След бога: Когда ты вспомнишь

Глава 1: Другой мир.

Глава 1: Другой мир.

Портал схлопнулся за спиной со звуком погасшего бенгальского огня.

Мы с Меираной сделали по инерции еще несколько шагов и остановились. Воздух был другим — влажным, тяжелым, насыщенным запахами, которых в Контере не существовало. Скошенная трава, цветы, что-то едкое и маслянистое, чему я не сразу подобрал название. Бензин. Солнечный свет и яркая зелень ударили в глаза — одно солнце, но какое яркое. Я знал, что это мой город, знал названия улиц за деревьями. Но не помнил, как по ним ходил. Не помнил ни одного лица.

Я ждал. Стоял неподвижно и ждал, что сейчас хлынет: имена, воспоминания, хоть что-нибудь. Ничего.

Меирана стояла рядом, сильно жмурясь и прикрывая глаза рукой.

— Так ярко... Такое все зеленое. Люк, ты рассказывал, но я не думала, что будет так...

Я поддержал ее под локоть.

— Да, тут одно солнце. Яркое. И все растения зеленые, кроме цветов — те бывают разные.

Повезло: в момент прибытия рядом никого не было.

Мы немного постояли, подождали, пока глаза привыкнут. На нас уже начали обращать внимание прохожие, осматривая с ног до головы.

Парень с мопсом на поводке бросил вслед, проходя мимо:

— Классный косплей, чуваки! Как в Ведьмаке, только кроссовки у тебя не в тему.

Меирана посмотрела на меня вопросительно, потом показала на собаку и потянулась к поясу, где обычно висел нож. Я перехватил ее руку.

— Это домашнее животное, не опасно. Видишь, на привязи ведут.

Она опустила руку.

— Что он сказал?

— Ему понравилась наша одежда.

А сам подумал: надо купить нормальную.

Я достал телефон и попробовал включить. На черном экране появилось белое яблоко. Меирана, немного привыкнув к обстановке, присела на корточки и рассматривала аккуратно подстриженную траву, поглаживая ее ладонью. В Контере трава была синей, а здесь — зеленая, яркая.

Телефон на удивление включился, заряд один процент, и тут посыпались сообщения. Десятки.

Я начал листать. Большинство — от человека по имени Рэйчел Коулман. Короткие, деловые.

— Отчет по аренде за квартал. Все в порядке, детали в приложении. — Налоговые документы подписаны. Копии в облаке. — Напоминание: день рождения вашей мамы через неделю. Отправить цветы как обычно? — Вы пропустили рейс на Женеву. Перебронировать? — Люк, вы в порядке? Не отвечаете третью неделю. Это не похоже на вас.

Помощница, которая управляла моей жизнью. Недвижимость, налоги, перелеты. День рождения матери — и ни вины, ни тепла при чтении. Пустота. Как будто читаешь чужую переписку.

Я листал дальше. Потом взгляд зацепился за другое имя — Алексей. Сообщения шли плотно, одно за другим. Не деловые. Отчаянные.

— Люк, куда ты пропал? — Иша похищена. Помоги! — Нужна твоя помощь! Где ты?

Экран мигнул и погас. Телефон на этот раз сел окончательно.

Меирана уже стояла рядом и тоже смотрела на погасший экран.

— Он умер?

— Нет. Заснул. Нужна энергия, чтобы его разбудить. Идем, нужно найти место, где его покормить.

Мы пошли по дорожке к выходу из парка. Мертвый телефон в сумке не давал покоя — там были ответы, и все они погасли вместе с экраном.

Боковым зрением я заметил движение на пустой поляне, где мы стояли минуту назад. Обернулся — никого. Только парень с мопсом стоял на дорожке позади. Неподвижно. Он не уходил, не смотрел в телефон, не оглядывался по сторонам — просто стоял и смотрел нам вслед. Мопс рядом с ним — в той же позе, что и минуту назад. Не переступал лапами, не нюхал землю, не крутил головой на звуки. Стоял, как предмет, поставленный на асфальт.

Что-то в этом было неправильное. Но я отвернулся и пошел дальше.

Когда мы вышли из-под высоких деревьев, Меирана замедлила шаг у клумб с яркими цветами, провожая их взглядом. Она пока не замечала надвигающейся стены стекла и бетона. Шум города нарастал с каждым шагом.

Она повернулась ко мне.

— Что так шумит?

И замерла.

Глаза ее медленно расширялись, а рот приоткрылся. Она вцепилась в мою руку.

Перед нами были огромные экраны в пять, в десять человеческих ростов. Они кричали цветами со всех сторон. На одном женщина с неестественно белыми зубами подносила к губам красную бутылку, на другом ползли желтые буквы. Сотни людей шли мимо друг друга, и почти каждый смотрел в маленькую светящуюся пластину в руках. Никто не поднимал глаз. Желтые машины ползли сплошным потоком, рычали, гудели. Сирена взвыла где-то за домами.

Меирана молча разглядывала все вокруг, поворачивая голову то влево, то вправо. Потом ее взгляд остановился на прохожих.

— Люк... У них у всех такие же коробочки. Как у тебя. Зачем? Без них здесь нельзя?

— Наверное можно. Но люди не хотят. Там внутри — связь с другими людьми, новости, развлечения. Почти вся жизнь.

Она несколько мгновений наблюдала за толпой, потом покачала головой.

— В Контере за такую вещь убили бы. А здесь это у всех.

— Это ваш храм? Место силы? — Она обвела рукой площадь.

Я посмотрел на рекламу нижнего белья размером с дом, на туристов, которые фотографировались на фоне этого безумия.

— Нет. Это реклама. Способ рассказать людям о вещах, которые можно купить.

— Все это, — она снова обвела рукой площадь, — чтобы рассказать о вещах?

Кто-то толкнул ее плечом и прошел мимо, даже не обернувшись. Меирана вздрогнула и прижалась ко мне ближе.

— Идем. Нужно найти место потише. И зарядить телефон.

Я взял ее за руку и повел сквозь толпу.

Кофейню я заметил в переулке, в стороне от светового безумия площади. Маленькая, с деревянными столиками и мягким светом. Пахло жареным кофе, шоколадом и корицей. Тихо, только в углу бормотал телевизор.

Меирана села спиной к стене — инстинкт охотницы, от которого она, наверное, не избавится никогда. Взгляд скользнул по залу, отметил выходы, задержался на окне.

Я подошел к стойке. Бариста с фиолетовыми волосами и кольцом в брови окинула взглядом мою тунику.

— Тематическая вечеринка, — сказал я, не дожидаясь вопроса. — Затянулась.

— Круто. Что будете?

— Два американо, два шоколадных маффина. И зарядка есть? Телефон сел.

Она достала из-под стойки белый провод и воткнула в розетку у кассы.

— Сюда клади. Только не уходи, пока не расплатишься.

Я подключил телефон и вернулся к Меиране.

Она разглядывала белую керамическую емкость на столе.

— Что это?

— Сахарница. Внутри сахар, сладкий порошок. Добавляют в напитки.

— Просто так? Не для лечения?

— Просто для вкуса.

Она сняла крышку, лизнула палец, макнула в белые крупинки и поднесла к губам. Глаза расширились.

— У вас столько сладкого, что просто ставят на стол? И никто не ворует?

— Никто.

Она покачала головой, будто услышала о чуде.

Я смотрел на нее, и что-то сжалось в груди, но это было не умиление, а что-то глубже. Она сидела в обычной кофейне, пробовала обычный сахар, и каждая мелочь была для нее открытием. Каждая вещь, мимо которой я прошел бы не глядя, вызывала в ней восторг.

Принесли кофе и маффины. Меирана понюхала чашку, сделала глоток и сморщила нос.

— Горько.

— Добавь сахар.

Она насыпала ложку, попробовала, насыпала еще. Маффин осторожно откусила и зажмурилась.

— Это что?

— Шоколад.

— Шо-ко-лад, — повторила она медленно. — Твой мир безумен, Люк.

— Знаю.

Телефон на стойке мигнул. Экран ожил.

Я сорвался с места. Схватил телефон, посмотрел в камеру — щелчок распознавания. Первым делом открыл переписку с Алексеем и начал читать с начала.

— Ты где? — Перезвони. Важно. — Мне нужна твоя помощь. — Люк, пожалуйста. Ответь.

И последнее, две недели назад:

— Если ты это читаешь, позвони. Я больше не знаю, что делать.

Я набрал номер. Гудки, долгие и равнодушные. Никто не взял. Еще раз. Абонент временно недоступен.

Две недели. Что могло случиться за две недели?

Открыл банковское приложение — сработало распознавание лица, авторизация прошла. Цифра на экране была такой длинной, что я пересчитал знаки дважды. За этими суммами стояла чья-то жизнь — обязательства, договоры, решения, о которых я не имел ни малейшего представления. Деньги, которые кто-то зарабатывал и которыми распоряжался. И этим кто-то был я, и ничего, блин, не помнил. В профиле нашелся адрес — квартира на Парк-авеню, в этом же городе. Позвонил в поддержку банка, персональный менеджер пообещал выслать курьера с новыми картами в течение дня.

Меирана заметила выражение моего лица и подошла, заглядывая через плечо в телефон.

— Что?

— Меня искали, — ответил я. — Кто-то, кто оказался в беде. И, оказывается, я богат.

— Это хорошо?

— Пока не знаю, но, наверное, удобно.

Я полез в сумку, и руки сами нашли то, что искали — на дне, под бурдюком с водой и свертком с сушеным мясом, лежала связка ключей. Номер на брелоке совпал с адресом. Пальцы знали, куда лезть, голова — нет.

— У меня есть дом здесь. Но сначала — одежда. Мы слишком выделяемся.

Она кивнула и усмехнулась.

Ее внимание переключилось на телевизор в углу. На экране мелькала карта мира с красными точками, кадры с кометой на фоне звезд, горящий лес, наводнение. Потом появился человек в черной одежде с белым воротником. Меирана дернулась.

— Посвященный?

— Похожи. Но здесь у них нет власти. Люди слушают, только если хотят.

Человек на экране говорил медленно и весомо. Я перевел:

— Говорит, что скоро конец света. И что ангел апокалипсиса уже здесь, среди людей.

— Ангел?

— Существа из местных легенд. Что-то вроде велмораев, только наоборот — не злые. Считается, что они служат богу и защищают людей.

— Служат богу и защищают людей, — повторила она медленно.

Меирана замолчала. Она смотрела на меня, не на экран. Долго и странно, будто видела что-то, чего я сам не замечал. Потом отвела взгляд.

Я допил остывший кофе и прикоснулся телефоном к терминалу на стойке. Мягкий писк, оплата прошла.

