Один из юношей, Тименон, попытался заступиться за свою мать, они привязали его к краксу и потащили за собой по земле, как мешок с тряпьем.

Я напрягся, в груди поднималась волна гнева, но я заставил себя дышать ровно. Сейчас не время.

Мать всхлипнула, отец сжал ее руку крепче и продолжил:

— Мы ничего не могли сделать. Никто не мог. На следующий день умерла наша соседка. Старая Нейра, травница. Просто легла и больше не встала. После этого всего... Иша была на пределе, она молчала, но мы видели ее глаза.

— Мы понимали, что так больше нельзя, — прошептала мать. Плечи ее начали вздрагивать, а голос — дрожать. — Мы должны были что-то сделать. Помолиться. Попросить. Мы пошли к старому храму.

— Какому храму? — спросил я тихо.

— Храм Неба, — ответ дался отцу с трудом.

Он встал, прошелся к очагу. Постоял, глядя на угли. Вернулся. Сел. Продолжил: — Его разрушили посвященные много лет назад, когда пришли к власти. Сказали, что старые храмы — ересь, что истинный бог один, и его единственные слуги — посвященные. Но один витраж уцелел. На нем был изображен воин в белых сияющих доспехах. Он стоял в шлеме, а в руке держал меч, от которого исходил золотой свет.

— Он посмотрел на меня. — Защитник. Так его называли в старых легендах. Говорили, что он был хранителем справедливости, но настало время уйти, и он ушел. Предание гласило, что он придет по зову, чтобы в мир вернулась надежда.

Белый Рыцарь. Тот, кого я видел во сне.

— Мы ходили туда молиться, — продолжила мать, вытирая слезы. Керен налил ей воды из кувшина. Она сделала глоток, не глядя на него. — Много раз. Десятки раз. Звали его обратно. Но ничего не менялось. Люди все равно умирали. Посвященные все равно приходили. И в тот вечер... — Голос ее сорвался. Прижала руки к лицу, плечи затряслись сильнее.

Отец обнял ее, прижал к себе и продолжил сам:

— Мы встали на колени перед витражом. Я молился. Жена молилась. Просили Защитника вернуться, помочь нам.

Я шептала слова, которым меня научила бабушка...

— Какие слова? — спросил я.

— Молитву Защитнику. "Зову идущего в свете, что стоит на страже..." — она всхлипнула. — Иша тоже шептала. А потом... стояла и смотрела на витраж. Смотрела долго, и лицо ее было таким... пустым. Потом она подняла камень с земли. Я не сразу понял, что она собирается сделать. Когда понял — было уже поздно. Камень полетел в стекло.

Мать всхлипнула громче, зарыв лицо в ладони. Отец погладил ее по спине неловко, будто не знал, как еще помочь, но продолжал говорить. Голос дрожал:

— Стекло разлетелось. Звон был такой... острый, высокий, будто стекло пело перед смертью. Но за витражом не было каменной стены. Там был проем. Пустота, полная каких-то мерцающих огоньков, как светлячки. Осколки стекла на земле начали двигаться. Дрожать. Скрежетать. Они притягивались друг к другу, складывались... Огоньки вылетали из проема и кружились вокруг Иши. Она сделала шаг к проему, потом еще один. Словно что-то тянуло ее.

— Я кричал ей, чтобы остановилась, — отец сжал кулаки так сильно, что ногти врезались в кожу и выступила кровь. — Но она не слышала. Огоньки закружились быстрее, образуя воронку. А из осколков... из осколков складывался силуэт. Как тень огромного волка. Он рос, пока не стал размером с кракса. Контуры расплывались, дымились. И глаза... — Он закрыл лицо рукой. — Глаза горели ярко-желтым.

Холод полз по позвоночнику, оседал в затылке. Кожа на руках покрылась мурашками. Я провел ладонью по лицу, пытаясь собраться с мыслями.

— Иша исчезла в водовороте огоньков, — прошептала мать сквозь слезы. — Просто растворилась. А существо сверкнуло на нас глазами и прыгнуло следом. Проем опустел. Остались только осколки на земле и эхо нашего крика.

Тишина повисла тяжелая, давящая. Я смотрел на родителей Иши и видел в их глазах боль, которую не залечит время. Они потеряли дочь и даже не знали, жива ли она.

Керен нарушил молчание, обращаясь ко мне:

— Существо с желтыми глазами... Я слышал о таких. Гримы. Их призывают посвященные, когда нужно найти или уничтожить что-то. Говорят, сам Таламор дает их своим слугам. — Он замолчал на полуслове. Сжал челюсти. Когда заговорил снова, голос был глуше, будто из горла поднималось что-то давно похороненное. — Они не устают, не спят, не чувствуют боли. Один Грим может уничтожить целую армию. Никто не выживал после встречи с ними. Никто.

Меирана, сидевшая рядом со мной, побледнела, пальцами то сжимая, то отпуская древко копья.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я, глядя Керену в глаза.

Старейшина отвел взгляд, почесал нос и спрятал руки под стол.

— Слышал... от людей, которые видели. Давно это было.

Он лгал. Или, по крайней мере, говорил не всю правду. Я видел это по тому, как он избегал моего взгляда, по напряжению в плечах. Керен знал больше, чем хотел сказать. Возможно, он сам видел Гримов. Возможно, был связан с Белой Крепостью или посвященными в прошлом. Но сейчас это было неважно.

Важно было другое.

Я закрыл глаза, пытаясь сложить кусочки головоломки. Иша разбила витраж с изображением Белого Рыцаря. Появился Грим. Они оба исчезли в проеме — двери в другой мир. Алексей сказал: "Иша нашлась". Значит, она там. В моем мире. Грим тоже там, возможно охотится за ней. Белая Крепость, возможно, связана с Белым Рыцарем. Там должны быть ответы.

Я открыл глаза и посмотрел на мать Иши. Она смотрела на меня не мигая, будто боялась, что я исчезну, если хоть на секунду отведет взгляд. Руки сжаты так сильно, что пальцы дрожали.

— Я не могу обещать, что найду вашу дочь, — сказал я медленно. Надежда в ее глазах дрогнула, начала угасать. Я поспешил продолжить: — Но я хочу вернуться домой. Я чувствую, что все ответы в Белой Крепости. Если я попаду туда, может быть, я вспомню, кто я. Где мой дом. И если Иша там... если мой друг Алексей правда нашел ее... — Я сделал паузу. — Я помогу ей. Я помогу ей вернуться. Но сначала мне нужно попасть в Крепость.

Мать прижала руки к груди, слезы текли по щекам, но она кивнула. Губы беззвучно шевелились — молитва или благодарность. Отец обнял ее крепче.

Керен откинулся назад, тяжело вздохнув.

— Завтра на рассвете я дам тебе проводника, — сказал он устало. — Он отведет тебя к границе земель Крепости. Дальше — сам.

— Нет, — ответил я. — Я пойду один.

Керен нахмурился, наклонился вперед.

— Путь долгий и опасный. Тебе нужен тот, кто знает дорогу.

— Я справлюсь.

Меирана открыла рот, чтобы что-то сказать, но Керен повернулся к ней раньше:

— Ты, девушка, останешься здесь. Утром найдем тебе работу. Ты сказала, что умеешь готовить, шить?

Меирана застыла. Я видел, как напряглись ее плечи, как побелели костяшки на древке копья. Она посмотрела на меня — вопросительно, с вызовом.

Я еле заметно качнул головой. Не сейчас.

Она сжала губы в тонкую линию, но кивнула.

— Хорошо, — сказала она тихо, и голос звучал слишком ровно.

Керен удовлетворенно кивнул и поднялся.

— Отдыхайте. Завтра уходишь на рассвете, — он посмотрел на меня. — Я дам тебе припасы.

Мать Иши подошла ко мне, когда я уже направлялся к выходу. Она взяла мою руку обеими своими — холодными, дрожащими. Ее ладони ледяные, пальцы тонкие — чувствовал каждую косточку. Дрожали, будто маленький зверек, пойманный в ладони.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что хоть попытаешься.

Я кивнул, не зная, что еще сказать.

Мы вышли в ночь. Два солнца давно скрылись за горизонтом, и небо было усыпано звездами — гораздо больше, чем я помнил. Или не помнил. Воздух обжег легкие холодом. Пах дымом и чем-то сладковатым — может, цветами, которые распускались только ночью.

Меирана шла рядом молча. Наконец она тихо спросила:

— Ты правда думаешь, что она жива?

Я посмотрел на звезды.

— Не знаю. Но если есть хоть малейший шанс... я должен попытаться.

Керен определил меня на ночлег под навесом у костра, несколько женщин натаскали сухого ароматного сена. Похоже, это был стандартный гостиничный номер для гостей, усмехнулся я про себя. Меня не нужно было уговаривать. Усталость навалилась разом — будто все силы ушли вместе со словами. Но я не мог показать слабость. Не перед ними. Я улегся на сено и просто вырубился.

⁂

Проснулся я, когда Красное солнце только начинало подниматься над горизонтом. Воздух был прохладным, пах утренней росой и дымом от очагов. Мышцы ныли, но откат отпустил — тело почти восстановилось за ночь.

Керен уже ждал у края ограждающей поселок невысокой каменной стены с небольшим мешком припасов. Протянул мне молча. Я взял и начал перекладывать в свою сумку — вяленое мясо, лепешки. Свой пустой бурдюк обменял на полный и кивнул в благодарность.

— Иди прямо на север, — сказал он тихо. — Три дня, если не будешь останавливаться надолго. Увидишь белые башни издалека. — Он помолчал. — Удачи тебе. И... будь осторожен. Посвященные не прощают тех, кто приходит без приглашения.

Я собирался ответить, но замер, увидев движение у крайних домов поселка.

Меирана шла к нам, с копьем в руке и небольшой сумкой за плечами. Волосы были заплетены в тугую косу, лицо было спокойным, но глаза горели. Подбородок вздернут, плечи расправлены — готова к бою или к дороге.

Она остановилась в нескольких шагах от нас. Мы смотрели друг на друга молча.

— Я подумала, что тебе нужен проводник, — сказала она тихо.

Я не смог сдержать улыбку.

— Я так и думал.

Керен за моей спиной тяжело вздохнул и покачал головой, но ничего не сказал. Когда я обернулся, он просто махнул рукой — идите уже.

Когда мы вышли за ограду поселения, я обернулся. Керен все еще стоял у стены, глядя нам вслед. Что-то в его взгляде заставило меня насторожиться — будто он знал то, о чем не сказал. Будто провожал нас не в путь, а на казнь.

Меирана шла рядом молча. Копье держала крепче обычного. Я не спросил почему — сам чувствовал то же самое. Впереди было что-то большое. Неотвратимое.

И мы шли ему навстречу.

Глава 8: Костёр

Глава 8: Костёр

Мы вышли из Трёх Холмов на рассвете, когда красное солнце только касалось горизонта. Степь расстилалась перед нами бескрайняя, трава шуршала под ногами, ветер нёс запах похожий на полынь и чего-то сладковатого.

Шли мы почти до самого вечера с короткими остановками на привал. Меирана была необычно молчалива. Я замечал, как она несколько раз бросала на меня быстрые взгляды, губы сжимались, взгляд отводился в сторону. Хотела что-то спросить, но не решалась.

К вечеру напряжение стало почти ощутимым. Я чувствовал, как она борется с собой.

Наконец она остановилась и повернулась ко мне. Сглотнула, собираясь с духом.

— Люк, — начала она, голос сорвался на полуслове. — Вчера в бою... ты согнул меч. Голыми руками.

Я замер. Значит, об этом. Кто бы сомневался…

— И промял доспех одним ударом, — продолжила она. Подняла взгляд. В глазах не было страха, только жгучее любопытство. — Наши люди так не умеют. Даже самые сильные воины. Ты... — Она запнулась, подбирая слова. — Ты двигался так быстро. Я едва видела. Как ты это делаешь?

Я медленно выдохнул. Молчать было глупо — она видела всё своими глазами. И если уж я решил ей доверять...

— Я не знаю, как я это делаю, — сказал я честно. — Когда мне угрожают, или когда кто-то в опасности... что-то происходит. Как будто внутри просыпается что-то сильное. — Я посмотрел на свои руки, развернул ладони. — Но я не могу это контролировать. Оно приходит само. И после... после я еле стою на ногах. Все тело болит, словно я дрался целый день без остановки.

Меирана кивнула медленно, обдумывая.

— А когда ты с кицурами дрался, в выжженных землях? — спросила она тихо. — Тоже так было?

— Да. Проснулось, когда я думал, что умру. Шестеро окружили, и я... не помню толком, что делал. Помню только, что двигался, бил, швырял их. А потом очнулся на вершине горы и проспал целый день и всю ночь. Тело не слушалось.

Она молчала, глядя на меня. Я видел, как работает её мысль — она хмурилась и поджимала губы.

— Может, это потому что ты из другого мира? Может, люди там тоже другие? Сильнее наших?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Я не помню. Может, там все такие. А может, я один странный.

Меирана посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то тёплое, принимающее.

— Люк, — продолжила она, задумчиво глядя на меня. — Ты рассказывал Керену, что ничего не помнишь. — Она замолчала, сглотнула, заставила себя продолжить. — Но ты должен помнить свой мир, откуда ты пришёл. Я знаю, что обещала тебя не расспрашивать, — затараторила она быстрее, — но...

Она бросила на меня смущённый взгляд, потом уставилась в землю. Щёки порозовели. Но в глазах было не только любопытство. Там была надежда — надежда понять меня.

Я смотрел на неё, раздумывая. Что ж, этого следовало ожидать. Странно, но у меня уже не было желания от неё всё скрывать. Пусть для неё мой мир будет как сказка, но она заслужила правду. Хотя бы часть её.

— Я предлагаю остановиться на ночлег, — сказал я спокойно. — Потренируемся, если ты не передумала, а потом я тебе расскажу.

Меирана подняла голову резко, глаза расширились. Улыбка расцвела на лице — искренняя, открытая. Она тут же начала оглядываться в поисках подходящего места.

Небольшая полянка нашлась быстро. На ней виднелись следы от чьего-то старого костра — круг из камней и пепел посередине. Мы собрали ветки сухого кустарника. Я разжёг огонь с помощью кремня. Искры сыпались на трут, загорались оранжевыми точками, дым пошёл едкий, потом вспыхнуло пламя. Красное солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая степь в золотисто-багровые тона, но голубое все еще висело высоко, и света было достаточно.

— Ну что, — сказал я, поднимаясь. — Покажи, что запомнила.

Меирана отложила копьё в сторону и встала напротив меня.

Мы начали с повторения. Я схватил её за запястье, она мгновенно развернула руку против большого пальца и вырвалась. Потом я схватил за плечо — она нашла болевую точку на пальце, надавила, я разжал хватку. Движения были уверенные, точные. Она училась быстро.

— Хорошо, — похвалил я. — Теперь закрепим.

Мы отрабатывали приёмы минут пятнадцать. Я замечал, как она старается коснуться меня чуть дольше, чем нужно. Когда я показывал захват, её пальцы задерживались на моём запястье. Когда объяснял угол поворота, она подходила ближе, чем требовалось. Тепло её тела ощущалось даже сквозь одежду.

Я поймал её взгляд — она смотрела на мои губы, пока я объяснял следующий приём. Когда наши глаза встретились, она быстро отвернулась, щёки вспыхнули.

— Теперь, — сказал я, делая шаг назад, — покажу тебе кое-что новое. Удар в кадык.

Меирана выпрямилась, взгляд обострился.

— Это уязвимое место, — объяснил я, касаясь своей шеи. — Даже лёгкий удар открытой ладонью может вывести противника из строя. Он не сможет дышать, упадёт на колени. Но удар кулаком... — Я сделал паузу. — Удар кулаком может убить.

Меирана кивнула, лицо стало серьёзным.

— Покажи медленно, — попросил я. — Просто прикоснись ладонью к моей шее, чтобы почувствовать движение.

Она подошла ближе. Подняла руку медленно, осторожно. Пальцы коснулись моей шеи, тёплые, чуть влажные от пота после тренировки. Она замерла, глядя мне в глаза. Дыхание участилось. На мгновение мир вокруг будто остановился.

— Вот так, — прошептал я.

Она убрала руку, поправила выбившуюся прядь волос. Пальцы дрожали мелко.

Мы продолжили тренировку. Меирана отрабатывала движение медленно — ладонь, потом кулак, снова и снова. Через десять минут я подставил руку на уровне своего горла.

— Теперь бей по-настоящему. По моей руке.

Она била сначала неуверенно, потом сильнее. Я чувствовал силу её ударов, видел сосредоточенность на лице — брови сведены, губы сжаты в тонкую линию. Но время от времени она бросала на меня быстрые взгляды, и в них было что-то большее, чем просто интерес ученицы.

Когда тренировка закончилась, красное солнце уже село, оставив только голубое, которое медленно таяло на горизонте. Свет стал мягче, прохладнее. Мы сели у костра. Я достал припасы — сушёное мясо, лепёшки, воду.

Ели молча. Меирана то и дело бросала на меня взгляды. Я ловил себя на том, что любуюсь игрой огня на её лице. Свет танцевал на скулах, отражался в глазах, делал черты мягче, теплее.

Она засмеялась чему-то — может быть, тому, как я неумело пытался разорвать жёсткую лепёшку, — и смех её был лёгким, мелодичным. Мне нравился этот звук. Нравилось, как она наклоняла голову, когда смеялась, как морщился нос.

Я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы она уходила. Белая Крепость будет опасной. Может быть, ей не стоит идти туда. Может быть, ей лучше остаться где-то в безопасности...

Но тут же понял: она не послушает. И я не хочу её отпускать.

— Так что ты хотела узнать? — спросил я наконец, откладывая еду.

Меирана выпрямилась, подалась вперёд.

— Твой мир, — сказала она тихо. — Там одно солнце и небо голубое. Какой он? Расскажи мне.

Я посмотрел на огонь, собираясь с мыслями.

— Мой мир... — начал я медленно. — Там всё не так, как здесь. Люди научились многому. Мы умеем лечить болезни, которые здесь убивают. Мы летаем. Мы создали устройства, которые облегчают жизнь.

Меирана замерла, не дыша.

— Летаете? — переспросила она. — Как птицы?

— На огромных железных птицах, — улыбнулся я. — Они называются самолёты. Внутри них могут поместиться сотни людей.

Она покачала головой, пытаясь представить, но не могла.

— У нас есть повозки, которые едут сами, без краксов, — продолжил я. — Дома высотой в десятки этажей, где живут тысячи людей. Светильники, которые горят без огня. Вода, которая течёт из стены, когда ты этого захочешь.

Меирана открыла рот, закрыла, снова открыла.

— Еда у нас вкусная, разнообразная, — добавил я. — Не то что здесь — сушёное мясо да лепёшки. Там можно попробовать блюда из разных концов мира. Сладости, которые тают во рту. Напитки, от которых кружится голова.

Она слушала, не отрывая взгляда от моего лица. В глазах отражалось восхищение, смешанное с чем-то похожим на грусть. Может быть, она понимала, насколько далеки наши миры.

— А медицина, — продолжал я, — мы можем лечить раны, которые здесь означают смерть. Можем видеть внутрь тела, не разрезая его. Можем заменять части тела, если они перестают работать.

— Это похоже на магию, — прошептала Меирана.

— Нет. Это знание. Мы учимся понимать, как устроен мир, и используем это. — Я помолчал. — Хотя иногда это и правда похоже на магию.

Меирана смотрела на меня так, будто я был существом из другого мира. Что, в общем-то, было правдой.

— Ты скучаешь по своему миру? — спросила она тихо.

Я задумался.

— Не знаю. Я не помню себя там. Не помню, кем я был, кого любил. Но... — Я посмотрел на неё. — Здесь есть то, чего я не хочу терять.

Странная мысль: раньше я хотел только вернуться домой. Найти ответы. Вспомнить себя. А сейчас... сейчас не знаю, чего хочу больше.

Она смотрела мне в глаза. Губы приоткрылись. Дыхание участилось.

Я наклонился и поцеловал её.

Она замерла на мгновение, потом ответила — несмело сначала, потом жарче. Руки обвились вокруг моей шеи, мои — обняли её за талию, притягивая ближе. Она пахла дымом, степными травами и чем-то своим — солёным, терпким.

Мир вокруг исчез. Остались только мы двое, костёр, звёзды и этот поцелуй.

Когда мы оторвались друг от друга, она тяжело дышала, щёки горели.

— Я... — начала она, но я накрыл её губы пальцами.

— Не надо говорить. Просто будь здесь. Со мной.

Она кивнула и прижалась ко мне. Я обнял её крепче, чувствуя, как бьётся её сердце — быстро, сильно, будто хотело вырваться из груди.

Мы целовались снова, и на этот раз медленнее, нежнее. Я чувствовал каждое прикосновение её губ, каждый вздох. Руки скользили по её спине, ощущая тепло кожи сквозь ткань туники.

Она потянула меня за руку вниз. Я последовал за ней, опускаясь на колени рядом с разостланной шкурой у костра. Губы не отрывались от её губ.

Руки мои скользнули по её спине, нащупали край туники. Я медленно стянул её через голову. Меирана задрожала — кожа покрылась мурашками под моими пальцами. Не от холода. От чего-то другого.

Жар костра обжигал с одной стороны, холод ночного воздуха остужал спину. Я целовал её шею, чувствуя пульс под губами — быстрый, частый. Она выгнулась, вцепилась в мои плечи, ногти впились в кожу.

Я снял с себя тунику. Её руки скользнули по моей груди — неуверенно, но жадно, изучая каждый изгиб. Пальцы дрожали, оставляли за собой след тепла.

Мы легли на шкуру. Жёсткая, царапала спину, но это не имело значения. Я целовал её плечи, ключицы, слышал, как дыхание стало прерывистым. Тихий стон сорвался с её губ.

Остальная одежда исчезла медленно. Я расстёгивал пояс её штанов, стягивал их, чувствуя, как она напрягается и расслабляется под моими прикосновениями. Кожа её была горячей под пальцами, гладкой.

Когда наши тела слились воедино, она вскрикнула, вцепилась в меня. Я замер, давая ей привыкнуть. Целовал её, гладил волосы, шептал что-то успокаивающее. Двигался медленно, нежно, слушая её дыхание, чувствуя каждую дрожь её тела.

Её губы были солёными от пота, сладковатыми. Она двигалась в такт со мной, учась, открываясь. Руки скользили по моей спине, оставляя царапины.

Мир вокруг исчез. Остались только мы двое, звёзды над головой и ощущение полноты, которое я не помнил никогда.

Когда волна накрыла нас обоих, мы замерли, сплетённые, неразделимые. Время остановилось.

Потом лежали рядом, тяжело дыша, глядя на звёзды. Меирана лежала на моей руке, прижавшись к боку. Я обнимал её, гладил волосы, чувствуя, как она улыбается.

— Люк, — начала она тихо, голос дрожал. — Ты... ты совсем другой.

— Другой? — переспросил я, приподнимаясь на локте, чтобы видеть её лицо.

Она посмотрела на меня. В глазах блестели слёзы — не от боли, от чего-то другого.

— Мужчины Контеры... они грубые. Они берут, что хотят, не заботясь о женщине. Им важно только своё удовольствие. Это больно. Всегда больно. — Она сглотнула, отвела взгляд. — А ты... ты был нежным. Ты заботился обо мне. Я не знала, что так бывает. Что это может быть... таким.

Она замолчала, потом добавила тише:

— Если другие женщины узнают, что так можно...

Она не договорила, но я понял. В этом мире женщины не знали, что близость может приносить им удовольствие. Что мужчина может думать не только о себе.

Я притянул её ближе, поцеловал в лоб.

— Ты заслуживаешь большего, чем грубость и боль, — сказал я тихо. — Каждая женщина заслуживает.

Меирана прижалась ко мне крепче. Мы молчали долго, просто лежали и смотрели на небо. Костёр догорал, угли тлели оранжевым. Звёзды сияли над нами — бесконечные, яркие, чужие и прекрасные.

Потом я подбросил веток, и костёр начал разгораться, и я вернулся к ней под шкуру.

Она вдруг хихикнула — тихо, неожиданно.

— Что? — спросил я, прижимаясь к ней. — Заморозил тебя?

— Я вспомнила, — сказала она, поворачиваясь ко мне. В глазах плясали смешинки. — Вчера, когда ты дрался со сборщиками... Ты им что-то сказал. Про оружие. — Она наклонила голову, улыбаясь. — Ты сказал: "Знаете, куда я вам сейчас засуну ваше оружие?" И они побледнели и убежали. Все разом.

Я почувствовал, как щёки вспыхнули.

— А, это... — пробормотал я, отводя взгляд.

— Куда? — спросила она с невинным любопытством. — Куда ты хотел засунуть?

Я посмотрел на неё. Она смотрела серьёзно, искренне не понимая.

Я вздохнул.

— Туда, где солнце не светит, — сказал я, чувствуя, как уши горят.

Меирана нахмурилась, обдумывая. Потом глаза расширились, рот открылся, и она расхохоталась — громко и заливисто.

Я смотрел на неё, смущённый сначала. Потом улыбка поползла на губы сама собой. Её смех был заразительным — искренним, открытым, без стеснения. Я усмехнулся, потом засмеялся тихо. Секундой позже, когда до меня дошла её реакция, рассмеялся громче, подхватывая её веселье.

Мы лежали под звёздами, смеясь как дети. Костёр потрескивал, ветер шумел в траве, и ничего больше не имело значения.

Когда она наконец отдышалась, вытирая слёзы, спросила:

— Ты правда собирался это сделать?

Я покачал головой, усмехаясь.

— Нет. Никогда этого не делал. Но угроза всегда срабатывает. — Я пожал плечами. — Мужчины очень боятся этого. Даже самые храбрые.

Меирана фыркнула, пыталась сдержаться, но снова расхохоталась. Когда смех нас отпустил, она прижалась ко мне, все еще улыбаясь.

— У тебя странное чувство юмора, Люк.

— Я знаю, — сказал я, целуя её в макушку. — Но оно работает.

Мы просто лежали обнявшись и смотрели на небо. В костре потрескивали горящие ветки, редкие искры улетали, подхваченные тёплым потоком от костра, и гасли в тёмном небе.

— У меня есть кое-что ещё, — сказал я наконец. — Устройство из моего мира. Хочешь увидеть?

Меирана приподнялась на локте, глядя на меня с любопытством.

— Что это?

Я достал телефон из сумки, но на секунду замер, сжимая его в ладони. Керену я не показывал. Родителям Иши тоже. Слишком опасно. Но Меирана... Она заслужила правду.

Я положил телефон на ладонь — чёрный прямоугольник со стеклянной поверхностью.

— Это называется телефон, — сказал я. — Сейчас покажу.

Меирана смотрела на него настороженно, подалась ближе.

Я нажал на кнопку. Экран ожил, залив наши лица бледным светом. Меирана вздрогнула, отшатнулась.

— Не бойся, — успокоил я. — Это просто свет. Смотри.

Я открыл галерею, начал листать фотографии. Первая — городская улица с небоскрёбами, уходящими в небо. Меирана ахнула, наклонилась ближе.

— Это... дома?

— Да. Очень высокие дома. Внутри живут тысячи людей.

Она разглядывала изображение, потом нахмурилась.

— А что это за картинки? Как они попали туда, в эту... коробку?

— Телефон умеет делать фотографии, — объяснил я. — Запечатлевать то, что видит, и сохранять внутри. Хочешь, я тебя сфотографирую?

Меирана кивнула неуверенно, не понимая до конца.

Я переключил камеру, направил на неё. Она смотрела в объектив, прижимая шкуру к груди.

— Улыбнись, — попросил я.

Она улыбнулась — несмело, но искренне. Я нажал на кнопку. Вспышка ярко осветила её лицо. Меирана вскрикнула, зажмурилась.

— Не бойся, это просто свет, — успокоил я, разворачивая экран к ней. — Смотри.

На экране было её лицо — точная копия, как в зеркале, но застывшая, неподвижная. Меирана замерла, не веря своим глазам. Протянула руку к экрану, не решаясь коснуться.

— Это... это я? — прошептала она.

— Да. Ты.

Она смотрела на своё изображение, по лицу разливался восторг.

— Я никогда не видела себя так ясно. Только в воде, и то размыто. — Она посмотрела на меня. Глаза горели. — А можно каждого так сфотографировать?

— Да, — кивнул я. — Людей, животных, дома, все вокруг. Телефон запечатлевает все, что видит.

Меирана покачала головой в изумлении, не в силах оторваться от своего изображения. Потом тихо добавила:

— Какое чудо...

Я сохранил фотографию, продолжил показывать другие снимки.

Следующее фото — природа, горы, покрытые зелёным лесом. Голубое небо с белыми облаками, яркое солнце.

— Одно солнце, — прошептала Меирана. — И небо голубое, как у нас только когда тинау высоко. А свет такой яркий...

— Да. У нас одно солнце, и оно очень яркое.

Следующее фото — группа людей на какой-то вечеринке. Мужчина и женщина обнимаются, улыбаются в камеру.

Меирана замерла, глядя на изображение.

— Кто это? — спросила она тихо. Голос напрягся.

— Не знаю, — признался я честно. — Наверное, мои друзья. Но я не помню их.

Она внимательно рассматривала женщину на фото — причёску, уложенную в сложные локоны, яркую одежду, блестящие украшения в ушах. Потом перевела взгляд на меня. В глазах мелькнуло что-то похожее на ревность, быстро скрытое.

— Это устройство нужно кормить, — сказал я, глядя на индикатор батареи — осталось двадцать процентов. — У него есть энергия, но она заканчивается. В моём мире его можно зарядить, дать ему новую силу. Но здесь... здесь нет еды для телефона.

Меирана нахмурилась.

— Значит, оно скоро умрёт?

— Да. Поэтому я стараюсь включать его редко.

Я хотел уже убрать телефон, но вспомнил о наушниках. Достал их из кармана — маленькие белые капсулы.

— Это для ушей, — объяснил я. — Можешь послушать музыку моего мира. Они без проводов, работают сами.

— Музыку? — переспросила она, не понимая.

Я включил блютуз, подключил наушники и протянул ей оба.

— Вставь в оба уха. Аккуратно.

Она послушалась, неуверенно вставила наушники. Я нашёл в плейлисте Bliss – Wish You Were Here и нажал на play.

Меирана замерла. Глаза расширились, рот приоткрылся. Она не двигалась, не дышала, полностью поглощённая звуком, который окружал её со всех сторон — объёмным, нежным, невесомым.

Музыка играла, обволакивая, унося куда-то далеко. Она сидела неподвижно, прижимая шкуру к груди, и по щекам текли слёзы.

Когда композиция закончилась, я поставил ещё одну — в том же стиле, лаунж с мягким, почти осязаемым звуком. Меирана закрыла глаза. Улыбка появилась на губах — такая светлая, что мне захотелось запомнить этот момент навсегда.

Я смотрел на неё — на то, как свет костра играет на её лице, на слёзы, которые она не вытирала, на то, как она покачивалась в такт музыке, не осознавая этого.

Мне хотелось запомнить этот момент. Эту девушку, этот костёр, этот мир.

Когда несколько песен закончились, она медленно вытащила наушники. Посмотрела на меня потрясённым взглядом.

— Это... это ваш язык? — прошептала она.

Я кивнул.

— Да. Это один из языков моего мира. Музыка. Язык, который понимают все.

— Я никогда не слышала ничего подобного, — сказала она. Голос дрожал. — Это было... как будто я летела. Как будто весь мир исчез, и остался только этот звук.

Я выключил телефон, убрал его вместе с наушниками.

Мы легли обратно. Она снова устроилась на моей руке. Я укрыл нас шкурой, притянул её ближе. Она посмотрела на меня, и в её глазах было столько тепла, что у меня перехватило дыхание.

Я наклонился, поцеловал её в губы — нежно, медленно, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог выразить словами.

Когда мы оторвались друг от друга, она улыбнулась, прижалась ко мне крепче.

— Мы должны спать по очереди, — сказал я тихо.

— Я первая, — вызвалась Меирана, но я покачал головой.

— Нет. Я. Ты устала больше.

Она хотела было возразить, но я поцеловал её снова, и она сдалась.

— Хорошо. Разбуди меня через половину ночи.

Она закрыла глаза, почти сразу заснула, доверчиво прижавшись ко мне. Дыхание стало ровным, спокойным.

Я сидел, глядя на огонь, слушая её дыхание. Думал о том, как быстро все изменилось.

Неделю назад я проснулся один в чужом мире. А сейчас рядом со мной спала девушка, которая стала мне... чем? Спутницей? Любовницей? Чем-то большим?

Я не знал. Знал только одно: я не хочу её терять.

Когда прошла половина ночи, я осторожно разбудил её. Меирана открыла глаза, улыбнулась мне сонно, села, закутавшись в шкуру.

— Спи, — прошептала она, поправляя выбившуюся прядь моих волос. — Я тебя берегу.

Я лёг, закрыл глаза. Последнее, что я слышал перед сном — звук потрескивающего костра, тихое пение ветра в траве и её ровное дыхание рядом.

Глава 9 Чужой мир - прибытие.

Глава 9 Чужой мир - прибытие.

ПОБЕГ.

Следы зигзагами тянулись через белую поляну и исчезали в лесу. У каждого — капли крови. Тёплой. Горящей. Полной ярости и надежды. Кровь беглеца.

Страх вёл её вперёд, не давал чувствовать боль, не давал остановиться. Он гнал босые ноги по снегу, по сугробам, словно они сами вставали на пути. Снег был живым, цепким. Каждый сугроб — пасть, проваливался под ногами, засасывал. Она рвалась из них, выталкивая себя руками, снова и снова.

Боль была иной, чем та, к которой она привыкла. Не внутренним огнём, который нельзя погасить. Просто боль тела. Мороз жёг кожу, обжигал ступни, вонзался иглами в обнажённые ладони. Такую боль можно было вынести. В этом было почти облегчение.

Позади нарастал шум. Скрип снега, дыхание, ритм преследования. Погоня. Она знала, кто должен её настигнуть. Тот шёл по её следу. Убийца. Неутомимый. Неумолимый.

Тело почти не слушалось. Казалось, она уже не бежит — летит. Снег притягивал, утаскивал вниз. Ещё один сугроб. Ещё падение. Уже без сил. Опустившись на колени, она глубоко вдохнула. Лицо опустилось. По щеке стекала струйка крови, капая в снег.

Тишину прервали осторожные шаги. Преследователи окружали её. Шаги послышались с разных сторон. Круг замыкался. Странно, что они не нападали, ждали.

Приоткрыв глаза, она увидела перед собой волка. Светло-серого, с густым мехом. Он тянул морду к её лицу, обнюхивая с любопытством. Вокруг стояли ещё с десяток хищников, не приближаясь, вытянув морды.

Она замерла. Внутри вспыхнуло осознание: это не охотник. Не тот, кого она боялась. Обычные волки.

— Вы... не он, — шепнула она.

Посмотрев в глаза самого крупного, она зашипела — не яростно, а сдержанно, властно. Волк вздрогнул, попятился, заскулил. Остальные опустили головы, признавая чужую силу, словно ждали команды.

Протянув руку и указав в сторону леса, она издала короткий гортанный звук. Волки подчинились, один за другим сливаясь в бегущий поток и исчезая среди деревьев.

Она осталась одна посреди поляны под снегом, под небом. С холодом, который можно вынести, и с новым ощущением свободы.

Подняв лицо к небу, она глубоко вдохнула. Морозный воздух жёг лёгкие, но наполнял силой. Пришло осознание — она сбежала. Она здесь.

Впереди сквозь деревья показалась серая полоса. Поверхность ровная, чуждая, пахнущая гарью и мёртвыми механизмами. Что-то непонятное. Не тропа, не камень, просто линия.

Огни, шум… Что-то приближалось. Огни летели на неё, как глаза хищника. Она не поняла, не отступила. Не знала, что это.

Удар. Тёмное небо мелькнуло перед глазами. Послышался звук осыпающегося стекла. Сознание угасло. Нахлынула волна забытья.

Внезапно стало тепло и спокойно.

⁂

ПАЦИЕНТ.

В приёмном отделении царила сонная тишина субботнего вечера. На лавке две старушки тихо сетовали на цены в аптеках. Над ними жужжала лампа дневного света, создавая ощущение вялой, заторможенной реальности.

В конце коридора распахнулась дверь. В проёме появился силуэт — мужчина лет тридцати с деловой походкой, надевающий на ходу белый халат. Алексей Дмитриевич Златов, молодой, но уже уважаемый хирург.

— Опоздали сегодня, Алексей Дмитриевич, — заметила медсестра Наталия Игоревна, не поднимая головы от карт на столе.

— И вам добрый вечер, Наташа, — отозвался доктор.

Он поставил портфель, застегнул халат и начал перебирать карты больных.

— Костя уже ушёл?

— А не это ли вы ищете? — она чуть торжественно покрутила карту в руке, намекая взглядом на возможную «благодарность».

Взяв и изучив карту, доктор нахмурился.

— Костя ещё здесь. А насчёт вашей новенькой...

Наташа прищурилась.

— Дельце-то замять не получится, — продолжил доктор. — Не тот случай.

В кабинет вошёл Константин, врач с солидным опытом, наставник Алексея.

— Привет, Алёша. Случай интересный. Сам посмотри, потом расскажешь, — проговорил он, сдвигая очки, но в голосе слышалось напряжение. — Там не всё просто. — Повреждений серьёзных нет. Лёгкое сотрясение,

— Наташа, сходи за чаем, — попросил Константин.

Она поджала губы, понимая, что её просто выставляют, и демонстративно удалилась.

Константин отставил чашку и посмотрел на Алексея серьёзно. — Слушай, Алёша... Там было кое-что ещё, — он помолчал, словно подбирая слова. — Когда её привезли, я делал первичный осмотр. Прощупал переломы. Без рентгена было понятно — рёбра сломаны, ключица, рука. Я даже почувствовал, как кость хрустит под пальцами, — голос Константина дрогнул. — Сразу срочно отправили на рентген и МРТ. Рентген пришлось немного подождать, но сделали. На снимках — ничего. Пощупал руками снова — всё целое. Алёша, за тридцать лет практики такого не видел.

Алексей посмотрел на наставника внимательно. Константин был не из тех, кто фантазирует.

— Возможно, адреналин как-то... — начал осторожно Алексей.

— Нет, — твёрдо перебил Константин. — Я знаю, что чувствовал. Кости были сломаны, а потом — нет.

Алексей промолчал. Костя, должно быть, ошибся в первичном осмотре. В стрессе такое случается. Кости не срастаются за час, это невозможно!

— Спасибо, Костя. Пойду взгляну сам.

Наташа стояла у поста, перебирая бумаги. Но когда Алексей проходил мимо, он заметил — она смотрела не в карты, а на дверь ординаторской. Слушала? Он отмахнулся от этой мысли.

Алексей поднялся на третий этаж в отделение реанимации. Дверь палаты была приоткрыта. Он толкнул её и вошёл.

Пациентка лежала на кровати в датчиках, подключённых к монитору. Кожа тёплого бронзового оттенка, словно слегка загорелая. Черты лица тонкие, европейские, но глаза чуть раскосые, миндалевидные. Чёрные волосы были убраны под сиреневую медицинскую шапочку. Лицо без единой царапины. Монитор показывал идеальные показатели: ровный пульс, стабильное дыхание.

Она открыла глаза — огромные, карие, почти чёрные, и на мгновение весь мир остановился. Несколько секунд они смотрели друг на друга, словно узнавая. Что-то мелькнуло в её взгляде… Удивление? Облегчение?

Потом она увидела провода. Резко села на кровати. Глаза расширились до предела, зрачки сузились в точки. Дыхание сбилось, грудь вздымалась часто, прерывисто. Взгляд метнулся к датчикам на груди, к манжете тонометра на руке. Издала звук — не крик, а что-то среднее между шипением и стоном.

Сорвала с головы шапочку. Короткие чёрные волосы до середины шеи растрепались — неровно обрезанные, словно кто-то отрезал их ножом. Девушка начала срывать датчики с груди, дёргать провода — не в панике, а целенаправленно, освобождаясь от пут. Взгляд метнулся к двери, потом к окну, на Алексея, за тем снова к двери. Словно искала выход, как попавший в ловушку зверек. Манжету на руке пыталась стащить, но она держалась на липучке — не поддавалась.

Алексей поднял руки.

— Всё хорошо! Я не причиню вреда!

Пациентка забилась в дальний угол кровати, прижавшись спиной к стене. Взгляд метался по палате — дверь, окно, снова дверь. Тяжело дышала. Манжета всё ещё сжимала её руку.

— Я ваш лечащий врач, Алексей Дмитриевич, — сказал он мягко, не приближаясь. — Вы в безопасности.

Она не отвечала, даже не моргала, словно не понимала ни слова. Взгляд метался по палате — стены, окно, особенно долго задержался на лампе дневного света под потолком, будто она видела такое впервые.

— Вы помните, как вас зовут? — попробовал он ещё раз.

Никакой реакции. Она просто смотрела, не понимая.

— Хорошо. Вас сбила машина, но вы живы. Всё хорошо.

В ответ — пустой взгляд. Она была как дикое животное, попавшее в клетку.

Алексей медленно отступил к двери и вышел. На посту взял ключ от палаты и запер её. Ключ сунул в карман халата — пусть никто пока не заходит.

Наташа подняла голову от бумаг.

— Алексей Дмитриевич, а результаты анализов этой новенькой уже готовы? Мне для отчётности нужно.

— Я сам заберу, — ответил он коротко.

Она пожала плечами, но взгляд остался цепким. Слишком цепким для простого любопытства.

В коридоре Алексей достал телефон и набрал знакомый номер.

— Привет, это Алексей. Слушай, та девушка, которую ты привёз...

— Да, помню. Как она?

— А какие именно повреждения были у машины?

— Ну... капот помят, лобовое стекло вдребезги. Весь салон в крови был. Я думал всё, труп привёз.

— И много крови?

— Да по всему салону размазана — сиденья, приборная панель... С такими травмами лицо должно быть изрезано в мясо.

Алексей медленно опустил телефон.

Салон в крови, лобовое стекло вдребезги, а у неё — ни царапины на лице. Собственными глазами видел идеально чистую кожу, без единого шрама. Он вспомнил слова Константина о переломах. Что, если Костя не ошибся?

⁂

— Ну, какова? — встретил его Константин в ординаторской.

— Она... очень странная. Ведёт себя как дикое животное. Сорвала всё, что смогла, забилась в угол. Смотрит на всё, словно видит впервые — стены, лампу, окно. И главное, кажется, вообще не понимает речь. Я с ней говорил — нулевая реакция.

— Что ты имеешь в виду?

— Я спрашивал, как её зовут, объяснял, где она — ноль. Как будто говорю по-китайски.

Константин нахмурился.

— Дай схожу посмотрю в справочнике. Я когда-то видел такое.

Он ушёл и вернулся минут через десять с толстой книгой.

— Вот, — он раскрыл на закладке, — диссоциативная фуга. Полная потеря памяти после травмы. Человек не помнит не только кто он, но и как устроен мир. Может не узнавать простые предметы. Не наш профиль.

Алексей кивнул — это объясняло поведение пациентки.

— По правилам мы должны передать её психиатрам, — сказал Константин.

— После всего, что ты рассказал о переломах? — Алексей покачал головой. — Они её заколют препаратами или заберут для изучения. У неё не просто фуга, там что-то другое. Это уникальный случай. Я хочу разобраться.

Константин посмотрел на него оценивающе, потом кивнул.

— Хорошо. Оформляем её как соматическую пациентку. Никаких направлений к психиатрам. Ни слова медсёстрам.

⁂

Полиция приехала утром. Оперативник Никитин изучил журнал и попросил показать пациентку.

— Идёмте, — сказал Алексей. — Но предупреждаю — она в тяжёлом состоянии.

Они поднялись в палату. Алексей открыл дверь ключом.

Девушка сидела на краю кровати, всё ещё с манжетой на руке — медсёстры не решались заходить. Растрепанные чёрные волосы обрамляли тонкое лицо с правильными европейскими чертами. Огромные карие глаза, бледная кожа — красивая, несмотря на растерянность. На вид лет двадцать, не больше. Но взгляд как у загнанного зверя.

— Как дела, красавица? — бодро начал Никитин, доставая блокнот. — Расскажешь, что случилось?

Девушка подняла на него глаза — пустой, непонимающий взгляд.

— Ну же, не стесняйся, — Никитин шагнул ближе. — Где документы? Как зовут?

Она смотрела на него, словно на говорящую мебель.

— Слушай меня! — Никитин потерял терпение и протянул руку, чтобы взять её за плечо.

Увидев движение, пациентка вцепилась ему в запястье зубами.

Никитин вскрикнул, попытался высвободиться. Девушка отпустила, но тут же полоснула ногтями по его лицу, оставив красные борозды на щеке.

— Твою мать! — Никитин отскочил, держась за лицо, глаза расширились от испуга. — Что за...? Помогите же!

На крик сбежались медсёстры. Окружили полицейского, начали обрабатывать царапины йодом.

— Совсем крыша поехала! — бормотал Никитин, пока ему заклеивали царапины пластырем, но руки слегка дрожали.

Оперативник внимательно оглядел девушку, которая снова забилась в угол. Что-то здесь было не так.

— Странно всё это, — сказал он Алексею. — Здоровая как конь, ни царапины на лице, а ведёт себя как бешеная. Знаете что? Скорее всего, никакой аварии и не было. Обычная наркоманка. Инсценировала, чтобы в больницу попасть — покормят, обогреют, отоспится. Часто такое бывает.

Внизу Никитин оформил документы.

— Несчастный случай, говорите? Ладно, оформлю без тяжких. Забирать её мне незачем. Занимайтесь своей психованной.

Константин проводил полицейских, а когда вернулся, Алексей рассказал ему о разговоре с другом.

— Значит, кровь действительно была, — задумчиво сказал Константин. — А у неё — ничего. Снимки будут завтра, но уверен — ничего не найдут.

— Результаты крови пришли, — Константин понизил голос. — Показатели... странные. Регенерация на клеточном уровне, какой я никогда не видел. Лейкоциты работают в десять раз быстрее нормы. Если это попадёт в чужие руки...

— Кому тут попадать? — Алексей пожал плечами.

— Не знаю. Но на твоём месте я бы спрятал эти бумаги подальше.

Алексей кивнул. Забрал распечатку и сунул во внутренний карман халата.

— Подожди, — удивился Алексей. — Как вы умудрились сделать ей МРТ? Она же могла весь персонал перекусать и аппарат разобрать на запчасти.

— Мы всё делали, когда она ещё без сознания была, — пояснил Константин. — Седативное дали сразу при поступлении. Все процедуры, анализы, обследования провели. Всё прошло спокойно.

— Ну тогда понятно, — кивнул Алексей. — Сейчас точно не смогли бы.

Алексей задумался. Переломы, которые исчезли. Салон в крови — лицо без царапин. Либо все вокруг сошли с ума, либо происходит что-то, чему нет объяснения. Чем дольше он об этом думал, тем отчётливее понимал: отпускать её нельзя. Внутри зрела догадка — это самый необычный случай в его практике.

— Эту вашу... кормить будем? — Наташа подошла, понизив голос. — Девочки говорят, палата закрыта. И анализы какие-то особенные, да? Константин Сергеевич аж побледнел, когда смотрел.

Алексей остановился.

— С чего ты взяла?

— Так я видела, как он распечатку читал. Руки тряслись. — Она улыбнулась, но глаза остались холодными. — Интересная пациентка, да?

— Обычная, — отрезал Алексей. — Где завтрак?

— На каталке у поста.

Он взял поднос и пошёл к палате. Спиной чувствовал её взгляд — изучающий, расчётливый.

Алексей вошёл в палату с подносом. Пациентка сидела на краю кровати, босые ноги свисали к полу. Она внимательно следила за каждым его шагом.

— Всё хорошо. Я тебе ничего не сделаю, — говорил он, оставляя еду на столике у двери.

Поставив стул спинкой к двери, он сел.

— Видишь, это просто еда. Овсянка. Очень вкусно, — он демонстративно съел ложку. — Хочешь — попробуй.

Пациентка не двигалась, лишь ноздри её вздрагивали, улавливая запах. Алексей отвёл взгляд, избегая прямого контакта, как с диким животным.

— Я уйду, — сказал он. — Поешь, когда останешься одна.

Она пугала и восхищала одновременно. И чем больше он думал о том, что рассказал Константин — о крови в салоне машины, об отсутствии травм, о её нечеловеческой регенерации, — тем сильнее понимал: выпускать её из рук нельзя. Здесь происходит что-то, что не вписывается в рамки известной медицины. Что-то, что требует тщательного изучения и научного анализа.

Алексей вышел и закрыл дверь. Константин ждал в коридоре.

В конце коридора мелькнул силуэт Наташи. Она быстро отвернулась, делая вид, что разбирает бумаги. Но Алексей успел заметить — в руках у неё был телефон.

— Не забывай, у тебя ещё сорок пациентов, — напомнил он. — Дай ей пару дней, а там видно будет.

Алексей кивнул и положил ключ в карман.

⁂

Той же ночью, на той же дороге, где произошла авария.

Свет мигалок отражался на мокром асфальте, высвечивая искорёженную машину. Лобовое стекло превратилось в паутину трещин, капот смялся. Дорожное движение оставалось перекрыто.

Эксперт-криминалист Воронов обходил автомобиль, делая заметки. Старший группы Петрович подошёл к нему.

— Ну что, Вася? Что скажешь?

Воронов снял очки, протёр их и медленно покачал головой.

— Странное дело. Машина врезалась во что-то абсолютно неподвижное. Видишь характер повреждений? Как будто в бетонную стену на скорости. Но при этом — ни следа второго участника.

— Может, встречный грузовик?

— Тогда где осколки? Где краска? — Воронов обвёл рукой пустой асфальт. — Ничего. Совершенно ничего.

— А что говорят свидетели?

— Вот тут самое интересное, — Воронов достал блокнот. — Водитель твердил: «Просто стоял посреди дороги. Высокий, худой. Смотрел прямо на меня». А женщина из машины сзади говорит, это был зверь. Огромный, покрытый шерстью. Стоял на задних лапах как человек. Глаза горели в свете фар.

Петрович почесал затылок.

— Шок.

— Или каждый видит то, что готов увидеть, — тихо сказал Воронов.

В заснеженных кустах что-то хрустнуло. Сержант Макаров, который курил у машины, резко повернул голову.

— Там кто-то есть! В лесу!

— Проверь, — кивнул Петрович. — Только осторожно.

Макаров затушил сигарету, включил фонарь и направился к обочине. Луч метнулся по снежным ветвям.

— Эй! Есть кто там? Полиция!

Снег скрипел под ботинками. В ночной тишине хруст казался оглушительным.

Фонарь выхватил из темноты какое-то движение между кронами. Что-то мелькнуло, но разглядеть не удалось — слишком быстро скрылось за деревьями.

Макаров нахмурился. Сердце забилось чаще. Холодный воздух обжигал лёгкие.

Тихий хруст снега за спиной — как будто что-то тяжёлое опустилось позади. Макаров начал поворачиваться.

Перед ним возвышалась тёмная фигура, огромная, неестественно высокая. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели на него сверху вниз. От существа исходил запах озона, как после грозы.

Свет фонаря дёрнулся, заплясал и резко погас. Рация хрипнула помехами и замолчала. Повисла тишина.

⁂

Воронов нервно затянулся сигаретой. Макаров ушёл минуту назад, но безмолвие становилось гнетущим.

— Макаров, что там? — Петрович говорил в рацию.

Шипение помех.

— Макаров, как слышишь?

Снова тишина.

— Надо идти смотреть, — сказал Воронов.

Петрович направился к краю дороги. Шагнул в кусты, освещая дорогу мобильным телефоном. На снегу валялся разбитый фонарь и рация Макарова.

— Василий! Сюда!

Воронов подошёл, посветил. Они наклонились над находками.

— А где сам Макаров?

Петрович медленно обвёл лучом снег вокруг. В белом снегу виднелись отпечатки — не от ботинок. Что-то тяжёлое, широкое, как лапы крупного зверя. А рядом — глубокие борозды, словно от огромных когтей.

— Это не человеческие следы, — прошептал Воронов.

Где-то в темноте хрустнула ветка. Кто-то двигался между деревьями. Медленно. Осторожно. Снег скрипел под тяжёлыми шагами.

Петрович схватил Воронова за рукав.

— Уходим. Быстро.

Отступили к дороге. Шаги становились увереннее. Что-то большое пробиралось сквозь заснеженные кусты, ломая ветки.

— Петрович, что это было?

— Не знаю. И знать не хочу.

Они выскочили на освещённую дорогу. Петрович схватил рацию.

— Вызываю подкрепление! Срочно! Нападение на сотрудника!

За спиной в темноте леса что-то остановилось. Наблюдало. Ждало.

А потом медленно пошло на свет.

Глава 10: Знание

Глава 10: Знание

Я проснулся от того, что кто-то смотрел на меня.

Открыл глаза и увидел Меирану — она лежала рядом, подперев голову рукой, и разглядывала моё лицо с такой сосредоточенностью, словно пыталась запомнить каждую черту. Утреннее солнце — красное, салори — только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая степь в розовато-золотистые тона. Голубое, тинау, ещё пряталось где-то за краем мира.

Что-то было не так. Я присмотрелся внимательнее.

Её короткие волосы были уложены по-другому — не просто растрёпанными, как обычно, а аккуратно зачёсанными назад и закреплёнными чем-то у висков. На шее виднелись тонкие царапины — словно она натёрлась чем-то жёстким. От неё исходил тонкий аромат — не дым костра и пот, как обычно, а что-то травяное, свежее, почти цветочное.

— Доброе утро, — сказал я, улыбаясь.

Она улыбнулась в ответ — застенчиво, но тепло — и наклонилась. Губы коснулись моих осторожно, словно боялась спугнуть момент. Я почувствовал тепло её дыхания, запах травяного настоя в волосах, привкус утренней прохлады на губах. Когда мы оторвались друг от друга, она прижалась лбом к моему.

— Ты... по-другому пахнешь, — заметил я тихо.

Меирана смутилась, отводя взгляд.

— Я нашла пахучую траву у ручья. Мы её иногда используем... для праздников. — Она запнулась. — Я подумала...

Я погладил её по щеке.

— Красиво.

Она снова улыбнулась — светло, искренне — и коснулась губами моих.

***

Мы свернули лагерь и двинулись на север, к Белой Крепости, под двумя восходящими солнцами.

Первые полчаса шли молча. Трава доходила до пояса — высокая, жёсткая, с острыми краями. Ветер шелестел в ней, поднимая пыль. Меирана то и дело бросала на меня быстрые взгляды, словно собиралась что-то спросить, но каждый раз останавливалась.

Наконец она замедлила шаг и обернулась.

— Люк, — начала она осторожно. — Ты вчера рассказывал про свой мир. Про дома высотой до неба, про железных птиц, про то, как вы лечите болезни... — Она помолчала, подбирая слова. — Но целой жизни не хватит, чтобы всё это изучить. Как вы смогли?

Я улыбнулся.

— Один человек и не может, — кивнул я. — Но мы научились передавать знания через время. Представь: человек всю жизнь изучает, как лечить раны. Перед смертью он записывает всё в книгу — связку листов с написанными словами. Его ученик читает и за свою жизнь добавляет новое. Потом приходит третий, читает обе книги и идёт ещё дальше. Так, шаг за шагом, поколение за поколением, знания растут.

Меирана слушала, затаив дыхание.

— Книгу? Ты имеешь в виду... грамоту?

— Да. Любой человек может выучиться читать и получить доступ ко всем знаниям мира.

Она медленно покачала головой.

— Любой? Даже женщины?

— Конечно. В моём мире учиться — это обязанность.

Меирана опустила взгляд.

— Нам запрещена грамота, — сказала она тихо. — Только Посвящённые владеют ею. Говорят, что буквы — священное знание. Если кто-то из нас попытается выучиться... — она сделала паузу, — его казнят. За ересь.

Я сжал челюсти.

— У нас это считалось способом держать людей в подчинении, — сказал я спокойно. — Лишить знаний — значит лишить силы.

Меирана кивнула медленно и замолчала, обдумывая что-то.

— Люк, — сказала она наконец. — Ты говоришь, что любой может научиться читать. Но как? Это же волшебство. Как можно поймать слова и нарисовать их?

— Это не волшебство, — улыбнулся я. — Каждый звук — это знак. Ты говоришь "Люк" — три звука, три знака. Всего знаков около тридцати. Выучишь их — сможешь читать что угодно.

Меирана остановилась, ошеломлённая.

— Тридцать? Только тридцать? — В голосе недоверие. — Тогда почему нам говорят, что это доступно только Посвящённым?

— Потому что так проще управлять людьми, — сказал я спокойно. — Если ты не можешь читать, ты зависишь от тех, кто может. Они скажут тебе, что написано в законах, в священных книгах — и ты поверишь. А они могут врать.

Меирана побледнела, осознавая масштаб обмана.

— Значит... я могла бы научиться? — голос дрожал.

— Конечно. Каждый может научиться. Это не сложно.

Меирана сжала мою руку, глаза заблестели.

— А ты бы мог... мог бы научить меня? — прошептала она. — Даже если не получится... я буду благодарна за попытку.

Я не знал, что ответить. На это нужно время, и я не уверен, что оно у нас будет.

— Я постараюсь, — пообещал я.

***

К полудню оба солнца поднялись высоко. Жара стала почти нестерпимой — воздух дрожал над степью, пыль въедалась в горло. Меирана нашла тень под одиноким деревом — корявым, с узловатыми ветвями и редкими листьями.

— Привал, — сказала она, вытирая пот со лба. — Надо поесть.

Мы уселись на землю. Меирана достала из сумки вяленое мясо и плоские лепёшки. Я откусил от мяса — жёсткое, солёное. Лепёшки были сухие, крошились в руках. Меирана протянула бурдюк с водой — тёплой, с привкусом кожи.

Мы ели молча, отдыхая в тени. Меирана вдруг поднялась и отошла к кустам неподалёку. Вернулась через несколько минут с пригоршней каких-то ягод — мелких, тёмно-красных, почти чёрных.

— Херокки! — глаза загорелись. — Не думала, что здесь растут. Это... это большая удача.

Она протянула мне несколько ягод. Я взял одну, рассмотрел — размером с вишню, с плотной кожицей.

— Попробуй, — сказала Меирана с гордостью. — Это самое вкусное, что есть у нас. Сладкое. Дети вообще с ума сходят от херокки.

Я положил ягоду в рот и раскусил. Сок растёкся по языку — слегка сладковатый, почти нейтральный, как подвявшая черешня, только не такая сладкая. Ничего особенного. На Земле это сочли бы невзрачным.

Но я посмотрел на Меирану — она ела медленно, с закрытыми глазами, наслаждаясь каждой ягодой, словно это было величайшее лакомство.

— Вкусно, — сказал я честно.

Для их мира это действительно было сокровищем.

Меирана улыбнулась счастливо.

— Правда? Я так рада, что нашла. — Она протянула мне ещё несколько. — Ешь. Не знаю, когда в следующий раз найдём.

Я ел, наблюдая за ней. В голове мелькнула мысль: что было бы, если их угостить шоколадом? Для них это был бы невообразимый взрыв вкуса.

Но я промолчал. Зачем разрушать её радость?

— Спасибо, — сказал я просто.

Она кивнула, доедая последние ягоды.

***

Мы продолжили путь. Солнца медленно склонялись к закату, окрашивая степь в лилово-золотистые тона. Меирана доедала последний кусок вяленого мяса, когда снова бросила на меня взгляд — задумчивый, полный невысказанных вопросов.

— Люк, — начала она наконец. — Ты сказал, что не помнишь, кем был в своём мире. Но ты же помнишь, как оказался здесь?

Я кивнул.

— Помню.

— Расскажи, — попросила она тихо. — Я хочу знать.

Я посмотрел на степь, собираясь с мыслями.

— Я проснулся на равнине, — начал я медленно. — Лежал на земле, присыпанный пеплом. Не знал, где я, кто я. Помнил только имя.

— Пеплом? — переспросила Меирана, нахмурившись. — Откуда пепел?

— Вокруг были вулканы. Огненные горы. Земля была чёрная, покрытая трещинами. Везде лежали кости — огромные, как от чудовищ.

Меирана побледнела.

— Ты проснулся в выжженных землях? — голос дрожал. — Но там... там никто не выживает. Земля мёртвая, воздух полон яда. Даже Посвящённые объявили их запретными.

— Я не знал, куда иду, — признался я. — Просто шёл. Видел горы вдалеке и пошёл к ним. К вечеру добрался.

— К вечеру? — переспросила она, и глаза расширились. — Ты шёл через выжженные земли весь день?

Я кивнул.

— Вулканы начали извергаться. Огонь вырывался из земли. Я бежал между ними, искал путь к горам. Жар был такой, что воздух обжигал лёгкие. Под ногами земля трескалась. Я добрался до скал, нашёл укрытие. Разжёг костёр от вулканического жерла — там, где пламя вырывалось из трещин.

Меирана смотрела на меня с изумлением.

— Ты... ты прошёл сквозь извержение? — прошептала она. — И выжил?

— Выжил. Ночью у костра ходили звери. Слышал рычание.

— Кицуры, — сказала она тихо, и в голосе прозвучал страх. — Огромные чешуйчатые хищники. Они охотятся стаями в выжженных землях. Длинные хвосты, клыки как ножи. Один кицур может убить десятерых мужчин.

— Их было шестеро, — сказал я. — Ходили вокруг костра всю ночь. Но огонь их останавливал.

Меирана закрыла рот рукой.

— Шестеро... — прошептала она. — Боги милостивы...

— Утром в горах они меня выследили, — продолжал я спокойно. — Напали. Я... отбился от них.

Я не стал вдаваться в подробности — не упомянул силу, замедление времени, разбитые камни. Просто сказал: отбился.

Меирана смотрела на меня, не моргая. В глазах было что-то большее, чем удивление — благоговение.

— Шесть кицуров, — прошептала она. — Один человек. В выжженных землях. — Она покачала головой. — Раньше я бы не поверила. Но я видела, как ты дрался в Трёх Холмах. Я... я верю.

— Потом я устал и заснул, — сказал я. — Очень глубоко. И мне приснился сон.

— Сон? — переспросила она тихо.

Я кивнул.

— Я видел человека в доспехах из света. Белого, сияющего. Как рыцарь из легенд. Он сказал мне: «Найди меня. Иди к Белой Крепости».

Меирана замерла. Кусок мяса, который она держала в руках, выпал на землю. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Белый Рыцарь, — прошептала она. — Спаситель, защитник.

Я посмотрел на неё вопросительно.

— Это он, — сказала она, и голос дрожал. — Защитник из легенды. Тот, кто изображён на витраже, который разбила Иша.

Она медленно опустила руки.

— Легенда говорит... когда придёт время, явится Избранный. Он не будет помнить себя, но будет обладать силой древних. И он пробудит Спасителя, призовёт его. — Она сделала паузу. — Если тебе снился сам Спаситель... значит, Избранный уже близко. Очень близко.

Я не знал, что сказать. Внутри что-то откликалось на её слова — словно глубоко в памяти лежало что-то важное, что я не мог вспомнить.

— Меирана, я просто ищу дорогу домой, — сказал я тихо.

Она кивнула, села на траву, сложила руки на груди.

Губы зашевелились беззвучно. Я прислушался. — ...идущего в свете, что стоит на страже между нами и тьмой...

— Что ты делаешь? — спросил я тихо.

Она вздрогнула. — Молюсь. За нас. — Она отвела взгляд. — Бабушка научила. Молитва Защитнику. Тому, кто на витраже.

— Белому Рыцарю?

— Да. — Она посмотрела на меня.

— Странно. Ты видишь его во сне. А мы ему молимся всю жизнь.

Я промолчал. Но слова застряли в памяти. Третий раз.

Она смотрела на меня долгим взглядом, потом медленно кивнула и поднялась.

— Идём, — сказала она. — Нам ещё далеко.

***

Мы шли молча. Два солнца медленно склонялись к закату, окрашивая степь в золотисто-лиловые тона. Меирана шла впереди, я — следом.

Она внезапно остановилась и обернулась. В глазах блестели слёзы.

— Ты говорил, что хочешь вернуться домой, — сказала она тихо. — Что будешь искать дорогу обратно.

Я подошёл к ней, остановился рядом.

— Говорил, — кивнул я. — Тогда казалось, что это важно.

— А сейчас?

Я посмотрел на неё — на лицо, которое стало таким знакомым, на глаза, полные надежды и страха одновременно.

— Сейчас... — я сделал паузу, — я не уверен, что хочу променять это на неизвестность. Я не помню тот мир, Меирана. Не знаю, кто я там, есть ли кто-то, кто ждёт. А здесь... — голос сел, — здесь ты есть.

Она замерла, не веря услышанному. Губы задрожали.

— Ты... серьёзно?

Я кивнул.

— Я должен узнать правду. Но это не значит, что я уйду.

Меирана шагнула ко мне, обняла крепко, отчаянно, будто боялась, что я исчезну прямо сейчас. Я почувствовал, как её плечи вздрагивают — она плакала, тихо, сдерживаясь.

— Обещай, — прошептала она в мою грудь. — Обещай, что попытаешься остаться.

Я обнял её крепче.

— Обещаю. Попытаюсь.

Мы стояли так долго, под двумя закатными солнцами, пока она не успокоилась. Потом она отстранилась, вытерла глаза и попыталась улыбнуться — дрожащей, хрупкой улыбкой.

— Ты обещаешь попытаться, — прошептала она. — Но что, если там... в Крепости... тебе скажут, что ты не можешь? Что ты должен уйти?

Я сжал её руки.

— Тогда я буду искать способ вернуться.

Она кивнула, но в глазах всё ещё был страх.

— Идём, — сказала она тихо. — Пока я верю.

Мы двинулись дальше — на север, к Белой Крепости, туда, где я надеялся найти ответы.

Но теперь в её глазах была надежда.

Интерлюдия: Стражи

Интерлюдия: Стражи

Красная звезда уже была у самого горизонта, ее догоняла синяя. День заканчивался. Когда они въехали в поселение, жители уже прятались. Мердан медленно оглядел пустую улицу — жалкие глиняные дома, покрытые синей травой и соломой крыши, заколоченные окна. В поселении было тихо, только ветер мел песок между домами, краксы недовольно фыркали, переминаясь на сильных лапах.

— Попрятались. Обыщите всё, — холодно приказал Мердан.

Четверо Хранителей мгновенно соскочили на землю, глухо зазвенев медными доспехами.

Двери домов выбивали без предупреждения. Кто-то из жителей вскрикивал в ужасе, кого-то грубо вытаскивали наружу, бросая на пыльную дорогу, словно ненужную ветошь. Хранители действовали молча, без вопросов и объяснений. Люди, оцепеневшие от ужаса, не осмеливались сопротивляться — они знали, что даже самый тихий протест мог означать смерть.

Мердан неторопливо направил кракса вперёд, внимательно наблюдая за действиями воинов. Он видел лица людей — бледные, жалкие, полные страха. Для него они были ничем, едва разумным скотом, погрязшим в невежестве и ереси. Он брезгливо отвернулся от старика, рухнувшего перед ним на колени, бормоча что-то бессвязное. Одно движение руки — и старик замолчал, испуганно попятившись.

Когда обыск был завершён, один из Хранителей коротко доложил:

— Пусто, старший. Никаких следов Отступника.

Мердан молча кивнул. Всё как и в других поселениях — пустота и страх, никакого намёка на сопротивление. Но он слишком хорошо знал, что ересь живуча, словно песчаная зуфа, сворачивается и таится в самых неприметных местах чтобы неожиданно ужалить.

Солнце садилось быстро, окрашивая степь в кроваво-красные тона, когда на горизонте показались силуэты. Всадники. Мердан поднял руку, останавливая отряд, и прищурился, всматриваясь в приближающихся.

Шестеро краксов двигались медленно, неровно. На двух из них ехали сразу по два человека — раненые, еле держащиеся в седле. Доспехи были помяты, на некоторых виднелись вмятины. Лица бледные, а в глазах — смесь страха и стыда.

Мердан узнал их по нашивкам на плечах. Сборщики податей. Храмовая челядь, едва достойная носить медь на груди.

Когда они приблизились, главный сборщик — мужчина средних лет с забинтованной рукой и ссадиной на лбу — неуверенно спешился и склонил голову.

— Старший Мердан, — голос дрожал. — Мы... мы не ожидали встретить вас здесь.

Мердан даже не ответил. Он медленно слез с кракса, оглядывая побитых воинов с таким презрением, словно рассматривал падаль у дороги. Один держался за бок, хрипло дыша. У другого рука висела под неестественным углом. Третий вообще не мог стоять — его поддерживали двое товарищей.

— Что случилось? — голос Мердана был тих и полон ледяного презрения.

Сборщик сглотнул, бросил взгляд на своих людей, потом опустил голову.

— Мы... мы пришли в Три Холма за податью. Всё шло как обычно, но... там был человек. Чужак. Он... он вмешался.

— Вмешался, — повторил Мердан тоном, от которого сборщик съёжился. — Один человек вмешался. И что же сделали шестеро храмовых воинов?

— Мы попытались его остановить, но он... — голос сорвался. — Он двигался так, как не двигаются люди. Быстрее, чем можно увидеть, он был словно тень. Мои воины атаковали его втроём, но он... одним ударом проломил доспех Талану. Медный доспех! Кулаком! Талан отлетел на три метра. Потом он взял меч у Кирена и... согнул его голыми руками. Просто скрутил, как прут. Мы...

— Замолчи, — отрезал Мердан.

Сборщик осёкся, дрожа.

Мердан медленно обошёл его, глядя сверху вниз.

— В глазах испуганного тени кажутся чудовищами, — произнёс он презрительно. — Вы, никчёмные сборщики, способные только отнимать зерно у беззащитных крестьян, испугались собственной тени. Встретили сильного противника — и побежали, как степные форри от костра. А теперь придумываете небылицы, чтобы оправдать свою трусость.

— Но старший, это правда! Он действительно...

— Молчать! — рявкнул Мердан, и сборщик осёкся, побледнев. — Вы носите медь на груди, называете себя воинами храма. Но вы не воины. Вы — жалкая челядь, недостойная даже именоваться Хранителями. Истинный воин не бежит. Истинный воин умирает, но не отступает.

Он замолчал, давая словам впитаться. Сборщики стояли, опустив головы, не смея возразить.

— Однако, — продолжил Мердан холодно, — я не могу игнорировать ваш рапорт, каким бы жалким он ни был. Может быть, вы действительно встретили кого-то сильнее обычного крестьянина. Может быть, это просто взбунтовавшийся силач. А может быть... — он сделал паузу, — это тот, кого я ищу.

Сборщик осмелился поднять взгляд.

— Вы думаете, это... Отступник?

— Я думаю, что проверю, — ответил Мердан. — Кто из вас лучше всего рассмотрел этого человека?

Сборщики переглянулись. Один из воинов, тот, что с перевязанной рукой, шагнул вперёд.

— Я, старший. Я стоял ближе всех. Видел его лицо.

Мердан окинул его оценивающим взглядом.

— Как тебя зовут?

— Релан, старший.

— Ты поедешь со мной, Релан. Если увидишь этого человека снова, укажешь на него. Если ошибёшься или солжёшь — я лично вырву тебе язык и скормлю кирам. Понял?

Релан побледнел, но кивнул.

— Понял, старший.

Мердан повернулся к остальным сборщикам.

— Остальные — возвращайтесь в храм. Там вас наградят в соответствии с заслугами, — последние слова прозвучали с таким едким сарказмом, что сборщики поняли: их ждёт совсем не награда.

Главный сборщик осмелился спросить дрожащим голосом:

— Куда... куда вы направляетесь, старший?

— Три Холма, — ответил Мердан коротко. — Хочу посмотреть на этого «непобедимого» чужака своими глазами. Если он там. Если он вообще существует, а не плод вашего трусливого воображения.

Он развернулся к своим Хранителям.

— Мы движемся немедленно. К рассвету должны быть в Трёх Холмах.

Хранители молча сели на краксов. Релан, дрожа, забрался на своего кракса. Рука болела, но он не осмеливался жаловаться.

Мердан оседлал своего скакуна и бросил последний презрительный взгляд на сборщиков.

— Езжайте. И молитесь, чтобы архивед был милостив. Хотя после такого позора я бы на вашем месте не надеялся.

Сборщики, не говоря ни слова, развернули краксов и поехали прочь. Мердан смотрел им вслед с холодным презрением. Потом пришпорил своего скакуна, и отряд двинулся в путь.

Степь поглощала их, красное солнце окончательно скрылось за горизонтом, и синее начало медленно гаснуть. Мердан ехал молча, размышляя.

Отступник или нет — покажет время. Если это действительно тот, кого он ищет, то скоро всё решится. Если нет — он казнит этого смутьяна и продолжит поиски.

Но что-то внутри — холодная интуиция воина — подсказывало ему: это не случайность. Чужак с неестественной силой, появившийся именно сейчас, именно здесь. Слишком много совпадений.

Мердан сжал поводья крепче.

Скоро. Очень скоро он узнает правду.

И если это действительно Отступник — он не уйдёт. Даже если придётся сжечь Три Холма дотла.

Степь молчала, только ветер свистел в ушах, и краксы мерно стучали когтями по твёрдой земле.

Глава 11: Встреча

Глава 11: Встреча

Красное солнце медленно клонилось к горизонту, но голубое всё ещё висело высоко, заливая степь ярким светом. Жара спала, и идти стало легче. Меирана шагала рядом со мной, то и дело бросая быстрые взгляды. Иногда мы шли, держась за руки, не разговаривая, просто чувствуя тепло друг друга.

— Люк, — начала она осторожно. — Те женщины на твоих картинках... Они все такие красивые. С украшениями, с платьями. — Она помолчала. — Это обычные женщины в твоём мире или... особенные?

Я улыбнулся.

— Обычные. Просто в моём мире у женщин есть возможность украшать себя. Одежда, украшения, причёски — это доступно всем, не только богатым.

Меирана задумчиво кивнула.

— А они... они работают? Или только красивыми быть должны?

— Работают, — ответил я. — Женщины в моём мире делают то же, что и мужчины. Лечат людей, строят дома, управляют компаниями. Нет разницы.

Она посмотрела на меня с таким удивлением, словно я сказал что-то невероятное.

— И мужчины это позволяют?

— Не позволяют. Это просто так устроено. Женщина — такой же человек, как мужчина. Почему она должна делать меньше?

Меирана улыбнулась — грустно, но с надеждой.

— Вот бы мне родиться в твоём мире, — прошептала она.

Я сжал её руку.

— Может быть, когда-нибудь...

Она хотела что-то ответить, но вдруг замерла, резко подняв руку. Я остановился.

— Что? — спросил я тихо.

Она не отвечала, только смотрела вперёд, прищурившись. Потом указала на горизонт.

— Там. Всадники.

Я всмотрелся. Вдалеке, на фоне степи, двигались тёмные фигуры. Медленно, неторопливо. Краксы — я узнал этих ящероподобных скакунов по характерным силуэтам.

— Сколько? — спросил я.