Когда мы выходили из кофейни, Меирана вдруг остановилась в дверях и обернулась.

— Что? — спросил я.

— Не знаю. — Она нахмурилась, глядя на улицу. — Чувство. Как на охоте, когда за тобой наблюдает зверь из высокой травы. Только здесь нет травы.

Я посмотрел туда. Прохожие, витрины, желтые такси. Ничего необычного. Но Меирана была охотницей Контеры и своим инстинктам доверяла больше, чем глазам.

— Идем быстрее.

Магазин нашелся в квартале от кофейни. Огромный, сверкающий витринами в два человеческих роста. Продавщица у стойки, блондинка в черном платье с идеальным макияжем, скользнула взглядом по нашей одежде и отвернулась.

— Добрый день. Нам нужна помощь.

— Боюсь, вам лучше поискать что-то в другом месте, — голос ее был сладкий, но глаза холодные. — У нас несколько иной ценовой сегмент.

Я достал телефон и повернул экран с балансом к ней. Жест вышел автоматический — пальцы сами нашли нужное приложение, сами развернули экран. Тело знало, как разговаривать с такими людьми. Голова не помнила, а руки помнили. Она побледнела. Через минуту нас уже обслуживали.

— Что происходит? — прошептала Меирана по-контерийски. — Почему они так прыгают вокруг нас?

— Я показал им, что могу заплатить. Здесь это важно.

— Странный мир.

Меирану увели на примерку. Я попросил подобрать ей удобную одежду и обувь, а себе взял синие джинсы, черную футболку и кроссовки.

Занавеска отдернулась. Меирана вышла в темно-синем платье ниже колен и посмотрела в зеркало. Замерла. Повернулась одним боком, другим. Провела ладонью по ткани на бедре. На секунду на ее лице мелькнуло что-то мягкое, девчоночье — она себе нравилась.

Потом дернула подол и нахмурилась.

— Красивое. Но бегать нельзя. И драться нельзя.

— Выбери то, в чем удобно, — улыбнулся я.

В итоге она остановилась на джинсах, белой футболке и белых кроссовках. В салоне рядом ей сделали стрижку и легкий макияж. Через час мы вышли из магазина с тремя пакетами.

Блондинка-продавщица стояла у стойки. Когда мы проходили мимо, она шагнула вперед.

— Простите за прием, — сказала она тихо. — Мне не следовало так себя вести.

Я улыбнулся и кивнул.

На улице Меирана притихла. Я заметил не сразу — она шла чуть позади и поворачивала голову к каждой витрине. Не разглядывала товары. Ловила свое отражение в стекле. Смотрела быстро, украдкой, будто боялась, что я замечу. Новые джинсы, белая футболка, кроссовки, короткая стрижка — она себя не узнавала и не могла оторваться.

Еще в магазине я видел, как она смотрела на продавщиц — на их прямые спины, строгие платья, уложенные волосы, накрашенные губы. Не с завистью. С тем жадным вниманием, с каким в Контере она рассматривала фотографии женщин на экране моего телефона и трогала пальцем их лица, будто пыталась понять, настоящие ли они..

Она замедлила шаг у очередной витрины, посмотрела на свое отражение рядом с манекеном в вечернем платье и повернулась ко мне. Она не спросила. Но глаза спрашивали — я такая же?

— Красивая, — сказал я.

Она быстро отвернулась, но я успел заметить, как дрогнули уголки ее губ.

На улице, пока ждали такси, я бросил взгляд через дорогу и похолодел.

На другой стороне улицы, возле газетного киоска, стоял парень. Тот самый, из парка. С мопсом на поводке. Он держал телефон перед собой, как все вокруг, но пальцы на экране не двигались. Не листали, не набирали. Он не смотрел в телефон — он смотрел поверх него. И стоял так же, как в парке: ровно, без единого лишнего движения. Не переминался с ноги на ногу, не поправлял куртку, не оглядывался. Будто кто-то поставил фигуру на тротуар и забыл ее забрать.

Мопс рядом с ним — в той же позе, что час назад. Ровно в той же. Поводок провисал одинаковым изгибом. Ни одного собачьего жеста. Два манекена — человек и собака, — словно кто-то их надел на себя и не знал, как быть человеком и собакой.

Мопс поднял голову и уставился прямо на меня. Не на Меирану. На меня. Глаза у него были неподвижные и очень внимательные. Два темных камня в меховой морде.

Между лопатками прошел холодок.

Такси подъехало, и я помог Меиране устроиться внутри.

— Парк-авеню. Пожалуйста.

Такси довезло нас за двадцать минут. Меирана не отрывалась от окна, и я видел, как расширяются ее глаза с каждым кварталом. Но я уже не смотрел на город. Я смотрел в заднее стекло.

Дом на Парк-авеню оказался башней из стекла и стали, уходящей так высоко, что верхние этажи терялись в вечерней дымке. Швейцар в униформе распахнул дверь и кивнул мне как старому знакомому.

— Добрый вечер, мистер Андерсон. Давно вас не было.

Я кивнул в ответ. Улыбнулся. Как актер, который не помнит роли, но знает, что нужно улыбаться.

Лифт оказался прозрачной капсулой. Меирана вцепилась в поручень так, что побелели костяшки, глядя, как земля уходит вниз.

— Он летит?

— Поднимается. На тросах. Не бойся.

— Я не боюсь. Просто непривычно.

Двери открылись. Длинный коридор, мягкий свет, ковер, глушащий шаги.

Я нашел нужную дверь, достал ключ и вставил в замок.

Пальцы дрожали. Сейчас я войду в свой дом. В место, где жил. Спал. Может, любил кого-то. И ничего из этого не помню.

Дверь открылась.

Из квартиры пахнуло смесью парфюма и выпечки. Не пылью закрытого помещения — чем-то живым. За порогом открылся просторный холл с высокими потолками и мягким светом, а на низком столике у дивана стояла белая чашка. Над ней поднимался пар.

Кто-то был здесь. Прямо сейчас.

Я шагнул внутрь и замер.

Глава 2: Забытый дом

Глава 2: Забытый дом

Холл был огромным — два этажа в высоту, мраморный пол, широкая лестница наверх. Посредине висела тяжелая хрустальная люстра, разбрасывавшая блики по стенам. Холл перетекал в гостиную без стен и дверей и заканчивался окнами от пола до потолка. За стеклом висела серая дымка. Города видно не было. Мы стояли на пороге и не двигались.

Меирана сделала шаг вперед. Запрокинула голову, глядя на люстру. Потом на лестницу. Потом на окна.

— Это твой дом? — прошептала она. — Здесь живет один человек?

— Видимо, да.

Она осторожно дотронулась до стены, провела пальцами по гладкой поверхности, потом коснулась спинки кресла, обитого светлой кожей. Трогала все, внимательно изучая.

Я тоже осматривался. Все на своих местах, удобно, продуманно. Я бы в таком жил, но ничего не узнавал. Чужой дом, в котором почему-то было комфортно.

На стенах висели фотографии. На одной — я, моложе, в белом халате, рядом с группой людей на фоне палаток с красными крестами. На другой — на каких-то развалинах высоко в горах. На третьей — с аквалангом. Врач-хирург, путешественник, доброволец в горячих точках. Человек, который не сидел на месте.

Меирана подошла к окнам и коснулась стекла ладонью.

— Там ничего не видно.

— Облака. Мы очень высоко. Возможно, скоро они...

Я не договорил.

— Боже мой! Люк!

Голос раздался откуда-то из глубины квартиры. Быстрые шаги по лестнице, каблуки застучали по мрамору.

Меирана отпрянула от окна и развернулась. Рука метнулась к поясу — по привычке. Тело приняло боевую стойку раньше, чем голова успела подумать. Я тоже повернулся.

По лестнице сбегала девушка. Невысокая, русые волосы собраны в хвост, строгая белая блузка, юбка-карандаш. На ее лице было облегчение и злость одновременно. Глаза ее были красные и уставшие.

Она остановилась на последней ступеньке. Смотрела на меня так, будто хотела одновременно обнять и ударить.

— Три недели, — сказала она. — Три недели без единого слова. Телефон выключен. Рейсы пропущены. Я обзвонила все клиники, все миссии, чуть в полицию не обратилась.

Жена? Девушка? Невеста? Сердце колотилось.

Потом она увидела Меирану. Взгляд скользнул по ней — быстрый, цепкий, женский. Задержался на ее лице, на новой одежде, на том, как близко она стояла ко мне. Губы сжались в тонкую линию.

Меирана не понимала слов, но считала все остальное мгновенно. Напряглась. Сузила глаза. Шагнула ко мне ближе — не пряталась за спину, нет. Встала рядом. Плечом к плечу.

— Кто это? — по-контерийски, тихо, ровно произнесла она.

— Не знаю.

— Ты не знаешь, кто эта женщина? Это твой дом, Люк.

Девушка на лестнице слышала чужой язык и не понимала ни слова. Ее взгляд метался между нами.

— Вы могли хотя бы предупредить, — сказала она, и в голосе звякнул металл. — Если это очередная экспедиция, я бы подготовила все. Встретила бы вас. Организовала бы. Это моя работа.

«Подготовила бы». «Встретила бы». «Это моя работа». Не жена и не девушка. Что-то внутри отпустило — хотя я все еще не понимал, кто это. Но облегчение тут же сменилось растерянностью: я не знал эту женщину. Вообще. Она знала мой дом, мои привычки, мои рейсы — а для меня она была незнакомкой.

Меирана наблюдала. Молчала. Считывала.

— Она не жена, — сказала она по-контерийски. — Но она к тебе неравнодушна. Это я тоже вижу.

Я промолчал. И тут до меня дошло — Рэйчел Коулман. Тот человек, который писал сообщения про пропущенный рейс и про день рождения мамы. Моя помощница.

Девушка ждала ответа. Стояла на последней ступеньке, подбородок чуть приподнят — держалась, хотя я видел, как подрагивает нижняя губа.

— Мне нужно сказать тебе кое-что, — начал я. — И тебе будет трудно в это поверить.

Она чуть приподняла бровь.

— Я не помню тебя. Вообще. Не помню эту квартиру, не помню свою жизнь. Не знаю, кто я, чем занимаюсь и кто ты мне.

Тишина. Она не двигалась. Только глаза расширились, и в них мелькнул страх.

— Это из-за экспедиции? Вы ударились головой? Вам нужен врач...

— Нет. Мне нужно, чтобы ты рассказала мне, кто я.

Она медленно сошла с последней ступеньки. Опустилась на край дивана. Руки легли на колени. Я видел, как она берет себя в руки — профессионально, привычно. Человек, который умеет собираться.

— Меня зовут Рэйчел. Рэйчел Коулман. Я ваша личная помощница. Работаю на вас два года.

— Рэйчел, — повторил я. Имя ничего не вызвало.

Я повернулся к Меиране.

— Она работает на меня. Управляет делами. Ее зовут Рэйчел.

Меирана кивнула. Плечи опустились — совсем чуть-чуть.

— Не жена, — сказала она. — Хорошо.

Рэйчел смотрела, как мы переговариваемся на непонятном языке.

— Кто она? На каком языке вы говорите?

— Это Меирана. Она из очень далекого места. Не говорит по-английски.

— Из экспедиции?

— Можно и так сказать.

Рэйчел посмотрела на Меирану, их взгляды встретились. Две женщины, которые не понимали друг друга ни на одном языке, но понимали главное.

— Рэйчел, мне нужно знать. Я женат? У меня есть дети?

Она моргнула.

— Нет. Не женаты. Детей нет. — Пауза. — Вы всегда говорили, что вам некогда.

— Расскажи мне все. Кто я, чем занимаюсь, откуда деньги. Все, что знаешь.

Рэйчел заговорила, а я слушал чужую жизнь и ходил по квартире, разглядывая ее, как музей незнакомого человека. Семья богатая, капитал старого происхождения. На каминной полке стояла фотография мужчины с моими глазами — отец. Рамка чуть запылилась, и я провел по ней пальцем. Умер рано, сказала Рэйчел. Мать на побережье — созваниваемся раз в год, если повезет. На стене рядом с фотографией в горах висел диплом, а под ним — три благодарственных письма от гуманитарных организаций. Вместо карьеры — миссии по всему миру. Фотографии на стенах были оттуда.

— А последний месяц? — спросил я, остановившись у окна.

— Вы были в Европе. Должны были встретиться с другом — Алексеем. Я меняла билеты, чтобы вы летели на побережье вместе. А потом — тишина. Целый месяц.

Значит, Алексей — мой друг. Мы встретились в Европе. И с ним была Иша. А потом что-то произошло...

— Рэйчел, я ничего не говорил про Ишу? Может, ты слышала это имя?

Она покачала головой.

Меирана все это время сидела неподвижно. По ее лицу было видно — она ловила интонации, жесты, выражения глаз. Читала нас обоих как следы на земле.

— Нам нужен преподаватель английского, — сказал я. — Меирана совсем не говорит. И есть проблема — ее родной язык настолько редкий, что преподавателя со вторым таким же мы не найдем.

— Есть преподаватели, которые работают без языка-посредника. Когда нужен?

— Чем раньше, тем лучше.

Рэйчел кивнула и записала что-то в телефон. Я заметил, как подрагивают ее пальцы.

— Рэйчел, что тебя беспокоит?

Она замялась. Опустила глаза, потом подняла и посмотрела прямо на меня.

— Люк, скажи... Я все еще на тебя работаю?

— Конечно. Откуда эти мысли?

Она вдохнула глубоко, всей грудью, будто не дышала все это время.

— Тогда я организую вам ужин и займусь поисками преподавателя.

Улыбнулась — впервые за весь вечер, быстро и немного криво — и прошла в боковой коридор за гостиной.

— Найдем тебе учителя, — я повернулся к Меиране. — Будешь учить язык.

Меирана расправила плечи и кивнула.

— Я буду стараться. Очень-очень.

Мы поднялись на второй уровень. Кабинет, заваленный бумагами, спальня с огромной кроватью, пустые гостевые комнаты. Я набрал Алексея — абонент недоступен.

Потом встал под душ. Горячие струи стекали по телу, и мысли унесло туда, куда я не хотел — в Контеру. Тронный зал. Вспышка. Чужая воля в моем теле, чужие слова моим голосом. Я посмотрел на свои руки, мысленно потянулся к силе — и она отозвалась, послушно потекла приятным, чуть щекочущим потоком. Нет, это был не сон. И Страж — не сон. И клятва «никогда больше» — тоже не сон. Я стоял под водой и не знал, что пугает сильнее: то, что сила может не прийти, когда понадобится, или то, что она придет — и снова заберет у меня тело.

В дверь постучали. Меирана проскользнула внутрь, попробовала воду рукой и через минуту стояла рядом под горячими струями. Прижалась, положила голову мне на грудь, и мысли о Страже, о печатях, о чужой воле — все это отступило, растворилось в паре и тепле.

— Ты обещал мне чудеса и не обманул, — проговорила она шепотом.

С влажными волосами, в длинных махровых халатах мы спустились в гостиную, где уже был накрыт стол. Рэйчел постаралась — паста, салат, хлеб, вино.

После ужина Рэйчел убрала все, кроме чайника и трех чашек. Меирана держала свою обеими руками, грела ладони и нюхала пар — привычка из мира, где горячее питье было редкостью.

Я снова набрал Алексея. Длинные гудки уходили в пустоту, и с каждым из них внутри нарастало глухое, тяжелое чувство — не страх, скорее вина. Человек звал на помощь, а я был в другом мире и не слышал. Абонент недоступен.

Рэйчел наблюдала за мной поверх чашки.

— Кому ты звонишь?

— Алексею. Моему другу. Он писал мне, пока я был... недоступен. У него проблемы. Серьезные.

— Алексей Златов? — Рэйчел поставила чашку. — Русский хирург, с которым вы работали в Сирии. Вы дружите давно, Люк.

Я кивнул. Каждый кусочек информации был как монета, найденная на дороге — сама по себе мало что значила, но где-то впереди из них мог сложиться путь.

— Его телефон выключен уже две недели, — сказал я.

Рэйчел нахмурилась и потянулась к своему телефону, но я покачал головой.

— Не сейчас. Я разберусь.

Повисла пауза. Меирана поставила чашку и посмотрела на меня — она не понимала слов, но чувствовала, что разговор зашел в тупик.

Рэйчел вдруг выпрямилась, будто вспомнила что-то.

— Люк, я хочу кое-что предложить. — Она заговорила тем особенным тоном, каким говорят люди, долго обдумывавшие идею и наконец решившиеся ее озвучить. — Ты жертвуешь деньги на детский дом. «Солнечный берег», час езды от города. Пятнадцать тысяч в месяц. Уже больше трех лет.

Я молчал. Пятнадцать тысяч в месяц на детский дом, о котором я не имел ни малейшего понятия.

— Я давно хотела свозить тебя туда, — продолжила Рэйчел. — Показать, куда уходят деньги. Ты ни разу не был — просто подписал распоряжение. А сейчас, когда ты пытаешься собрать по кусочкам свою жизнь, может, это поможет? Увидеть своими глазами, какой ты человек. — Она помолчала. — И, если честно, я давно хотела проверить лично. Директор последние два месяца не присылал фотоотчетов. Говорит — ремонт. Но мне это не нравится.

Последнюю фразу она произнесла легко, как мелкую бытовую деталь. Но ее челюсть чуть сжалась — она нервничала сильнее, чем показывала.

Я повернулся к Меиране и перевел.

— Рэйчел говорит, что я помогал деньгами детям без родителей. Предлагает поехать и посмотреть.

Меирана выслушала, потом спросила:

— Дети без родителей — как Лира?

Лира. Девочка, которую я вытащил из рук бандитов в Контере. Ее отец погиб, защищая ее.

— Да. Как Лира.

Меирана кивнула — коротко, серьезно. Потом чуть наклонила голову, будто прислушивалась к чему-то внутри себя.

— Это место... оно безопасно?

— Не знаю. Это детский дом, не крепость.

— Поезжай, — сказала Меирана. — Но будь внимателен.

Что-то тянуло меня согласиться, и дело было не только в логике. Смутное беспокойство поселилось где-то под ребрами и не имело причины. Не страх и не предчувствие, а ощущение, что мне нужно туда попасть. Как будто что-то ждало меня в том месте, и это что-то было важнее, чем я мог сейчас понять.

— Хорошо, — сказал я Рэйчел. — Завтра утром.

Она кивнула, и ее плечи чуть опустились — облегчение.

— Я найду машину и спланирую маршрут, — сказала она и потянулась к телефону.

Меирана тронула меня за руку.

— А я?

— Ты останешься здесь. Завтра придет преподаватель — начнешь учить язык.

Она сжала губы. Я видел, как в ней столкнулись два чувства разом: понимание, что это правильно, и нежелание отпускать меня с Рэйчел. Она не стала говорить ни о том, ни о другом. Вместо этого встала, подошла ко мне вплотную, положила обе ладони мне на лицо и заглянула в глаза.

— Ты возвращаешься до захода солнца, — сказала она тихо и твердо. — Это не просьба, Люк.

— Вернусь.

Она опустила руки, выпрямилась и повернулась к Рэйчел. Их взгляды встретились. Меирана не знала ни слова по-английски, но то, что она сказала взглядом, перевода не требовало: верни его целым.

Рэйчел чуть склонила голову — приняла.

Я смотрел на них обеих и думал, что это, пожалуй, самый странный вечер в моей новой жизни. Две женщины из разных миров договорились о чем-то важном без единого общего слова.

— Иди спать, — сказала Меирана, снова повернувшись ко мне. — Завтра длинный день.

Она развернулась и пошла к лестнице. На третьей ступеньке остановилась и бросила через плечо:

— И скажи ей, чтобы не опаздывала утром.

Я перевел. Рэйчел усмехнулась — первый раз за вечер по-настоящему, не вежливо и не криво, а как человек, которому просто стало смешно.

— Мне она нравится, — сказала Рэйчел тихо.

Утро пришло серое, влажное. За окнами висела дымка, и город внизу казался нарисованным акварелью по мокрой бумаге.

Рэйчел приехала ровно в восемь, а следом — преподаватель, молодой парень с добродушным лицом и рюкзаком, набитым карточками и детскими книжками.

Меирана сидела на диване и разглядывала его с выражением охотницы, оценивающей незнакомого зверя — не опасен ли, не глуп ли, стоит ли тратить время. Я представил их друг другу жестами и парой фраз на контерийском. Она выслушала, кивнула и повернулась к парню с видом человека, готового к тяжелой работе.

У двери Меирана поймала мою руку и сжала — коротко, крепко.

— До заката, — напомнила она.

По дороге я поймал себя на мысли о парне с мопсом из парка. Тот самый мопс с неподвижными, не собачьими глазами. Мы уехали из города — но ощущение чужого взгляда на затылке осталось. Я посмотрел в зеркало заднего вида. Пустое шоссе, ни одной машины. И от этой пустоты почему-то не стало легче.