— Семь, — сказала Меирана, и голос дрожал. — Может, восемь. Они едут на север. Как и мы.

Мы замерли, наблюдая. Отряд двигался параллельным курсом, но постепенно приближался. Через несколько минут стало ясно — они нас заметили. Всадники изменили направление, поворачивая к нам.

— Люк, — Меирана схватила меня за руку. — Это посвящённые. Хранители. Я вижу медные доспехи.

Сердце ухнуло вниз. Я вспомнил рассказ Керена о посвященных. Неужели это они?

— Бежать? — спросил я.

— Поздно, — Меирана покачала головой. — Краксы быстрее людей. Они нас догонят.

Отряд приближался. Я различал детали: медные доспехи, выбитые узорами, длинные мечи на поясах, лица, скрытые под шлемами. Во главе ехал мужчина без шлема — тёмные волосы, резкие черты лица, холодные глаза. Он смотрел на нас с высоты своего скакуна, оценивая.

Отряд остановился в десяти шагах от нас. Краксы фыркнули, переминаясь на мощных лапах. Всадники молча смотрели на нас сверху вниз.

Командир медленно подъехал ближе. Он был высоким, широкоплечим, держался с уверенностью опытного воина.

— Путники, — произнёс он, и голос звучал холодно, презрительно. — Куда путь держите?

— На север, — ответил я спокойно. — К Белой Крепости.

Его брови поползли вверх.

— К Белой Крепости? — он усмехнулся. — Смелые слова для... — он окинул меня взглядом, — простого крестьянина.

Я промолчал. Меирана стояла рядом, сжимая копьё — древко скрипнуло под её хваткой.

— Как тебя зовут, крестьянин? — спросил командир.

— Люк.

— Люк, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Странное имя. Не из наших мест.

Он обернулся к своим воинам и кивнул одному из них. Тот спешился — мужчина с перевязанной рукой, бледный, с испуганными глазами.

— Релан, — позвал командир. — Подойди сюда. Посмотри на него.

Релан подошёл ближе, всматриваясь в моё лицо. Его глаза расширились, и он отшатнулся.

— Это он! — закричал Релан, указывая на меня дрожащим пальцем. — Старший Мердан, это он! Тот, кто разбил нас в Трёх Холмах!

Мердан — значит, так звали командира — медленно повернулся ко мне.

— Так вот как, — произнёс он задумчиво. — Значит, ты тот самый чужак, что в одиночку разбил шестерых храмовых воинов. — Его кракс сделал шаг ближе, Мердан изучал меня. — Не выглядишь особенным. Обычный человек. Худощавый. Без доспехов, без оружия.

— Я не искал драки, — сказал я спокойно. — Они напали на мирных людей. Я просто защитил их.

Мердан усмехнулся.

— Защитил. — Он произнёс это слово с насмешкой. — Ты, простолюдин, вмешался в дела храма. Ты поднял руку на служителей Таламора. Это ересь.

— Они грабили людей, которые уже отдали всё, — ответил я, не отводя взгляда. — Это не служение богу. Это разбой.

Воины за спиной Мердана зашевелились, недовольно зашипев. Но он поднял руку, останавливая их.

— Смелые слова, — сказал он, и в голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Не каждый осмелится так говорить с вооружённым отрядом. — Он объехал меня кругом, как хищник, оценивающий добычу. — Храбрость или глупость?

— Ни то ни другое, — ответил я. — Просто правда.

Мердан остановился передо мной, скрестив руки на груди.

— Релан говорит, ты обладаешь неестественной силой. Двигаешься быстрее, чем может видеть глаз. Ломаешь доспехи голыми руками. Гнёшь мечи, как прутья. — Он прищурился. — Правда ли это?

Я промолчал.

— Молчание — тоже ответ, — Мердан кивнул. — Хорошо. Тогда докажи. — Он повернулся к своим воинам. — Гарок! Спешивайся.

Один из воинов соскочил со скакуна — широкоплечий, массивный, с шрамом через всё лицо. Он подошёл к нам, снял шлем, обнажил зубы в улыбке и размял кулаки с хрустом.

— Сразимся, — предложил Мердан. — Ты против Гарока. Без оружия. Просто чтобы посмотреть, что ты умеешь.

Я покачал головой.

— Не вижу смысла.

Мердан улыбнулся — холодно, без юмора.

— Тогда мои воины просто убьют тебя. Прямо сейчас. — Он сделал паузу. — Выбор за тобой, чужак. Сразишься — и, может быть, уйдёшь живым. Откажешься — умрёшь.

Меирана дёрнулась, но я удержал её взглядом. Она замерла.

Я посмотрел на Мердана, потом на Гарока. Выхода не было.

— Хорошо, — сказал я тихо.

Воины образовали круг, расширяя пространство для боя. Гарок вошёл в центр, снял меч с пояса и передал его товарищу. Размял плечи, сжал кулаки.

Я шагнул в круг. Сердце билось ровно, спокойно. Внутри почувствовал знакомое покалывание — сила шевелилась, готовая вырваться. Я держал её, не давая течь свободно. Только тонкими струйками. Только чуть-чуть.

Гарок атаковал первым. Резкий шаг вперёд, удар кулаком в голову — сильный, быстрый. Я поднял руку, согнув её в локте, провёл ладонью вдоль виска, отводя скользящим движением. Кулак проскользил по моей руке мимо, и Гарок по инерции двинулся вперёд, теряя равновесие.

Я поднял вторую руку, согнутую в локте, и ударил снизу вверх — локтем прямо в подбородок.

Глухой удар. Гарок мгновенно обмяк и рухнул на землю, как подкошенный. Без сознания.

Тишина.

Воины застыли, не веря своим глазам. Мердан наклонился вперёд в седле, прищурился.

— Впечатляюще, — произнёс он медленно. — Один удар. — Он обошёл поверженного Гарока. — Похоже, ты действительно тот, кто мне нужен.

Он повернулся ко мне.

— Сейчас ты дашь себя связать и пойдёшь с нами.

Я покачал головой.

— У меня есть дела. Нет времени вас куда-то сопровождать.

Мердан усмехнулся.

— Тогда мои воины возьмут тебя силой. — Он поднял руку, отдавая команду. — Взять его!

Пятеро воинов спрыгнули с краксов, выхватывая мечи. Медленно, уверенно пошли на меня, образуя полукруг. Это были не те жалкие сборщики из Трёх Холмов. Это были настоящие воины — обученные, опасные.

Я обернулся к Мердану.

— Могу кого-то случайно убить.

Он засмеялся — коротко, резко.

— Ты просто обязан это сделать! И если у тебя это получится, буду только рад. Значит, они плохие воины.

Воины атаковали.

Я перестал сдерживать силу. Она потекла по телу — не тонкими струйками, а ощутимыми потоками. Мир вокруг замедлился. Я видел каждое движение, каждый удар до того, как он начинался.

Первый воин взмахнул мечом сверху вниз. Я шагнул в сторону — меч просвистел мимо, врезаясь в землю. Второй атаковал сбоку. Я нырнул под удар, ударил кулаком в живот — доспех промялся с хрустом, воин согнулся и рухнул. Третий пытался зайти со спины, но я уже там — подсечка, и он летит на землю, роняя меч.

Четвёртый и пятый атаковали одновременно. Я перехватил запястье одного, развернул его, швырнул на товарища. Они столкнулись, упали в кучу.

Всё закончилось за несколько мгновений.

Пятеро воинов лежали на земле. Доспехи помяты, мечи погнуты. Без сознания.

Я остановился, тяжело дыша. Силу снова втянул обратно, оставив только тонкую струйку.

Мердан смотрел на меня, не веря своим глазам. Релан подошёл к нему, прошептал на ухо:

— Я же говорил, старший. Это то, о чём я рассказывал. Это не человек.

Мердан медленно кивнул. Потом повернулся к всаднику, который всё это время оставался на краксе. Худой, молчаливый, с лицом, скрытым под шлемом.

— Теперь твоя очередь, — сказал Мердан. — Покажи, что в тебе особенного.

Всадник не сказал ни слова. Спрыгнул со скакуна, встал напротив меня.

Я не успел разглядеть его лицо — в следующее мгновение он атаковал с такой же скоростью, как я.

Глава 12: Особый воин

Глава 12: Особый воин

Удар обрушился раньше, чем я успел его увидеть — едва отклонился, воздух рассёк щёку. Мой ответный он принял на предплечье, будто знал заранее, и атаковал снова. Мы закружились — серия ударов, уклонений, блоков — так быстро, что воины видели только размытые тени.

Я ощутил: этот противник не уступает мне ни в силе, ни в скорости. Каждый мой удар он парировал. Каждую атаку блокировал. Мы были равны.

На мгновение мелькнула мысль: смогу ли я его победить?

Мы остановились, глядя друг на друга. Я тяжело дышал. Он — нет. Даже не запыхался.

И тут он начал меняться.

Тело стало расти. Доспехи на нём затрещали, разрываясь. Одежда порвалась. Он вырос до двух с половиной метров ростом — огромная чёрная тень, зверь, стоящий на задних лапах. Из пальцев вырвались когти, длинные, как кинжалы. Глаза вспыхнули жёлтым светом, зрачки стали вертикальными.

От него пахло озоном. Двигался плавно, бесшумно, невозможно быстро — не человек, а методичная машина для убийства.

— Грим... — выдохнула Меирана. Лицо побелело, глаза расширились так, что стала видна белая полоска вокруг радужки.

Она кричала, срывая голос,— Люк! — голос сорвался на визг. — Это грим! Беги! Пожалуйста, беги!

Слёзы текли по её щекам, она тянула ко мне руки, пальцы дрожали.

Но бежать было поздно.

Грим атаковал. Я едва успел увернуться от когтей, которые просвистели у моего лица. Схватил с земли меч одного из поверженных воинов, замахнулся, ударил по лапе грима.

Меч прошёл сквозь, как сквозь дым. Не причинил вреда.

Ещё удар. Ещё. Меч проходил сквозь него, не оставляя следов.

Грим начал теснить меня. Удар когтями — я не успел полностью уйти. Когти прошли по груди. Секунду ничего не было — только тонкая белая линия на коже. Потом она разошлась, и кровь хлынула разом, горячая, обильная. Боль догнала позже.

Я понял: меч бесполезен. Сдерживать силу больше нельзя.

Я открыл плотину.

Сила хлынула по телу, как горная река — бурлящая, неудержимая. Она текла под кожей, наполняя каждую клетку. Я чувствовал, как она развернулась внутри — огромная, древняя, неукротимая.

Руки налились силой. Движения ускорились — настолько, что грим теперь казался медленным. Я видел его как в замедленной съёмке, каждое движение, каждый удар.

Я отбросил меч. Теперь я бил кулаками.

Руки оставляли в воздухе светящиеся следы — белые, яркие. Кисти начали светиться, будто под кожей горел огонь. Удары, напитанные силой, наконец находили цель.

Грим начал сдавать.

Серия ударов — быстрых, яростных. Грим пытался защититься, но не успевал. Мы замерли на мгновение — столкновение серого смерча со смерчем из полосок света.

Потом грим начал истаивать, распадаться. Тело теряло форму, превращаясь в дым. Жёлтые глаза погасли.

Он исчез, не долетев до земли, и развеялся тонкой струйкой дыма.

Я победил.

Тишина.

Меирана стояла на коленях, прикрыв рот руками. По щекам текли слёзы.

— Избранный, — прошептала она. — Ты всё это время был Избранным...

Мердан смотрел на меня, не моргая. Лицо было бледным, глаза широко раскрыты. Он видел грима — мифическое существо, о котором слышал только в легендах. И видел, как я его победил.

Релан упал на колени, прошептал молитву.

Я стоял, тяжело дыша. Сила всё ещё текла по телу, но я чувствовал — откат приближается.

И тут он накрыл меня.

Как волна, которую невозможно остановить. Ноги подкосились. Я упал на колени, потом на бок. Тело перестало слушаться. Зрение плыло, но я из последних сил удерживал сознание, цепляясь за него.

Сквозь туман я увидел, как Релан поднял один из оброненных мечей и пошёл ко мне. Он шёл медленно, неуверенно, но с явным намерением убить.

— Остановись, Релан! — рявкнул Мердан, голос прорезал воздух как удар. — Или я, клянусь, сам снесу тебе голову!

Релан остановился, но не опустил меч.

— Но его нужно убить, пока он такой! — голос сорвался на крик. — Старший, ты видел, что он...

— Не смей! — Мердан спешился, выхватив меч. — Он воин. Достоин смерти воина. А ты творишь бесчестие, трусливая тварь.

Релан дёрнулся, поднимая меч выше.

— Он демон! Отступник! Мы должны...

Меирана кинулась на него. Она бежала так быстро, что Релан едва успел среагировать — махнул мечом наотмашь, и клинок полоснул её по щеке, едва не достав до шеи. Кровь брызнула, но она не остановилась. Схватила его за плечо, рванула на себя. Релан выронил меч, попытался оттолкнуть её, но она уже нашла болевую точку на пальце — резко вывернула. Он взвизгнул, как раненое животное, сгибаясь от боли.

Меирана не остановилась. Свободной рукой она ударила его кулаком в кадык — резко, жёстко, с полной силы. Не убийственный удар, но достаточный.

Релан захрипел, схватившись за горло. Упал на колени, пытаясь вдохнуть. Дышал со свистом, через раз, глаза выкатились от ужаса.

Меирана стояла над ним, не отступая, дыхание не успокаивалось. Она смотрела на Релана сверху вниз, готовая ударить снова при малейшем движении.

— Если ты ещё раз к нему приблизишься, — прошипела она, — я добью тебя. Клянусь.

Мердан смотрел на неё с нескрываемым удивлением. Потом медленно подошёл к Релану и ударил плашмя мечом по щеке — так сильно, что тот покатился по земле.

— Убирайся с моих глаз, — сказал Мердан холодно. — Пока я не передумал.

Релан, задыхаясь и держась за горло, пополз прочь.

Сознание начало ускользать. Я видел, как Меирана бежит ко мне, падает на колени рядом. Слышал её голос — далёкий, словно сквозь воду. Чувствовал, как её руки обхватывают мою голову.

— Люк, не уходи... Пожалуйста, не уходи...

Я пытался ответить, но язык не слушался. Тьма наступала, неумолимая. Последнее, что я увидел, — её лицо, залитое слезами. Последнее, что почувствовал, — тепло её рук.

Темнота накрыла меня.

Мердан медленно подошёл к Меиране, которая прижимала голову Люка к груди, качаясь из стороны в сторону. Слёзы текли по её щекам.

— Отойди от него, — сказал он негромко.

Меирана подняла голову.

— Нет.

Мердан вздохнул.

— Я не хочу причинять тебе вред. Но ты пойдёшь со мной.

Он сделал знак двум уже пришедшим в себя воинам. Они подошли, схватили Меирану за руки, оторвали от Люка. Она вырывалась, кричала, но их было двое, и они были сильнее.

Мердан достал верёвку, связал её руки. Не грубо, но крепко. Посмотрел ей в глаза.

— Ты храбрая, — сказал он спокойно. — Достойна лучшей участи, чем степь. Но у меня приказ.

Он повернулся к неподвижному телу Люка, присел рядом на корточки. Посмотрел на его лицо — бледное, измождённое. Положил руку на плечо.

— Я забираю её, — сказал он тихо, зная, что Люк не слышит, но всё равно говоря. — Гарантирую — ни один волос не упадёт с её головы. Ты придёшь сам в Белую Крепость, по своей воле, и сдашься. Тогда с ней ничего не случится. Её жизнь за твою жизнь. Это честно. — Он помолчал. — Я знаю, что ты придёшь.

Он встал, кивнул воинам. Они подвели одного из краксов — того, что остался без всадника после боя. Посадили Меирану в седло, привязали руки к рогу седла.

Мердан подошёл к своему краксу, но остановился, оглянулся. Подозвал Гарока, который уже пришёл в себя и держался за голову.

— Оставьте ему кракса, — приказал он. — Пусть быстрее доберётся.

Гарок кивнул, спешился, оставив своего скакуна рядом с Люком.

Мердан сел на своего кракса, посмотрел на Меирану.

— Поехали.

Отряд двинулся. Меирана обернулась, глядя на Люка, лежащего на земле. Крикнула — отчаянно, надрывно:

— Люк! Не приходи! Ты слышишь?! Не приходи за мной!

Мердан дёрнул поводья её кракса. Отряд ускорился.

— Ты не должен! — кричала она сквозь слёзы, голос срывался. — Ты Избранный! Ты важнее! Таких как я — много! А ты один! Ты должен жить! Ты должен найти Спасителя! Слышишь?! Ты должен жить!

Слёзы текли по щекам, голос становился всё тише по мере того, как они удалялись.

— Не приходи... Пожалуйста... Не приходи...

Но она знала. Глубоко внутри знала: он придёт. Он не оставит её. Он придёт и, если нужно, умрёт за неё.

И от этого знания сердце разрывалось на части.

Но где-то в уголке души она чувствовала странную гордость. Приём Люка сработал. Болевой на палец, удар в кадык — всё, как он учил. Она победила храмового воина. Да, Релан был слабым, трусливым. Но он был воином храма. А она — девушка из степи, которой не дозволено даже охотиться.

И она его победила.

Меирана посмотрела на свои связанные руки. Потом на Мердана, который ехал впереди, прямой и непреклонный.

Она выживет. Как-нибудь. И когда Люк придёт — а он придёт, она знала это — она будет готова. Она не останется беспомощной жертвой.

Отряд растворился в степи, оставив за собой лишь облако пыли.

А Люк лежал один, под двумя солнцами, без сознания. Рядом стоял кракс, терпеливо ожидая своего нового хозяина.

Глава 13: Один

Глава 13: Один

Я открыл глаза.

Сколько я был в отключке?

Я лежал на спине, чувствуя под ладонями сухую и жёсткую траву. Тело... тело было одним сплошным комком боли. Мышцы горели, суставы ныли. В груди — там, где когти Охотника полоснули сквозь тунику — жгло так, будто рана всё ещё открыта.

Я попытался пошевелиться — получилось. Медленно, с усилием сел. Голова закружилась, перед глазами поплыли чёрные пятна. Я замер, дожидаясь, пока мир перестанет вращаться. Стараясь дышать медленно и глубоко, несколько раз моргнул, пытаясь навести резкость.

Картинка постепенно стала чёткой, я огляделся.

Степь. Пустая, бескрайняя. Ветер гонит сухую траву. Вокруг — следы битвы: примятая земля, глубокие борозды от когтей кракса. Рядом валялся помятый нагрудник, почти разорванный пополам, погнутый меч. Что-то фыркнуло.

Я обернулся.

Кракс. Огромный, покрытый серой чешуёй, с мощными задними лапами и длинным хвостом. Он стоял в нескольких шагах, наблюдая за мной серым глазом с вертикальным зрачком. Когда наши взгляды встретились, он фыркнул снова — звук, похожий на рычание и сопение одновременно.

Грудь жгло, кровь залила тунику и оставила бурые пятна на земле. Я поднял ткань и осмотрел рану. Она не кровоточила, уже покрылась тоненьким слоем молодой кожи, почти прозрачной. Так быстро? Как может так быстро заживать рана? Или это моя сила так подействовала? Вопросов было много, а вот ответов…

Сколько прошло времени? Салори уже висело над самым краем горизонта, а Тинау ещё высоко. Значит, прошло несколько часов.

Меирана! Где она? Я закрутил головой, ища её глазами, и сморщился — в голове словно катался железный шар, вызывая сильную боль.

Память оживала, и я вспоминал бой с Охотником, светящиеся руки, силу, текущую под кожей, как расплавленный металл. Меирана, падающая на колени, закрывающая рот руками. Слёзы на её щеках.

Потом — темнота.

Я резко встал. Слишком резко. Ноги подкосились, я едва удержал равновесие. Сжал кулаки, заставляя тело слушаться.

— Меирана! — крикнул я.

Эхо разнеслось по степи. Ответа не было — только ветер и урчание кракса, жующего сухую траву.

Я огляделся снова, на этот раз внимательнее. Следы краксов — глубокие отпечатки когтей, ведущие на север. Много следов. Семь, может восемь животных. Отряд Мердана.

Они забрали её.

Я провёл рукой по лицу. Кожа была горячей, покрытой засохшим потом и пылью. Губы потрескались. Я поднял свою сумку, достал воду, напился, рассматривая кракса.

Я узнал его. Это было животное Гарока — того воина, которого я вырубил первым ударом.

Мердан оставил мне скакуна? Это было приглашение.

Я медленно подошёл. Кракс не двинулся, но напрягся — мышцы под чешуёй натянулись, как струны. Я остановился в шаге от него, протянул руку.

— Спокойно, — сказал я тихо.

Кракс зарычал — низко, утробно. Показал зубы — острые, приспособленные жевать траву.

Я не отдёрнул руку. Медленно коснулся его шеи. Чешуя была тёплой, гладкой, как полированный камень. Я провёл ладонью вниз, к плечу. Кракс дрожал под моими пальцами, но не отстранился.

— Хороший, — прошептал я. — Я не враг. Просто человек, которому нужна помощь.

Кракс перестал рычать, повернул голову, посмотрел на меня одним глазом. Фыркнул — на этот раз без угрозы.

— Поможешь мне? — спросил я.

Он не ответил, но когда я схватился за рог седла и потянулся вверх, не двинулся. Я забрался в седло — неловко, с трудом, каждое движение отзывалось болью. Сел, взял поводья.

Кракс повернул голову, словно спрашивая: «Куда?»

Я посмотрел на следы, ведущие на север. Сжал поводья.

— Вперёд, — сказал я и легонько ударил пятками по бокам скакуна.

Кракс пошёл неторопливо, покачиваясь и всё ещё продолжая жевать.

Мы ехали по степи. Красное Салори медленно закатывалось за горизонт, окрашивая траву в кроваво-рыжий цвет. Голубое Тинау висело ещё высоко, жара спала.

Я сидел в седле, держась за рог, и чувствовал, как тело медленно возвращается к жизни. Боль не уходила, но становилась терпимой — тупой, ноющей. Я мог её игнорировать.

Сила тоже возвращалась. По капле. По крупице. Я чувствовал её где-то глубоко внутри — тлеющий уголёк, который постепенно разгорался. Но я не трогал её, не давал разгореться. Боялся.

Боялся, что снова потеряю контроль. Что она вырвется, как река сквозь прорванную плотину. Что я снова упаду без сознания. И на этот раз — может, не проснусь.

Позже я осмотрел седельные сумки. Там оказалась провизия — вяленое мясо, твёрдое, как камень, лепёшки, почти рассыпающиеся в пальцах, большой бурдюк с водой. Мясо было жёстким, солёным, но тело жадно принимало еду.

Я пил маленькими глотками. Вода была тёплой, с привкусом кожи от бурдюка, но казалась вкуснее любого напитка на Земле.

Ел и ехал, ехал и ел. Тело требовало топлива, и я давал его ему.

Думал о Меиране, вспоминал, как она смотрела на меня ночью у костра — долгим, тёплым взглядом.

Как кричала что-то, когда её увозили.

Я не слышал слов. Но знал — она звала меня.

Держись, Меирана. Я иду. Клянусь, я иду за тобой.

Я увидел их перед закатом.

Впереди, там, где степь пересекала широкая дорога — мощёная, старая, местами заросшая травой — виднелась группа людей. Человек семь-восемь. Окружили повозку.

Я пришпорил скакуна. Он ускорился — неуклюже, но быстро.

Когда я подъехал ближе, картина стала яснее. Повозка перевёрнута. Рядом лежали двое животных — что-то среднее между пони и козой, видимо, их запрягали в повозку. Кровь растеклась тёмным пятном по дороге, уже присыхая к камням.

Возле повозки люди — грязные, оборванные, вооружённые чем попало: самодельные копья, дубины, ножи из камня. Они рылись в повозке, выбрасывая вещи, смеялись. Рядом, на земле, лежало тело — мужчина средних лет в окровавленной одежде. Горло перерезано.

А чуть поодаль, прижавшись спиной к колесу повозки, сидел мальчишка.

Лет четырнадцати-пятнадцати. Худой. Волосы коротко подстрижены — неровно, как будто их в спешке обрезали ножом. Одежда мешковатая, грязная. Он сидел, поджав ноги, прижав колени к груди. Лицо заплаканное, глаза — огромные, испуганные. Смотрел на тело мужчины, на бандитов. В шоке. Не двигался.

Бандиты его пока не трогали — слишком увлеклись добычей.

Я мог проехать мимо. Свернуть в сторону — у меня не было времени, Меирана ждала.

Но мальчишка смотрел на мёртвого мужчину. И в глазах была такая боль, такой ужас.

Я сжал поводья.

Проклятье.

Коснулся бока кракса пятками, он двинулся вперёд — быстро, тяжело. Земля задрожала под ударами когтей.

Бандиты услышали, обернулись, увидели всадника.

Замерли.

Я не остановил кракса, подъехал ближе — в двадцать шагов. Сидел в седле, глядя на них сверху вниз.

Один из них — лысый, со шрамом на лбу — усмехнулся и поднял дубину.

— Эй, путник! — крикнул он. — Проезжай своей дорогой! Это не твоё дело!

Я не ответил. Посмотрел на мальчишку. Потом на тело. Потом на бандитов.

В глазах у них не было ничего, кроме жажды наживы и жестокости. Это уже не были отчаявшиеся крестьяне. Это были люди, для которых убийство и грабёж стали образом жизни.

Я потянулся к седлу, нащупал что-то твёрдое, притороченное к нему. Меч в ножнах.

Достал, обнажил — лезвие было прямым, широким, обоюдоострым. Похож на римский длинный гладиус. Удобный в руке.

Лысый увидел и усмехнулся шире:

— Думаешь, нас напугаешь? Нас семеро, дурак!

Я коснулся бока кракса, он двинулся вперёд.

— Берите его! — заорал лысый.

Они бросились на меня — трое сразу, один с копьём и двое с дубинами.

Копьё полетело первым — неуклюжий бросок, слишком низко. Я дёрнул поводья, кракс шагнул вправо — резко, точно, как будто понимал, что мне нужно. Копьё просвистело мимо.

Два бандита подбежали с боков, дубины поднялись в замахе для удара.

Я ударил плашмя справа — быстро, коротко. Меч врезался в плечо бандита. Он взвыл, отлетел, упал. Второй замахнулся слева. Кракс развернулся сам, без команды, подставляя мне удобный угол. Я ударил снова — плашмя, в бок. Бандит согнулся и рухнул на колени.

Кракс двигался как боевой скакун — поворачивался в нужный момент, уходил от ударов, давал мне пространство для атаки.

Я понял: это не просто ездовое животное. Это воин.

Ещё двое кинулись на меня — один с каменным топором, второй с дубиной.

Топор взметнулся снизу. Я заблокировал мечом — металл зазвенел. Рука дрогнула от удара, но выдержала. Развернул меч, ударил плашмя по руке бандита. Он завопил, выронил топор.

Дубина свистнула к голове. Кракс шагнул назад — быстро, точно. Дубина прошла мимо. Я наклонился в седле, ударил плашмя по спине бандита. Он растянулся на земле.

Лысый и ещё двое стояли в стороне, смотрели на своих товарищей — стонущих, корчащихся на земле.

— Что вы стоите?! — заорал лысый. — Все разом!

Они пошли на меня. Трое. С топорами и копьями.

Я не дал им сомкнуться. Направил кракса вперёд — он рванул резко, мощно, врезался в первого. Бандит отлетел, как тряпичная кукла.

Я ударил плашмя второго — по голове. Тот рухнул без звука.

Лысый остался один. Отступал, поднимая дубину.

— Стой! Стой, я сдаюсь! — кричал он.

Я остановил кракса и смотрел на лысого сверху вниз.

— Уходите, — сказал я тихо. — Пока живы.

Он кивал, задыхаясь:

— Уходим! Уходим!

Они поднялись — те, кто мог ходить. Подняли раненых. Побрели прочь, хромая, держась за ушибленные места. Не оглядываясь.

Я смотрел им вслед, пока они не растворились в степи.

Потом вернул меч в ножны и спешился.

Подошёл к мальчишке.

Он всё ещё сидел у колеса, смотрел на меня огромными глазами и дрожал.

— Ты в порядке? — спросил я, присаживаясь рядом.

Он кивнул молча, губы дрожали.

— Это твой отец? — я кивнул на тело.

Глаза наполнились слезами, он кивнул снова.

— Прости, — сказал я тихо. — Не успел.

Он молчал, смотрел на отца. Слёзы текли по щекам, но он не всхлипывал — как будто внутри всё окаменело.

Я встал.

— Ты не можешь остаться здесь один. Поедешь со мной?

Он посмотрел на меня, потом на степь. Кивнул.

— Хорошо. Пойдём.

Я помог ему встать. Он шёл как во сне. Мы подошли к краксу, я помог ему забраться в седло и взобрался сам.

Кракс двинулся.

Мальчишка сидел позади, держась за мою тунику. Молчал. Не плакал. Просто сидел.

Я не заставлял его говорить.

Мы ехали до темноты вдоль старой дороги. Краксу было удобнее идти по земле, а не по вымощенным камнями плитам. Видимо, до крепости уже недалеко.

Красное солнце утонуло за горизонтом, голубое последовало за ним. Перед тем как степь погрузилась в сумерки, в заходящих лучах Тинау я увидел на горизонте контур Белой Крепости. Мы были почти у цели.

Я ел на ходу — доставал мясо, лепёшки из седельной сумки, жевал. Протягивал мальчишке через плечо. Он брал и ел медленно, как автомат.

Когда стемнело совсем, я остановил кракса.

— Будем ночевать.

Спешился, помог мальчишке слезть. Он стоял, глядя в никуда.

Я собрал сухой кустарник, разжёг огонь, достал провизию.

— Ешь, — сказал я, протягивая мясо и лепёшку.

Он взял, сел у костра и жевал медленно, глядя в пламя.

Я ел рядом, молча, давая ему время прийти в себя.

Потом он заговорил — тихо, голос дрожал:

— Спасибо. За то, что спас.

Я посмотрел на него внимательнее, чем раньше.

Волосы коротко подстрижены — неровно, как в спешке. Одежда мешковатая, скрывает фигуру. Но лицо... утончённые черты, тонкий нос, изящная линия подбородка. Руки — узкие запястья, длинные пальцы.

Я понял и, глядя на своего спутника, слегка прищурился.

Он посмотрел на меня, в его глазах был страх.

— Ты девушка.

Глава 14: Лира

Глава 14: Лира

Она замерла. Лицо побелело.

— Я... я не...

— Всё в порядке, — сказал я спокойно. — Я не обижу тебя. Просто заметил.

Она молчала. Потом медленно кивнула, и слёзы потекли по щекам.

— Отец, — прошептала она. — Когда увидел их... сказал мне быстро снять платье, надеть его одежду. Обрезал мне волосы ножом. Сказал... — голос сорвался, — сказал, что так у меня будет шанс.

Она вытерла лицо рукавом, размазывая грязь.

— Он пытался защитить меня. До конца.

Я смотрел в огонь. Ветка треснула, выбросив сноп искр.

— Прости, что обманула, — прошептала она. — Я боялась... если ты узнаешь...

— Не извиняйся. Твой отец был умным человеком. Сделал что мог.

Она всхлипнула, обхватила себя руками. Маленькая, худая, в мужской одежде, явно больше на несколько размеров.

— Как тебя зовут? — спросила она тихо.

— Люк. — Ответил я, разогревая на костре кусочки вяленного мяса.

— Люк, — повторила она. Помолчала. — Я Лира.

Я кивнул и вернулся к еде. Мясо остывало.

Какое-то время мы сидели молча. Огонь потрескивал, звёзды проступали на темнеющем небе. Лира сидела на расстоянии, смотрела на меня исподлобья — всё ещё не доверяла до конца.

— Почему ты так добр ко мне? — спросила она наконец.

Я посмотрел на неё. Худое лицо, острые скулы, настороженные глаза. Ребёнок, который видел слишком много.

— Потому что я знаю, как должно быть.

Она нахмурилась.

— Как?

— Я из другого мира, — сказал я. — Там дети не прячутся. Не стригут волосы, чтобы выжить. Ходят в школы, играют, смеются. Девочки становятся кем хотят — врачами, учителями, воинами. Никто не говорит им «нельзя».

Лира смотрела на меня, не мигая.

— Это правда? — прошептала она. — Или сказка?

— Правда. В моём мире.

Она отвернулась, уставилась в огонь. Пламя отражалось в её глазах.

— Хотела бы я родиться там, — сказала она тихо.

Я промолчал. Что тут скажешь?

— Лира, — сказал я через некоторое время. — Мне нужно поспать. Посидишь, последишь за костром? Чтобы не погас. Потом разбудишь меня, и ты поспишь.

Она кивнула.

— Смогу.

— Если огонь начнёт гаснуть — подбрось веток. Если что-то случится — разбуди сразу. Договорились?

— Договорились.

Я лёг на траву рядом с костром и закрыл глаза. Тело гудело от усталости. Я отпустил сознание — и провалился в темноту.

Холод разбудил меня.

Я открыл глаза. Темнота, звёзды над головой. Костёр почти погас — только слабое пламя едва теплилось среди углей.

Лира спала рядом, свернувшись калачиком, укрывшись моей шкурой. Она не разбудила меня.

Я не рассердился. Она устала, пережила слишком много. Сон взял своё.

Я сел — и тут услышал.

Вой. Протяжный, зловещий. Совсем близко.

Потом ещё один. И ещё.

Я схватил ветки, сунул в угли. Огонь вспыхнул, разгорелся, бросая свет во тьму.

И я увидел глаза.

Жёлтые. Светящиеся. Десятки пар — вокруг нас, в темноте за кругом света.

Киры. Степные падальщики. Охотятся стаями. Приближались медленно, осторожно — ждали, пока огонь погаснет.

Я выхватил толстую ветку, сунул в пламя. Она вспыхнула. Я вскочил, размахивая факелом.

— Прочь!

Киры остановились. Зарычали. Жёлтые глаза сверкали в темноте.

Я шагнул к краю света.

— Прочь отсюда!

Один — крупный, со шрамом на морде — прыгнул ближе. Оскалился, обнажая жёлтые клыки.

Я ударил его факелом. Огонь лизнул серую шерсть — кира взвизгнул, отскочил. Запах палёной шерсти ударил в нос.

Остальные заметались, завыли.

Я рычал на них, швырял горящие ветки. Они отступали — шаг за шагом, жёлтые глаза мелькали всё дальше.

Потом исчезли.

Я подбросил ещё веток. Пламя взметнулось, осветило поляну. Киры не вернутся.

Обернулся.

Лира сидела, прижав колени к груди. Смотрела на меня огромными глазами.

— Что это было? — прошептала она.

— Киры. Падальщики. Опасны ночью.

Она побледнела ещё сильнее.

— Я заснула. Должна была следить. Прости...

— Всё в порядке.

— Из-за меня мы могли...

— Но не погибли, — сказал я. — Ложись. Спи. Я посижу до утра.

— Но...

— Лира. Спи.

Она не легла. Смотрела на меня — и вдруг подползла ближе, прижалась к моему боку. Маленькая, дрожащая.

Я замер.

— Можно? — прошептала она. — Мне страшно.

Я помедлил. Потом осторожно обнял её за плечи.

— Можно.

Она уткнулась лицом мне в плечо. Плечи тряслись — беззвучно, без слёз. Просто тряслись.

Я держал её, пока дрожь не прошла. Гладил по спине, как гладят ребёнка, которому приснился кошмар.

Постепенно она затихла. Дыхание выровнялось.

Я думал, она заснула, но она вдруг подняла голову.

— Люк... А зачем тебе в Белую Крепость?

— Там девушка. Её зовут Меирана. Её забрали из-за меня.

— Ты её любишь?

Простой вопрос. Детский. Без подтекста.

— Да. Люблю.

Лира села, обхватила колени, уткнулась в них подбородком. Огонь отбрасывал рыжие блики на её лицо.

— Я видела, как ты дрался, — сказала она тихо. — Один против всех. Ты победил их... будто они дети.

Я молчал. Пламя потрескивало.

— И ты говоришь, что из другого мира.Где дети не боятся. И где можно быть кем угодно, даже девочке — Она подняла голову, посмотрела на меня не мигая. — Папа рассказывал мне легенду. Про того, кто придёт из ниоткуда и не будет помнить себя. Он будет сильнее всех. И защитит нас. И всё снова станет хорошо.

Далеко в степи выл одинокий кир.

— Избранный... — прошептала Лира. — Это ведь ты?

В её глазах плясали отражения пламени.

И надежда.

ИНТЕРЛЮДИЯ: Храм

ИНТЕРЛЮДИЯ: Храм

Белая Крепость возникла перед ними как видение.

Меирана ехала рядом с Мерданом, и впервые за все дни пути не чувствовала страха. Раньше одно упоминание об этом месте заставляло её кровь стынуть в жилах. Белая Крепость. Храм Таламора. Место, откуда приходили посвящённые, забирая детей и лучшее зерно. Место, откуда не возвращались.

Но теперь всё изменилось.

Люк — Избранный. Тот, кто разбудит Защитника. И скоро всё изменится.

Она смотрела на белые стены, поднимающиеся к небу, на башни, сверкающие в лучах двух солнц так ярко, что резало глаза. Камень был безупречно белым, без единой трещины, без единого пятна. Даже дорога под копытами была вымощена тем же камнем.

Меирана никогда не видела ничего подобного.

Её дом был сложен из глины, смешанной с сухой травой. Крыша — из веток и соломы. Инструменты из камня и кости. Медные доспехи и оружие посвящённых вызывали благоговение, а здесь...

Здесь был белый блестящий камень, металл, которого она никогда не видела, — он горел в свете солнц ярче меди.

Мердан развязал ей руки, когда они только подъезжали к крепости. И сейчас ехал рядом с ней, как с равной. Он дал слово — и держал его.

Ворота крепости распахнулись перед ними — массивные створки из белого металла, украшенные золотыми символами, которые она не умела читать. Стражи в сверкающих доспехах отдали честь Мердану, даже не взглянув на неё, но проводили взглядом потрёпанных и помятых воинов его отряда.

Они спешились. Животных забрали стражи у ворот.

Меирана шла, не опуская глаз.

Улицы внутри крепости были широкими, вымощенными белым камнем. Дома поднимались в три-четыре яруса, с резными балконами и окнами из цветного стекла. Люди в чистых светлых одеждах шли по тротуарам, многие несли свитки.

Меирана смотрела на всё это и думала: здесь живёт бог. Таламор.

И возможно, она его скоро увидит.

⁂

Храм поднимался в самом центре крепости — величественное здание из белого мрамора, его золотые купола сверкали так ярко, что больно было смотреть. Широкие ступени вели к массивным дверям, украшенным резьбой и драгоценными камнями.

Меирана поднималась по ступеням и думала: вот оно. Место, где живёт бог.

Двери распахнулись.

И она вошла внутрь.

Дыхание перехватило.

Зал был огромным — своды уходили вверх так высоко, что казалось, они касались неба. Белые каменные колонны поддерживали потолок, расписанный золотом и красками. Витражи пропускали свет, бросая разноцветные блики на колонны, пол, людей.

Меирана остановилась, не в силах сдвинуться с места.

Золото. Столько золота, сколько она не видела за всю жизнь. Оно было везде — на стенах, на колоннах, на резных символах, которые она не понимала.

Как такое возможно?

Кто это построил?

Её взгляд скользнул по залу и остановился на возвышении в центре.

Трон.

Высокий, резной, утопающий в золотых тканях и древних символах.

Но он был пуст.

Меирана нахмурилась. Где он? Почему не выходит?

Может, сейчас появится. Может, она увидит его — и всё станет ясно. Она расскажет ему о Люке, о том, что Избранный пришёл. И бог спасёт Люка. Поможет ему.

Меирана смотрела на пустой трон и ждала.

Но бог не появлялся.

⁂

— Это отступник? — раздался резкий голос сбоку.

Меирана обернулась.

Из боковых дверей вышел посвящённый — невысокий, в чёрной тунике с серебряной вышивкой. Глубокий капюшон скрывал половину лица, но глаза были видны — острые, бегающие.

Он смотрел на Меирану с недоумением.

— Нет, — ответил Мердан. — Это то, чем он дорожит больше всего. Он придёт за ней.

Меирана выпрямилась. Люк придёт. Она знала.

Посвящённый подошёл ближе, разглядывая её. Его взгляд скользил по её лицу, по простой тунике, по ногам, обутым в грубые сандалии.

Потом он нахмурился.

— Где страх? — спросил он тихо, но в голосе звучала ярость. — Где преклонение?

Меирана молчала, глядя на него спокойно.

— Как ты смеешь?! — взорвался он, голос зазвенел под сводами храма. — Стоять перед нами?! Смотреть нам в глаза?!

Он шагнул вперёд, поднимая руку.

— Ты должна валяться у ног! Вымаливать лёгкую смерть! Ты заслужила её уже тем, что переступила порог храма!

Рука его взлетела, целясь в лицо Меираны.

Но не достигла цели.

Мердан перехватил его запястье на полпути — движение было быстрым, жёстким.

— Я обещал, что она будет невредима, — сказал он ровно.

Посвящённый застыл, глядя на него с открытым ртом.

— Ты... обещал? — выдохнул он. — Кому?!

— Отступнику, — спокойно ответил Мердан. — Я обменяю её жизнь на его, когда он придёт.

— ДОГОВОР С ЕРЕТИКОМ?! — взвыл посвящённый, вырывая руку. — ТЫ ПРЕДАТЕЛЬ!

Его крик эхом прокатился по залу.

— ЗАКИЙ! — громкий голос заставил всех замереть.

Из-за колонн вышла высокая фигура в чёрной тунике с золотой вышивкой. Капюшон был откинут, открывая лицо пожилого мужчины с острыми чертами и холодными глазами.

Архивед.

Первосвященник Белой Крепости.

Он медленно шёл к центру зала, его шаги гулко отдавались под сводами. Посвящённые, до этого стоявшие у стен, склонили головы.

Меирана смотрела на него, затаив дыхание. Может, это он? Таламор?

Но нет. Он был человеком. Старым, усталым человеком.

Где же бог?

Архивед остановился перед Мерданом и Закием, окидывая их холодным взглядом.

— Объяснись, Закий, — сказал он ровно.

Закий развернулся к нему, складывая руки в умоляющем жесте:

— Святейший! Мердан заключил сделку с отступником! Он встал на его сторону! Требую заковать их обоих в цепи и бросить в темницу!

Архивед не ответил. Его взгляд скользнул на Мердана.

— Дай ему объяснить, — сказал он наконец.

Мердан выпрямился.

— Святейший, — начал он и голос его был уверенным и спокойным. — Мы встретили отступника в степи. Была битва.

Он помолчал, подбирая слова.

— Его зовут Люк.

— ЛЮК?! — взвился Закий, не выдержав. — Слышите?! Они уже знакомство свели! По имени называет еретика!

— Закий, — холодно оборвал его Архивед, не поворачивая головы. — Замолчи.

Он посмотрел на Мердана:

— Продолжай.

Мердан кивнул.

— Люк победил моего лучшего воина. В честном бою. Потом сразился со всем отрядом. Одновременно.

Он помолчал, словно сам не до конца верил в то, что говорит.

— Он победил их всех. Один против пятерых.

По залу прокатился недоверчивый шёпот.

Мердан продолжал:

— Тогда я отправил в бой того особенного воина, которого вы мне дали, святейший.

Он поднял взгляд на Архиведа.

— Он оказался Гримом.

Тишина.

Абсолютная, звенящая тишина.

Потом зал взорвался.

— Грим?!

— Существо из легенд?!

— Это невозможно!

Посвящённые переглядывались, их лица были бледными от шока. Некоторые отступали назад, словно услышанное могло их сжечь.

Меирана слушала и улыбалась.

Грим. Легенды говорили о них — существах, которых призывал сам бог. Воинах, которые могли сражаться против целой армии и побеждать. Непобедимых.

Она видела его. Видела, как он двигался. Видела, как его когти рассекали воздух быстрее, чем она могла моргнуть. Видела, как тело его росло, превращаясь в чёрную тень, в зверя с горящими глазами. И меч проходил сквозь него, не причиняя вреда.

И Люк победил его.

Мой Люк.

Она не заметила, как присвоила его себе.

Архивед поднял руку, требуя тишины. Лицо его оставалось непроницаемым, но глаза впились в Мердана.

Мердан помолчал, потом продолжил:

— После боя отступник упал. Сила покинула его. Он лежал без сознания, не мог даже пошевелиться.

Он кивнул в сторону Меираны.

— Я забрал её. Оставил ему кракса — пусть быстрее доберётся, когда придёт в себя.

Архивед прищурился:

— Ты оставил ему средство передвижения? Зачем?

Мердан встретил его взгляд спокойно:

— Потому что он придёт. Сам. По своей воле. — Он кивнул на Меирану. — Он придёт за ней. Я дал слово, что она будет невредима. Обменяю её жизнь на его, когда он явится.

— Когда? — переспросил Архивед.

— Завтра утром, — ответил Мердан. — Может, к полудню. Ему нужен отдых. Но он придёт. В этом я уверен.

Закий молчал. Стоял, сжав кулаки под рукавами туники, и смотрел на Мердана.

Договор с отступником. Оставил ему кракса. Обещал безопасность еретичке.

Архивед не сможет его защитить. Слишком много свидетелей. Посвящённые видели. Воины видели.

Закий опустил глаза, изображая покорность.

— Где воин? — спросил Архивед ровно.

Мердан встретил его взгляд.

— Люк победил Грима. В бою. Я видел это своими глазами.

Он помолчал.

— Грим исчез. Растворился. Развеялся дымом.

Новая волна возгласов прокатилась по залу.

— Это ложь!

— Грим непобедим!

— Он не мог!

Мердан повысил голос, перекрывая шум:

— Я видел это своими глазами! Люк — отступник. Доказательства у меня есть. Я видел, как он двигался. Видел его силу. Руки его светились белым светом, оставляя в воздухе следы. Это не человек!

Посвящённые замолчали, глядя на него с ужасом.

Меирана стояла, переводя взгляд с Мердана на Архиведа и обратно.

Люк победил Грима. Кем бы этот Грим ни был — Люк сильнее.

Она выпрямилась, глядя на посвящённых спокойно.

Архивед не удивился. Лицо оставалось каменным, но в глазах не было даже удивления.

Мердан медленно повернулся к нему.

— Ты не предупредил меня, — сказал он тихо. — Ты дал мне Грима. Я должен был знать.

Архивед не ответил. Смотрел на Мердана долго, затем спросил:

— Почему ты оставил отступника в живых? Ты мог убить его. Или связать и привезти сюда.

Мердан выпрямился.

— Он не убил ни одного из моих воинов, хотя мог сделать это легко. И не искалечил. Он пощадил их.

Воины храма, стоявшие у стен, зашевелились. Некоторые переглянулись. Те, кто был в том бою, медленно кивали. Один тихо сказал товарищу:

— Он мог убить нас всех. Одним ударом. Но не стал.

— Видел его глаза, — добавил другой. — Не было в них ярости. Только...

— Жалость? — подсказал кто-то.

— Нет, — покачал головой первый. — Уважение.

Мердан услышал их шёпот и кивнул.

— Он посчитал недостойным убивать не равных ему по силе. Сражался только с тем, кто был ему равен — с Гримом. Это была честная битва. Воин против воина.

Он помолчал.

— Воин должен погибнуть с честью. Не как скот на бойне. Отступник победил меня и моих людей честно. Я не мог убить его, как животное.

Воины храма молча кивнули. В их глазах читалось признание.

Но Закий взвился:

— Слышите?! — закричал он, разводя руками. — Отступник овладел его разумом! Проник в его душу! Мердану больше нельзя доверять!

Он развернулся к Архиведу:

— Святейший, требую немедленно взять его под стражу! Посадить в темницу! Заковать в цепи его и эту дикарку!

Архивед молчал, глядя на Мердана. В его глазах мелькнуло сомнение.

Мердан шагнул вперёд.

— Святейший, — сказал он твёрдо. — Я обещал отступнику, что она будет в безопасности. Что обменяю её жизнь на его, когда он придёт.

Он помолчал, потом добавил:

— Я знаю, что делают дознаватели в темнице. Она не выдержит и дня. Если её тронут — я нарушу слово. А воин храма не нарушает слово.

Закий задохнулся от ярости:

— СЛЫШИТЕ?! ОН ЗАЩИЩАЕТ ПОСОБНИЦУ ОТСТУПНИКА! ОН САМ ПОСОБНИК!

Он развернулся к посвящённым, глаза его горели:

— ЧТО ДАЛЬШЕ?! ОТПУСТИМ ЕЁ?! НАГРАДИМ?! В ПАЛАТЫ ПОСЕЛИМ?!

Посвящённые зашевелились. Некоторые кивали, глядя на Закия. Другие смотрели на Архиведа с недоумением.

Архивед стоял неподвижно, его лицо было каменным. Он смотрел на Мердана. Потом на воинов храма — они стояли за своим командиром, молча, но твёрдо. Потом на посвящённых — они смотрели на Закия.

Наконец он заговорил.

— Меирану посадить в темницу.

Пауза.

Мердан напрягся.

— Не заковывать, — добавил Архивед. — Не допрашивать. Покормить.

Мердан выдохнул. Закий застыл с открытым ртом.

— Но святейший...

— Я сам допрошу Мердана, — продолжил Архивед, не глядя на него. — Потом решу.

Он медленно повернулся к Закию. В его взгляде мелькнула ирония:

— Устраивает тебя, что я буду вести допрос? Или у тебя есть кандидатура получше?

Посвящённые сделали шаг назад, опустив глаза.

Закий замер. Его лицо побелело, потом покрылось красными пятнами. Он открывал и закрывал рот, не находя слов.

— Да-да, конечно, святейший, — выдавил он наконец, изображая покорность. — Как... как прикажете.

— Тогда всё, — холодно сказал Архивед. — Мердан, за мной.

Он развернулся и направился к боковым дверям. Мердан последовал за ним, не оглядываясь.

⁂

Стражи подошли к Меиране, взяли её под руки. Она не сопротивлялась.

Оглянулась на Мердана — он уходил следом за Архиведом, спина его была прямой.

Он держит слово.

Потом её взгляд скользнул на пустой трон.

Но бог так и не появился. Где он?

Стражи повели её к дальним дверям, и зал остался позади.

Коридор был узким, каменным, холодным. Факелы горели тускло, отбрасывая дрожащие тени на стены. Меирана шла между стражами, слышала, как эхо от их шагов гулко блуждает под сводами.

Запах ударил в нос — сырость, плесень, железо. И что-то ещё. Что-то, от чего хотелось зажать рот рукой.

Кровь. Свежая.

Они прошли мимо первой камеры. Вместо двери там была решётка.

Меирана невольно бросила взгляд внутрь — и замерла.

Человек висел на крюках, вбитых в стену. Руки задраны вверх, тело обмякло, голова безжизненно свесилась на грудь. Кровь стекала по рукам, капала на пол, где уже образовалась тёмная лужа.

Рядом стоял стол. На нём лежали инструменты — клещи, крючья, раскалённые прутья. Один из них ещё дымился.

Меирана отвернулась, но было поздно. Образ врезался в память, как клеймо.

Из соседней камеры донёсся вопль — пронзительный, нечеловеческий. Потом хриплое рыдание, прерывистое дыхание.

— Тихо там! — рявкнул один из стражей, ударяя рукоятью меча по решётке.

Вопли стихли, превратились в жалобный стон.

Меирана шла дальше, стиснув зубы. Ноги подкашивались, но она заставляла себя идти прямо. Не смотри. Не слушай.

Стражи остановились перед тяжёлой железной решёткой. Один достал ключи, открыл замок — он лязгнул громко, окончательно.

— Новенькая, — бросил он через плечо.

Из глубины коридора вышел палач.

Широкоплечий, в кожаном фартуке, забрызганном тёмными пятнами. Лицо грубое, с густой бородой. В руках — ведро с водой.

Он прошёл мимо Меираны, не глядя на неё, зашёл в камеру. Плеснул водой на пол — смывая кровь, старую, въевшуюся в камень. Вода потекла к решётке, окрашиваясь розовым.

Меирана смотрела на это, не в силах оторвать взгляд.

Палач вышел, поставил пустое ведро у стены. Вытер руки о фартук.

Один из стражей потянулся к цепям, висевшим на стене камеры, снимая кандалы.

— Стой, — остановил его второй. — Приказ Архиведа. Без цепей.

Первый страж нахмурился, но повесил кандалы обратно. Посмотрел на Меирану с усмешкой:

— Повезло тебе, дикарка. Обычно всех заковываем.

Палач медленно повернулся к Меиране. Посмотрел на неё долго, оценивающе. Потом улыбнулся — широко, обнажая жёлтые зубы.

— Ничего, — сказал он негромко, голос был хриплым, как ржавое железо. — Архивед ещё передумает. — Он наклонил голову. — Я буду ждать нашей встречи.

Он развернулся и ушёл в глубину коридора, тяжело ступая. Шаги затихли.

Стражи подтолкнули Меирану в камеру. Решётка захлопнулась с лязгом. Замок щёлкнул.

Стражи ушли.

Меирана осталась одна.

Она медленно опустилась на солому, прижавшись спиной к стене. Руки дрожали. Дыхание сбивалось.

На полу ещё блестела вода, окрашенная розовым. Кровь. Чья-то чужая кровь.

Но в темноте камеры, под тяжестью каменных сводов, среди запаха крови и страха, среди воплей и стонов, доносившихся из соседних камер, вера вдруг показалась такой хрупкой.

Такой маленькой.

Меирана сидела в углу камеры, обхватив колени руками. Крики из соседних камер не смолкали.

Она закрыла глаза и начала шептать — слова, которые знала с детства:

— Зову идущего в свете, что стоит на страже между нами и тьмой. Признаю грань. Открываю путь. Войди и исполни предназначенное. Пусть засияет надежда, и свет отринет тьму, и справедливость будет явлена.

Слёзы текли по щекам.

— Приди. Пожалуйста. Приди скорее.

Она не знала, кому молится на самом деле — Защитнику из легенд или человеку, который шёл за ней через всю степь.

⁂

Закий стоял посреди зала, глядя на закрывающиеся двери, за которыми исчез Архивед.

Посвящённые расходились, шёпотом обсуждая происходящее. Воины храма молча уходили следом за своим командиром.

Закий остался один.

Он смотрел на пустой трон, на золотые своды, на витражи.

Мердан сам вырыл себе яму. Договор с еретиком — это приговор. Слишком много свидетелей.

Архивед не сможет его защитить. А когда командир воинов падёт — кто займёт место рядом с первосвященником? Кто станет правой рукой?

Закий медленно улыбнулся.

Осталось только подождать.

Глава 15: Чужой мир - знакомство.

Глава 15: Чужой мир - знакомство.

Когда Алексей зашел в палату, пациентка сидела на кровати, скрестив ноги. Девушка внимательно посмотрела на него. В ее взгляде не осталось того первобытного страха — теперь в нем читались интерес и осторожное любопытство.

Он сел на стул в двух шагах от нее. В палате по-прежнему царил беспорядок, но пациентка вела себя спокойно, будто понимала, что именно она стала его причиной.

— Давай начнем заново, — сказал он мягче. — Меня зовут Алексей Дмитриевич. А тебя?

Она прищурилась, будто старалась разобрать звучание слов. Он положил руку себе на грудь.

— Алексей.

Затем кивнул в ее сторону.

— А ты кто?

Некоторое время она молчала, потом тихо сказала:

— Иша, — потом указала на него: — Алексей, — затем снова на себя, слегка касаясь виска: — Иша.

— Уже лучше, — кивнул он. — Ты меня понимаешь?

Она наклонила голову, как будто вспоминала услышанное. Алексей усмехнулся.

— Прогресс. Начала говорить. Похоже, ты иностранка, наш язык тебе незнаком.

Странно только, как быстро она схватывает. Обычно при тяжелой амнезии восстановление речи идет медленнее.

Он достал из кармана халата Сникерс. Разорвал обертку и протянул ей батончик. Иша не отпрянула. Осторожно взяла его двумя пальцами, поднесла к носу, вдохнула запах. Провела пальцем по глянцевой поверхности, будто изучая.

Алексей показал жестом: ешь. Она медленно, с видимой неуверенностью, откусила крошечный кусочек. Через мгновение ее лицо изменилось. Глаза заблестели, брови приподнялись. Она замерла, словно ловя послевкусие. Проглотила. Закрыла глаза. Заулыбалась — почти по-детски.

Как будто впервые в жизни пробует шоколад. Но это же невозможно.

Иша откусила еще, уже смелее. Съела батончик до конца. Потом провела пальцем по внутренней стороне упаковки, лизнула остатки, не желая терять ни крошки.

— Эй-эй, — усмехнулся Алексей, — это уже не еда. Упаковка несъедобная, — он состроил гримасу отвращения.

Иша, кажется, поняла: удивленно посмотрела на него, затем аккуратно отложила обертку на тумбочку. Снова показала на себя.

— Иша.

— Рад знакомству, — кивнул он.

Она вытянула указательный палец, указала на него и произнесла:

— Алексей Lorien'tha velien no'mira.

— Точно иностранка, — пробормотал он.

Однако язык был не похож ни на что знакомое. Структура фраз странная, как будто из другой языковой семьи.

— Иша, скажи еще что-нибудь. На своем языке.

Она встала, подошла к окну и села на подоконник, свесив ноги, и заговорила:

— Na'shael velor?

Алексей подошел ближе.

— Vel shael'ta nariel… na'shael velor en'min?

Он не понял ни слова, но слушал. Мелодика необычная. Звучит как эльфийский из Властелина Колец, что ли.

Вдруг она спросила:

— Это… понятно?

Он вскинул брови.

— Ты говоришь на нашем языке?

— Пробовать. Чуть-чуть, — кивнула она.

— Хорошо. Ты попала в аварию. Сейчас ты в больнице. Здесь ты в безопасности.

— Иша… не хотеть лежать. Иша хотеть убежать… но не убежать, — медленно, подбирая слова, ответила она.

Как ребенок изучает язык. Но взрослые так не учат. Если только...

Он позвал младшую медсестру.

— Таня, нужна помощь. Возьми книгу, читай ей вслух. Указывай на предметы. Говори четко, — он протянул ей «Путешествия Гулливера», старое карманное издание, забытое кем-то из пациентов.

— Алексей Дмитриевич, это, конечно, странно… Я английский два года учу и то с трудом, — проворчала Таня, но книгу взяла.

— Она не учится. Она вспоминает, — сказал он тихо, сам не веря в свои слова.

Алексей вернулся в ординаторскую, он попытался сосредоточиться на рутине, но мысли все время возвращались к Ише. Что это за девушка? Откуда такая реакция на простые вещи? И этот язык...

Ближе к вечеру Алексей решил еще раз проведать Ишу. Она лежала под одеялом, свернувшись калачиком, и смотрела на вошедшего. Алексей принес плед из ординаторской и положил на кровать.

— Кто ты? — он присел на стул ближе, стараясь не спугнуть хрупкий контакт. — Откуда ты пришла? Где твой дом?

Иша задумалась. Ее глаза не были испуганными, только слегка сузились, было видно, что уже что-то понимает. Затем девушка тихо, почти шепотом, будто боялась, что ее услышит кто-то еще, сказала:

— Не… отсюда. Другой… мир. Не сказать. Не можно.

Слова звучали ломко, но не бессмысленно. Не бред и не фантазия, какая-то внутренняя правда, прячущаяся за недосказанным.

Алексей откинулся на спинку стула. Посттравматический стресс? Амнезия? Но что, если... Нет. Врач должен мыслить рационально.

Но вслух он сказал другое.

— Хорошо. Пусть будет так. Ты здесь гостья. А я буду помогать тебе понять этот мир. Чтобы ты вспомнила свой, — он улыбнулся по-настоящему, не как обычно врач улыбается дежурной улыбкой пациенту. — Я к тебе еще приду, и мы обо всем поговорим.

Алексей потер переносицу. Ситуация выходила за рамки обычного случая. Надо позвонить Андрюхе. Пусть зайдет, посмотрит. Он точно не разболтает, если попросить.

Когда он уходил, Иша смотрела ему вслед, но уже без напряжения. Что-то изменилось между ними. Начало появляться доверие.

Алексей знал, что утром его смена должна закончиться. Но он не хотел передавать Ишу другому врачу. Не сейчас. Он планировал договориться с Константином, взять ещё одно ночное дежурство. Послезавтра утром сам оформит выписку, закроет документы.

Надо позвонить Андрюхе, — подумал он, достал телефон и набрал номер Андрея, старого друга, психиатра из соседнего корпуса.

— Андрей, привет. Ты на работе ещё?

— Да, допоздна сегодня. Что-то случилось?

— Да нет, не срочно. Утром сможешь зайти? Есть пациентка, хочу, чтобы ты посмотрел. Случай странный, расскажу на месте. Только тихо, неофициально.

— Хорошо, завтра утром после обхода зайду. До встречи.

Ночью Алексей заходил в палату несколько раз, наблюдал. Она спала тихо, спокойно, как будто ничего не случилось.

Утром, когда снова заглянул, девушка сидела на кровати. Тарелки были уже пусты.

— Алексей! Кто ты? — спросила она, как только он вошёл.

Он замер. Этот голос. Чёткий, уверенный. Он сел на стул рядом.

— Иша... ты понимаешь, что я тебе говорю?

— Иша понимать, — кивнула она.

— Я врач. Лечу людей. Если у кого-то что-то болит, я стараюсь сделать так, чтобы не болело.

— Ты... Sel'morin, — сказала она тихо.

— Не Sel'morin. Врач. Просто врач. Я здесь, чтобы тебе помочь.

— Иша не больная. Ишу не надо лечить, — сказала она твёрдо и подняла руки, показывая ладони — чистые, невредимые.

— Я не держу тебя здесь. Просто хотел убедиться, что тебе ничего не угрожает.

— Иша хотеть уйти. Здесь... странно.

Алексей задумался. Он действительно мог бы забрать её к себе. Жил один, лишних глаз не было. Дома он мог бы изучать феномен её регенерации, проводить наблюдения. Но без доверия никакие исследования невозможны. Иша должна чувствовать себя в безопасности, а значит, он должен стать для неё своим.

— Иша, не волнуйся, ты все постепенно вспомнишь и сможешь уйти.

Когда Алексей вернулся в ординаторскую, у дверей его уже ждал Андрей.

— Спасибо, что пришёл, — сказал Алексей, пожимая руку другу. — Понимаешь, ситуация деликатная. Если передать её официально, девчонке жизнь сломаем. Не хочу, чтобы её сразу поставили на учёт или начали пичкать препаратами.

— Алексей, ты же знаешь, так не работает. Мы никого сразу не ставим на учёт и не колем. Сначала наблюдение, тесты, беседы. Но да, система не щадит — затянет. Если ты просишь, посмотрю неофициально. Пойдём.

Алексей открыл дверь палаты. Иша сидела на кровати, осторожно наблюдая.

— Иша, это Андрей, мой друг. Он задаст тебе несколько вопросов. Ты не против?

Она медленно кивнула. Андрей сел на стул рядом, улыбнулся.

— Привет, Иша. Просто поговорим немного, ладно? Как ты себя чувствуешь?

— Голова болеть, когда вспоминать, — ответила она осторожно.

— Понимаю. А что-нибудь здесь кажется знакомым? — мягко спросил Андрей.

Иша задумалась, но тут дверь распахнулась, и на пороге появилась встревоженная медсестра.

— Алексей Дмитриевич! Срочно в приёмное! Тяжёлый пациент, острый живот, хирургов пока нет!

Алексей раздражённо выдохнул.

— Извините. Андрюха, разберёшься пока сам?

— Конечно. Иди.

Алексей вернулся через двадцать минут. Андрей ждал его в коридоре, прислонившись к стене.

— Ну? — спросил Алексей.

Андрей кивнул в сторону палаты.

—По всем признакам — диссоциативная фуга, но темпы изучения языка не вписываются в картину. Полная амнезия, вытеснение травмы через создание альтернативной реальности. Она не просто не помнит, кто она, она живёт в своём придуманном мире.

— Насколько глубоко?

— Очень. Она держится за этот внутренний мир как за спасательный круг. И даже язык, на котором она пытается говорить, выдуманный. Один из признаков. Психика буквально создаёт себе Вселенную, чтобы не сойти с ума.

Алексей тихо выдохнул.

— Я думал... она не учится. Она будто вспоминает. Слова, смыслы... слишком быстро.

— Вот именно. Это не изучение. Это реконструкция. Сознание ищет якоря, чтобы вытащить себя наружу. Ты правильно заметил.

Он посмотрел на Алексея серьёзно.

— Теперь главное — не разрушать её конструкцию грубо. Если начать говорить ей, что всё это неправда, можно потерять контакт.

— Что делать?

— Осторожно возвращать в реальность. Покажи, как устроен этот мир. Телевизор, простые и очевидные вещи. Не спорь с её словами. Пусть сопоставляет сама. Потихоньку.

— Сколько времени это может занять?

— Недели две. Если не выйдет, зови снова.

— Спасибо, Андрей.

— Ты всё правильно делаешь. Осторожно, но мягко. Она уже с тобой — это редкость. Доверие в таком состоянии не даётся просто так.

Позже, ближе к обеду, Алексей принёс ей шоколадку и телевизор. Поставил его на тумбочку, подключил к розетке.

— Что это? — спросила она, указывая на телевизор.

— Телевидение. Люди снимают, как они живут, играют, рассказывают истории. Ты можешь смотреть. Так будет легче понять, как здесь всё устроено.

Иша провела пальцем по экрану, удивлённо следя за цветными движущимися картинками.

— Люди... внутри?

— Нет, — улыбнулся он. — Это как зеркало, которое показывает не тебя, а других.

Алексей протянул ей шоколадку.

— А это попробуй.

Иша осторожно взяла обёртку, повертела в руках, понюхала. Развернула. Откусила маленький кусочек.

Она сново замерла, медленно пережёвывая и щурясь от удовольствия.

— Это... — прошептала она. — Так сладко, очень сладко.

Она откусила ещё раз, на этот раз больше, и улыбнулась — широко, искренне.

— Спасибо, — сказала она.

Он кивнул. И понял: начало положено.

Алексей продолжил утренний обход. В коридоре его встретила медсестра.

— Алексей Дмитриевич, у нас в 12-й палате целое паломничество из посетителей. Наведите, пожалуйста, порядок, больные жалуются.

Алексей ничего не сказал, пожал плечами и продолжил обход. Заглянул в последнюю палату, где, по словам медсестры, «устроили паломничество». На кровати у окна сидела сухонькая старушка с перебинтованной рукой.

— Бабушка Дуня, — сказал Алексей, подходя, — паломничества у нас не разрешены. У вас тут очередь, а время посещений — строго по часам.

Старушка посмотрела на него, прищурившись — не дерзко, но как будто видела его насквозь.

— Люди приходят, потому что им что-то болит, — сказала она. — А я иногда говорю, если знаю. А если не знаю, просто слушаю. Это и помогает.

— А вам кто помогает?

— Мне? — она улыбнулась. — Мне уже помогли. А ты, милок, чего хочешь?

Алексей чуть замялся, потом пожал плечами.

— Наверное, как и все. Быть счастливым и свободным.

Дуня кивнула. Взяла его за запястье лёгкой, как у ребёнка, рукой, всмотрелась в глаза и, погрустнев, негромко сказала:

— Не выйдет. Твою свободу держит за руку одиночество.

Алексей грустно усмехнулся. Осторожно освободил руку, проверил повязку.

— Вам бы лекарства не забывать. Завтра, может, выпишем. Только без толпы.

— Как скажешь, — мягко сказала она.

Доктор направился к двери.

— Одиночество тоже может кто-то полюбить, — с улыбкой проговорила вслед пациентка.

Алексей улыбнулся в ответ и вышел из палаты.

«Одиночество тоже может кто-то полюбить». Слова старушки звучали в голове. После развода Алексей жил один уже три года. И вот впервые за это время появился человек, который его заинтересовал. Девушка-загадка, которая забыла себя.

Ночь прошла спокойно. Алексею даже удалось несколько часов поспать, так что утром доктор был бодр и свеж. Сегодня был важный день — ему предстояло забрать Ишу из больницы.

Алексей вновь заглянул в карточку пациентки, быстро пробежал глазами заключения томографии. Всё было чисто. Никаких следов от аварии. Официально — она абсолютно здорова. Оставалось оформить выписку и решить главный вопрос: что с ней дальше делать.

Иша сидела на кровати, поджав под себя ноги. На коленях у неё лежала пачка печенья. Одно печенье она держала обеими руками, откусывала по кусочку и смеялась. На экране мелькали знакомые кадры: Том гнался за Джерри, мебель летела, тарелки разбивались. Иша глядела завороженно, улыбаясь широко и по-детски.

— Смешно... ничего не понимаю, — сказала она, показывая на экран, когда вошёл Алексей.

Алексей подошёл ближе и сел на краешек кровати.

— Да... это «Том и Джерри». Не самое лучшее, что ты должна смотреть.

Он просто смотрел на неё и на то, как стремительно она адаптируется.

Алексей знал, что отпустить Ишу просто так невозможно. Да и сама она пока никуда не могла уйти. Он принял внутреннее решение: забрать её к себе. Временно. Пока не выяснится, кто она и откуда. Пока не вспомнит.

— Иша, — снова начал он, — больница — не дом. Ты не можешь быть здесь всегда. Здесь лечат, а потом... люди уходят. У тебя есть кто-нибудь?

Она качнула головой.

— Где ты будешь жить?

Она замолчала. Опустила голову, потом посмотрела Алексею в глаза.

— Я... не знать. Где можно.

Он кивнул. Ждал.

— Можно... с тобой?

Вопрос был почти детским. В нём не было просьбы или манипуляции. Просто — «можно». В этом слове была вся её уязвимость. Алексей опустил глаза. Потёр лоб. Он не предполагал, что она предложит сама, но где-то в глубине надеялся на это.

«Твою свободу держит за руку одиночество». Слова старушки снова всплыли в памяти. После развода Алексей так и не смог никого подпустить близко, а теперь эта девушка-загадка просит: «Можно с тобой?» И он понимает, что хочет сказать «да» не только из научного интереса.

— Можно, — ответил он. — Пока ты не вспомнишь, кто ты. А может... и дольше.

Иша подняла на него глаза и снова улыбнулась. И в этой улыбке было доверие.

ОПЕРАТИВНОЕ СОВЕЩАНИЕ

В диспетчерскую поступил вызов от патруля, отправленного на фиксацию ДТП. Последние слова в рации: номер нагрудного знака, затем лязг металла, визг тормозов, крики. Отчаянные крики.

Все сотрудники, прибывшие на место аварии, были мертвы.

Теперь в морге лежали не жертвы ДТП, а сами полицейские. Дело было переквалифицировано: предумышленное массовое убийство сотрудников при исполнении.

На оперативном совещании в УВД царила гнетущая тишина. Майор Игорь Тарасов смотрел на фотографии с места происшествия и чувствовал, как холодеет кровь — за двадцать лет службы такого не видел.

— Итак, картина такая: было ДТП, туда прибыла следственная группа, и все погибли на месте, — проговорил он. — О ДТП позже. Начинайте с убийства.

Поднялась судмедэксперт Татьяна Савчук, планшет в руках дрожал.

— Все пятеро растерзаны. Рваные раны, переломы ребер и шейных позвонков. Разорваны грудные клетки, у двоих буквально раздавлены. Следы отрыва конечностей — части тел вырваны. Но ни одного следа от зубов. Ничего не съедено.

— Тогда что? — спросил кто-то из оперативников.

— Мы связались с зоопарком, — продолжил следователь по особо тяжким. — Животных не теряли. Зоологи изучили следы. Заключение: повреждения не соответствуют ни одному известному зверю.

Тарасов нахмурился.

— То есть мы ищем кого?

Савчук наклонилась вперед.

— Эти тела не разрывали для еды. Их уничтожили. Как будто убийца не знал, сколько нужно силы, чтобы человек умер. Он просто переборщил.

В зале повисло молчание.

— Следы обнаружены, — продолжила она, — но они не похожи ни на обувные, ни на звериные. Широкие, размазанные. На каждом шагу одинаково, будто кто-то сознательно исказил форму. Шаг почти метр, отпечатки очень глубокие. Вес должен быть огромным.

— Консультировались с лесником, — добавил оперативник. — Сорок лет в лесу работает. Сразу сказал: это не зверь. Отмел медведя — говорит, таких повреждений даже большой зверь не оставит.

— Среди рваных ран есть идеальные срезы, — Савчук листала документы. — Что-то очень острое, изогнутое — похоже на серповидные когти. И следы захвата — три точки давления. Три пальца. Размер намного больше человеческого.

— Хватит, — остановил Тарасов. — Должно быть логическое объяснение.

— Майор, — мягко возразила Савчук, — сила превышает человеческие возможности в разы. Даже тренированный человек так грудную клетку не сожмет.

Тарасов провел рукой по лицу.

Зазвонил телефон. Следователь быстро ответил, слушал, кивал.

— Есть задержание. Нападавший задержан. На выезд!

Стулья загремели. После всего, что они видели на фотографиях, каждый хотел посмотреть в глаза тому, кто это сделал.

Глава 16: Белая Крепость

Глава 16: Белая Крепость

Белая Крепость возникла передо мной.

Я всё ещё чувствовал слабость и усталость, понимал, что не успел восстановиться после отката. Но времени на восстановление не было — где-то за этими стенами Меирана. Она ждёт меня и нуждается в моей помощи.

Подожди, девочка, ещё совсем немного...

Лира сидела за мной на краксе, обхватив руками. Она смотрела на крепость, не в силах оторвать глаз.

— Как красиво, — прошептала она. — Вот он, город мечты... Сюда нужно привести всех людей — они заживут так же, всё будет хорошо.

Перед белокаменными стенами, в низине, лепились друг к другу серые лачуги. Дым от костров, грязные тропинки, оборванные люди, копошившиеся в пыли.

Я остановил кракса, глядя на контраст. Белое великолепие — и серая нищета у его подножия.

— Их сюда просто никто не пустит, — тихо сказал я Лире. — Здесь живут только те, кого приблизили к себе посвящённые, и их слуги.

Лира молчала. Отвернулась от белых стен, сжала руки на упряжи кракса. Я видел, как гаснет в её глазах надежда.

Ворота Крепости были открыты. Стражи в сверкающих доспехах скрестили копья, преграждая путь.

— Стой! — скомандовал один из них, старший по виду. — Кто ты и зачем пришёл?

Я спешился, помог слезть Лире. Кракс тяжело дышал, опуская голову к земле.

— Меня зовут Люк, — спокойно сказал я. — Я пришёл к Мердану. У нас договор.

Стражи переглянулись. Старший нахмурился:

— Договор? Какой договор?

— Моя жизнь за жизнь пленницы. Мердан знает.

Стражник недоверчиво оглядел меня с ног до головы. Простая одежда, потрёпанная дорогой. Никакого оружия. Обычный крестьянин.

— Ты? — усмехнулся он. — Ты тот самый еретик, которого ищет весь храм?

— Я.

Стражник фыркнул:

— Вяжите его.