Рэйчел рассказывала то, что знала: «Солнечный берег», частный приют, директор Маркус Уинтерс. Пятнадцать тысяч в месяц, три года. Два месяца назад Уинтерс перестал присылать фотоотчеты. Рэйчел молчала дольше обычного между фразами, и это молчание говорило больше слов.

Через час машина свернула на проселочную дорогу, и деревья расступились. Впереди показался невысокий забор из кованого железа, за ним — двухэтажное здание из красного кирпича с белыми наличниками, большой двор и старый парк. На воротах висела табличка: «Солнечный берег. Детский дом-интернат».

Рэйчел припарковала машину. Мы вышли.

И тогда я ее почувствовал.

Это была еле уловимая вибрация. Которую я чувствовал всем телом. Тяжелая медленная пульсация идущая откуда-то из под земли, как второе сердцебиение. Она шла откуда-то из парка, из-за деревьев, и тянула к себе.

Рэйчел направилась к воротам, а я свернул к парку. Она обернулась, но я махнул рукой — иди, догоню.

Я прошел мимо детской площадки с облупившимися качелями. Гравийная дорожка вела вглубь парка, под тень старых лип.

Стела стояла у крайнего дерева — невысокий серый гранит с полустертой надписью и датой 1847. На первый взгляд обычный мемориальный камень, но кто-то когда-то сделал его из чего-то более древнего. С боков и сзади проступали странные символы — глубоко врезанные в камень завитки и линии, которые не имели ничего общего с английскими буквами на лицевой стороне. Их приняли за орнамент, за украшение, и оставили как есть.

Пульсация усилилась, когда я подошел ближе. Положил ладонь на гранит и закрыл глаза.

Сила внутри отозвалась, потекла по руке, коснулась поверхности — и ладони обожгло, словно я схватился за раскаленную сковороду. Я не отдернул руку. Стиснул зубы и вдавил обе ладони в камень. Сила уходила в гранит, как вода в сухой песок, — бесконечно, безответно. На секунду мелькнуло что-то — ощущение огромного пространства, белого и пустого, как зал из сна. А потом — стена. Непроницаемая толща, как лед над зимним озером. Печать была там, я чувствовал ее дыхание. Но она спала и не хотела просыпаться. Чего-то не хватало, и я не знал чего.

Я убрал руки. Ладони горели, и на граните остались два влажных отпечатка, которые высохли за секунду, будто камень впитал их.

⁂

Рэйчел подошла к воротам и дернула цепь. Замок был новый, блестящий — не вязался со старым кованым железом. Она огляделась и заметила боковую калитку, прикрытую, но не запертую. Толкнула и вошла.

Двор был пуст. Ни детей, ни воспитателей, ни голосов. Только ветер гнал по асфальту обертку от батончика. Качели стояли неподвижно, и на одной из них лопнуло сиденье — давно, судя по ржавчине на цепях.

Рэйчел поднялась по ступеням и вошла в здание. В коридоре пахло хлоркой и чем-то кислым, застоявшимся. Стены, которые на фотографиях в отчетах были свежевыкрашенными, оказались серыми, с пятнами сырости у пола. Линолеум вздулся в нескольких местах, и на одном из вздутий кто-то наклеил скотч — грубо, наспех.

Пятнадцать тысяч в месяц. Три года. Больше полумиллиона долларов. И стены в пятнах.

Она прошла дальше. Из-за одной двери доносился приглушенный голос — кто-то читал вслух, монотонно, без выражения. Рэйчел заглянула: десяток детей сидели за столами, худые, в одинаковых серых футболках. Воспитательница, грузная женщина с усталым лицом, читала им что-то из потрепанной книги, не поднимая глаз.

Рэйчел сжала челюсти и пошла дальше, к кабинету директора. Табличка на двери: «М. Уинтерс. Директор». Дверь была приоткрыта.

Она уже потянулась к ручке, когда услышала голоса. Два мужских голоса — один знакомый по телефонным разговорам, мягкий, обходительный. Другой — незнакомый, низкий, деловой.

— Группа крови совпадает, возраст подходит, — говорил незнакомый голос. — Клиент ждать не будет. Вы же понимаете.

— Понимаю, понимаю, — это был Уинтерс. В его тоне не было ни тени сомнения — усталость человека, обсуждающего рутинную сделку. — Документы готовы. Справка о переводе в приемную семью в другом штате. Все как обычно.

— Где она сейчас?

— В коридоре, у окна. Она всегда там стоит в это время, смотрит на птиц у кормушки. Лили Картер, семь лет. Тихая, послушная, проблем не будет.

— Сколько? — спросил незнакомый голос.

Рэйчел услышала шелест купюр и отступила от двери. Пальцы онемели, в голове звенела пустота — как после удара. Но тело уже двигалось. Два года работы на Люка научили ее главному: быстро думать и принимать решения. Пока они считают деньги — у нее есть минуты. Может быть, только минуты.

Она развернулась и пошла по коридору, не ускоряя шаг. За спиной продолжался приглушенный разговор, неторопливый счет. Каждая секунда этого счета была ее фора.

Девочка стояла в конце коридора, у широкого окна. Маленькая, русые волосы до плеч, в серой казенной футболке, великоватой ей на два размера. Она стояла на цыпочках и смотрела через стекло на деревянную кормушку, привинченную к подоконнику снаружи. Там суетились две синицы.

— Лили? — Рэйчел присела рядом, чтобы быть на уровне ее глаз. Голос звучал ровно — она сама не понимала, откуда берется это спокойствие. — Меня зовут Рэйчел. Я помогаю человеку, который присылает деньги вашему дому. Знаешь, тому, благодаря кому у вас есть еда и одежда.

Лили повернулась. Серые глаза, внимательные, серьезные. Она посмотрела на Рэйчел так, как смотрят дети, выросшие среди взрослых, — оценивающе, без детской доверчивости.

— Который ни разу не приезжал? — спросила она.

— Да. Именно он. Он сегодня приехал впервые. Стоит в парке и очень хочет с тобой познакомиться. — Рэйчел улыбнулась, и улыбка далась ей тяжелее, чем что-либо в жизни. — Он привез подарки для всех детей. Но сначала хочет поговорить с тобой, потому что ему сказали, что ты самая умная.

Лили чуть наклонила голову.

— Правда?

— Правда. Пойдем? Только тихонько, чтобы другие не обиделись, что ты первая.

Девочка посмотрела на кормушку, потом на Рэйчел. Что-то решала.

— А птиц покормить потом можно?

— Обязательно.

Лили слезла с подоконника и взяла Рэйчел за руку. Ладошка была сухая и легкая, как лепесток.

Рэйчел выпрямилась и повела ее к боковому выходу. Мимо стенда с детскими рисунками, мимо двери спортзала, мимо туалетов. Она шла ровно, не ускоряя шаг, и держала Лили за руку так, будто они просто вышли на прогулку. Сердце колотилось в горле, но снаружи — ни одного лишнего движения. Чем страшнее, тем спокойнее нужно выглядеть.

Боковая дверь вела во двор. Рэйчел толкнула ее плечом и вывела Лили наружу.

— А куда мы идем? — спросила девочка, щурясь от солнца.

— В парк. Там ждет тот человек.

Они прошли через двор и вышли через калитку. Гравийная дорожка уходила к липам, и Рэйчел уже видела впереди силуэт Люка у стелы, когда за спиной хлопнула дверь.

— Эй! Стойте!

Мужской голос, резкий. Рэйчел не обернулась. Ускорила шаг.

— Стойте, я сказал!

Топот ног по асфальту. Не один человек — двое, может трое.

Рэйчел наклонилась к Лили.

— Помнишь, я говорила — тихонько? Теперь нужно быстро. Побежали.

Лили не спросила почему. Она просто побежала — мелкими шагами, цепляясь за руку Рэйчел, и казенные тапочки шлепали по гравию.

Рэйчел бежала и думала одно: до Люка — пятьдесят метров. Тридцать, двадцать. Гравий хрустел под каблуками, в легких жгло.

— Стреляю! — крикнул голос сзади.

Рэйчел подхватила Лили на руки и побежала быстрее, не разбирая дороги, сквозь кусты, по траве. Девочка вцепилась ей в шею и молчала — не плакала, не кричала, просто молчала, и от этого молчания Рэйчел стало страшнее, чем от крика за спиной.

⁂

Я услышал крик и обернулся. Рэйчел бежала ко мне через парк с ребенком на руках. Лицо белое, волосы растрепаны, глаза — я никогда не видел таких глаз у делового, собранного человека. За ней, метрах в тридцати, бежали трое мужчин. У одного в руке был пистолет.

Все стало очень простым и очень быстрым.

Рэйчел добежала до меня и остановилась, прижимая девочку к груди. Она задыхалась, не могла говорить, только мотала головой в сторону преследователей.

Трое мужчин выбежали из-за кустов и остановились, увидев меня. Тот, что с пистолетом, поднял оружие.

— Отдайте ребенка. И никто не пострадает.

Я смотрел на него, и внутри поднималось то самое чувство — темное, горячее, от которого светлели руки и сжималась грудь. Я мог ударить. Силы хватило бы. Но пули летят быстро. Слишком быстро. Рэйчел стояла рядом с девочкой на руках. Одна пуля — и все.

Призвать Стража? Тело свело от одной мысли. Я поклялся — никогда больше. Лучше смерть, чем снова быть пассажиром.

За моей спиной Лили дрожала мелкой дрожью, вжимаясь в Рэйчел, и эта дрожь передавалась через ее тело в мое плечо.

Бежать некуда. Стража звать не хотел.

И тогда я не подумал — я рванул. Схватил Рэйчел за плечо, развернулся к стеле и шагнул. Не к стеле — сквозь нее. Сквозь воздух, сквозь пространство, сквозь все, что отделяло этот мир от другого. Сила хлынула из груди раскаленной волной, и мир словно дал трещину.

Белый свет растущей трещины поглотил нас троих.

Последнее, что я услышал из этого мира, — сухой щелчок выстрела, оборвавшийся на полузвуке.

А потом — тишина.

Глава 3: Шаэль-Тар

Глава 3: Шаэль-Тар

Белый свет схлынул и разлом закрылся, и я почувствовал под ногами землю. Воздух хлынул в легкие, густой от смолы и чего-то цветочного, и я вдохнул его так жадно, будто до этого не дышал вовсе. Рэйчел стояла рядом, прижимая к себе Лили, и я все еще сжимал ее плечо — пальцы не хотели разжиматься, будто тело еще не поверило, что выстрел остался по ту сторону.

Я разжал руку и огляделся. Тонкие светлые стволы поднимались вокруг нас, и кора на них отливала перламутром, когда я поворачивал голову. Синеватая листва шелестела над головой, хотя ветра я не чувствовал, и сквозь нее сочился ровный свет, заливавший поляну без единой тени. Я поискал глазами солнце и не нашел его.

— Люк, — Рэйчел прижимала Лили к себе, и голос у нее был хриплый, севший.

— Вы целы? — я быстро оглядел обеих. Ни крови, ни разрывов на одежде. Лили прижималась к Рэйчел, но не плакала. Пуля прошла мимо — или не успела догнать.

Рэйчел только что прошла через стену белого света, и я видел, как она пытается справиться с тем, что видят ее глаза — лес, которого не должно быть, деревья, которых не бывает. Но она справлялась. Огляделась и сказала:

— Мы не в Коннектикуте.

— Нет, — сказал я, потому что больше мне нечего было добавить.

— Птицы поют не так, — сказала Лили.

Она вывернулась из рук Рэйчел, и той пришлось поставить ее на траву. Лили не плакала и не жалась — стояла, слушала, чуть наклонив голову. Ребенок, которого пять минут назад вырвали из рук торговцев и протащили через светящуюся дыру в воздухе, разглядывал незнакомый лес так, будто ничего не случилось.

Я не знал, где мы. Я открыл портал спонтанно, думая только о безопасности — и вот мы здесь.

Додумать я не успел.

Они появились из-за деревьев так тихо, что я услышал их только когда ближайший оказался в пяти шагах. Семеро. Копья с каменными наконечниками, топоры, луки из темного дерева. Двигались слаженно и молча, и каждый знал свое место — так ходят люди, которые охотятся вместе не первый год.

Рэйчел шагнула назад и сдвинула Лили за себя одним коротким движением. Я встал перед ними обеими, но рук поднимать не стал. Сила внутри молчала, и это было не сонное молчание, а спокойная уверенность — так молчит зверь на своей территории, когда чужаки приходят без злого умысла. Эти люди были настороженны и вооружены, но опасности я не чувствовал.

Старший остановился передо мной и упер копье поперек тела. Орлиные перья покачивались в его темных волосах, а на лбу синели точки татуировки, сложенные в узор. Он оглядел меня с ног до головы, потом перевел взгляд на Рэйчел и Лили, задержался на ткани курток и подошвах кроссовок и заговорил. Язык был незнакомый — мягкие гласные перекатывались как вода по камням.

Я понял каждое слово. Они пришли откуда-то изнутри, сами, без усилия, будто этот язык жил во мне всегда и ждал, когда понадобится.

— Кто вы? Откуда пришли?

— Меня зовут Люк, — ответил я на его языке. — Со мной Рэйчел и Лили. Мы не несем вреда.

— Ты говоришь на их языке? — шепотом выдохнула Рэйчел за моей спиной.

— Да. Потом объясню.

При звуке моего имени по охотникам прошла волна. Они переглянулись, и руки на копьях напряглись. Молодой парень с зелеными перьями колибри в косах подался вперед, вгляделся мне в лицо и прошептал:

— Он назвался именем Китахи...

Старший повернулся к нему и шикнул так резко, что парень отшатнулся и опустил глаза. Тишина повисла густая, и я видел, как пальцы старшего побелели на древке копья.

— Пойдешь с нами, — сказал он наконец, и в голосе его звучало не приказание, а тяжелое сомнение человека, который не знает, радоваться ему или бояться. — Старейшина решит, что с тобой делать.

— Хорошо, — сказал я.

Он кивнул и двинулся по тропе. Двое охотников пошли впереди, остальные встали за нами, и я перевел Рэйчел коротко — ведут к старейшине. Она кивнула, и я заметил, как ее глаза быстро пересчитали охотников и скользнули по кустам за их спинами. Три года она управляла моими делами, о которых я ничего не помнил, и привычка держать все под контролем, видимо, работала в ней даже здесь, в мире, который существовать не должен.

Расстановка мне не нравилась — двое впереди задавали темп, пятеро сзади перекрывали отход, и это было похоже на конвой куда больше, чем на сопровождение. Но сила внутри по-прежнему молчала, и я доверился ей.

Лили взяла меня за руку, и ладонь у нее была теплая и спокойная, и она шла рядом со мной, разглядывая деревья и охотников с одинаковым невозмутимым любопытством, от которого мне становилось не по себе. Семилетний ребенок не должен быть таким спокойным после всего, что произошло за последний час.

На третьей минуте пути я заметил странное. Трава вдоль тропы, густая и синеватая, по колено, тянулась к моим ногам — не к Рэйчел, не к охотникам, а ко мне. Стебли чуть отклонялись, когда я проходил мимо, будто их сгибал легкий ветер, хотя воздух стоял неподвижно. Потом я обратил внимание на листья — низкие ветки деревьев, нависавшие над тропой, медленно поворачивались, когда я оказывался рядом, едва заметно, как подсолнухи поворачиваются к солнцу. Я протянул руку к ближайшему стволу и не успел коснуться — кора потеплела, и я чувствовал это тепло с расстояния в ладонь, живое и мягкое, будто дерево дышало мне навстречу.

Молодой охотник с перьями колибри шел ближе всех и видел все это. Он не сказал ни слова, но рука его на копье мелко задрожала.

Вдоль тропы росли кусты с бутонами размером с два кулака, и они светились изнутри бледно-голубым, будто в каждом горела крохотная лампа. Лили протянула руку потрогать, и молодой охотник едва заметно улыбнулся, но тут же спрятал улыбку, поймав взгляд старшего.

Деревня открылась разом — дома на высоких сваях, стены из глины и веток, крыши из огромных листьев, уложенных внахлест. Народ высыпал на площадь, стоило нам показаться на ее краю. Дети выбежали первыми и остановились, разглядывая нас во все глаза. Старик потянулся и потрогал рукав куртки Рэйчел, покачал головой и сказал что-то, от чего ближайшие соплеменники засмеялись. Человек пятьдесят — может, больше — обступали нас кольцом, негромко переговариваясь, и в их голосах звучало любопытство, а не враждебность.

Из большого дома на краю площади спустился мужчина. Крепкий, лет сорока, с черной бородой и темными глазами, в которых сидела застарелая усталость. На шее висело ожерелье из звериных клыков, а на голове — повязка с цветными перьями. Он двигался так, как двигаются люди, привыкшие к тому, что при их появлении замолкают.

Толпа расступилась. Шолла выслушал старшего охотника молча, скрестив руки на груди. Потом повернулся ко мне и несколько секунд рассматривал, прищурившись, будто прикидывал, стоит ли вообще тратить слова.

— Именем Китахи, — произнес он негромко. Усмехнулся, и усмешка эта была горькая и тяжелая. — Покажи силу, если ты бог. Здесь и сейчас.

Я перевел Рэйчел суть — двумя словами, чтобы не тянуть.

— Я не пришел показывать силу, — сказал я старосте. — Я пришел найти то, что потерял.

— Хватит. — Он не повысил голоса, но слово упало как камень. — Двадцать лет я держу этих людей. Двадцать лет я учу их полагаться на свои руки, а не на сказки. Кормить детей, а не жечь подношения. Строить стены, а не ждать чуда. А теперь ты пришел и назвался именем, которое я двадцать лет выбиваю из их голов.

Молодой охотник с перьями колибри шагнул вперед.

— Шолла, нужно позвать хранительницу. Таков закон предков — если кто-то называется именем Китахи...

— Закон предков. — Шолла произнес это так, будто каждое слово весило по тонне. — Хранительница. Полоумная старуха, которая тридцать лет кормит моих людей сказками о боге, который вернется и все исправит. Очень удобно — ждать, пока кто-то придет и спасет, вместо того чтобы спасать себя самим. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел не злость, а страх. Страх за тех, кто стоял у него за спиной и уже начинал перешептываться. — И я не позволю тебе обмануть мой народ.

Разговор уходил не туда. Я перестал переводить Рэйчел и чуть расслабил плечи, позволив лицу принять спокойное выражение — пусть она видит, что все в порядке, что это просто разговор, что вождь немного горячится, но ничего страшного.

От людей с каменными копьями я мог отбиться за секунды, и я знал это так же твердо, как и то, что убивать людей, которые защищают свой дом от чужака, я точно не собирался. Шолла боялся за свой народ. Я мог его за это уважать.

Шолла повернулся к охотникам.

— Женщину и ребенка — к матерям. Накормить.

Я повернулся к Рэйчел и перевел — спокойно, с улыбкой, которую старался сделать убедительной.

— Он просит, чтобы ты с Лили пошла к женщинам. Накормят, напоят. Все нормально, просто у них так принято — мужские разговоры отдельно.

Она побледнела и шагнула ко мне.

— Люк, я не оставлю...

— Рэйчел, — я положил ей руку на плечо и чуть сжал, глядя в глаза. — Здесь не обижают женщин и детей. Мне нужно поговорить с ним один на один — ему проще будет без чужаков за спиной. Иди с Лили. Я разберусь.

Она искала что-то в моем лице — наверное, тень сомнения или страха, и не нашла. Стиснула челюсть, кивнула и позволила женщинам увести себя. Лили обернулась на ходу и посмотрела на меня — серьезно, внимательно, совсем не по-детски.

Шолла молчал, пока они не скрылись за домами. Стоял, скрестив руки, и ждал. Потом повернулся к охотникам и заговорил — негромко, коротко, будто отдавал команду, которую уже принял давно.

— Столб. Хворост. Масло.

Молодой охотник с перьями колибри дернулся вперед.

— Шолла, ты не можешь...

— Могу. — Шолла даже не посмотрел на него. — И сделаю это сейчас, пока чужая женщина и ребенок не видят. У нас хватит милосердия избавить их от этого зрелища.

Охотники двигались быстро. Столб вкопали в считанные минуты, хворост обложили вокруг, и тяжелый маслянистый запах из глиняных кувшинов поплыл по площади. Люди собирались молча, вставая полукругом в отдалении. На лицах читалось не предвкушение, а тяжесть. Они не хотели этого. Но Шолла решил, и за двадцать лет они привыкли, что Шолла решает правильно.

Я подошел к столбу сам. Охотники переглянулись — они ожидали сопротивления, крика, мольбы — но я повернулся спиной к дереву и дал себя привязать. Веревки впились в запястья, грубые, пропитанные чем-то смолистым. Охотник слева плеснул маслом на хворост, и тяжелый запах пополз по площади.

Я смотрел на Шоллу и думал — не посмеет. Он испытывает меня. Хочет увидеть страх, хочет, чтобы я закричал и признался в обмане. Можно приговорить чужака, можно связать и бросить в яму, но сжечь живого человека на глазах у всей деревни — это другое.