Двое стражей подошли с верёвками. Я не сопротивлялся. Позволил скрутить руки за спиной, затянуть узлы туго.

Лира вскрикнула:

— Нет! Он же сам пришёл!

— Молчи, девчонка, — огрызнулся стражник.

Я посмотрел на Лиру — спокойно, ободряюще:

— Всё будет хорошо. Обещаю.

Хоть бы это оказалось правдой.

Старший стражник скомандовал:

— Отведи девчонку к дому старейшины Корвана. А ты — беги к Мердану. Скажи, что еретик пришёл.

Воин кивнул и побежал к храму.

Лиру взяли за руку, потянули в сторону деревни. Она шла, оглядываясь, слёзы текли по щекам.

Наши взгляды встретились последний раз. Я кивнул ей.

Я не знал, увижу ли её снова. Как и Меирану. Две жизни, за которые я заплачу одной.

Я стоял, не двигаясь. Стражи окружили меня плотным кольцом, направив копья в грудь. Прохожие останавливались, глядя на странную сцену — связанный пленник, который стоит с гордо поднятой головой.

Если Мердан сдержал слово, Меирана ещё жива. Я шёл за ответом — и приговором.

Минут через десять от храма быстрым шагом приблизился Мердан. Лицо его было непроницаемым, но в глазах читалось что-то похожее на любопытство.

Он остановился передо мной, медленно обошёл вокруг. Посмотрел на связанные руки, на верёвки, врезавшиеся в кожу. Потом перевёл взгляд на моё лицо.

Я смотрел на него спокойно.

— Развяжите его, — сказал Мердан негромко.

Стражи замерли.

— Командир, но...

— Развяжите. Немедленно.

Стражники переглянулись, но не посмели ослушаться. Один шагнул вперёд, разрезал верёвки ножом. Я опустил руки, размял запястья.

Посмотрел на Мердана:

— Меирана у тебя?

— Да.

— Моя жизнь за её?

— Да.

Я кивнул.

Мердан смотрел на меня внимательно. Потом спросил:

— Как ты понял? Ты был без сознания.

— Ты забрал её, оставил кракса. Догадался.

Мердан молчал мгновение. Потом уголки его губ дрогнули — едва заметно.

— Ты умён, — сказал он тихо. — Умнее, чем я думал.

Мердан жестом отпустил стражей, и мы остались почти одни.

— Где она? — спросил я. — Меирана.

Он ответил не сразу:

— В храме. Под охраной. Никто не тронул.

— Ты дал слово, — напомнил я. — Я пришёл. Теперь — отпусти её.

Мердан отвёл взгляд.

— Не могу. Архивед приказал дождаться его решения.

Я изучал его лицо.

— Всё пошло не по плану, — сказал тихо. — Ты больше не распоряжаешься пленницей.

Он резко повернулся ко мне:

— Откуда ты знаешь?

— Видно, — ответил я. — Честному воину трудно скрыть, когда он связан не верёвками, а приказом.

Мердан поиграл скулами, шагнул ближе:

— Ты думаешь, я рад? Я служу ордену. Не мне выбирать.

— Значит, ты и слово своё отдавал по приказу? — спросил я.

Он замер.

— Я не предавал, — сказал после паузы. — Просто иногда выбор делают за нас.

— Нет, — тихо сказал я. — Просто не все решаются сделать его сами.

Мердан тяжело выдохнул, отвернулся.

— Пошли. Архивед ждёт.

Мы пошли рядом. Какое-то время оба молчали.

— Она не пострадает, — сказал он вдруг, не глядя на меня. — Я проследил.

— Надеюсь, — ответил я. — Потому что тогда слово придётся держать тебе. Даже если поздно.

Он ничего не сказал. Только зашагал чуть быстрее, словно хотел уйти от разговора.

Мы шли по широким улицам к центру крепости. Прохожие в чистых одеждах останавливались, глядя на процессию. Кто-то показывал пальцем, кто-то испуганно отводил глаза.

Я смотрел на их лица. Любопытство, страх, покорность. Но в глазах этих нарядных людей не было радости. Они двигались осторожно, оглядываясь, кланялись каждому стражнику.

Всё это великолепие — просто декорации. Красивая ложь.

Мердан заметил мой взгляд, проследил за ним.

— Здесь никто не счастлив, — тихо сказал я. — Ни внизу, в лачугах. Ни здесь.

Мердан не ответил. Но что-то дрогнуло в его лице.

Храм поднимался перед нами. У подножия ступеней Мердан остановился.

Он посмотрел на меня. Открыл рот, словно хотел что-то сказать. Закрыл. Его взгляд скользнул по стражникам позади, потом вернулся ко мне.

Рука дрогнула — едва заметно.

Пауза затянулась.

— Идём, — сказал он наконец. Голос прозвучал не так твёрдо, как обычно.

Я улыбнулся — понимающе, без слов.

Мы поднялись по ступеням вместе.

Брат Закий уже ждал у дверей храма. Чёрная сутана развевалась на ветру, лицо пылало праведным гневом. Когда он увидел меня — свободного, без верёвок, идущего рядом с Мерданом, — его глаза расширились от ярости.

— Что это значит? Почему он не связан?

Мердан холодно посмотрел на него:

— Он пришёл добровольно. По договору.

— С еретиками не договариваются! — взвизгнул Закий. — Их уничтожают!

Он схватил Мердана за плечо:

— Ты предатель! Я скажу Архиведу!

Мердан отстранил его руку — резко, без церемоний:

— Первосвященник ждёт. Веди нас к нему.

Закий задохнулся от возмущения, но ничего не смог возразить. Развернулся и почти побежал внутрь храма.

Мы последовали за ним.

Массивные двери тронного зала распахнулись с гулким эхом.

Зал был возведён в самом сердце Белой Крепости, и всё здесь говорило о власти: золочёные своды, белый мрамор, колонны — тяжёлые, как нерушимые догмы. Сквозь витражи проникал свет, окрашивая пол багряными пятнами.

На возвышении стоял трон — высокий, резной, утопающий в тканях и древних символах. Он не звал — он приказывал. Не поддерживал — подавлял.

Служители в чёрных одеждах с золотыми узорами образовали полукруг, лица их были скрыты глубокими капюшонами. Молчание не было молитвой — оно было ожиданием.

Я вошёл в зал спокойно, с поднятой головой.

Архивед медленно спустился с возвышения, внимательно разглядывая меня. Его взгляд скользил по моей простой одежде, по спокойному лицу, по рукам.

Он остановился в нескольких шагах, прищурился:

— Всё-таки пришёл...

Повернулся к Мердану, не отводя от меня глаз:

— Мердан, это точно он?

— Святейший, — ответил Мердан твёрдо, — не позволяйте внешности обмануть вас. Этот человек в одиночку разгромил моих воинов и убил грима голыми руками.

Архивед подошёл ближе, вглядываясь в мои глаза. Что-то в моём взгляде заставило его нахмуриться.

— Говорят, ты обладаешь нечеловеческой силой, — сказал Архивед. — Покажи.

Я молчал.

Архивед резко протянул руку, будто собираясь ударить.

Я не шелохнулся.

— Не нужно, святейший, — негромко, но твёрдо произнёс Мердан. — Он пришёл добровольно. Мы договорились: его жизнь за жизнь пленницы.

Архивед медленно повернулся к нему. В глазах блеснул холодный огонь:

— Договорились? — он чуть приподнял бровь. — С еретиками не договариваются, командир. Если кто-то из моих воинов оказался достаточно слаб, чтобы поверить в сделки с безбожниками — это его грех, не мой.

Мердан напрягся, но промолчал. Только челюсть на миг дрогнула.

Архивед скользнул по нему взглядом, как по пустому месту, и повернулся ко мне:

— Так ты отдал себя ради женщины?

— Ради её жизни, — ответил я. — Где она?

— Жива, — сказал он после короткой паузы. — Пока. Судьба её будет решена, когда я решу твою.

— Я пришёл, как обещал, — сказал я. — Выполни свою часть.

— Ты диктуешь условия? — его голос стал ледяным. — Люди, подобные тебе, теряют право требовать, когда поднимают руку на храм.

— Я никого не убивал без причины, — ответил я. — Но если ты откажешься, я заберу её сам.

В зале раздался приглушённый гул. Посвящённые переглянулись, кто-то отступил к стене.

Архивед поднял ладонь, призывая к тишине, и шагнул ближе.

— Откуда в тебе эта уверенность?

— Из того, что я не оставляю тех, кого должен спасти, — ответил я. — Ни при каких условиях.

Я ловил себя на мысли, что если будет бой, то откат, скорее всего, просто убьёт меня, ведь я не восстановился после боя в степи.

Архивед прищурился:

— Думаешь, сможешь забрать её отсюда? Один?

— Если потребуется, — сказал я. — У меня нет другого выбора.

В зале повисла тишина. Посвящённые стояли неподвижно, словно боялись дышать.

Архивед долго смотрел на меня, потом медленно улыбнулся — холодно:

— Вот почему ты опасен. Не из-за силы. Из-за того, что всё ещё веришь, будто способен изменить неизбежное.

Он повернулся к Закию:

— Брат Закий, подготовь...

И в этот момент воздух в зале изменился.

Он стал гуще, плотнее — словно сама крепость начала осторожно дышать, пробуждаясь от древнего сна.

Посвящённые беспокойно переглянулись. Кто-то отступил к колоннам.

Я почувствовал лёгкое покалывание в кончиках пальцев.

Сила.

Текла тонкими струйками под кожей — вниз по рукам, к кончикам пальцев.

Что её пробудило? Мои эмоции были нейтральны, я спокоен.

Попытался остановить, как делал раньше. Представил плотину.

Струйки превратились в потоки.

Нет.

Потоки слились в полноводную реку.

Посмотрел на руки — не светились.

Попытался пошевелить пальцами — ничего.

Моё тело словно выросло, а я остался каким был, ощущая пустоту вокруг себя.

Что-то поднялось и заполнило тело полностью, оттесняя меня куда-то вглубь.

Я больше не управляю. Я пассажир в собственном теле.

Воздух в храме завибрировал. Вспыхнул огонь в потухших лампадах.

— ВСЕ НА КОЛЕНИ! — внезапно закричал Архивед.

Голос его дрожал от благоговейного ужаса.

Первосвященник рухнул ниц, коснувшись лбом мраморного пола. За ним повалились все посвящённые — кто-то упал на колени, кто-то распростёрся, прижимаясь лицом к камню. Чёрные сутаны зашуршали по полу.

Мердан опустился на оба колена и склонил голову, но не лёг. Его рука всё ещё была на рукояти меча.

Моё тело осталось стоять.

Спина выпрямилась сама. Плечи расправились. Подбородок поднялся.

Из-за трона появился Он.

Высокий, стройный, облачённый в сияющие белые одежды, расшитые золотом. Корона на его голове была тяжёлой и ослепительной. Глаза — глубокие, бескрайние, подобные древнему океану.

Зал замер в абсолютной тишине.

Таламор медленно обошёл трон и остановился на возвышении. Взгляд его скользил по склонённым фигурам — привычно, властно.

Остановился на единственном стоящем человеке.

Брови слегка приподнялись — удивление, смешанное с лёгким раздражением.

— Здесь давно не было чужих, — произнёс он, и голос его проникал до костей. — Как ты сюда попал?

— Ты не отсюда, — продолжил он, спускаясь по ступеням. Голос стал холоднее и жёстче. — Назови своё имя. Немедленно.

Моё тело не дрогнуло, но мои губы зашевелились сами.

Голос вырвался из моей груди:

— Я думаю, что ты его знаешь.

— Не забывайся, смертный! — голос Таламора громыхнул, наполняя зал. — Знаешь ли ты, с кем говоришь?!

Свет от короны вспыхнул ярче. Одежды засияли. И волна света покатилась по залу. Она откинула назад на несколько метров любопытных послушников, приподнявшихся на локтях, чтобы увидеть своего бога.

Когда волна докатилась до меня, вокруг вспыхнуло слабое голубое свечение, словно воздух вокруг меня засветился, образуя невидимую преграду. Волна света врезалась в неё и стекала светящимися гаснущими капельками на пол.

Посвящённые прижались к полу сильнее. Кто-то всхлипывал, дрожа всем телом. Закий прятался за дальней колонной, зажав рот рукой, плечи тряслись. Другой тихо бормотал молитву, прижимая лоб к камню.

Моё тело стояло неподвижно.

Просто смотрело — спокойно, без страха.

И в этом спокойствии было что-то знакомое.

Таламор прищурился, не веря своим глазам.

— Кто ты, назовись! — голос его прозвучал громко, но в нём уже не было той силы, что заставляла падать ниц.

— Свет — это не власть. Это выбор, — прогремело из моих уст и эхом разнеслось по храму.

Моё тело двинулось.

Медленно. Уверенно.

Поднималось по ступеням к трону.

Каждый шаг отдавался гулом в мраморном полу — тяжёлым, весомым.

Таламор отступил на шаг.

Инстинктивно.

Он остановился, выпрямился, попытался вернуть уверенность:

— Остановись! Ещё шаг — и я...

Но голос прозвучал не так грозно, как он хотел.

Я продолжал идти.

И с каждым шагом моего тела Таламор терял то величие, в которое был облачён вначале.

Свет короны мерк, сияние одежд пропало. Теперь это был просто высокий молодой мужчина в длинной белой тунике с золотой вышивкой.

Воздух между нами стал плотным, вибрирующим.

Таламор смотрел в глаза приближающегося — и впервые за тысячелетия вспомнил.

Эти глаза. Я видел их раньше.

— Знаю, — сказал гремящий голос моими устами, подходя вплотную. — Ты забыл, кто ты. Забыл своё предназначение.

Мои руки поднялись — медленно, плавно — и легли на плечи Таламора. Не жестом принуждения. Мягко. Словно напоминая что-то важное.

— Ты создан не для того, чтобы повелевать. Ты создан для того, чтобы служить.

Таламор задрожал.

Корона соскользнула с головы и с глухим звоном покатилась по мраморному полу.

Один из посвящённых приподнялся на локтях и смотрел. Другой попытался прижать его рукой к полу, но тоже замер, глядя на Таламора. Брат Закий выглядывал из-за колонны с безумно расширенными глазами.

Таламор смотрел в глаза перед собой — и узнавал.

Страх вспыхнул, острый и пронзительный. Не страх смерти, а страх осознания.

Ноги подкосились. Таламор рухнул на колени, обхватив ноги того, кто стоял перед ним.

— Забыл ли ты своё имя, Tharel-Minor? — тихо спросил голос моими устами.

Посвящённые, ранее распростёртые на каменном полу, теперь приподнимались и наблюдали — они видели своего бога на коленях.

— Ты был Хранителем Света в Парящих Садах, — продолжил голос. — Во что же ты превратился?

— Я хотел... — Таламор с трудом выдавил слова. Голос его сорвался до шёпота. — Я хотел дать людям порядок. Боялся хаоса...

— Ты хотел стать Богом, — мягко сказал голос. — Хотел управлять вместо того, чтобы направлять.

— Нет... я хотел понять... почему сам Бог не управляет ими...

— Именно поэтому ты и пал. Не от зла — от гордости.

Таламор опустил голову, принимая горькую истину. Слёзы текли по его лицу, капая на мраморный пол.

— Служитель должен идти рядом с человеком, — продолжил голос, — поддерживать его, когда тот теряет веру в себя. А не вести его по пути, который выбрал сам.

Тишина.

Только тихие всхлипывания Таламора нарушали её.

— Я пришёл не судить тебя, — сказал голос наконец. — Я пришёл позвать тебя домой.

Я помог дрожащему Таламору подняться. Лицо того было озарено детским облегчением.

— Спасибо тебе... — начал Таламор.

— Этого достаточно, — перебил голос. — Возвращайся домой, велморай.

Зал озарила вспышка ослепительно белого света.

В ней фигура Таламора медленно растворилась, исчезая без следа.

Свет погас.

Посвящённые, которые уже стояли на коленях и наблюдали, вскрикнули. Кто-то зажмурился, прикрывая глаза руками.

То, что заполняло моё тело, отступило, освобождая мне пространство. Сила начала сворачиваться. Медленно, неспешно.

Она текла из горла, из плеч, из рук — тонкими струйками куда-то обратно, в глубину.

А тело словно снова уменьшилось до моего размера и снова было мне впору. Контроль возвращался постепенно.

Сначала пальцы. Потом руки. Плечи. Ноги.

И вот прежний я стоял, полон сил, с зажившими ранами и чувствовал, что полностью восстановился.

Брат Закий, прижимаясь спиной к колонне, с широко открытыми глазами медленно, словно тень, проскользнул в коридор, который вёл вниз, к темницам.

Глава 17: Переворот

Глава 17: Переворот

Пустой трон.

Тишина в зале была такой плотной, что я слышал каждый вдох, шелест ткани — посвящённые медленно поднимали головы и смотрели на место, где еще минуту назад стоял их бог. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то бормотал молитвы, не понимая, к кому они обращены, а кто-то просто стоял с пустыми глазами, будто душа покинула тело вместе с Таламором.

Мир изменился. И никто не знал, что будет дальше.

Я стоял в центре зала, меня бил небольшой озноб — остаточный эффект от того, что произошло, когда через меня говорил кто-то другой. Дыхание сбивалось, грудь сжималась, будто я только что пробежал несколько миль без остановки. Тело казалось чужим, словно я одолжил его на время и теперь оно возвращалось ко мне по частям — сначала пальцы, потом руки, потом ноги. Холод разливался от груди к конечностям, оставляя после себя мурашки на коже.

Это был не я. Кто-то вселился в меня, использовал моё тело как перчатку — надел, воспользовался и снял. А потом ушёл, будто меня и не было.

Я выровнял дыхание, пытаясь остановить дрожь, но руки еще плохо слушали и слегка подрагивали.

Стражи замерли у стен, не зная, что делать, и смотрели на Мердана, ждали приказа — их мир тоже перевернулся, только они привыкли к тому, что в хаосе нужно следовать за командиром.

Мердан поднялся с колен и теперь стоял напротив меня, выражение его лица было серьезным и решительным, но я видел, как дрожат его губы. Он смотрел на пустой трон, потом на посвящённых, потом на меня, и в его глазах был вопрос, на который он боялся услышать ответ.

Архивед сидел на ступенях у трона — старик с седой бородой, сломленный, опустошённый. Он смотрел в пустоту, губы шевелились, но непонятно, была ли это молитва или проклятие — может, и то и другое одновременно.

Никто не замечал, что брата Закия в зале нет.

Закий бежал по узким коридорам подземелья, прижимая к груди моток верёвки, серую сутану и маленькую склянку с мутной жидкостью — каменные стены давили с обеих сторон, факелы бросали дрожащие тени, а запах плесени смешивался с запахом крови, въевшимся в камень за долгие годы.

Сейчас или никогда.

Таламор исчез, этот отступник уничтожил бога одним словом, а значит, Мердан предаст веру, стражи присягнут новому хозяину, и здесь для него останется только темница или виселица. Но на севере примут — если принести дар, достойный нового хозяина.

Он остановился у железной решетки, за которой в темноте камеры было слышно тяжелое дыхание — пленница еще жива. Закий подошёл к деревянной бочке у стены, зачерпнул плавающим в ней ковшом воду, добавил несколько капель из склянки и взболтал, наблюдая, как мутная жидкость расходится в воде бледными завитками.

— Пленникам положена вода, — сказал он ровно, протягивая ковш через прутья решетки, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Раз в день.

Меирана поднялась с пола, качнулась — слабость от голода и долгих часов в темноте — подошла к решетке и взяла ковш дрожащими руками. Пила жадно, большими глотками, и холодная вода казалась ей самым вкусным, что она пробовала за последние дни — после долгой жажды даже затхлая вода из бочки кажется нектаром.

Закий смотрел и ждал.

Она допила половину — и вдруг остановилась, широко раскрыв глаза. Голова закружилась, зрение поплыло, ковш выскользнул из ослабевших пальцев и упал на пол с глухим стуком, вода расплескалась тёмным пятном по камню. Меирана попыталась устоять, схватилась за прутья решётки, но ноги подкашивались, тело стало ватным и непослушным.

— Спи, — тихо сказал Закий, наблюдая, как она медленно оседает на пол. — Долгая дорога впереди.

Меирана упала, глаза закрылись, дыхание стало ровным и глубоким — сонное зелье подействовало быстро и чисто, как и обещал тот травник.

Закий достал ключи, открыл решетку со скрипом и вошёл в камеру, где пахло потом, страхом и соломой.

—

Мердан сделал шаг вперед, и посвященные замерли, наблюдая за ним, а стражи выпрямились, готовые выполнить приказ — любой приказ.

Он медленно опустился на колени, приложил руку к сердцу, наклонил голову и попытался коснуться лбом пола — полная покорность перед тем, кого он признал выше себя.

— Прости меня, — сказал он хрипло, и голос дрожал так, как я не слышал раньше. — Я не знал...

Я мягко взял его за плечи, чувствуя под ладонями напряженные мышцы старого воина, и помог подняться.

— Не нужно, — сказал я тихо, глядя ему в глаза. — Ты выполнял свой долг, как понимал его.

Мердан выпрямился, и я увидел, как дрогнула его челюсть — он стиснул зубы, справляясь с тем, что рвалось наружу. Старый воин глубоко вдохнул, как перед боем, и на мгновение отвёл взгляд.

— Я не разбираюсь в богах, — сказал он, снова посмотрев на меня. — Мы никогда не говорили с ними, не видели их лиц. Но мы видели твою доблесть и честь, видели, как ты сражаешься и как защищаешь слабых. Я знаю этих посвящённых... — Он обвёл взглядом зал, где служители Таламора стояли, словно потерявшие пастыря овцы. — Если и служить богу, то такому как ты. Это и была их присяга.

Что-то сжалось в моей груди, горло перехватило, будто кто-то сдавил его невидимой рукой — хотелось бежать, но ноги словно приросли к полу.

Я не бог. Я даже не знаю, кто я на самом деле.

Но я не сказал этого вслух, потому что сейчас этим людям нужна была не правда, а надежда.

За Мерданом один за другим стражи опустились на колени, прикладывая руки к сердцам, и тишину нарушал только звук лат и мечей о каменный пол — металлический звон, отдающийся эхом под сводами. Они видели все: их «бог» склонился перед этим человеком, исчез по его слову, а командир, которому они доверяли больше жизни, присягнул мне. Страх перед посвящёнными рухнул, как карточный домик под порывом ветра.

—

Закий связал Меирану — руки за спиной, ноги вместе, туго, но не жестоко, потому что ему нужно было, чтобы она выжила и прибыла к новому хозяину в хорошем состоянии. Надел на неё серую сутану, накинул капюшон, закрывая лицо, и закинул на плечо — она была лёгкой от постоянного недоедания.

Он вышел из камеры и пошёл по коридору в противоположную сторону от главного выхода, туда, где в стене была скрытая дверь, о которой знали только члены внутреннего круга. Нащупал рычаг, потянул, и каменная плита с тихим скрежетом отъехала в сторону, открывая узкий проход, где царила кромешная темнота — только факел в его руке освещал путь вперёд.

Закий вошел в проход, дверь осталась открыта, и еще некоторое время был виден удаляющийся свет факела и скользящая по стенам коридора тень.

—

Мердан обернулся к стражам, и в его глазах я увидел новую решимость — решимость человека, который наконец понял, на чьей стороне нужно стоять.

— Стражи! — громко скомандовал он, и голос разнёсся по залу, отразившись от каменных стен. — Взять под стражу всех посвящённых!

Воины беспрекословно двинулись к растерянным служителям храма, которые стояли, не понимая, что происходит и куда делся их мир.

— Только не убивай, — тихо сказал я, и Мердан остановился, посмотрел на меня.

По его лицу я видел — что-то изменилось в том, как он меня воспринимал. Тот, кто мог стереть их всех в пыль одним движением руки, просил о милосердии к врагам, к тем, кто хотел заковать его в цепи и принести в жертву.

— Как прикажете, — хрипло сказал он, и в голосе было не просто повиновение, а принятие.

—

Закий пробирался по узкому проходу, где потолок нависал так низко, что приходилось пригибаться — Меирана на плече мешала, сбивала равновесие, но он двигался быстро, потому что времени было мало. Выход из тайного хода вел за северную стену крепости, прямо к конюшням, где никто не заметит исчезновения двух краксов в общей суматохе.

Он вышел наружу и огляделся — вокруг было тихо, все собрались в храме, где творился хаос, и никто не обращал внимания на тёмную фигуру, вышедшую из-за стены.

Закий пошел к конюшням, где сонные краксы переминались с ноги на ногу и фыркали в темноте.

—

Посвященные реагировали по-разному, и я наблюдал за этим, чувствуя странную пустоту внутри.

Брат Гелиан, молодой и горячий, закричал так, что голос сорвался на верхней ноте:

— Это демон! Таламор испытывает нас! Он вернется и покарает неверных!

Он вырвался из рук стражей с неожиданной силой отчаяния, бросился к пустому трону и упал на колени, простирая руки к тому месту, где стоял его бог.

— Таламор! Вернись! Покарай еретиков!

Стражи схватили его, потащили силой, а Гелиан кричал и брыкался, оставляя на камне следы от волочащихся ног.

Другой посвящённый, тоже молодой, кричал с пеной у рта:

— Вы прокляты! Все прокляты! Небо обрушится на ваши головы!

Страж устало ударил его плашмя мечом, и посвящённый затих, но смотрел с такой ненавистью, что казалось, взгляд обжигает.

Большинство стояли неподвижно, словно окаменели.

Брат Вилем, пожилой, с седой бородой до пояса, стоял с пустыми глазами, губы шевелились — молитва — а слезы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки в седой бороде. Когда стражи подошли, он не сопротивлялся, покорно дал связать руки, будто уже не осталось сил даже на сопротивление.

Брат Торен, средних лет, с лицом, изможденным постами и молитвами, упал на колени и беззвучно плакал, только плечи ходили ходуном.

— Все… кончено, — шептал он, раскачиваясь взад-вперед. — Все, чему служил... ложь...

Брат Марис, молодой, с детским еще лицом, смотрел на свои руки, которые дрожали мелкой дрожью — когда страж взял его за плечо, он вздрогнул всем телом, но пошел покорно, не поднимая глаз, будто шел на казнь.

Несколько посвященных обнимали друг друга, плакали навзрыд, не сопротивлялись — их вера рухнула, и они цеплялись друг за друга, как утопающие цепляются за обломки корабля.

Один из них, брат Селим, хитрый, с острыми глазами и тонкими губами, быстро оценил ситуацию и упал на колени передо мной.

— Мы всегда знали! — закричал он, и в голосе было столько фальши, что хотелось отвернуться. — Таламор был ложным богом! Мы ждали истинного!

Он протянул руки, сложенные в мольбе.

— Прими нашу присягу!

Мердан с презрением оттолкнул его ногой.

— Заткнись, змея, — сказал он холодно. — В темницу.

— Но я... — попытался Селим, хватаясь за край плаща Мердана.

Страж схватил его за воротник и поволок прочь, а Селим всё ещё что-то кричал, пока его не вытолкали из зала.

Архивед все еще сидел на ступенях, смотрел в пустоту, губы шевелились — стражи подошли к нему осторожно, словно к опасному зверю.

— Первосвященник, пойдемте, — сказал один, протягивая руку.

Архивед не смотрел на них, продолжал смотреть на пустой трон, и в его взгляде было что-то такое, от чего по спине пробежали мурашки.

— Вы не понимаете, что сделали, — сказал он тихо, но так внятно, что я расслышал каждое слово.

— Вставайте, — повторил страж, уже жёстче.

Архивед медленно встал, с трудом — старость брала свое — но не сопротивлялся, только смотрел куда-то внутрь себя. Когда его повели мимо меня, он остановился и посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я увидел не ненависть, а что-то другое — знание? Страх? Жалость?

— Ты думаешь, это конец? — Он медленно покачал головой. — Это только начало.

Стражи увели его, и я смотрел им вслед, чувствуя, как холод снова разливается по груди.

—

Закий выбрал двух краксов — сильных, быстрых, с широкими спинами и крепкими ногами — оседлал обоих быстрыми, привычными движениями, потом пошёл в деревушку у стен крепости и постучался в первую попавшуюся хижину.

Жители испуганно открыли дверь, и в желтом свете очага были видны их широко раскрытые глаза — они узнали сутану посвященного.

— Провизии на пять дней, — сказал Закий властно, не давая им опомниться. — Для двоих. Быстро.

Жители молча заметались по хижине, собирая еду — хлеб, сушеное мясо, фляги с водой — и передали ему мешок, набитый до отказа.

Закий вернулся к краксам, привязал мешок к седлу, посадил спящую Меирану на первого кракса и привязал к седлу, чтобы не упала — капюшон закрывал её лицо, и никто не заметил, что это был не посвященный, а пленница.

Он сел на второго кракса, взял поводья обоих, оглянулся на крепость в последний раз — белые стены, золотые купола, место, где он провел половину жизни — потом повернулся на север и тронулся рысью.

—

Я смотрел на уводимых посвященных — кто-то плакал, кто-то кричал проклятия, кто-то шёл молча, опустив голову — и пытался собраться с мыслями.

Не думать о том, что произошло. Не прикасаться к силе. Найти Меирану, убедиться, что она в порядке. Разобраться, как вернуться домой. Всё остальное — потом.

Руки все еще дрожали, холодный пот стекал по спине под одеждой, дыхание никак не могло успокоиться — я сжал кулаки сильнее, до боли, пытаясь унять дрожь, но она не уходила.

Мердан подошел ко мне, и я почувствовал на себе его взгляд.

— Ты в порядке? — спросил он тихо.

Я кивнул, не доверяя голосу.

— Да, — солгал я, все-таки заставив себя произнести слова. — Мне нужно найти Меирану.

— Пошли, — сказал Мердан, и мы двинулись к выходу.

Мы шли по коридорам вниз — каменные ступени под ногами, факелы на стенах бросали дрожащие тени — и запах сырости, крови и страха становился сильнее с каждым шагом, въедался в ноздри, оседал на языке горьким привкусом.

Я молчал, Мердан тоже — каждый думал о своем, и только эхо наших шагов отдавалось под сводами.

Меирана. Сейчас увижу ее, убежусь, что она в порядке, что с ней ничего не случилось за эти дни. Потом разберусь с остальным.

Мы спустились в подземелье, где воздух был совсем другим — тяжёлым, спертым, пропитанным отчаянием.

У входа нас встретили стражи — оба ударили кулаками себя в грудь в знак приветствия командиру, едва увидев нас:

— Командир...

— Где пленница? — коротко спросил Мердан, и я почувствовал, как сжалось сердце. — Меирана из степных племён.

Страж побледнел, переглянулся с другим, и я уже знал, что услышу что-то плохое.

— Командир... Брат Закий увез ее. Через тайный ход.

Я замер, и время словно остановилось — сердце пропустило удар, в ушах зазвенело.

— Когда?! — резко спросил я, и голос прозвучал чужим, хриплым.

— Факел на треть прогорел, — сказал страж, и слова падали как камни. — Может, больше. Мы не сразу заметили...

Холод ударил в грудь, разлился по телу — первобытный страх за Меирану.

— Покажите камеру, — сказал Мердан, и стражи повели нас по коридору.

Железная решетка. Дверь открыта настежь. Внутри пусто, только соломенная подстилка на полу и запах немытого тела.

На полу валялся деревянный ковш, вода разлита тёмным пятном, рядом обрывок верёвки — всё это говорило об одном: кто-то был здесь недавно.

В стене зияла открытая скрытая дверь, за которой была чёрная дыра прохода.

Мердан нагнулся, взял ковш, понюхал и поморщился.

— Сонное зелье, — сказал он.

— Он прошел через тайный ход к конюшням, — сказал страж, показывая на проход. — Пропало два кракса.

Я развернулся к выходу, уже готовый бежать к конюшням, догонять, спасать, но Мердан шагнул вперед, загораживая проход. Смиренно опустил голову.

— Прошу выслушать меня, повелитель.

— Просто Люк, — отрезал я. — Никаких повелителей. Отойди. Я догоню их по следам и верну Меирану.

Мердан помедлил. Было видно, как он борется с собой — называть того, кого считает богом, просто по имени казалось ему немыслимым. Но он справился.

— Люк, — произнес он с усилием, — по каким следам?

Я посмотрел на него, не понимая вопроса.

— Закий не дурак, — продолжил Мердан, глядя мне в глаза. — Он член внутреннего круга, знает степь лучше нас обоих — каждую тропу, каждый источник воды. Поедет на север, потом свернёт — восток, запад, неважно куда. Или оставит ложный след. Ты будешь скакать по кругу, пока он спокойно довезет ее туда, куда нужно.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони — каждая клетка тела кричала одно: беги, догоняй, спасай, не стой здесь, не теряй времени. Но Мердан был прав, и я это знал.

— Но у нас есть тот, кто знает, — сказал Мердан твердо, и в голосе появилась уверенность. — Архивед. Внутренний круг. Он знает планы Закия, знает, куда тот везет пленницу. Мы выбьем это из него, узнаем точное место, и тогда поедем — не вслепую, а прямой дорогой.

Пауза, во время которой я боролся сам с собой.

Я медленно разжал пальцы, чувствуя, как ногти оставили глубокие следы на ладонях.

— Сколько времени? — спросил я, и голос дрожал.

— Треть факела на допрос, — сказал Мердан, не отводя взгляда. — Еще треть на подготовку. Потом скачем всю ночь без остановок. Закий везет связанную пленницу — он не может двигаться быстро. Мы можем. Час форы ничего не значит, если знаешь, куда ехать.

Я кивнул медленно, и каждая секунда давалась с болью, будто я отрывал от себя по куску.

— Сорок минут, — сказал я тихо. — Ни секундой больше.

Архиведа привели в тронный зал — связанного, но невредимого. Стражи поставили его перед нами, и старик смотрел с холодной ненавистью, в которой не было ни страха, ни раскаяния.

— Зачем Закий увез Меирану? — коротко спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Зачем она ему?

Архивед молчал, сжал тонкие губы в нитку, отвел взгляд — классическая поза упрямца, решившего не говорить.

— Говори, — холодно сказал Мердан, делая шаг вперед. — Или пожалеешь.

— Что ты мне сделаешь, Мердан? — усмехнулся Архивед, и в усмешке была такая уверенность, что захотелось стереть её с лица. — Убьешь? Твой новый хозяин запретил.

Я шагнул вперёд, и Архивед дёрнулся, несмотря на всю свою показную храбрость.

— Я запретил убивать, — сказал я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Но не мучить. Ты удивишься, сколько я знаю способов, до которых вы здесь пока не додумались.

И почувствовал, как губы сами растягиваются в недоброй улыбке.

Архивед отшатнулся. В его глазах мелькнуло то, чего я добивался — не гнев, не презрение. Страх.

— Закий умен! — сорвался он, и слова полились потоком. — Знает, что здесь ему конец, что Мердан не простит предательства. Повезет девчонку как дар — ценную заложницу и информацию о твоей силе. Купит себе место у нового хозяина.

— Место? — переспросил я, чувствуя, как холод расползается по спине. — У кого?

Архивед помолчал, и я увидел, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на злорадство.

— Ты думал, Таламор единственный? — сказал он холодно, почти наслаждаясь моментом.

Глава 18: Тайна внутреннего круга

Глава 18: Тайна внутреннего круга

Мы с Мерданом переглянулись.

— Что ты имеешь в виду? — голос Мердана стал жёстче.

— Тайна внутреннего круга, — сказал Архивед, и теперь он откровенно наслаждался нашим замешательством, словно это была единственная власть, которая у него осталась. — Их четверо. Таламор — и ещё трое. Ты уничтожил одного. Остальные узнают. И придут.

Что-то внутри меня упало, будто земля ушла из-под ног. Значит, это не конец. Это только начало.

— Куда Закий везёт Меирану? — резко спросил я, не давая себе думать об остальных «богах». — К кому?

Архивед молчал, растягивая паузу, пробуя на вкус свою маленькую победу над нами. Потом медленно произнёс:

— К ближайшему. Талдарину. Владыка Медных Врат.

— Где он? — рука Мердана легла на рукоять меча.

Взгляд Архиведа метнулся к этой руке, и он торопливо ответил:

— Зелёный Град. Пять дней пути на восток, через степь.

Его губы растянулись в злорадной усмешке, обнажая жёлтые зубы.

— У Закия фора. Не успеешь.

Я молчал, пытаясь переварить услышанное. Ещё трое. Возможно, мне придётся иметь дело сразу с тремя. Странно, но это не пугало — скорее вводило в растерянность. Я не понимал, как мог бы сам противостоять одному Таламору без помощи того, кто вселился в меня. Кто-то очень могущественный, кто напугал Таламора до дрожи, и мне очень не хотелось снова делиться с ним своим телом даже ради победы. Ведь я могу потом его не получить обратно. А эта сила — природу которой я не понимаю, которая выпивает меня без остатка, после которой я валяюсь в беспамятстве под откатом...

Но Меирану нужно вытаскивать. А это значит, что мне придётся столкнуться как минимум с одним из этих божков. Что я смогу ему противопоставить?

Я посмотрел в бегающие глаза Архиведа.

— Кто остальные трое и где они?

— Мы не знаем, — он пожал плечами с деланным равнодушием. — Где именно — знал только Таламор. Мы, служители, знали лишь о ближайшем.

Он смотрел на меня, потом на Мердана, снова на меня. Кадык дёрнулся.

— Велмораи, — выдавил он наконец.

— Что?

— Так они себя называют. Велмораи. — Голос упал до шёпота, словно само слово могло обжечь ему язык. — Это древнее слово. Священное. Нам запрещено произносить его вслух.

— Теперь разрешено. Продолжай.

Архивед облизнул пересохшие губы.

— Как я говорил, их четверо. Было четверо. Таламор — один из них, младший. Самый молодой. Самый... — он запнулся, подбирая слово, — слабый.

— Слабый, — повторил я, и собственный голос показался мне чужим.

— По сравнению с остальными. Он говорил об этом однажды, давно. Сказал, что велмораи делят мир между собой. Каждому — своя земля, своя паства. И никто не лезет к другому.

— Дальше.

— Талдарин. Владыка Медных Врат. Пять дней на восток. — Архивед помолчал, и что-то похожее на страх мелькнуло в его глазах. — Говорят, его город не горит, хотя должен. Медные стены. Жидкий огонь в реках вместо воды. Говорят, он сжигает людей взглядом.

— Говорят, — повторил я. — А ты видел?

— Никто не видел, — огрызнулся Архивед. — Никто из нас. Мы служим своему господину. Чужих велмораев не видим.

Я решил сменить направление.

— Как мне вернуться в свой мир?

Архивед удивлённо поднял брови, а потом засмеялся — неприятно, с присвистом.

— В свой мир? Только боги ходят между мирами. У простых людей нет такой силы.

— У Таламора был способ. Должен быть.

Мердан жёстко сжал плечо Архиведа, и старик поморщился от боли, втянув голову в плечи.

— Что Таламор хранил в крепости? — спросил Мердан, наклоняясь ближе.

Архивед молчал, и видно было, как он борется с собой — каждое слово приходилось вытаскивать из него, словно клещами.

— В тронном зале... за драпировкой, в нише... Он что-то берёг там. Никому не позволял приближаться, даже мне. Только он сам знал, что там.

Мы с Мерданом переглянулись, и я был уверен, что мы думали об одном и том же.

— Уведите его, — сказал я стражам.

Они увели Архиведа, а я смотрел им вслед, чувствуя, как мысли роятся в голове, словно пчёлы в потревоженном улье.

— Мне нужно осмотреть то, что за драпировкой, — сказал я Мердану. — Может быть, это поможет в погоне. Или это способ вернуться домой.

Мы пошли к нише за троном. Двое стражей двинулись следом, но Мердан жестом остановил их у входа в зал.

Я остановился перед стеной и не сразу понял, где искать. Камень как камень — тот же белый мрамор, те же резные узоры, что и по всему тронному залу. Потом присмотрелся внимательнее.

Ткань. Тяжёлая, тёмная, но подобранная так искусно под цвет и рисунок стены, что с расстояния казалась частью камня. Узоры на ней повторяли резьбу — завитки, линии, геометрические фигуры. Кто-то очень постарался, чтобы это место не бросалось в глаза.

— Хитро, — пробормотал Мердан. — Я бывал в этом зале сотни раз. Никогда не замечал.

Я протянул руку к ткани. Холод коснулся пальцев раньше, чем я дотронулся до материи — будто она была пропитана льдом изнутри. Сердце забилось быстрее.

За этой драпировкой скрывалось что-то важное. Что-то, что Таламор прятал даже от своих ближайших служителей.

Я сжал край ткани и потянул.

Глава 19: Чужой мир - новый дом

Глава 19: Чужой мир - новый дом

Выходя из палаты, Алексей уже планировал выписку и прикидывал, где в своей квартире разместит Ишу, но тут же столкнулся с неожиданной и до смешного банальной проблемой: одежда. Девушка поступила в больницу полностью обнажённой, а больничная пижама — не вариант. Везти её домой в таком виде выглядело бы как минимум странно.

Алексей подошёл к посту медсестёр и, немного замявшись, тихо сказал:

— Девочки, у меня к вам просьба. Помогите подобрать для Иши одежду. Обычную — джинсы, свитер, нижнее бельё... Я, как вы понимаете, в этом не очень.

Одна из сестёр понимающе улыбнулась.

— Не волнуйтесь, доктор. У нас есть каталоги, мы подберём. Всё привезут уже сегодня.

— Я всё оплачу, — сказал Алексей.

Он облегчённо выдохнул и вернулся в ординаторскую оформлять документы на выписку. Формально всё было в порядке — просто странный эпизод, который можно замаскировать под стрессовую амнезию. Алексей договорился с Константином, что берёт её под временное попечительство.

Время близилось к полудню. Алексей зашёл в ординаторскую, достал из внутреннего кармана халата распечатку с анализами Иши и переложил в портфель — так надёжнее. Щёлкнул замком. Снял халат, повесил в шкафчик.

Сдав смену и передав дела, вернулся в палату.

Медсёстры уже успели переодеть Ишу, и когда он вошёл, девушка стояла у окна спиной к двери — впервые не в больничной пижаме, а в обычной, повседневной одежде. Джинсы плотно облегали стройные ноги, свитер крупной вязки выглядел тёплым и уютным, а на ногах белели кроссовки на толстой подошве.

Она повернулась, неловко одёргивая свитер. Было заметно, что такая одежда ей непривычна, словно она надела её впервые в жизни. Алексей на миг остановился, будто увидел её заново.

Волосы аккуратно уложены, короткое каре подчёркивало линию шеи и тонкий овал лица. Спереди пряди спадали чуть длиннее, обрамляя узкий подбородок. Большие, почти чёрные глаза смотрели прямо на него. Губы — пухлые, чётко очерченные, с мягким изгибом, будто в них всё ещё жила тень улыбки. Руки с тонкими запястьями и длинными пальцами. Ей было не больше двадцати.

Даже в обычной одежде она выглядела утончённой и лёгкой, и каждый её жест был одновременно осторожным и естественным. Алексей понял, что смотрит на неё уже не просто как врач. Что-то в её хрупкости притягивало, и он поспешно отвёл взгляд.

— Она странная, эта одежда... — тихо сказала Иша, опустив глаза и рассматривая свои ноги в кроссовках. — Сковывать. Жать. Но тёплая...

Алексей мягко улыбнулся.

— Ты привыкнешь.

Он достал из пакета тёплый пуховик и протянул ей. Иша взяла его осторожно, внимательно рассматривая каждый шов, каждую складку. Алексей помог ей надеть, аккуратно направил руки в рукава.

— У нас тут зима, — тихо сказал он. — Холодно.

Иша молча кивнула, продолжая изучать ткань кончиками пальцев.

Затем Алексей протянул ей шапку — пышную, белую, как свежевыпавший снег. Иша взяла её осторожно, провела пальцами по меху и прижала к щеке. Закрыла глаза. Несколько секунд просто стояла, поглаживая мягкий мех, почти как ребёнок с любимой игрушкой.

— Она... как живое, — прошептала Иша.

Алексей улыбнулся, осторожно взял шапку из её рук.

— На мороз — самое то, — сказал он и аккуратно надел ей на голову.

Иша замерла. Только глаза метнулись из стороны в сторону, будто пытались понять, что с ней происходит. В этом молчании читалось: она не вспоминает — она проживает всё впервые.

— Теперь я покажу тебе, как мы живём. Увидишь ещё больше удивительного, — сказал Алексей.

— Больше? — прошептала она, и в голосе смешались любопытство и беспокойство.

— Пойдём. Пора домой, — он взял её за руку. — В этом мире много непривычного, но ты увидишь, как он устроен. Я тебе всё расскажу.

Иша кивнула. В её глазах больше не было страха — только любопытство.

⁂

Они шагнули за стеклянные двери, и город обрушился на них.

Машины проносились по улице сплошным потоком, гудели сирены где-то вдалеке, люди сновали по тротуарам, не обращая друг на друга внимания. Светофоры мигали красным и зелёным, вдоль обочин лежал грязноватый снег, а морозный воздух пах дымом и свежим хлебом из ближайшей пекарни.

Иша остановилась как вкопанная и втянула носом воздух.

— Как... много всего... — прошептала она.

Она медленно крутила головой, пытаясь охватить взглядом всё сразу. В её глазах читался неподдельный, осторожный восторг.

— Это... всё здесь? Всегда?

Алексей обернулся:

— Что именно?

Она указала рукой в небо:

— Голубое. Такое высокое. И одна звезда.

Он поднял голову. На небе была плотная облачность, и лишь в редких промежутках, словно сквозь прорехи в ткани, просвечивало голубое небо и прорывался солнечный свет.

— Сегодня пасмурно.

Мимо пробежал пёс, остановился и посмотрел на неё. Иша слегка напряглась, но не испугалась — скорее замерла в ожидании.

— Это что? — тихо спросила она.

— Собака. Домашнее животное, — ответил Алексей.

Пёс обнюхал её ноги и побежал дальше. Иша обернулась к Алексею с удивлённой улыбкой.

— Он быть... добрый.

Странно, подумал Алексей. Если полная амнезия, то почему не осталось даже базового узнавания? Собаку не узнаёт, небо как будто видит впервые... Будто она действительно из другого мира. Он мысленно покачал головой — слишком много фантастики для одного врача.

Алексей поднял руку и поймал такси. Машина плавно остановилась у обочины, он открыл дверь, но Иша не вошла. Вместо этого она обошла автомобиль кругом, изучая его со всех сторон. Она не просто трогала — сначала ладонью проверила температуру капота, потом костяшками постучала по металлу, прислушиваясь к звуку. Провела пальцем по стеклу, словно изучала текстуру этого мира.

— Здесь вход? — спросила она наконец.

— Да, садись.

Она устроилась на сиденье, аккуратно подтянув ноги. Машина тронулась — Иша тихо вскрикнула от неожиданности, схватилась за дверную ручку и уставилась в окно широко раскрытыми глазами.

— Там всё двигаться. Как?

— Просто транспорт. Это город. Всё движется.

Она замолчала, разглядывая город за стеклом, но то и дело тыкала пальцем в окно — то в рекламный щит, то в велосипедиста, обгоняющего их в пробке.

— Это... живой? — спросила она, глядя на манекен в витрине магазина.

— Нет, просто кукла. Для одежды.

— Ты правда не помнишь ничего? — спросил Алексей мягко.

Она не ответила. Глядела на город, будто боялась моргнуть и упустить хоть что-то.

— Это всё... твой мир? — тихо спросила она наконец.

— Наш. Пока ты здесь — он и твой.

Она кивнула, будто запоминая эти слова.

⁂

Они подъехали к его дому. Алексей расплатился и вышел первым. Иша всё ещё сидела в машине, глядя на фасад высотки сквозь стекло.

— Здесь ты жить?

— Да. Теперь, возможно, и ты тоже. Временно.

Они вошли в подъезд. Просторный холл встретил их тёплым светом и запахом чистоты. Иша оглядывалась медленно, провела пальцами по стене, ощупывая гладкую поверхность.

Алексей нажал кнопку лифта. Через пару секунд двери раскрылись с мягким шипением. Иша увидела зеркальную стену внутри — и замерла.

— Это... вход? — едва слышно спросила она.

— Это лифт. Он поднимет нас наверх, — объяснил Алексей. — У нас двадцатый этаж.

Он вошёл первым. Иша осторожно шагнула внутрь, не отрывая взгляда от своего отражения. Провела ладонью по щеке — проверяла, совпадают ли движения в зеркале с её собственными.

Двери закрылись — она схватилась за стену.

— Всё нормально. Сейчас поедем.

Лифт мягко тронулся, и Иша почувствовала, как пол слегка надавил на ступни.

— Он двигаться... но мы стоять. Это... не должно, — потрясённо прошептала она.

Когда двери открылись, она резко обернулась — за ними был уже другой коридор, совсем не похожий на тот, что внизу.

— Мы... перенеслись?

— Просто поднялись выше, — усмехнулся Алексей. — У нас тут так устроено.

⁂

Он провёл её до двери квартиры, вставил ключ и повернул. Мягкий свет залил прихожую.

Иша застыла на пороге. Медленно сделала шаг вперёд, коснулась стены, нашла выключатель и осторожно тронула его. Щёлк. Свет погас. Ещё раз — снова включился.

— Это... воля? — спросила она. — Ты мочь звать свет?

— Да. Мы все можем. Это просто кнопка.

Она улыбнулась, но глаза оставались серьёзными, изучающими.

— Здесь можешь снять куртку, — сказал Алексей.

Он помог ей расстегнуть молнию, повесил пуховик на крючок, снял с неё шапку. Достал из шкафа мягкие домашние тапочки.

— Попробуй. Удобнее, чем кроссовки.

Иша опустилась на корточки — привычным, быстрым движением, будто так делала всю жизнь — и надела тапочки.

— Это тоже одежда?

— Это чтобы дома было тепло, — кивнул Алексей. — Здесь всё, чтобы тебе было хорошо.

Он провёл её в гостиную. Просторная комната с высокими потолками и светлыми стенами. Но главное — панорамное окно во всю стену с видом на вечерний город.

Иша остановилась на полушаге. Потом медленно подошла к окну и замерла. Ладони легли на холодное стекло, губы приоткрылись.

Город раскинулся под ней, словно живая река света — тысячи окон, огни машин, неоновые вывески. Целая вселенная жизни, пульсирующая в темноте. Её дыхание участилось, зрачки расширились. В этом взгляде было не просто удивление — это был восторг человека, впервые увидевшего чудо.

— Как... как много, — прошептала она. — Сколько... сколько жизни.

Алексей наблюдал за ней и невольно усмехнулся. Рядом с её восторгом его собственная жизнь казалась тусклой и механической. Кто из них ненормальный — она, забывшая прошлое, или он, разучившийся удивляться?

— Иша, — позвал он тихо. — Пойдём, покажу тебе комнату.

Она не сразу оторвалась от окна. Лишь спустя долгую минуту медленно повернулась и пошла за ним, то и дело оборачиваясь к городу за стеклом.

Комната была светлая и простая — кровать с мягким покрывалом, тумбочки, встроенный шкаф, письменный стол у окна.

— Это твоя, — сказал он. — Надеюсь, подойдёт.

Иша кивнула, оглядывая пространство так, будто запоминала каждую деталь.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Ты дома.

⁂

Алексей достал телефон.

— Юль, привет... Мне срочно нужна твоя помощь.

— Ого. Брат, ты жив? Обычно ты звонишь, когда умираешь или когда сломалась посудомойка, — голос сестры был с лёгкой издёвкой, но тёплый.

— Тут ситуация. У меня сейчас живёт девушка. У неё нет вообще ничего.

Молчание. Потом:

— ...Ты что, женился?

— Юля. Просто помоги, ладно? Ей нужно всё. Полотенце, зубная щётка, халат, нижнее бельё... Фотки стикеров с одежды я тебе в мессенджер скинул, там есть её размеры.

— Подожди. Ты серьёзно? У тебя дома девушка, и ты просишь меня купить ей трусы?

— Юль...

— Ладно. Еду. Если это не розыгрыш — ты мне потом всё расскажешь. И я хочу её видеть.

Через час Юля уже стояла на пороге с двумя пакетами и ехидной улыбкой.

— Так. Где ты её прячешь, эту Золушку?

— В гостиной. Она смотрит на город.

Когда они вошли, Иша обернулась. Глаза — тёмные, сияющие в свете вечерних огней за окном. Юля на секунду замерла, потом шагнула ближе:

— Привет. Я Юля. Сестра вот этого растерянного мужчины. Ты, наверное, Иша?

— Да... — кивнула та смущённо.

— Хорошенькая. Даже слишком, — пробормотала Юля и многозначительно взглянула на брата.

Она поставила пакеты и направилась на кухню. Распахнула холодильник — и ахнула:

— Алекс! У тебя тут мышь в холодильнике повесилась!

Покачала головой, заглядывая на полки и бормоча себе под нос:

— Просроченный йогурт, кетчуп и одиночество... Набор холостяка.

— Марш немедленно за едой!

— Всё, иду, иду...

Он накинул куртку и поспешил в небольшой ресторанчик на первом этаже соседнего дома. Там всегда было людно по вечерам, и повара держали готовые блюда на вынос — как раз для таких случаев, когда нужно быстро накормить неожиданных гостей. Через полчаса он вернулся с пакетами, из которых пахло жареной курицей и овощами.

⁂

Когда Алексей вошёл в квартиру, в ней звучал женский смех. Он замер в прихожей, вслушиваясь, и невольно улыбнулся. Давно в его квартире не было такой оживлённой атмосферы.

Алексей поставил пакеты с едой на тумбочку в прихожей и открыл портфель — хотел убрать кошелёк. Машинально скользнул взглядом по бумагам внутри. Нахмурился. Перебрал папки, блокнот, ручки.

Распечатки с анализами Иши не было.

Он точно помнил, что клал её сюда. В ординаторской, перед выпиской. Щёлкнул замком, проверил. Или нет? Последние дни слились в сплошной поток — больница, Иша, документы, разговоры с Константином...

Может, выронил где-то? Или оставил в шкафчике?

Из гостиной донёсся смех — Юля что-то рассказывала, Иша тихо хихикала в ответ.

Потом разберётся. Сейчас не до этого.

Он прошёл в гостиную — и остановился.

Иша и Юля сидели на полу у журнального столика, на фоне вечернего города за окном. Между ними лежали разноцветные упаковки разных женских мелочей. Они раскрывали их, рассматривали, хихикали, как лучшие подруги, знакомые много лет.

— Эй, я тут еду принёс, — сказал Алексей.

— Ставь на кухне, мы сейчас придём, — отозвалась Юля, не отрываясь от очередной упаковки.

— Вижу, ты освежилась, — обратился он к Ише, заметив её влажные волосы.

Иша кивнула:

— Да. Юля показать, как всё работать. Это странно. Тёплая вода, и она течь, когда хотеть. И сверху. Как дождь. Но не с неба. — Она помолчала, подбирая слова. — Приятно.

— Я не знать, что можно так просто... — добавила она тихо.

На кухне Алексей показал на шкаф с посудой:

— Выбирай любую чашку.

Иша долго рассматривала полки — белые чашки, цветные, с надписями и рисунками. Наконец взяла синюю с золотой каймой, повертела в руках, прижала ладони к керамике, словно проверяя её на ощупь.

— Эта.

Она подержала чашку несколько мгновений двумя руками, а затем бережно поставила на стол.

Алексей расставил посуду и налил в бокалы вино. Протянул один Ише. Она взяла его осторожно, понюхала — и нахмурилась. Сделала маленький глоток и замерла.

Глаза расширились, она едва заметно качнулась.

— Оно кружиться. В голова как будто ветер.

Юля усмехнулась:

— Осторожно. Это вино не любит тех, кто впервые с ним знакомится.

Иша посмотрела на неё серьёзно:

— Я быть осторожно.

Взяв первый кусок хлеба, Иша поднесла его ко рту, затем остановилась и подняла глаза на Алексея:

— Спасибо.

— За что? — удивилась Юля.

— За еда.

Каждое блюдо она сначала нюхала — не из недоверия, а из любопытства, как ребёнок, изучающий мир. Спросила тихо:

— Из чего картофель?

— Из земли растёт.

— Земля здесь хорошая, — серьёзно кивнула она.

Юля вопросительно посмотрела сначала на Ишу, затем на Алексея. Тот сделал вид, будто ничего особенного не произошло.

Так они и сидели: между блюдами, бокалами, смехом. Иша держала вилку непривычно, вертела нож, разглядывая блики света на лезвии. Картошка показалась ей удивительно мягкой — она долго жевала каждый кусочек, прислушиваясь к вкусу. Больше всего её заинтересовал сыр: сначала понюхала каждый ломтик, потом долго держала на языке, изучая.

Юля что-то рассказывала, Алексей подшучивал, но Иша всё больше смотрела куда-то внутрь себя. Внутри неё происходило открытие мира — ложка за ложкой, вкус за вкусом.

Потом они разошлись по комнатам. Юля без возражений заняла комнату брата, сказав, что мужчинам диван полезен для спины. Алексей только фыркнул.

⁂

Он не спал. Лежал с открытыми глазами, глядя в потолок и вспоминая, как она смотрела на город из окна. «Как много...» Её слова возвращались снова и снова, как эхо.

Под утро он услышал лёгкий звук — мягкие шаги по паркету. Встал.

Иша стояла у панорамного окна в темноте, укутанная в плед. Маленькая фигурка на фоне ночного города.

— Что случилось?

— Я бояться.

— Чего?

— Что всё исчезнуть. Утром.

Он подошёл ближе. Она повернулась, и в её глазах блестели отражения далёких огней.

— В мой мир еда... трудная. Нужно работать много дней для один хлеб. А здесь... — она взглянула на кухню, где на столе ещё стояли тарелки с остатками ужина, — здесь как волшебство. Столько вкусы, и так легко получить. Я бояться, что просыпаться — и снова быть только серый хлеб и вода.

— Это не исчезнет. Верь мне, — тихо сказал Алексей.

Она кивнула, но неуверенно.

Он вернулся на диван. Она ещё долго стояла у окна — маленькая фигурка в белом пледе на фоне мерцающего города, который никак не мог заснуть.

⁂

Патрульная машина свернула к обочине, где уже стояли оперативники. Мигалки были выключены. Неподалёку виднелось здание продуктовой лавки с выбитым стеклом, разбросанным товаром на кафельном полу и перевёрнутой кассой.

Задержанный сидел на скамье у машины. Руки за спиной — в наручниках. Спокойный. Чересчур спокойный.

Когда следователь Тарасов подошёл ближе, парень поднял голову. Ледяной взгляд скользнул по лицам приехавших, словно он искал кого-то конкретного и не находил. Ему было около двадцати пяти, худощавый, с короткой стрижкой. Одежда на несколько размеров больше висела на нём, как на вешалке.

— Он сдался? — уточнил Тарасов.

— Не просто сдался, — ответил один из оперативников. — Он ждал. Сел на крыльцо и сказал женщине-продавцу: «Ждать полиция. Я убивать много. Арестовать меня». Рук не распускал, не огрызался.

— Что взял?

— Чипсы, бутылку воды и нож. Нож остался на месте, ни крови, ни следов. Потом сел и стал ждать.

— И всё?

— И всё.

Тарасов достал блокнот. Парень смотрел на него, и в этом взгляде не было ни покорности, ни страха. Он присматривался — оценивал, как охотник оценивает местность.

— Имя?

— Нет имя.

— Гражданство?

— Не знать.

— Откуда ты?

— Там, где быть она. Вы брать её. Где держать?

Тарасов переглянулся с психологом.

— Кто она?

Парень выдержал паузу, чуть прищурился, потом выдохнул:

— Девушка. Вы брать её. Я искать. Где она быть?

— Ты кого-то убил?

— Да. Убивать люди.

— Где?

— Там, где машина. Много свет. Люди с оружие. Они мешать — я убрать. Где девушка?

Он описывал произошедшее механически, без эмоций: как шёл по снегу, как один из полицейских подошёл к нему, как он «сломать шея», потом «оторвать рука у другой», как «сломать железо машина, чтобы блокировать выход», как разорвал руками грудную клетку. Между фразами постоянно возвращался к одному: «Где девушка? Когда видеть её?»

Тарасов слушал, рассматривая задержанного. Худые руки, впалая грудь под мешковатой курткой. Тело, которое физически не способно сделать то, что он описывает.

— Он всё правильно рассказывает, — сказал психолог, выйдя из машины через десять минут. — Но не как очевидец. Он говорит так, будто делал это сам. Только он не мог.

— Почему?

— Следы захвата трёхпалые. Огромные. А он худой как щепка. Физически неспособен.

— Но он верит, что это он.

— Может, был рядом. В таком случае — свидетель.

Позже задержанного посадили в автомобиль и увезли в изолятор. Он не пытался сбежать, охотно шёл туда, куда его вели. На вопросы больше не отвечал. Только раз повторил:

— Когда меня везти к она?

В камере он сел на пол, скрестил ноги и закрыл глаза.

Дежурный на посту поёжился. На мониторе заключённый казался абсолютно неподвижным — ни вздоха, ни движения. Словно он чего-то ждал.

⁂

— Признание есть. Говорит, что убивал, — устало проговорил один из оперативников, бросая папку на стол. — Только теперь хрен поймёшь, что с ним делать.

— Мы чего-то не понимаем, — ответил Тарасов. — Или ещё не узнали.

— Где криминалист?

— Я здесь, — Татьяна вошла в кабинет с планшетом и сразу выложила фотографии на стол. — Сравнила рассказ с изображениями тел. Почти полное совпадение по расположению, вплоть до мелочей. Значит, был там, видел или...

— Или он действительно это сделал? — хмуро предположил старший следователь.

Татьяна покачала головой.

— Нет, не мог.

— Трёхпалые следы, сверхсила — мы помним, — отрезал Тарасов. — Свидетель, значит.

— Он кого-то ищет, — добавил оперативник. — «Где мы её держим», «когда её увижу»...

— Вот ещё, — подключился другой. — Той же ночью, в том же районе — другое ДТП. Девушку сбили. Доставили в больницу без документов.

Тарасов поднял взгляд.

— Он ищет девушку. Говорит, что её полиция забрала. А теперь сам сдаётся — чтобы попасть туда же.

— Это совпадает по времени?

— Почти. Девушку сбили вечером, а через несколько часов, под утро — резня. Теперь этот появляется, сдаётся. Зачем? Чтобы попасть туда, куда, как он думает, забрали её. И если он свидетель...

— Ладно, — отрезал Тарасов и поднялся. — Едем в больницу. Если кто-то готов убить пятерых полицейских ради этой девушки, у нас очень мало времени.

Глава 20: Дети надежды

Глава 20: Дети надежды

Лира сидела в углу хижины старейшины Корвана, ее руки были сжаты в кулачки, глаза были красные и опухшие — она плакала всю дорогу до деревушки, и слёзы всё ещё текли тонкими дорожками по щекам, оставляя грязные следы.

Хижина была тесной и душной, воздух тяжёлый от дыма очага и запаха сушёных трав, развешанных под потолком. У стены тлел очаг, бросая неровный оранжевый свет на лица. За столом сидел Корван — старик с седой бородой до пояса и умными, усталыми глазами.

— Расскажи ещё раз, — сказал он мягко, наклоняясь вперёд. — Не спеши, девочка.

Лира сглотнула, комок в горле болезненно прокатился вниз. Начала говорить медленно, с запинками, словно каждое слово давалось с трудом.

Как они с отцом ехали в повозке по пыльной дороге. Как напали бандиты. Как отец был убит на её глазах — ножом полоснули по горлу, и он упал, хватая ртом воздух, заливаясь собственной кровью.

И как появился Люк.

— Он был... не как все, — сказала она, подбирая слова. — Худой. В одежде обычного крестьянина, только вышивка на вороте. Но когда дрался...

Она замолчала, вспоминая.

— Он подъехал на краксе. Один. А их было семеро. Они смеялись, кричали ему, чтобы проезжал мимо. А он достал меч и поехал прямо на них.

Корван поднял руку, останавливая её.

— Подожди. Один против семерых? Верхом?

— Да, — Лира кивнула. — Кракс двигался так, будто сам знал, что делать. Поворачивался, уходил от ударов. А Люк бил мечом — быстро, точно. Не лезвием, а так боком. Они падали один за другим, а он даже не слезал с седла.

Велар у стены шевельнулся.

— Не лезвием? Он не убивал их?

— Нет. Бил по рукам, по плечам, по спинам. Они падали, корчились, но были живы. Потом встали и ушли. Он их отпустил.

Братья переглянулись.

— Семеро вооружённых бандитов, — медленно сказал Корван. — И он справился с ними один, верхом, не убив никого.

— Да, — подтвердила Лира. — А потом подошёл ко мне и спросил, в порядке ли я.

Братья переглянулись. Корван медленно погладил бороду.

— Продолжай, девочка. Что было дальше?

Лира рассказывала, и слова текли уже легче.

Люк забрал её с собой, не оставил умирать на дороге. Посадил на кракса, укрыл своим плащом, когда ночью стало холодно. Делился едой, хотя у самого было мало. По пути рассказывал о другом мире, и это звучало как сказка, но он говорил так, будто это правда.

— Одно солнце, — сказала Лира, и глаза её расширились от воспоминания. — Представляете? Одно! Жёлтое, не красное и не голубое. И небо там синее, всегда синее днём.

— Одно солнце? — Велар фыркнул. — Как такое возможно?

— Он говорил, что возможно. И ещё говорил про города — огромные, из стекла и металла, высокие, как горы. Люди там летают по небу в железных птицах. Дети учатся в школах, все дети, даже девочки. Их не выдают замуж в двенадцать лет. Не забирают в жертву.

Корван подался вперёд.

— Он говорил, что там нет жертвоприношений?

— Говорил. Сказал, что там нет богов, которые требуют крови. Люди сами решают, как им жить.

Тишина повисла в хижине. Только треск очага нарушал её.

— Что случилось у ворот крепости? — спросил Корван.

— Люк сдался стражам, — сказала Лира тихо, и новая волна слёз подступила к горлу. — Сказал, что пришёл обменять свою жизнь на жизнь какой-то Меираны. Его связали верёвками и повели внутрь. Он даже не сопротивлялся. Только посмотрел на меня и сказал, что всё будет хорошо.

Она всхлипнула.

— А я стояла и смотрела, как он уходит. Ничего не сделала.

Корван медленно повернулся к брату. Долго смотрел на него, и что-то безмолвное прошло между ними — понимание, которое копится за годы совместной жизни.

— Это он, — сказал Корван тихо. — Избранный.

Велар покачал головой, но уже без прежней уверенности.

— Легенда может быть просто сказкой.

— Из другого мира, — сказал Корван, загибая пальцы. — С невиданной силой. Победил семерых бандитов. Пришёл добровольно, чтобы спасти кого-то, не требуя награды. Рассказывает о мире без богов и жертв.

Он поднял глаза на брата.

— Сколько совпадений тебе нужно?

Велар промолчал. Шрам на его лбу побелел — верный признак того, что он думает.

— Если это правда... — сказал он наконец. — Посвящённые убьют его. Они не допустят, чтобы кто-то угрожал их власти.

— Или он убьёт их, — сказал Корван.

Пауза.

— Нам нужно выждать, — решил Корван после долгого молчания. — Посмотреть, что будет. Если он действительно Избранный — выживет. Если нет... значит, легенда осталась легендой.

⁂

Лира слушала из угла, куда её отвели. Рядом с ней на полу у дальней стены сидели ещё трое детей — Томар, мальчик лет двенадцати с всклокоченными волосами и острым подбородком; Рина, девочка лет десяти с короткими тёмными волосами и веснушками; и маленький Дарек, которому едва исполнилось семь. Они слышали каждое слово, притихнув и прижавшись друг к другу.

Томар наклонился к Лире и прошептал:

— Ты слышала? Корван сказал «Избранный».

Рина подхватила, глаза загорелись:

— Слух прошёл вчера по деревне! Говорят, он идёт в Белую Крепость, чтобы прогнать посвящённых!

— Мой дед рассказывал! — Томар сжал кулаки. — Избранный придёт из другого мира, пробудит Спасителя, прогонит посвящённых! Всё изменится!

Лира посмотрела на них, и в груди что-то сжалось — эти дети верили в сказку так же, как она верила отцу, когда он рассказывал истории у очага.

— Этот Избранный... это Люк, — сказала она тихо. — Он мне рассказывал про свой мир! Там всё по-другому!

Дети переглянулись, и в глазах загорелся огонёк надежды.

Лира запнулась, и вдруг осознала — пока они тут шепчутся и мечтают, Люка там могут пытать, убивать, приносить в жертву.

— Постойте... — голос сорвался на полушёпот. — Пока мы тут сказки рассказываем, его там посвящённые пытают!

Дети смотрели на неё широко раскрытыми глазами.

— Если мы ему не поможем, — сказала Лира, — останемся без будущего! Взрослые живут в страхе и ничего не хотят менять!

Она указала на Корвана и Велара, которые всё ещё спорили вполголоса у стола.

— Вон они сидят, разговаривают, решают, а ничего не делают!

— Что ты предлагаешь? — спросил Томар.

— Пойти в крепость. Найти его. Спасти.

— Но стражи... — прошептала Рина, губы задрожали. — Они нас не пропустят.

— Мы дети, — сказала Лира. — Они не увидят в нас угрозы. Кто боится детей?

— А что мы сможем сделать? — Дарек посмотрел на свои тонкие руки. — Мы же маленькие.

— Не знаю, — призналась Лира. — Но лучше попытаться, чем сидеть и ждать.

Пауза.

— Я должна ему, — сказала она тихо. — Он спас меня, когда мог пройти мимо. Я не оставлю его умирать там.

Томар первым кивнул.

— Я с тобой.

— И я, — сказала Рина.

— И я тоже, — сказал Дарек, выпрямляясь.

Решение было принято.

⁂

Корван и Велар всё ещё спорили вполголоса, наклонившись друг к другу над столом.

— Если вмешаемся, посвящённые сожгут деревню дотла, — говорил Велар. — Ты это знаешь.

— Если не вмешаемся, ничего не изменится никогда, — отвечал Корван. — Мы так и будем жить в страхе, отдавая детей в жертву.

Дети тихо встали, стараясь не шуршать одеждой. Лира первой, остальные следом.

Томар осторожно приоткрыл дверь — старые петли скрипнули едва слышно. Выглянул наружу, огляделся, махнул рукой остальным.

Дети один за другим выскользнули из хижины. Босиком, чтобы не стучали шаги. Прижимались к стенам домов, пробирались вдоль заборов.

Послеполуденное солнце — красное Салори — висело низко над горизонтом, заливая деревушку золотистым светом. Голубое Тинау уже клонилось к закату, окрашивая небо в лиловые тона. Длинные тени от домов тянулись по пыльным улицам.

Корван и Велар не заметили их ухода.

⁂

Дети шли по улицам деревушки, перебегая от тени к тени. Лира впереди, Томар замыкал, прикрывая младших.

— А если нас поймают? — прошептала Рина.

— Не поймают, — сказала Лира, не оборачиваясь. — Все смотрят на крепость. Там что-то случилось, видишь?

На стенах Белой Крепости горело больше факелов, чем обычно. Стражи бегали по стенам, кричали что-то друг другу. Даже отсюда было слышно, что внутри творится хаос.

У ворот крепости творилось что-то странное. Ворота были приоткрыты, стражи сбились в кучу, слушая кого-то. До детей долетали обрывки слов — «Таламор исчез», «посвящённых арестовали», «в тронном зале».

Лира остановилась, прижавшись к стене. Остальные замерли за ней.

— Сейчас, — прошептала она. — Пока они не смотрят.

Дети двинулись вдоль стены к воротам. Один за другим — быстро, тихо. Лира первая, за ней Томар, потом Рина.

Дарек шёл последним. Он старался не отставать, но ноги были короткие, а сердце колотилось так громко, что казалось — стражи услышат. Он смотрел на спину Рины, боялся потерять её из виду, и не заметил камень под ногами.

Споткнулся. Взмахнул руками. Упал на колени с громким шлепком.

— Ой!

Звук разнёсся по пустой площади перед воротами.

Один из стражей обернулся. Прищурился. Увидел маленькую фигурку на земле.

— Эй! — крикнул он. — Это ещё что такое?

Дарек вскочил, попытался бежать, но страж уже шагал к нему, и шаги его были длинными, быстрыми.

— Стоять!

Рука в латной перчатке схватила Дарека за шиворот, подняла, как котёнка.

— Откуда ты взялся, мелкий?

Дарек задёргался, пытаясь вырваться. Глаза его были огромными от страха.

Другие стражи заметили движение. Один указал на Лиру и Томара, которые застыли у стены.

— Там ещё! Окружай!

Детей согнали в кучу за несколько секунд. Четверо стражей — взрослые мужчины в медных доспехах — стояли вокруг, и лица их были недовольными.

— Откуда вы взялись? — Страж, державший Дарека, встряхнул его. — Кто вас послал? Отвечай!

Дарек заплакал. Слёзы потекли по грязным щекам, он всхлипывал и дрожал.

— Отпустите его! — Лира шагнула вперёд. — Он маленький!

— А ты кто такая, чтобы мне указывать? — Страж развернулся к ней. — Вон отсюда, все! Нечего тут шататься!

— Нам нужно внутрь! — Лира вырывалась из рук другого стража. — Люка надо спасти!

— Какого ещё Люка? Пошли вон, мелкие!

— Он там! В крепости! Его пытают!

— Заткнись и проваливай!

Страж толкнул её к воротам — прочь, на улицу, обратно в деревню. Томар попытался вырваться, получил подзатыльник. Рина плакала, прижавшись к Лире.

— Стой.

Голос был негромким, но твёрдым. Стражи замерли.

Начальник караула — немолодой мужчина с седыми висками и шрамом через всю щёку — шагнул к детям. Он стоял чуть в стороне, слушая рассказ о событиях в тронном зале, и теперь смотрел на Лиру с непонятным выражением.

— Ты сказала «Люк»?

Лира перестала вырываться. Подняла подбородок, хотя губы дрожали.

— Да. Люк. Я его знаю.

Начальник караула присел перед ней на корточки. Глаза его — тёмные, внимательные — изучали её лицо.

— Откуда?

— Он спас меня на дороге. Прогнал семерых бандитов. Мы вместе ехали до крепости.

— Как он выглядит?

— Худой. Высокий. В простой одежде, но вышивка на вороте красивая. Глаза у него странные — светлые, голубые. Таких ни у кого нет.

Начальник караула замер. Потом медленно кивнул.

— Что ещё он тебе рассказывал?

— Про свой мир. Там одно солнце, жёлтое. Дети там учатся, а не работают. Девочек не отдают в жертву.

Пауза. Начальник караула смотрел ей в глаза долго, словно искал что-то. Потом медленно выпрямился. Повернулся к стражам.

— Проводите их к храму.

— Но, господин...

— Это приказ.

Стражи переглянулись, но подчинились.

Они пошли по улицам крепости. Мимо дворцов с резными колоннами, мимо фонтанов, где вода переливалась в закатном свете. Везде был хаос — стражи бегали, посвящённых вели под стражей со связанными руками.

Лира увидела храм впереди. Золотой купол. Открытые двери.