Но даже если я ошибаюсь — я не боялся. Откуда-то шла тихая уверенность, что здесь со мной ничего плохого не случится. А если вдруг и случится — я смогу разорвать эти веревки так же легко, как разорвал наручники в детском доме, отбиваясь от бандитов. А ожоги залечу меньше чем за минуту. Я решил пополнить запас силы из эфира — давно этого не делал и чувствовал, что он почти исчерпан. Как всегда, я потянулся к эфиру, послал легкий импульс своей силой и почувствовал, как он отозвался. Я потянул, и эфир потек в меня медленным ровным потоком, пока Шолла произносил свой приговор.

— Ты назвался священным именем, — произнес он так, чтобы слышали все. — Ты не доказал свою правоту. Хранительница всю жизнь твердила нам про испытание огнем. Что ж, дадим ей это испытание. Посмотрим, что скажет огонь.

Факел ткнулся в хворост.

Масло занялось мгновенно — огонь рванул вверх с утробным гулом, и жар ударил в лицо, в грудь, в руки. Настоящий жар. Настоящее пламя. Хворост трещал и плевался искрами, и дым повалил такой густой, что на секунду я перестал видеть площадь.

Тело дернулось в веревках раньше, чем я успел подумать. Сила рванулась из груди, готовая вышибить все вокруг — столб, веревки, огонь, людей. Я сжал зубы и удержал ее. Едва. Пальцы впились в столб за спиной так, что дерево затрещало под ними.

Секунда. Две. Три.

Огонь лизал мне руки, поднимался по рубашке, обтекал лицо. Я ждал боли — острой, невыносимой, от которой кричат. Боли не было. Жар был — мягкий, обволакивающий, почти ласковый. Пламя обтекало кожу, как теплая вода обтекает камень, и пахло при этом не горелой плотью, а смолой и чем-то древесным, чистым.

Я не горел.

Я стоял в огне и не горел.

Сила, рвавшаяся наружу, медленно улеглась. Я разжал пальцы, чувствуя вмятины, которые оставил на столбе, и выдохнул. Вокруг меня ревело пламя, а внутри наступила странная, звенящая тишина. Я не понимал, почему огонь меня не трогает. Но я чувствовал — это место. Что-то в этом мире, в этой земле под ногами, в этом воздухе защищало меня. И я решил подождать. Посмотреть, что будет дальше.

И тогда сквозь рев пламени я услышал голос. Тихий, надтреснутый, идущий откуда-то с края площади. Женщина шептала что-то ритмичное, похожее на молитву, и слов я разобрать не мог, но от этого шепота что-то в груди заныло — будто тело помнило то, что забыла голова.

Сквозь огонь я увидел фигуру. Она шла прямо ко мне, шепча свою молитву, и каждый шаг давался ей с такой болью, что я чувствовал ее даже сквозь пламя. Старое, измученное годами тело, скрюченное и высохшее, которое она заставляла двигаться одной только волей, вцепившись в посох побелевшими пальцами. Люди расступались перед ней, и даже сквозь жар и дым я различал на их лицах суеверный страх.

— Уберите ее! — голос Шоллы прорвался сквозь треск огня.

Двое охотников шагнули к ней, но она прошла между ними, даже не повернув головы, и они замерли, не посмев коснуться. Она шла прямо ко мне уверенно, будто видела то, чего не видел больше никто.

Остановилась у самого края огня. Подняла голову. Мутные глаза нашли мои сквозь пламя, и в них мелькнула искра узнавания. Она переменилась в лице.

— Это он, — выдохнула она и повернулась к Шолле. Голос ее сорвался на крик: — Как ты посмел?!

И шагнула ко мне, в огонь.

Ее сухие пальцы вцепились в уже почти сгоревшие веревки на моих запястьях. Она рвала узлы с быстротой и точностью, которых в этих руках быть не могло, и шептала, шептала свою молитву, не останавливаясь ни на секунду. Огонь обтекал нас обоих, и я чувствовал, как пламя касается ее плаща, ее волос — и не трогает.

Веревки упали. Я взял ее за руку — невесомую, тонкую — и шагнул вперед.

Огонь расступился перед нами.

Мы вышли из пламени, и первое, что я увидел — лицо Шоллы. Белое. Рот приоткрыт, но звука не было. За его спиной кто-то вскрикнул, кто-то тяжело рухнул ниц, и этот звук покатился по площади волной — один за другим люди опускались на землю.

Старуха отпустила мою руку и упала передо мной на колени. Все тело ее тряслось.

— Прости, повелитель... — голос сорвался, хрипел, ломался. — Я не смогла сохранить веру. Мне не хватило сил... Прости меня и предай забвению...

Я положил руку ей на голову. Не думая. Рука легла сама — привычным движением, которого я не помнил, но которое тело знало лучше, чем мое имя. Я потянул силу из груди и направил в ладонь — мягко, осторожно, как направлял в Контере, когда лечил раненых. Хотел просто унять боль в этих разбитых суставах, в этой скрученной спине.

Сила хлынула. Не тонким ручейком, а потоком — горячим и живым. Она текла через мою руку, и я не мог ее остановить, да и не хотел, потому что чувствовал, как тело под моей ладонью пьет эту силу жадно, ненасытно, будто ждало ее десятилетиями.

Я откинул укрывавший ее голову капюшон. По седым спутанным волосам покатилась золотая волна, превращая их в живое тяжелое золото, морщины посыпались с лица песком, а согнутая спина распрямлялась. Пыльный бесцветный плащ наливался чернотой, густой и глубокой, как самая темная ночь, а подкладка вспыхнула фиолетовым — тем самым оттенком, которым наливалось небо Контеры в закатный час.

На ее груди что-то блеснуло. Амулет на цепи — четырехконечная звезда, в центре круг, а в круге ангел с раскрытыми крыльями. Металл потемнел от времени, но под потоком силы ожил и засиял, и на мгновение мне показалось, что крылья ангела дрогнули.

Сила иссякла сама, мягко, как река входит в озеро. Я убрал руку.

На коленях передо мной стояла молодая женщина. Зеленые глаза, яркие и мокрые от слез. Золотые волосы до плеч. Черный плащ с фиолетовым подбоем лежал на ее плечах так, будто был пошит на нее вчера. Она смотрела на меня снизу вверх, и я не узнавал ее, но что-то внутри меня — глубже памяти, глубже имени — знало, кто она.

— Встань, — сказал я. — Ты ни в чем не виновата.

Площадь молчала. Все стояли на коленях — охотники, старики, женщины, дети, замершие на лестницах домов. Я не видел, когда они опустились. Угли тлели за моей спиной, и легкий дым поднимался в перламутровое небо.

Шолла стоял один. Лицо у него дрожало, и двадцать лет уверенности уходили из него с каждым выдохом. Ноги подломились, и он упал на колени тяжело, всем весом, и из горла его вырвался звук — глухой и рваный, будто внутри что-то лопнуло.

— Прости... — выдавил он.

— Поднимись, — сказал я. — Ты защищал свой народ. В этом нет вины.

С края площади донесся топот. Рэйчел бежала к нам, а за ней, не выпуская ее руки — Лили. Рэйчел остановилась в нескольких шагах, и я видел, как ее взгляд метнулся от молодой женщины в черном плаще к обугленному столбу, от коленопреклоненной толпы к Шолле, который поднимался с земли с мокрым лицом. Она открыла рот, закрыла, потом медленно опустилась на ступеньку ближайшего дома и уперлась ладонями в колени, будто ноги отказали. За все время, что я ее знал, Рэйчел Коулман не терялась ни разу, и сейчас она не терялась тоже — она просто пережидала, пока мир вокруг снова станет чем-то, что можно уложить в голове.

Лили стояла рядом с ней и смотрела на меня. Она не села, не прижалась к Рэйчел — стояла прямо, и на лице ее было тихое спокойное узнавание. Потом она перевела взгляд на молодую женщину в черном плаще, и губы ее шевельнулись, будто она хотела что-то сказать, но передумала и просто улыбнулась — едва заметно, одними уголками рта.

Молодая женщина в черном плаще поднялась с колен и встала рядом со мной. Слезы высохли. Зеленые глаза смотрели на меня — спокойно, выжидающе. Минуту назад она была умирающей старухой. Сейчас она ждала, что я скажу, и в ее взгляде читалась уверенность человека, который знает обо мне больше, чем я сам.

Я повернулся к ней.

— Кто ты?

Глава 4: Кир’Элина

Глава 4: Кир’Элина

Площадь пахла горелым маслом и мокрой золой. Ветер гнал по земле легкие хлопья пепла, и они оседали на коленях людей, которые все еще не решались подняться.

Женщина стояла передо мной. Золотые волосы падали на плечи, зеленые глаза смотрели на меня не мигая, а черный плащ с фиолетовым подбоем чуть шевелился на ветру. На груди висел амулет — четырехконечная звезда, в ней круг, а в круге ангел с расправленными крыльями. Губы чуть подрагивали, и она пыталась что-то сказать, но не могла — слова застревали где-то на полпути.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Она вздрогнула. Отшатнулась, будто от удара. Губы приоткрылись, по ним прошла мелкая дрожь, прежде чем она смогла заговорить.

— Зиора, — тихо ответила она. И добавила, почти шепотом: — Хранительница Шаэль-тара.

— Зиора, — повторил я. Но ее имя ничего во мне не шевельнуло. Не было даже тени узнавания.

Она кивнула — быстро, судорожно, будто боялась, что если замешкается, то не сможет больше держаться. В глазах мелькнула надежда — и погасла, когда встретила мой пустой взгляд.

— Ты... ты меня не помнишь? — прошептала она.

— Нет. Прости.

Она закрыла глаза. Стояла так несколько секунд — неподвижно, только пальцы нашли амулет на груди и сжали его так, что цепочка натянулась. Когда открыла — слез уже не было. Было что-то другое, чему я не мог подобрать слова. Не злость и не обида, скорее растерянность человека, который готовился к этой встрече всю жизнь, а она пошла не так с первой секунды.

Потом подняла голову. Я видел, что она успела собраться, и лицо ее было уже почти каменное.

Я понял, что для этой женщины когда-то значил очень много, и она ожидала совсем не вопроса о том, как ее зовут.

— Зиора, так случилось, что я не помню кто я. Но вижу, что ты знаешь.

— Что ты помнишь? — спросила она. Голос ее был ровный, но я слышал, чего ей стоила эта ровность.

Я задумался. Что я, собственно, помнил? Имя. Мир, в котором жил и не помнил себя в нем. И больше ничего.

— Свое имя. Люк. Больше почти ничего.

— Люк, — повторила она, и в этом коротком слове смешалось столько всего — боль, нежность, страх, — что я не смог разобрать ничего по отдельности.

Она отвела взгляд и несколько секунд смотрела куда-то мимо меня, поверх голов коленопреклоненных людей. За ее глазами что-то происходило — быстрое, лихорадочное, будто она просчитывала варианты и отбрасывала один за другим. Потом лицо ее стало спокойным, почти неподвижным, и я понял, что она приняла какое-то решение.

— Что это за место? — спросил я. — Эти люди называли меня Китаха. Что это значит?

Зиора качнулась вперед, будто хотела шагнуть ко мне, и остановилась. Пальцы все еще держали амулет.

— Так тебя здесь знают, — сказала она наконец. — Это твое имя. Здесь.

— Здесь — это где?

— Шаэль-тар.

Слово повисло в воздухе, незнакомое и одновременно теплое, как название дома на языке, который ты когда-то знал, но забыл.

— Что такое Шаэль-тар?

— Твое место. Ты его создал.

Я посмотрел на площадь, на дома на сваях, на перламутровые деревья за крышами, на небо без солнца, которое светилось само по себе мягким жемчужным светом.

— Я создал все это?

— Все это, — подтвердила Зиора. — И намного больше.

— Когда?

Она не ответила. Только чуть сжала губы и опустила взгляд.

— Я вижу, что ты знаешь, — сказал я тихо. — Я это чувствую. Ты знаешь намного больше, чем говоришь.

Зиора подняла на меня глаза, и в них было столько всего, что мне пришлось отвести взгляд первым. Боль, нежность, страх — и что-то похожее на мольбу.

— Я сама пока не все понимаю, — сказала она. — Мне нужно время разобраться.

Это была ложь. Или, точнее, не вся правда — я чувствовал это так же отчетливо, как чувствовал тепло от догорающих углей за спиной. Она знала. Знала все или почти все, и по какой-то причине не хотела говорить. Не потому что не доверяла, а по какой-то другой, более глубокой причине, до которой я пока не мог добраться.

Я посмотрел на нее долгим взглядом. Она не отвела глаз, но я видел, как напряглись мышцы ее шеи, будто она удерживала себя от того, чтобы не заговорить.

— Хорошо, — сказал я. — Но мы к этому вернемся.

Это было не согласие, и она это поняла. Это было предупреждение.

— А огонь? Почему он нас не тронул?

— Здесь тебе ничто не может причинить вред, — сказала она тихо. — И тому, кто рядом с тобой, — тоже.

— Почему?

Зиора помолчала, подбирая слова.

— Потому что это место — часть тебя, — произнесла она. — Оно помнит тебя, даже если ты не помнишь его. Тебе нужно увидеть Кир'Элину. Твой настоящий дом.

Я хотел спросить еще, но тут Зиора повернула голову. Взгляд ее стал острым, внимательным — она смотрела куда-то за мое плечо, и в этом взгляде проступила настороженность, которой раньше не было.

Я обернулся.

Рэйчел шла через площадь. Лили держалась за ее руку и вертела головой во все стороны — деревья, дома на сваях, небо, люди на коленях — все было ей интересно одинаково. Рэйчел шла иначе — быстрым шагом, подбородок чуть опущен, плечи напряжены. Так она наверное ходила по офису, когда чуяла проблему и шла ее решать.

По дороге к нам она смотрела по сторонам. Ее взгляд прошелся по площади — столб с обрывками обгоревших веревок, угли на земле, пепел, десятки людей на коленях, и все они смотрели в нашу сторону. Она чуть замедлила шаг у столба, посмотрела на угли, на веревки, выпрямилась и ускорила шаг.

Люди расступались перед ней — не от страха, а с почтением и любопытством. Рэйчел чуть приподняла плечи, будто чужие взгляды ложились на них физическим весом.

Местные дети заметили Лили раньше, чем она заметила их. Трое или четверо подбежали и остановились перед ней, разглядывая ее кроссовки с таким вниманием, будто это были артефакты погибшей цивилизации. Один мальчишка осторожно потрогал светоотражающую полоску, потом дернул шнурок — и Лили расхохоталась так заразительно, что несколько детей засмеялись в ответ, еще не понимая, чему смеются. Второй мальчишка, посмелее, стащил с ее ноги кроссовок и рванул прочь — Лили с визгом погналась за ним между домами, и через секунду за ними неслась вся стая. Рэйчел проводила их взглядом и не двинулась — она видела, что здесь безопасно, и ей хватило ума это принять.

— Кто это? — быстро спросила Зиора, проводив Рэйчел взглядом.

— Они со мной.

Зиора коротко кивнула и приняла мой ответ без лишних вопросов.

Рэйчел подошла и остановилась рядом, переводя взгляд с меня на Зиору и обратно на площадь. Взгляд ее задержался на молодой незнакомой женщине в черном плаще, которая держалась рядом со мной так, будто имела на это больше прав, чем кто-либо из присутствующих.

— Что здесь произошло? — спросила она, окидывая взглядом площадь.

— Местный обычай, — сказал я. — Что-то вроде ритуала.

Рэйчел перевела взгляд на людей, потом снова на столб, потом на меня. За ее глазами выстраивалась цепочка, в которой не хватало половины звеньев.

— А то, что они все стоят на коленях и смотрят на тебя так, будто ты спустился с небес — это тоже местный обычай?

— Видимо, да. Я сам пока не понимаю, Рэйчел.

Она сжала губы и покачала головой. Было видно, что у нее нет объяснений для того, что она видит, а привычная картина мира трещит по швам.

— Рэйчел, — сказал я, и постарался, чтобы голос звучал спокойно, уверенно. — Я не знаю, что здесь происходит. Честно не знаю. Но как только пойму — ты узнаешь первой. Мне нужно, чтобы ты мне сейчас поверила и набралась терпения. Можешь?

Она смотрела мне в глаза несколько долгих секунд, и я чувствовал этот взгляд почти физически, словно решала, можно мне доверять или нет. Искала ложь и не находила, потому что ее не было.

— Могу, — сказала она наконец. — Но недолго.

Я кивнул. Этого пока хватит.

Вокруг меня площадь постепенно оживала. Дети осмелели первыми — начали подтягиваться, трогать меня за руки, за одежду. Мальчик лет пяти погладил мне запястье и спросил шепотом:

— Ты настоящий?

Я присел.

— Настоящий.

Он потрогал мою щеку и обнял за шею. Руки у него были теплые и пахли чем-то травяным. За ним потянулись другие — сначала дети, потом взрослые. Женщина подошла сбоку, поклонилась Рэйчел и обняла меня, прижавшись щекой к моему плечу, и я почувствовал, как она дрожит. Вторая подошла спереди, взяла мое лицо в ладони и заглянула в глаза — долго, пристально, будто искала что-то за зрачками. Мужчина положил мне руку на плечо и сжал — молча, крепко. Кто-то тронул за спину, кто-то погладил по руке. Они подходили со всех сторон, и от каждого прикосновения шло тепло — не физическое, а какое-то другое, глубинное, как будто они отдавали мне что-то, что копили годами.

Я не знал, что делать с этим доверием, которое обрушилось на меня со всех сторон. Не заслужил его, не просил, не понимал. Но и оттолкнуть не мог — потому что чувствовал, что для этих людей мое появление было чем-то, чего они ждали всю жизнь.

Рэйчел стояла в трех шагах и смотрела на все это. Я поймал ее взгляд поверх голов — и увидел в нем выражение человека, которому только что сказали, что Земля квадратная, и показали углы.

Шолла стоял один. Ожерелье из клыков лежало на земле у его ног. Он смотрел на Зиору и явно хотел оказаться где угодно, только не здесь. Двадцать лет он помыкал этой женщиной — а теперь она стояла рядом со мной, молодая и сияющая, и этот контраст был для него хуже любого приговора.

Я осторожно высвободился из рук, поднялся и подошел к нему.

— Пойдем. Поговорим.

Мы сели на плоский камень у обрыва, откуда открывался вид на водопад. Зиора встала за моим плечом — не рядом, чуть позади. Она не собиралась отходить, и я не стал просить.

Шолла молчал, собираясь с духом. Я смотрел на водопад и думал о том, что все это уже было. Не здесь, не с этими людьми — но было. Роль, которую тебе отводят, не спрашивая. Люди, которые решили за тебя, кто ты. В Контере я не стал с этим спорить — просто делал то, что считал правильным, а они видели в этом подтверждение своей веры. Работало. Здесь, похоже, придется так же.

— Что теперь будет с нами? — тихо спросил Шолла. Голос у него сел, и он прочистил горло, но лучше не стало.

— Ничего особенного. Вы будете жить как жили. Просто теперь я буду чуть ближе.

— Но я... — он сглотнул, и адамово яблоко дернулось вверх-вниз. — Я заставлял людей слушаться. Страхом. Угрозами. Я чуть не сжег тебя, Китаха.

— И при этом двадцать лет заботился о своих людях.

Он поднял голову. Не ожидал.

— Ты не тиран, Шолла. Ты человек, который тащил на себе больше, чем мог унести, и тащил как умел. — Я помолчал. — Но теперь попробуй иначе. Не гнать людей перед собой, а идти так, чтобы они сами захотели идти следом. Не потому что боятся — потому что верят и хотят быть похожими на тебя.

Он молчал долго. Вода падала с уступа, билась о камни внизу, и мелкие брызги поднимались обратно вверх, будто не хотели сдаваться.

— Я постараюсь, — сказал он.

Мы обнялись. Его руки были жесткие и горячие, и он держал меня крепко — как человек, который боится, что если отпустит, все окажется сном.

Потом он пошел к столам, где люди уже накрывали обед. Я смотрел ему в спину — широкую, чуть ссутулившуюся — и думал о том, что история повторяется.

— Ты все это время была здесь? — спросил я, не оборачиваясь. — Все двадцать лет?

— Намного дольше, — ответила Зиора. И замолчала так резко, будто сама испугалась того, что сказала.

Обед получился коротким. Здравницы полетели одна за другой — за Китаху, за Повелителя ветров. Я кивал и улыбался, потому что других вариантов не было. Рэйчел сидела напротив, и на ее лице читалось то же выражение, что я видел на корпоративных банкетах, когда менеджеры перебивали друг друга здравицами начальству. Она поймала мой взгляд — мол, ты серьезно? Я чуть пожал плечами. Она закатила глаза.

Поднялся первым.

— Спасибо. Но нам пора.

Рэйчел догнала нас, когда мы уже были за последним домом на сваях.

— Люк. Кто ты для этих людей? Они кланяются. Кричат здравницы. Она ходит за тобой как телохранитель. Я три года вела твои дела, и мне казалось, что я тебя знаю. Сейчас мне так не кажется.