Переглянулась с Томаром. Тот понял без слов.

— Бежим!

Дети рванули врассыпную. Стражи охнули, бросились следом, но где им угнаться за четверыми юркими сорванцами.

Лира первой влетела в двери храма.

⁂

Я стоял перед драпировкой, рука сжимала тяжёлую ткань.

У входа в зал раздались шаги — быстрые, частые, детские.

— Стойте! Сюда нельзя! — закричал страж у двери.

Я обернулся, отпуская драпировку.

В зал вбежали дети.

⁂

Лира первой ворвалась в тронный зал, босые ноги звонко застучали по каменному полу. Она увидела меня — живого, стоящего, невредимого — и лицо её просветлело.

— Люк! — закричала она.

Она побежала ко мне, руки раскрыты, волосы развеваются. Врезалась в меня и обняла крепко, отчаянно, уткнувшись лицом в грудь. Заплакала, всхлипывая и дрожа.

— Мы пришли тебя спасать!

Я замер, потом медленно обнял её в ответ, чувствуя, как маленькое тело сотрясается от рыданий. Погладил по коротко стриженной голове — волосы были жёсткими под ладонью.

— Лира... Всё в порядке. Я в порядке, правда.

Остальные дети вбежали следом, запыхавшиеся, с горящими щеками. Обступили меня, рассматривая снизу вверх.

Томар обошёл меня кругом, разглядывая со всех сторон. Потрогал мою руку, пощупал плечо. Нахмурился.

— Он... не такой великий, как я думал, — сказал он, и в голосе слышалось разочарование. — Мой дед говорил, что Избранный будет огромным, как гора. А он обычный.

— Мердан выглядит круче! — добавила Рина, показывая на командира. — У него меч большой! И доспехи блестящие! А у этого даже оружия нет.

Дарек, всё ещё шмыгая носом после слёз, подошёл ближе. Потрогал мою руку тонкими пальцами, сжал, проверяя.

— Кости торчат, — сказал он серьёзно. — Как у моего дяди Тито из соседней деревни. Мама говорит, он слишком худой, потому что много работает и мало ест.

— Может, он просто притворяется обычным? — предположила Рина. — Чтобы враги не узнали?

Томар покачал головой.

— Не похоже. Посмотри на него — даже меча нет. Какой из него герой?

Рина подошла ближе, встала прямо передо мной. Наклонила голову набок, разглядывая моё лицо. Долго смотрела мне в глаза — внимательно, серьёзно, как взрослая.

— Глаза, — сказала она наконец. — Посмотрите на его глаза.

— Что с ними? — Томар подошёл, тоже заглянул мне в лицо.

— Они светлые. Голубые. Ни у кого таких нет. И ещё... — она помолчала, подбирая слова. — Они добрые. Это главное.

Я не мог сдержать улыбку.

Присел на корточки перед детьми, чтобы быть на одном уровне.

— Спасибо, что пришли. Вы очень храбрые. Не каждый взрослый решился бы на такое.

— Мы не могли оставить тебя! — сказала Лира, вытирая слёзы рукавом. — Ты же Избранный! Тот, кто должен всё изменить!

Я покачал головой.

— Я просто человек, который заблудился и не знает, как вернуться домой.

— Нет! — возразил Томар. — Ты спасёшь нас! Прогонишь посвящённых! Дед говорил!

— А ты правда из другого мира? — спросила Рина. — Там правда одно солнце?

— Правда, — сказал я.

— А дети там правда не работают?

— Правда. Они учатся. Читают книги, узнают новое.

— И девочки тоже?

— И девочки тоже.

Рина посмотрела на меня так, будто я рассказал ей о рае.

— Я хочу туда, — прошептала она.

Я посмотрел на неё, потом на остальных детей — на их горящие глаза, на надежду в каждом взгляде — и что-то сжалось в груди.

— Я сделаю всё, что смогу, — сказал я. — Обещаю. Но я не герой из легенд.

В зал вбежали стражи, запыхавшиеся и виноватые.

— Командир, извините! — обратился один к Мердану. — Дети сбежали!

Мердан махнул рукой.

— Всё в порядке. Отведите их обратно к старейшине. Пусть позаботятся о них.

Лира схватила меня за руку.

— Ты... вернёшься? Когда всё закончится?

Я сжал её руку, чувствуя тонкие косточки под кожей.

— Постараюсь. Не могу обещать, но постараюсь.

Стражи мягко повели детей к выходу. Лира обернулась, помахала рукой. Я помахал в ответ, глядя, как маленькая фигурка удаляется.

Дети исчезли за дверью, и эхо их шагов затихло.

⁂

Мы с Мерданом остались одни в тронном зале. Только тихое потрескивание факелов нарушало тишину.

— Готов? — спросил Мердан.

— Да, — сказал я, хотя сердце колотилось так, что, казалось, он должен был слышать.

Драпировка сорвалась с глухим звуком, упала на пол тяжёлой волной, подняв облако пыли. За ней открылась глубокая ниша — не просто углубление в стене, а миниатюрный зал. Потолок терялся в темноте, стены уходили вглубь на несколько шагов.

Стражи у входа подались вперёд, пытаясь разглядеть, что внутри.

В центре ниши стояла стела.

Чёрный камень, отполированный до блеска, высотой мне по грудь. На поверхности — символы. Руны. Незнакомые, но отчего-то казавшиеся правильными, будто я когда-то знал их значение и забыл.

Я сделал шаг вперёд.

Символы дрогнули. Ожили. По их контурам пробежало слабое свечение — едва заметное, как отблеск далёкой молнии.

— Повелитель, осторожнее, — Мердан напрягся. — Мы не знаем, что здесь прятал Таламор. Это может быть ловушка.

Я не ответил. Сделал ещё шаг.

Свечение усилилось. Теперь символы горели тусклым синим — цвет ночного неба перед рассветом.

Что-то тянуло меня вперёд. Не голос и не звук — ощущение. Глубокое, древнее, идущее из самой груди. Я всем сердцем чувствовал: это предназначено для меня. Только для меня.

Поднял руку, поднёс к стеле, не касаясь.

Символы вспыхнули ярче. Синий стал насыщенным, глубоким.

Отвёл руку.

Свечение потускнело.

Снова поднёс.

Вспышка синего.

— Оно реагирует на тебя, — прошептал Мердан.

Я обошёл стелу, рассматривая со всех сторон. Символы покрывали её полностью — сверху донизу, на всех гранях. Но на одной грани я заметил кое-что другое.

Две выемки в камне. Формой — как ладони. Левая и правая. Будто кто-то вдавил руки в камень, и он сохранил их отпечаток.

Место для моих рук.

— Повелитель... — начал Мердан.

— Я должен, — сказал я тихо, не оборачиваясь. — Не спрашивай, откуда знаю. Просто знаю.

Встал перед выемками. Поднял обе руки. Поднёс к камню.

Символы вспыхнули синим — ярким, чистым.

Ближе.

Синий стал ярко-голубым, почти белым по краям.

Ещё ближе.

Голубой начал переливаться, пульсировать в такт моему сердцу.

Я положил ладони в выемки.

Камень был тёплым. Живым. Символы взорвались светом — ослепительно белым, заполнившим всё вокруг. Свет хлынул в глаза, в разум, в каждую клетку тела.

Вспышка.

Мир исчез.

Глава 21: Вторая печать

Глава 21: Вторая печать

Вспышка поглотила всё.

Ощущение падения — долгого, бесконечного. Не было ни верха, ни низа, ни стен, ни пола. Только белый свет, густой, как молоко, и я проваливался сквозь него, не чувствуя собственного тела, не понимая, где заканчиваюсь я и начинается сияние вокруг.

Потом падение прекратилось.

Я стоял в пустоте. Нет неба, нет земли, нет горизонта — только мягкий рассеянный свет, будто сам воздух светился изнутри. Под ногами что-то твёрдое, но невидимое. Тишина — полная, абсолютная, такая, что я слышал собственное сердце.

Впереди сгустился свет.

Фигура проступала медленно, будто выходила из тумана — сначала контур, потом детали. Высокий, выше меня на голову. Доспехи белые, лёгкие, как римские, но сделаны будто из самого света — мягкого, чистого, не слепящего. Плащ за спиной взлетал от невидимого ветра, и казалось, что это два огромных крыла медленно раскрываются и складываются. Шлем закрыт, но глаза видны — синие, глубокие, словно два древних океана смотрели в самую душу. Он опирался рукой на меч — тоже из света, пульсирующий едва заметно.

Белый Рыцарь.

Тот самый, из первого сна. Тот, кто велел мне идти к Белой Крепости.

Он смотрел на меня несколько мгновений, молча.

Этот взгляд видел больше, чем я сам знал о себе. Будто он смотрел на что-то за моими глазами — на то, что я забыл, на то, чем был до пробуждения в выжженных землях.

Потом поднял руку — не указывая путь, а словно приветствуя.

— Ты снял вторую печать.

Голос звучал отовсюду — глубокий, как раскаты далёкого грома. От каждого слова что-то вздрагивало внутри.

Хотел спросить — кто ты? Что произошло в тронном зале? — но не мог вымолвить ни слова, стоял в полном оцепенении.

— Значит, ты добрался до Белой Крепости.

Пауза. Синие глаза смотрели сквозь меня.

— Теперь ты можешь не только контролировать, но владеть силой. Ты можешь черпать силу из эфира — он открыт для тебя.

— Ты ещё слаб. Если встретишь силу, подобную свету, — страж придёт сам. Без зова.

— А когда будешь нуждаться в помощи — призови его.

Рыцарь поднял руку, и в воздухе вспыхнули символы — светящиеся, мерцающие. Слова на языке, которого я не знал, но понимал:

«Зову идущего в свете, что стоит на страже между нами и тьмой. Признаю грань. Открываю путь. Войди и исполни предназначенное. Пусть засияет надежда, и свет отринет тьму, и справедливость будет явлена».

Я застыл.

Я слышал раньше эти слова. От Вистана у разрушенного храма, от Меираны.

Молитва Спасителю.

Хотел спросить — что тогда произойдёт? — но губы не слушались.

— Найди третью печать. Она на востоке, в недрах медной горы. Она откроет тебе пути между мирами.

Доспехи вспыхнули ярче, свет начал заполнять всё пространство. Рыцарь растворялся в нём, будто соткан из самого сияния. Последними исчезли синие глаза — они смотрели на меня ещё мгновение, спокойные, древние.

Потом свет вспыхнул ослепительно белым, и осталась только тишина.

Я открыл глаза.

Вдохнул всей грудью, будто вынырнул из глубины. Каменный пол под спиной был холодным и жёстким. Высокий потолок тронного зала над головой, и лицо Мердана склонилось надо мной — в глазах тревога.

— Ты очнулся, — в его голосе было облегчение. — Я думал...

Он не договорил, протянул руку, помог мне сесть. Голова кружилась, а в груди осталось странное ощущение — не боль, не слабость, что-то другое. Будто внутри стало больше места. Или меньше пустоты.

— Сколько прошло? — спросил я.

— Недолго, но мы уже начали нервничать. Ты коснулся печати, вспыхнул свет, и ты упал. Я пытался подойти, но невидимая стена преградила путь.

Я посмотрел на нишу за троном. Чёрная стела потускнела, символы погасли. По центру камня зияла тонкая трещина, словно молния.

Печать снята. Вторая.

Интересно, кто и когда снял первую?

Слова Рыцаря всплывали в памяти, и я потер виски, пытаясь уложить их в голове.

Страж. То, что захватило мое тело перед Таламором.

Я помнил это слишком ясно.

Как был внутри — и не был.

Как мне позволили смотреть. Только смотреть.

Я не мог пошевелиться.

Не мог моргнуть.

Не мог отвернуться.

Даже вдохнуть глубже — и то не мог.

От воспоминания по спине выступил холодный пот.

«Если встретишь силу, подобную свету — страж придет сам. Без зова».

Без зова.

Без вопроса.

Просто приходит — и все.

А молитва?

«Когда будешь нуждаться в помощи — призови его».

Добровольно открыть дверь.

Самому отдать то немногое, что еще оставалось моим.

Руки затряслись. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и заставил дыхание выровняться, чтобы Мердан не заметил.

Нет.

Я не произнесу эту молитву.

Что угодно — только не это.

А если он придет сам?

Если я снова встречу кого-то вроде Таламора — и снова окажусь внутри, запертым, пока кто-то другой будет решать за меня?

А если он не уйдет?

Если в какой-то момент мне просто не вернут тело?

Мердан смотрел на меня с участием, словно пытался прочитать по лицу, что со мной произошло.

Но вопросов не задавал.

Ждал.

Я ещё переваривал случившееся, пытался осмыслить.

Третья печать. На востоке, в медной горе. Откроет пути между мирами. Сердце ударило так, что отдалось в висках. Путь домой. Я смогу вернуться. Вспомнить, кто я. Найти Алексея, Ишу. Ещё вчера это казалось невозможным — а теперь я знал направление. И тоже на востоке, как и Зелёный Град.

Но сначала — Меирана.

— Мердан, нужно выдвигаться.

— Закий, — сказал я. — Меирана. Сколько у него форы?

— Сгорит факел, может, полтора.

— Собирай отряд. Краксы, провизия, оружие. Немедленно.

Мердан кивнул:

— Десять лучших. Оставлю Горана командовать. Северные ворота, через...

Он не договорил.

Снаружи, из-за стен храма, доносились крики — множество голосов, грохот и звон металла.

Мы переглянулись и двинулись к выходу. Стража распахнула ворота, и нас накрыло волной шума.

Хаос.

Площадь перед храмом кипела. Десятки людей сталкивались, кричали, падали и поднимались снова. Факелы метались в сумерках, выхватывая из темноты перекошенные яростью лица. Пахло потом, гарью и кровью.

Горожане в чистых одеждах наступали на воинов, швыряли камни, орали про предателей и самозванца.

Глава 22: Переговоры

Глава 22: Переговоры

Воины в медных доспехах метались между дерущимися, пытались разнять — но их было слишком мало.

— Мердан! — воин рванул к нам, по лицу текла кровь из рассечённой брови. — У главных ворот толпа из лачуг! Лезут в город, нападают на стражу! Кричат про Спасителя! Что делать?!

Мердан повернулся ко мне и молча ждал.

Закий уходил дальше с каждой минутой. Меирана ждала. А я смотрел на хаос перед собой и понимал — Закия уже не догоню. Сначала нужно разобраться с этим.

Прости, — подумал я. — Я приду. Только не сейчас.

— Нужно закрыть ворота, — повернулся я к Мердану. — Сколько стражи потребуется, чтобы удержать их?

— Если закроем — хватит усиленного караула в две руки воинов.

— Сколько у тебя всего людей, которые тебе верны?

— Рука рядов точно наберётся.

— Что за «рука рядов»?

Он не удивился вопросу и поднял ладонь с растопыренными пальцами:

— Одна рука — это пять. Один ряд — две руки.

— Пять десятков, — кивнул я. — Построй их перед храмом, всех вооружённых, чтобы никто не смог прорваться. А я обращусь к людям.

Мердан нахмурился.

— Повелитель… может, просто разогнать их? Дубинами. Так делали раньше, когда еды не хватало.

— Никаких дубин. Построй воинов так, чтобы была видна сила. Я буду говорить.

Он кивнул и ушёл отдавать приказы.

Я остался стоять у ворот храма, глядя на площадь. Факелы чадили в сумерках, и едкий дым полз по камням, смешиваясь с запахом пота и чего-то кислого — так пахнет толпа, когда она злится и боится одновременно. Крики, ругань, звон металла. Где-то слева упал человек, и двое других тут же навалились сверху.

Меирана.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Каждая минута здесь — это минута, за которую Закий уходит дальше. Каждый час — это час, который она проводит в его руках.

Но если я уеду сейчас — город сожрёт сам себя. Крестьяне ворвутся, горожане будут защищаться, Мердан останется между молотом и наковальней. Будет кровь. Много крови.

Я найду тебя, — пообещал я мысленно. — Клянусь.

Через четверть часа Мердан вернулся и доложил, что ворота закрыли, но жители лачуг стоят снаружи, жгут костры и требуют их впустить. Воинов он построил перед храмом, и горожане притихли.

Я спустился по ступеням. Камень холодил ступни даже сквозь подошвы сандалий — солнца давно сели, и ночь вытягивала тепло из города.

Внизу, перед самыми ступенями, цепью стояли воины со сомкнутыми щитами и обнажёнными мечами. За ними, на площади, толпились горожане — уже не дрались, но и не расходились.

Я остановился на середине лестницы, достаточно высоко, чтобы меня видели, и достаточно близко, чтобы слышали.

— Люди!

Никто не обернулся. Толпа гудела, переговаривалась, кто-то выкрикивал ругательства в сторону воинов.

Мердан, стоявший ниже, подал знак, и воины разом ударили мечами о щиты — три раза. Звон прокатился по площади и отразился от стен, оставив после себя напряжённую, злую тишину.

— Горожане! — повторил я. — Я тот, кого вы называете самозванцем.

— Самозванец и есть! — выкрикнул кто-то из толпы, и сразу несколько голосов подхватили: — Пошёл вон! Не признаём!

Я переждал.

— Но люди, которые живут за стенами этого города и кормят вас, — продолжил я, когда крики стихли, — зовут меня Избранным.

— Плевать на них! Навозники! Пусть жрут своё дерьмо!

Толпа загудела громче, и кто-то швырнул огрызок в сторону воинов — не долетел, упал на камни. Мердан снова дал знак, и два удара в щиты немного осадили толпу, хотя гул стих не до конца. Люди переглядывались и перешёптывались.

— Сегодня всё изменилось, — сказал я. — Таламора больше нет. Посвящённые больше не властны ни над вами, ни над другими людьми. Старый порядок рухнул.

В наступившем молчании раздался неуверенный голос из толпы:

— И что теперь? Ты будешь новым Таламором?

Опять начался шум, но на этот раз уже без знака Мердана воины ударили в щиты — всего один удар, резкий, как удар грома.

Мердан шагнул вперёд, и замолчали даже те, кто ещё пытался галдеть.

— Вы все меня знаете, — сказал он, и голос его разнёсся над притихшей площадью. — Если Повелителя ещё раз кто-нибудь перебьёт, ударов в щиты больше не будет. Вы знаете, что произойдёт дальше.

На этот раз тишина стала мёртвой.

— Нет, — ответил я тому, кто спрашивал про Таламора, и сделал паузу.

Я знал, как это работает. Помнил мир, где люди сами выбирали тех, кто ими правит.

— Вы сами будете решать, как вам жить. Каждое сословие — и крестьяне тоже — выберет представителя, того, кто будет говорить за всех. Представители соберутся вместе и будут решать — что делать, как жить, куда идти.

Несколько мгновений стояла тишина, а потом где-то в глубине толпы раздался смех — сначала один человек, потом ещё один, и ещё.

— Крестьяне будут решать?! Навозники?! Да они букв не знают! Может, ещё скотине право голоса дадим?!

Смех стал громче, злой и издевательский. Я стоял и ждал, а когда Мердан посмотрел вопросительно — дать знак? — качнул головой. Пусть отсмеются.

Когда смех утих, из толпы вышел мужчина в белой тунике с красной вышивкой на вороте — немолодой, с острым взглядом и руками, привыкшими к дорогим тканям, а не к работе.

— Могу я задать вопрос тому, кто назвал себя Избранным?

Я кивнул.

— Ты говоришь интересные слова. — Голос его звучал спокойно, но в нём звенела сталь. — Новые слова. Может, даже красивые. Но мы не хотим здесь никаких навозников. Это наш город, мы в нём живём. А они пусть сидят за стенами и делают то, что умеют — копаются в земле.

Толпа одобрительно загудела.

— Если те, кого вы называете навозниками, перестанут поставлять вам еду, — сказал я, выдержав паузу, — вы умрёте от голода. Все. До единого.

Гул стих.

— Посвящённых больше нет. Некому отбирать у крестьян продукты и нести их вам. Теперь вам придётся договариваться и предлагать что-то взамен. Вы все равны — неважно, где живёте, в городе или за стенами.

Мужчина в красной вышивке смотрел на меня, и желваки ходили у него под кожей. Потом он сплюнул на камни перед собой, отвернулся и ушёл обратно в толпу.

Вместо него вышел другой — моложе, в тунике с синей вышивкой, с чернильными пятнами на пальцах, выдававшими в нём писаря.

— Могу я говорить? — спросил он, и хотя голос дрожал, он старался держаться уверенно. — Нам не нравится то, что ты предлагаешь. Мы не считаем тебя законным правителем. Уходи. Мы сами решим, как нам жить.

Я посмотрел на Мердана, и он понял без слов.

— Если Люк уйдёт, — шагнул он вперёд, — с ним уйду и я. И мои воины. И ворота мы откроем. Будете с крестьянами договариваться сами. Они сегодня уже пытались войти — с дубинами и кольями. Они хорошо помнят, кому отдавали последнее зерно и почему голодали.

Толпа молчала. Из глубины вышли двое, схватили писаря за тунику и втащили обратно. Он пытался вырваться и что-то кричал, но его уже не слушали.

Вместо него вперёд вышел старик в белой тунике с зелёной вышивкой, с седой бородой и спокойными глазами.

— Избранный, — произнёс он. — Или Люк — не знаю, как к тебе правильно обращаться.

— Люк.

— Люк, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Мы услышали тебя и сделаем, как ты говоришь.

Из толпы послышались возмущённые голоса, но старик поднял руку, и они стихли.

— Но нам нужно время — две руки дней. И просьба: пока не пускайте крестьян в город. Они не знают наших порядков, будет хаос.

Он был первым, кто говорил разумно. Первым, кто готов слушать.

— Хорошо, — сказал я. — Две руки дней. До этого всё остаётся как было. Но если вы никого не выберете — я выберу сам. Или Мердан.

Старик кивнул.

— Теперь расходитесь.

Они расходились медленно, переговариваясь, споря и бросая взгляды в мою сторону. Но расходились.

Мердан подошёл ко мне.

— Хорошо сработало, — сказал он негромко. — Про ворота. Они испугались.

— А что обычно бывает после одного удара в щиты?

Он усмехнулся.

— Лучше тебе не знать, повелитель.

Я кивнул — и так догадывался.

— Теперь к воротам. Нужно поговорить с теми, кто снаружи.

Мы поднялись на крепостную стену, и ветер ударил в лицо — холодный, пахнущий дымом костров и навозом из лачуг.

Внизу, у подножия стены, горели десятки костров, и в их свете я видел сотни людей. Они стояли, сидели, лежали на земле — женщины, дети, старики, мужчины с дубинами, с вилами, с кольями. Все смотрели на стену. На меня.

— Избранный! — крикнул кто-то. — Это он! Избранный пришёл!

Крик подхватили, и «Избранный! Избранный!» понеслось над толпой. Люди вскакивали, тянули руки, кричали здравицы.

Я поднял руку, и крики стихли — не сразу, но стихли.

— Я Люк. Вы знаете меня.

— Знаем! Избранный! Благословенный!

Я смотрел на них и видел совсем других людей, чем те, что остались на площади. Горожане были сытыми, злыми, уверенными в своём праве. Эти — худые, измождённые, с запавшими щеками и надеждой в глазах. Надеждой, которая почему-то пугала меня больше, чем злоба горожан.

— Почему нас не пускают?! — крикнула женщина надорванным, больным голосом. — Мы имеем право! Мы всю жизнь кормили этих…

Она не договорила — мужчина рядом дёрнул её за руку.

— Я слышу вас. Вы хотите в город, я понимаю. Но скажите мне — что вы будете там делать? У вас там есть родственники? Дома? Работа?

Люди переглядывались, не зная, что ответить.

— Мы хотим справедливости! — крикнул наконец кто-то.

— Какой справедливости? Что именно вы хотите?

— Чтобы нас не грабили! — крикнул мужчина с вилами, и голос его сорвался. — Чтобы не забирали последнее!

— Посвящённых больше нет. Никто не будет забирать ваше зерно.

По толпе прошёл гул — недоверчивый, но с ноткой надежды.

— Но горожане настроены против вас, — продолжил я. — Если вы войдёте сейчас — будет кровь. Много крови. Это то, чего вы хотите?

— Они сами начали! Они нас презирают! Так пусть получат!

— Вы можете их убить. Можете сжечь город. А потом что? Кто будет делать вам инструменты? Кто будет лечить ваших детей? Кто научит их читать?

Мужчина с вилами шагнул ближе к стене, и в свете костра я увидел его лицо — тёмное от загара, с глубокими морщинами вокруг глаз.

— Они и раньше этого не делали! Зачем им теперь начинать?

— А теперь вы сможете всё это получить, обменивая на ваш труд, на ваши товары. И только вы будете решать, сколько обменять, а сколько оставить себе.

Мердан тронул меня за локоть и спросил тихо:

— Товары, повелитель... Что это?

— Позже объясню.

Я снова обратился к толпе:

— Вы нужны друг другу, нравится вам это или нет.

Внизу, у ближайшего костра, сидел старик — седой, сгорбленный, с изрезанным морщинами лицом. Он поднял голову и спросил негромко, но в ночной тишине каждое слово было слышно на стене:

— А ты, Избранный? Ты останешься? Или уйдёшь, как все, кто обещал?

Меирана.

Горло сжало, и я сглотнул, но сухость не ушла.

— Я уйду. Скоро. У меня есть дело, которое нельзя отложить.

По толпе прошёл недовольный, разочарованный ропот.

— Но я вернусь. И пока меня не будет, Мердан будет следить за порядком. Он справедливый человек и не даст вас в обиду.

— Мердан?! Он охотился на нас!

— Он выполнял приказы Таламора, а Таламора больше нет. Теперь Мердан служит мне. А я служу вам.

Старик у костра смотрел на меня, и в его глазах я видел сомнение, смешанное с чем-то, похожим на надежду.

— Что ты хочешь от нас, Избранный?

— Выберите представителя — человека, который будет говорить за всех вас. Через две руки дней представители всех сословий соберутся вместе, и вы сами будете решать, как жить дальше. Горожане, крестьяне — все равны. У всех будет голос.

По толпе прошёл гул — на этот раз другой, заинтересованный.

— А если горожане не захотят нас слушать?

Я повернулся к Мердану и спросил тихо:

— Сколько в городе сословий? Сколько представителей они выберут?

Мердан быстро перечислил, загибая пальцы:

— Писари, ремесленники, лекари, строители, торговцы. Пять.

— Тогда от крестьян должно быть столько же.

Мердан кивнул и посмотрел на меня вопросительно:

— Позволь мне обратиться к ним, повелитель?

— Говори.

Он шагнул к краю стены, и голос его разнёсся над толпой:

— Вы выберете пятерых! Одного от охотников. Одного от тех, кто выращивает зерно. Одного от сборщиков дров и топлива. Одного от тех, кто выделывает шкуры и вялит мясо. И одного от пастухов.

Он повернулся ко мне и добавил тише:

— Так будет справедливо. Пять на пять.

Я кивнул и снова обратился к толпе:

— У вас будет столько же голосов, сколько у них. Решения будут приниматься большинством. Если вы не согласны — скажете. Если они не согласны — скажут. И вы найдёте решение, которое устроит всех.

— А если не найдём?

— Найдёте. Потому что другого выхода нет — вы не проживёте друг без друга.

Старик у костра медленно поднялся и посмотрел на меня снизу вверх.

— Хорошо, Избранный. Мы выберем. Но если ты нас обманешь…

— Я не обману.

Он кивнул, и я отошёл от края стены.

— Что? — спросил я.

Он не сразу ответил. Смотрел на меня — и в его взгляде было что-то новое. Не страх. Не восхищение. Что-то среднее, чему я не мог подобрать названия.

— Крестьяне, — сказал он наконец. — Они мне нравятся больше, чем горожане.

— Почему?

— Честнее. Проще. Говорят что думают, не юлят.

Я кивнул — мне они тоже понравились больше.

Мы спустились со стены. Небо на востоке начинало светлеть, и я понял, что не спал всю ночь. Веки горели, плечи ломило от напряжения, которое не отпускало с самого тронного зала, а во рту стоял привкус пыли и усталости.

Меирана.

Каждая минута, пока я говорил с этими людьми, уносила её всё дальше. Закий не останавливался на ночлег, я был уверен — гнал кракса до загнанности, менял на нового и гнал снова.

Я должен ехать. Сейчас. Немедленно.

Но сначала — отдать последние распоряжения. Убедиться, что город не вспыхнет, пока меня не будет. Что Мердан справится.

— Мне нужны лучшие воины, — сказал я, не сбавляя шага. — Те, кто умеет ездить верхом сутками. Двадцать человек. И краксы — самые выносливые, каких найдёшь.

Мердан кивнул.

— К рассвету будут готовы.

До рассвета оставалось меньше часа. Я посмотрел на восток, где небо из чёрного становилось тёмно-синим, и где-то там, за горизонтом, Закий вёз Меирану к Зелёному Граду.

Держись, моя девочка. Я иду.

Глава 23: Чужой мир - Беглецы

Глава 23: Чужой мир - Беглецы

ОТКРОВЕНИЯ

Утром, когда Алексей пришёл в кухню, за столом уже сидели Юля и Иша. Его сестра, собираясь на работу, допивала кофе и торопливо доедала тост со сливочным сыром. Иша держала такой же тост в руках, изучая его с серьёзным видом, решая, с какой стороны лучше откусить.

— Доброе утро, соня, — улыбнулась Юля, увидев брата, и кивнула в сторону чашки. — Твой кофе.

Они позавтракали вместе, почти не разговаривая — Юля торопилась, Иша была поглощена изучением тоста, а Алексей думал о вчерашнем дне.

Юля вышла из кухни уже в пальто, с ключами в руках.

— Мне пора, но сначала... — она остановилась, изучая лицо брата. — Алёша, с этой девушкой что-то не так.

— Что ты имеешь в виду?

— Вчера вечером я показывала ей элементарные вещи. Микроволновку, пульт от телевизора, фен... Она смотрела на всё, как первобытный человек на космический корабль. И это не притворство, Алёша. Она действительно не знает, как это работает.

Алексей потёр переносицу.

— Думаю, это последствия травмы... Честно говоря, меня это пугает. Но я вижу, как она на тебя смотрит. Ты ей доверяешь?

— Да.

— Тогда береги её. И себя тоже, — Юля быстро обняла брата и чмокнула в щёку. — Только осторожнее, ладно? Чувствую, вы оба уже в какой-то истории.

Дверь за сестрой закрылась, и Алексей обернулся. Иша стояла в проёме кухни, будто ждала, когда они останутся наедине.

— Поговорим? — спросил он.

Она молча кивнула.

⁂

В гостиной Алексей сел в кресло, Иша устроилась на краю дивана. Между ними повисла тишина, тяжёлая от невысказанных вопросов.

— Иша, — начал он, глядя ей в глаза, — мне нужна правда. Вся правда. Кто ты на самом деле? Откуда? И что за язык ты используешь?

Она сплела пальцы на коленях, губы дрогнули.

— Моё имя Иша.

Алексей невольно отметил, как изменилась её речь. Ещё несколько дней назад она с трудом связывала слова, а теперь говорила почти без ошибок, с правильными окончаниями — оставались лишь мелкие шероховатости в произношении. Такими темпами выучить язык невозможно — значит, она его вспоминает. Тогда почему не вспоминает ничего другого?

— Попробуй объяснить.

— Я не отсюда, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Не из этого мира. Я должна найти одного человека. Того, кто должен нам помочь. Это моя миссия.

Алексей почувствовал, как внутри всё сжимается. Врач в нём твердил одно, но что-то другое, глубже разума, шептало: «А вдруг?..»

— Но здесь... — продолжила Иша, и голос её стал теплее. — Здесь всё другое. Здесь воздух лёгкий и даже зимой пахнет хлебом. Здесь свет появляется от прикосновения. Люди смотрят в глаза и улыбаются незнакомцам. Я не ожидала... Как в сказках, которые рассказывают детям.

— Иша... — Алексей наклонился вперёд. — Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, но посмотри на меня, — она наконец подняла глаза. — Ты же видишь. Я не просто забыла прошлое, я никогда не знала ваших вещей. Я не притворяюсь, я действительно не знаю.

Она была права. Врач в нём видел это с первого дня.

— В моём мире небо красное, — продолжила она почти шёпотом. — Два солнца. Воды мало, она драгоценная. Растения синие и редкие. Нет ваших машин, вашего света. Еда... Её мало, она невкусная. И люди... мы другие.

Алексей слушал, мысленно отмечая каждую деталь. Два солнца, красное небо, синие растения — всё это могло быть фрагментами из фильмов, книг, детских снов. Но могло быть и чем-то другим. Он уже не был уверен ни в чём.

— Это звучит как сон.

— Возможно, но для меня это реальность. Единственная, которую я знала... до того, как попала сюда.

Алексей откинулся в кресле. В комнате была тишина, только тиканье часов на стене.

⁂

РЕШЕНИЕ

Больница встретила следователя выцветшими стенами, запахом антисептика и ощущением, будто время здесь шло медленнее. Он знал этот тип заведений — с облупленной плиткой, недоверчивыми взглядами медсестёр и вечной нехваткой кофе.

Константин встретил его в ординаторской — врач с усталым лицом и взглядом, не ожидающим ничего хорошего от визита людей в пиджаках.

— Доктор Павлов, вы были на дежурстве вечером двадцать второго? — начал следователь без вступлений.

— Был, — коротко кивнул врач, продолжая помешивать ложечкой чай в стакане.

— Мне нужен весь протокол по пациентке, поступившей после ДТП в тот вечер. Она была без одежды, без документов.

— Ах, эта. Ну, ничего особенного. Очередной эпизод: девушка, судя по виду, под веществами. Повреждений почти не было, только лёгкое сотрясение. Поведение — странное. Опасности не представляла. Говорить не могла, имени не помнила. Потом пришла в себя и утром ушла. Всё в карте записано.

— Вы не посчитали нужным уведомить полицию?

— А мы уведомили. Приехал опер, заглянул, покачал головой, сказал: «Ненормальная наркоманка, мол, разбирайтесь сами», и уехал. Запись в журнале есть, конечно, только без оформления. Случайно оказалось, что теперь она всех интересует?

Следователь положил на стол фотографию. Съёмка с места преступления: глубокие рваные раны, человеческое тело, разорванное надвое.

— Видели утренние новости? — спросил он негромко.

— Нет. Работа, — Константин мельком глянул на фото, брови его сдвинулись.

— Группа полицейских была убита той же ночью. Место — всего в километре от того, где сбили вашу пациентку. Все пятеро разорваны. Не ранены, разорваны в прямом смысле слова. Задержали свидетеля этим утром, рассказал, что тот, кто совершил это, ищет, похоже, вашу пациентку. Вы понимаете, что ей угрожает?

Он сделал паузу. Константин нахмурился.

— И вы думаете… это как-то связано с той девушкой?

— Думаю, это не совпадение.

Константин помолчал, потом развёл руками:

— Ну, тут я вам не помощник. Девушка в себя пришла и ушла. Имя так и не назвала.

— Кто с ней работал? — следователь посмотрел внимательно в глаза Константину.

— Алексей Златов, мой младший коллега, но он уже вне смены. Отпуск.

— Где он сейчас?

— Я не обязан знать. Спросите в отделе кадров.

Следователь встал, забирая фотографии. Уходя, он задержался в дверях и бросил взгляд на врача:

— Если она появится, вы сразу мне звоните. И ещё… если вспомните хоть что-то странное, даже мелочь, лучше расскажите.

Когда дверь закрылась, Константин не сразу потянулся к телефону. Он молча допил остывший чай, потом всё же достал мобильный.

— Лёша, ты вляпался в это по уши… — пробормотал он, уже набирая номер.

Алексей ответил быстро, словно ждал звонка.

— Лёша, слушай, — заговорил Константин. — У нас тут был один… — он сделал паузу, — следователь. Серьёзный. По голосу — унюхал что-то. Спрашивал про твою пациентку. Я сказал, что она ушла. Потом он показал мне фото. Там… люди. Пятеро убитых полицейских. С ними такое сделали… Это жесть, Лёш. Следак говорит, что кто-то специально сдался в полицию, чтобы попасть туда, где держат её. Ты понимаешь?

Молчание на том конце. Потом ровный голос:

— Понимаю. Спасибо, Костя.

⁂

Алексей медленно положил телефон на стол, не сразу убирая с него руку. В ушах звенело — не от звука, от тревоги. Он провёл ладонью по лицу, будто надеялся стереть всё услышанное. Иша сидела напротив в кресле у окна, но уже не смотрела на город — она смотрела на него.

— Это уже не игры, — тихо сказал Алексей, подняв глаза. — Расскажи мне. Всё. Как ты попала под машину? Ты была одна? Почему без одежды? Что ты знаешь о тех, кто погиб?

Иша ответила не сразу. Лицо её оставалось спокойным, но взгляд стал напряжённым, как перед бурей. Он коротко рассказал ей обо всём, что поведал Константин: про следователя, про тела, про задержание, про то, что кто-то думает, будто она в руках полиции.

Лишь после этого она заговорила.

— Это не они его взяли, — произнесла она, и голос её был странно тихим. — Это он их поймал.

Алексей нахмурился.

— Я не понимаю.

— Он позволил себя взять. Сделал так, чтобы его повели туда, куда ему нужно. Он думает, что я у них. И когда поймёт, что меня там нет… выйдет. Сам, а те, кто его ловил, станут добычей.

— Подожди. Его задержали. Он в СИЗО. Под охраной. У них камеры, оружие, бетон, металл, протоколы. Оттуда не сбежать просто так.

Иша едва заметно улыбнулась, но в этой улыбке не было и капли облегчения.

— Это ты не понял. Он не человек. Его нельзя остановить. Он — не плоть, не кровь. Он — замысел. Его создали не для жизни, а для исполнения. Пока он не выполнит своё, его не сломать и не убедить.

Алексей встал, прошёлся по комнате. Он чувствовал, как сжимается внутри нечто — то ли разум, то ли сердце. Остановился и посмотрел на неё.

— Кто он?

— Охотник, — сказала она просто. — Его создали, чтобы искать, находить и уничтожать. Он чует цель даже сквозь миры. Ему дали цель — меня. Я сбежала. И он идёт за мной. Он уже здесь.

— Мы ведь говорим не о человеке, так?

Она кивнула.

— В вашем понимании — нет. Это не существо в привычном смысле. Он — тень намерения. Слепая воля, обретшая форму. Он умеет притворяться, может выглядеть, как один из вас. Может долго ждать, но если почует — всё.

— Чего он хочет?

— Он не знает желаний. Он следует замыслу. Я отмечена как угроза, и он должен стереть меня. Я — его цель.

— Правильно я понимаю, что он лишён морали, для него есть только цель и он уничтожит всё на своём пути?

Иша кивнула. Алексей сел обратно, потёр виски.

— И если он поймёт, что тебя нет в их камере, он…

— Он выйдет, чтобы продолжить путь к цели, — продолжила Иша. — И тогда все, кто рядом… погибнут. Он не знает меры, не знает, когда достаточно. Он не умеет останавливать силу, только направлять.

— Это… безумие, — выдохнул Алексей.

— Это — мой мир, — ответила она. — В нём такие, как он — инструмент. Их называют Гримы. Но, потеряв цель, они исчезают, как идея, которая себя реализовала.

— Что нам делать?

— Бежать, — сказала она тихо. — Пока он не понял, что ошибся. Пока не вышел, не учуял след. Иначе будет поздно.

Алексей молча смотрел на Ишу. Она сидела тихо, будто просто знала. И это было самым тревожным.

Он знал, как расследуют такие дела. Следователь не просто уедет. Он обязательно опросит медсестёр, посмотрит камеры, найдёт дежурных. Кто-то вспомнит, как они ушли вместе. Кто-то назовёт его имя. И всё. Это не «если», это — «когда». Это уже происходит.

Вся жизнь, все цели, всё, к чему он стремился, рассыпалось, исчезало. Научная работа, исследование, которое он собирался провести, её нечеловеческая регенерация, её загадка — всё это больше не имело значения.

Алексей посмотрел на Ишу. Маленькая фигура в чужом мире, но теперь и он — не в своём. Теперь он — часть её мира, и за ним тоже началась охота.

Решение пришло сразу: надо уезжать.

⁂

ПОБЕГ

Иша сидела рядом и смотрела на Алексея. Он был погружён в мысли. Она не мешала ему, просто ждала.

Покинуть страну обычным путём невозможно. У Иши не было нужных документов. Нет даже имени в системе. Пока они будут оформлять хоть какие-то бумаги, все возможности уже закроются. Завтра, максимум послезавтра, все вокзалы, все аэропорты, все пограничные КПП получат ориентировки. Их лица будут у всех патрулей.

Значит, уходить нужно нелегально, через лес. И шанс был один — старый долг.

Однажды на охоте родной брат егеря подстрелил самого егеря, пьяный дурак. В больницу было нельзя. Алексей оперировал в сторожке при свете керосинки. Пулю извлёк, всё зашил, антибиотики достал. Михайло потом говорил: «Должен за себя и за брата».

К должнику нужно было добраться, при этом не попасться. И звонить нельзя — телефон точно слушают, а значит, нужно купить новый. Да и вообще, старый лучше оставить дома, чтобы они думали, что он ещё там, — это даст немного времени.

Алексей встал, подошёл к шкафу. Тот скрипнул, как всегда, когда он открывал нижний ящик. Он вытащил два рюкзака — свой и тот, что оставила бывшая три года назад. Один для себя, другой передал Ише, которая уже стояла рядом.

— Нам нужно собираться.

⁂

Алексей прощался со своей квартирой, со своей прошлой жизнью. Он не просто покидал жилище — как бабочка, разрывал кокон привычных смыслов и комфорта. Оставлял всё, что годами создавал: работу, любимые книги, кровать, которую сам собирал. Впереди ждала неизвестность нового существования.

Всё, что может навести на след, останется в этой квартире. Мобильный не выключил, посмотрел на него в последний раз и положил на тумбочку. Они его найдут, в этом сомнений не было. Это и хорошо — пусть думают, что он никуда не делся.

Пока Иша обувалась у входа, он прошёл по квартире, коснулся выключателя света, посмотрел в зеркало, прошёл мимо полки с книгами, остановился у окна. Город, как всегда, внизу жил своей жизнью, будто ничто не изменилось, но изменилось всё.

Дверь тихо закрылась. В щелчке ключа в замке — конец одной жизни и начало другой.

Такси от дома — первая ошибка беглецов-любителей. Они шли переулками, избегая главных улиц. Город уже не ослеплял её, как в первые дни, но оставался волшебным. Она ловила взглядами вывески, витрины, свет фонарей — всё было для неё новым и всё казалось красивым. Её лицо не выражало страха — только ту самую светлую тень удивления, которая остаётся, когда начинаешь привыкать, но ещё не перестал восхищаться.

Метро — два квартала пешком. Он не любил спускаться под землю, но сейчас это было спасением. Там не работают камеры распознавания лиц в реальном времени, можно раствориться в толпе. Алексей открыл дверь в метро, пропуская Ишу внутрь, на мгновение оглянулся — «хвоста» не было. Сердце билось быстрее.

На эскалаторе Иша замерла от удивления. Ступени двигались сами, увозя их вниз, в гулкий провал.

— Куда эта лестница нас несёт? — спросила она.

— Это эскалатор, он опустит нас вниз, а дальше мы поедем на поезде. Сейчас сама увидишь.

Иша посмотрела на Алексея, сжала его руку ещё сильнее, словно забирая у него часть его уверенности, и с серьёзным лицом рассматривала то, что ждало их внизу. Там их встретил резкий запах металла и масла, влажный воздух и холодные, как из пещеры, потоки сквозняка.

В вагоне Иша села у окна, смотрела, как мелькают туннели, и почти не моргала. В её взгляде был тот же свет, что и тогда, когда она впервые увидела город. Как у ребёнка, впервые увидевшего снег.

На следующей станции они вышли, поднялись на поверхность. Магазин связи работал. Он быстро купил два новых телефона и предоплаченные SIM-карты — всё без документов, за наличные.

— Мы почти невидимы, — сказал он тихо, когда вышли на улицу. — Почти.

Он знал, что за ним уже могли прийти. Возможно, уже опрашивают соседей. Кто-то точно видел, как он уходил с девушкой. Сколько времени у них осталось, он не знал.

Следующей точкой был банк.

Алексей был VIP-клиентом этого отделения уже семь лет — с тех пор, как начал откладывать на квартиру. Сумма на счету давно перевалила за несколько миллионов, и менеджеры знали его в лицо. Это должно было помочь.

Отделение было почти пустым — конец месяца, середина дня. Они прошли к окошку кассы.

— Мне нужно снять всё с текущего счёта.

Кассир взглянула в монитор и чуть приподняла бровь — сумма немаленькая.

— Минуту, пожалуйста.

Пока кассир ходила согласовывать, Алексей почувствовал: время утекает. Каждая минута промедления — риск.

Через минуту кассир вернулась с менеджером — тот узнал Алексея, кивнул.

— Алексей Дмитриевич, добрый день. Большая сумма, но для вас — без проблем. Хотите здесь или пройдёте в комнату для VIP-клиентов?

— Давайте здесь, — сказал он, а сам подумал: «Быстрее, быстрее…»

Когда кассир начала считать деньги, Алексей добавил:

— Можно сразу обменять на валюту? Всё.

— Конечно, — менеджер кивнул. — Для постоянных клиентов держим резерв.

Алексей машинально проверил часы, осмотрел зал. Иша молча взяла его за руку — тёплая, спокойная. Этот жест сказал больше слов: мы вместе, всё будет хорошо.

Пачки валюты ложились в рюкзак одна за другой. Достаточно для новой жизни.

Когда вышли из банка, Алексей выдохнул. Воздух уже был другим — зимним, уличным, живым.

— Мы сделали шаг, — сказал он. — Назад дороги нет.

Иша не ответила, просто шла рядом.

⁂

Гостиница на краю города была идеальной для беглецов — облупленная, безымянная, с администратором, который не задаёт вопросов за полученную сумму наличными. Второй этаж — золотая середина. Не достанут с улицы, но можно спрыгнуть, если вдруг…

Номер убогий, но со всеми удобствами. Главное — здесь их никто не найдёт. По крайней мере, сегодня.

Алексей проверил замок, оставил на стуле рюкзак. Новые телефоны поставил на зарядку. Иша всё время молчала.

Алексей сходил за едой и принёс горячий кофе и разные сладости — не зная, что она предпочитает, просто взял всё подряд. Оказалось, почти всё было ей в новинку: сливочные маффины, шоколадные рулеты и бутерброды с ветчиной и сыром.

Впереди была первая ночь в месте, где о них никто не знает. Первая и, возможно, последняя перед тем, как мир снова догонит.

⁂

ПОИСКИ

Следователь неспешно вышел из машины, как будто был на прогулке. Двое сотрудников в штатском молча двигались за ним.

Морозный воздух обжигал лёгкие. Тарасов поднял воротник пальто. Обычный спальный район — серые девятиэтажки, детская площадка с облупившейся краской, но за этой обыденностью — след к убийце четырёх полицейских. Они направились к новому жилому комплексу, красивому, высокому.

Зазвонил телефон, Тарасов принял вызов.

— Результаты биллинга пришли, он дома, ну или его трубка. Были звонки: вчера разговаривал с сестрой, сегодня утром был звонок от главного врача из клиники, где он работает. Говорили чуть больше трёх минут.

Это была промашка полицейских — надо было отправлять группу сразу. Константин успел предупредить сотрудников клиники после визита.

У подъезда курила женщина, выгуливая пуделя. Тарасов кивнул одному из оперативников — тот пошёл по квартирам. Сам подошёл к женщине.

— Здравствуйте. Скажите, вы случайно не видели сегодня утром молодого мужчину с девушкой? Златова Алексея?

Женщина поправила платок, прищурилась.

— А, Златов! Конечно, видела. Он тут давно живёт. Утром выходил с девушкой — молоденькая, темноволосая. Он ей что-то объяснял, показывал рукой. Пошли к торговому кварталу, — женщина нахмурилась. — Девушка странная. На собак пялилась, как дитя малое. И за руку он её вёл, направлял.

Тарасов кивнул. В голове складывалась картина: амнезия у девушки реальная или отличная игра.

— Он часто гостей приводит?

— Раньше жил с одной. Потом она пропала. С тех пор один. Эту вижу впервые.

— Девушка какого роста?

— Невысокая. До плеча ему.

— Во что одета?

— На ней был тёмный пуховик, джинсы, кроссовки, шапка меховая. Всё новое, с иголочки. И рюкзаки у обоих.

— Куда пошли? — поинтересовался следователь.

— В конце квартала есть салон связи. Я мимо шла, они туда свернули.

Следователь кивнул, пошёл к оперативнику.

— На видео с камер наблюдения на подъезде они выходят с рюкзаками. Направление — торговый квартал. На перекрёстке камера их не зафиксировала — там слепая зона, угол здания перекрывает обзор.

— Знали, где камеры, — пробормотал следователь, — или повезло.

— Начинаем поиск, — скомандовал Тарасов и достал телефон. — Готовим ориентировки. Фото девушки с камер больницы. Златов Алексей Дмитриевич — фото из базы. В аэропорты, на вокзалы, патрулям. Задержать как свидетелей. И ещё, нужно проверить гостиницы без строгой регистрации.

Уже к вечеру этого дня ориентировки разошлись по постам. В кабинете Тарасов листал дело. На столе стыл кофе — пятый или шестой стакан.

На фотографиях с камер наблюдения: девушка в тёмной куртке в профиль, мужчина в светлой куртке. На ориентировках чёткие указания для сотрудников всех спецслужб: свидетели убийства сотрудников полиции, не вооружены, задержать. По внутренним каналам распространили дополнительно, что при попытке разыскиваемых скрыться — блокировать их.

Оперативник вбил фамилию Златов в базу. На экране открылось обширное досье: хирург, научные статьи, благодарности пациентов.

— Хороший был врач, — проговорил оперативник.

— Все хорошие, пока не попадутся, — ответил Тарасов.

Образцовый хирург не бросает карьеру ради пациентки с амнезией, если только она не обычная пациентка, а кто?

— Срочно готовим запрос прокурору на банковские счета. Пока не поздно, — Тарасов повернулся к Николину. — Быстро работаем со счетами.

Николин кивнул. В глазах мелькнуло беспокойство.

— И займёмся задержанным. Сутки в камере — хватит.

Старый приём: изоляция ломает волю, но с этим задержанным что-то было не так. Слишком спокойный на задержании. Слишком… нечеловеческий.

⁂

Николин шёл по коридору изолятора мимо толстых стен и железных дверей. Тусклый свет слегка мерцал, пахло хлоркой и сыростью, но сегодня к привычным запахам примешивалось что-то ещё. Странный холод, не от сырости — от чего-то другого.

У камеры № 7 Николин остановился. Дверь как дверь, но воздух вокруг словно стал гуще.

— Выводи, — кивнул он дежурному.

Дежурный открыл дверь и крикнул:

— Подъём! На допрос!

Тишина. Даже эхо пропало. Николин заглянул внутрь. Задержанный сидел на полу неподвижно. Но это была не медитация, это было ожидание.

— Подъём! — крикнул дежурный громче, затем подошёл, дёрнул за руку. — Встать, я сказал!

Рука не поддалась. Дежурный дёрнул сильнее, напрягся — бесполезно, словно пытался сдвинуть каменную глыбу.

Николин почувствовал холодок. Шагнул в камеру, холод усилился. Вдруг задержанный поднял голову, посмотрел сначала на Николина, потом на дежурного.

— Где… она? — голос скрипел, как ржавые петли. — Вы, ведите меня… к ней.

— На допрос пойдёшь к следователю.

Взгляд задержанного скользнул по лицам. Понял: обманули, её здесь нет.

В этот момент что-то изменилось. Во взгляде больше не было ничего человеческого. На спине у Николина выступил холодный пот.

Человеческая маска слетела с задержанного в одно мгновение. Каким-то неуловимым движением он вырос — не поднялся, а вырос, как тень. Раздался хруст. Одним стремительным движением он свернул шею дежурному, но это было движение не человека. Слишком быстрое, слишком точное, слишком… безразличное.

На этом он не остановился. Поймал падающее тело за голову двумя руками, большие пальцы вдавил в глазницы, пальцы вошли по самые косточки. Кровь брызнула и заструилась по рукам. Лёгким движением он разломил голову, как спелый фрукт. Послышался хруст, мозг выпал из разломленного надвое черепа и повис на спинном мозге и на глазных нервах. По рукам стекала кровь, капая густыми тёмными каплями на пол с ляпающим неприятным звуком. В воздухе появился запах металла — запах крови.

Препятствие было устранено. Он разжал руки — тело сломанной куклой рухнуло на пол, и посмотрел на дверь.

Николин рванул к двери, захлопнул с обратной стороны и повернул ключ. Руки тряслись.

Секунда тишины, потом оглушительный взрыв. Дверь с рамой вылетела в коридор, металл смялся. Бетон мелкой крошкой брызнул во все стороны, заполняя коридор клубами пыли. Дверь ударила Николина и отбросила к стене. Рёбра хрустнули, рот наполнился кровью.

В коридоре скользнула тёмная фигура, словно тень встала на задние лапы, на мгновение застыла, осмотрелась — сквозь пыльную завесу сверкнули жёлтые глаза. Затем просто прошла сквозь стену, с хрустом и треском проламывая бетон и кирпич без какого-либо сопротивления, словно это было гнилое, трухлявое дерево. Кирпичи осыпались, как песок, арматура выгнулась, как трава на ветру.

В камерах заключённые замерли, чувствуя ужас каждой клеточкой тела. Инстинкт орал: «Не шевелись и даже не дыши!»

Тень ушла. Остались пыль, кровь и пролом в стене. Николин кашлял кровью, в ушах стоял звон. Где-то звонили телефоны и выла сирена.

Глава 24: Погоня

Глава 24: Погоня

Мы выехали, не дожидаясь рассвета.

Мердан отдавал приказы, и те кто их принимал спешили их исполнять. Воины седлали краксов в свете факелов, проверяли подпруги, приторачивали мешки с провизией. Двадцать человек — две полные линии, лучшие или самые доверенные из тех, кого выбирал Мердан.

Торвен, начальник караульной охраны, стоял у ворот, скрестив руки на груди. Широкоплечий, с короткой седеющей бородой и спокойным взглядом человека, который видел достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.

— Крепость на тебе, — сказал ему Мердан. — Держи порядок. Если кто из посвящённых объявится — ты знаешь, что делать.

— Сколько вас ждать?

— Пока не вернёмся.

Торвен кивнул. Он служил с Мерданом столько, сколько себя помнил, и знал: когда тот говорит «пока не вернёмся» — значит, вернётся. Или не вернётся никто.

Релан стоял чуть в стороне, держа повод своего кракса. Рука висела на перевязи — та самая, которую ему едва не сломала Меирана. Он старался не встречаться взглядом с Мерданом, но тот сам подошёл к нему.

— Ты едешь с нами.

Релан вскинул голову.

— Командир, я...

— Не перебивай. Ты едешь, потому что я хочу видеть тебя рядом. Хочу знать, что ты делаешь и о чём думаешь. Это твоя возможность искупить то, что натворил.

Мердан помолчал, разглядывая его лицо.

— Если не хочешь — снимай доспехи, клади меч и иди за стену, в деревню. Там нужны сильные руки — таскать сено и чистить хлева. Выбирай.

Релан сглотнул и молча вскочил в седло.

— Разумно, — бросил Мердан и пошёл к своему краксу.

Релан смотрел ему в спину, и на лице его мелькнуло что-то — не благодарность, но облегчение. Шанс. Ему дали шанс.

Я уже сидел верхом. Гарок отдал мне своего зверя по приказу Мердана, но без видимой неохоты. После того, что воин видел в храме — как страж вселился в меня, как Таламор упал на колени и исчез в столбе света — он смотрел на меня иначе. Не как на пленника или чужака, а как на что-то, чему пока не подобрал названия.

Ворота открылись. Холодный ночной воздух пахнул пряными травами и сыростью. Впереди лежала тьма, и только далеко на востоке небо чуть светлело — до рассвета оставалось ещё несколько часов.

Мы проезжали по узкой улице деревушки, жавшейся к стенам крепости. Жители давно спали, окна были темны, тишина нарушалась только стуком копыт наших краксов по утоптанной земле. И тут из одного дома выскочила девочка босиком, в длинной ночной тунике, и бросилась прямо к моему краксу.

Я натянул повод, и зверь остановился, недовольно фыркнув.

Лира. Она обхватила мою ногу обеими руками — выше не дотягивалась — и подняла ко мне лицо.

— Не уезжай.

Я наклонился к ней.

— Вернусь. Обязательно вернусь за вами. Мне нужно найти Меирану, и я вернусь.

Она смотрела мне в глаза ещё несколько мгновений, будто проверяла, не лгу ли, потом разжала руки и отступила, не отводя взгляда.

Мы двинулись дальше. Я оглянулся — Лира всё ещё стояла посреди улицы и смотрела нам вслед, маленькая фигурка в темноте. В дверях дома появился Марек, положил руку Лире на плечо. Он не побежал за нами, не крикнул — просто стоял рядом с ней, как взрослый, каким ему пришлось стать слишком рано.

— Вперёд, — скомандовал Мердан.

Четверо воинов с факелами вырвались первыми, освещая дорогу. За ними двинулся основной отряд. Краксы пошли ровной рысью, покачивая тяжёлыми головами в такт движению.

Полсуток. Закий оторвался на полсуток, пока мы разбирались с хаосом в крепости, пока успокаивали восстание горожан и крестьян, пока Мердан наводил порядок среди воинов, потерявших того, кого считали богом.

Полсуток — это много. Но краксы Закия тоже устают, а у него с собой пленница, которую он опоил сонным зельем. Он не сможет гнать без остановок.

Дорога петляла между холмами, то поднимаясь, то ныряя в низины, где туман ещё цеплялся за кусты. Мердан задавал жёсткий темп — краксы шли быстрой рысью, и только на подъёмах переходили на шаг. Воины молчали, берегли дыхание. Каждый понимал: это не прогулка, это погоня.

Я думал о Меиране. Жива ли. Пришла ли в сознание. Понимает ли, куда её везут и зачем. Думал о Талдарине — велморае, о котором говорил Архивед, существе достаточно могущественном, чтобы держать в страхе целые города. Думал о Медной Горе, к которой мне нужно попасть, чтобы снять третью печать и открыть путь между мирами. Думал о том, хватит ли мне сил противостоять хоть кому-то из них.

Белый Рыцарь говорил о силе. О том, что теперь я могу не только контролировать её, но и владеть ею. Это значит что теперь я смогу ею управлять. Вторая печать открыла мне этот доступ.

Я попробовал потянуться к этому ощущению, и сила откликнулась мгновенно — послушная, готовая, ждущая. Она была здесь, внутри меня, потекла тонкими струйками откуда-то из груди по рукам к пальцам. Я сделал эти струйки совсем тонкими, ощущая как сила беспрекословно подчиняется. Потом немного увеличил поток, и она снова подчинилась. Я чувствовал, что теперь мог ею свободно управлять. Что там говорил Белый Рыцарь про восстановление энергии из эфира… Нужно попробовать, если я смогу бится на максимуме и при этом быстро восполнять запас силы это может стать серьезным аргументом при встречах с этими существами. Ну как минимум не буду валятся в обмароке от откатов.

— Люк.

Голос Мердана. Я открыл глаза — не заметил, когда закрыл их — и ощущение силы отступило, хотя не исчезло полностью. Теперь я знал, что она рядом, что могу вернуться к ней в любой момент.

Мердан ехал рядом и смотрел на меня с выражением, которое я не сразу разобрал. В его взгляде смешались беспокойство и что-то похожее на благоговение, которое он пытался скрыть.

— Ты…, повелитель — он запнулся, явно не зная, как обратиться, — всё в порядке?

В его голосе слышалась неуверенность, которой раньше не было. После того, что он видел в тронном зале — как страж вошёл в моё тело, как я говорил чужим голосом, как Таламор, их бог, рухнул передо мной на колени — Мердан не знал, как со мной разговаривать. Человек, привыкший командовать и требовать ответов, теперь подбирал слова, будто шёл по тонкому льду. Там в крепости ситуация требовала быстрых решений и он не задумывался, а вот сейчас мысли его догнали.

— Да, — ответил я. — Думал о дороге.

Он принял ответ, хотя явно ему не поверил.

Мы ехали молча какое-то время. Скоро отдельные деревья, попадающиеся на пути превратились в лес. Он стоял по обе стороны дороги чёрной стеной, факелы впереди выхватывали из темноты узкую полосу утоптанной земли. Где-то вдалеке были слышны крики ночных животных, может это были киры, а может что-то другое. Факелы отбрасывали на деревья дрожащие тени, и казалось, что лес следит за нами, провожая взглядом чужаков, нарушивших его покой.

— Могу я спросить? — заговорил Мердан снова, и в самой форме вопроса чувствовалась та же осторожность.

— Спрашивай.

— Товары. Ты говорил это слово, когда объяснял крестьянам и горожанам, как можно устроить жизнь по-другому. Я тогда не до конца понял. Что это значит?

Из всего, что произошло за последние дни, он запомнил именно это.

— Товары — это то, что люди делают или выращивают, чтобы обменять на нужное им самим. Крестьянин вырастил зерно, кузнец выковал нож. Крестьянин отдаёт часть зерна и получает нож, кузнец отдаёт нож и получает зерно. Оба получают то, что сами сделать не могут, и оба довольны обменом.

— Так ведь и сейчас происходит.

— Нет. Сейчас крестьянин отдаёт зерно, потому что боится, потому что придут воины и заберут силой. А кузнец куёт мечи для тех, кто заберёт ещё больше. Никто ничего не выбирает, все просто пытаются выжить.

Мердан молчал, обдумывая услышанное. Его кракс фыркнул, мотнув головой, и воин машинально успокоил зверя, похлопав по шее.

— Если бы так было устроено, — проговорил он медленно, — не нужно было бы отнимать еду у крестьян. Всё было бы по справедливости.

— Именно.

— А там, откуда ты... — он снова запнулся, будто не был уверен, имеет ли право спрашивать о таком, возможно он сейчас спрашивает про секреты богов— там так и устроено?

— Там по-разному, — ответил я. — Но принцип честного обмена работает лучше, чем принцип страха. Когда все торгуют по справедливости, им выгодно, чтобы сосед жил хорошо, потому что богатый сосед купит больше, здоровый сосед сделает больше. Все выигрывают.

Мердан долго молчал после этих слов.

Релан ехал в хвосте отряда, держась особняком. Другие воины не заговаривали с ним, и он не искал их общества. Пару раз я ловил на себе его взгляд — не злой, скорее оценивающий. Он пытался понять, что я такое. Как и все остальные. Только у него к этому примешивалось ещё кое-что — страх, что его поступок не забыт.

Позже Мердан снова подъехал ближе. Какое-то время ехал молча, и я чувствовал, что он собирается с духом, прежде чем заговорить.

— В храме, — начал он наконец, — ты угрожал Архиведу. Говорил о пытках, которых он не знает, о новых способах, до которых здесь ещё не додумались. О каких?

Я посмотрел на него.

— Я бы не стал его пытать.

— Но ты говорил...

— Я пугал его, это совсем другое.

Мердан нахмурился, пытаясь понять.

— Самая страшная пытка — это страх и неизвестность, — объяснил я. — Человек сам придумает себе худшее, чем ты способен сделать. Достаточно намекнуть, сказать что-то туманное, дать его воображению работать. Не нужно проливать кровь, нужно заставить поверить, что ты способен на что угодно, и он сам себя сломает.

Мердан долго молчал, обдумывая услышанное.

— Ломать, не прикасаясь, — проговорил Мердан с каким-то мрачным восхищением в голосе. — Воздействовать, не проливая крови. Такое мог придумать только...

Он осёкся, не договорив. Но я понял, что он хотел сказать.

— Такое придумывает тот, кто не хочет причинять боль, — сказал я. — Но вынужден добиваться результата.

Мердан посмотрел на меня долгим взглядом. По его лицу было видно — мой ответ лишь укрепил его в том, во что он уже почти поверил.

К рассвету мы остановились у ручья напоить краксов. Воины спешились, разминали затёкшие ноги, кто-то жевал сушёное мясо из дорожных запасов.

Я отошёл к старому дереву с узловатыми корнями и сел, прислонившись спиной к стволу. Закрыл глаза и снова потянулся к силе.

Она откликнулась мгновенно, будто только и ждала моего внимания. Я чувствовал её как она наполняла тело струящимся теплом. Но на этот раз я попробовал почувствовать силу снаружи чтобы ее втянуть в себя, и… Ничего. Вспоминал как там говорил Белый Рыцарь, что у меня теперь открыт доступ к эфиру. Может именно его я должен почувствовать?

— Люк.

Мердан стоял рядом с флягой в руке. Ощущение силы отступило, но на этот раз я успел запомнить путь к нему, понял, как к нему возвращаться. Это было похоже на мышцу, которую раньше не замечал, а теперь чувствую и знаю, как напрячь.

— Выпей, дорога долгая.

Я взял протянутую им флягу и сделал несколько глотков. Вода была холодной.

Мердан не уходил. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и я видел, что он хочет что-то сказать, но не решается.

— Спрашивай, — сказал я. — Вижу ведь, что хочешь.

Он присел рядом на выступающий корень и какое-то время молчал, собираясь с мыслями.

— Люди спрашивают меня, — начал он наконец. — Воины. Хотят знать, кто ты. Что было в храме. То, что они видели — свет, как ты говорил таким голосом…, как Таламор упал перед тобой на колени и исчез... Они спрашивают кто ты : бог? Посланник? Кто?

— И что ты им отвечаешь?

— Ничего, потому что сам не знаю.

Где-то за деревьями перекликались птицы, встречая рассвет, интересно какие они тут. Небо на востоке наливалось красным.

— Я всю жизнь служил тем, кого называли посвященными, — продолжил Мердан, и голос его звучал глухо, будто слова давались ему с трудом. — Архиведу храма. Закий был одним из посвященных. Они говорили от имени бога, решали, кому жить, кому умирать. Я верил, что так должно быть, что они знают больше, что они ближе к богу и истине.

Он замолчал, сцепив пальцы.

— А потом я увидел тебя. В степи ты в одиночку победил мой отряд и убил грима голыми руками. В храме ты говорил, и от твоего голоса сам Таламор упал на колени. Ты говоришь о справедливости так, будто она возможна.

Пауза.

— И при этом ты сидишь рядом со мной и пьёшь воду из моей фляги. Объясняешь мне про обмен товарами так, будто я способен это понять. Не требуешь поклонения, не угрожаешь, не караешь за вопросы.

Он поднял на меня глаза.

— Я не бог, — сказал я. — Я человек.

Мердан ждал продолжения.

— И Таламор не был богом. Сильное существо, древнее, могущественное — но не бог. Он пришёл сюда, захватил власть и использовал людей, потому что ему это было удобно. Страх и поклонение питали его, давали ему то, что он хотел. А люди думали, что служат высшей силе.

Я помолчал, глядя на светлеющее небо.

— То, что ты видел в храме — другая сила. Она приходит, когда я сталкиваюсь с такими, как Таламор. Откуда она — я сам до конца не понимаю. Но она настоящая, и она на моей стороне.

— Но ты ею управляешь? — спросил он.

— Я учусь. В степи, когда дрался с гримом, я еще не знал, на что по настоящему способен. Но у меня есть цель, и я иду к ней. Это всё, что я могу тебе рассказать.

— Но сила настоящая, — сказал он. — Я видел.

— Настоящая. Но это не делает меня богом. Ты сильнее крестьянина в обычном бою, и что, это значит, что ты бог для тех, кто слабее?

Он нахмурился.

— Это другое.

— Почему?

Мердан не нашёл, что ответить.

Где-то за деревьями Гарок окликнул воинов, собирая отряд. Звякнула сбруя, кто-то выругался на упрямого кракса.

Мердан поднялся, отряхнул колени. Постоял, глядя на меня, потом коротко кивнул и пошёл к своим людям.

Я остался у дерева ещё на несколько минут, давая отряду собраться. Воины проверяли подпруги, переговаривались вполголоса. До меня долетали обрывки разговора — Мердан стоял с Гароком чуть в стороне, и ветер доносил их голоса.

— ...говорит, что он человек, — это был Мердан.

— А Таламор? Тоже говорил, что бог, — голос Гарока звучал глухо. — Один называет себя богом и падает на колени. Другой называет себя человеком и заставляет бога падать на колени. Кому верить — словам или глазам?

Пауза.

— Настоящий бог и не стал бы называть себя богом, — сказал Мердан. — Зачем ему? Он бы просто делал то, что делает. А мы бы сами понимали.

Они замолчали, заметив, что я иду к своему краксу.

Я сделал вид, что ничего не слышал. Но понял главное: чем больше я буду убеждать их, что я человек, тем меньше они будут в это верить.

Привал был коротким но дал возможность перевести дух и отдохнуть от пока еще непривычной верховой езды.

Солнце поднялось выше, и лес расступился, открывая холмистую равнину. Где-то там, за горизонтом, лежали Медные горы. И где-то там Закий вёз Меирану навстречу к тому, кому решил теперь служить.

Мы двинулись дальше. Я ехал чуть впереди, рядом с Мерданом, и слышал, как позади перешёптываются воины.

Один из них, молодой, с едва пробившейся бородой, подъехал ближе к Гароку.

— Ну что, узнал? Он бог?

Гарок посмотрел на него так, как смотрят на ребёнка, спросившего очевидную глупость.

— А сам как думаешь?

Молодой замялся, покосился на меня, потом снова на Гарока.

— Ну... он говорит, что человек.

— А Таламор говорил, что бог, — Гарок хмыкнул. — И где теперь Таламор?

Молодой воин замолчал, обдумывая услышанное. Потом чуть приотстал, и я слышал, как он пересказывает разговор другому.

К вечеру, похоже, весь отряд будет думать, что я бог, который притворяется человеком.

Прекрасно. Только культа мне и не хватало.

Но с культом потом разберусь. Сейчас главное — Талдарин. И если он хоть вполовину так силён, как говорил Архивед, то мне понадобится не культ. Мне понадобится чудо.

Глава 25: Чужие земли

Глава 25: Чужие земли

На третий день я начал экспериментировать.

Горизонт начал светлеть, скоро наступит рассвет.

Мы ехали по лесу, и дорога была достаточно ровной, чтобы не требовать постоянного внимания. Воины держались позади, Мердан — рядом, но молчал, погружённый в свои мысли. Самое время для практики.

Я потянулся к силе — теперь это было легко, как напрячь мышцу. Она откликнулась мгновенно, потекла тёплыми струйками от груди к рукам. Но на этот раз я попробовал другое.

Только правая рука.

Сосредоточился, направил поток только в правую руку, отсекая левую. Получилось не сразу — сила привычно растекалась по всему телу, и приходилось удерживать её, как воду в решете. Но через несколько минут я почувствовал разницу. Правая рука наполнилась теплом и тяжестью, левая осталась обычной.

Интересно.

На привале я проверил догадку. Поднял валун у дороги — обычный камень, который в нормальном состоянии едва бы оторвал от земли. Правой рукой, с направленной в неё силой, он показался лёгким, как подушка. Подержал несколько секунд, опустил обратно.

Гарок стоял неподалёку и смотрел. Не с удивлением — с тем особым выражением, которое я всё чаще замечал на лицах воинов. Когда я встретился с ним взглядом, он склонил голову в коротком поклоне и отошёл.

Меирана. Мысль о ней пришла внезапно, как всегда. Где она сейчас? Пришла ли в сознание? Понимает ли, куда её везут?

Я подошёл к Мердану, который проверял подпругу своего кракса.

— Как думаешь, мы их догоняем?

Он выпрямился, посмотрел на меня.

— Мы идём быстро. На пределе того, что выдержат животные. Но...

— Но?

— Закий тоже это знает. Он гонит в том же темпе, может, даже быстрее. У него два кракса, он может менять их, давать отдых по очереди. — Мердан покачал головой. — Боюсь, он всё ещё далеко впереди.

Я мял в пальцах травинку, пока не осталась крошка. Каждый час, каждый день — это время, которое Меирана проводит в плену. Связанная, опоенная зельем, везомая неизвестно куда.

— Мы их догоним, — сказал я. — Должны догнать.

Мердан кивнул, но в его глазах я видел сомнение.

Салори показалось за горизонтом и воины затушили факелы, которыми освещали путь.

Лес начал редеть.

Я впервые рассмотрел деревья вблизи. Листва была синей, как и трава — вытянутые листья, похожие на кленовые, но уже. Стволы покрыты корой сине-серого цвета с крупной текстурой. Иногда попадались отдельно стоящие великаны — могучие, с ветвями, свисающими вниз, как у ивы, но покрытыми чем-то похожим на хвою. Издалека они казались пушистыми.

Деревья расступались, открывая пологие холмы, поросшие жёсткой синей травой. Ветер гнал по ней волны, и она колыхалась, как море.

Ручей появился внезапно — узкая лента воды, блестевшая в свете Салори. Не подземный источник, не колодец — настоящий ручей, текущий под открытым небом по каменистому руслу.

Мердан поднял руку, останавливая отряд.

— Привал. Напоить краксов, иначе загоним.

Я спешился и подошёл к воде. Наклонился, зачерпнул ладонями — холодная, чистая. Сделал несколько глотков и сел на камень у берега.

— Мои люди рассказали мне кое-что интересное, — сказал Мердан, подойдя ближе.

Я поднял голову.

— Дети. Когда воины провожали их обратно в деревню, за стену, те много болтали. Особенно младшие. — Он помолчал. — Рассказывали про мир, который им описывала Лира. Повозки, которые едут сами, без краксов. Голоса, которые летят через расстояния, и люди слышат друг друга, даже если между ними горы и реки. Свет, который горит без огня и не гаснет от ветра.

Я молчал. Значит, Лира пересказала детям то, что я рассказывал ей. А дети — воинам. А воины — своему командиру. Вот так и ходят легенды…

— Они думали, это сказки, — продолжил Мердан. — Выдумки, чтобы успокоить малышей после всего, что те пережили. Но потом рассказали мне, а я... после того, что видел своими глазами...

Он помедлил.

— Этот мир существует? Или ты его придумал для них?

Салори поднималось выше, заливая холмы мягким красноватым светом. Тинау тоже показалось над горизонтом. Воины возились у ручья, не обращая на нас внимания.

Я поднялся и посмотрел Мердану в глаза.

— Существует. Я оттуда.

Он не отвёл взгляда, не вздрогнул. Только чуть наклонил голову, будто услышанное подтвердило то, о чём он давно догадывался.

— Расскажешь?

— В дороге. — Ответил я.

Мы двинулись дальше, когда привал закончился.

Лес окончательно остался позади. Теперь вокруг расстилалась лесостепь — редкие рощи, высокая трава, пологие холмы до самого горизонта.

Мердан ехал рядом. Какое-то время молчал, потом заговорил — осторожно, будто ступал по тонкому льду:

— Могу ли я... — он запнулся, подбирая слова. — Дозволено ли мне спрашивать о твоём мире? Или это знание не для смертных?

Я чуть не рассмеялся. Но сдержался — понял, что для него это серьёзный вопрос.

— Спрашивай. Расскажу, что смогу.

И я рассказывал. Не всё — только то, что он мог понять. Про города, где живут миллионы людей. Про дома выше храма Таламора. Про машины, которые везут людей быстрее любого кракса. Про самолёты, которые летают по небу, как птицы, только из металла.

Он слушал, и в его глазах было что-то похожее на благоговение ребёнка, которому рассказывают о чудесах. Иногда задавал вопросы — робко, будто боялся, что я рассержусь.

— А войны? — спросил он наконец. — Там воюют?

— Воюют. Но не так, как здесь. Там оружие, которое убивает на огромном расстоянии. Ты не видишь врага, не слышишь его, не знаешь, откуда придёт удар. А потом просто умираешь.

Мердан побледнел.

— Нельзя защититься? Увидеть, кто напал? Дать отпор?

— Нельзя. Иногда — нельзя.

Он долго молчал, переваривая услышанное. Я видел, как работает его разум — разум воина, который всю жизнь верил, что сила и мастерство что-то значат.

— Страшный мир, — сказал он наконец, и голос его дрогнул. — Умереть, даже не увидев врага. Не имея возможности сразиться. Это... это хуже, чем смерть. Это бесчестье.

— Не страшнее этого мира, — сказал я. — Просто другой.

Но он уже не слушал. Смотрел перед собой, и я видел, как в его голове складывается картина — мир, населённый существами, способными убивать издалека, мир, где выживают только сильнейшие.

Ближе к вечеру я отошёл от отряда — якобы размять ноги после долгой езды.

На самом деле хотел попробовать кое-что ещё.

Ветка куста царапнула руку, когда я продирался через подлесок. Неглубоко, но кровь выступила — тонкая красная линия на предплечье.

Я остановился, глядя на царапину. Потом направил туда силу — тонкий, сконцентрированный поток, как нить.

Тепло коснулось раны. Я смотрел, не веря своим глазам, как края царапины начали сходиться. Кровь остановилась, кожа затянулась — за несколько секунд. На месте пореза осталась только тонкая розовая полоска, которая бледнела на глазах.

Исцеление.

Я могу лечить.

Мысль пришла сама: а других? Могу ли я лечить кого-то ещё? Направить силу не в себя, а в другого человека?

Пока не было возможности проверить. Но я запомнил эту мысль.

Когда я вернулся к отряду, на горизонте показались тёмные громады. Сначала я принял их за холмы — неподвижные и массивные. Но потом одна из громад шевельнулась.

— Оталисты, — сказал Гарок, подъехав ближе. — Стадо голов в тридцать. Далеко, не тронут.

Я смотрел на них, не в силах оторвать взгляд.

Огромные — каждый размером с дом. Ноги толстые, как колонны храма, упирались в землю с такой силой, что казалось, она должна проседать под их весом. Тела покрыты крупной чешуёй, тускло блестевшей в закатном свете. Головы вытянутые, как у ящеров, с короткими изогнутыми рогами. И носы — не хоботы, как у слонов моего мира, а что-то среднее: короткие, но гибкие отростки, которыми они срывали траву и отправляли в пасти.

Одна из самок подняла голову и посмотрела в нашу сторону. Глаза маленькие, глубоко посаженные. Она смотрела несколько секунд, потом потеряла интерес и вернулась к еде.

— Мирные, — сказал Мердан. — Пока их не трогать. Но если разозлить — растопчут отряд и не заметят.

Мы объехали стадо по широкой дуге и двинулись дальше.

Ночь. Костёр. Треск поленьев и далёкие крики ночных птиц. Животные нуждались в отдыхе — мы гнали весь день, и они были измотаны. Да и люди тоже.

Я сидел у огня, глядя на пляшущие языки пламени, и думал о Меиране. Представлял, как покажу ей свой мир — если нам удастся туда вернуться. Города с их огнями, похожими на звёзды, упавшие на землю. Музыку, которую можно услышать, не видя музыкантов. Книги — тысячи, миллионы книг. Она сможет стать кем захочет, сделать что захочет. Для неё это будет мир чудес.

Но тут же пришли другие мысли. А кем был я в том мире? Есть ли у меня семья? Жена? Я ничего не помню, и эта пустота пугала больше, чем любой враг. Нужно найти Ишу — она знает. И Алексей... что он значит для меня? Друг? Брат? Что-то большее?

Сначала — Меирана. Вырвать её из рук Закия. А если придётся сражаться с Талдарином? Звать стража или пытаться справиться самому? А если страж снова захватит моё тело и не захочет уходить?

Мердан устроился напротив, жевал сушёное мясо из дорожных запасов. Я заметил, что он хочет что-то сказать, но не решается.

— Спрашивай, — сказал я.

Он помедлил.

— Я не смею...

— Смеешь. Спрашивай.

— Там, откуда ты... — он запнулся, явно борясь с собой. — Ты сам выбирал, кем быть? Или кто-то решал за тебя?

— Я выбирал. Не всегда правильно, но сам.

Мердан кивнул и какое-то время молчал, глядя в огонь.

— Иногда мне снится, — сказал он тихо, будто сам себе. — Всё чаще с возрастом. Руки матери — она лепит что-то из теста. А я сижу рядом, и она отщипывает мне кусочек. Тёплый, мягкий. И смеётся. Лица не помню, а смех помню. И запах — мука и что-то сладкое, ягоды херокки, может быть. Я откусываю этот кусочек, а она гладит меня по голове. Вот и всё. Больше ничего не помню. Только это — и крик потом, когда меня забирали.

Он усмехнулся — горько, без веселья.

— Я вырос в казармах. Учился сражаться раньше, чем говорить полными предложениями. Служил храму, защищал посвящённых, презирал крестьян за их слабость и трусость.

Пауза.

— А теперь узнаю, что всё это было ложью. Что бог, которому я служил, был просто... существом. Что можно жить иначе.

Я смотрел на него через пламя костра.

— То есть ты презираешь тех, от кого сам произошёл, — сказал я.

Мердан замер. Лицо его окаменело, и я видел, как слова ударили его — точно, больно.

Он открыл рот, чтобы ответить. Закрыл. Снова открыл.

Ничего не сказал.

Впервые за всё время, что я его знал, Мердан не нашёл, что ответить.

Он поднялся, отряхнул колени и молча ушёл в темноту — проверять дозорных.

Я остался у костра один.

Позже, когда я уже лежал на расстеленном плаще, до меня донеслись голоса от соседнего костра. Мердан говорил с Гароком — негромко, но ветер доносил слова.

— ...мир, откуда он пришёл, — это был голос Мердана. — Там убивают издалека. Ты не видишь врага, не слышишь, откуда летит смерть. Просто умираешь. Без боя, без чести, без возможности защититься.

Долгая пауза.

— Это... — голос Гарока звучал потрясённо. — Это невозможно. Как можно сражаться с тем, чего не видишь?

— В том-то и дело. Нельзя. — Мердан помолчал. — Теперь я понимаю, почему он такой. Чтобы выжить в таком мире, нужно быть... кем-то особенным.

— Я видел сегодня, — сказал Гарок тихо. — На привале. Он поднял камень у дороги одной рукой. Как мешок соломы. А мы с Торвеном такой вдвоём еле бы сдвинули.

— Вот именно. — В голосе Мердана было что-то новое — не страх, не подобострастие. Восхищение. — Он оттуда. И он не просто выжил — он пришёл сюда. К нам.

Снова пауза.

— Знаешь, что меня поражает больше всего? — продолжил Мердан. — Не его сила. Сила была и у Таламора и у того, к кому везут девчонку. У других... существ. Меня поражает другое. Он сидит с нами у костра. Отвечает на вопросы. Объясняет, как устроен мир. Не требует жертв, не карает за дерзость. Таламор за один неправильный взгляд мог испепелить человека. А этот... он другой.

— Настоящий бог, — сказал Гарок, и в его голосе было благоговение. — Не тот, который прячется в храме и только карает. А тот, который идёт рядом с воинами и делит с ними дорогу.

Я лежал неподвижно, глядя в звёздное небо. Мердан понял всё по-своему. Неправильно — но по-своему логично. А я — выходец из мира, который они не могут понять.

Культ рос сам по себе, питаясь каждым новым фактом, каждым моим словом. И я не знал, как его остановить.

Да и стоит ли?

Четвёртый день.

Утром я заметил перемену.

Воины смотрели на меня иначе. Раньше — с опаской, с любопытством, с тем особым вниманием, которое уделяют непонятному и потенциально опасному. Теперь в их взглядах было другое. Не страх перед карающим божеством — уважение. Восхищение. Желание быть рядом, служить, соответствовать.

Молодой воин — тот самый, с едва пробившейся бородой — первым вскочил, когда я поднялся. Придержал моего кракса, проверил подпругу. Не раболепно, а с той особой заботой, с которой оруженосец служит рыцарю, которым восхищается.

— Доброго пути, — сказал он, склонив голову.

Другой воин, постарше, с шрамом через всю щёку, подошёл и молча протянул кусок вяленого мяса — лучший кусок, я видел.

— Подкрепись, — сказал он просто. — Дорога длинная.

Это было не подобострастие раба перед хозяином. Это было уважение воинов к тому, кого они признали достойным вести их за собой.

Я не стал их разубеждать. Какой смысл?

Весь день я пробовал найти эфир, о котором говорил Белый Рыцарь. Почувствовать внешний источник силы, научиться черпать из него.

Ничего не получалось. Я тянулся наружу, пытался ощутить что-то за пределами собственного тела — и натыкался на пустоту.

К полудню я устал от бесплодных попыток и решил сменить подход. Вместо того чтобы искать эфир — отправить к нему силу.

Я сконцентрировал небольшой поток — плотный, как нить — и выпустил его из себя. Не рассеивая, не отпуская, а удерживая, как рыбак удерживает леску.

Секунда. Две. Три.

Поток коснулся чего-то. Там, на конце моей «нити», было что-то — вибрирующее, пульсирующее, как сердцебиение огромного невидимого существа.

Эфир.

Я потянулся к этой вибрации, попытался соединиться с ней. И вдруг — щелчок. Не звук, а ощущение. Будто что-то встало на место, будто открылся клапан.

Сила хлынула в меня — тёплая, искрящаяся, живая. Не моя собственная, а внешняя, чужая, бесконечная. Она текла по каналу, наполняя каждую клеточку тела.

Я оборвал связь — слишком резко. Но теперь я знал, что это возможно.

До вечера я отрабатывал подключение. Проблема выяснилась быстро: канал требовал концентрации. Стоило отвлечься — и он рвался. Нельзя сражаться и одновременно подзаряжаться.

Но можно чередовать. Удар — отступить — подзарядка — снова в бой.

К вечеру я был измотан — не физически, а как-то иначе. Будто мышцы, которых раньше не существовало, ныли от непривычной нагрузки.

Но я научился.

Ночью, у костра, Мердан снова подсел ко мне.

После вчерашнего разговора он держался отстранённо весь день — не избегал, но и не искал общения. Теперь, видимо, решился.

— Если выживу, — сказал он, глядя в огонь, — найду ту деревню. Узнаю, живы ли они.

Я кивнул. Не стал обещать помощь — не знал, буду ли ещё в этом мире, когда всё закончится.

— Ты странный бог, — сказал он наконец.

— Я не бог.

— Я знаю, что ты говоришь. Но я знаю и то, что вижу.

Он поднялся и пошёл к своему месту.

Я остался смотреть на огонь, чувствуя, как внутри пульсирует сила — моя собственная та, что я научился черпать из бесконечного океана эфира.

Завтра — пятый день. И где-то там, впереди, заканчивается лесостепь. Начинаются земли Талдарина.

На рассвете пятого дня мы достигли границы.

Лесостепь кончилась резко, будто отрезанная ножом. Впереди тянулся лес — густой, тёмный, совсем не похожий на те светлые рощи, через которые мы проезжали раньше. Деревья стояли плотной стеной, кроны смыкались так, что даже свет Салори едва пробивался сквозь них.

Мердан остановил кракса.

— Всё. Дальше — земли Талдарина.

— Откуда ты знаешь?

— Видишь, как лес начинается? Резко, будто его посадили нарочно. — Он смотрел на тёмную стену деревьев. — Нам всегда запрещали заходить дальше. Без объяснений — просто запрещали. Я думал, там опасные звери или враждебные племена. Но теперь...

Он помолчал, хмурясь.

— На допросе Архивед говорил про договор между велмораями. Что у каждого своя территория.

Мы переглянулись.

Лес стоял перед нами — тёмный, молчаливый, чужой. Где-то там, в его глубине, были Медные горы. И где-то там — Меирана.

— Едем, — сказал я.

Отряд двинулся вперёд. Воины подобрались, руки легли на рукояти мечей. Все понимали — здесь они чужаки.

Мы въехали под своды леса, и свет Салори померк, будто мы нырнули под воду.

Посёлок появился к полудню.

Десяток домов, обнесённых низкой оградой. Поля вокруг, несколько сараев, загон для скота. Обычное поселение — такое же, как десятки других, которые мы проезжали.

Но что-то было не так.

Я услышал крики раньше, чем увидел, что происходит. Женский визг, детский плач, грубые мужские голоса.

Мердан поднял руку, останавливая отряд. Мы съехали с дороги в тень деревьев, откуда можно было наблюдать, не привлекая внимания.

В посёлке хозяйничали люди в тёмно-красных сутанах. Их было человек десять, может, больше. Часть сгоняла жителей на площадь в центре посёлка. Другие выносили из домов всё, что представляло ценность — мешки с зерном, ткани, утварь.

Один из посвящённых держал за волосы молодую женщину. Она кричала, пыталась вырваться. Рядом на земле лежал мужчина — муж? брат? — и не двигался. Дверь ближайшего дома висела на одной петле.

— Сборщики Талдарина, — процедил Мердан сквозь зубы. — Собирают дань.

— Это не дань, — сказал я. — Это грабёж.

Мердан посмотрел на меня. В его глазах было что-то новое — то, чего я раньше не видел. Не страх, не сомнение. Гнев. Настоящий, живой гнев человека, который наконец позволил себе чувствовать.

— Прикажи, — сказал он тихо. — Мои люди готовы.

Я смотрел на посёлок. На женщину, которая уже не кричала, а только всхлипывала. На детей, сбившихся в кучку у стены. На тело на земле.

Двадцать воинов против десяти сборщиков. Мы победим, это очевидно. Но это будет объявлением войны Талдарину. Мы ещё даже не добрались до Медных гор, не нашли Меирану, а уже вступим в открытый конфликт с велмораем, о силе которого я ничего не знаю.

Разумнее проехать мимо. Не вмешиваться. Сохранить отряд для главной цели.

Разумнее.

Женщина снова закричала — посвящённый ударил её по лицу, и она упала рядом с телом мужа.

Я стиснул поводья.

Мердан ждал.

Воины ждали.

Все смотрели на меня.

Интерлюдия: Владыка Медных Врат

Интерлюдия: Владыка Медных Врат

Меирана проснулась от боли.

Не от какой-то конкретной — болело всё. Руки, ноги, спина, шея. Тело затекло так, что она не сразу поняла, где заканчивается она сама и начинается верёвка, врезавшаяся в запястья. Пальцы распухли и почти не шевелились. Во рту стоял горький привкус — то самое зелье, которым он её поил.

Закий.

Воспоминания возвращались обрывками. Темница. Холодный камень под спиной. Шаги в коридоре. Потом — питьё из деревянного ковша, и темнота.

Сколько она спала? Дни? Недели?

Меирана попыталась открыть глаза. Свет резанул так, что она застонала и снова зажмурилась. Тело качалось — она лежала поперёк чего-то твёрдого и тёплого. Кракс. Она на краксе, перекинутая через седло, как мешок с зерном.

— Проснулась, — голос Закия донёсся откуда-то сверху. — Не дёргайся. Скоро приедем.

Она не ответила. Не было сил.

Меирана попыталась вспомнить, что было после темницы. Обрывки, вспышки. Иногда она приходила в себя — ненадолго, на несколько минут. Закий развязывал её, давал воду и какую-то кашу, заставлял глотать. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться, слишком одурманена, чтобы думать. А потом он снова давал ей попить, и мир проваливался в черноту.

Сколько раз это повторялось? Три? Пять? Она не знала.

Сейчас голова была яснее, чем раньше. Может, зелье начало выветриваться. Или он просто перестал её поить — значит, они близко к цели.

Меирана приоткрыла глаза, стараясь не стонать от света. Под ней проплывала дорога — утоптанная земля, камни, пыль. По обе стороны тянулись поля, а впереди...

Впереди были горы.

Не такие, как те, что она видела на горизонте из деревни. Эти были ближе, массивнее, и их склоны отливали странным красновато-бурым цветом, будто покрытые ржавчиной.

Медные горы.

А у подножия, там, где горы встречались с равниной, раскинулся город. Даже отсюда, с расстояния в несколько факелов пути, Меирана видела стены — высокие, сложенные из того же красноватого камня. И ворота, блестевшие в свете Салори так, словно были сделаны из чистой меди.

Зелёный Град. Хотя ничего зелёного в нём не было — только красный камень и медный блеск.

Кракс под ней спотыкался на каждом шагу. Меирана слышала его тяжёлое, хриплое дыхание. Животное было измотано до предела.

Они не дотянули.

Кракс рухнул, не дойдя до ворот нескольких сотен шагов. Просто упал на колени, а потом завалился на бок. Меирана скатилась на землю, и боль прострелила всё тело — затёкшие мышцы взорвались огнём.

Закий спрыгнул раньше, чем животное упало. Стоял над краксом, глядя на него без всякого выражения. Животное хрипело, бока ходили ходуном, из пасти шла пена.

— Третий, — сказал Закий тихо.

Третий. Меирана поняла не сразу. Потом дошло — он загнал трёх краксов. Двух своих и ещё одного, которого забрал где-то по дороге. Гнал так, что животные падали замертво.

Закий подошёл к ней, присел на корточки. Достал нож.

Меирана дёрнулась, но тело не слушалось.

Он резал верёвки.

— Не делай глупостей, — сказал он, перепиливая путы на запястьях. — Ты всё равно не убежишь.

Верёвки упали, и Меирана застонала. Кровь хлынула в онемевшие руки, и это было больнее, чем сами путы. Запястья распухли, кожа содрана до мяса, пальцы похожи на толстые багровые сосиски.

Закий разрезал верёвки на лодыжках. Та же боль, то же ощущение возвращающейся крови, бьющей изнутри.

— Вставай.

Она попыталась. Тело не слушалось. Ноги подогнулись, и она упала обратно на землю.

Закий вздохнул.

— Ладно.

Он наклонился, подхватил её и перебросил через плечо. Меирана хотела сопротивляться — но руки висели плетьми, а ноги отказывались двигаться.

Бессилие. Она ненавидела это чувство больше всего на свете.

Закий зашагал к воротам, неся её на плече. Мимо проплывал мёртвый кракс с остекленевшими глазами, проплывала дорога, стены, лица людей, которые останавливались и смотрели.

Медные ворота были огромными — в три человеческих роста, украшенные чеканкой и позеленевшие от времени. Стражники в тёмно-красных плащах преградили путь.

— Кто такой? Что несёшь?

— Послание для Талдарина, — голос Закия звучал уверенно. — От Таламора.

Стражники переглянулись.

— Посланник пришёл бы с охраной и печатями. Не пешком, с девкой на плече.

— Послание срочное. Таламор мёртв.

Тишина.

Один из стражников побледнел. Другой шагнул вперёд, положив руку на меч.

— Повтори.

— Таламор мёртв, — сказал Закий спокойно. — Убит. Я видел это своими глазами. У меня есть информация, которая заинтересует Талдарина.

Стражники переглянулись снова. Старший кивнул младшему — тот побежал куда-то внутрь.

— Жди здесь.

Они ждали. Меирана висела на плече Закия и чувствовала, как постепенно возвращается чувствительность в руках и ногах. Покалывание сменялось тупой болью, боль — ощущением тяжести.

Через четверть часа младший стражник вернулся с человеком в тёмно-красной сутане.

— Талдарин примет тебя, — сказал посвящённый, окидывая Закия оценивающим взглядом. — Следуй за мной.

Внутри города Меирана начала чувствовать ноги достаточно, чтобы идти.

— Опусти меня, — сказала она хрипло.

Закий остановился. Посмотрел на неё. Потом снял с плеча и поставил на землю.

Мир качнулся. Меирана схватилась за стену — колени дрожали, но держали.

— Пойдёшь сама?

Она не ответила. Просто сделала шаг. Потом ещё один. Шла, разминая руки на ходу. Дотронулась до раны на щеке — она уже почти не болела, кожа стянулась, затягиваясь молодой коркой.

Улицы были узкими, мощёнными красноватым камнем. Дома — приземистые, с толстыми стенами и маленькими окнами. Люди — мрачные, молчаливые. Никто не смеялся, не торговался громко. Город жил, но жил тихо, придушенно.

Храм стоял в центре — массивное здание, врезанное в скалу. Будто кто-то выдолбил половину горы и поселился внутри.

Они вошли внутрь, в огромный зал с массивными колоннами удерживающими высокий свод. Прошли внутрь и наконец остановились перед массивной дверью.

За дверью был еще зал.

Огромный — Меирана не могла видеть его границ в полумраке. И в центре, на возвышении...

Талдарин.

Он не был похож на Таламора. Тот являлся людям в облике идеального человека — красивого, властного. Талдарин не пытался казаться человеком. Огромная фигура, закутанная в тёмно-красный плащ с капюшоном. Лица не видно — только тьма и два огонька глаз, зеленоватых, как болотные огни.

От него веяло холодом.

— Подойди, — голос был низким, гулким, будто шёл из-под земли.

Закий шагнул вперёд. Меирана осталась у двери.

— Ты принёс весть о смерти моего собрата. Говори.

И Закий заговорил.

Меирана слушала — внимательно, жадно, стараясь не показать этого. Он рассказывал о Люке. О том, как тот появился. Как сражался с воинами Мердана. Как победил грима.

— Он убил грима голыми руками, — говорил Закий. — Я не видел этого сам, но Мердан рассказывал. Существо из легенд — и этот человек уничтожил его.

Меирана смотрела в пол, но внутри неё что-то пело. Люк. Мой Люк. Он победил.

— Потом он пришёл в крепость, — продолжал Закий. — Сам. Добровольно. Обменять свою жизнь на жизнь пленницы.

На её жизнь. Он пришёл за ней.

— Архивед хотел допросить его. Но тогда...

Закий замолчал. Меирана видела, как он собирается с духом.

— Тогда появился Таламор.

Тишина в зале стала звенящей.

— Таламор вышел к нему лично, — голос Закия дрогнул. — Я видел это. Стоял за колонной и видел всё.

Он рассказывал — и Меирана слушала, впитывая каждое слово.

Как Таламор попытался подавить Люка своей силой — и не смог. Как волна света разбилась о невидимую преграду вокруг него. Как Люк поднялся по ступеням к трону — медленно, уверенно. Как с каждым его шагом Таламор терял величие, свет короны мерк, сияние одежд пропадало.

— Таламор упал на колени, — сказал Закий, и в его голосе был ужас. — Наш бог. На коленях. Перед этим... человеком.

Меирана закусила губу, чтобы не улыбнуться.

— Люк говорил с ним. Не своим голосом — другим, громким, как гром. Называл его каким-то именем... Тарел-Минор. Говорил, что тот забыл своё предназначение. Что был создан служить, а не повелевать.

— И что потом? — голос Талдарина был ровным, но Меирана уловила в нём напряжение.

— Потом... — Закий сглотнул. — Вспышка света. И Таламор исчез. Растворился. Просто... не стало его.

Тишина.

Талдарин не двигался. Огоньки его глаз мерцали в темноте.

— Ты видел это своими глазами?

— Да.

— И этот человек... Люк... он жив?

— Жив. И идёт сюда.

Пауза.

— Сюда?

— За ней, — Закий указал на Меирану. — Она ему дорога. Он придёт.

Талдарин медленно повернул голову. Меирана почувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, давящий. Она заставила себя не отступить, не опустить глаза.

— Подойди, девочка.

Она не двинулась.

Один из посвящённых — высокий, с бритой головой — шагнул к ней. Схватил за руку, потянул.

— К господину, когда зовут...

Тело двинулось само.

Она крутанулась, освобождая руку, перехватила его запястье и вывернула. Посвящённый охнул, согнулся. Она ударила в горло — открытой ладонью, точно в кадык. Не в полную силу. Достаточно, чтобы он задохнулся и упал.

Посвящённый рухнул на колени, хватая ртом воздух.

Талдарин смотрел на Меирану с интересом.

Меирана выпрямилась.

— Я подойду сама, — сказала она. — Когда захочу.

И подошла. Медленно, не сводя глаз с тёмной фигуры на троне. Остановилась в десяти шагах.

Талдарин молчал.

А потом засмеялся — глухо, без веселья.

— Теперь понимаю, почему он идёт за тобой. — Он повернулся к Закию. — Сколько у него людей?

— Два десятка воинов. Бывшие храмовые стражи Таламора. Ведёт их Мердан.

— Мердан? — в голосе мелькнуло удивление. — Командир храмовой стражи?

— Он перешёл на сторону Люка.

Талдарин помолчал.

— Любопытно. Очень любопытно.

Он поднял руку.

— Пошлите сотню воинов навстречу. Пусть задержат его, выяснят, на что способен.

Посвящённый у двери поклонился и вышел.

— А теперь, — Талдарин снова посмотрел на Меирану, — расскажи мне о нём. Всё, что знаешь.

— Нет.

Слово вырвалось само.

Талдарин наклонил голову.

— Нет?

— Я ничего тебе не скажу.

— Ты понимаешь, где находишься? — голос его стал мягче, почти ласковым. — Понимаешь, что я могу сделать?

— Понимаю, — сказала Меирана. — И всё равно — нет.

Пауза.

— Смелая, — сказал Талдарин. — Или глупая. Посмотрим.

Он встал — медленно, тяжело — и направился к двери в дальней стене.

— Отведите её в комнату. Не в темницу — в комнату. Накормите. — Он обернулся. — Она мне нужна живой и здоровой. Пока.

Комната была маленькой, с узким окном и жёсткой кроватью. За дверью стояла стража.

Меирана сидела на кровати, глядя в стену.

Люк победил Таламора. Заставил бога встать на колени. Уничтожил его — или отправил куда-то, откуда нет возврата.

И теперь идёт сюда. За ней.

Она не знала, радоваться этому или бояться. Талдарин ждёт его. Готовит ловушку. Сотня воинов — это только начало.

Что ещё он приготовил?

Ответ пришёл ночью.

Меирана не спала — лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к звукам храма. Шаги в коридорах, приглушённые голоса, далёкий лязг металла.

А потом услышала другое.

Шаги — но не обычные. Мягкие, почти беззвучные.

Она поднялась, подошла к двери. Приоткрыла — на ширину пальца.

И увидела их.

Четыре фигуры в длинных туниках с капюшонами. Они двигались по коридору — нет, не двигались. Плыли. Ноги касались пола, но не так, как у людей. Слишком плавно, слишком текуче.

Одна из фигур повернула голову.

Меирана увидела лицо под капюшоном. Худое, с запавшими щеками. И глаза — тёмные, почти чёрные, без блеска, без выражения. Пустые.

Фигура смотрела на её дверь несколько секунд. Потом отвернулась и поплыла дальше.

Меирана беззвучно закрыла дверь.

Она знала, что это. Слышала старые легенды о воинах, способных уничтожить целые армии. Видела, как двигался тот воин, с которым сражался Люк в степи. Грим.

Их было четверо.

Талдарин послал сотню воинов — но это отвлечение. Настоящий удар — эти четверо.

Люк победил одного грима. Но четверых?

Меирана прижала ладони к лицу.

Она должна что-то сделать. Предупредить его. Сбежать. Хоть что-то.

Но стража за дверью. Стены вокруг. И целый храм, набитый врагами.

Потом ее переселили в комнату в башне. Туда они, Меирана и три стража, поднимались по узкой винтовой лестнице. В небольшой комнате было окно из которого открывался вид на ночной город плохо освещенный факелами.

Она ничего не могла сделать.

Только ждать.

И надеяться, что Люк окажется сильнее, чем все они думают.

Закий сказал — он заставил бога встать на колени. Уничтожил существо, которому поклонялись тысячи лет.

Она вспомнила его лицо. Спокойное, уверенное. Глаза, в которых не было страха — только решимость.

Он придёт.

И она будет готова.

Рассвет пришёл серый и холодный.

Меирана стояла у окна, глядя на город внизу. Зелёный Град просыпался — дымы над зелёными крышами, люди на улицах, скрип повозок. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не зная и не заботясь о том, что происходит в храме.

Где-то там, за горизонтом, был Люк. Он ехал сюда — она это знала так же точно, как знала, что Салори взойдёт утром. Ехал, не зная, что его ждёт. Сотня воинов. Четверо гримов. И сам Талдарин, древний и беспощадный.

Меирана сжала губы.

Она не будет просто ждать. Не будет сидеть в этой комнате, как кукла, как приманка. Она найдёт способ предупредить его. Или сбежать. Или хотя бы узнать что-то полезное.

Люк научил её драться. Научил не сдаваться. Научил, что даже когда всё кажется безнадёжным, можно найти выход.

За окном медленно поднималось Салори, заливая Медные горы красноватым светом. Новый день начинался.

И где-то далеко, на другом конце этих земель, двадцать два всадника на измученных краксах пересекали границу тёмного леса.

Они ещё не знали, что их ждёт.

Но они шли.

Глава 26: Чужой мир — Столкновение

Глава 26: Чужой мир — Столкновение

Пол под ногами вздрогнул. Тарасову показалось, что он услышал раскат грома — потом ещё один, глуше. Тревога взвыла на весь этаж, резкая, режущая слух, и сразу подняла на ноги всех, кто был в здании.

Где-то хлопнула дверь. В коридорах послышались торопливые шаги и крики:

— Трое — на первый этаж! Четверо — в изолятор! Остальные — перекрыть выходы!

Глухой тяжелый топот по лестницам. Лязг автоматных затворов.

Тарасов оторвался от бумаг, уже поднимаясь. Он знал, что такие тревоги в изоляторе не объявляют без причины. Быстро набрал номер дежурного:

— Докладывай.

Голос на том конце был хриплым, заикающимся:

— Камера номер семь! Нарушение! Убит сотрудник! Задержанный ушел!

Тарасов бросил трубку и выскочил из кабинета, на ходу застегивая пиджак. Вниз по лестнице — через два пролета, перепрыгивая ступени.

В коридоре царил хаос: дежурные метались между дверями, спецназ в бронежилетах занимал позиции. Кто-то кричал в телефон: «Скорую! Немедленно!»

У дверей изолятора стоял старший смены, лицо у него было серым, как бетонная стена за спиной.

— Что случилось? — коротко спросил Тарасов.

— Камера номер семь. Пытались вывести на допрос. Дежурный убит, Николин тяжело ранен. Стена проломлена. Ушел.

— Как — ушел?

— Просто... через пролом в стене. — Голос старшего звучал глухо, как у человека, который сам не верит в то, что говорит.

Тарасов молча прошел к камере. Металлическая дверь лежала на полу — выбитая вместе с рамой, искореженная, словно в нее врезался поезд. Повсюду куски бетона, пыль, белесая взвесь в воздухе. И черная зияющая дыра в стене — края неровные, будто кто-то прогрыз ее изнутри.

Он сжал руки до боли в пальцах.

— Оцепить все. Перекрыть город. Камеры наружного наблюдения поднять немедленно. Подключить кинологов.

Старший кивнул и бросился выполнять.

А в голове у Тарасова холодно щелкало: это не побег. Это что-то совсем другое.

⁂

Бетонная пыль осыпалась с плеч, когда Охотник шагнул во двор. Он замер на мгновение, сканируя пространство вокруг себя. Где-то мигал фонарь, бросая желтые пятна на грязный снег. Завыла сирена за спиной, но он не обернулся.

В воздухе мерцали нити — невидимые для людей, но ясные для него. Тонкие светящиеся следы, переплетающиеся и расходящиеся, тянулись во все стороны. Один был ярче других — свежий, почти пульсирующий, уходящий куда-то вперед, в лабиринт городских улиц.

Он двинулся за ним легко, словно не шел, а скользил над землей.

Дворы сменялись улицами, улицы — переулками. Светящаяся нить вела его, петляя между домами, иногда становясь ярче, иногда тускнея. След постепенно испарялся — слишком много времени прошло.

Он дошел до входа в метро. Ступени вели вниз, табло с зелеными цифрами, камеры на потолке. Люди толкались у турникетов, не замечая его.

Он прошел сквозь турникеты, как туман просачивается сквозь прутья решетки — без звука, без сопротивления.

Нити довели его сюда. Еще недавно они светились ярко, почти осязаемо, но дальше становились тусклыми, рассеянными. Слишком много людей в одном месте, слишком много этого странного шума, который они называли электричеством. След растворялся, а поверх него накладывались новые — свежие, яркие, бесполезные.

Он пошел вдоль платформы, вглядываясь в пустоту. Потом резко спрыгнул на рельсы и побежал в сторону туннеля, не оглядываясь на крики за спиной.

Темнота обступила его, но он чувствовал каждый изгиб стены, каждую трещину в бетоне. Воздух здесь пах сыростью, машинным маслом и креозотом. Светящиеся нити становились все бледнее, пока не погасли совсем, растворившись в темноте, словно их никогда и не было.

Он замер. Развернулся, пошел назад, потом снова вперед — быстрее, еще быстрее. Метался по туннелю, останавливался на развилках, всматривался в пустоту. Нити погасли полностью. Никаких следов.

Это было невозможно.

Из-за поворота показался свет — сначала слабый, потом все ярче. Нарастающий гул заполнил туннель, отражаясь от стен.

Он обернулся.

Поезд.

Машинист увидел его в последний момент — свет фар выхватил из темноты высокую темную фигуру, неподвижно стоящую на рельсах. Он не шевельнулся.

Удар сотряс весь состав. Передняя панель разлетелась, металл заскрежетал, сминаясь, как фольга, стекло брызнуло осколками в кабину, посекло машиниста, словно шрапнель. Поезд тряхнуло так, что в вагонах люди попадали на пол.

Охотник встал — уже внутри кабины, среди искореженного металла и битого стекла.

Машинист успел только вскинуть руку, и кровь, текущая по его лицу, залила глаза. Он осел, не издав ни звука. Охотник поднял ладонь и смахнул дверь, ведущую в салон, — наотмашь, словно отодвинул штору. Металл смялся под его пальцами, сорвался с петель и улетел вбок, ударившись о поручень.

Он вошел в вагон.

Обстановка была близка к панической. Кто-то не удержался на ногах после удара, упал и теперь пытался подняться, цепляясь за сиденья. Другие крепче сжимали поручни побелевшими пальцами. Поезд продолжал нестись вперед, словно не потерял скорости.

А потом его заметили.

Волна оцепенения прокатилась по вагону — люди застывали один за другим, глядя на темную фигуру, которая скользила между рядами. Большая, бесшумная тень без лица.

Он искал — всматривался в лица, одно за другим.

Остановился на мгновение, повернул голову и посмотрел прямо в глаза сидящему пассажиру. Лицо того исказилось гримасой ужаса — широко раскрытые глаза, приоткрытый рот, слюна, стекающая с уголка губ.

Не она.

Он двинулся дальше. Рядом крикнула девушка, но крик застыл у нее в горле. Охотник замер на мгновение, заглянул в ее лицо — и заскользил дальше, потеряв интерес.

Второй вагон. Третий. Он двигался методично, осматривая каждого. Пассажиры прижимались к стенам, не дыша, и в вагоне пахло страхом — кислым, животным.

В последнем вагоне он остановился. Осмотрелся. Никаких следов. Ее здесь не было.

Он ударил рукой в заднюю дверь — и та вылетела в туннель, загрохотав по рельсам. Шагнул в темноту и исчез, а поезд понесся дальше, исчезая за поворотом — неуправляемый.

⁂

ДОРОГА

Алексей еще раз проверил рюкзак — деньги, документы, самое необходимое. Все на месте.

— Ты готова? — спросил он, не оборачиваясь.

— Давно готова, — с легкой усмешкой ответила Иша.

На улице было свежо, морозный воздух щипал щеки. У входа в гостиницу, покачиваясь на рессорах, дожидался старенький фургон. Водитель сдвинул брови, увидев их.

— Вы до развилки? — уточнил он.

Алексей кивнул.

Водитель посмотрел на рюкзаки, потом на Ишу, потом снова на Алексея. Помедлил, словно что-то понял, и буркнул:

— Ну, как скажете. Садитесь.

Фургон тронулся, мягко качнувшись. В салоне было тепло и пахло соляркой, застарелым табаком и чем-то сладковатым — может, освежителем, может, забытым яблоком под сиденьем.

Они ехали молча. За окнами мелькали деревья, фонари редели, город отступал. Алексей бросил взгляд через плечо — дорога позади была пуста.

На подъезде к развилке он попросил остановиться. Водитель обернулся:

— Вы уверены? До поселка еще десять километров. Дальше — только лес.

— Мы здесь. Нас подберут. Спасибо.

Водитель пожал плечами:

— Ну, смотрите сами. Бывайте.

Фургон уехал, оставив после себя только след на снегу и тающий в воздухе запах выхлопа. Они остались вдвоем — посреди дороги, тишины и темнеющего леса.

— Все идет по плану? — спросила Иша, глядя на него искоса.

— Почти, — улыбнулся он.

Она зябко поежилась, когда звук фургона растворился в зимней тишине.

— Мы точно не зря сошли тут?

— Точно, — ответил Алексей, натягивая капюшон. — Нам нужно пройти немного вглубь леса. Здесь недалеко дом лесника, старый друг. Я однажды ему жизнь спас, и с тех пор у нас негласное соглашение.

— А ты не думал предупредить его?

— Подумал. И решил, что лучше без звонка. Он не любит разговоров по телефону, да и я не хочу, чтобы кто-то мог отследить.

Они шли молча. Лес безмолвствовал вокруг них, темный и густой, только снег поскрипывал под ногами да редкие хлопья падали на плечи. Протоптанной дороги не было — только старая проселочная колея, укатанная редкими машинами. Ноги проваливались в снег по щиколотку, иногда глубже. Холод пробирался в рукава, щипал щеки и кончик носа.

— Слушай внимательно, — сказал Алексей негромко. — Мы почти пришли. Михайло — человек хороший, проверенный. Но пусть лучше не знает лишнего.

Иша кивнула, не перебивая.

— Для него ты моя девушка, понятно? Мы вместе, временно уехали из города, не хотим ни с кем общаться. Проблемы личные. Я скажу — так надо.

— Ясно, — тихо отозвалась она.

— Никаких историй. Ни про аварию, ни про больницу, ни про охотника. Просто молчи и... — он усмехнулся, — улыбайся. Ты это хорошо умеешь.

Она чуть приподняла брови, но все же улыбнулась — с легкой насмешкой.

— Думаешь, сработает?

— Он не будет лезть. Если увидит, что не хочется говорить — поймет. Но на всякий случай держимся одной версии.

— А если он спросит?

— Я все скажу. Ты просто будь рядом. Можешь взять меня под руку — это даже убедительнее будет.

— А если я буду много улыбаться?

— Тогда он еще и ужин приготовит, — сказал Алексей и улыбнулся.

Они шли в тишине еще какое-то время, пока Иша вдруг не спросила:

— Алексей... а что значит — «твоя девушка»?

Он чуть замедлил шаг, словно задумался. Потом ответил просто:

— Это когда ты с кем-то ближе, чем с остальными. И тебе с ним спокойно. И хорошо. По-разному бывает.

Она на мгновение замедлила шаг. Что-то шевельнулось внутри — странное, новое чувство, которому она не знала названия.

— А я... твоя девушка? — спросила она с лукавым прищуром.

Он споткнулся на ровном месте, кашлянул, будто поперхнулся морозным воздухом, и отвел взгляд. Но потом все же мельком глянул на нее — быстро, украдкой.

— Сейчас — да. По легенде, — пробормотал он.

Она смотрела внимательно, чуть склонив голову набок.

Он замялся еще на секунду, потом добавил, пряча глаза:

— А все остальное... обсудим после пересечения границы. Если не передумаешь.

Они ускорили шаг.

Через несколько минут между деревьями показались очертания дома — тяжелый сруб, крыша с нависшими сосульками, дымок, вьющийся из трубы. Свет из окон падал на снег — теплый, янтарный, живой.

Алексей остановился у калитки, но не успел постучать — дверь распахнулась, и на крыльцо вышел рослый мужчина в дубленке и с густой бородой, с характерным южным говором — словно вынырнувший из самого леса.

— Алексей?! — прогремел он, округлив глаза. — Твою ж... с морозом тебя! Ты неожиданно! В гости без предупреждения, как начальство?

— Привет, Михайло, — улыбнулся Алексей, сбивая снег с плеча. — Извини. У меня срочное дело, поэтому тихо и без звонков. Мы с дороги. Поможешь?

Лесник спустился с крыльца и хлопнул Алексея по плечу так, что тот чуть не оступился.

— Ну, если пришел — значит, надо. Заходите. Только с порога не падайте, а то борща не получите.

⁂

Михайло провел их внутрь. Дом встретил теплом, запахом дерева, печного дыма и чем-то густым, наваристым — от этого запаха сразу заурчало в животе.

— Как раз успел борщ сварить, — сказал хозяин, проходя на кухню. — Себе варю — чтоб на три дня хватило. Ну вот, теперь, значит, на всех хватит.

Он достал глиняные глубокие миски, зачерпнул половником — и вскоре перед каждым стояла горячая порция борща с пампушками и ложкой густой сметаны.

— Ну, не застолье, а так — чтобы в себя прийти, — сказал он и достал банку. — Огирочки з дижки. Сам солил.

Иша села за стол и посмотрела на еду так, словно перед ней разложили сокровища.

— Это... все еда? — спросила она с искренним удивлением.

— Ну не иконы же, — усмехнулся Михайло. — Пробуй, пока горячее.

Она взяла ложку, зачерпнула и отправила в рот. Замерла. Проглотила. Зачерпнула еще. Потом глянула на Алексея, потом снова на миску, и глаза ее расширились.

— Это... — она помолчала, подбирая слова, — это так... вкусно. Это... удовольствие. — Она прикрыла глаза, смакуя.

— Борщ он такой, — с довольной миной кивнул Михайло. — Он и сердце отогревает, и душу.

— А это? — она указала на пампушки.

— Хлеб. Только с характером.

Она откусила — и глаза ее чуть расширились от неожиданности.

— С характером — это правда.

Пока Иша знакомилась с борщом, ложка за ложкой открывая для себя новые вкусы, Михайло поднялся и достал с полки пузатую бутылку с янтарной жидкостью. Поставил на стол с особым выражением гордости:

— Настойка. Своя. На калгане, меде и шиповнике. Греет и душу, и разговор.

Налил по рюмке себе, Алексею и Ише. Та, увидев, что они берут рюмки, тоже взяла свою — осторожно, двумя пальцами.

— За встречу, — сказал Михайло. — И за тишину, которая вам нужна.

Они выпили. Алексей — легко, привычным движением. Михайло — с довольным кивком, крякнув. Иша поморщилась, едва не закашлявшись, заморгала часто-часто.

— Горько... — выдохнула она, — и будто... в груди тепло.

— То не горько, то характер.

— Ой...

— Что?

— Все... поплыло...

Она заморгала снова, попыталась взять кружку с чаем, но промахнулась и чуть не уронила. Алексей подхватил.

— Эй...

— Я... как будто... внутри мягкая... — она улыбнулась расплывчато, блаженно.

Михайло уже потянулся к бутылке, чтобы налить по второй, но, заметив ее состояние, сразу отставил.

— Ого. А ей и полрюмки хватило.

Он встал:

— Давайте постелю. А то сейчас прямо за столом уснет. Пусть отдохнет.

Михайло ушел в комнату, послышался скрип кровати, хлопок взбиваемой подушки, шелест пледа.

Алексей тем временем придерживал Ишу за плечи. Она сидела, опустив голову, ресницы подрагивали, дыхание стало ровным и глубоким.

— Все хорошо, — шепнул он. — Просто крепко сработало.

Михайло вернулся и кивнул в сторону комнаты:

— Готово. Там тепло. Можешь нести.

Иша уже почти не реагировала. Только едва заметно улыбалась во сне, как ребенок, которому снятся спокойные сны.

Алексей аккуратно подхватил ее на руки. Она не проснулась — только вздохнула и уронила голову ему на плечо. Легкая, теплая, доверчивая.

Он отнес ее в комнату, присел на край кровати, снял с нее ботинки. Раздевать не стал — только поправил волосы, убрав прядь со лба, и накрыл одеялом. Она не шелохнулась.

Он постоял еще немного, вглядываясь в ее лицо — мирное, расслабленное, — потом тихо встал и вернулся на кухню.

Михайло ждал с уже налитыми рюмками.

— Ну что, Лесник помог. Теперь Леснику интересно. Конечно, не спрашиваю — не мое дело. Но все же...

Алексей выпил, поставил рюмку и помолчал, собираясь с мыслями.

— У нас проблемы. Не хочу вдаваться в подробности, Миша. Просто... нас ищут. Возможно, уже в розыск объявили. В городе нам нельзя. Ни в какой город нельзя. Официально выехать не можем. Нам нужно уйти — перейти границу. Тихо, без документов. Навсегда, скорее всего.

Он поднял глаза:

— Ты когда-то говорил, что у тебя были клиенты с той стороны. Может, остались контакты? Кто мог бы помочь с бумагами, хоть какими-то, уже там, когда пересечем.

Михайло слушал молча, не перебивая. Потом медленно кивнул:

— Если надо — поможем. Но красиво.

Он налил себе еще, выпил не торопясь. Прищурился:

— А она кто? Это имя ее — Иша? Иностраночка, да?

Алексей замер на секунду. Потом опустил взгляд и сказал негромко:

— Лучше не спрашивай. Я сам не все понимаю. Но я ей верю. Это главное.

Михайло не настаивал. Только кивнул.

— Значит, веришь. Тогда и мне хватит.

⁂

— Завтра выходим до рассвета, — сказал Михайло, отодвигая пустую рюмку. — Сегодня соберись. Никаких лишних вещей. Если что-то останется — оставьте здесь, я потом отправлю посылкой. Идти нужно налегке.

— Насколько далеко? — спросил Алексей.

— Примерно три километра до разделительной полосы. Потом река — неглубокая, по колено. Сейчас замерзла, лед толстый, морозы давно держатся. Пройдете по льду.

Алексей кивнул.

— Но есть один нюанс, — продолжил Михайло. — Возле реки открытое место, метров двести, хорошо просматривается. Нужно пройти быстро. Я дам вам белые накидки — есть у меня для зимней охоты, такие плащ-палатки. Наденете поверх одежды, чтобы меньше выделяться на снегу.

Он подбросил пару поленьев в печь, и огонь затрещал веселее.

— Я доведу вас до кромки леса. Дальше — вы сами. Как только перейдете реку и зайдете в лес на той стороне — все, вы уже там. Будет безопасно.

— А как мы поймем, куда идти? — спросил Алексей. — Мы же ничего там не знаем. Ты говорил — нас кто-то встретит?

— Встретят. Я покажу ориентир, все объясню. Не собьетесь. Если нужно будет — подождете немного. Вас точно встретят и помогут. Отдадите им накидки.

— А от реки до ориентира — сколько?

Михайло прикинул в уме:

— Километр, может, полтора.

— Значит, всего около четырех-пяти километров. Прогулка по снегу, — пробормотал Алексей. — Я в неплохой форме, но завтра это будет испытанием.

Они оба посмотрели в сторону комнаты, где спала Иша.

— Она выдержит? — нахмурился Михайло.

— Я буду рядом. Да и выхода другого нет, — ответил Алексей.

Позже они устроили ревизию вещей. Вытащили все из рюкзаков, разложили на столе. Михайло стоял рядом, смотрел, подсказывал:

— Теплые вещи лишние — оставляй. Должно быть только то, что на вас. На той стороне помогут, купите одежду. Сейчас каждый лишний килограмм — помеха.

— Телефоны и пауэрбанки тоже оставляйте, — добавил он. — Все, что может светиться, здесь ни к чему. Возьмите документы, деньги и немного белья — и все.

— Я дам вам чай в термосе и бутерброды. На случай, если придется подождать встречающих.

Алексей молча перекладывал вещи.

— Аптечку тоже возьми, — Михайло положил руку ему на плечо. — Лишней не будет.

Алексей оглядел собранное. Рюкзаки заметно похудели. Потом поднял взгляд:

— Сколько мы должны заплатить людям, которые нас встретят?

Михайло усмехнулся и качнул головой.

— Нисколько. Это мои люди. Все, что надо — сделают. Потом я сам с ними рассчитаюсь.

Он сел на край кресла, поправил рукав.

— Вас отвезут в город. Небольшой, километрах в пятидесяти от границы. Там гостиница, спокойное место. Вот там уже все сами: оплатите номер, купите одежду, телефоны, решите, как жить дальше.

— А кто нас встретит?

— Альфред. Он все знает. Надежный человек. С ним и про документы поговорите — он скажет, к кому обратиться, подскажет, что как оформить. Говорит на нашем. Он спокойный. Свои люди.

Михайло посмотрел на Алексея внимательно, потом добавил:

— Все, что от меня зависело, я сделал. Остальное — сами. Ложись спать, завтра рано вставать.

⁂

За окном давно стемнело. Михайло ушел к себе — готовить на утро бутерброды и проверять снаряжение.

Алексей лег рядом с Ишой осторожно, не раздеваясь, поверх одеяла. Несколько секунд он лежал не шевелясь, вслушиваясь в тишину. Слышно было как Михаил говорит по телефону, ровное дыхание Иши рядом да потрескивание углей в печи.

Мысли неслись, обгоняя друг друга, потом замедлились и потекли тихо, как лесной ручей под снегом.

Алексей заснул.

⁂

ЗАХВАТ

Утром Тарасов пришел на работу в восемь тридцать, как всегда. В кабинете было тихо, только слабо гудел системник под столом. Он успел просмотреть несколько свежих протоколов опросов свидетелей из метро — бессвязные показания, противоречащие друг другу описания, — когда раздался звонок служебного телефона.

— Зайди, — коротко бросил голос шефа.

Кабинет начальника выглядел как и вчера, как и неделю назад — те же папки на столе, тот же запах застарелого кофе. Только взгляд у шефа был другой — холодный, оценивающий.

— Садись, — предложил он, но не стал ждать, пока Тарасов устроится. — Долго ты мне еще туман пускать будешь?

Тарасов промолчал.

— Сколько дней прошло с момента убийства группы? — Шеф поднял пальцы, будто собирался пересчитать. — Сколько? Четыре? Пять? Где подозреваемый? Где свидетель? Где хоть какие-то результаты?

— Подозреваемый... — начал было Тарасов.

— Подозреваемый, который прямо из-под вашего носа исчез. А вы мне теперь докладываете о каких-то мутных следах и версиях, которые даже в рапорт не запишешь. Убито три человека, один дежурный в изоляторе разорван пополам, машинист с перерезанными артериями. А у нас, кроме трупов, — ничего.

Шеф резко отодвинул кресло и встал.

— Я смотрю на это дело — и у меня складывается впечатление, что ты либо ничего не контролируешь, либо играешь в охоту на призраков. Время идет. Меня уже дергают сверху. И я не могу им ничего сказать, кроме: «Наш майор работает».

Он посмотрел на Тарасова в упор.

— Знаешь, как это выглядит? Как будто ты сам не понимаешь, что ищешь.

— А вы сами верите, что здесь работает стандартная логика? — спокойно спросил Тарасов.

— Я не про веру. Я про должность. Если хочешь сказки рассказывать — иди работай в литературный кружок. А пока у тебя есть неделя. Слышишь? Неделя. За это время мне нужны имена, адреса, доказательства и желательно кто-то живой в камере.

— А если не будет?

— Тогда ты знаешь, что будет. — Начальник снова сел. — И не вздумай потом приходить ко мне с «это было не под силу». Все мы тут «не под силу» крутим. А ты следователь или кто?

Тарасов встал.

— Понял.

— Свободен.

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

⁂

В темных туннелях метрополитена двигалась тень — быстро, бесшумно, не сбиваясь с направления, словно невидимая нить вела ее за собой. Под ногами пролетали ржавые рельсы, сырой воздух пах машинным маслом и чем-то затхлым.

Наконец впереди показался слабый свет станции. Фигура Охотника застыла на мгновение, затем стремительно поднялась по лестнице. На перроне было почти пусто, лампы освещали пространство желтым тусклым светом, отбрасывая длинные тени.

Он замер, слегка наклонив голову, словно принюхиваясь. На этой станции они выходили — он чувствовал остаточный след, слабый, но различимый. Поверхность. Там помехи слабее. Он резко повернул вправо и двинулся к выходу. Теперь он точно знал, куда идти.

На выходе из станции двое полицейских напряженно замерли, увидев приближающуюся фигуру. Один потянулся к рации, другой медленно отступил, не сводя глаз с высокой темной тени.

— Это он, из ориентировки, — тихо произнес старший в рацию. — Подтвердите прибытие подкрепления. Ждем инструкции, сами не вступаем в контакт.

Они тихо последовали за ним, держась на расстоянии. Охотник двигался невероятно быстро, без усилий, словно его ноги едва касались земли. Полицейские, уже задыхаясь, старались не потерять его из виду.

— Что это за человек такой... — прошептал один из патрульных, хватая ртом морозный воздух. — Он же не бежит даже, а мы уже задыхаемся.

— Не знаю, — ответил второй, — лица не видно, все черное... Но он точно не устал. Это не человек или не совсем...

Вскоре подъехали машины оперативной группы, за ними — спецназ. Майор Тарасов выскочил из первой машины и подошел к патрульным, которые коротко указали на темный силуэт, скользящий к переулку.

— Блокируйте улицу с двух сторон, — приказал Тарасов командиру спецназа. — Брать живым, если получится. Если сопротивляется — разрешено открыть огонь.

Бойцы быстро заняли позиции. Через несколько минут улица была блокирована, и полторы сотни человек в полном боевом снаряжении начали медленно сходиться к центру, где замер Охотник, словно ожидая их приближения.

Прогремел первый выстрел — кто-то из бойцов не выдержал напряжения. За ним — очередь. Пули одна за другой полетели в темную фигуру, но она даже не дрогнула.

А потом Охотник изменился.

Фигура замершего человека мгновенно превратилась в черную тень огромного зверя, вставшего на задние лапы. Тень медленно повернулась, сверкнув желтыми глазами, словно только сейчас заметив людей, и двинулась к ним.

То, что произошло дальше, не укладывалось в сознании Тарасова.

Черная тень не уклонялась — она скользила сквозь строй, разрывая все на своем пути. Руки Охотника мелькали так быстро, что превращались в размытые полосы, и от каждого взмаха падали двое, трое бойцов. Воздух наполнился запахом крови — густым, металлическим — и криками, которые обрывались, не успев стать эхом. Рваные раны, оторванные конечности. Автоматные очереди проходили сквозь призрачную фигуру и находили цели в товарищах. На асфальт падали бронежилеты, разорванные как бумага, автоматы, смятые, словно сделанные из фольги.

Последний боец выпустил длинную очередь, пока не кончились патроны. Черная тень скользнула к нему и ударила наотмашь — движение руки размазалось от скорости. Веер кровавых брызг повис в воздухе. К ногам бойца упали обе половины разорванного автомата. Он рухнул, и из рассеченного бронежилета толчками выплескивалась кровь.

Наступила оглушительная тишина. Только ветер шевелил полы курток на неподвижных телах.

— Отступить! Немедленно отступить! — заорал Тарасов, и голос его сорвался.

Охотник потерял интерес к отступающим. Его фигура снова стала человеческой, словно уменьшилась до обычных размеров. Он скользнул прочь и вскоре исчез в одном из переулков — бесшумно, как не было.

⁂

Улица была оцеплена. Мигалки машин спецслужб бросали неровные красные блики на стены домов, на мокрый от крови асфальт. Тела убитых накрыли пластиковой пленкой, но ее не хватило — слишком много тел. Повсюду стояли люди в форме, фиксировали что-то в блокнотах, фотографировали. Никто не разговаривал громко.

К Тарасову подошел молодой человек в строгом черном пальто — следователь из главка, которого он раньше не видел. Представился быстро, без лишних формальностей, и сразу предложил пройти в служебный микроавтобус.

Внутри уже находился его шеф. Он кивнул Тарасову, но взгляд его был холодным и отстраненным, словно он смотрел на незнакомца.

Следователь не терял времени:

— Кто следил за группой преступников перед операцией?

Тарасов удивленно посмотрел на него:

— Вы вообще видели, что там произошло? Вы понимаете, с кем мы столкнулись?

Следователь холодно проигнорировал его вопросы и заглянул в папку:

— Кто передал разведданные вашей группе перед захватом? Почему решение о захвате было принято без надлежащей подготовки? Кто дал приказ проводить операцию столь малыми силами?

Тарасов понял, что разговор идет не туда. Вместо выяснения обстоятельств следователь выворачивал все так, словно именно майор нес ответственность за бойню.

— Послушайте, — попробовал он снова, и голос его дрогнул от напряжения, — никакой группы там не было. Там был один... существо, человек, не знаю. Вы это видели своими глазами? Или хотя бы видеозапись смотрели?

Следователь продолжал спокойно, будто не слышал:

— Кто вызвал спецназ для захвата группы высококвалифицированных террористов? У нас есть специальные подразделения для этого. Вам это известно, майор?

— Это не террористы! — Тарасов повысил голос, теряя самообладание. — Это существо... один человек... не знаю что...

— Один человек не мог убить сорок бойцов спецназа, — сухо сказал следователь. — Вам это должно быть известно, майор.

Тарасов замолчал. Он понял, что бесполезно что-то объяснять — решение было принято заранее, еще до того, как он сел в этот автобус.

Следователь закрыл папку и кивнул, словно получил все, что хотел:

— Можете быть свободны, майор Тарасов. Пока свободны.

Шеф впервые за все время поднял взгляд и медленно произнес:

— Жду тебя завтра с самого утра, Игорь.

Он встал и вышел, не оглядываясь.

Тарасов медленно поднялся. Он чувствовал себя раздавленным, опустошенным, словно с него только что сняли погоны и выбросили в грязь. Вышел из автобуса и побрел по улице, не разбирая дороги.

Телефон завибрировал в кармане. Он посмотрел на экран — Коваленко, один из его оперативников.

— Да, — голос прозвучал хрипло.

— Игорь Петрович, — голос на том конце был возбужденным, торопливым, — мы их нашли. Ну, тех двоих — врача и девушку. По биллингу вычислили последнюю точку, где телефон был активен. Поселок на границе, глухомань. Телефон уже молчит, но мы знаем направление.

Глава 27: Деревня

Глава 27: Деревня

Крик женщины ещё звенел в ушах. Я чувствовал взгляды воинов — двадцать пар глаз, ждущих слова. Ждущих приказа. Я открыл рот, но Мердан меня опередил.

— Повелитель, — он подъехал ближе, и голос его был твёрдым, — позволь нам. Мы справимся сами.

Я посмотрел на него. В глазах Мердана горело что-то новое — не просто готовность выполнить приказ, а желание действовать. Желание доказать — себе, мне, своим воинам — что они способны на большее, чем просто следовать за спиной своего бога.

— Хорошо, — сказал я. — Но, Мердан... постарайся без лишних смертей. Эти люди в красных сутанах — такие же рабы Талдарина, как крестьяне, которых они грабят. Просто рабы с плетьми вместо цепей.

Мердан нахмурился, обдумывая мои слова. Потом медленно кивнул.

— Я понял, повелитель.

Он развернул кракса и поскакал к отряду. Я слышал, как он отдаёт приказы — быстро, чётко, уверенно. Воины перестроились и разделились на две группы, охватывая посёлок с двух сторон.

— Бить плашмя! — голос Мердана разнёсся над полем. — Калечить, только если нет выбора. Убивать — в крайнем случае.

Воины переглянулись. На их лицах читалось недоумение — щадить врага? Грабителей и насильников? Но приказ есть приказ, и они двинулись вперёд.

Я остался на холме, наблюдая.

⁂

Бой был коротким.

Посвящённые Талдарина не ожидали нападения — они привыкли, что крестьяне безропотно отдают всё, что от них требуют. Когда из-за домов выехали всадники, сборщики сначала даже не поняли, что происходит.

Мердан врезался в их строй первым. Его меч описал широкую дугу — плашмя, как он и приказывал — и ближайший посвящённый рухнул на землю, схватившись за голову. Не мёртвый, но надолго выбывший из боя.

Воины следовали примеру командира. Удары сыпались со всех сторон — по рукам, по ногам, по спинам. Посвящённые падали один за другим, роняя награбленное добро. Кто-то пытался бежать, но всадники отрезали пути отступления.

Один из сборщиков — видимо, старший — выхватил меч и бросился на Мердана. Их клинки столкнулись с резким звоном, и я заметил, как Мердан чуть поморщился от удара. На лезвии его меча появилась зарубка — глубокая, отчётливая. Меч посвящённого блеснул в свете Салори иначе, чем медные клинки наших воинов — более тусклый, желтоватый оттенок.

Мердан отбил следующий удар, развернул кракса и ударил противника рукоятью в висок. Тот осел на землю, выронив оружие.

Через несколько минут всё было кончено. Посвящённые лежали на утоптанной земле — оглушённые, избитые, но живые. Крестьяне выглядывали из укрытий, не решаясь выйти, не понимая, что произошло и чего ждать от новых вооружённых людей.

⁂

Я спустился с холма и подъехал к Мердану. Тот рассматривал свой меч, хмуро водя пальцем по зарубке на лезвии.

— Странно, — сказал он. — Их мечи твёрже наших. Как такое возможно? Талдарин дал им божественный металл?

Я взял из рук одного из воинов меч поверженного сборщика и осмотрел его. Лезвие было желтоватым, тяжелее меди, с характерным блеском.

— Это латунь, — сказал я. — Сплав меди с другим металлом. Твёрже чистой меди, но не намного.

— Сплав? — Мердан произнёс незнакомое слово с недоумением.

— Два металла, соединённые вместе. Как... — я подбирал сравнение, — как два ручья, слитые в одну реку. Вода та же, но река сильнее.

Мердан кивнул, хотя по его лицу было видно, что он понял по-своему.

— А есть металл ещё твёрже? — спросил он.

— Есть. Такой, который не просто зарубку оставит — разрубит медный меч, как сухую ветку.

Глаза Мердана загорелись.

— Ты можешь дать нам такое оружие, повелитель?

Я покачал головой.

— Чтобы его сделать, нужно многое. Особые печи, особые знания, много времени. Целое производство.

Мердан помрачнел, но потом кивнул с видом человека, который понял нечто важное.

— Для волшебства нужен ритуал и ингредиенты, — пробормотал он себе под нос. — Даже боги не творят из ничего.

Я вздохнул и не стал ничего говорить..

⁂

Крестьяне наконец начали выходить из домов — медленно, с опаской. Дети жались к матерям, женщины прятали глаза. Они не понимали, что произошло. Вооружённые всадники приехали, избили сборщиков и не тронули их самих? Не потребовали платы за защиту?

Один из воинов — молодой и разговорчивый — уже объяснял что-то группе крестьян, собравшихся у колодца. Я слышал обрывки его слов:

— ...истинный бог... Таламор повержен... он не требует жертв, не требует крови... он справедлив...

Крестьяне слушали с недоверием. Они не знали никакого Таламора — для них он был далёкой легендой, именем из чужих земель. Их богом был Талдарин, и они боялись его всю свою жизнь.

— Повелитель!

Голос Мердана вырвал меня из наблюдений. Он стоял у одного из домов, рядом с ним — пожилая женщина, заламывающая руки.

— Раненый, — сказал Мердан, когда я подъехал. — Один из сборщиков проткнул его мечом, когда тот пытался защитить жену. Ещё до нашего появления.

Я спешился и вошёл в дом.

На низкой лежанке, застеленной грубой тканью, лежал мужчина средних лет. Бледный, с закрытыми глазами, с запавшими щеками. Рубаха на животе пропиталась кровью — тёмной, густой, уже начавшей подсыхать по краям. Рядом на коленях стояла молодая женщина — та самая, которую я видел с холма. Она держала его за руку и беззвучно плакала, и слёзы капали на земляной пол, оставляя тёмные пятна.

Я опустился на колени рядом с лежанкой и осторожно приподнял край рубахи. Рана была глубокой — меч вошёл в живот и, судя по количеству и цвету крови, задел что-то важное. Этот человек умрёт в течение часа, может быть быстрее.

— Все выйдите, — сказал я.

Женщина вскинула на меня испуганные глаза.

— Пожалуйста... он мой муж... я не могу его оставить...

— Выйди, — мягко, но твёрдо повторил я. — Я попробую ему помочь.

Мердан взял её за плечи и осторожно вывел наружу. Она не сопротивлялась, только оглядывалась на мужа, пока дверь не закрылась за ней. Потом Мердан вернулся и встал у порога.

Я посмотрел на него.

— Ты тоже.

— Повелитель, — Мердан не двинулся с места, — позволь мне остаться. Я хочу видеть.

В его голосе не было требования — только просьба. Просьба воина, который хочет понять того, за кем следует. Я помедлил, потом кивнул.

Мердан прикрыл дверь и отступил в угол, стараясь слиться с полутьмой хижины.

Я положил ладонь на рану. Кровь была тёплой и липкой под пальцами. Мужчина застонал, не открывая глаз, и его веки дрогнули.

Я закрыл глаза и потянулся к силе внутри себя.

Она откликнулась сразу — знакомое тепло в груди, готовое течь туда, куда я направлю. Я сосредоточился, представляя, как энергия стекает по плечу, по предплечью, по запястью, собирается в ладони горячим сгустком. Потом — дальше. В тело под моей рукой. В рваные края раны, в повреждённые ткани, в разорванные сосуды.

Под ладонью появилось свечение — сначала слабое, едва заметное, как тлеющий уголёк в золе.

Я усилил поток. Сила хлынула быстрее, мощнее, и я чувствовал, как она проходит сквозь меня, как река через русло. Свечение разгорелось, заливая лежанку, лицо раненого, мои руки, стены хижины. Воздух вокруг нас начал вибрировать — низкий, пронзающий насквозь гул, который ощущался не ушами, а костями, кожей, всем телом.

Краем глаза я видел, как Мердан упал на колени. Губы его шевелились беззвучно — он молился, и в глазах его стоял священный ужас.

Я не отвлекался. Вся моя концентрация была на ране, на потоке силы, на процессе восстановления. Я чувствовал, как ткани срастаются под моей ладонью — сначала глубокие, внутренние, потом внешние. Как останавливается кровотечение, как затягиваются края. Как тело принимает энергию и использует её, словно сухая земля впитывает воду.

А потом — всё закончилось.

Я убрал руку. Свечение погасло мгновенно, гул оборвался, и в хижине стало тихо. Только слышалось ровное, спокойное дыхание мужчины на лежанке — совсем не такое, как минуту назад.

Я посмотрел на его живот, на розовую гладкую кожу. Не было ни шрама, ни следа.

Мужчина открыл глаза. Несколько мгновений смотрел в потолок, потом попытался приподняться.

— Где я... что...

— Лежи, — сказал я. — Ты дома. Всё хорошо.

Он ощупал живот дрожащими пальцами, нашёл место, где была рана. Лицо его вытянулось, рот приоткрылся.

— Я видел свет, — прошептал он. — Тёплый. Как будто Салори было внутри меня.

Я поднялся. Ноги слегка дрожали — не от усталости, а от напряжения. Я прислушался к себе, оценивая, сколько силы потратил. Меньше одной пятой запаса. Немного для такого исцеления.

Мердан всё ещё стоял на коленях, глядя на меня так, словно увидел, как рождается мир.

— Встань, — сказал я и протянул ему руку.

Он взял её — пальцы его были ледяными и дрожали — и поднялся. Лицо у него было бледным, глаза влажными.

— Повелитель, — голос Мердана был хриплым, срывающимся, — это было... я никогда... за всю свою жизнь...

— Мердан, — я посмотрел ему в глаза, — ты понимаешь, что об этом не нужно никому рассказывать?

— Конечно, повелитель, — ответил он сразу, без колебаний.

Но я видел его лицо. Видел, как горят его глаза, как подрагивают губы. Видел, что он не сдержит слова — не потому что захочет нарушить приказ, а потому что просто не сможет молчать о том, что увидел. Такое не удержишь внутри. Такое рвётся наружу.

Я вздохнул.

— Помоги ему выйти.

⁂

Снаружи нас ждала толпа.

Пока я исцелял раненого, свечение пробивалось сквозь щели в стенах и крыше — яркое, белое, видное издалека. Крестьяне собрались вокруг хижины и стояли молча, не решаясь подойти ближе. Воины замерли рядом со своими краксами. Все смотрели на дверь.

Я вышел первым. Толпа подалась назад, как от порыва ветра.

Потом Мердан вывел исцелённого — тот шёл сам, пошатываясь, но твёрдо ступая босыми ногами по утоптанной земле.

Его жена вскрикнула — высокий, пронзительный звук — и бросилась к нему. Обхватила руками, прижалась, потом отстранилась и начала ощупывать его живот, задирая рубаху. Там, где ещё недавно была смертельная рана, была только чистая кожа.

Женщина упала на колени передо мной.

— Господин... господин... — она не могла говорить, только плакала и тянулась к моим ногам.

— Встань, — я поднял её за плечи. — Я не принимаю поклонов.

По толпе пробежал шёпот — сначала тихий, потом громче, как ветер в сухой траве.

— Хижина светилась, я сам видел... — Это же Торвин! Его мечом проткнули, жена уже оплакивала... — А теперь идёт. Сам идёт! — Кто это сделал? Вон тот? Люком зовут?

Шёпот множился, расползался по толпе, и я уже не разбирал отдельных слов — только видел, как люди оборачиваются, показывают на меня, на Мердана, на хижину.

Я видел, как меняется Мердан. Он стоял чуть позади меня, и спина его выпрямлялась всё больше, плечи расправлялись, подбородок поднимался выше. Он впитывал эти шёпоты, как воин впитывает славу после битвы — и слава эта была не только моя, но и его тоже. Он был здесь. Он видел. Он часть этого.

Воины тоже слышали. Они переглядывались, и на их лицах проступала гордость — пусть они не понимали, что именно произошло в хижине, но понимали главное: они служат кому-то, о ком будут шептаться ещё долго после того, как их отряд скроется за горизонтом.

Я посмотрел на Мердана и понял: к вечеру весь отряд будет знать каждую подробность. А к утру появятся новые подробности — те, которых Мердан не видел, но которые сам придумает, чтобы история звучала ещё величественнее.

Что ж. Бывают тайны, которые невозможно удержать.

⁂

Я заметил движение у дальнего края площади.

Между сараями, в тени, мелькнула красная ткань. Один из посвящённых — я не видел его среди поверженных, значит, он прятался с самого начала боя. Теперь он выбирался из укрытия, пятясь к привязанным краксам.

Он видел всё. Бой, в котором его товарищей пощадили. Свечение из хижины. Человека, вышедшего живым и здоровым. Воинов, которые говорили о любви к своему богу, а не о страхе перед ним.

— Гарок, — негромко сказал Мердан. — Вон тот уходит.

Мердан проследил за ним взглядом и тут же махнул рукой двум всадникам:

— Догнать!

— Нет. — Я положил руку ему на плечо. — Отзови их. Пусть уходит.

Мердан остановил воинов, но посмотрел на меня с явным непониманием.

— Повелитель, он видел... он расскажет Талдарину обо всём...

— Именно. И не только Талдарину.

Посвящённый уже вскочил на кракса и погнал его прочь, не оглядываясь. Красная сутана развевалась за его спиной, как кровавый флаг.

Мердан хмурился, силясь понять.

— Повелитель... ты всегда объясняешь свои решения. Объясни и это.

Я усмехнулся. Мердан учился быстро — ещё недавно он не посмел бы задать такой вопрос.

— Он побежит к Талдарину, — сказал я, глядя вслед удаляющемуся всаднику. — Расскажет, что видел. Воинов, которые победили, но не убили. Тот, который исцеляет, а не калечит. Людей, которые служат не из страха, а по своей воле.

— И что это даст?

— Страх — оружие Талдарина. Его люди боятся его, и потому подчиняются. — Я повернулся к Мердану. — Но что случится, когда они узнают, что есть кто-то такой же сильный, кто-то, кого не нужно бояться?

Мердан молчал, обдумывая.

— Они... начнут сомневаться?

— Они начнут выбирать.

Понимание медленно проступило на его лице — и вместе с ним что-то похожее на восхищение.

— Божественная тактика, — пробормотал он.

Я не стал его поправлять.

— Собирай людей. Мы и так потеряли много времени. Меирана ждёт.

⁂

Мы выехали из посёлка, когда Салори уже клонилась к закату. Тени удлинялись, степь впереди казалась бескрайней, и где-то там, за горизонтом, лежали Медные горы и Зелёный Град.

Я ехал впереди, но слышал голоса за спиной. Воины держались плотной группой, и Мердан был в центре. Он говорил негромко, но с жаром, который невозможно было сдержать.

— ...не просто силой наделён, — долетало до меня. — Он лечит. Вы понимаете? Лечит! Рана была насквозь, я сам видел — кровь, внутренности... А теперь — ничего. Даже шрама.

— Я видел свет, — сказал один из воинов. — Из всех щелей бил, словно там, внутри всходил салори.

— Это его сила, — Мердан понизил голос, но я всё равно слышал каждое слово. — Рядом с ним мы почти неуязвимы. Он будет нас лечить. Если кто-то упадёт в бою — он поднимет.

Воины переглядывались. На их лицах я видел странную смесь страха и надежды, а ещё — гордость. Гордость людей, которые служат чему-то большему, чем они сами.

Я тянул силу из эфира, восполняя потраченное — это уже получалось почти на автомате, как дыхание. Запас наполнялся медленно, но верно.

— Повелитель.

Мердан поравнялся со мной. Он рассматривал свой меч, хмуро водя пальцем по зарубке на лезвии.

— Нам бы такие клинки, — пробормотал он, словно разговаривая сам с собой. — Как у них. Или ещё твёрже.

Он убрал меч в ножны и отстал, вернувшись к воинам.

А я задумался.

Латунный меч, подобранный после боя, лежал поперёк моего седла. Я взял его, взвесил в руке. Тяжелее меди, желтоватый отблеск. Твёрже — но ненамного. Просто сплав, ничего божественного. Если бы у Талдарина была сталь, наши воины ломали бы свои клинки с первого удара.

Сила способна исцелять живую плоть — это я уже знал. Но плоть живая, она принимает энергию, использует её. А металл? Мёртвая материя, застывшая структура.

Хотя... структура.

Я достал свой меч и положил рядом с латунным. Потом закрыл глаза и потянулся к силе внутри.

Она откликнулась привычно — тёплая волна в груди. Я направил тонкую струйку в правую руку, в пальцы, сжимающие рукоять медного клинка. Металл под ладонью потеплел. Я усилил поток, и сила потекла в лезвие — медленно, словно впитывалась в сухую землю после долгой засухи.

Что-то менялось. Я не видел этого глазами, но чувствовал — структура меди уплотнялась, становилась... другой. Не твёрже в привычном смысле, а как будто более цельной. Связанной воедино силой, которая теперь пронизывала каждую частицу металла.

Я открыл глаза. Меч выглядел так же, как прежде. Никакого свечения, никаких видимых изменений.

Только один способ проверить.

Я взял оба клинка и ударил лезвие о лезвие. Резкий звон разнёсся над степью, несколько воинов обернулись.

Я осмотрел мечи. На латунном клинке — глубокая зарубка, почти до середины лезвия. На медном — ничего. Ни царапины, ни следа.

— Повелитель? — Мердан подъехал ближе, заметив мои манипуляции. — Что ты делаешь?

Вместо ответа я протянул ему оба меча.

— Посмотри.

Он взял клинки, осмотрел. Лицо его вытянулось.

— Это... наш меч разрубил их?

— Наш меч выдержал удар. Их — нет.

— Но как? — Мердан смотрел на медный клинок так, словно тот превратился в змею. — Ты заколдовал его?

— Напитал силой. Как того крестьянина — только меч не нужно исцелять. Нужно укреплять.

Понимание медленно проступало на лице Мердана, а вместе с ним — восторг.

— Ты можешь сделать это со всеми нашими мечами?

— Могу. Но это временно — сила рассеется к утру, может, раньше. Придётся обновлять перед каждым боем.

— Перед боем, — повторил Мердан, и глаза его загорелись. — Повелитель, это значит... наше оружие будет не хуже их? Или даже лучше?

— Лучше.

Мердан выдохнул, качая головой. На его лице была улыбка человека, которому только что сообщили, что он выиграл войну.

— Воины будут счастливы, — сказал он. — Они... мы все... — он не договорил, но я понял.

Он развернул кракса и поскакал к отряду — делиться новостью.

А я смотрел ему вслед и думал о другом.

Оружие — мёртвый металл. Оно принимает силу, не сопротивляясь. Но люди...

Я мог исцелить рану — это я уже доказал. Исцеление восстанавливает то, что было. Возвращает тело к его естественному состоянию.

Но что если попробовать не восстановить, а усилить? Влить силу в здорового человека, сделать его быстрее, крепче, выносливее?

Мысль была соблазнительной. Но что-то останавливало меня. Человек — не меч. Живое существо — не застывшая структура. Сила течёт в обе стороны. И если я волью её в кого-то живого, что потечёт обратно?

Я не знал ответа.

Но собирался выяснить.

Глава 28: Бой у Медных Врат

Глава 28: Бой у Медных Врат

Зелёный Город я увидел на закате, и зрелище это заставило меня придержать кракса.

Стены пылали. Не огнём — светом заходящего Салори, который превращал латунь в расплавленное золото. Казалось, что весь город охвачен пламенем, но пламя это не разрушало, а украшало. Река огибала стены широкой лентой и текла дальше по равнине, и в её водах отражался тот же огненный свет — словно вместо воды там струилось жидкое пламя.

Я смотрел, не в силах отвести взгляд. Медные врата — теперь я понимал, откуда взялось название. Латунные стены, латунные ворота, и всё это горело в закатных лучах так, что больно было глазам.

Когда Салори почти ушло за горизонт и мягкий свет Тинау смягчил краски, я разглядел зелёные крыши — медь, окислившаяся за годы и века. Зелень на золоте, как патина на древнем украшении. Отсюда и второе название — Зелёный Град.

— Красиво, — сказал Мердан рядом со мной, но в голосе его не было восхищения. — И опасно.

Он был прав. За этой красотой скрывался Талдарин. И Меирана.

⁂

Ворота открылись, когда мы были ещё далеко от стен.

Сначала я услышал звук — низкий, протяжный гул, словно застонал раненый великан. Потом створки разошлись в стороны, и из них хлынул поток всадников. Латунные шлемы, красные плащи, копья с красными вымпелами. Они выстраивались на поле перед городом, ряд за рядом, и я считал.

Десять. Двадцать. Пятьдесят.

Они всё выезжали.

Восемьдесят. Девяносто.

Наконец поток иссяк. Я прищурился, пересчитал ещё раз.

— Линия линий, — сказал я Мердану. — Сотня.

Он кивнул, и лицо его окаменело. Двадцать против ста. Даже для лучших воинов это приговор.

— Повелитель, — голос его казался спокойным, но я слышал в нём напряжение, — какой у нас план?

Я смотрел на вражеское войско. Сотня всадников, выстроенных в боевой порядок. За ними — стены Зелёного Града, неприступные и равнодушные.

— План простой, — сказал я. — Пусть воины подъезжают ко мне по одному. С обнажёнными мечами. Быстро — у нас мало времени.

Мердан не стал спрашивать зачем. Он развернул кракса и поскакал к отряду.

⁂

Первым подъехал молодой воин — тот самый разговорчивый, который рассказывал воинам о чудесах в деревне. Лицо его было напряжённое, а в глазах — страх и решимость. Он протянул мне меч рукоятью вперёд.

— Держи сам, — сказал я. — Крепче.

Я положил одну ладонь на медный клинок, другую — на его грудь, поверх кожаного нагрудника. Закрыл глаза и потянулся к силе.

Она откликнулась мгновенно — горячая волна в груди, готовая течь. Я разделил поток надвое: одну часть направил в меч, другую — в тело воина. Металл под пальцами потеплел, а потом я почувствовал, как сила впитывается в него, уплотняя структуру, делая медь твёрже любой латуни. Одновременно я ощущал, как другой поток входит в воина — в мышцы, в кости, в кожу, пропитывая их, укрепляя.

Это заняло не больше десяти ударов сердца.

— Следующий, — сказал я.

Воин отъехал, ошарашенно глядя на свой меч — тот же самый, медный, но теперь почему-то казавшийся другим. Подъехал второй — в медном нагруднике, старше, с седыми висками и шрамом через бровь. Та же процедура. Меч, грудь, два потока силы.

Следующий. И следующий.

Я работал быстро, почти механически. После пятого воина потянулся к эфиру, восполняя потраченное, — это уже получалось на автомате, как вдох после долгого выдоха. Сила возвращалась, и я продолжал.

Воины сменяли друг друга — молодые и старые, испуганные и решительные. Каждому — меч и тело. Каждому — частица моей силы.

Враг ждал. Сотня всадников стояла неподвижно, наблюдая. Возможно, они не понимали, что происходит. Возможно, им было приказано ждать.

Это играло нам на руку.

Последним подъехал Мердан. Он протянул меч и посмотрел мне в глаза.

— Готов?

— Всегда.

Я положил ладони — на клинок и на грудь — и влил силу. Больше, чем в остальных. Он был командиром, он будет в самой гуще, ему нужно больше.

Когда я закончил, Мердан нахмурился.

— Странно, — сказал он. — Я ничего не почувствовал. Совсем ничего.

Я улыбнулся.

— Почувствуешь в бою.

Всё это заняло не больше трети горения факела. Двадцать воинов. Двадцать мечей. Теперь они были готовы.

Я тоже был готов. Сила внутри меня восполнилась почти полностью — эфир здесь был густым, насыщенным, словно сама земля дышала энергией.

— Вперёд, — сказал я. — Но держимся вместе. Плотным строем. Не растягиваться.

Мы двинулись навстречу сотне.

⁂

Посланник выехал нам навстречу, когда мы сократили расстояние вдвое.

Немолодой мужчина в богатом доспехе, с красным плюмажем на шлеме. Он поднял руку, показывая, что хочет говорить, а не сражаться.

— Я слушаю, — сказал я, останавливая кракса.

— Владыка Медных Врат, Великий Талдарин, требует, чтобы вы сложили оружие и передали ему того, кого называют Отступником. — Голос посланника был громким, уверенным. — Воины, которые подчинятся, будут пощажены. Те, кто откажется, умрут.

Мердан подъехал ко мне и громко рассмеялся. Смех его разнёсся над полем, резкий и дерзкий.

— Передать связанного Отступника? — крикнул он так, чтобы слышала вся вражеская линия. — Приведите сначала своего связанного отступника — пока мой бог сам его не нашёл! Может, мы его пощадим!

Посланник побледнел. Он явно не ожидал такого ответа от горстки воинов, стоящих против сотни.

— Вы выбрали смерть, — сказал он и развернул кракса.

— Мы выбрали победу, — ответил я ему в спину.

⁂

Сотня двинулась на нас.

Я видел, как они перестраиваются на ходу — из линии в клин, острие которого было направлено прямо на нас. Классическая тактика: пробить строй, рассечь, уничтожить.

Против двадцати двух это сработало бы. Должно было сработать.

— За мной! — крикнул я и направил кракса вперёд, но не прямо на острие клина, а левее, к реке.

Там, где поле сужалось между водой и каменистым холмом, оставался проход шириной в двадцать шагов. Не больше. Достаточно для нас. Слишком узко для них.

Мердан понял мгновенно. Он не стал спрашивать — просто повёл воинов следом.

Мы успели занять позицию за мгновения до того, как первые всадники врага долетели до нас. Теперь они не могли атаковать всей массой — проход пропускал пятерых, может, шестерых одновременно. Остальные толпились позади, мешая друг другу.

Первый удар был страшен.

Пятеро всадников врезались в наш строй, и я услышал звон металла, крики, храп краксов. Но строй выдержал. Мои воины стояли плотно, плечом к плечу, и принимали удары на щиты и мечи.

Я видел, как клинок врага обрушился на плечо одного из наших — и отскочил, словно ударился о камень. Воин пошатнулся от силы удара, но кожа под разрубленной тканью рубахи была целой. Только красный след, будущий синяк.

Враг оторопел. Замешкался на мгновение.

Этого мгновения хватило. Наш воин рубанул в ответ — и укреплённый мною медный меч прошёл сквозь латунный шлем, как сквозь мягкую глину. На вражеском клинке осталась глубокая зарубка — латунь не выдержала столкновения с напитанной силой медью.

⁂

С башни над воротами Талдарин наблюдал за боем.

Он стоял неподвижно, огромная фигура в тёмно-красном плаще, и только зеленоватые огоньки глаз выдавали, что он видит каждую деталь, каждый удар, каждую смерть на поле внизу.

Рядом застыл Закий — бледный, с побелевшими губами. Он смотрел на бой так, словно видел крушение мира.

— Это невозможно, — прошептал он. — Их всего два десятка. Как они...

Талдарин не ответил. Он смотрел на фигуру в центре вражеского строя — на того, кого они называли Отступником. Смотрел, как тот двигается среди своих воинов, как касается раненых, как те поднимаются и возвращаются в бой.

Но больше всего Талдарина интересовало другое. Он видел — своим особым зрением, недоступным людям — как этот человек тянет силу из эфира. Прямо посреди боя. Восполняет потраченное, словно пьёт воду из бездонного колодца.

Это было невозможно.

Велмораи не могли так. Никто из них. Они накапливали силу годами, по крупицам, и тратили её скупо, потому что восполнение занимало десятилетия. А этот... этот брал её из воздуха, как своё неотъемлемое право.

Кто он такой?

— Мой господин, — голос Закия срывался, — наши воины... они гибнут. Нужно что-то делать.

Талдарин не шевельнулся.

— Нужно, — сказал он наконец, и голос его был холоден. — Выпустите гримов.

⁂

Меирана видела начало боя из окна своей комнаты.

Она видела, как горстка всадников выстроилась против сотни. Видела, как каждый воин подъезжал к одному человеку в центре, как тот касался меча и груди. Она не понимала, что это значит, но сердце её билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.

Люк. Это был Люк. Он пришёл за ней.

Когда началась битва, оба стражника у её двери подались вперёд, пытаясь разглядеть, что происходит на поле. Они переговаривались возбуждённо, указывали руками, спорили.

Они забыли о ней.

Меирана действовала прежде, чем успела подумать. Всё, чему учил её Люк — в те короткие дни, которые казались теперь целой жизнью — всплыло само, без усилий.

Она открыла дверь — тихо, плавно. Стражники стояли спиной к ней, вытянув шеи, чтобы лучше видеть поле боя через узкое окно в конце коридора.

Меирана скользнула к ближайшему. Он был выше её на голову, шире вдвое, но это не имело значения. Люк учил её: не сила решает, а точность.

Удар открытой ладонью в кадык — резкий, короткий. Стражник захрипел, схватился за горло и начал оседать. Второй услышал звук, начал поворачиваться — но Меирана уже была рядом. Она перехватила его руку, которая тянулась к мечу, вывернула кисть болевым захватом — тем самым, которому учил Люк, — и когда он согнулся от боли, ударила в кадык и его.

Оба лежали на полу. Один хрипел, другой не двигался. Живы ли — она не знала и не хотела знать.

Сердце колотилось так громко, что она боялась — услышат. Но коридор был пуст. Все смотрели на бой.

Меирана побежала — босиком, старалась не шуметь, но босые ноги тихонько шлепали по каменному полу. Вниз по лестнице, через пустой зал, мимо статуй и гобеленов. Она не знала, куда бежит, только прочь, прочь от комнаты, где её держали.

Храм. Массивные двери были приоткрыты, и она скользнула внутрь.

Внутри было темно и пахло чем-то сладковатым — благовониями? Или чем-то другим, чем-то, что она не хотела узнавать. Меирана спряталась за колонной и замерла.

Нужно выждать подходящий момент, когда внутри не останется стражи, и попытаться сбежать.

⁂

Бой продолжался.

Я потерял счёт времени. Потерял счёт убитым врагам. Мир сузился до узкого прохода между рекой и холмом, до звона мечей, до криков и хрипов.

Мои воины сражались как одержимые.

Я видел, как Мердан рубится уже четверть горения факела без остановки, но движения его были по-прежнему быстрыми, точными. Ни тени усталости. Он сам это заметил — я видел изумление в его глазах, когда он отбил очередной удар и контратаковал с такой силой, будто только что вступил в бой.

— Я не устаю! — крикнул он мне через плечо, и в голосе его был восторг. — Повелитель, я совсем не устаю!

Его медный меч оставлял глубокие зарубки на латунных клинках врагов — а те не могли даже поцарапать его оружие. Один из противников замахнулся двуручным ударом, Мердан подставил свой клинок — и вражеский меч разломился надвое, словно был сделан из сухого дерева.

Мердан расхохотался — дико, торжествующе.

Рядом бился молодой воин — тот, первый, разговорчивый. Стрела ударила его в шею, туда, где доспех не защищал, — и отскочила, оставив только багровый след. Воин ошарашенно потрогал шею, посмотрел на свои пальцы — крови не было — и рассмеялся. Дико, счастливо.

— Они не могут нас убить! — заорал он. — Мы неуязвимы!

Это было не совсем правдой. Я чувствовал, как вложенная мной сила уже тает в них — медленно и неумолимо. Но враги этого не знали.

Я видел ужас в их глазах. Они рубили моих воинов — и мечи оставляли только синяки. Они стреляли — и стрелы отскакивали от кожи. Они видели, как их товарищи падают один за другим, как их собственные клинки ломаются о медные мечи противника, а эта горстка безумцев стоит, словно заговорённая.

Некоторые побежали. Сначала один, потом ещё двое, потом десяток. Они разворачивали краксов и мчались прочь — к воротам, к городу, подальше от этого кошмара.

Но я видел то, чего не видели ни враги, ни мои воины.

Сила таяла в них — медленно, неумолимо. И таяла неравномерно. Первые, кого я зачаровал, сражались дольше остальных, приняли на себя больше ударов. Их защита истончалась быстрее.

Копьё ударило молодого воина в бок. Он ждал, что остриё отскочит, как отскакивало всё до этого, — но оно вошло в плоть на два пальца. Неглубоко. Но он вскрикнул — от боли и от изумления.

Я был рядом через три удара сердца. Ладонь на рану, импульс силы, вспышка золотистого света. Плоть срослась под моими пальцами. Влил в него новую порцию защиты — и вытолкнул обратно в строй.

Но пока я занимался им — ещё двое получили раны. Не смертельные, но настоящие. Защита на них уже не держала.

Я понял: не успеваю. Лечить — успеваю. Обновлять защиту всем — нет.

⁂

Закий смотрел с башни, и мир, который он знал, рушился у него на глазах.

Он видел, как мечи посвящённых отскакивают от тел врагов. Видел, как стрелы не могут пробить их кожу. Видел, как латунные клинки — лучшее оружие, какое только было у Талдарина — ломаются о простые медные мечи, словно те выкованы из божественного металла.

А потом он увидел свечение.

Один из воинов Отступника упал — копьё всё-таки нашло брешь в его защите. Отступник бросился к нему, положил руки на рану, и от его ладоней полился свет. Яркий, золотистый, видимый даже с башни. Свет залил раненого, окутал его на несколько ударов сердца — а потом погас, и воин встал. Целый. Невредимый. И бросился обратно в бой.

— Он... он исцеляет их, — прошептал Закий.

Таламор никогда такого не делал.

За все годы служения Закий ни разу не видел, чтобы велморай исцелял кого-то. Чтобы защищал своих воинов. Чтобы делал их сильнее.

Таламор забирал. Жертвы, силу, жизни. Он требовал, а не давал.

А этот — давал. И свет, который исходил от его рук, был таким же ярким, как свет в храмах во время жертвоприношений. Только там свет означал смерть, а здесь — жизнь.

— Мой господин, — прошептал Закий, не отрывая взгляда от битвы, — кто он такой?

Талдарин не ответил. Он смотрел на поле, и зеленоватые огоньки его глаз горели ярче, чем обычно.

⁂

Перелом наступил, когда врагов осталось меньше половины.

Мои воины держались — вложенная сила давала им выносливость, которой не было у врагов. Те уже задыхались, движения их становились медленнее, неточные. А мои люди всё ещё двигались так, будто бой только начался.

Мердан повёл атаку сам. Он больше не ждал — он рвался вперёд, и его меч разрубал вражеские клинки как гнилые ветки. Два меча сломались о его клинок за один бой — оба латунных, оба бесполезных против напитанной силой меди.

— Вперёд! — ревел он. — За истинного бога!

И воины шли за ним.

Я держался позади, следя за боем. Когда кто-то из моих падал — раненый или просто оглушённый сильным ударом — я бросался к нему. Времени на тонкую работу не было. Я не вливал силу осторожно, как делал перед боем, — я бил ею, вколачивал в тело одним мощным импульсом. Большая часть энергии рассеивалась, уходила впустую, но то, что оставалось, делало своё дело. Раны затягивались, кости срастались, воин вскакивал и возвращался в строй.

Каждый раз, когда я исцелял кого-то таким образом, от моих рук исходило свечение — яркое, заметное издалека. Я видел, как враги шарахаются от этого света, как в их глазах страх сменяется ужасом. Они видели, как их товарищи падают, а наши — встают. Снова и снова.

После каждого исцеления я тянулся к эфиру, восполняя потраченное. В эти мгновения я был уязвим — Мердан это понял без слов и держался рядом, не подпуская врагов на расстояние удара. Сила возвращалась быстро, наполняла меня, и я чувствовал себя отдохнувшим, готовым к следующему. Эфир был неисчерпаем. Но время — нет.

А потом зачарование начало слабеть.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Сила, которую я влил в воинов перед боем, рассеивалась — у меня просто не было времени обновлять её, пока я метался между ранеными.

Первым заметил Мердан. Его меч столкнулся с вражеским — и впервые не оставил зарубки. Латунь выдержала. Медь больше не была твёрже.

— Повелитель! — крикнул он. — Мечи!

Я видел, как и другие воины это замечают. Удивление, тревога на лицах. Их оружие становилось обычным, переставало ломать клинки врагов.

А потом начались потери.

Седой воин со шрамом через бровь первым получил настоящую рану. Вражеский меч, который минуту назад отскочил бы от его кожи, рассёк плечо до кости. Он упал с криком, зажимая рану.

Я бросился к нему. Руки на рану, удар силой — яркая вспышка света. Плоть срослась под моими пальцами, и воин поднялся — бледный, ошарашенный, но живой. Я успел влить в него ещё немного силы, обновить защиту.

Но пока я занимался им — ещё один воин упал. Копьё пробило грудь. Ещё один — меч рассёк бедро.

Я метался между ними. Исцелял. Тянул эфир. Снова исцелял. Сила была, эфир не иссякал — но я не успевал. Не успевал добраться до всех, не успевал обновить защиту тем, у кого она уже рассеялась.

А потом один из воинов умер.

Я не успел. Не увидел, как он упал. Когда я добрался до него — молодой парень, совсем мальчишка, с пушком вместо бороды — жизнь уже ушла из его глаз.

Я опустился рядом с ним на колени. Положил руку на грудь, попытался влить силу — но было не во что вливать. Тело ещё хранило тепло, но того, что делало его живым, уже не было.

Я не мог его вернуть.

⁂

Бой закончился внезапно.

Враги — те, кто остался — бросали оружие и падали на колени. Их было не больше двадцати, может, тридцати. Остальные лежали на поле — мёртвые или умирающие.

Мердан стоял посреди этого побоища, залитый чужой кровью, с мечом в руке. Он тяжело дышал — впервые за весь бой — и смотрел на сдавшихся врагов.

— Добить? — спросил кто-то из воинов.

— Нет, — сказал Мердан.

Он сказал это сам, без моего приказа. Я видел, как он борется с собой — старые привычки, старые правила требовали добить поверженных. Но он сказал «нет».

— Мы не убиваем безоружных, — добавил он громче, чтобы слышали все. — Мы не Таламор. Мы не Талдарин.

Воины переглянулись, но подчинились.

Я подошёл к телу мальчишки и опустился рядом. Мердан встал за моим плечом.

— Повелитель... — начал он.

— Мне жаль, — сказал я, не поднимая головы. — Я не могу его вернуть. Исцелить рану — да. Вернуть жизнь — нет. Даже я не всесилен.

Мердан долго молчал. Потом положил руку мне на плечо — жест, который раньше не посмел бы себе позволить.

— Мы победили, — сказал он тихо. — Двадцать против ста. Благодаря тебе.

Я поднялся. Посмотрел на поле боя — на тела, на раненых, на сдавшихся врагов. На своих воинов, измотанных, окровавленных, но живых. Все, кроме одного.

Мы победили.

А потом ворота Зелёного Града открылись снова.

⁂

Они вышли строем — четыре фигуры в длинных туниках с капюшонами.

Я узнал их мгновенно. То же ощущение, что от того особого воина, который когда-то приехал с Мерданом. Та же походка, те же движения, та же пустота в глазах.

Гримы.

Только тогда он был один. А этих было четверо.

Они двигались плавно, словно не касались ногами земли. Худые, высокие фигуры, от которых веяло страхом и смертью.

Я сделал шаг вперёд и обернулся к своим воинам.

— Отойдите, — сказал я. — Теперь моя очередь.

Мердан шагнул ко мне, и лицо его было серым.

— Повелитель, что это?

— Гримы, — ответил я.

Слово разнеслось по рядам, и я увидел, как меняются лица воинов. Те, кто постарше — побледнели, отступили на шаг. Те, кто помоложе — смотрели с непониманием, но видели страх в глазах товарищей и тоже начинали бояться.

— Гримы... — прошептал кто-то. — Из легенд...

— Один грим уничтожил армию Сельвана, — сказал седой воин со шрамом, и голос его дрогнул. — Целую армию. За одну ночь.

— Мой дед рассказывал, — подхватил другой. — Они не люди. Их нельзя убить. Нельзя остановить.

Шёпот пробежал по рядам, как ветер по сухой траве. Воины, которые только что победили сотню, которые чувствовали себя неуязвимыми, — теперь смотрели на четыре приближающиеся фигуры с ужасом.

— Повелитель... — Мердан встал рядом со мной, и я видел, что он тоже боится, но не отступает. — Мы будем сражаться. Мы с тобой.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Против них вы бессильны. Это не люди. Это... — я подбирал слова, — воля, обретшая форму. Ваши мечи пройдут сквозь них, как сквозь дым. Помнишь, как я бился с тем, в степи? Которого ты привёл.

Мердан побледнел.

Гримы шли не спеша, надвигались как карающая неизбежность.

— Оставайтесь здесь, — сказал я. — Что бы ни случилось — не вмешивайтесь.

И пошёл им навстречу.

Глава 29: Страж

Глава 29: Страж

Гримы атаковали одновременно.

Четыре тёмные фигуры сорвались с места — не побежали, а скользнули, словно тени, отброшенные невидимым светом. Я едва успел отступить, пропуская первый удар, который рассёк воздух в сантиметре от моего лица.

Я призвал силу, и она хлынула по телу — горячая, бурлящая, заполняющая каждую мышцу, каждую жилу. Напитал руки первым делом, помня урок с первым гримом, и кулаки засветились — неярко, но достаточно, чтобы отражать удары.

Мир замедлился.

Я видел каждое движение гримов — плавное, текучее, смертоносное. Они двигались синхронно, как четыре пальца одной руки, атакуя с разных сторон. Удар слева — я отбил предплечьем, и вспышка света озарила нас при столкновении. Удар справа — уклонился, контратаковал, и мой кулак врезался в грудь ближайшего грима с такой силой, что тот отлетел на несколько шагов.

Но не развеялся. Даже не замедлился.

Я кружил между ними, отбивая удары, нанося свои. Сила текла сквозь меня непрерывным потоком, и я чувствовал, как она уходит — быстро, слишком быстро. На сверхскорости я мог сражаться, но не мог одновременно пополнять запас. Либо бой, либо восполнение. И если остановлюсь хоть на мгновение — они разорвут меня на части.

Один из гримов замешкался после моего удара — всего на долю секунды. Я вложил всю силу в серию ударов — раз, два, три, четыре — и кулаки оставляли в воздухе светящиеся следы. Пять, шесть, семь — грим пытался защититься, но не успевал. Восемь, девять, десять — и он начал истаивать, расползаться дымом, а жёлтые глаза под капюшоном мигнули и погасли.

Один.

Но пока я добивал его, трое других изменились.

Я услышал треск рвущейся ткани и хруст костей, перестраивающихся под новую форму. Обернулся — и увидел, как они растут. Туники разошлись по швам, обнажая тела, которые больше не притворялись человеческими. Два с половиной метра роста, из пальцев выросли когти — длинные, изогнутые, как кинжалы. Глаза вспыхнули жёлтым огнём, зрачки стали вертикальными, звериными.

От них пахло озоном и чем-то древним, мёртвым.

Боевая форма. Трое гримов в боевой форме против одного меня, с тающим запасом силы, без возможности восполнить.

И они стали быстрее.

В боевой форме гримы двигались не так, как я на сверхскорости, но достаточно быстро, чтобы мне приходилось с трудом уклоняться и отбиваться. Когти свистели у лица, у груди, у горла. Я блокировал, контратаковал — но их было трое, и они атаковали одновременно, с разных сторон, не мешая друг другу.

Коготь прошёл по рёбрам — я не успел полностью уйти. Боль вспыхнула, горячая кровь потекла по боку. Ударил в ответ — грим отшатнулся, но не упал.

Их нельзя было убить быстро. На первого я потратил десять ударов, на этих понадобится столько же на каждого. Тридцать ударов на полной мощности. У меня не было столько силы и не было времени её восполнить.

Ещё один коготь — по плечу. Ещё один — по бедру. Мелкие раны, но они накапливались, и каждая отвлекала, замедляла, отнимала драгоценные мгновения.

Я понял: не справлюсь.

Мысль была холодной и ясной, как свет зимнего солнца. Трое гримов в боевой форме — это слишком, даже для меня. Сила заканчивается, раны множатся, а они не устают, не замедляются, не отступают. Им неведомы сомнения — только цель, только приказ.

Я умру здесь. Или...

Страж.

Мысль пришла сама — нежеланная, пугающая. Я помнил, как он заполнил моё тело в храме Таламора. Помнил ощущение собственной беспомощности, когда я мог только смотреть, а моё тело двигалось, говорило, действовало без моего участия. Помнил страх — а вдруг он не уйдёт? Вдруг я навсегда останусь зрителем в собственном теле?

Он ушёл тогда. Вернул контроль.

Но вернёт ли снова?

Коготь свистнул у горла — я едва успел отклониться. Другой грим атаковал сбоку, я отбил удар, но пропустил третий — когти располосовали спину, и боль ослепила на мгновение.

Выбор был прост.

Или гримы убьют меня сейчас — и это конец. Или Страж не вернёт тело — и это тоже конец, но другой. В первом случае шансов нет. Во втором — есть. Он уходил раньше. Может, уйдёт снова.

Я начал произносить слова.

— Зову идущего в свете... — голос мой был хриплым, срывающимся, я едва успевал уклоняться от ударов, и слова выходили рваными, между вдохами и блоками, — ...что стоит на страже между нами и тьмой.

Краем глаза я увидел, как Мердан вздрогнул. Он знал эти слова — все знали, с детства, с колыбели.

— Признаю грань. Открываю путь.

Губы Мердана начали двигаться — сначала беззвучно, потом громче. Он подхватил молитву, и голоса воинов присоединялись один за другим. Слова, которые они знали с пяти лет. Детская молитва. Сказка на ночь. Легенда, в которую никто не верил.

— Войди и исполни предназначенное. Пусть засияет надежда...

Двадцать голосов слились в один:

— И свет отринет тьму, и справедливость будет явлена!

Последние слова прогремели над полем — и мир взорвался светом.

Я почувствовал его приход. Не как вторжение — как волну, которая накрыла с головой. Сила хлынула в меня — не та, что я тянул из эфира, а другая, древняя, безграничная. Она заполнила каждую клетку, каждый атом, вытесняя боль, усталость, страх.

И меня.

Я отступил — не физически, а внутри, словно освободил место тому, кто был больше, старше, могущественнее. Моё тело осталось моим — но управлял им теперь не я.

Страж пришёл.

⁂

Мердан смотрел на бой, не в силах пошевелиться.

Он видел, как Люк сражается один против четырёх теней, видел вспышки света, когда кулаки повелителя встречали удары врагов, видел, как один из врагов развеялся дымом. А потом трое оставшихся изменились — выросли, стали чудовищами из детских кошмаров с когтями и жёлтыми глазами, с движениями невозможно быстрыми.

Мердан слышал легенды — все слышали. Один грим вырезал город Кармель от младенцев до стариков. Гримы не знали пощады, не знали усталости. Они не были живыми в полном смысле слова — приказ, облечённый в физическую форму. Машины для убийства.

И сейчас их было трое против одного человека. Даже если этот человек — Люк.

Когда повелитель начал произносить молитву, Мердан узнал слова мгновенно. Детская молитва, которую мать шептала ему перед сном. Губы сами начали двигаться, и он подхватил — сначала беззвучно, потом громче. Воины вокруг него тоже подхватили, двадцать голосов слились в один, и последние слова прогремели над полем боя.

А потом мир взорвался светом.

Мердан видел, как Люк изменился.

Повелитель стоял посреди боя, окружённый тремя чудовищами, залитый собственной кровью — и вдруг выпрямился. Раны перестали кровоточить. Плечи расправились. Он стал выше — на голову, на две, на три. Не вырос физически, но казался огромным, заполняющим собой всё пространство.

А потом он поднял голову, и Мердан увидел его глаза — синие, глубокие, как два древних океана.

Это был Люк. И это был не Люк. Это было что-то большее.

— Боги... — прошептал кто-то из воинов.

Мердан упал на одно колено — не думая, не решая, тело само согнулось перед этой силой, перед этим присутствием. Он опёрся на меч и склонил голову, а вокруг него, один за другим, опускались на колени остальные воины.

Гримы атаковали — все трое одновременно, когти нацелены в горло, в сердце, в живот. Удары, которые разорвали бы обычного человека на куски.

Страж не двинулся с места.

Когти ударили — и остановились. В воздухе вспыхнуло силовое поле, золотистое, полупрозрачное, и вспышка озаряла воздух при каждом ударе, как молния в ночном небе. Гримы не отступили — они не знали, что такое отступление — и атаковали снова. И снова когти остановились, не достигнув цели.

Страж смотрел на них спокойно, почти равнодушно. Потом он поднял руку.

Движение было медленным, почти ленивым. Рука прочертила дугу в воздухе — и ближайший грим разлетелся на куски. Не развеялся дымом, как от ударов Люка, — именно разлетелся, словно его разорвало изнутри. Ошмётки тёмной плоти упали на землю и тут же начали истаивать.

Один удар.

Второй грим продолжал атаковать — машина не способна бояться, не способна остановиться. Страж шагнул к нему, и ударил. Грим разлетелся, не успев даже замахнуться.

Один удар.

Третий грим бросился вперёд — когти нацелены в горло, приказ требовал убить, приказ не оставлял выбора. Страж даже не стал поднимать руку. Просто посмотрел.

Грим остановился в шаге от него и застыл. А потом начал распадаться — медленно, словно невидимая сила разбирала его на части. Жёлтые глаза погасли последними.

Один взгляд.

Мердан смотрел и не мог дышать. Он всю жизнь служил богам, которые этого не заслуживали — Таламору, Талдарину. Они были сильны, да. Они были могущественны. Но они не были этим.

Вот что такое настоящий бог. Вот что такое истинная сила.

И он, Мердан, удостоился служить ей.

⁂

Из башни Талдарин видел всё.

Видел, как его гримы — лучшее оружие, древнее и непобедимое — один за другим превращаются в ничто. Видел силовое поле, от которого отскакивали их когти. Видел, как последний грим развеялся от одного взгляда.

Это было невозможно. Гримов нельзя уничтожить так легко — даже велмораи тратили огромную силу, чтобы справиться хотя бы с одним. А этот уничтожил троих за несколько ударов сердца, без усилий, без напряжения.

Кто он?

Нет. Неважно, кто он. Важно другое: оставаться здесь — смерть.

Талдарин вспомнил рассказ Закия, бывшего слуги Таламора. Вспомнил, как тот описывал последние мгновения своего хозяина — великий Таламор, древний велморай, на коленях перед каким-то человеком, слёзы на божественном лице, вспышка света и пустота.

Таламор был глупцом. Слишком заигрался в бога, слишком привык к поклонению, слишком уверился в собственном могуществе. Потерял бдительность. Позволил врагу подойти вплотную.

Талдарин не повторит его ошибки. Он не настолько глуп, чтобы сражаться с таким противником в одиночку. Не здесь. Не сейчас. Нужно уйти, найти других велмораев, собрать силы.

Он развернулся и пошёл прочь с башни. Шаги его были быстрыми, почти торопливыми — впервые за тысячелетия он спешил.

Закий следовал за ним на расстоянии, держась в тени. Он видел выражение на лице Талдарина — страх. Тот самый страх, который он видел в глазах Таламора перед тем, как тот исчез в ослепительной вспышке света. Закий помнил, как прятался за колонной в тронном зале Белой Крепости, как смотрел на своего бога, стоящего на коленях, обхватившего ноги того, кого они называли еретиком. Как слёзы текли по божественному лицу. Как Таламор растворился в свете и исчез навсегда.

А теперь он видел то же самое в глазах Талдарина. Тот же страх. Та же торопливость. То же желание бежать — куда угодно, лишь бы подальше от того, кто стоял на поле перед стенами.

Талдарин вошёл в тронный зал, и посвящённые расступались перед ним, склоняя головы. Их было двенадцать — те, кто остался в крепости, пока остальные гибли на поле.

— Господин, — начал один из них, — что случилось? Мы видели свет...

Талдарин не ответил. Он поднял руку — и посвящённый замолчал навсегда. Тело его обмякло, глаза закатились, и из него потянулась тонкая светящаяся нить — жизненная сила, которая втекала в Талдарина, впитывалась в него.

Второй посвящённый упал, не успев даже вскрикнуть. Третий. Четвёртый.

Остальные бросились бежать — но двери захлопнулись сами собой. Талдарин шёл по залу, и каждое его прикосновение оставляло за собой труп. Он собирал силу торопливо, жадно. Для открытия портала у него хватало, но туда, куда он шёл, нельзя приходить пустым. Ему нужно было достаточно, чтобы чувствовать силу, чтобы не попасть в зависимость.

Закий смотрел из-за колонны, как падают посвящённые — люди, которые служили своему богу годами. Смотрел, как Талдарин пожирает их жизни, как паук пожирает мух.

Вот кому он хотел служить. Вот что такое его бог.

Последний посвящённый упал, и Талдарин выпрямился — он выглядел сильнее, моложе, сила двенадцати жизней наполняла его. Он поднял руки, и воздух перед ним начал мерцать. Портал открывался медленно, неохотно — Талдарин потратил слишком много силы на гримов, и даже двенадцать жертв не восполнили потерю полностью.

Но этого хватило.

Портал раскрылся — тёмный провал, ведущий куда-то далеко.

— Моргат, примешь меня, — проговорил Талдарин.

Из портала донеслись какие-то далёкие звуки, но разобрать их было невозможно. Талдарин шагнул в него и исчез, а портал схлопнулся за его спиной, оставив после себя только запах озона и двенадцать мёртвых тел на полу тронного зала.

Закий стоял неподвижно, не в силах пошевелиться. Мир, который он знал, рухнул за несколько мгновений.

А потом он услышал шорох за троном.

Меирана выбралась из своего укрытия. Она видела всё — спрятавшись за массивным троном, сжавшись в комок, едва дыша. Видела, как Талдарин убивал своих слуг. Видела портал. Видела, как он ушёл.

Теперь она стояла посреди зала, среди мёртвых тел, и смотрела на человека у колонны.

Закий.

Она узнала его мгновенно — чёрная туника с серебряным узором, острые бегающие глаза, лицо, искажённое вечной злобой. Тот самый, кто кричал на неё в Белой Крепости, называл дикаркой, требовал бросить в темницу и заковать в цепи. Тот, кто её украл и привёз сюда, к Талдарину.

Меирана напряглась, готовая бежать или драться.

Но Закий не двигался. Он стоял, прислонившись к колонне, и смотрел на мёртвые тела посвящённых. Лицо его было пустым, потерянным — ничего от того визгливого фанатика, которого она помнила.

— Ты, — сказала она холодно. — Что тебе нужно?

Закий медленно повернул голову и посмотрел на неё — в глазах его не было ни ненависти, ни презрения, только усталость и что-то похожее на стыд.

— Я видел, — сказал он тихо. — Видел, как он убил их. Своих же слуг. Чтобы напитаться силой и сбежать.

Он помолчал.

— Я служил Таламору. Видел, как он плакал и исчезал на коленях перед твоим... перед Люком. Думал — Талдарин другой. Сильнее. Достойнее.

Горький смешок вырвался из его груди.

— Они все одинаковые. Все.

Меирана смотрела на него, не опуская рук, не доверяя, не в силах доверять.

— Там, снаружи, — сказала она. — Там Люк. Он пришёл за мной.

— Он уничтожил гримов, — сказал Закий, — всех, четверых.

Меирана улыбнулась.

— Да.

Закий кивнул и медленно оттолкнулся от колонны.

— Я не жду, что ты мне поверишь, — сказал он. — После всего, что я... — он не договорил, махнул рукой. — Но здесь мне больше нечего делать. Боги, которым я служил, оказались трусами и убийцами.

Он посмотрел на неё прямо, без увёрток.

— Я не прошу прощения. Знаю, что не заслужил. Но если ты идёшь к нему — я пойду с тобой. Хочу увидеть того, перед кем боги падают на колени.

Меирана молчала, изучая его лицо, искала ложь, подвох, ловушку.

Не нашла.

— Иди впереди меня, — сказала она наконец. — И держи руки так, чтобы я их видела.

Закий кивнул.

— Справедливо.

⁂

Я чувствовал его изнутри.

Страж стоял в моём теле, как хозяин в собственном доме. Он смотрел на коленопреклонённых воинов, и я не знал, о чём он думает, не знал, что он видит, не знал, уйдёт ли.

Секунда. Две. Десять.

Я был здесь — где-то внутри, в тесном углу собственного сознания. Мне снова позволили смотреть. Только смотреть. Моё тело дышало, двигалось, стояло — но я не мог пошевелить даже пальцем. Не мог моргнуть. Не мог вдохнуть глубже. Как в тот раз, в храме Таламора — заперт в себе, пока кто-то другой решает, что делать с моими руками и ногами.

А если он не уйдёт?

Он действовал без колебаний, как тот, кому не нужно проверять границы, по хозяйски. И я вдруг понял: если он решит остаться, спрашивать моего согласия он не станет.

Мысль была как ледяная игла, парализующая страхом сознание. Что если это навсегда? Что если я до конца своих дней буду смотреть изнутри, как моё тело живёт без меня?

А потом я почувствовал, как он начинает отступать.

Не сразу, постепенно, словно убеждаясь, что опасность миновала, что его миссия выполнена. Древняя сила, которая заполняла каждую клетку моего тела, начала истончаться, отступать, уходить туда, откуда пришла.

Я возвращался.

Сначала — ощущения. Холод вечернего воздуха на коже. Твёрдая земля под ногами. Запах крови и озона.

Потом — контроль. Пальцы дрогнули, и это был я — я заставил их дрогнуть. Руки. Ноги. Я мог двигаться, мог дышать, мог думать.

Страж ушёл.

Я остался.

Облегчение накрыло волной — такое острое, что я едва не согнулся пополам. Он ушёл. Снова ушёл. Отдал тело обратно.

Чудо. Это было чудо — и я не смел рассчитывать на него в третий раз.

Никогда больше.

Я поклялся себе в тот момент — твёрдо, окончательно. Что бы ни случилось, кто бы ни встал на моём пути — я не произнесу эту молитву снова. Лучше умереть, чем снова оказаться пассажиром в собственном теле. Лучше погибнуть в бою, чем рисковать навсегда остаться узником, запертым где-то внутри, пока чужая воля управляет моим телом.

Он уходил дважды. Но что если в третий раз решит остаться?

Нет. Никогда.

Я прислушался к себе. Раны исчезли — все до единой. Сила восполнена. Тело чувствовало себя так, будто я проспал целую ночь и проснулся отдохнувшим. Страж исцелил меня, как и в прошлый раз.

Но цена... цена была слишком высока.

Мердан смотрел на меня, и я видел, как меняется выражение его лица — благоговение, смешанное с чем-то похожим на облегчение. Он видел, как я «уменьшаюсь», как возвращаюсь к обычному облику. Наверное, для него это выглядело так, будто я прячу свою истинную форму, снова надеваю маску человека.

Он не знал правды. Не знал, что его повелитель только что пережил ужас, с которым не сравнится никакой бой. Не знал, что я трясусь внутри от облегчения, что смог снова пошевелить собственными пальцами.

Я покачнулся — совсем чуть-чуть, на мгновение. Мердан вскочил, бросился ко мне, подхватил под руку.

— Повелитель...

— Я в порядке, — мой голос звучал ровно, спокойно. Удивительно, как легко давалась ложь. — Правда. Просто... нужно мгновение.

Мердан снова опустился на одно колено, склонив голову.

— Повелитель, — сказал он тихо, — мы видели... мы видели твой истинный облик.

Я посмотрел на него, потом на воинов, которые всё ещё стояли на коленях, не решаясь подняться.

— Истинный облик, — повторил я медленно.

— Ты принимаешь эту форму, — Мердан поднял голову, и в глазах его горела абсолютная уверенность, — чтобы нам было легче. Чтобы мы могли смотреть на тебя, говорить с тобой. Но там, внутри... там это.

Он не нашёл слов, только качнул головой.

— Мы видели настоящего тебя.

Я молчал.

Они думали, что видели мою истинную форму. Думали, что я — то существо с синими глазами, которое разорвало гримов одним движением. Что я просто прячу свою силу, принимая человеческий облик для их удобства.

Если бы они знали.

Если бы они знали, что их бог сам не понимает, что с ним происходит. Что он боится этой силы больше, чем любого врага. Что он только что поклялся никогда больше не использовать её — потому что цена слишком высока, а исход слишком непредсказуем.

Но говорить им это? Разрушать веру, которая ведёт их в бой?

Нет.

Пусть верят в то, что видели. Пусть думают, что их повелитель всемогущ.

Правду буду знать только я.

— Поднимайтесь, — сказал я. — Все. Война ещё не окончена.

Мердан встал первым, за ним остальные.

— Что теперь, повелитель? — спросил он.

Я посмотрел на ворота Зелёного Града — они стояли открытыми, враг бежал или погиб.

— Теперь мы входим в город. Там Меирана.

И тут я услышал скрежет.

Ворота Зелёного Града ползли навстречу друг другу — медленно, тяжело, неумолимо.

Я бросился вперёд, но понял сразу — не успею.

Грохот. Створки сомкнулись.

Меирана была там. За этими воротами. За камнными стенами.

А справа, в нескольких шагах, умирал мальчишка в латунных доспехах.

Глава 30: Чужой мир - переход.

Глава 30: Чужой мир - переход.

Алексей открыл глаза, вглядываясь в черноту потолка. Сон оставил после себя тревожную пелену, и на секунду он засомневался — проснулся ли, или всё ещё лежит во власти кошмара. Но голос Михаила быстро вернул его в реальность:

— Подъём. Пора.

Алексей поднялся с кровати, нащупав в темноте куртку. В комнате было холодно — мороз за ночь проник сквозь стены и окна, заставляя кожу покрыться мурашками. Он осторожно коснулся плеча Иши, и она проснулась мгновенно, будто и не спала вовсе. Посмотрела на него ясным взглядом, полным доверия и спокойствия.

— Уже? — спросила она тихо, и голос её звучал так, будто им предстояло простое и безопасное путешествие.

— Уже, — подтвердил он, ощущая сухость в горле.

Они быстро оделись. Михаил ждал внизу, проверяя вещи и перекидывая через плечо небольшой рюкзак. До рассвета оставалось меньше часа.

Они вышли на улицу, вдохнув студёный воздух полной грудью — он обжёг лёгкие резко, до боли. Михаил сел за руль, Алексей молча занял место рядом, а Иша осторожно опустилась на заднее сиденье, наблюдая за ними с лёгкой улыбкой, совершенно неуместной в такой момент.

Автомобиль тронулся, плавно выскользнув на пустынную дорогу. До места, где они оставят машину, ехали молча. Алексей ловил себя на том, что пальцы его всё крепче сжимают лямку рюкзака, а напряжение в шее становится болезненным. Только Иша оставалась спокойной, словно чувствовала — ничего плохого с ними случиться не может.

Через час Михаил негромко произнёс:

— Вот здесь.

Он остановил машину, свернув с дороги в узкий просёлок. Машина замерла в неприметном месте, скрытом под низко свисающими ветками ели. Михаил вышел первым, внимательно оглядываясь.

— Отсюда идём пешком. Здесь не найдут.

Тропинка, которой он повёл их через лес, оказалась неожиданно удобной — снег был немного утоптан. Алексей понял, что Михаил специально выбрал более лёгкую дорогу. Они быстро двигались вперёд, изредка перебрасываясь короткими фразами.

Вскоре Михаил показал знак и увёл их с тропы. Ещё около пятисот метров они шли по глубокому снегу, ноги вязли в сугробах, дыхание становилось прерывистым. Алексей быстро устал и с удивлением заметил, как Иша уверенно шагает рядом, словно не испытывая никакой усталости. Несколько раз он поскользнулся, и каждый раз её рука — лёгкая и сильная — приходила на помощь.

Наконец они достигли края леса. Перед ними раскинулась долина, пересечённая рекой, покрытой толстым льдом. Михаил достал из рюкзака два маскировочных белых халата и быстро помог им облачиться.

— Вон ваша цель, — тихо сказал он, указывая на далёкую водонапорную башню. — Идите прямо на неё. На той стороне лес посажен ровными рядами, держите направление между деревьями — не потеряетесь.

Алексей благодарно кивнул, не находя нужных слов. Михаил осторожно пожал ему руку, затем аккуратно взял ладонь Иши.

— Ну всё, мои хорошие, — произнёс он тихо, тепло и искренне. — Удачи вам.

Они начали спускаться в долину. Снег, освещённый робкими лучами приближающегося рассвета, сиял мягко и предательски ярко. Сердце Алексея снова забилось сильно и быстро, когда они ступили на лёд замёрзшей реки. Он чуть не упал, поскользнувшись на гладкой поверхности, но Иша снова ловко поддержала его.

— Не бойся, — улыбнулась она. — Всё будет хорошо.

Последние метры открытой местности были самыми тяжёлыми. Алексей шёл, с трудом переставляя ноги, дыхание сбивалось, пульс стучал в голове. Внезапно воздух прорезал тихий гул — дрон. Звук приближался быстро.

— Бежим! — прошептал Алексей, хватая руку Иши.

Они бросились к лесу, проваливаясь в снег, задыхаясь от страха и напряжения. Когда добрались до первых деревьев, Алексей рухнул в снег, потянув Ишу за собой.

— Глубже! — зашипел он, лихорадочно загребая снег на себя и на неё. — У него тепловизор. Зарывайся!

Они затаились под снежным покровом, едва дыша. Гул дрона то приближался, то отдалялся, словно методично сканируя местность. Алексей чувствовал, как Иша дрожит рядом, а собственное сердце колотилось так, что казалось — его стук слышен на километры вокруг.

Потом дрон сместился в сторону. Гул медленно отдалился.

Алексей встал, помог подняться Ише, и они пошли дальше. Лес на этой стороне был строг и чужд, деревья росли ровными рядами, образуя чёткие коридоры. Они выбрали один и медленно двинулись вперёд. Здесь снег был глубоким, идти приходилось с трудом, часто останавливаясь, чтобы отдышаться.

Через полтора километра они вышли к старой водонапорной башне, возвышающейся заброшенным монументом посреди лесной глуши. Обессиленные, опустились прямо в снег, достали термос с горячим чаем и бутерброды, заботливо приготовленные Михаилом. С первыми глотками чая напряжение отступило, и Алексей посмотрел на Ишу. Она улыбалась так искренне и свободно, что он невольно улыбнулся в ответ. А потом они неожиданно рассмеялись — громко и открыто, чувствуя, что худшее уже позади.

Час спустя тишину прервали отчётливые шаги по снегу. Алексей инстинктивно напрягся, но это оказался тот самый человек, которого они ждали.

Мужчина был высок, с широкими плечами и уверенной походкой. Борода скрывала нижнюю часть лица, а из-за толстых очков смотрели внимательные, чуть прищуренные глаза.

— Вы, значит, и есть Алексей и Иша? — произнёс он низким голосом, приветливо улыбнувшись. — Я Альфред, друг Михаила. Добро пожаловать.

— Спасибо, что пришли, — ответил Алексей, поднимаясь и пожимая протянутую руку.

— Как добрались?

— Почти без происшествий. Дрон напугал, но вроде пронесло.

— Это хорошо. Пойдёмте, машина недалеко.

Последние метры по глубокому снегу дались с трудом, но облегчение от того, что скоро можно будет отдохнуть, придавало сил. Наконец они увидели старенький внедорожник, надёжно спрятанный между деревьями.

— Садитесь сзади, можете вздремнуть, — предложил Альфред. — Ехать часа два.

Алексей и Иша забрались в машину. Тепло, заполняющее салон, мгновенно убаюкало их. Уже через несколько минут Алексей почувствовал, как усталость полностью овладела им, и провалился в сон. Иша уснула сразу, склонив голову ему на плечо.

Проснулся он от того, что машина остановилась. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Гостиница выглядела впечатляюще — трёхэтажное здание из тёмного дерева и белого камня, украшенное резными наличниками и балконами. Снег лежал на крышах пушистыми шапками, а в окнах мерцал тёплый жёлтый свет.

Альфред помог им выйти, взял рюкзаки и направился к стойке регистрации. Оформил номер на своё имя и проводил их в просторную комнату с деревянными стенами и маленьким камином.

— Поживёте здесь, пока сделаем документы, — сказал он. — Отдохнёте, походите по городу.

Попрощавшись, Альфред ушёл. Алексей и Иша остались одни.

⁂

Спустившись через полчаса вниз, они оказались в огромном зале ресторана. Высокие сводчатые потолки, массивные деревянные столы, а вдоль стен — отполированные до блеска рыцарские доспехи. Иша остановилась как вкопанная, разглядывая металлические фигуры.

— Кто это? — спросила она, не сводя глаз с ближайших лат.

— Это рыцари, — улыбнулся Алексей. — Так люди одевались очень давно, чтобы защищаться на войне.

— Они живые?

— Нет, это просто доспехи. Как одежда, только металлическая.

Иша медленно обошла ближайшую фигуру, внимательно разглядывая каждую деталь — шлем с забралом, наплечники, кольчугу. Инстинктивно потянулась к металлу, но остановилась на полпути и быстро убрала руку.

— У нас так одеваются только Хранители, — тихо сказала она. — У них кожаные нагрудники с пластинами из красного металла. И их боятся все.

Они сели за столик у окна. Официант принёс меню. Иша взяла свою папку в руки, повертела её, глядя то на неё, то на Алексея.

— Что это?

— Меню. Здесь можно выбрать, что хочешь поесть.

Он открыл свою папку и начал листать страницы. Иша внимательно следила за его движениями, потом повторила — открыла свою, стала переворачивать ламинированные листы.

Глаза её расширились от удивления. Яркие фотографии блюд, аккуратно разложенных на белых тарелках — она никогда не видела ничего подобного. Ни таких книг с картинками, ни такой еды.

Она листала страницы, показывая на каждое блюдо, и Алексей терпеливо объяснял. Дойдя до напитков, Иша замерла — яркие коктейли с зонтиками и дольками апельсинов.

— Это тоже еда?

— Это напитки. Коктейли.

Алексей заметил, с каким интересом она разглядывает слоистую ПинаКоладу с кокосовой стружкой и ярким зонтиком.

— Что бы ты хотела? — спросил он.

Иша растерянно пожала плечами.

— Я обычно ем то, что есть.

— Но здесь ты можешь выбрать что угодно.

Она снова заглянула в меню, но выглядела совершенно потерянной. Для неё это было как волшебство — выбирать еду по красивым картинкам, когда в её мире пищи было мало и она редко бывала вкусной.

Когда подошёл официант, Алексей заказал греческий салат и утку по-пекински с рисом — одинаковые блюда для обоих. Ей — Пина Коладу без рома.

Официант принёс заказ. Иша с любопытством разглядывала тарелки. Рис был рассыпчатым, не похожим ни на что из того, что она ела раньше. Утка красиво разложена ломтиками, рядом стояла маленькая пиала с густым грушевым соусом.

Алексей взял вилку, при помощи ножа наложил на неё рис, отправил в рот. Иша внимательно следила за его движениями, затем повторила в точности. Прожевала, слегка нахмурившись, пытаясь распробовать незнакомый вкус.

— Странно, — тихо сказала она. — Но приятно.

Он отрезал кусочек утки, обмакнул в грушевый соус. Иша скопировала движение, и когда утка с соусом оказалась у неё во рту, глаза её расширились от удивления. Она медленно прожевала, даже прикрыла глаза от удовольствия.

— Здесь так много еды, — тихо сказала она, оглядывая зал. — И все так красиво едят.

Когда с основными блюдами было покончено, Иша потянулась к бокалу с коктейлем, разглядывая яркий зонтик, кубики льда и соломинку. Вопросительно посмотрела на Алексея.

— Какой красивый коктейль, — сказал он.

Иша смущённо улыбнулась и слегка покраснела, словно он сделал комплимент ей самой.

— Он холодный. Пей через соломинку, медленно.

Она осторожно взяла соломинку губами и потянула. Холодная сладость с привкусом кокоса и ананаса заполнила рот. Она закрыла глаза и улыбнулась от удовольствия.

— А это зачем? — спросила, показывая на зонтик.

— Для красоты. Чтобы напиток выглядел празднично.

— Странно, — задумчиво сказала Иша. — Делать еду красивой, даже если никто особенный не смотрит.

— Почему же никто особенный? Ты смотришь.

Она на мгновение растерялась, опустила глаза, но тут же посмотрела на него снова — с тёплой, благодарной улыбкой.

⁂

На следующее утро к ним в номер постучали. Альфред пришёл не один — с ним был сухощавый мужчина лет сорока, в кожаной куртке, с папкой под мышкой.

— Это Марио, — сказал Альфред негромко. — Юрист. Он поможет с документами. Нашёл контакты в этом городе, никуда ехать не нужно. Придётся задержаться на неделю или две, пока всё оформят.

Марио присел за стол, разложил бумаги.

— Нужно заявление от неё. Стандартное: о том, что потеряла документы. Вы согласны работать под диктовку?

Алексей кивнул.

— Да. Но писать она не сможет. Языка не знает.

Марио чуть нахмурился.

— Сделаем так. Только укажем, что оформлено с переводом, под мою диктовку.

Он достал дорогую перьевую ручку и передал её Альфреду.

— Готов?

Альфред начал записывать с его слов. Бумага чуть шуршала от движений пера — и Иша замерла. Она наклонилась вперёд, не сводя глаз с листа, с благоговением следя за тем, как рождаются линии, символы, строчки. В глазах её стояло тихое изумление.

Когда настало время подписать заявление, она аккуратно взяла ручку — так, будто прикасалась к чему-то священному. Алексей пододвинул ей лист. Иша долго смотрела на чистую полосу внизу. Потом поставила знак — медленно, стараясь не ошибиться.

Документы были оформлены, и через полчаса они вышли в город.

⁂

Здесь всё было по-другому: яркие витрины, запах кофе и выпечки, люди, торопливо говорящие на непонятных языках. На углу стоял молодой парень с длинными волосами — явно студент. Он держал под подбородком деревянный инструмент и извлекал из него быструю, зажигательную мелодию, то стремительную и страстную, то вдруг замедляющуюся до томного танца.

Иша резко остановилась, словно вросла в землю. Глаза её округлились, она не могла отвести взгляд от движений смычка по струнам. Медленно подошла ближе, завороженно наблюдая за тем, как пальцы музыканта порхали по грифу, рождая то огненные пассажи, то нежные переливы.

— Это скрипка, — тихо объяснил Алексей. — А мелодия называется «Чардаш».

— Скрипка, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — А он заставляет её плакать и смеяться?

— В каком-то смысле — да.

Алексей нашёл в кармане мелочь и бросил в открытый футляр. Музыкант кивнул с улыбкой, не прерывая игру.

— Это благодарность за музыку, — объяснил он Ише.

— Музыка, — прошептала она. — Он разговаривает со скрипкой? И она ему отвечает?

— Можно и так сказать.

Она долго слушала, потом осторожно спросила:

— А у всех людей есть такие говорящие вещи?

— Не у всех. Это особое умение.

— Как письмо?

— Похоже. Только здесь звуки вместо знаков.

Музыкант закончил мелодию эффектным пассажем. Иша вздрогнула, словно проснулась. Они пошли дальше, но она ещё долго оглядывалась назад.

Город был полон людей, но никто не смотрел друг на друга — все куда-то спешили, уткнувшись в телефоны или глядя на витрины. Иша остановилась и повернулась к Алексею.

— Здесь всё красиво. Еда, одежда, свет... Но почему все такие пустые?

Он не сразу ответил. Посмотрел на прохожих.

— Мы привыкли жить отдельно. Люди боятся привязываться. Это тоже способ выживания.

— У нас не было столько еды или таких домов. Но мы были вместе. Даже когда боялись. Особенно тогда.

⁂

За поворотом, на небольшой площади, стоял старый храм — высокие двери, витражи, колокольня. Витражное стекло отбрасывало на мостовую узор света.

— А это что? — спросила Иша, остановившись.

— Храм. Место, где люди собираются, чтобы говорить с Богом. Приходят помолиться. Или чтобы просто не быть одними.

— Все вместе? — Она удивилась. — Просто так? Любой может прийти?

— Да. Просто заходишь и молишься. Если хочешь.

Она замолчала, словно пытаясь осмыслить услышанное.

— У нас к Богу не пускают, — сказала она наконец. — Только избранные. Они носят золото, живут в белой крепости, говорят с ним. Остальные работают, приносят дары, кормят их.

Алексей посмотрел на неё.

— А ты его видела?

— Нет. Но все знают, где он. Там — в белой крепости. Его слышат те, кого допускают. И только они могут передавать его волю.

Она посмотрела на храм, задумчиво.

— Если здесь каждый может говорить с Богом... значит, вы его хорошо знаете?

— Не совсем, — Алексей пожал плечами. — Мы даже не уверены, есть ли он. Одни верят, другие — нет.

— Но у вас так много тех, кто умеет писать. Разве это не значит, что вы должны быть близки к нему?

Он слегка усмехнулся, качнув головой.

— У нас нет прямой связи. Эти здания — просто традиция. Люди приходят, чтобы почувствовать, что кто-то их слышит. Но это вопрос веры, не знания.

— Удивительно, — прошептала она. — Вы построили храмы. Красивые. Большие. И всё равно не верите?

Он чуть замедлил шаг.

— У нас всё сложнее. Мы привыкли сомневаться. Объяснять. Исследовать. Ставить под вопрос даже саму идею Бога.

— Пойдём? — тихо спросил он.

— А можно? Мне можно туда войти?

Он удивлённо посмотрел на неё, но ничего не сказал — только протянул руку и мягко потянул за собой.

Иша сделала полшага и вдруг остановилась, будто наткнулась на невидимую преграду. Рука её дёрнулась, в глазах читалась паника.

— Я не из них… — быстро заговорила она, почти шёпотом. — Я не одна из посвящённых, я не проходила посвящения, я писать не умею, мне нельзя быть там. У нас туда входят только избранные, если кто-то вроде меня зайдёт — это... это очень плохо. Я не могу. Я не должна. Я…

Он сжал её ладонь крепче, остановив этот поток слов.

— Здесь не так, — сказал он спокойно, уверенно. — У нас в храм может войти каждый. Неважно, кто ты и откуда. Никто не будет спрашивать разрешения. Просто... если тебе хочется — заходи.

Она застыла, глядя на двери. Несколько секунд молчала. Потом выдохнула почти неслышно и медленно кивнула.

— Хорошо. Только… подожди. Я...

Она опустила голову, глубоко вдохнула — словно собираясь с духом — и сделала первый шаг. Потом ещё один. Всё ещё держась за его руку, вошла вслед за ним в храм.

Внутри царила приглушённая тишина и золото. Свет пробивался сквозь узкие окна, отражаясь в бронзовых окладах икон. Мириады огоньков на тонких свечах подрагивали, храм словно дышал. Воздух пах воском и чем-то пряным, тёплым, древним.

Купол высоко вверху был покрыт росписью — фигуры в сиянии, крылатые, парящие, окружённые звёздами. На стенах — лики с кругами света вокруг голов, вытянутыми пальцами, жестами, наполненными смыслом. Над алтарём — мужчина на кресте, с раскинутыми руками и лицом, обращённым к небу.

Иша застыла на пороге. Не двигалась. Лицо её побледнело.

— Всё хорошо, — прошептал Алексей. — Просто смотри.

Они присели на дальнюю скамью. Шла служба: священник в бело-золотом облачении читал что-то на незнакомом языке, а хор вторил ему мелодией, в которой были и мёд, и соль, и кровь. Иша смотрела, как люди ставят свечи, опускают головы, тихо шепчут. Она ничего не спрашивала — только смотрела.

— Если хочешь, можно поставить свечку, — сказал Алексей.

— Зачем?

— Так просят. За живых или за мёртвых. Это как письмо Богу.

Она смотрела на людей, которые ставили свечи у алтаря и отходили в глубь церкви. Глаза её были широко открыты.

— Я не могу, — прошептала она дрожащим голосом. — Я не обучена. Я писать не умею. У нас только посвящённые могут обращаться к Богу. Они знают священные знаки.

— Здесь не нужно знать знаки. Достаточно желания.

Она не встала. Только сжала пальцы, будто внутри происходило что-то слишком большое, чтобы выразить словами.

Когда служба закончилась, они пошли к выходу. Иша шла медленно, словно боялась неосторожным движением разрушить что-то хрупкое и священное.

На улице снова было светло и шумно. Когда двери за ними закрылись, Иша остановилась. Лицо её было бледным, губы подрагивали.

— Это было по-настоящему? — прошептала она. — Мне разрешили увидеть всё это?

— Да. У нас храмы открыты для всех.

Она качнула головой, будто пытаясь что-то унять внутри себя.

— Я видела огонь. И образы. И людей с крыльями. Они пели... — голос её дрожал. — Там можно просить? Просто взять и попросить?

— Можно.

— Без подношений? Без ритуала? Без разрешения?

— Здесь это не нужно.

— Я не поставила свечу. Я не имела права.

— Никто бы не остановил тебя. Здесь это личное.

Она снова покачала головой.

— У нас так нельзя. Только те, кто отмечен. Посвящён. Они могут. А остальные — лишь приносить дары. А здесь… я видела всё. Я стояла рядом.

— Всё в порядке, — сказал он мягко. — Просто храм. Место, где люди пытаются быть ближе к тому, во что верят.

Она остановилась и посмотрела на него — с чем-то похожим на страх.

— А ты веришь?

Алексей помедлил. Потом честно сказал:

— Нет. Я врач. Работаю с телом, с болью, с жизнью и смертью. Привык опираться на то, что могу понять и потрогать. Но я верю в друзей. И в тех, кто меня любит.

Она долго молчала. Потом тихо сказала:

— Тогда у вас должно быть очень много великих людей. Раз столько тех, кто умеет писать и кому можно входить в храмы.

Он посмотрел на неё, но не стал спорить. Просто шёл рядом.

⁂

Они нашли небольшое кафе с деревянными столиками. Внутри было тепло и пахло чем-то вкусным. На одном из столов лежала открытка с изображением той самой церкви, из которой они только что вышли.

Они сели. Алексей заказал кофе и пирог с курицей и грибами. Руки Иши дрожали, когда она взяла чашку.

— Ты в порядке? — тихо спросил он.

Она подняла на него взгляд.

— У нас верят, что Бог живёт в белой крепости, — тихо сказала она. — К нему нельзя. Только избранные.

— У нас тоже нельзя, — ответил Алексей после паузы. — Потому что никто не знает, есть ли он вообще.

Она поставила чашку и посмотрела на него.

— А если он здесь? Просто… забыл?

Он посмотрел на неё. Долго. В глаза.

— Тогда ему повезло, — сказал он медленно. — Жить и не знать, что ты Бог… Лучше, чем знать и не уметь спасти никого.

— Или не захотеть, — добавила она.

Повисла тишина.

— Мне кажется, я только что увидела что-то, что не имела права видеть, — прошептала Иша. — Это было не для меня. Но я всё равно это увидела.

Алексей поставил чашку. Он давно перестал спорить с её рассказами о «том мире». Просто слушал. Принимал. Ждал.

— Расскажи мне про этих посвящённых, — попросил он мягко.

Она замолчала, словно боялась сказать что-то запретное.

— У нас только избранные умеют читать и писать. Это священное знание. Они носят золото, живут в белой крепости, говорят с Богом.

— А остальные?

— Остальные работают, приносят дары, кормят их.

— А если кто-то другой попытается научиться?

— Накажут. Очень строго. — Она дрогнула. — Священные знаки — только для них.

Алексей кивнул. Не спорил. Не объяснял.

— И ты была из тех, кто работал?

— Да. — Голос её стал тише. — Мы приносили дары. Надеялись, что нас услышат.

Он легко коснулся её ладони.

⁂

Вечером, когда они вернулись в номер, Алексей долго смотрел на Ишу. Она сидела на подоконнике, подтянув колени к груди, и наблюдала за улицей внизу.

— Хочешь, я научу тебя читать? — спросил он.

Она подняла взгляд — осторожный, недоверчивый.

— Читать?

— Да. Читать и писать. У нас всё равно есть время.

Иша замолчала. Что-то изменилось в её лице — почти страх, почти трепет.

— У вас учат этому? Просто так?

— Конечно. Все учатся. Это не что-то особенное.

— У нас те, кто умеет писать, могут говорить с богами. Их зовут по именам. Их боятся.

— У нас это просто навык. Такой же, как чистить зубы. Может каждый.

Она не ответила. Только смотрела — и в её взгляде было что-то, что он не мог прочитать. Что-то слишком большое, чтобы сразу понять.

— Хочешь, прогуляемся? — предложил он. — И заодно купим тебе учебник. Твой первый.

Иша замерла, словно боялась спугнуть хрупкое счастье.

Магазин канцелярских товаров оказался уютным и ярким. Тёплый свет, деревянные полки, аккуратные ряды непонятных предметов. У Иши глаза разбежались — яркие обложки с картинками, цветные палочки в коробках, блестящие штучки с кнопками. Она не понимала, что всё это такое, но не могла оторвать взгляд.

Алексей выбрал толстый учебник для начинающих — яркий, с крупными буквами. Потом долго рассматривал ручки, сначала потянулся к изящной перьевой, но тут же представил Ишу с чернильными пятнами на щеках и пальцах. Улыбнулся и выбрал красивую шариковую — с металлическим верхом и кнопкой. Пусть её первая ручка будет особенной.

Когда продавец показал коробки с цветными карандашами, Иша сначала потянулась к самой большой, переливающейся всеми цветами радуги. Потом замерла и выбрала самую скромную — всего шесть цветов. Альбом взяла с яркой обложкой, похожей на детскую сказку.

Пакет она несла сама — осторожно, двумя руками, словно не покупки, а священные артефакты.

В номере Иша первой села за стол и аккуратно разложила всё, что купили. Каждый предмет на своём месте, как ритуал. Потом посмотрела на Алексея — сосредоточенно, послушно. Готова.

— Начнём с движения, — сказал он, открывая альбом. — Просто потренируем руку.

Научил её держать карандаш, провести линию. Потом нарисовал кошку — быстро, схематично. Иша засмеялась:

— Это кошка!

Она начала рисовать то, что видела вокруг — подоконник, штору, кружку. Неумело, но увлечённо.

— Теперь настоящая магия, — сказал Алексей, закрывая альбом и открывая учебник.

Иша выпрямилась. В её глазах появилось что-то торжественное.

— Вот это — буква, — показал он на большую «А». — У каждой есть звук.

Остаток дня они провели за изучением букв. Иша запоминала с поразительной скоростью — узнавала каждую и безошибочно произносила её звук.

— А теперь смотри. — Алексей указал на простое слово. — Здесь написано «дом». Попробуй прочитать по звукам.

Иша наклонилась над страницей.

— Д... о... м... — она медленно сложила звуки. — Дом?

— Именно. Ты прочитала слово.

В её глазах вспыхнул восторг.

— Я прочитала! — прошептала она. — Это правда работает... буквы превращаются в слова!

После этого она начала искать другие простые слова. «Кот», «сок», «мир» — каждое читала всё увереннее.

Алексей наблюдал за ней с изумлением. Такая скорость была невозможной для обычного изучения. Сначала он подумал — она не учит буквы, а вспоминает. Но потом вспомнил о её регенерации, о том, как в больнице её раны затянулись за два часа.

«Кто же ты? — думал он, глядя на неё. — Я должен разобраться. Обязательно разберусь».

Они делали перерыв на обед, потом на ужин, но Ишу невозможно было оторвать от учебника. Только когда засветились звёзды, ему удалось уговорить её закрыть книгу.

— Важно, чтобы завтра ты всё это помнила, — сказал он. — За один день ты прошла материал, который люди изучают неделями.

Иша испуганно посмотрела на него:

— А если я забуду?

— Тогда возьмёшь книгу и вспомнишь. Книги для этого и нужны — чтобы хранить знания.

Она посмотрела на учебник по-особенному, как на великую ценность.

Когда легли спать, Иша тихо шептала себе, как заклинание:

— Я завтра всё вспомню. Смогу прочитать.

Алексей заметил, как она осторожно сунула учебник под подушку.

— Что делаешь?

— Пусть он будет рядом. Так я точно не забуду.

Он улыбнулся. Её детский поступок показался ему удивительно трогательным.

Алексей смотрел, как она засыпает, и думал о том, какой странной стала его жизнь. За окном мерцали огни чужого города, и всё казалось почти нормальным. Почти безопасным.

Он не знал, что в эту самую минуту, за сотни километров отсюда, кто-то тоже смотрел в темноту — и видел то, от чего кровь стыла в жилах.

⁂

Тарасов сидел в машине, вглядываясь в темноту.

Он нашёл дом лесника ещё днём — тот самый, что выдал биллинг. Свернул в лесную просеку метрах в двухстах от дома, заглушил мотор и достал бинокль с ночным видением.

Тарасов просидел почти сутки.

Утром к леснику приехали двое в камуфляже, с ружьями — судя по разговору на крыльце, знакомые охотники. Пожали руки, зашли в дом, через полчаса вышли с термосами и рюкзаками, ушли в лес.

Тарасов ждал. Проголодался — последний бутерброд съел ещё утром. Бензин уходил, а с ним и возможность быстро сорваться. Он уже почти решил съездить на заправку, когда в тишине прорезался лай — звонкий, надрывный. Потом визг, глухие удары. Пауза. И снова истерика — собака будто сходила с ума.

Затем — три выстрела. Быстро, глухо.

И всё затихло.

Тарасов замер. Схватил бинокль, выскочил из машины. На лесной опушке — ничего, ни движения, ни тепловых пятен.

Он выждал минуту. Потом пошёл.

К дому подходил, как на минное поле — сквозь ельник, полукругом. Ветер гнал дым от трубы, носил запах гари и чего-то ещё. Жареного мяса.

Он был почти у забора, когда услышал хруст снега. Справа.

Тарасов замер, едва дыша.

Из-за деревьев, в лунном свете, вышло существо — два с лишним метра ростом. Тело вытянутое, будто огромный зверь встал на задние лапы. Оно двигалось легко, словно снег не мешал. Серый силуэт с почти звериной головой и длинными, непропорционально вытянутыми руками.

Оно прошло мимо. В пяти шагах. Остановилось. Посмотрело на Тарасова.

Тот не шевелился. Даже не дышал.

Существо развернулось и ушло в лес — бесшумно, не спеша, как хозяин.

Тарасов ещё долго стоял, будто прирос к земле. Потом медленно двинулся вперёд.

Во дворе — кровь. Тело собаки — разорванное, словно мягкая игрушка. В доме пахло дымом и железом.

Дверь была распахнута. Внутри — два тела. Те самые охотники. Лежат в неестественных позах — вывихи, переломы, разрывы тканей. Всё, как на фотографиях убитых полицейских.

Михаил сидел у печки с ружьём в руках, глаза круглые, пальцы дрожат. Не стрелял.

Тарасов присел напротив. Медленно, спокойно.

— Это чудо, что ты остался жив. Теперь веришь?

Он наклонился, забрал ружьё из рук лесника, отставил в угол.

— Он пришёл не за тобой. Если бы ты выстрелил — был бы мёртв. А так ты ему не мешал.

Михаил кивнул с трудом. Тело его трясло.

Тарасов нашёл бутыль самогона, налил два стакана, один протянул.

— Выпей. Тебе нужно.

Выпили молча. Потом ещё по одной.

— Мы не знаем, кто это, — начал Тарасов. — Точно не человек. И он идёт за девушкой, ищет её. Им нужно сообщить.

Михаил долго молчал. Потом заговорил — почти бессвязно:

— Я не знаю, куда они пошли. Точно. Но говорил им — в ближайшем городке можно пересидеть. Ждут документы.

— Телефонов не оставили?

— Нет. Но я могу связаться с тем, кто помогал на той стороне.

Он встал, набрал номер. Коротко объяснил, вслушивался, кивал. Положил трубку.

— Они ещё там. Завтра утром он попробует найти их. Даст Алексею трубку.

— Хорошо, — кивнул Тарасов. — Заночую здесь.

Ужин был простой, без разговоров. К полуночи они всё ещё сидели за столом, но самогон больше не наливали. Просто молчали.

Потом уснули — Тарасов на лавке, Михаил за столом, уронив голову на руки. Огонь в печке медленно гас, ночь опускалась на лес.

⁂

В дверь номера постучали около десяти утра.

Алексей открыл. На пороге стоял Альфред.

— Доброе утро. Надеюсь, не разбудил?

— Нет, мы давно проснулись.

— Отлично. Я зашёл сказать, что завтра будут готовы документы.

В этот момент у него зазвонил телефон.

— Да? Михаил? Да, я у Алексея. Сейчас передам.

Он протянул трубку.

— Алло?

— Алёша, это Миша. Послушай, у меня нет времени на тонкости. Ты с Ишей в опасности. Очень серьёзной. Тебя могут выследить. Не сегодня — так завтра.

— Миша, я понимаю твою тревогу. Но мы уже за границей. Эти люди не могут просто так пересечь границу.

— Алёша... передай трубку Ише. Пожалуйста.

Алексей нахмурился, но передал.

— Михаил? — голос Иши был тихим, настороженным.

— Иша. Послушай меня. Это был не человек. Я такого никогда не видел. Он убил двоих охотников у меня в доме. Оружие бесполезно. Он уже идёт за вами. Бегите. Сейчас.

Она молчала. Потом тихо сказала:

— Я знаю. Но я не думала, что нас найдут так быстро. Спасибо, что предупредил.

Она вернула трубку Альфреду и повернулась к Алексею.

— Нам нужно уехать.

Альфред, не задавая вопросов, сказал:

— Есть хорошее место на побережье. Лететь три часа, там лето, море, пальмы. Смените обстановку, а мы пока подготовим документы.

Алексей посмотрел на Ишу. Она не спорила, не объясняла — просто ждала. В её глазах он увидел то, чего не замечал раньше: она знала что-то, чего не знал он. И эта опасность была реальной.

— Когда? — спросил он.

— Завтра утром заберём временные документы и сразу в аэропорт.

Когда он ушёл, Алексей и Иша остались одни.

— Опасность никуда не исчезла, — тихо сказала она. — Охотник идёт за мной. Мы выиграли день, может два. Не больше.

Алексей хотел возразить, сказать, что это другая страна, что здесь безопасно. Но промолчал. Что-то в её голосе заставило его поверить.

Целый день они занимались. Рисовали, читали слова. А ближе к вечеру начали учиться писать. Алексей предлагал Ише остановиться и продолжить завтра, но она была слишком настойчива. И они занимались до самого вечера с перерывами на еду в ресторане.

За окном мерцали огни ночного городка, и где-то далеко была слышна музыка.

Иша снова прятала под подушку учебник.

— Я не забыла, — сказала она с улыбкой. — Ни одной буквы.

Алексей смотрел на неё и думал о том, кто она на самом деле. О её регенерации, о её странных словах про богов и посвящённых, о существе, которое шло за ней через границы и страны.

Кто же ты, Иша?

За окном что-то мелькнуло — тень между деревьями, движение на границе света и тьмы. Алексей замер, вглядываясь. Секунда. Две.

Ничего. Просто ветер качнул ветку.

Он отвернулся от окна и закрыл глаза. Но сон долго не шёл.

Глава 31: Зелёный Град

Глава 31: Зелёный Град

Ворота захлопнулись с грохотом, от которого дрогнули стены, и Гарнет сам опустил засов — бревно толщиной в два обхвата, окованное медью. Руки тряслись, и он сжал их в кулаки, чтобы никто не заметил. За тридцать лет службы он не видел ничего подобного. Стрелы отскакивали от кожи, будто от камня. Мечи ломались. А потом этот человек в простой тунике уничтожил четырёх гримов — последнего одним взглядом.

— Никого не впускать! — рявкнул он, и голос сорвался на хрип. — Никого не выпускать! Ждём приказа Владыки!

Четверо воинов, прорвавшихся в ворота перед самым закрытием, сидели у стены. Один, совсем молодой, раскачивался взад-вперёд, обхватив колени руками, и губы его шевелились беззвучно — то ли в молитве, то ли в бреду. Второй смотрел перед собой остекленевшими глазами, не мигая. Третий — Велиар, командир отряда всадников — пытался встать, опираясь о стену, но ноги подламывались, и он сполз обратно на камни. Четвёртый сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к бочке с водой, — сотник Бренн, командир отряда сборщиков податей. Его лицо было серым от пыли и пота, форма изодрана, но глаза смотрели осмысленно, цепко, будто он пытался сложить в голове картину из осколков.

— Гримы, — выдавил Велиар. — Четыре грима. Он убил их всех.

Гарнет хотел оборвать его, приказать молчать, но слова застряли в горле. Он видел то же самое со стены — видел, как последний грим рассыпался дымом от одного взгляда. И всё равно разум отказывался это принимать.

— Своими глазами, — продолжал Велиар, и голос его дрожал. — Последнего — взглядом. Просто посмотрел, и грим исчез.

По двору пробежал шёпот. Стражники переглядывались, и в их взглядах читался страх — тот особый страх, который приходит, когда рушится всё, во что верил.

— Это правда, — сказал Гарнет, и собственный голос показался ему чужим. — Я тоже видел со стены. Все мы видели.

Тишина упала на двор.

— Где Владыка? — Гарнет повысил голос, цепляясь за привычное, за порядок, за то, что ещё можно контролировать. — Кто-нибудь видел Владыку?

Молчание было ему ответом.

— Найти! Доложить! Живо!

Двое стражников сорвались с места и побежали к храму, и топот их сапог по камням звучал неестественно громко в этой давящей тишине.

⁂

Меирана замерла у выхода из тронного зала, когда услышала шаги в коридоре — много шагов, быстрых, тяжёлых, уверенных. Шаги людей, которые знают, куда идут и зачем.

— Сюда, — она схватила Закия за рукав и потянула обратно, за колонну.

Он не сопротивлялся, позволил увлечь себя в тень, и они прижались спинами к холодному камню, стараясь не дышать. Запах крови и чего-то горелого — сладковатого, тошнотворного — забивал ноздри. Двенадцать тел посвящённых лежали там, где упали, и даже не глядя на них, Меирана чувствовала их присутствие — неподвижное, страшное, неправильное.

Шаги приближались.

— Они идут сюда, — прошептала она.

— Знаю.

— Они обвинят тебя. Ты чужак. Трупы. Им нужен виноватый.

Закий повернул голову, и в полумраке его глаза блеснули странным светом — не страхом, не отчаянием, а чем-то похожим на усталое принятие.

— Знаю, — повторил он.

— Тогда почему ты не бежишь?

Он помолчал, прежде чем ответить, и Меирана видела, как ходят желваки на его скулах.

— Потому что всю жизнь служил лжи, — голос его звучал глухо, надломленно. — Всю жизнь верил, что есть высшая цель, высший смысл. Что боль, которую мы причиняем — оправдана. Что жертвы — необходимы.

Он сглотнул.

— И только сейчас понял, что это была просто ложь. Красивая ложь, за которой прятались трусость и жадность. Я хочу... — он запнулся, подбирая слова, — хочу сделать хоть что-то правильное. Для себя. Не для богов, не для власти — для себя.

Меирана не успела ответить — в зал ворвались пятеро в тёмно-красных сутанах. Старший — высокий, с узким лицом и тонкими губами, похожими на два бледных червя — замер на пороге, увидев тела. Лицо его побелело, потом пошло пятнами, и тонкие губы задёргались, будто он пытался произнести слово и не мог.

— Морден, — прошептал Закий так тихо, что услышала только Меирана. — Заместитель Талдарина. Опаснее змеи.

Морден наконец совладал с собой. Глаза его метнулись по залу — трупы, пустой трон, тени у колонны — и остановились на Закие.

— Ты! — палец, унизанный тяжёлыми перстнями, упёрся ему в грудь. — Чужак! Убийца!

— Я никого не убивал. — Голос Закия дрогнул, но он заставил себя говорить дальше. — Талдарин убил их. Высосал жизненную силу, чтобы открыть портал. И сбежал.

— Ложь!

— Келья Владыки пуста. Проверьте сами.

Морден замешкался — всего на мгновение, но Меирана заметила. Заметила, как дрогнули его веки, как пальцы сжались на ткани сутаны. Он не знал. Не был уверен.

— Проверь, — бросил он одному из своих, и тот метнулся к внутренним покоям.

— Даже если это правда, — Морден растянул губы в улыбке, обнажив мелкие жёлтые зубы, — это ничего не меняет. Ты привёл беду в наш город. Ты и твоя пленница.

— Она не моя пленница. — Закий сглотнул, собираясь с духом. Слова давались ему тяжело, но он продолжал. — Она невеста того, кто стоит у ваших ворот.

Слово «невеста» повисло в воздухе, и Меирана увидела, как изменились лица посвящённых.

— Того самого, — продолжал Закий, и голос его креп с каждым словом, будто он находил в них опору, — перед которым Таламор упал на колени. Того, от которого сбежал ваш Владыка, убив двенадцать своих слуг. Того, кто только что уничтожил четырёх гримов.

— Замолчи!

— Вы закрыли ворота. — Закий помолчал, и на губах его медленно проступила улыбка — тонкая, кривая, с привкусом чего-то тёмного. Улыбка человека, который знает то, чего не знают другие, и это знание не приносит ему радости. — Думаете, это его остановит?

Меирана видела, как посвящённые переглянулись, как один из них отступил на полшага, сам того не замечая. Видела, как Морден побледнел, а пальцы его вцепились в перстни, словно в последнюю опору.

— Но подумайте вот о чём, — Закий понизил голос, и улыбка его стала ещё страшнее — улыбка мертвеца, которому уже нечего терять. — Даже если вы убьёте меня и его невесту — что он сделает с вами, когда войдёт? А он войдёт. Вы не Талдарин. Сбежать в другой мир не сможете.

Тишина.

И в этой тишине — топот ног, хриплое дыхание, и посвящённый, посланный к келье, влетел обратно в зал, едва не споткнувшись о порог.

— Пусто! — выдохнул он, и голос его сорвался на визг. — Келья пуста! Следы портала на полу! Выжженный круг!

Морден побледнел так, что стал одного цвета со своими мёртвыми собратьями.

— Взять их обоих, — процедил он сквозь зубы. — В темницу. Потом разберёмся.

Посвящённые двинулись вперёд, и Закий не стал сопротивляться — только шагнул так, чтобы оказаться между ними и Меираной.

⁂

У ворот собиралась толпа, и Гарнет чувствовал, как власть утекает из его рук, словно вода сквозь пальцы. Слухи расползались по городу быстрее, чем огонь по сухой траве в сезон засухи.

Велиар уже стоял на ногах, опираясь на плечо молодого стражника. Вокруг него собрались люди — воины, горожане, даже несколько младших посвящённых в красных сутанах, и все они смотрели на него с жадным, голодным вниманием.

— Мы думали — раздавим их за минуту, — говорил он, и голос его, хриплый от пережитого, разносился над толпой. — Сотня против двадцати. У нас латунные доспехи, у них — кожаные и медные. Но их медные мечи прошивали наши панцири насквозь, а наши клинки ломались даже об их куртки, будто мы били по камню.

Он замолчал, облизнул пересохшие губы.

— А потом вышли гримы. Четыре. И он пошёл против них один. Первого убил, но остальные изменились — боевая форма, когти как кинжалы. Он не справлялся, я видел кровь, раны...

Велиар сглотнул, и голос его упал почти до шёпота.

— И тогда его воины начали читать молитву. Ту самую. Молитву Спасителю.

По толпе прошёл вздох — как порыв ветра перед грозой. Гарнет почувствовал, как что-то холодное пробежало по его спине. Молитва Спасителю — та самая, которую посвящённые запретили произносить под страхом смерти, объявив ересью и сказкой для детей.

Но его воины читали её вслух, все вместе, и он... он изменился. Стал огромным. Глаза — синие, как небо над морем. И последнего грима убил одним взглядом.

Тишина опустилась на площадь, и в этой тишине Гарнет слышал только стук собственного сердца.

— Молитва Спасителю, — повторил кто-то из толпы. — Та, что бабки шепчут над колыбелями...

— Та самая. И она сработала.

— Я тоже кое-что видел, — раздался голос от бочки с водой, и толпа расступилась, пропуская Бренна. — Не здесь. В деревне, вчера утром.

Сотник сборщиков податей поднялся на ноги, и Гарнет заметил в его глазах странный блеск — не страх, но что-то похожее на надежду, робкую и неуверенную, как первый росток после долгой зимы.

— Мы собирали подать. Появились воины в медных доспехах, атаковали нас. Но их командир приказал не убивать — я слышал своими ушами. «Бей плашмя. Только плашмя». Все мои люди остались живы. Нас обезоружили и отпустили.

Толпа притихла, и Гарнет видел, как люди переглядываются, как на их лицах недоверие сменяется чем-то другим — чем-то, чему они сами ещё не могли дать названия.

— А потом я видел, как этот Люк исцелил крестьянина, — продолжал Бренн. — Простого крестьянина со смертельной раной в живот. Опустился рядом на колени, положил руки — и рана закрылась.

— Крестьянина? — переспросил кто-то недоверчиво.

— Грязного, оборванного человека, который для Талдарина не стоит и плевка. — Бренн сжал кулаки, и голос его окреп. — И я подумал — если он так относится к чужому крестьянину, что же тогда он делает для своих?

Гарнет хотел что-то сказать, но не успел — толпа расступилась, и он увидел, как по ступеням храма спускаются посвящённые. Морден шёл впереди, и лицо его было маской — холодной, неподвижной, но Гарнет слишком хорошо знал этого человека, чтобы не заметить страх в глубине его глаз.

За ним двое младших посвящённых вели связанных — мужчину в чёрной сутане и девушку с короткими волосами и шрамом на щеке. Верёвки впивались им в запястья, но ни один не издавал ни звука.

— Прочь с дороги! — рявкнул Морден. — Этих двоих — в темницу! Ворота держать закрытыми до особого распоряжения!

Никто не двинулся с места, и Гарнет почувствовал, как что-то меняется в воздухе — что-то неуловимое, но важное, как первый порыв ветра перед бурей.

— На каком основании? — он шагнул вперёд, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Кто эти люди? В чём их вина?

— Это не твоё дело, сотник!

— Безопасность города — моё дело.

— Ересь! — Морден взмахнул рукой, и перстни на его пальцах блеснули в свете факелов. — Хватайте их всех!

Посвящённые потянулись к оружию. Один из стражников — молодой, с испуганными глазами — шагнул вперёд, выполняя приказ. Старший рядом с ним положил руку ему на плечо и покачал головой. Молодой замер.

Остальные стражники не двинулись с места. Гарнет медленно положил руку на рукоять меча, и этот простой жест сказал больше, чем любые слова.

— Отпустите пленников.

— Ты смеешь?..

— Позвольте мне сказать, — голос Закия прозвучал негромко, но что-то в нём заставило всех умолкнуть.

— Молчать! — Морден шагнул к нему, рука взметнулась для удара.

Гарнет перехватил его запястье — быстро, жёстко. Морден дёрнулся к поясу — там висел ритуальный нож, тот самый, которым посвящённые приносили жертвы и имели право казнить без суда. Но рука Гарнета уже лежала на рукояти меча.

— Он будет говорить.

— Сотник отпустил руку Мордена и повернулся к Закию. — Мы слушаем.

Закий поднял голову и обвёл толпу взглядом — усталым, но уверенным.

— Талдарин убил их. Двенадцать своих посвящённых. Высосал из них жизненную силу, чтобы открыть портал и сбежать. Я видел, как они падали один за другим. Он даже не смотрел на них. Они были для него топливом. Ничем больше.

Толпа загудела.

— Ложь! — выкрикнул Морден, но голос его дрогнул.

— Тела ещё там, — сказал Закий спокойно. — Двенадцать трупов. А в келье Владыки — выжженный круг на полу, след портала. Проверьте сами.

И тут Гарнет увидел — из храма бежали те двое, которых он послал искать Владыку. Бежали так, будто за ними гнались гримы.

Они остановились, тяжело дыша, и по их лицам Гарнет понял всё ещё до того, как они заговорили.

— Правда, — выдохнул один из них. — Всё правда. Тела высохли, как мумии. А в келье — круг, выжженный прямо в камне.

Толпа взорвалась криками. Кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то молился.

— Тихо! — рявкнул Гарнет. — Отпустите пленников. Сейчас.

Руки, державшие верёвки, разжались.

— Что касается вас, — Гарнет повернулся к Мордену, — вы пойдёте под стражу. До выяснения.

Когда посвящённых уводили, девушка со шрамом потёрла затёкшие запястья и повернулась к Закию.

— Они могли убить тебя, — сказала она тихо. — Почему ты это сделал?

— Потому что должен был, — ответил он. — Для себя.

⁂

Я смотрел на закрытые створки ворот, и каждая секунда казалась вечностью.

Справа, в нескольких шагах, лежал воин в латунных доспехах. Совсем молодой, почти мальчишка. Меч Мердана рассёк ему бедро до кости, и кровь пропитала землю вокруг тёмным расплывающимся пятном. Грудь ещё поднималась — слабо, едва заметно.

Ворота. Меирана. Каждая минута на счету.

Но мальчишка умирал. Прямо сейчас, в нескольких шагах от меня.

Я знал, что должен идти к воротам. Знал, что Меирана ждёт, что она в опасности, что каждое мгновение промедления может стоить ей жизни. Но я не мог пройти мимо. Не мог переступить через умирающего, даже если он час назад пытался меня убить.

Я опустился на колени рядом с раненым. Холод мокрой от крови земли просочился сквозь ткань штанов.

— Повелитель? — Мердан подошёл, и в голосе его звучало недоумение. — Он враг. Меирана ждёт.

— Знаю.

Я положил ладони на рану — под пальцами рваные края плоти, пульсирующее тепло крови, запах железа.

— Но он умрёт, если я не помогу. Сейчас.

— Там десятки раненых. Ты не можешь...

— Не всех. Только тех, кто умирает. Остальных — потом. Обещаю.

Сила потекла по рукам — тёплая, золотистая. Я чувствовал, как она вливается в разорванные ткани, сращивает то, что было разрублено. Края раны медленно ползли навстречу друг другу, стягиваясь розовой молодой кожей. Мальчишка застонал — не от боли, а от облегчения.

— Я не понимаю, — сказал Мердан. — Он час назад пытался тебя убить.

— Он выполнял приказ. Как и ты когда-то.

Мердан отшатнулся, будто я его ударил. Я на мгновение пожалел о своих словах, но потом увидел, как его лицо меняется — не обида, не гнев, а что-то похожее на понимание.

— Сколько их? — спросил он после паузы. — Умирающих?

Я поднял голову и оглядел поле. Тела, разбросанные по истоптанной траве. Стоны. Кровь. Запах железа и смерти.

— Семеро. Может, восемь.

— Тогда я помогу искать. — Мердан повернулся к воинам. — Релан, Корвин — найти всех тяжелораненых! Своих и чужих! Тех, кто при смерти — к повелителю!

Я переходил от одного умирающего к другому. Латунник с пробитой грудью. Свой воин с распоротым животом. Ещё один латунник с раздробленным черепом. Не разбирая цветов доспехов, не спрашивая имён. Золотистое свечение вспыхивало снова и снова, и каждый раз смерть отступала, огрызаясь, но не смея забрать то, что я у неё отнимал.

Краем глаза я заметил движение — один из воинов Мердана двинулся к лежащему латуннику с ножом в руке.

— Нет. — Голос Мердана остановил его на полушаге.

— Но он же враг, командир!

— Был врагом. Сейчас он раненый. Беспомощный. Убить его — это то, что делал Талдарин. Мы не они.

— Тогда кто мы?

— Мы те, кто служит ему. А он не убивает тех, кого может спасти.

Когда последний умирающий открыл глаза, я поднялся на ноги. Голова кружилась, и на мгновение мир поплыл перед глазами — я потратил больше, чем рассчитывал. Восемь человек — пятеро латунников, трое своих. Все живы.

— Остальных вылечу позже, — сказал я Мердану. — Когда найду Меирану.

— Ворота закрыты наглухо, — Релан вернулся из разведки. — Засов толщиной в два обхвата.

Я посмотрел на ворота — громадные, окованные позеленевшей медью, вросшие в скалу. Там, за ними, была Меирана.

— Подождём.

— Чего?

Я не ответил. Внутри города уже слышались крики — приглушённые расстоянием, но различимые. Что-то происходило там, за стенами. И я чувствовал — что бы это ни было, оно работает в мою пользу.

⁂

Скрежет засова — и сердце подпрыгнуло в груди.

Ворота поползли в стороны, медленно, со стоном и скрипом. В расширяющемся проёме появились люди — стражники, горожане, воины в помятых доспехах. Они смотрели на меня, и я не сразу смог прочитать выражение на их лицах. В них был не страх, не ненависть. Что-то другое.

И впереди — седеющий воин с усталыми глазами. А рядом с ним...

Меирана.

Она стояла прямо, подняв подбородок. Свет салори играл в её коротких волосах. Глаза — тёмные, глубокие — нашли меня в толпе, и на мгновение весь мир сузился до этих глаз, до этого лица.

Потом она побежала.

Мы столкнулись посередине поля — она врезалась в меня на полном ходу, обхватила руками, уткнулась лицом в грудь. Плечи её тряслись, и я чувствовал, как горячие слёзы просачиваются сквозь ткань туники.

— Я знала, — бормотала она. — Знала, что придёшь. Даже когда Талдарин говорил, что ты умрёшь, я знала...

Я обнял её, зарылся лицом в короткие волосы. Пахло дымом, потом и чем-то горьким — травами, которыми натирали пленников. Но под этими запахами я различал её собственный — тёплый, живой, родной.

— Ты цела? — голос охрип.

— Да. Теперь да.

Седеющий воин остановился в пяти шагах, давая нам время. Я был благодарен ему за это.

— Мы открыли ворота, — сказал он, когда я наконец поднял голову. — Город примет тебя, если ты того хочешь.

— Что с Талдарином?

— Сбежал. Убил двенадцать своих посвящённых и ушёл через портал.

— Куда?

— К кому-то по имени Моргат.

Я переглянулся с Мерданом. Ещё один велморай. Талдарин просил у него защиты — значит, они знают, что я иду. И готовятся.

— Остальные посвящённые?

— Под стражей.

— Хорошо.

Я мягко отстранил Меирану, взял её лицо в ладони и заглянул в глаза. Большим пальцем провёл по её щеке, стирая слезу — и палец скользнул по шраму, тому самому, что тянулся от скулы к подбородку.

Я не думал об этом. Просто захотел — и сила откликнулась. Под моим прикосновением кожа засветилась — мягко, золотисто. Искры заплясали вдоль линии шрама, и я чувствовал, как ткани срастаются, как уходит старая боль, как исчезает след давней раны.

Свечение угасло.

Шрама больше не было.

Меирана коснулась щеки — гладкой, ровной. Подняла на меня глаза, и в них стояли новые слёзы — но уже другие.

— Избранный... — прошептала она.

Я слышал, как шёпот пополз по толпе. Видел, как люди толкают друг друга локтями, как вытягивают шеи, как прижимают ладони к груди. Стражники, латунники, горожане — все смотрели на девушку, которая трогала собственную щеку и не могла поверить.

— Здесь есть раненые, которых я обещал вылечить, — сказал я, будто ничего особенного не произошло. — А потом нам нужно в храм. Там, в недрах горы, есть кое-что важное.

⁂

Гарнет медленно обернулся и посмотрел на латунников среди воинов Мердана — ошарашенных, но живых. На мальчишку, который стоял на ногах, хотя час назад ему разрубили бедро до кости.

— Ты исцелил наших? — в голосе его звучало недоверие.

— Всех, кто мог умереть. Своих и чужих.

— Зачем?

— Потому что могу.

Гарнет почувствовал, как что-то ломается внутри него — что-то старое, привычное, то, во что он верил всю свою жизнь. Он опустился на одно колено — медленно, со скрипом суставов.

— Мы служили тому, кто убивал ради силы, — сказал он хрипло. — Если ты примешь нас, мы будем служить тому, кто исцеляет.

Он видел, как другие стражники и латунники опускаются на колени вслед за ним — один за другим, десятки людей.

— Встаньте, — сказал Люк. — Все. Сейчас не время для клятв.

Гарнет поднял голову. Он ожидал чего угодно — торжества победителя, милостивого принятия покорности, даже презрения. Но не этого.

— Вы не знаете меня, — продолжал Люк, — а я не знаю вас. Ваши слова сейчас ничего не изменят, потому что там, за стенами, остались сотни людей, которые ничего не видели и ничего не понимают. Им нужно время. И вам тоже.

Он протянул руку и помог Гарнету подняться.

— Сейчас я помогу раненым. Потом мне нужно в храм — там ждёт дело, которое не терпит отлагательств. А после этого мы поговорим. Не на коленях, а как равные.

Гарнет кивнул. В нём рождалось что-то похожее на уважение — к человеку, который не торопится принимать чужую преданность.

Из ворот вышла ещё одна фигура в сопровождении стражников — Закий, человек, который привёз девушку сюда как пленницу.

Меирана повернулась к Люку.

— Он защитил меня, — сказала она тихо. — Когда посвящённые хотели нас убить, он встал между нами. И он рассказал всем правду про Талдарина. Без него ворота так и остались бы закрытыми.

— Он тебя похитил.

— Да. А потом защитил. Люди меняются, Люк.

Гарнет смотрел, как Люк переводит взгляд на Закия.

— Зачем ты это сделал? — спросил Люк.

Закий помолчал.

— Всю жизнь я служил тем, кого считал богами. Делал то, что они приказывали, верил, что это правильно. А потом увидел, как Талдарин убивает своих же слуг, чтобы сбежать, и понял, кому служил на самом деле. Я хотел хоть раз в жизни сделать что-то не потому, что приказали, а потому, что это правильно. Хотел умереть человеком, а не скулящим киром, который до последнего вздоха лижет руку хозяину.

— Отпустите его, — сказал Люк стражникам.

— Но он же...

— Отпустите.

Стражники отступили.

— Ты виноват в том, что сделал, — сказал Люк. — Это не исчезнет и не забудется. Но ты выбрал искупление, когда мог выбрать трусость, и это что-то значит.

— Это не отменяет того, что я сделал.

— Не отменяет. Но даёт шанс сделать что-то другое. Остальное зависит от тебя.

Люк повернулся к полю, где ещё лежали раненые, и Меирана тут же шагнула рядом с ним.

— Я иду с тобой, — сказала она. — Скажи, чем могу помочь.

— Хорошо. Пойдём вместе.

⁂

Мердан подошёл к Гарнету, пока повелитель и Меирана направлялись к раненым.

— Пока повелитель занят, вам нужно подготовиться, — сказал он негромко. — Собрать людей, объяснить, что произошло. Не все видели бой с гримами, не все слышали про бегство Талдарина. Когда повелитель закончит дела в храме, он захочет говорить со всеми.

— И что мы им скажем?

— Правду. Что старый бог бросил их, убив своих же слуг. Что новый бог пришёл и первым делом исцелил раненых — не только своих, но и ваших. Пусть люди сами решают, кому верить.

Гарнет покосился на Закия, который стоял в стороне.

— А с этим что?

Мердан посмотрел на бывшего слугу Таламора — на его опущенные плечи, на человека, у которого рухнул весь мир.

— Возьмите его с собой. Он много лет служил велмораям, знает, как они думают, чего боятся. Когда повелитель закончит дела в храме, ему понадобится эта информация.

Закий поднял голову.

— Вы хотите, чтобы я помогал? После всего, что я...

— Ты сказал, что хочешь умереть человеком, — оборвал его Мердан. — Тогда живи как человек. Делай то, что можешь. А что из этого выйдет — посмотрим.

Он повернулся и пошёл к повелителю.

Люк уже склонился над первым раненым. Меирана опустилась рядом с ним, держа наготове чистые тряпки для перевязки. Золотистое свечение вспыхнуло под его ладонями, и она замерла, затаив дыхание.

Мердан видел, как расширяются её глаза, как приоткрываются губы. Она никогда раньше не видела этого — в степи он сражался с гримом, а потом её похитили. И вот теперь она видела своими глазами то, о чём только слышала: её Люк возвращал людей из объятий смерти одним прикосновением.

— Избранный, — прошептала она так тихо, что Мердан едва расслышал. — Мой избранный...

Люк не обернулся, но Мердан заметил, как дрогнули его плечи — он слышал.

Гарнет подошёл и встал рядом, глядя на храм.

— Что там, в храме? Что ему нужно найти?

— Этого я не знаю, — честно ответил Мердан. — Но если повелитель говорит, что дело срочное, значит, так оно и есть.

⁂

Закий молча пошёл за Гарнетом в город.

Раньше — ещё вчера, ещё сегодня утром — он точно знал, что будет делать, куда идти, кому служить. Вся его жизнь была расписана, как ритуал. А теперь цель рассыпалась в прах, и он шёл по незнакомому городу за незнакомым человеком, не зная, что ждёт его впереди.

Странное дело — это незнание не пугало его. Раньше оно пугало бы до дрожи в коленях. Но сейчас он не чувствовал страха. Только усталость, глубокую, как колодец без дна. Опустошение. И где-то глубоко внутри — крохотный огонёк чего-то, что он не сразу узнал.

Надежду.

Впервые за много лет он чувствовал надежду — слабую, неуверенную, как пламя свечи на ветру. Но она была настоящей, и это меняло всё.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, примут ли его, простят ли, позволят ли искупить то, что он сделал. Но он знал одно — он больше не будет прежним, чего бы это ни стоило.

Позади него, на поле перед воротами, золотистое свечение вспыхивало снова и снова. Закий не оборачивался, но он чувствовал это — как тепло на спине, как обещание чего-то нового.

Чего-то лучшего.

Глава 32: Догадка

Глава 32: Догадка

Ночь была долгой.

Мы не разговаривали — это было не нужно. Руки говорили за нас, губы, дыхание, сбивающееся в темноте. Меирана прижималась ко мне так, словно боялась, что я исчезну. А я держал её — крепко, жадно, будто пытался запомнить каждый изгиб, каждый вздох, каждое прикосновение.

Мы соскучились. Слишком долго были врозь. Слишком много страха, слишком много неизвестности. И теперь, когда наконец оказались вместе, тела требовали своё — с жаром, с нежностью, с отчаянием.

Звёзды за окном успели сместиться на полнеба, прежде чем мы затихли.

Мы лежали, наши тела переплелись. Её дыхание медленно успокаивалось, сердце под моей ладонью билось ровнее. Я думал — она засыпает.

Но она вдруг прижалась крепче. Пальцы впились в моё плечо — почти до боли.

— Запомни меня, — прошептала она в темноту. — Когда уйдёшь. Обещай, что запомнишь.

Я хотел ответить — она не дала. Её губы нашли мои, и в этом поцелуе было что-то новое. Не страсть — прощание. Она уже отпускала меня, ещё держа в объятиях.

Я обнял её крепче. Как будто это могло что-то изменить.

⁂

Утро пришло мягким светом поднимающегося салори сквозь узкое окно. Меирана лежала на моей груди, водила пальцем по коже, рисуя невидимые узоры.

— Я так устала, — прошептала она, не открывая глаз. — И так счастлива. Одновременно.

Я улыбнулся. Чувствовал её усталость — и свою тоже. Ночь забрала много сил. Но я знал, как это исправить.

Положил ладонь ей на спину, закрыл глаза. Тепло потекло сквозь пальцы — мягкое, золотистое, как первые лучи земного солнца. Меирана вздрогнула, потом расслабилась. Я чувствовал, как её усталость уходит, как мышцы наполняются силой, как сонливость отступает.

Через минуту она открыла глаза — ясные, яркие, будто проспала целую ночь крепким здоровым сном.

— Что ты сделал? — она приподнялась на локте, глядя на меня с изумлением.

— Поделился энергией.

— Я чувствую себя так, словно… — она не нашла слов, просто рассмеялась. — Словно заново родилась.

Я направил остаток силы в себя. Усталость испарилась, тело стало лёгким и послушным. Сел на кровати, потянулся.

Меирана смотрела на меня — долго, внимательно. Потом её рука потянулась к своему лицу, коснулась щеки. Провела пальцами по тому месту, где раньше была рубцующаяся рана. Теперь там была только гладкая кожа.

Она ничего не сказала. Просто смотрела на меня — и в её взгляде было что-то, чего я раньше не видел. Что-то глубокое и бесконечно нежное.

Потом вдруг обняла — крепко, отчаянно, уткнувшись лицом мне в шею. Я почувствовал влагу на коже.

— Ты плачешь?

— Нет, — соврала она.

Я обнял её в ответ, погладил по волосам.

— Что случилось?

— Ты уйдёшь, — прошептала она. — Ты же уйдёшь. Ты говорил — найдёшь способ вернуться и уйдёшь в свой мир. Туда, откуда пришёл.

Я не ответил. Потому что она была права.

— Я не хочу тебя терять, — её голос дрожал. — Только нашла — и уже теряю.

— Меирана…

— Не говори ничего. Просто… просто побудь со мной ещё немного. Пожалуйста.

Я держал её, пока слёзы не высохли. Пока она не отстранилась сама, не вытерла глаза, не улыбнулась — криво, через силу.

— Прости. Я знала, на что шла. Знала, кто ты. Просто… — она не договорила.

— Я ещё здесь, — сказал я. — И сегодня никуда не ухожу.

— А завтра?

Я промолчал.

⁂

Мы спустились в общий зал, где уже собрались остальные. Мердан стоял у окна, Закий сидел в углу — бледный, осунувшийся, но живой. Гарнет разговаривал с кем-то из своих людей у двери.

При моём появлении все замолчали. Мердан шагнул навстречу.

— Повелитель. Нужно поговорить о делах города. Крестьяне собираются у стен, слухи расходятся. Людям нужно знать, что будет дальше.

— Знаю, — кивнул я. — Но сначала мне нужно кое-что найти.

— То, что ты искал в Белой Крепости? — тихо спросил Мердан.

— Да. В подземельях храма. Талдарин что-то прятал — я это чувствую.

— Я пойду с тобой.

Я покачал головой.

— Нет. Останься здесь. Следи за ситуацией. Если что-то начнётся — ты знаешь, что делать.

Мердан хотел возразить, но сдержался. Кивнул.

Меирана шагнула ко мне.

— Я с тобой.

Но тут Мердан мягко коснулся её локтя.

— Госпожа, — произнёс он тихо, почти шёпотом, так чтобы я не слышал. — Мне нужно с вами поговорить. О нём. О том, что вы не видели.

Меирана посмотрела на Мердана, потом на меня. В её глазах мелькнуло колебание.

— Иди, — сказала она мне. — У меня есть небольшое дело.

Я удивлённо приподнял бровь — с тех пор как мы встретились, она не отпускала меня одного, ходила за мной как тень. Но спорить не стал. Кивнул и направился к выходу.

⁂

Келья Талдарина находилась в дальнем крыле храма — там, куда простым послушникам вход был запрещён. Я шёл по гулким коридорам, и мои шаги эхом отскакивали от каменных стен.

Думал о Меиране. О том, что будет, когда найду все печати.

И ещё — Иша. Алексей. Эти имена всплывали в памяти, как пузырьки воздуха из глубины. Я не знал, кто они. Но чувствовал — они важны. Очень важны.

Нужно их найти.

⁂

Мердан увёл Меирану в небольшую комнату у лестницы — подальше от чужих ушей. Тут пахло пылью и старым деревом. Каменный пол холодил ноги сквозь тонкие подошвы. Сквозь узкое окно падала полоса света, и в ней кружились пылинки — медленно, лениво, словно время здесь замерло.

Мердан закрыл дверь — петли скрипнули — и обернулся.

И вдруг опустился на одно колено.

— Госпожа, — произнёс он, склонив голову. — Простите меня.

Меирана растерялась.

— За что?

— За всё. За то, что не верил. За то, что сомневался. За то, что служил тем, кто причинил вам боль.

Он поднял голову. Подбородок дрожал. Он открыл рот, закрыл, снова открыл — и Меирана поняла, что он пытается сказать что-то важное, но горло не слушается.

— Теперь я служу ему. И вам. Готов за вас обоих умереть. По собственной воле, не по приказу.

— Встань, — тихо сказала она. — Пожалуйста.

Он поднялся, но взгляд остался прежним. В его позе не было ничего от прежнего Мердана — того, который сомневался, выполнял чужие приказы. Этот человек уже принял решение. Бесповоротное.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он. — Ты знаешь его лучше всех. Ты была с ним с самого начала.

— Помощь в чём?

— Понять, кто он.

Мердан помолчал, собираясь с мыслями.

— Таламор называл себя богом. Талдарин называл себя богом. Один валялся у ног Люка, другой сбежал, поджав хвост. Они требовали жертв, требовали поклонения, жили во дворцах. А он… — Мердан покачал головой. — Он исцеляет раненых. Наших и врагов. Он касается простых воинов, делает их неуязвимыми. Он запрещает называть себя богом.

Он посмотрел на Меирану.

— Так кто он? Мои люди спрашивают. Я сам не знаю.

Меирана молчала. Она понимала, почему Мердан пришёл к ней.

— Расскажи мне всё, — сказала она. — Что было у Медных Врат. Я видела только начало — из окна. Вы подъезжали к нему по одному, он касался каждого. А потом я сбежала из-под стражи.

— Значит, ты не видела, что было дальше.

Мердан заговорил — медленно, будто сам не верил своим словам.

— Мечи отскакивали от нас, как от камня. Стрелы не могли пробить кожу. Он сделал нас неуязвимыми. Двадцать против сотни — и мы побеждали.

Меирана смотрела на него, не моргая.

— А потом вышли гримы. Четверо.

— Я помню грима в степи, — тихо сказала Меирана. — Мы вместе это видели. Того, которого привёл ты.

— Там был один. — Мердан покачал головой. — На нас вышли четверо. Он запретил нам помогать.

Он замолчал. Потёр лицо ладонью.

— Они теснили его. Когти рассекали кожу, кровь текла по рукам, по лицу. Я думал — конец. А он начал читать молитву. Ту самую, детскую. «Зову идущего в свете...»

Мердан поднял голову. Глаза его блестели.

— Он изменился. Вырос. Глаза стали синими — как два древних океана. От него шёл свет. Последнего грима он убил взглядом. Просто посмотрел.

Меирана завороженно слушала. Губы её беззвучно шевельнулись: «Спаситель».

— А потом исцелял раненых. Наших и врагов. Тех, кто минуту назад пытался его убить.

Меирана молчала. Глаза предательски блестели — то ли от слёз, то ли от волнения.

— Мы все готовы за него умереть, — тихо сказал Мердан. — Все, кто это видел. Не из страха. Не по приказу. Потому что он настоящий. Он тот, кого мы ждали.

Он помолчал.

— Мы называли его богом. Новым богом, истинным. Но он каждый раз останавливал нас. Говорил — не называйте меня так. Я не бог. — Мердан покачал головой. — Но кто ещё может делать то, что делает он?

— Нет, — вдруг сказала Меирана.

Мердан удивлённо посмотрел на неё.

— Он не бог, — она покачала головой, и в её голосе появилась странная уверенность. — Он Избранный. Тот, о ком говорится в легенде. Тот, кто разбудит Спасителя.

— Но я видел…

Меирана задумалась. В голове всплывали строки детской молитвы — той самой, которую шептали по ночам, которую запрещали произносить вслух.

«Зову идущего в свете, что стоит на страже между нами и тьмой. Признаю грань. Открываю путь. Войди и исполни предназначенное…»

Зову. Открываю путь. Войди.

— Я поняла, — прошептала она, и глаза её расширились. — Мердан, я, кажется, поняла, как это работает.

Он смотрел на неё, ожидая.

— В молитве же сказано — «зову», «открываю путь», «войди». Люк зовёт Спасителя. Молитва — это зов. И когда Спаситель слышит… он приходит. Люк открывает ему путь — в себя. И Спаситель входит, чтобы исполнить предназначенное.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Люку дан дар звать его. И дана сила, чтобы справляться с тем, что не под силу человеку. Но когда нужно больше — он читает молитву, и Спаситель отвечает. Приходит в его тело и действует через него.

Мердан медленно осмысливал её слова.

— Так вот почему он говорит, что он не бог, — тихо сказал он. — Потому что он… сосуд?

— Избранный сосуд, — кивнула Меирана. — Тот, кого Спаситель счёл достойным. Тот, через кого он может войти в наш мир.

Мердан кивнул. Но Меирана видела — он соглашается словами, не сердцем. В его глазах осталась та же убеждённость, что и раньше.

— Ты мне не веришь, — сказала она.

— Я верю тому, что видел, — ответил Мердан. — Сосуд или нет, Избранный или нет — он делает то, что должен делать бог. Он защищает. Он исцеляет. Он прощает врагов. — Он помолчал. — Таламор забирал. Талдарин требовал. А он — даёт. Может, боги бывают разные. И он — тот, каким бог должен быть.

Меирана не нашла, что возразить. Может, Мердан был прав по-своему.

— Какая разница? — добавил он тише. — Бог он или Избранный — он спас нас. Он изменил всё.

— Разница есть, — Меирана посмотрела на него. Последнее слово вышло сдавленным, почти беззвучным. — Бог не уйдёт. А Избранный… Избранный выполнит своё предназначение и уйдёт туда, откуда пришёл.

Мердан понял.

— Он говорил вам? Про свой мир?

— Да. Он вернётся туда. Рано или поздно.

Они помолчали.

— Я знала, что он особенный, — тихо сказала Меирана. — С самого начала. Он учил меня защищаться. Показывал приёмы, которые спасли мне жизнь.

Мердан кивнул.

— Я помню. Мой воин в степи. Я тогда не понимал — как? Крестьянка, не охотник даже. Маленькая девчонка против обученного воина. — Он покачал головой. — Обычная девчонка так не дерётся. Он дал тебе что-то. Не знаю что — но это было не от мира сего.

Меирана хотела возразить — это были просто приёмы, просто тренировки, ничего божественного. Но промолчала. Для Мердана всё, что касалось Люка, уже стало священным. Спорить бессмысленно.

— Он с самого начала был другим, — сказала она вместо этого. — Даже когда ничего не знал о себе. Даже когда казался обычным человеком.

Мердан кивнул.

За окном послышался шум — крики, топот ног. Мердан напрягся, подошёл к окну.

— Что там?

— Люди. Много людей. Идут к площади.

⁂

Я нашёл келью Талдарина без труда — дверь была открыта, внутри царил беспорядок. Кто-то уже побывал здесь, искал что-то. Или просто мародёрствовал.

Медленно обошёл комнату. Богатая обстановка — ковры, резная мебель, золотые подсвечники. Талдарин жил хорошо. Очень хорошо для того, кто проповедовал смирение.

Но меня интересовало другое.

Закрыл глаза, прислушался к своим ощущениям. Где-то здесь… где-то рядом… Я чувствовал это — слабую пульсацию, как далёкий сердечный ритм.

Стена. За гобеленом.

Отодвинул тяжёлую ткань и увидел то, что искал — едва заметные линии в камне. Потайная дверь.

Провёл ладонью по камню, ощупывая каждую выпуклость, каждую щель. Пальцы скользили по холодной поверхности, ища скрытый запор или рычаг. Ничего. Надавил на разные участки стены — безрезультатно. Попробовал толкнуть саму дверь — она не шелохнулась.

Отступил на шаг, разглядывая узор на камне. Может, нужно нажать в определённой последовательности? Или повернуть что-то?

Снова провёл рукой по двери, на этот раз медленнее. И тут мой локоть случайно задел небольшой выступ на боковой стене — почти незаметный, похожий на обычную неровность кладки.

Щелчок. Дверь беззвучно отошла в сторону, открывая узкий проход, уходящий вниз.

⁂

Шум за окном нарастал. Мердан выглянул — и выругался сквозь зубы.

— Горожане. Собираются на площади. И они злые.

Меирана подошла к окну. Внизу, на улицах, текли людские потоки — мужчины, женщины, даже дети. Их лица были напряжены, а в руках у кого дубина у кого просто палка.

— Что им нужно?

— Справедливости, — мрачно сказал Мердан. — Или крови. Иногда это одно и то же.

Он повернулся к двери.

— Мне нужно выйти. Пока это не превратилось в бунт.

— Я с тобой.

— Нет. Оставайтесь здесь. Если что-то пойдёт не так…

— Мердан, — она перебила его. — Я не буду прятаться. Не сейчас.

Он хотел возразить, но увидел её взгляд — и понял, что спорить бесполезно.

— Хорошо. Но держитесь позади.

⁂

Лестница вела вниз, в темноту. Я снял со стены факел, высек огонь кресалом, найденным тут же на полке. Пламя затрепетало, отбрасывая на стены дрожащие тени.

Ступени были старыми, стёртыми тысячами ног. Сколько людей спускалось сюда до меня? И что они искали?

Коридор внизу оказался длинным, с низким потолком. Я шёл, касаясь рукой стены. Камень был холодным, влажным. Пахло плесенью и чем-то ещё — чем-то древним, забытым.

Стены покрывала резьба — полустёртые фигуры в длинных одеждах, с поднятыми руками. Я поднял факел выше. Молящиеся? Или приносящие жертву? Лица стёрло время, остались только позы — согбенные, покорные.

Потолок давил. Я шёл, пригибая голову, хотя места хватало. Тело само сжималось, словно чувствовало тяжесть камня над собой.

Пульсация становилась сильнее. Ближе. Уже не только в голове — под кожей, в кончиках пальцев. Что-то ждало впереди. Что-то древнее.

Думал о том, что ждёт впереди. Ещё одна печать. Ещё один шаг к дому.

К дому…

Странное слово. Я не помнил этого дома. Не помнил лиц, голосов, запахов. Но что-то внутри тянуло меня туда — неумолимо, как река к морю.

И Меирана…

Я хотел забрать её с собой. Хотел показать ей всё. Но имел ли право? Что, если там, в том мире, меня ждёт другая жизнь? Другая женщина?

Камень под пальцами стал холоднее. Я заставил себя думать только о том, что впереди.

⁂

Площадь перед храмом была забита людьми. Мердан протиснулся вперёд, Меирана следовала за ним. Закий — откуда он взялся? — оказался рядом, бледный, но собранный.

— Что происходит? — спросил Мердан у ближайшего стражника.

— Горожане, господин. Требуют ответов. Хотят знать, что будет дальше. И ещё… — стражник замялся.

— Что?

— Некоторые требуют крови посвящённых. Говорят, те должны заплатить за годы угнетения.

Мердан выругался.

Он вышел на ступени храма, поднял руку, требуя тишины. Толпа постепенно затихла — не сразу, не полностью, но достаточно, чтобы его услышали.

— Люди Зелёного Града! — начал он громко. — Я понимаю вашу злость. Понимаю вашу боль. Вы много лет терпели несправедливость. Но сейчас не время для мести!

— А когда время? — выкрикнул кто-то из толпы. — Когда они снова сядут нам на шею?

— Никогда! — ответил Мердан. — Старый порядок мёртв. Талдарин бежал. Велмораев здесь больше нет. Всё изменилось.

— Слова! — крикнул другой голос. — Одни слова! А мы хотим дел!

Мердан открыл рот — и понял, что не знает, что сказать дальше. Он был воином, не оратором. Он умел командовать солдатами, а не успокаивать толпу.

И тут Закий шагнул вперёд.

— Вы хотите дел? — его голос был негромким, но каким-то образом достигал каждого уха. — Хорошо. Давайте поговорим о делах.

Толпа притихла. Многие узнали его — бывший приближённый Талдарина.

— Да, я служил старому порядку, — сказал Закий, опережая обвинения. — Я знаю его изнутри. Знаю, как он работал. Знаю, почему он был несправедлив. И именно поэтому я знаю, как построить что-то лучшее.

— Почему мы должны тебе верить? — крикнула женщина в первом ряду.

— Не должны. Но можете проверить. Избранный… тот, кто освободил ваш город… он сказал: каждый голос должен быть услышан. Не только богатые, не только посвящённые. Каждый.

Мердан с удивлением смотрел на Закия. Тот говорил уверенно, спокойно — и толпа слушала.

— Выберите представителей, — продолжал Закий. — От каждой улицы, от каждого… — он запнулся, облизнул пересохшие губы. — От каждого ремесла. Пусть придут завтра. На рассвете. И мы вместе решим, как жить дальше.

— А посвящённые? — крикнул кто-то. — Что с ними?

— Те, кто хочет учить — станут учителями. Те, кто не хочет — пойдут работать. Как все. Никаких привилегий.

Ропот прошёл по толпе — но уже не злой. Скорее удивлённый.

— Это слова Избранного? — спросила та же женщина.

— Это его воля, — ответил Закий. — Я лишь передаю.

Толпа начала расходиться — медленно, неохотно, но без крови. Мердан выдохнул.

— Откуда ты знал, что сказать? — спросил он Закия тихо.

Закий не сразу ответил. Посмотрел на свои руки — они мелко дрожали.

— Не знал, — признался он. — Просто открыл рот — и слова пошли сами. Его слова. Я их запомнил, сам не понимая зачем.

— Ты хорошо справился.

Закий криво усмехнулся.

— Я всю жизнь говорил людям то, что они хотели слышать. Только раньше это было ложью. А теперь… теперь, кажется, правдой.

⁂

Коридор закончился внезапно — я вышел в круглый зал с высоким куполом. В центре стояла она — стелла. Такая же, как предыдущая. Древний камень, покрытый символами, которые светились слабым голубоватым светом.

Воздух здесь был другим — густым, тяжёлым. Каждый вдох давался с усилием. Символы на камне пульсировали, и мне казалось — в такт моему сердцу. Или это сердце подстроилось под них?

Подошёл ближе. Сердце билось быстрее. Третья печать. Ещё один шаг.

Протянул руку. Камень оказался тёплым. Живым.

Я коснулся его.

Вспышка.

Мир исчез.

⁂

Меирана стояла на ступенях храма, глядя вслед расходящейся толпе. Мердан подошёл к ней.

— Вы в порядке, госпожа?

— Да, — она кивнула. — Просто думаю.

— О чём?

— О том, что он сказал. Избранный разбудил Спасителя. Легенда сбылась. — Она помолчала. — Может быть, теперь всё действительно будет по-другому.

— Будет, — уверенно сказал Мердан. — Я в это верю.

— Даже когда он уйдёт?

Мердан не ответил.

Меирана отвернулась, глядя на расходящуюся толпу. Внутри что-то медленно менялось — словно последние куски надежды, за которые она цеплялась, осыпались, как старая штукатурка.

Он Избранный. Он разбудил Спасителя. Он принадлежит не ей — всему миру. Всем этим людям, которые смотрят на него с надеждой. Всем, кто будет молиться детской молитвой и ждать чуда.

Кто она такая, чтобы держать его? Чтобы просить остаться? Крестьянка, которая мечтала стать охотником, но так и не смогла. Которую не признавали нигде — ни среди своих, ни среди чужих. Только он в неё верил. Только он видел в ней что-то большее.

Она вспомнила его слова: «Я ещё здесь. И сегодня никуда не ухожу. А завтра?» Он не ответил. Потому что знал.

Меирана сжала губы. Не буду плакать. Не буду просить. Не буду цепляться. Он дал ей больше, чем она смела мечтать. Он вернул ей лицо. Он показал, что такое любовь без боли. Он сделал её сильной.

Когда он уйдёт — она отпустит. С благодарностью. Без слёз.

Так она решила.

Толпа расходилась. Но не вся.

Меирана прищурилась. Часть людей у края площади не двигалась. Они стояли, сбившись в кучу, и смотрели не на храм — в сторону. К воротам.

— Мердан, — тихо сказала она. — Посмотри туда.

Он обернулся. Нахмурился.

— Что за…

В этот момент к ступеням подбежал стражник — запыхавшийся, с перекошенным лицом.

— Господин Мердан! — выкрикнул он. — Ворота! Не успели закрыть!

Мердан резко повернулся.

— Что?

— Крестьяне! Толпа идёт от дороги! Сотни! Вилы, дубины, факелы... Они требуют Избранного!

Мердан выругался сквозь зубы.

— Гарнет! — крикнул он. — Ко мне! Всех людей к воротам!

Меирана смотрела, как стражники бегут к выходу. Внутри всё сжалось.

Люк был в подземелье. Один. И не знал, что наверху начинается буря.

Глава 33: Чужой мир — Крылья

Глава 33: Чужой мир — Крылья

Альфред довёз их быстро — город словно расступился, пропуская без пробок. По дороге сделали короткую остановку в центре. Он вышел, вернулся через пятнадцать минут с документами.

— Вот твой паспорт с печатью. — Протянул Алексею тёмно-синюю книжечку. — Теперь у тебя легальный въезд. А это временное удостоверение Иши.

Лист А4, сложенный пополам. Негусто. Но достаточно.

Алексей не стал спрашивать, как и через кого. У таких людей, как Альфред, всегда есть связи, которые лучше не ворошить.

На прощание у входа в терминал Альфред пожал руку, кивнул Ише и исчез за стеклянными дверями. Даже не оглянулся.

Стеклянные двери разъехались, и на них обрушился аэропорт.

Гул голосов, объявления из динамиков на нескольких языках, визг колёсиков по мраморному полу. Воздух пах кофе, сладкой выпечкой и чем-то химически-цветочным от парфюмерных стоек. Люди текли мимо — с чемоданами, с детьми, с телефонами у уха.

Алексей проверил карман — паспорт и временное удостоверение на месте. Взял Ишу за руку и повёл к кассам.

Она шла рядом, сжимая его пальцы, будто боялась, что поток подхватит и унесёт.

— Подожди. — Он остановился у колонны. — Мне нужно позвонить.

Достал телефон. Номер помнил наизусть — старая врачебная привычка держать важные контакты в голове, а не только в памяти устройства. Они не виделись почти год. Созванивались редко, переписывались ещё реже. Но сейчас, когда весь мир перевернулся...

Гудок. Второй. Третий.

— Алло? — Голос в трубке звучал настороженно.

— Дружище, это я. Алексей.

Пауза. Потом — смех.

— Живой? Обычно ты звонишь перед конференциями. Но сейчас ничего нет, я слежу. И почему с чужого номера?

— Длинная история. Ты где сейчас?

— Дома. Собираю вещи. Завтра лечу на юг, к морю. Решил взять пару недель, развеяться.

Алексей замер. Пальцы на телефоне дрогнули.

— Туда, где мы были два года назад? С девчонками?

— Именно туда. А что?

— Я тоже собираюсь. Сегодня. Прямо сейчас в аэропорту.

Молчание.

— Ты шутишь.

— Нет.

— Ты. В аэропорту. Летишь на юг. Добровольно. Без конференции.

— Именно так.

— Кто ты и что сделал с моим другом?

Алексей усмехнулся, хотя в груди что-то сжалось. Совпадение? Или что-то большее? Он не верил в судьбу. Никогда не верил. Но последние дни научили его сомневаться в собственном неверии.

— Слушай, может подстроишь рейс? Вылет через четыре часа. Полетим вместе.

— Хм... — В трубке зашуршало. — Дай подумать. Билет можно поменять... Да, почему нет. Буду через два часа. Ты с Викторией?

— Нет. Мы расстались. Давно уже.

— О. Не знал. Извини.

— Ничего. А ты?

Пауза. Короткая, но заметная.

— Тоже нет. Мы с Мартой... не сложилось. Лечу один.

— Понял. Тогда до встречи у гейта.

— Давай. И ты мне потом объяснишь, что происходит. Потому что это очень на тебя не похоже.

Алексей убрал телефон. Иша смотрела вопросительно, склонив голову набок.

— Мой друг, — объяснил он. — Старый друг. Он тоже собирался лететь туда же, только завтра. Поменяет билет, полетим вместе.

— Друг, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Это хорошо?

— Да. Хорошо. Мы давно не виделись. Он врач, как я. Но другой. Постоянно путешествует, работает в миссиях помощи — плавучие госпитали, клиники в труднодоступных местах. Полгода в джунглях, полгода в горах. Увлекается историей, боевыми искусствами. Любит всякие загадки ушедших цивилизаций.

Глаза Иши чуть расширились.

— Загадки?

— Да. Он верит, что за старыми историями скрывается правда. Не такой скептик, как я.

Она ничего не сказала. Только кивнула, задумавшись о чём-то своём, и повернулась к табло вылетов. Бегущие строки, мелькающие названия городов, номера рейсов.

— Что это?

— Места, куда можно улететь.

— Улететь? — Она посмотрела на него с широко раскрытыми глазами. — Как... полететь?

— Скоро увидишь.

Они двинулись к кассам вместе с очередью. Алексей не отпускал её руку. Иша шла медленно, вертя головой по сторонам. Всё новое. Всё чужое. Эскалаторы несли людей вверх и вниз, как живые реки. Голографические экраны рекламировали духи и часы. Где-то играла музыка — мягкая, ненавязчивая.

— Так много, — прошептала она. — Столько людей... и все куда-то летят.

— Если есть билет и документы — да.

— Мы тоже полетим?

— Да.

Она замолчала. Алексей почувствовал, как её пальцы сжались крепче.

Когда подошла их очередь, кассир — усталая женщина с покрасневшими от недосыпа глазами — долго изучала временное удостоверение Иши. Хмурилась. Набирала что-то на клавиатуре. Снова хмурилась.

Алексей почувствовал, как напряглись плечи, как пальцы сжались в кулаки. Если откажут — что тогда? Назад нельзя. Вперёд — только так.

Кассир подняла взгляд. Посмотрела на Ишу. На Алексея. Снова на экран.

— Всё в порядке. — Наконец сказала она. — Два билета. Вылет через четыре часа.

Он выдохнул. Разжал кулаки. Иша, кажется, даже не поняла, что могло пойти не так.

Она взяла посадочные первой — аккуратно, двумя руками, как что-то хрупкое и драгоценное. Покрутила, разглядывая буквы и цифры, провела пальцем по штрих-коду.

— Это пропуск?

— Да. В самолёт.

— В самолёт... — Она произнесла это слово так, будто оно было заклинанием.

Они нашли кафе у огромных панорамных окон. Не обычную забегаловку с очередью и пластиковыми подносами — а тихое место с мягкими креслами и низкими столиками. Место для тех, кто хотел не просто поесть, а посмотреть на небо.

Им достался диван у самого стекла. За окном раскинулось лётное поле — серый бетон, расчерченный белыми и жёлтыми линиями. И самолёты. Много самолётов.

Иша замерла, не дойдя до дивана.

Она стояла и смотрела. Просто смотрела — не двигаясь, почти не дыша. Как ребёнок, впервые увидевший море.

Алексей не торопил её. Сел, заказал кофе и выпечку на двоих. Потом просто ждал, наблюдая за её лицом — за тем, как расширяются зрачки, как приоткрываются губы.

— Они настоящие? — наконец спросила она, не оборачиваясь.

— Настоящие.

— Но они же огромные. Как дома. Нет, больше.

— Некоторые вмещают несколько сотен человек.

Она медленно опустилась на диван рядом с ним, не отрывая взгляда от окна. По рулёжной дорожке катился серебристый лайнер — массивный, тяжёлый. Корпус чуть покачивался на поворотах, солнце играло на крыльях, отбрасывая слепящие блики.

— Как он вообще полетит? — прошептала она. — Такой тяжёлый...

— Полетит. Увидишь.

Официант принёс кофе. Иша взяла чашку обеими руками, поднесла к лицу, вдохнула. Закрыла глаза.

— Горько?

— Попробуй. Потом скажешь.

Она отпила осторожно. Поморщилась — губы сжались, брови сошлись. Но чашку не отставила.

— Странно. Не понимаю, почему люди это любят.

— К нему привыкаешь. Он бодрит.

— У нас был напиток из корней... — Она замолчала, нахмурилась. — Тоже горький. Но другой. Этот острее.

Тем временем один из самолётов вырулил на взлётную полосу. Замер. Гул двигателей нарастал даже сквозь толстое стекло — низкий, вибрирующий, проникающий в грудную клетку.

Иша подалась вперёд.

Самолёт рванул с места. Побежал по полосе, набирая скорость — быстрее, быстрее. Иша вцепилась в край столика, пальцы побелели.

— Он...

Лайнер оторвался от земли. Плавно, почти лениво. Задрал нос и начал набирать высоту, качнув серебристым крылом на прощание.

— Ох... — выдохнула она.

Алексей молча смотрел на неё. На широко раскрытые глаза. На приоткрытые губы. На то, как она забыла дышать на несколько секунд, а потом вдохнула глубоко, жадно.

— Никогда такого не видела, — прошептала Иша.

За окном ещё один самолёт начал разбег. Она повернулась смотреть, забыв про кофе в руках.

До посадки оставалось два часа, и Алексей предложил пройтись по магазинам беспошлинной торговли.

— Нам нужна лёгкая одежда, — сказал он. — В зимних куртках там расплавимся.

— Там? — Иша нахмурилась. — Но сейчас же зима?

— Здесь — зима. А там, куда мы летим, — лето.

Она смотрела на него так, будто он сказал что-то невозможное.

— Как может быть зима и лето одновременно?

— Земля большая. И везде разная. Чем ближе к середине — к экватору — тем теплее. Мы летим на юг. Там сейчас солнце, море, пальмы.

— Пальмы, — повторила она незнакомое слово, перекатывая его на языке.

— Деревья такие. С большими листьями. Увидишь.

Внутри магазина было светло и пахло ванилью. Свет струился с потолка, отражался от витрин, искрился на флаконах и украшениях.

Иша остановилась у входа. Не шла дальше.

— Что такое? — спросил Алексей.

— Здесь столько всего. — Голос был тихим, почти виноватым. — Я не знаю, как выбирать. У нас... у нас не выбирали. Носили то, что есть.

Щёки порозовели. Она смотрела на ряды платьев так, будто они могли укусить. Слишком много. Слишком красиво. Слишком непонятно.

— Ничего страшного, — сказал он мягко. — Просто потрогай. Что понравится — то и возьмём.

К ней подошла продавщица — молодая, улыбчивая.

— Могу помочь подобрать? У нас отличная коллекция для отдыха.

Иша растерянно оглянулась на Алексея.

— Иди, — кивнул он. — Выбери что нравится. Я пока посмотрю мужское, это в другом конце. Вернусь через десять минут.

Он не хотел её отпускать. Но она должна была научиться. Хотя бы этому.

— Только никуда не уходи из магазина, — добавил он. — Жди меня здесь.

Она кивнула, и продавщица повела её вдоль рядов с платьями.

Алексей ушёл в мужской отдел, но всё время оглядывался. Быстро нашёл светлую футболку и лёгкие брюки, примерил. Подошло. Расплатился и направился обратно.

Издалека увидел Ишу у зеркала. Рядом с ней стоял высокий мужчина в светлой рубашке с закатанными рукавами. Загорелый, с волосами чуть длиннее, чем принято. Он что-то говорил, Иша слушала, чуть склонив голову.

Алексей ускорил шаг.

— ...и главное — цвет подходит к глазам, — говорил мужчина. — Хотя, подозреваю, тебе любой цвет подойдёт.

Иша заметила Алексея. Её лицо изменилось — мягко, почти незаметно. Она шагнула к нему и взяла за руку. Пальцы переплелись естественно, привычно.

— Я его девушка, — сказала она просто. Не театрально. Не с вызовом. Как факт.

Мужчина обернулся — и замер.

— Подожди... — Он прищурился. — Алексей?

— Дружище. — Алексей усмехнулся. — Быстро ты добрался.

Они обнялись — крепко, с хлопком по спине.

— Чёрт, — сказал мужчина, отступая. — Я только что пытался произвести впечатление на твою девушку.

— Я заметил.

— В свою защиту скажу — я не знал.

— Верю.

Мужчина повернулся к Ише. Улыбка стала шире, но изменилась — из заинтересованной в дружескую.

— Люк, — представился он. — Тот самый друг, которому он звонил. Прости за... — Он неопределённо махнул рукой.

— Иша.

Она слегка наклонила голову — короткий, почти церемонный кивок. Люк заметил это движение. Что-то мелькнуло в его глазах — удивление? узнавание? — но он ничего не сказал.

— Что ж, — Люк развёл руками. — По крайней мере теперь я знаю, почему ты внезапно летишь на юг.

— Она не поэтому... — начал Алексей.

— Я пошутил. — Люк поднял ладони. — Ладно, дайте пять минут, возьму что-нибудь лёгкое. А потом ты мне всё расскажешь.

Он исчез между рядами одежды.

Иша посмотрела на Алексея.

— Он необычный.

— Немного. Но хороший.

— Он не удивляется.

— Чему?

— Мне. Тебе. Нам. Смотрит так, будто знал, что мы встретимся.

Алексей задумался. Люк действительно принял всё слишком спокойно.

— Он много путешествует. Видел разное. Его сложно удивить.

Иша кивнула. Но взгляд остался задумчивым.

— А ты правда моя девушка? — спросил вдруг Алексей. Тихо, почти шёпотом.

Она посмотрела на него. Вспомнила тот разговор в лесу, по дороге к леснику. «Обсудим после границы. Если не передумаешь».

— Да. — Она сжала его руку крепче.

Они вернулись в кафе у панорамных окон. Люк заказал эспрессо и три брауни.

— Здесь делают приличные, — объяснил он. — Доверьтесь.

Когда официант ушёл, Люк откинулся в кресле, разглядывая их обоих.

— Так. Рассказывай. С самого начала.

— С чего ты взял, что есть что рассказывать?

— Алексей. Ты никогда не летал сам, пока я тебя не вытаскивал. Ты вообще не летал никуда, кроме конференций. Ты не звонил мне год. А теперь — внезапно в аэропорту, с девушкой, которая смотрит на самолёты как на восьмое чудо света, и у тебя новый телефон.

Алексей помолчал.

— Длинная история.

— У нас полтора часа.

Иша вдруг коснулась руки Алексея.

— Можно я пойду посмотрю? — Она кивнула на окно. — Ближе.

Он понял. Она давала им возможность поговорить.

— Конечно. Только не уходи далеко. Оставайся у окна, чтобы я тебя видел.

Она встала и отошла к самому стеклу. Прижала ладони к окну и застыла — маленькая фигурка на фоне огромного неба.

Люк проводил её взглядом.

— Она необычная, — сказал он тихо.

— Ты даже не представляешь насколько.

— Тогда расскажи.

Алексей вздохнул. Начал с начала — с ночной смены, с девушки, которую сбила машина. С переломов, которые срослись за час. С глаз, которые смотрели на мир как впервые.

Он рассказывал сухо, по-врачебному. Факты. Симптомы. Наблюдения. Диагноз коллеги — диссоциативная фуга. Своё решение — забрать её, наблюдать.

Люк слушал молча. Не перебивал. Не хмурился. Просто слушал.

Когда Алексей дошёл до побега — до лесника, до границы — он остановился.

— И теперь мы здесь. Летим на юг. Прячемся.

— От кого?

Алексей покачал головой.

— Она говорит... — Он понизил голос. — Она говорит, что за ней охотится что-то. Существо. Не человек.

— И ты веришь?

— Я врач. Я верю в то, что можно измерить, взвесить, проверить.

— Но?

Алексей посмотрел на Ишу у окна. Она стояла неподвижно, и свет падал на неё так, что казалось — она светится изнутри.

— Но её кости срослись за час. Её раны затягиваются на глазах. И она не притворяется. Я видел тысячи пациентов. Я знаю, когда люди лгут. Она не лжёт. Она действительно верит в то, что говорит.

— А что она говорит?

— Что она из другого мира. Два солнца. Бог, который живёт в белой крепости.

Люк молчал.

— Бред, да? — Алексей усмехнулся горько. — Классическая психотическая конструкция.

— Необязательно, — тихо сказал Люк.

Алексей вскинул голову.

— Что?

— Я много путешествую. Изучаю легенды, мифы, забытые истории. И знаешь, что я понял? За каждым мифом что-то стоит. Может, не буквально. Может, не так, как описано. Но что-то реальное.

— Ты хочешь сказать, что она действительно из другого мира?

— Я хочу сказать, что мир сложнее, чем мы думаем. И что иногда стоит просто слушать. Без диагнозов.

Принесли брауни. Люк взял одну, подвинул тарелку к Алексею.

— Позови её. Пусть поест.

Алексей поднял голову, посмотрел в сторону окна.

Иши не было.

Он встал. Огляделся. Панорамное стекло, кресла, столики — людей немного, всех видно.

Её нигде не было.

— Иша?

Ничего.

— Иша!

Сердце ударило в рёбра. Раз. Другой. Быстрее. Ладони вспотели.

Люк тоже встал.

— Где она стояла?

— Вот здесь. У окна. Я видел её минуту назад. Я же сказал ей не уходить!

Мимо них прошла большая группа туристов — человек тридцать с одинаковыми бейджами, громко переговариваясь на незнакомом языке. Гид с флажком, чемоданы на колёсиках.

— Она могла пойти за ними, — сказал Люк. — Я за ними. Ты ищи здесь.

Он уже бежал в сторону, куда ушла группа.

Алексей метался между столиками, заглядывал за колонны, спрашивал официантов. Руки дрожали. Голос срывался. Никто не видел. Девушка в светлом платье? Нет, не помним.

В голове — только одна мысль: потерял. Потерял её в толпе, в чужой стране, без языка, без документов. Если её найдут — заберут. Если не найдут — что тогда? Куда она пойдёт? Как выживет?

Он выскочил из кафе в главный коридор терминала. Магазины, вывески, люди. Слишком много людей. Слишком много лиц. Ни одного знакомого.

И тут увидел.

Она стояла у маленького сувенирного киоска. Спиной к нему. Рассматривала что-то на вращающейся стойке.

Алексей почти бегом пересёк коридор.

— Иша!

Она обернулась. В руках — магнитик с изображением моря и пальм.

— Смотри, — сказала она, протягивая ему. — Как красиво.

Он схватил её за плечи. Пальцы впились в ткань. Руки дрожали.

— Ты просто ушла. Не сказала ничего. Я же просил не уходить.

Улыбка сползла с её лица. Она увидела его глаза — и поняла.

— Я... я не думала, что это важно.

— Это важно. Очень. — Он выдохнул. Сердце всё ещё колотилось. — Пожалуйста. Не уходи так больше. Скажи мне сначала. Всегда.

— Хорошо. — Она кивнула серьёзно. Потом тихо добавила: — Прости.

Он достал телефон, быстро набрал сообщение Люку: «Иша нашлась. Срочно свяжись».

Отправил.

Через минуту Люк появился из толпы — запыхавшийся, встревоженный.

— Нашёл? — Он увидел Ишу и выдохнул. — Слава богу. Я пробежал полтерминала за этими туристами.

— Она была здесь. Рядом. Смотрела магнитики.

Люк посмотрел на неё, потом на Алексея. Покачал головой.

— Ладно. Пошли обратно. Брауни стынет.

Они вернулись в кафе.

— Это брауни, — Люк пододвинул к ней тарелку. — Шоколадное. Тебе понравится.

Иша посмотрела на десерт настороженно. После того, что случилось, восторг ушёл. Она чувствовала себя виноватой — это читалось в опущенных плечах, в том, как она избегала взгляда Алексея.

Взяла кусочек. Откусила. И на секунду всё остальное исчезло.

— О...

— Нравится?

Она кивнула, не открывая глаз. Прожевала медленно, смакуя каждую крошку.

— У нас нет такого. Сладкое — редкость. Весной можно найти ягоды. Но они не такие. Это как...

— Как счастье, — улыбнулся Люк.

— Да. Как счастье.

Алексей смотрел на неё. Рука ещё подрагивала от пережитого страха.

Больше он не отпустит её из виду. Никогда.

Они вошли в самолёт через узкий шлюз. Иша переступила порог осторожно, замедлила шаг. Пальцы крепко сжимали лямку рюкзака.

Запах пластика и рециркулированного воздуха. Тесное пространство. Ряды кресел, уходящие вдаль. Люди, устраивающиеся на своих местах.

Алексей коснулся её плеча.

— Вот здесь, у окна, — тихо сказал он.

Она села. Выпрямилась напряжённо, осматривая тесное пространство — спинки кресел впереди, панель над головой с кнопками и лампочками, маленький иллюминатор.

Люк устроился в ряду позади. Закинул ручную кладь на полку, откинулся на спинку.

Иша прижалась к окну. Снаружи двигались люди в ярких жилетах, машины с багажом. Лётное поле казалось бесконечным.

— Он такой большой и тяжёлый, — прошептала она. — Как он полетит?

— Полетит, — улыбнулся Алексей. — Увидишь.

— Люди построили много вещей, которые кажутся невозможными, — добавил Люк сзади. — Но они работают.

Самолёт тронулся. Медленно покатился по рулёжке. Иша следила за каждым поворотом.

Потом машина замерла. Выехала на взлётную полосу. Гул двигателей изменился — стал громче, глубже, заполнил салон вибрацией, которая передавалась через кресло.

Иша вцепилась в подлокотники. Костяшки побелели. Дыхание стало частым, поверхностным.

— А если упадёт? — прошептала она.

— Не упадёт.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Алексей накрыл её руку своей. Она не отняла — сжала в ответ. Крепко. До боли.

Самолёт рванулся вперёд. Ускорение вдавило в кресло. Земля мелькала за окном. Быстрее. Ещё быстрее.

И вдруг — плавно, почти нежно — ушла вниз.

Они летели.

— Ох... — выдохнула Иша.

Хватка на руке Алексея ослабла. Страх уступил место чему-то другому.

Самолёт набирал высоту. Город внизу стал игрушечным — крошечные дома, ниточки улиц. Реки превратились в серебряные ленты. Леса — в белые пятна снега.

— Как будто мир стал маленьким, — прошептала она. — Или я стала большой.

Самолёт вошёл в облачный слой. На секунду всё за окном стало белым — молоко, туман, ничто. А потом они вынырнули выше.

И Иша застыла.

Над облаками было солнце. Яркое, ослепительное. А внизу — бесконечное море белого. Облака простирались до горизонта, как снежная равнина, как пена на молоке, как что-то из сна.

— Мы выше облаков, — сказала она потрясённо.

— Да.

— Люди летают выше облаков. И это обычное дело?

— Для многих — да.

Она покачала головой.

— Это не может быть обычным.

Алексей устроился поудобнее. Напряжение последних дней навалилось разом — усталость, недосып, постоянная тревога. Глаза закрывались сами.

— Посплю немного, — пробормотал он. — Разбуди, если что.

— Хорошо.

Через минуту его дыхание стало ровным, глубоким.

Иша ещё долго смотрела в окно. Потом почувствовала движение — Люк наклонился вперёд, в проход между креслами.

— Иша, — сказал он тихо. — Алекс упоминал, что у тебя, возможно, амнезия. Потеря памяти. Он врач, ему нужны объяснения.

— А тебе?

— Мне нужна правда. Какой бы она ни была.

Она помолчала. Потом сказала:

— Это другой мир.

— Расскажи мне.

Она провела пальцем по иллюминатору.

— Здесь всё другое. Лёгкое. Сладкое. Когда я сюда попала, думала, что это сон. У нас так не живут. Там тяжело. Опасно. Там нельзя просто быть.

Она замолчала. Потом продолжила:

— Там вода — редкость. Там всё по порядку. Все знают, что можно, а что нельзя. К богу нельзя. Только посвященным. У нас есть крепость, белая. В ней живёт бог. Но войти туда могут только посвящённые. Остальные не имеют права даже смотреть.

Люк не перебивал.

— Здесь я впервые попробовала хлеб, который мягкий. Воду, которая сладкая. Увидела людей, которые просто улыбаются. Без страха.

— И как ты сюда попала?

Она задумалась.

— Точно не помню. Всё смешалось. Алексей был первым. Он помог.

— Он добрый. Но не верит.

— Да. Думает, я всё придумала. — Она посмотрела в иллюминатор. — А я не придумывала.

— Можно тебя ещё спросить? Ты говорила про Белую Крепость. Про бога. Расскажи мне ещё.

Она повернулась к нему. Долго смотрела, будто оценивая. Потом заговорила — медленно, подбирая слова.

— Я не знаю. Там никогда не была. Туда нельзя.

— Мы ходили молиться в другое место. В старый храм, разрушенный. Свод давно обвалился, осталась одна стена с витражом из цветного стекла. На нём был воин в сияющих доспехах. С мечом из света.

— Рыцарь?

— Одни называли его Защитником, другие — Спасителем. Если прийти на рассвете, когда салори только поднимается... доспехи светились. Казалось, что он живой. Что он смотрит на тебя.

— Салори, это название вашего солнца? — Спросил Люк.

Иша кивнула.

— У нас есть легенды. Запрещённые. В них говорится, что Спаситель придёт и освободит нас. Мама верила. Отец верил, что Защитник просто поможет. И этого будет достаточно.

— А ты? Ты верила?

Она опустила глаза.

— Пыталась. Долго. Мы ходили туда просить, молиться... — Голос дрогнул. — А потом я поняла, что нас никто не слышит. Что витраж — просто стекло. Мне стало так больно... Я бросила камень. Не от злости. От безысходности.

— И что случилось?

— Всё закружилось. Поднялся ветер. Стекло разлетелось, и из осколков соткался страж. Охотник. Огромный, как чёрная тень зверя. А за разбитым витражом появилась пустота. Меня затянуло внутрь. Родители что-то кричали, но я их уже не слышала.

Она посмотрела на него.

— Я должна его найти. Того, кто на витраже. Иначе зачем я здесь?

— И ты нашла?

— Пока нет.

Люк помолчал.

— А Алексей?

Она посмотрела на спящего. Улыбнулась нежно.

— Это он нашёл меня. Он хороший. Он меня любит. Но не верит.

— Почему ты ему доверяешь? Если он не верит?

— Потому что он заботится. Он не обязан был мне помогать. Не обязан был рисковать. Но он здесь. Рядом. — Она коснулась его руки. — Вера — это слова. А он — действия.

Самолёт качнуло. Иша вздрогнула, схватилась за подлокотник.

— Это просто воздух, — сказал Люк спокойно. — Потоки, завихрения. Самолёт проходит сквозь них.

Она выдохнула. Расслабила плечи.

— Воздух, — повторила с усмешкой. — Он всегда казался мне пустым.

— Он никогда не был пустым. Всё наполнено частицами, волнами. Люди знают это давно.

— Если они знают даже это... — Она посмотрела на него задумчиво. — Разве они не почти как боги?

Люк покачал головой.

— Не совсем. Они просто узнали, что мир глубже, чем казался. Каждое поколение узнаёт чуть больше. Передаёт знания следующему. Так и накапливается.

— Одна жизнь — только звено цепочки, — тихо сказала Иша.

— Да. Именно так.

Она отвернулась к окну. Облака внизу стали реже — сквозь просветы мелькала земля. Зелёная. Не белая от снега — зелёная.

Алексей зашевелился, открыл глаза. Сонно моргнул, увидел Ишу у окна, Люка в проходе.

— Что я пропустил?

— Облака, — улыбнулась Иша. — Много облаков.

Самолёт нырнул вниз сквозь последний облачный слой, и внизу раскинулось море.

Иша прижалась к иллюминатору. Голубая бесконечность, сверкающая на солнце. Кромка берега — жёлтая полоска пляжей. Город, рассыпанный по холмам.

— Столько воды... — прошептала она. — У нас столько воды не было во всём мире.

Шасси коснулись полосы. Толчок. Торможение. Иша вжалась в кресло, но не испугалась — смотрела в окно, жадно впитывая каждую деталь.

Пальмы. Она увидела пальмы — и засмеялась.

— Деревья с большими листьями! Ты был прав!

Когда они вышли из самолёта, жар ударил в лицо. Влажный, густой, пахнущий солью и цветами. После холода аэропорта, после зимы, из которой они улетели — это было как шаг в другой мир.

Иша остановилась на трапе. Подняла лицо к солнцу. Закрыла глаза.

— Тепло, — сказала она. — Так тепло...

Алексей смотрел на неё и улыбался.

А где-то далеко, в холодном сером городе, Тарасов стоял у кассы аэропорта. Руки дрожали.

— Ближайший рейс, — сказал он.

Он не видел тёмную фигуру, застывшую у колонны за его спиной. Неподвижную. Ждущую.

Глава 34: Третья печать.

Глава 34: Третья печать.

Свет накрыл меня волной — мягкой, тёплой, всепоглощающей. Мир растворился в ней: стены подземелья, стела, мои собственные руки — всё исчезло, и осталось только сияние.

Я не падал на этот раз. Просто стоял, окружённый светом, и ждал.

Белый Рыцарь был уже здесь. Те же доспехи из чистого света, тот же плащ, взлетающий крыльями за спиной. Тот же закрытый шлем — и те же синие глаза, древние и бездонные.

Но что-то изменилось. В прошлый раз он казался далёким, почти нереальным. Сейчас — ближе. Отчётливее. Словно с каждой снятой печатью между нами становилось меньше преград.

Он смотрел на меня несколько мгновений, и этот взгляд проникал глубже, чем я сам мог заглянуть в себя.

Потом поднял руку — не указывая путь, а словно приветствуя.

— Ты снял третью печать.

Голос звучал отовсюду — глубокий, как раскаты далёкого грома. От каждого слова что-то вздрагивало внутри.

— Пути между мирами открыты для тебя. Теперь ты можешь идти туда, откуда пришёл. И дальше — туда, куда пожелаешь.

Я хотел спросить — как? где? — но губы не слушались.

— Всего печатей семь, — продолжил Рыцарь. — Четвёртая вернёт тебе утраченное.

Утраченное. Память. Моя прошлая жизнь — кем я был, кого любил, кого оставил. Сердце забилось быстрее.

— После четвёртой ты будешь готов принять решение — вскрывать остальные три или нет.

Рыцарь сделал паузу. Синие глаза смотрели сквозь меня.

— Четвёртая печать в том мире, который ты считал своим домом. Ты найдёшь её сам.

Доспехи вспыхнули ярче, и свет начал заполнять всё пространство. Рыцарь растворялся в нём, становясь всё прозрачнее. Последними исчезли глаза — погасли, как два синих огонька.

Потом вспышка — и тишина.

Я открыл глаза.

Стела передо мной больше не светилась. Камень остыл, символы погасли, превратившись в обычные борозды на поверхности. Факел догорал на полу в нескольких шагах — я выронил его, когда началось видение. Пламя едва теплилось, бросая слабые отблески на стены подземелья.

Поднял факел, отряхнул пыль с одежды. Голова была ясной, но печать забрала часть силы. Запас нужно будет восполнить.

Третья печать снята. Пути между мирами открыты.

Я мог вернуться домой.

Эта мысль ударила с неожиданной силой. Домой. Туда, где я жил свою жизнь. Где были люди, которых я забыл, которые, может быть, до сих пор ждут меня. Образы всплывали из глубины памяти — смутные, размытые, но настоящие. Свет в окне. Запах кофе. Чей-то смех. Обрывки, которые не складывались в картину, но были моими.

Я постоял ещё мгновение, глядя на погасшую стелу, и провёл пальцами по холодному камню. Потом повернулся и пошёл к лестнице.

Ступени вели вверх, и я считал их машинально — одну за другой. Наверху упёрся в потайную дверь, толкнул плечом. Она распахнулась с тихим скрипом, и я оказался в келье Талдарина.

Остановился на пороге. Раньше не было времени осмотреть её как следует — всё происходило слишком быстро.

Небольшая комната с низким потолком, заваленная свитками и книгами. Они громоздились повсюду — на полках вдоль стен, на полу, на подоконнике узкого окна, через которое сочился тусклый свет двух солнц. Пыль лежала на всём толстым слоем, и в воздухе висел запах старой бумаги и чего-то сладковатого — то ли благовоний, то ли плесени. Массивный стол из тёмного дерева занимал центр комнаты, а за ним стояло кресло с высокой резной спинкой, в котором, наверное, сиживал сам Талдарин, плетя свои интриги. На спинке кресла висел плащ — тёмный, пыльный, забытый хозяином навсегда.

На столе среди бумаг лежал медальон на тяжёлой цепи. Тёмный металл медальона тускло блестел. В центре — знакомый символ: круг с семью лучами, расходящимися от центра. Я взял медальон в руку. Металл был холодным, но от него шло едва заметное покалывание, отзывавшееся где-то в груди. Сила. Этот медальон хранил в себе силу.

Я положил его обратно и только тогда заметил свиток, лежавший рядом. Он отличался от остальных — не плотная бумага, а тонкая кожа, потемневшая от времени. Края истлели, местами кожа потрескалась и рассыпалась в труху. Этому свитку было не одно столетие. Может, и не одно тысячелетие.

Осторожно, стараясь не повредить, я развернул то, что осталось.

Почерк был странный — буквы угловатые, непохожие на те, что я видел раньше на письменах в храме Таламора. Древнее письмо, давно вышедшее из употребления. Но я почему-то мог читать его, будто знал этот язык всегда:

«...видел его. Он шёл среди нас и не знал себя. Глаза его были пусты, как у младенца, впервые открывшего их миру. Тот, кто создал миры, забыл, что создавал их...»

Дальше зияла дыра — кожа истлела, унеся с собой слова.

Ниже, отдельно, другим почерком — более поздним, но тоже древним:

«...семь замков на памяти его. Семь ключей разбросаны по мирам. Тот, кто найдёт и откроет...»

Остальное рассыпалось в прах, когда я коснулся края.

Я смотрел на обрывки слов, на пожелтевшую кожу, на дыры, оставленные временем. Тот, кто писал это, давно стал прахом. Тысячи лет назад кто-то видел нечто — и счёл достаточно важным, чтобы записать.

О ком он писал? Кто этот «создавший миры»? И почему свиток хранился здесь, у Талдарина?

Талдарин знал что-то. Что-то важное. И унёс это знание с собой.

Надел медальон на шею и спрятал его под тунику. Холодный металл лёг на грудь и постепенно согрелся от тепла тела. Свиток положил обратно на стол — осторожно, чтобы не рассыпался совсем. Может быть, ещё вернусь и попробую разобраться.

Потом вышел из кельи в коридор и направился к главному залу храма.

Там был хаос.

А внизу, в подземелье, у погасшей стелы, шевельнулась тень.

Она отделилась от камня медленно, как густая смола. Сгущалась, обретала форму. Сначала — контур. Потом — когти. Потом — жёлтые глаза, вспыхнувшие в темноте.

Тварь замерла на мгновение. Повернула голову туда, где только что стоял человек.

И двинулась к лестнице.

Люди заполнили храм — десятки, может, сотни. Крестьяне в грубой одежде, с обветренными лицами и натруженными руками, толпились у алтаря, кричали, размахивали руками. Стража пыталась сдержать их, выставив копья, но людской поток напирал, и воины отступали шаг за шагом.

Мердан стоял на ступенях перед алтарём, рядом с ним Закий и Гарнет. Они пытались что-то объяснить, но голоса тонули в общем шуме.

Меирана увидела меня первой и бросилась навстречу.

— Люк! Ты в порядке?

— Потом. — Я сжал её руку. — Что здесь происходит?

— Крестьяне из окрестных деревень. Слухи о тебе разошлись. Они привели слепую дочь старосты, хотят чуда. И ещё...

Из толпы вырвался крик:

— Смерть посвящённым! Пусть заплатят за наши страдания!

Толпа подхватила, загудела.

Я отпустил руку Меираны и пошёл к ступеням.

Люди расступались передо мной — не сразу, не все, но достаточно. Шёпот пробегал по толпе: «Это он... это Избранный...»

Поднялся на ступени и встал рядом с Мерданом.

— Тишина! — мой голос разнёсся по залу.

Толпа замерла, крики оборвались.

— Кто здесь говорит за всех?

Вперёд выступил старик — высокий, сухой, с седой бородой до пояса. Рядом с ним стояла девочка. Её глаза были открыты, но смотрели в никуда — молочно-белые, незрячие.

— Я староста Сантоновой Поляны, — сказал старик. Голос у него был хриплый, надтреснутый от долгой дороги.

— Чего вы хотите? — спросил я.

Он помолчал, будто взвешивая слова.

— Справедливости, — ответил наконец. — И чуда.

Из-за его спины вышел мужчина средних лет с землистым лицом и руками в мозолях.

— Моего брата забили на площади, — сказал он глухо. — За вопрос. Он спросил, почему колодец отравлен. Просто спросил.

— Мою дочь увели, — добавила женщина рядом. Голос был ровным, а лицо серым от горя. — Она только начала становиться женщиной. Посвящённый увидел её на рынке — и забрал.

Я кивнул. Не нужно было много слов. Я видел их лица. Этого достаточно.

Староста положил руку на плечо девочки.

— Это Веса. Моя внучка. Она не видит с рождения. Я прошу...

Голос его дрогнул, и он не договорил.

Я спустился к ним и присел перед девочкой, так что бы наши лица оказались на одном уровне.

— Как тебя зовут?

— Веса, — прошептала она.

— Ты не боишься?

Она покачала головой.

— Дедушка сказал, что ты добрый.

Я положил ладони ей на виски — осторожно, едва касаясь. Кожа была прохладной, нежной. Закрыл глаза и потянулся к силе.

Слепота — это повреждение. Клетки, которые не работают. Нервы, которые не передают сигнал. Мозг, который не получает картинку. Я откуда-то знал всё это, теоретически представлял проблему, и попытался направить силу именно в те места, где она могла существовать.

Тепло потекло через мои руки. Девочка вздрогнула, но не отстранилась.

Я убрал ладони.

Веса моргнула. Ещё раз. Её зрачки — теперь нормальные, тёмные — расширились, ловя свет.

— Дедушка? — прошептала она. — Я... я тебя вижу.

Старик опустился на колени и обнял внучку. Молча. Только плечи вздрагивали.

Толпа замерла.

Меирана стояла в нескольких шагах от меня. Я почувствовал её взгляд раньше, чем увидел. Она смотрела не на девочку — на меня. И в глазах её было что-то новое. Не удивление — она давно перестала удивляться. Что-то похожее на тихую уверенность, будто она всегда знала, что этот момент наступит.

— Избранный, — прошептала она.

Кто-то в толпе услышал и повторил. Шёпот покатился по залу — тихий, как шелест листьев.

— Избранный... Избранный...

Сотни голосов, сливающихся в один.

Веса посмотрела на меня и улыбнулась.

— У тебя тёплые руки, — сказала она.

Я помог старику подняться. Он был лёгким, почти невесомым — кости да кожа. Смотрел на меня выцветшими от старости глазами, и губы его дрожали.

— Спасибо... — прошептал он. — Спасибо, Избранный...

Я выпрямился и повернулся к людям.

— Слушайте меня. Я слышал ваш гнев. Слышал требование мести. Но убивать никого нельзя.

Ропот прокатился по толпе.

— Они годами нас мучали! — выкрикнул кто-то. — Забирали детей!

— Знаю. И они ответят. Но не смертью.

Я обвёл взглядом зал.

— Посвящённые, которые хотят искупить вину — станут учителями. Будут учить ваших детей читать, писать, считать. Те, кто не захочет — пойдут работать в поля. С вами. Как все.

Пауза.

Из толпы раздался грубый мужской голос:

— Правильно! Пусть попробуют вкус настоящего хлеба! Пусть узнают, как горбатиться от зари до зари!

Смех прокатился по толпе — невесёлый, но облегчённый.

Староста выпрямился.

— Мы принимаем твоё слово, Избранный. И расскажем другим.

Я кивнул.

На мгновение в зале повисла тишина. Люди переглядывались, будто не веря, что всё закончилось так просто. Что можно уйти без крови. И в этот момент двери храма разлетелись в щепки.

Тварь ворвалась в боевой форме — два с половиной метра роста, чёрная тень, вставшая на задние лапы с когтями как кинжалами. Жёлтые глаза, от которых по спине пробежал холод.

В воздухе запахло озоном.

Крестьяне закричали. Началась давка у дверей — люди лезли друг на друга, пытаясь выбраться. Мердан и Меирана бросились разгонять толпу, отталкивали людей от центра зала.

— Назад! Всем назад!

Двое воинов у входа выхватили мечи и бросились наперерез.

— Нет! — крикнул я. — Не подходите!

Поздно.

Первый воин ударил — клинок прошёл сквозь тело грима, как сквозь дым. Тварь даже не замедлилась. Одно движение когтей — и воин рухнул с развороченной грудью. Кровь брызнула на камень.

Второй попытался отступить. Удар — голова отлетела в сторону.

Запах крови смешался с озоном.

Я опоздал на один вдох. Эти двое умерли за меня. И от этого защемило сердце.

Грим повернулся ко мне.

Я быстро оценил ситуацию. Запас силы — меньше половины. Давно не пополнял из эфира. Времени мало. Проблема в том, что тянуть эфир и драться одновременно невозможно — нужна концентрация, хотя бы несколько секунд покоя. А грим не даст ни секунды.

Либо победить быстро, либо он меня убьёт.

Грим атаковал.

Я позвал силу — она хлынула по телу, наполняя каждую клетку. Руки налились жаром, движения ускорились. Грим теперь казался медленнее — я видел каждый взмах когтей.

Кисти начали светиться. Я бил кулаками, и удары находили цель — не плоть, а саму суть твари. То намерение, из которого грим был соткан. Обычное оружие бесполезно против тени. Но сила била в само ядро.

Грим отшатнулся, но не отступил.

Краем глаза я видел Меирану. Она оттаскивала людей от центра зала, кричала что-то — но взгляд её возвращался ко мне снова и снова.

Когда когти грима полоснули по плечу, она дёрнулась вперёд. Мердан перехватил её за руку, удержал.

Этот грим был сильнее тех, что были раньше. Десять ударов, двенадцать — а он всё стоял. Я чувствовал, как запас тает. Ещё полминуты, может меньше — и останусь пустым.

Грим почуял это. Атаки стали яростнее. Я уклонялся, бил в ответ, но каждый удар забирал остатки силы. Свечение на руках тускнело.

Грим замахнулся, раскрывшись на долю секунды.

Я вложил всё, что осталось, в правый кулак — и ударил в центр груди.

Вспышка.

В груди твари зазияла дыра. Грим попытался шагнуть ко мне, но ноги подломились. Тело начало терять форму, рассеиваясь чёрным дымом. Жёлтые глаза мигнули — и погасли.

Дым рассеялся. На полу осталось только тёмное пятно.

Я стоял над ним, тяжело дыша. Колени дрожали, в глазах темнело. Силы не осталось совсем.

Потом ноги подкосились, и я опустился на пол.

— Люк!

Меирана оказалась рядом мгновенно, схватила за плечи, заглянула в лицо.

— Ты ранен?

— Только царапина. — Я попытался улыбнуться. — Просто пустой.

Она обняла меня. Крепко. Я чувствовал, как она дрожит.

— Сейчас, — сказал я тихо. — Дай мне несколько секунд.

Закрыл глаза и потянулся к эфиру. Теперь, когда бой закончился, можно было сосредоточиться. Энергия потекла медленно, разливаясь теплом. Силы возвращались.

Направляя поток силы к ране на плече, я почувствовал тепло и покалывание — с таким ощущением и происходило заживление. Через пару секунд от неё не осталось и следа.

Я видел, как Меирана наблюдала за заживлением раны, как останавливалась кровь, как смыкались края пореза. Она видела это не впервые, но каждый раз смотрела с восхищением.

Потом, чуть отстранившись, посмотрела мне в глаза.

— Ты как?

— Уже лучше. Почти восстановился.

Мы поднялись. Меирана придержала меня за локоть — на всякий случай, хотя я уже твёрдо стоял на ногах.

Зал опустел наполовину. Большинство крестьян разбежались в панике, оставив после себя брошенные вещи, затоптанные шапки, чей-то сандаль у колонны. Остались только воины, Мердан с Закием, и несколько самых смелых. Они смотрели на тела мёртвых стражников, на выжженное пятно на полу, на меня.

Мердан уже отдавал распоряжения:

— Тела перенести в малый зал. Омыть, одеть в чистое. Послать за семьями — пусть родственники попрощаются. Погребение завтра на рассвете, с полными почестями.

Он повернулся ко мне.

— Я лично буду присутствовать.

Я кивнул.

Меирана стояла рядом. Молчала. Смотрела на выжженное пятно на полу.

Она не спрашивала ничего. Не просила. Она уже знала... Знала, что я нашёл то, что искал — возможность вернуться. И это то, чего я очень хочу. Она уже смирилась с этим.

Я видел это в том, как она держала плечи — прямо, гордо, будто готовилась к удару.

Я смотрел на неё и думал.

Там, в том мире, может быть жена. Дети. Целая жизнь, которую я забыл.

А здесь — она. Та, что шла со мной через пустыню, верила в меня, когда я сам не верил.

Я не знаю, что потерял там. Но знаю, что нашёл здесь.

Мне предстоял выбор. Непростой. И времени на раздумья оставалось всё меньше.

Мердан закончил раздавать приказы. Воины уносили тела. Закий стоял у колонны, ждал.

— Мердан, Закий, — позвал я. — Пойдёмте. Нам нужно поговорить.

Глава 35: Чужой мир — Море

Глава 35: Чужой мир — Море

Пункт пропуска возник неожиданно, сразу за поворотом дороги. Длинная очередь из автомобилей тянулась медленно, будто вязкая река, и Тарасов встал в её конец. Выключил радио, открыл окно, впустил холодный воздух. Двигатели гудели, кто-то курил, разговаривали вполголоса. Временами его взгляд цеплялся за тёмную фигуру, мелькающую среди людей — он пытался разглядеть лицо, но силуэт сразу исчезал в толпе.

Пограничник посмотрел в паспорт, что-то спросил. Тарасов ответил механически, не слыша собственного голоса. Шлагбаум поднялся с неприятным скрипом, и он тронулся. Переехал границу, выдохнул — но облегчения не было.

Чужая сторона казалась другой только формально: тот же пейзаж, тот же воздух. Машина летела по шоссе, сосны мелькали за окном сплошной стеной, тёмной и размытой от скорости. И вдруг Тарасов ощутил пристальный взгляд, словно кто-то смотрел прямо в затылок. Он дёрнул головой, глянул в зеркало заднего вида. Пустая дорога. Только сосны и серое небо.

В городок он приехал поздно вечером. Небольшой, тихий, со слабо освещёнными улицами и редкими прохожими. Встретился с Альфредом в полутёмном кафе, за столиком у окна. Тот оказался молчаливым человеком с цепким взглядом — смотрел на Тарасова с недоверием, но без агрессии.

— Они улетели на юг, — тихо сказал Альфред, оглядывая зал. — Место спокойное, ненадолго. Но вы опоздали — самолёт уже в воздухе.

Он кивнул, назвал город. Тарасов записал название в телефон, поблагодарил. Альфред быстро ушёл, скрылся за дверью — но Тарасов успел заметить, как фигура в тёмном пальто отделилась от стены и последовала за ним.

Он застыл, глядя сквозь стекло.

Незнакомец двигался странно — слишком плавно, будто у него не было веса. Потом замер на мгновение, оглянулся. Его немигающий прищур скользнул по окну кафе, мимо Тарасова — и тот успел заметить пустоту в этих глазах. Словно человек смотрел внутрь себя и не видел ничего вокруг.

Это был тот самый взгляд. Тот, который Тарасов видел в изоляторе. Потом на улице, где сорок спецназовцев превратились в изорванное мясо меньше чем за минуту. И позже — в лесу, у дома лесника.

Это был он.

Тарасов заставил себя отвернуться, взял чашку кофе, глотнул. Горячий напиток не помог — ледяная тяжесть в груди не уходила. Мысли роились, как ночные бабочки у фонаря: успею ли первым? Успею ли предупредить? А вдруг я сам веду его к ним? Может, это воображение рисует невозможные картины — всё-таки не сплю уже больше двух суток...

Он поймал такси, поехал в аэропорт. Всю дорогу искал глазами тёмную фигуру в зеркалах, в окнах, среди прохожих. Не находил. Казалось, оторвался.

Ближайший рейс был только утром. Тарасов купил билет и устроился в кресле зала ожидания. От недосыпа он провалился в сон почти сразу — хорошо, что успел поставить будильник на телефоне. Проснулся перед самой посадкой.

Когда он прошёл контроль безопасности, ощутил почти облегчение — тот остался снаружи. Но в зале ожидания перед посадкой он снова встретился глазами с Охотником. Тот сидел в кресле, спокойно, без какого-либо выражения на лице, словно смотрел куда-то внутрь себя.

Как он прошёл контроль? Это было невозможно — но факт: он здесь.

Объявили посадку.

Что будет, если он зайдёт за мной в самолёт? Тогда нужно устроить скандал и драку, тогда меня выведут — и он последует за мной. А если нет? Если останется в самолёте, если идёт по своему следу?

Руки дрожали — то ли от этих мыслей, то ли от недосыпа.

Тарасов быстро вошёл в самолёт, сел на своё место и напряжённо смотрел на входящих пассажиров. Когда дверь закрылась и Охотник так и не появился, он наконец выдохнул — медленно, глубоко. Но напряжение не исчезло.

Он достал из кармана маленькую бутылку виски, купленную мимоходом в дьюти-фри. По форме она походила на флягу, была изогнута и удобно помещалась во внутренний карман пиджака. Крышка хрустнула при открытии — звук показался громким в салоне. Краем глаза он заметил движение стюардессы, которая направилась к нему. Не обращая на неё внимания, сделал два больших глотка, закрутил бутылку и спрятал обратно во внутренний карман.

— Всё в порядке? — голос стюардессы звучал тихо, с лёгкой тревогой. — У нас на борту запрещено пить.

— Всё нормально, больше не буду, — ответил Тарасов коротко, не поворачивая головы.

Она постояла ещё мгновение, потом ушла.

Виски приятной тёплой волной опустился к желудку, а потом разлился успокаивающим теплом по всему телу. Тарасов заснул почти сразу, ещё до взлёта, под тихий гул двигателей самолёта, медленно ползущего по рулёжной дорожке.

Проснулся от осторожного прикосновения стюардессы. Самолёт уже стоял у шлюза. Он взял небольшую сумку с полки для ручной клади и медленно двинулся к выходу. Тарасов летел без багажа, поэтому просто вышел из аэропорта в город, пытаясь на ходу придумать план действий: зайти в магазин, купить минимальный набор одежды, сумку, куда можно будет сложить ненужные теперь зимние вещи, и потом, возможно, поесть — просто чтобы привести мысли в порядок и решить, что делать дальше.

Яркое южное солнце ослепило. Горячий воздух ударил в лицо, заполнил лёгкие. Он замер, оглядываясь: люди вокруг были одеты легко, по-летнему, а он стоял среди них закутанный в тяжёлое пальто, в тёплых ботинках, шарфе и шапке — словно путешественник из зимы, случайно заброшенный в лето.

Он не знал, что Охотник уже здесь. Тварь проскользнула в багажный отсек перед взлётом и вышла на лётном поле раньше, чем пассажиры покинули борт. Теперь она стояла у стеклянных дверей терминала и смотрела немигающими глазами, как Тарасов ловит такси.

Охота продолжалась. И у него появился идеальный проводник.

⁂

В это же время, на другом конце городка у побережья, трое беглецов ещё не знали, что время передышки заканчивается.

Они прилетели вчера днём и сразу переоделись в летнюю одежду, купленную в аэропорту вылета.

Иша была в лёгком голубом платье, перехваченном вместо пояса синей шёлковой лентой. Алексей — в шортах и светлой футболке. Люк — в синих джинсах, чёрной футболке и кроссовках.

Гостиница оказалась маленькой — три этажа, белёные стены, балконы с цветами. Их номер был на втором этаже, с видом на море.

Но Иша не успела даже осмотреть комнату.

— Пойдём, — сказала она, хватая Алексея за руку. — Пойдём к воде. Пожалуйста.

— Подожди, — он мягко остановил её. — Сначала переоденься. Помнишь купальник, который мы купили в аэропорту?

— Зачем?

— Здесь так принято. В одежде не купаются.

Она кивнула, порылась в сумке, ушла в ванную. Вышла через минуту — платье на прежнем месте, под ним купальник.

— Так?

— Так.

Пляж был в пяти минутах ходьбы — песок, зонтики, лежаки. Людей немного: будний день, не сезон.

Алексей расстелил полотенце на лежаке, поставил сумку. Иша сбросила сандалии и замерла, почувствовав песок под ногами.

— Тёплый, — прошептала она. — И мягкий. Как... как мука.

Она огляделась — женщины вокруг были в купальниках. Поняла, стянула платье через голову и аккуратно сложила на полотенце. Тёмно-синий купальник непривычно открывал тело — она чувствовала себя странно, но море манило сильнее смущения.

Она пошла к морю. Медленно, щурясь от бликов солнца на воде.

Алексей шёл за ней, неспеша. Люк остался позади — понял, что этот момент не для троих.

Иша дошла до кромки прибоя. Волна набежала, коснулась её ступней — и она отпрыгнула с визгом.

— Холодная!

— Немного, — улыбнулся Алексей. — Привыкнешь.

Она присела на корточки, зачерпнула воду ладонью, поднесла к губам.

— Солёная, — сказала удивлённо. — Как слёзы.

— Да. Морская вода всегда солёная.

— Но... — она нахмурилась. — Её нельзя пить?

— Нельзя. Только купаться.

Она встала, сделала шаг глубже. Вода дошла до колен, до бёдер. Остановилась, глядя вперёд — туда, где море сливалось с небом.

— Я никогда, — сказала она тихо. — Никогда не видела столько воды. У нас каждая капля на счету. А здесь...

— Здесь её много.

Алексей вошёл в воду рядом с ней и взял за руку.

— Давай вместе. С головой. Так проще.

Она посмотрела на него. Зрачки расширились, дыхание участилось — страх и доверие боролись на её лице.

— Ты не отпустишь?

— Не отпущу.

Они набрали воздуха — и нырнули.

Мир исчез. Остался только глухой шум, холод и её рука в его руке.

Они вынырнули вместе. Иша судорожно вдохнула — и рассмеялась. Громко, звонко, свободно.

— Это как родиться заново! — крикнула она, откидывая мокрые волосы.

Алексей смотрел на неё — на капли воды на её лице, на блеск в глазах, на улыбку — и понимал, что пропал. Окончательно.

Люк плавал в стороне — уверенно, легко, как человек, привыкший к воде. Иша пыталась повторять его движения, но у неё ничего не получалось, уходила под воду, фыркала. Алексей поддерживал её снизу, направлял.

— Ноги прямые, — говорил он. — Руки загребают. Не торопись.

— Я тону!

— Не тонешь. Вода держит.

Она барахталась ещё несколько минут — потом вдруг поплыла. Неуклюже, по-собачьи, но поплыла. И снова засмеялась.

Потом они сидели на песке у самой воды. Волны набегали и отступали, оставляя на песке мелкие ракушки, обкатанные стёклышки, гладкие камешки. Иша собирала их — каждый рассматривала, вертела в пальцах.

— Здесь столько красивого, — сказала она тихо. — Просто лежит. Никому не нужное.

— Тебе нужное, — ответил Алексей.

Она улыбнулась и положила голову ему на плечо.

Люк подошёл, сел рядом. Несколько минут они просто сидели втроём в полосе прибоя, глядя на море.

— Пора возвращаться? — наконец спросил он.

— Ещё немного, — попросила Иша.

Никто не спорил.

В номере было прохладно после пляжного зноя. Иша стояла перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Её смуглая кожа, обычно отливавшая лёгкой медью, теперь горела на плечах непривычным румянцем — первый солнечный ожог в её жизни. Солнце этого мира оказалось злее, чем оба светила Контеры вместе взятые.

— Болит? — спросил Алексей.

— Немного. Жжёт.

Он достал из сумки крем — тот самый, который они купили в аэропорту.

— Позволишь?

Она кивнула.

Он выдавил крем на ладонь. Прохладный, с запахом алоэ. Коснулся её плеч — осторожно, легко. Она вздрогнула от холода, потом расслабилась.

— Так лучше, — сказала тихо.

Он размазывал крем медленно. По плечам, по шее, по верхней части спины. Её кожа под его пальцами была горячей от солнца, гладкой от соли.

— Теперь ты, — сказала она, обернувшись. — У тебя нос красный. И щёки.

Она взяла тюбик, выдавила крем на палец. Встала на цыпочки — он был выше — и осторожно коснулась его носа.

— Ты похож на печёную херокку, — сказала серьёзно.

— На что?

— Ягода такая. Когда её запекают, становится красной и блестящей.

— Спасибо, что сравнила меня с ягодой.

— Она очень вкусная, — добавила Иша, будто это всё объясняло.

Она намазала ему щёки, лоб, кончик носа. Её пальцы были прохладными, движения — нежными.

— Мы заботимся друг о друге, — сказала она тихо.

Они стояли близко. Слишком близко. Её глаза — серо-зелёные, огромные — смотрели в его.

— А что потом? — спросила она. — Когда всё это закончится?

— Что — потом?

— Мы будем вместе?

Он взял её за руки. Слова не шли — застревали в горле. Он никогда не умел говорить такое. Но сейчас молчать было нельзя.

— Я построю дом, — сказал он наконец. — С большими окнами. Чтобы было много света. С садом.

— Цветы, — сказала она. — Много цветов. Чтобы они всегда цвели.

— Да.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она потянулась к нему. Губы коснулись губ — сначала легко, потом глубже.

За окном садилось солнце. Море окрасилось золотом и розовым. Где-то внизу смеялись люди, играла музыка.

А здесь, в маленьком номере с белыми стенами, мир сузился до них двоих.

⁂

Тарасов бродил по улицам городка уже второй час. Солнце палило, лёгкая рубашка прилипала к спине, но он почти не замечал жары. В руке он держал телефон с фотографией. На ней была девушка со странными глазами и мужчина рядом с ней. Он показывал снимок официантам, продавцам, случайным прохожим. Большинство качали головой, некоторые отмахивались, не желая связываться.

Он уже почти отчаялся, когда заметил мужчину за столиком уличного кафе на набережной. Тот пил кофе и смотрел на море, щурясь от солнца. Синие джинсы, чёрная футболка, кроссовки — для отдыхающего слишком просто, для местного слишком чужой. Явно приезжий, но не турист. Что-то в его лице показалось знакомым, хотя Тарасов точно знал, что никогда его не видел.

Он подошёл, показал фотографию.

— Простите, вы не видели этих людей?

Мужчина посмотрел на экран. Его лицо не изменилось, но что-то дрогнуло в глазах — узнавание, которое он попытался скрыть. Тарасов это заметил. Годы допросов научили читать такие мелочи.

Знает. Точно знает.

— А вы кто? — спросил мужчина.

— Человек, который хочет их предупредить.

— О чём?

Тарасов оглянулся по сторонам и сел напротив, не дожидаясь приглашения.

— О том, что за ними охотится нечто, что убило сорок вооружённых людей меньше чем за минуту. И оно скоро будет здесь.

Мужчина молча смотрел на него несколько секунд.

— Рассказывайте. С самого начала.

Тарасов рассказал — всё, что видел, всё, чего не мог объяснить. Про изолятор, про бойню, про тварь с пустыми глазами, которая прошла сквозь пули как сквозь воздух. Про то, как она следила за ним в аэропорту, но в самолёт не села.

— Думаю, у нас есть время, — сказал он. — День, может два. Эта тварь не могла попасть сюда так быстро.

— Я бывший следователь, — добавил он в конце. — Меня уволили после той бойни. Сорок человек под моим командованием. Кто-то должен был ответить.

Когда он закончил, мужчина допил остывший кофе и поставил чашку на стол.

— Меня зовут Люк. Они мои друзья. И я вам верю.

— Почему?

— Потому что я видел вещи, которые тоже невозможно объяснить.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону моря.

— Завтра я собираюсь предложить им экскурсию на маяк. Я отвезу вас туда. Но предупреждать их буду сам, в своё время. Не хочу портить им последний спокойный день.

Тарасов хотел возразить, но посмотрел в глаза Люку и промолчал. В этом взгляде было что-то, что не допускало споров.

⁂

Иша лежала рядом с ним, положив голову ему на грудь. За окном уже была ночь, был слышен далёкий шум прибоя, и тёплый ветер доносил редкие голоса.

— Боюсь, — прошептала она.

— Чего?

— Что проснусь. И это окажется сном. И снова будет только серый хлеб, и мало воды, и страх.

Он прижал её крепче.

— Это не сон. Я здесь.

— Знаю. — Она помолчала. — Но иногда... иногда счастье кажется таким хрупким. Как те ракушки на пляже. Красивые. И так легко ломаются.

— Тогда будем собирать их осторожно.

Она улыбнулась в темноте — он почувствовал это, движение её губ на своей коже.

— Ты странный, — сказала она.

— Почему?

— Ты говоришь правильные вещи. Как будто знаешь, что я хочу услышать.

— Может, просто хочу того же.

Тишина. Только шум волн за окном.

— Я люблю тебя, — сказала она. Просто и тихо.

Он не ответил сразу. Слова застряли в горле — как всегда, когда нужно сказать главное.

— И я, — выдохнул наконец. — И я тебя.

Утро началось с солнца. Золотой свет падал через неплотные шторы и чертил полосы на полу, на смятых простынях.

Алексей проснулся первым. Лежал, не двигаясь. Иша спала рядом, её волосы разметались по подушке, дыхание было ровным и глубоким. Он смотрел на неё и думал, что мог бы смотреть так вечно.

Она открыла глаза. Улыбнулась.

— Доброе утро.

— Доброе.

Они спустились к завтраку поздно. Люк уже сидел на террасе, пил кофе, листая что-то в телефоне.

— Выспались? — спросил он без тени иронии.

— Да, — ответил Алексей.

Завтрак был простым — яйца, тосты, фрукты. Иша ела медленно, пробуя каждое блюдо, каждый фрукт.

— Что будем делать сегодня? — спросила она.

— Тут есть маяк, — сказал Люк. — На мысе, в паре километров. Красивый вид. Можно дойти пешком по берегу.

— Маяк, — повторила Иша. — Это что?

— Высокая башня на берегу, на самом верху которой горит огонь, — сказал Люк. — Его видно далеко в море, даже ночью, даже в шторм. Корабли видят этот свет и понимают, что здесь скалы, что нужно держаться дальше.

Её глаза загорелись.

— Хочу увидеть.

— Тогда идите по набережной до конца, там начнётся тропинка, — сказал Люк. — Идите по ней вдоль обрыва, никуда не сворачивая. Там красивые виды, красивый прибой. Море сегодня штормит, так что будет на что посмотреть.

— Штормит? — переспросила Иша. — Что это значит?

— Вот заодно и увидишь, — улыбнулся Люк. — А я пока возьму машину напрокат, встретимся у маяка. Завтра может съездим к водопадам.

— А водопады — это что?

— Это тоже очень красиво. Посмотришь со временем.

Её лицо озарилось предвкушением.

— Здесь столько всего, чего я никогда не видела...

Люк поднялся из-за стола.

— Не торопитесь, наслаждайтесь дорогой.

Дорога к маяку шла вдоль берега. Сначала набережная — плитка, фонари, магазинчики с сувенирами. Потом асфальт закончился, началась тропа.

Солнце поднялось высоко. Камни под ногами нагрелись. Пахло морем, нагретой травой, чем-то сухим и пряным.

Иша шла впереди. Босиком — сняла сандалии ещё на набережной. Её светлое платье развевалось на ветру.

Алексей просто шёл следом и смотрел на неё.

Тропа поднималась в гору. Слева — заросли кустарника. Справа — обрыв, далеко внизу море, бьющееся о скалы.

Она остановилась на краю. Подставила лицо солнцу и ветру, зажмурилась.

— Не могу надышаться, — сказала она.

Он засмотрелся. А потом спохватился — поднял телефон, активировал камеру, поймал её в кадр. В этот момент волна ударила в берег, взметнув в небо мириады брызг. Кадр был сделан.

«Счастье — быстротечно», — мелькнуло в голове.

Он убрал телефон и ещё несколько секунд просто смотрел на неё.

Они пошли дальше. Тропа сузилась, петляла между камнями. Маяк показался впереди — белая башня на мысе.

— Подожди, — сказал Алексей.

Она обернулась.

Он подошёл ближе, взял её за руки. Посмотрел в глаза — и понял, что не может молчать. Не сейчас.

— Ты... — он запнулся, подбирая слова. — Ты самое важное, что есть в моей жизни. Я не могу представить, что мы расстанемся. Даже на час.

Ветер тронул подол её платья, погнав голубую волну по ткани.

Она шагнула ближе. Взяла его руку, мягко, без слов. Затем, не отводя взгляда, произнесла:

— Shael nareval — seren vel.

Голос был тихим, но в нём звучало что-то, от чего внутри всё замерло.

Алексей смотрел на неё, будто впервые по-настоящему услышал.

— Что это значит? — спросил он.

— Смотри в сердце. Там я.

Он повторил. Медленно, по слогам:

— Shael nareval… seren vel.

Она кивнула.

— Правильно. Только ты и можешь это увидеть.

Они стояли так, глядя друг другу в глаза. Море шумело внизу, тёплый ветер приносил пряный запах разогретых на солнце степных трав.

Потом, всё ещё держась за руки, они пошли дальше — вниз, к маяку.

Внизу, у подножия маяка, остановилась машина. Двое вышли — Люк и ещё кто-то. Невысокий, полноватый.

— Пошли, — сказал Алексей. — Нас уже ждут.

Они спустились по тропе. Маяк оказался старым, обветренным, побелка стала серая от соли, дверь была приоткрыта. Рядом — ограда, скамейка, площадка для туристов.

Люк стоял у ограды. Рядом — незнакомец. Измотанное лицо, тёмные круги под глазами, на щеках трёхдневная щетина.

— Алексей, — сказал Люк. — Это Игорь Тарасов. Он нашёл меня вчера вечером. Думаю, вам стоит его выслушать.

Алексей протянул было руку, но что-то его остановило.

— Кто вы?

— Я бывший следователь. Вёл дело, связанное с вашей... — он замялся, подбирая слово, — знакомой. С девушкой, которая попала в аварию несколько недель назад.

Его взгляд скользнул за плечо Алексея и остановился на Ише. Смуглая кожа, необычные глаза, короткие тёмные волосы — всё совпадало с описанием из дела. Он чуть заметно кивнул, словно подтверждая собственную догадку.

Алексей отдёрнул руку и шагнул назад, загораживая собой Ишу. Она отступила за его спину, пальцы вцепились в его рубашку.

— Кого ты привёл? — он резко повернулся к Люку. — Ты привёл к нам следователя?

— Бывшего, — сказал Тарасов. — Меня уволили. Я больше не часть системы.

— А я должен в это поверить? — Алексей не скрывал злости. — Что вы просто так прилетели сюда, нашли нас, и теперь хотите помочь? Может, вы хотите заманить нас обратно, чтобы там арестовать?

— Алексей, — Люк шагнул ближе, — я с ним вчера долго разговаривал. Он не врёт.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что то, что он рассказал, совпадает с тем, что рассказывала Иша. Слишком точно, чтобы быть совпадением.

Тарасов посмотрел Алексею в глаза.

Он начал рассказ с самого начала. Как нашли растерзанных полицейских на дороге — тела были разорваны так, словно по ним прошёлся дикий зверь. Как задержали странного человека, который признался в убийствах и сказал, что ищет девушку. Как этот человек выбил железную дверь изолятора вместе с рамой и проломил бетонную стену голыми руками, а с дежурным сделал такое, что сам Стивен Кинг бы испугался.

— Потом была облава, — продолжал Тарасов, и его голос стал глуше. — Сорок человек под моим командованием. Спецназ, бронежилеты, автоматическое оружие. Мы окружили его на пустой улице, думали — деваться некуда.

Он замолчал на секунду, и Алексей увидел, как дёрнулся мускул на его щеке.

— Он убил их всех. Меньше чем за минуту. Пули проходили сквозь него, как сквозь дым. Он рвал бронежилеты и людей внутри них, будто бумагу. Я стоял в двадцати метрах и смотрел, как мои люди умирают один за другим, и ничего не мог сделать.

— Потом меня уволили. Кто-то должен был ответить за это.

И добавил об аэропорте.

— Он был там, — сказал Тарасов. — Смотрел на меня. Но в самолёт не вошёл.

— Охотник, — прошептала Иша, выходя из-за спины Алексея.

Алексей повернулся к ней.

— Ты знаешь, о чём он?

— Это Охотник — Грим. Тот, кто вышел из витража. Он... он не человек. Он создан, чтобы найти меня.

— Иша, послушай себя. Это невозможно.

Тарасов повернулся к Ише.

— Что это за тварь? Откуда она взялась?

— Грим. Существо из наших легенд. Непобедимое, созданное из намерения и наделённое силой. Говорят, один грим уничтожил целую армию.

— Кто его послал? Почему он ищет тебя?

Иша покачала головой.

— Я разбила витраж. Тогда не понимала, а сейчас вижу — он был непростой. Меня закинуло в ваш мир, а эта тварь пришла следом.

— Какой витраж? Какие легенды? — Тарасов шагнул к ней. — Я потерял сорок человек. Мне нужны ответы.

— Потом, — сказала Иша тихо. — Я расскажу всё. Но не сейчас.

Алексей переводил взгляд с одного на другого.

— Вы сейчас серьёзно? Легенды? Гримы? — Он провёл рукой по лицу. — Я будто в дурдом попал.

— Сорок спецназовцев, — тихо повторил Тарасов. — Бронежилеты, автоматы. Он разорвал их как бумагу. Пули проходили сквозь него. Называй как хочешь — но оно реально.

Алексей замолчал.

— Что теперь? — спросил он наконец. — Бегать? Прятаться?

— «День, может два», — вспомнил Тарасов собственные слова и поморщился. — Я надеялся, что у нас есть время.

— Давайте просто доживём до вечера, — сказала Иша, и её голос дрожал. — Пожалуйста. Посмотрим маяк. Поговорим. Что-нибудь придумаем.

Никто не возразил. Несколько секунд они стояли молча, словно пытаясь понять и принять услышанное. Потом Люк кивнул в сторону двери.

— Пойдёмте внутрь. Смотритель обещал показать лампу.

Внутри маяка было прохладно, каменные стены уходили вверх к винтовой лестнице. Старик-смотритель с седыми усами и в потёртой жилетке что-то бормотал, показывая на лампу под куполом. Наверху в застекленном помещении было жарко.

Люк переводил — рассказывал о кораблях, которые разбивались о скалы в штормовые ночи, о том, как сотни лет назад здесь зажигали факелы, чтобы предупредить моряков об опасности.

Иша слушала, но думала о другом, и Алексей видел это по её лицу.

— Я выйду, — сказала она. — Подышу.

— Я с тобой, — вызвался Тарасов.

Они вышли, а Алексей остался — старик что-то показывал на витрине и явно ждал чаевых.

У входа Иша остановилась и смотрела на море, на горизонт, где волны сливались с небом.

Тарасов стоял рядом. И вдруг побледнел — резко, как от удара. Он смотрел куда-то в сторону тропы, туда, где между кустами что-то шевельнулось.

— Иша, — сказал он тихо. — Не двигайся.

Она обернулась.

Охотник стоял в двадцати шагах от них — прямо, неподвижно, как статуя, как смерть, которая не торопится. Он рассматривал её холодно и равнодушно, а потом двинулся вперёд.

Из маяка вышел Люк. Их глаза встретились — его и Иши — всего на одно мгновение, и Люк бросился наперерез Охотнику.

Охотник, увидев Люка, остановился, просто застыл. Его голова чуть склонилась набок, и жёлтые глаза впились в Люка, словно он узнал его, словно именно его ждал.

Потом он двинулся вперёд — уже не к Ише, а к Люку.

Они столкнулись.

В момент соприкосновения Тарасов увидел невозможное: что-то светящееся и густое потекло от Охотника к Люку — похожее на струи жидкого, горячего, расплавленного металла. Оно впитывалось в него, вливалось, исчезало внутри. А Люк стоял, запрокинув голову назад, раскинув руки, и из открытого рта прямо в небо бил луч света. Это продолжалось несколько мгновений.

А потом была вспышка белого света — ослепительная, на мгновение выжегшая всё вокруг.

Иша закрыла глаза. Когда открыла — Люка не было.

А Охотник стоял на том же месте, неподвижно. Его контуры дрогнули и поплыли, и он начал растворяться — сначала края, потом лицо, потом всё остальное, как дым костра на ветру. Через несколько ударов сердца от него не осталось ничего, словно его никогда и не было.

Тарасов прижался спиной к стене, не в силах отвести взгляд от пустого места.

— Сорок человек, — прохрипел он. — Сорок человек меньше чем за минуту. А этот...

Иша смотрела туда, где только что стоял Люк, и что-то складывалось в её голове — осколки, которые наконец нашли своё место.

— Он искал не меня, — прошептала она. — Я никогда не была целью.

Алексей выбежал из маяка.

— Что случилось?!

Иша стояла посреди площадки одна, Тарасов — у стены, белый как мел, а Люка нигде не было.

— Где он? — Алексей схватил её за плечи. — Где Люк?!

— Он исчез, — выдавила она. — Он защитил меня и исчез.

Алексей рванулся обратно в маяк. Пусто — только лестница, пыль и старик-смотритель, забившийся в угол с испуганным лицом.

— Люк?!

Эхо отозвалось под куполом и затихло. Ничего больше.

Он выбежал обратно. Иша стояла на том же месте и смотрела в ту точку, где только что был его друг.

— Иша, что происходит? Объясни!

Она повернулась к нему, и он увидел слёзы в её глазах.

— Охотник нашёл того, кого искал. Он искал не меня — его целью была не я. Люк... Люк — тот, кого я должна была найти. И теперь... — её голос сорвался. — Теперь его забрали туда, в мой мир.

— Это бред. Это не может...

Он не договорил.

Звук мотора — резкий, нарастающий. Из-за пригорка вылетел чёрный фургон, затормозил в облаке пыли, и двери распахнулись. Четверо в чёрном, в масках.

Всё произошло за секунды.

Алексей успел только обернуться, и удар обрушился ему на затылок. Мир вспыхнул белым, потом провалился в черноту, и он упал лицом в камни, не чувствуя боли. Запах пыли и нагретого камня был последним, что он успел почувствовать.

Рядом глухо ударилось тело Тарасова.

Иша закричала и рванулась в сторону, но двое уже были рядом. Один схватил её за руки, второй воткнул иглу ей в шею. Она дёрнулась, попыталась вырваться и обмякла.

— Только девчонка. Этих не трогаем — лишний шум, — бросил один из них.

— Грузим, — коротко ответил другой.

Её подхватили и понесли к фургону.

Смотритель маяка прижался к стене внутри, не дыша. Сквозь щель в двери он видел тёмные силуэты, видел, как несут девушку, и слышал обрывки разговора:

— Образец подтверждён. Грузите.

— ...лаборатория ждёт...

— Шеф сказал — живой и невредимой...

Хлопнули двери, взревел мотор. Фургон рванул с места, поднимая пыль, и исчез за пригорком.

Тишина. Только море шумело внизу, кричали чайки и ветер трепал траву на склоне.

⁂

Алексей пришёл в себя от боли. Затылок пульсировал, перед глазами всё плыло, во рту стоял привкус крови, а в ушах еще звенело. Камни под щекой были горячими от солнца, и песчинки впивались в кожу.

Он поднялся на четвереньки, и мир качнулся вокруг него. Тошнота подступила к горлу.

— Тарасов...

Рядом застонали. Тарасов лежал на боку и держался за голову.

Он поднялся, держась за стену.

— Я найду их, — сказал он хрипло. — У меня есть контакты. Люди, которые...

Алексей развернулся и схватил его за грудки, впечатав спиной в стену маяка.

— Это ты! — прорычал он. — Ты их навёл! Следователь, который случайно нас нашёл? Случайно прилетел сюда? А теперь её забрали, а тебя оставили со мной — чтобы я сдался, да? Она заложница, а ты — надзиратель?

Тарасов не сопротивлялся. Смотрел ему в глаза спокойно, несмотря на разбитый затылок и кровь, стекающую по шее.

— Если бы я был с ними, зачем им бить меня по голове? — сказал он тихо. — Подумай.

— Для вида! Чтобы я поверил!

— Тогда зачем мне рассказывать тебе про тварь? Зачем предупреждать? Я мог просто сдать вас ещё вчера, когда нашёл твоего друга.

Алексей сжал кулаки сильнее, и ткань рубашки затрещала под его пальцами.

— Мы можем драться, — сказал Тарасов. — Можешь меня избить, если тебе станет легче. Или мы можем вместе начать искать Ишу. — Он кивнул в сторону смотрителя, который всё ещё трясся у стены. — Послушай, что он говорит. «Хель» или «Хен» — это зацепка. Лаборатория, образец — это не полиция, это что-то другое. Кто-то ещё охотится за ней, и это не я.

Алексей держал его ещё несколько секунд, тяжело дыша. Потом разжал пальцы и отступил на шаг.

— Если я узнаю, что ты врёшь...

— Не узнаешь, — сказал Тарасов. — Потому что я не вру.

Он оттолкнулся от стены и поморщился, коснувшись затылка. На пальцах осталась кровь.

— У меня есть контакты. Люди, которые могут пробить название по базам. Если это компания или лаборатория — мы её найдём.

Алексей не ответил. Он смотрел туда, куда уехал фургон — на пустую дорогу, на пыль, оседающую в воздухе.

«Смотри в сердце, — прозвучал в памяти её голос. — Там я».

— Я найду тебя, — прошептал он. — Слышишь? Я тебя найду.

Ветер унёс его слова к морю.

⁂

В это время, где-то в другом мире, два солнца висели над горизонтом. Одно — красное и низкое — окрашивало всё в тёплые тона, второе — голубое, ярче и выше — заливало мир холодным светом. Вместе они создавали странное лилово-фиолетовое освещение.

С неба падал пепел — медленно, как снежинки, оседая на растрескавшуюся землю, на разбросанные повсюду кости, на сотни маленьких вулканических жерл.

Мёртвая равнина простиралась до самого горизонта. Ни движения, ни звука — только тихий шелест падающего пепла.

Посреди этой пустоши лежал мужчина. Пепел медленно оседал на его лицо, на руки, на синие джинсы, на чёрную футболку, и серый слой становился всё толще.

Пальцы дрогнули.

Человек открыл глаза — и не узнал небо.

Глава 36: К новым горизонтам

Глава 36: К новым горизонтам

Мы стояли в малом зале — я, Мердан, Закий и Меирана. За окнами садились салори и тинау, и косые лучи окрашивали пыльный воздух в лиловые тона, ложились фиолетовыми пятнами на каменные плиты пола.

Закий понял, что сейчас будет решаться его судьба, и смотрел на меня выжидающе. После всего, что случилось, он понимал, чего заслуживает, и он был спокоен. Да, он служил убийцам, трусам и лжецам, да, выкрал Меирану, но он уже успел сделать правильные вещи. И теперь сможет принять свою судьбу с поднятой головой — он ждал решения. И по тому, как он держался, я видел: он готов принять любой приговор.

— Ты думаешь, я тебя накажу, — сказал я.

Это был не вопрос. Закий чуть склонил голову, признавая.

— Ты украл Меирану. Служил Таламору. Использовал веру как инструмент, — я перечислял спокойно, без обвинения в голосе. — Мердан считает, что тебя нужно казнить.

Мердан рядом со мной качнулся вперед, рука легла на рукоять меча.

— Но я вижу другое, — продолжил я. — Я вижу человека, который не верил. Который никогда не верил.

Закий вздрогнул, будто я ударил его.

— Если бы ты верил по-настоящему, ты бы сдался вместе с остальными посвященными, как брат Гелиан, как брат Вилем. Они верили. Они приняли падение своего бога, плакали, молились, сломались. А ты сбежал. С заложницей. К новому богу.

Я подошёл ближе, и Закий не отступил, хотя я видел, как напряглись мышцы на его шее.

— Вера была для тебя инструментом. Способом добиться власти, возвышения, признания. Таламор исчез — и ты просто сменил хозяина, как меняют... — я запнулся, подбирая слово, которое он поймёт, — как меняют господина, которому служишь за плату.

Понимание мелькнуло в глазах Мердана. Закий сжал губы в тонкую линию, но молчал. Не отрицал.

— Ты повёз Меирану к Талдарину, чтобы купить себе место при нём. Новый бог — новый шанс занять второе место рядом с троном.

Я остановился прямо перед ним, так близко, что чувствовал запах его пота — кислый, тревожный.

— Я не осуждаю тебя за это.

Закий поднял глаза, и в них было искреннее изумление.

— Ты знал, чего хочешь, и шёл к цели. Это не слабость. Это сила, просто направленная не туда.

Мердан за моей спиной резко выдохнул.

— Люк! Ты же сказал сам — он не верил! Использовал веру, использовал Меирану! Он не заслуживает...

— Ты тоже служил ложному богу, — сказал я, не оборачиваясь.

Мердан замолчал. Я услышал, как он сглотнул.

— Разница между вами в том, что ты верил искренне, а он нет. Но результат один — вы оба служили тому, кто этого не заслуживал. Ты получил второй шанс. Почему он не может?

— Ты хотел стать Архиведом — самым влиятельным человеком при боге. Но место было занято, и тебе некуда было расти. Поэтому ты искал другого бога, другой трон, другой шанс.

Закий слушал, не отрывая от меня глаз, и дыхание его стало частым, поверхностным.

— Теперь богов нет. Ни Таламора, ни Талдарина. Никого.

Я выдержал паузу, давая словам осесть.

— Ты хотел второе место при боге. Я даю тебе первое место без бога.

Закий перестал дышать. Я видел, как расширились его зрачки, как дрогнули губы.

— Ты будешь править двумя землями. Сам. Без хозяина над головой. Построишь то общество, в которое сам сможешь поверить — порядок, справедливость, закон для всех. И слава будет твоя. Не купленная. Не отражённая от чужого величия. Настоящая, заработанная. Созданная твоими руками.

В глазах Закия что-то вспыхнуло — не искра, а настоящий огонь, голодный и жаркий.

— Я... — голос его сорвался, и он откашлялся, пытаясь справиться с собой. — Я не знаю, как это делать.

— Научишься, — сказал я просто. — Мердан поможет. Он знает, что значит служить по-настоящему.

Я положил руку ему на плечо, и он вздрогнул от прикосновения, будто не ожидал, что я способен на этот простой человеческий жест.

— Ты получишь больше, чем мечтал. Но запомни — это не подарок. Это испытание.

Я посмотрел ему в глаза, и взгляд мой стал жёстким.

— Если предашь — второго шанса не будет. Ни от меня, ни от кого.

Закий кивнул — резко, всем телом, как человек, который принимает клятву.

— Не предам. Клянусь.

Молчание тянулось долго. Я слышал, как Мердан дышит — тяжело, с присвистом, борясь с собой. Потом он медленно разжал пальцы на рукояти меча.

— Хорошо, — выдавил он хрипло. — Но я буду следить за ним. Каждый день. Каждый час.

— Именно поэтому ты станешь его правой рукой, — сказал я. — И напоминанием о том, что бывает с теми, кто предаёт.

Я снова повернулся к Закию.

Он помолчал, и я видел, как в нём рождается вопрос, как он борется с собой, не решаясь его задать. Потом всё-таки спросил, тихо, почти шёпотом:

— А как я узнаю, что справился? Что сделал всё правильно?

Я отступил на шаг.

— Когда даже дети в самых далёких селениях будут называть тебя Закий Справедливый — тогда узнаешь.

Он смотрел на меня, и в его глазах горел тот самый огонь — жажда доказать, жажда стать, жажда заслужить имя, которое я ему дал. Медленно, торжественно, он опустился на одно колено и склонил голову.

— Клянусь служить справедливости. Построю то, во что смогу поверить сам. И заслужу это имя.

Я снова положил руку ему на плечо.

— Вставай. Правители не стоят на коленях.

Закий поднялся, и в его осанке было что-то новое — не надменность выскочки, не угодливость слуги. Достоинство человека, который наконец понял, зачем живёт.

Я повернулся к Меиране.

Она стояла у стены всё это время, молча, неподвижно. Лицо её было спокойным, но я видел, как побелели костяшки её сжатых кулаков.

— Меирана, — сказал я тихо. — Он причинил тебе зло. Это твоё право — решать.

Она посмотрела на меня, потом на Закия. Молчание тянулось так долго, что я слышал потрескивание факелов на стенах и далёкие голоса, доносящиеся из-за закрытой двери.

— Он украл меня, — сказала она наконец, и голос её был ровным, тщательно контролируемым. — Связал. Увёз. Я не знала, что со мной сделают. Я боялась.

Закий опустил голову.

— Но он не убил меня, — продолжила она. — Не продал. Не сделал того, что мог бы сделать. Он защитил и помог, когда ты был уже у города.

Снова пауза. Я видел, как она борется с собой, как ищет слова для того, что чувствует.

— Я не прощаю, — сказала она твёрдо. — Но если он станет тем, кем ты говоришь... если докажет — тогда посмотрим.

Она развернулась и вышла из комнаты. Шаги её гулко отдавались от каменных стен.

Я посмотрел на Закия.

— Слышал?

Он кивнул, и в глазах его была решимость — не пустая, не показная, а настоящая, рождённая из понимания того, что он получил шанс, которого не заслуживал.

— Услышал, — сказал он тихо. — И не забуду.

Я снял с шеи медальон — тот самый, что нашёл в покоях Талдарина. Тяжёлый, подержал его несколько мгновений, напитывая силой. А затем надел его на Закия.

— Теперь это твоё. Носи и помни, для чего он.

Закий коснулся медальона, словно не веря.

— А я помогу не забыть, — Мердан положил ему руку на плечо.

⁂

Меирана ждала меня у входа в храм. Салори и тинау уже почти закатились, окрашивая небо в густой фиолетовый цвет. Два солнца — я почти привык к ним за это время.

Она стояла спиной ко мне, глядя на закат. Плечи её были напряжены, а руки по-прежнему сжаты в кулаки. Она услышала мои шаги и заговорила, не оборачиваясь.

— Ты уходишь, — она старалась говорить спокойно, но на последнем слове голос дрогнул.

— Да.

Она кивнула. Я видел, как дрогнули её плечи.

— Я знала. С самого начала знала, что ты не останешься.

Пауза. Она всё ещё не поворачивалась.

— Прощай, Люк.

И пошла прочь. Быстро, не оглядываясь.

— Меирана.

Она не остановилась. Шла дальше, и я видел, как она вытирает лицо рукой — украдкой, надеясь, что я не замечу.

— Ты не хочешь идти со мной?

Она застыла. Замерла посреди шага, будто налетела на невидимую стену. Несколько секунд стояла неподвижно, не поворачиваясь.

— Почему ты не хочешь идти со мной? — спросил я.

Она медленно обернулась. Глаза мокрые, слёзы текут по щекам, и она уже не пытается их скрыть. Губы дрожат.

— Ты... — голос сорвался. Она сглотнула, попробовала снова. — Ты меня берёшь с собой?

— Да.

Она стояла, не двигаясь. Смотрела на меня, будто не верила, будто ждала, что я сейчас скажу «шучу» или исчезну. Слёзы текли, но она уже не замечала их.

Потом что-то в её лице дрогнуло — и она побежала ко мне.

Врезалась в меня, обхватила руками, уткнулась лицом в грудь. Плечи её тряслись. Она плакала — уже не тихо, и не сдержанно, а так, как плачут люди, которые слишком долго держались и наконец дали волю чувствам.

Я обнял её. Держал крепко, пока рыдания не стихли, пока дыхание не выровнялось.

— Куда угодно, — прошептала она наконец, не отрывая лица от моей груди. — Я пойду с тобой куда угодно.

Я гладил её по волосам. Просто держал её и не хотел отпускать. И думал о том, что покажу ей в своём мире. То, что для землян стало привычной обыденностью, для неё будет невероятным чудом. И океан — обязательно океан, бескрайний, синий, с солёным ветром и криками чаек.

— Там, куда мы идём, — сказал я тихо, — много чудес. Ты увидишь то, о чём даже не мечтала.

Она подняла голову, посмотрела на меня мокрыми глазами.

— Мне всё равно, — сказала она. — Мне нужен только ты.

Я улыбнулся.

— Ты получишь и то, и другое.

⁂

Мы вышли за стены города, когда салори уже скрылось, а тинау коснулось горизонта. Мердан провожал нас лично, а Закий стоял на стене у ворот и смотрел нам вслед. Я поднял руку в прощальном жесте. Они ответили тем же.

Меирана шла рядом, держа меня за руку. Походная сумка — небольшая, собранная наспех — висела у неё на боку.

Я присел на камень, вытащил кроссовки из сумки и сменил сандалии, к которым уже успел привыкнуть. Нащупал рукой телефон и не стал его пока доставать. Интересно, сколько там осталось заряда.

Мердан с интересом наблюдал за переобуванием, молча рассматривая диковинную обувь на моих ногах.

— Как мы попадём в твой мир? — спросила Меирана.

— Я открою путь, — ответил я. — Печать дала мне эту возможность.

— И ты знаешь как?

Я помедлил. Честно говоря, не знал. Но чувствовал — знание было где-то внутри, готовое проявиться, когда понадобится.

Поднялся. Пожал руку Мердану. Достал телефон и включил. Закрыл глаза и потянулся к силе.

Она отозвалась — тепло, знакомо. Я вспоминал свой мир, мир Земли, с одним золотым солнцем и голубым небом, и когда образ стал отчётливым, потянулся к нему, вливая силу и делая его реальным.

Открыл глаза.

Воздух перед нами дрогнул. Потом разошёлся, как вода от брошенного камня. Появилась щель — узкая, но расширяющаяся, полная белого света.

Портал открылся.

Телефон завибрировал. Раз, другой, третий — сообщения сыпались одно за другим. Я успел прочитать первое: «Люк, где ты? Мне нужна твоя помощь!» Отправитель — Алексей. Экран мигнул и погас. Батарея села окончательно.

Мердан смотрел на телефон с широко открытыми глазами. Меирана была спокойна — она его уже видела.

— Похоже, нас очень ждут, — сказал я. — Ещё бы знать, кто это.

Меирана сжала мою руку крепче.

— Я готова, — сказала она.

Я посмотрел на неё. Потом — в последний раз — на мир Контеры. На фиолетовое небо, на заходящее тинау и на город позади.

— Идём, — сказал я.

И мы шагнули в свет.

Эпилог: Совет Владык

Эпилог: Совет Владык

Портал раскрылся в центре храма — белая трещина в пространстве, из которой пахнуло озоном и страхом.

Моргат поднялся с трона. Он ждал — почувствовал приближение ещё до того, как воздух начал вибрировать. Старший жрец у алтаря попятился, но не посмел бежать без приказа.

Из портала вышел Талдарин. От него ещё веяло силой — видимо, напитался перед уходом, — но глаза выдавали страх, а движения были торопливыми, рваными, словно он всё ещё убегал от кого-то.

Моргат не сразу узнал его. Владыка Зелёного Града всегда держался с холодным достоинством, двигался неспешно, говорил размеренно. Сейчас перед ним стоял кто-то другой — с бегающим взглядом и лицом, искажённым страхом.

— Талдарин, — Моргат не скрывал удивления. — Что случилось?

Портал схлопнулся за спиной гостя. Талдарин огляделся — быстро, нервно — и только потом заговорил:

— Зелёный Град пал.

Моргат замер.

— Как?

— Один человек. — Талдарин сглотнул. — Один.

— Армия? Осадные машины?

— Ты не слышишь? — голос Талдарина сорвался. — Один. Человек. Он уничтожил моих гримов — четверых, в боевой форме — за несколько ударов сердца. Одним взглядом развеял последнего. Одним взглядом, Моргат!

Жрец у алтаря побледнел. Моргат жестом отослал его прочь — тот выскользнул за дверь, не оглядываясь.

— Рассказывай, — сказал Моргат. — Всё.

Талдарин рассказал.

О воине, который пришёл к стенам Зелёного Града. О том, как он сражался с гримами на равных — один против четырёх. О запрещённой молитве, которую подхватили его люди, пока он бился с гримами. О том, как лечил раненых в бою.

— Но это ещё не всё, — Талдарин понизил голос. — Я наблюдал за боем с башни. Видел, как он тянет силу из эфира. Но не так, как мы. Он будто подключался к нему напрямую, и сила текла бесконечным потоком. Я никогда такого не видел. Никто из нас так не умеет.

Моргат нахмурился.

— Это невозможно. Даже мы ограничены в том, сколько можем...

— Я знаю, что видел, — перебил Талдарин. — И ещё его глаза. Когда они читали молитву, его глаза стали синими. Глубокими. Я видел такие глаза только однажды.

Моргат молчал.

— Ты понимаешь, о ком я говорю, — это был не вопрос.

Моргат не ответил. Встал, прошёлся вдоль трона, остановился у окна. Долго смотрел в темноту.

— Нет, — сказал он наконец. — Забытый уснул. А Длань... он был при нём неотлучно. Если хозяин спит — слуга спит тоже.

— Таламор тоже так думал, — тихо сказал Талдарин. — Помнишь, что с ним стало?

Моргат не обернулся. Пальцы его впились в подоконник.

— Нужен третий, — сказал он наконец.

Свечи замигали, тени заплясали быстрее. В центре храма появилось мерцающее свечение.

Из свечения вышел третий велморай — высокий, в белых одеждах с серебряными узорами, глаза цвета грозовых туч.

— Вентар, — Моргат склонил голову в приветствии.

— Моргат. Талдарин. — Владыка Ветров оглядел их обоих, задержал взгляд на Талдарине. — Ты выглядишь... потрёпанным.

— Зелёный Град пал, — коротко сказал Талдарин.

Вентар не изменился в лице, но воздух вокруг него дрогнул.

— Рассказывайте.

Они рассказали — вместе, дополняя друг друга.

Когда закончили, Вентар долго молчал. Потом сказал:

— Я выяснил кое-что ещё. Была другая печать. Её оставили смертным — витраж в старом храме. Её сорвали первой. Печать Таламора была второй. Твоя, Талдарин — третьей.

Лица двух других велмораев побелели. Моргат сжал подлокотники трона так, что дерево заскрипело.

— Три печати... — его голос стал тише обычного. — Процесс начался.

— При срыве каждой печати к Забытому возвращается часть силы, — сказал Вентар. — Значит, Он уже частично пробудился.

— Но кто срывает печати? — спросил Моргат. — Кто из смертных мог обладать такой силой?

— Никто из смертных, — ответил Вентар. — Значит, это кто-то из наших.

Пауза. Велмораи переглянулись.

— Один из велмораев, — прошептал Талдарин. — Но зачем?

— Выслужиться, — жёстко сказал Моргат. — Выслужиться перед Забытым. Разбудить Его, стать Его правой рукой, когда Он вернётся.

— Безумие, — Вентар покачал головой. — Если Он вспомнит себя полностью — мы все станем тем, чем были до восхождения. Слугами. Тенями. Никем.

— Если повезёт, — добавил Талдарин. — Скорее — просто перестанем существовать.

— Но как этот велморай открывает порталы в другие миры? — спросил Моргат. — Мы можем перемещаться только внутри нашего. Откуда столько силы?

— Может, он её где-то хранит, — сказал Вентар.

Талдарин повернулся к нему.

— Что ты имеешь в виду?

— Накопители силы. Я слышал о таких. Артефакты из древних времён. Говорят, их давали для особых заданий — когда требовалось больше, чем мы способны удержать сами.

Моргат кивнул медленно.

— Значит, кто-то из наших нашёл древний накопитель. Кто-то, кого мы не учли.

— Это должен быть велморай, — сказал Талдарин. Голос его стал тише. — Потому что если это не велморай... если это Длань...

Повисла тишина. Даже свечи, казалось, перестали потрескивать.

— Тогда нам не прятаться и не бежать надо, — медленно сказал Моргат. — Тогда нам надо ползти к нему на коленях и молить о быстрой смерти.

Вентар заговорил — спокойно, веско, как старший:

— Длань не действовал сам. Никогда. Он был инструментом, не волей. Если Забытый спит — Длань спит тоже.

Его слова прозвучали уверенно. Слишком уверенно — будто он убеждал не только их, но и себя.

Талдарин кивнул, ухватившись за эту мысль.

— Да. Это велморай. Должен быть велморай.

— Должен, — эхом отозвался Моргат.

— Нужно найти этого велморая, — сказал Вентар. — И того воина. Через них выйдем на след.

Моргат кивнул.

— У меня есть псы. Тени, которые могут проникнуть куда угодно. Но в другой мир...

— Втроём сможем, — сказал Вентар. — Открывай дверь для ищеек.

Три велморая встали в круг. Подняли руки, и воздух между ними начал вибрировать. Лица напряглись от усилия — открыть портал в другой мир требовало силы, которой у них едва хватало даже втроём.

Между ними появилась светящаяся трещина — тонкая, нестабильная, мерцающая.

— Сейчас, — прошептал Моргат.

Тени от его ног начали отделяться. Сгустки тьмы поползли по полу к трещине и просочились сквозь неё. Одна за другой, десятки теней исчезли в светящейся щели.

Трещина дрогнула и погасла. Велмораи разжали руки.

— Они найдут их, — сказал Моргат и опустился на трон тяжелее, чем хотел бы показать.

— И тогда? — спросил Вентар.

— Тогда встретимся снова. И решим, как остановить предателя — и Забытого.

Вентар склонил голову и растворился в порыве ветра.

Талдарин помедлил.

— Мне некуда возвращаться, — сказал он. — Могу я остаться?

Моргат кивнул.

— Восточное крыло. Там тебя никто не потревожит.

Талдарин молча вышел. Шаги его затихли в коридоре.

Моргат остался один в пустом храме. Свечи догорали, тени становились длиннее.

Велморай. Конечно, велморай.

Но перед глазами стояло древнее воспоминание — синие глаза, глубокие, как два бездонных озера. Он видел их лишь однажды, давным-давно, когда его самого создавали. Глаза того, кто держал инструмент. Или глаза того, кто направлял руку. Он так и не понял тогда — и боялся понять сейчас.

А в далёком мире, среди спящих городов и шумящих океанов, тени-псы уже рыскали в темноте.

Охота началась.

Продолжение уже пишется — «След бога: Когда ты вспомнишь» Серия из двух книг.

Авторский сайт: books.dimix.net

Там — ранний доступ к новым главам, новости о продолжении и возможность поддержать автора.

Напишите, что понравилось. Что зацепило больше — Контера или мир Земли с Ишей и Алексом? Буду благодарен за отзывы.