Я промолчал. Не потому что не хотел ответить — я сам не знал.

Зиора повернулась к Рэйчел.

— Все. Он для них все.

Рэйчел качнула головой.

— Но кто он на самом деле?

— Ты даже представить себе не можешь.

— Пойдемте, — сказал я. — Зиора, веди.

Мы вошли в лес. Тропа петляла между деревьями, чьи белесые стволы светились изнутри мягким перламутровым светом. Воздух пах морской солью и чем-то медовым, для чего на Земле не существовало названия. Под ногами пружинил серебристо-зеленый мох, и шаги тонули в нем беззвучно.

— Ты говорила про мой дом. Он далеко?

— Кир'Элина. Полдня пути.

— У нас нет полдня.

Зиора чуть улыбнулась — первая улыбка, которую я от нее видел, короткая, но настоящая.

— Для тебя есть короткий путь.

Шли быстро. Зиора не оглядывалась, мы не отставали.

Кир'Элина появилась без предупреждения. Только что вокруг был лес — а в следующее мгновение деревья расступились, и передо мной стоял дворец. Три этажа из лунного камня — молочно-белого, с голубоватым мерцанием, которое медленно перетекало по фасаду. Широкие лестницы поднимались к парадному входу, колонны обрамляли арки и террасы, а вставки из голубого лазурита тянулись по карнизам и оконным проемам, отчего весь дворец казался сотканным из неба и лунного света. Богатая лепнина, воздушные балюстрады, изящные линии — и глядя на все это, я вдруг подумал, что лучшие дворцы Земли, барочные шедевры Растрелли и Бернини, были лишь попыткой смертных мастеров повторить то, что они когда-то видели во сне, — и не преуспели.

В арочных проемах горели витражи из янтаря и лазурита, и от них шел тихий звук — не ветер и не музыка, а что-то среднее, похожее на пение без слов.

Между нами и дворцом раскинулся парк. Клумбы с незнакомыми цветами тянулись вдоль дорожек — белые и сиреневые, красные пирамиды, растущие друг из друга, а самые странные парили в воздухе над раскрывшимися стеблями, медленно распускаясь в огромные оранжевые лилии. Над ними носились существа, похожие на колибри, но ярче и совершенно не боявшиеся нас. Фонтаны из лунного камня ожили, когда мы ступили на первую дорожку — вода поднялась из чаш и заиграла, будто почувствовала кого-то.

И тут появились они.

Из-за деревьев парка, бесшумно, будто ждали сигнала. Земля под ногами вздрогнула, когда первые вышли на дорожку — под три метра ростом, с головами быков на могучих телах. На них были серебряные доспехи с золотой чеканкой, а мечи на поясах были такой длины, что человеку каждый из них сошел бы за двуручный. Они двигались медленно и тяжело, и от каждого их шага фонтаны отзывались рябью.

За ними вышли другие — пониже, но не менее грозные. Человеческие лица, закрученные бараньи рога, длинные уши торчали из-под шлемов. За спинами у них висели парные мечи, рукояти которых торчали над плечами.

Последними появились самые легкие — с козлиными рожками и заостренными ушами, с луками выше собственного роста. Они единственные не сотрясали землю и скользили по траве, не приминая ее.

Их были десятки. Они заполнили парк — молча, строем, и от этого молчания делалось не по себе больше, чем от их размеров.

Я не знал, кто они. Не помнил, видел ли когда-нибудь подобных существ. Но не испугался — и это было странно, потому что пугаться было чего.

Зиора шагнула вперед.

— Таурены, гириды и кериды. Стражи Кир'Элины.

Она произнесла мое имя с нажимом — негромко, но так, что оно повисло в воздухе. Все до единого опустились на одно колено. Земля вздрогнула от слитного удара десятков бронированных коленей о камень, и эхо прокатилось по стенам дворца.

— С возвращением! — ответили они хором, так, что витражи зазвенели.

Лили стояла между мной и Рэйчел, задрав голову так, что казалось — сейчас опрокинется назад. Потом медленно повернулась ко мне, и в ее глазах было то, чего я не видел ни разу за все время — полное, абсолютное, безоговорочное счастье. Сказка, в которую она провалилась утром, оказалась бездонной.

Рэйчел стояла неподвижно, уронив руки вдоль тела. Три года счетов, перелетов, страховок, пожертвований — и вот это. Она побледнела, но держалась.

— Я не боюсь, — сказала она, когда Зиора тронула ее за локоть. — Я пытаюсь понять.

Внутри дворца от каменного пола шло тепло — мягкое, живое, как от нагретого солнцем песка. Воздух пах иначе, чем снаружи — теплый камень, что-то цветочное и едва уловимый привкус озона, как после грозы. Холл уходил вверх на три этажа, под потолком висела люстра из хрусталя и света, от нее по стенам бежали радужные блики. Лестницы расходились от холла — одни строгие, с перилами из лунного камня, и другие, совершенно невозможные, чьи ступени висели в воздухе без опоры, без крепления и без видимой причины.

По одной из висящих лестниц спустилась девушка с черными волосами, отливавшими синевой. Двигалась она бесшумно — ноги не касались ступеней, а плыли над ними. Большие янтарные глаза смотрели внимательно, и в каждом ее жесте читалась пантера — грациозная, осторожная, готовая в любую секунду раствориться в тенях. В руках она несла что-то завернутое в темную ткань с серебряной вышивкой.

Следом по соседней лестнице — обычной, с резными балясинами — спустилась вторая. Серебристо-полосатые волосы были собраны высоко, спина была прямая, а голова поднята с тем достоинством, которое бывает только врожденным. При каждом шаге по ступеням раздавался звонкий перестук, словно серебряные копытца касались камня. Она несла на вытянутых руках резной поднос.

Имена не говорили мне ничего. Но образы — пантера, зебра — возникали сами, без усилия, будто кто-то когда-то вложил их в меня и забыл вынуть.

— Лианэа, — сказала Зиора. — Хранительница тишины дворца.

Лианэа склонила голову и протянула сверток Лили. Девочка развернула ткань — внутри лежала заколка в форме колибри, крошечная и невесомая, с крыльями из чего-то похожего на опал. Лили погладила птичку по голове — крылья сложились. Провела пальцем по спинке — расправились, и по ним пробежала волна радужного света. Лили прижала заколку к груди, потом сняла свою старую заколку-птичку и бережно убрала в карман платья. Не выбросила. Я заметил.

Второй подарок лежал в том же свертке — серебристая бутербродница с витиеватым узором из цветов, а в центре крышки красовался крупный цветок с раскрытыми лепестками.

— Подумай о том, что хочешь съесть, и открой, — сказала Лианэа.

Лили закрыла глаза на секунду, потом открыла крышку — внутри лежало лимонное пирожное, теплое, пахнущее цедрой. Лили ахнула.

— Три раза в день, — Лианэа коснулась цветка на крышке. — Каждый раз один лепесток закрывается. Когда цветок станет бутоном — жди следующего дня.

Лили кивнула серьезно, по-взрослому, и убрала бутербродницу в карман.

— Эвримель, — сказала Зиора. — Хранительница гармонии и равновесия.

Эвримель остановилась перед Рэйчел и протянула поднос. На нем лежал кулон на тонкой цепочке — прозрачный красный кристалл, похожий на рубин, но вытянутый и граненый, как кварц. Внутри камня что-то мерцало — не отражение света, а собственное теплое свечение, будто в кристалле теплилась живая искра.

— Подарок дома — для гостьи дома, — сказала Эвримель.

Рэйчел взяла кулон и перевернула в пальцах. Искра внутри качнулась, как пламя свечи.

— Спасибо, — сказала она тихо. Первый раз за все время тут она не пыталась анализировать, просто поблагодарила.

Зиора привела нас на третий этаж — к двери из темного дерева с золотыми инкрустациями. Под ногами пол чуть вибрировал, будто где-то глубоко внутри дворца билось огромное медленное сердце.

— Твой кабинет, — сказала она и толкнула дверь.

Я переступил порог — и меня накрыло.

Сначала тьма. Потом свет — теплый, белый, со всех сторон. В этом сиянии возникла фигура. Рыцарь в доспехах, сотканных из самого света. Лица не было видно, но пронзительно синие глаза смотрели прямо в душу. За спиной развевался плащ, похожий на крылья. Голос зазвучал отовсюду одновременно:

— Ты нашел свою «норку» — место, созданное тобой для себя и тех, кого ты захочешь сюда привести. Это значит, что все идет по плану. Здесь есть кое-что для тебя. Найди это. Оно позволит тебе управлять энергиями, воплощать свою волю и замыслы. Но будь осторожен в своих желаниях. Ибо то, что ты создаешь — отражение того, что у тебя в сердце. И только от тебя зависит, что там — тьма или свет.

Свет начал меркнуть. Синие глаза прожигали насквозь, оставляя след, который я чувствовал физически — горячую точку где-то за грудиной. Потом все исчезло.

Я стоял в дверях кабинета. Рука держалась за косяк — видимо, схватился, когда накрыло. Не знаю, сколько это длилось — секунду или минуту.

— Люк? — голос Рэйчел звучал напряженно. — Ты побледнел. Что с тобой?

Зиора стояла рядом. Она не спрашивала, в порядке ли я, а смотрела на меня так, будто уже знала ответ.

— Что ты видел? — тихо спросила она.

— Белого рыцаря. В доспехах из света. Он сказал, что здесь, во дворце, есть что-то для меня. Что-то, что позволит управлять энергиями и воплощать волю.

Зиора не шелохнулась. Только цвет ее лица изменился — побледнела до белизны лунного камня, из которого был построен этот дворец. За ее глазами пронеслось что-то огромное — понимание, страх, радость, все разом.

— Печати, — сказала она наконец, очень медленно. — Ты не получаешь новое. К тебе возвращается то, что было всегда твоим. Ты все-таки сделал это.

Она замолчала. Я видел, чего ей стоило не сказать больше.

— Но это лишь моя догадка, — добавила она еле слышно.

Рэйчел переводила взгляд с меня на Зиору и обратно. Давление в ней нарастало — слишком много непонятного за один день. Она сжала губы и промолчала, но я знал, что это ненадолго.

— Ладно, — сказал я. — Нужно искать.

Я вошел в кабинет и огляделся. Стиль был изящный и воздушный, без вычурности. Золото присутствовало тонко, деликатно — в тонких рамках на стенах, в завитках на ножках стола. Кресла стояли полукругом возле камина, в котором играл бездымный огонь странного голубоватого цвета. Высокие книжные полки тянулись вдоль стен до потолка, и на них стояли тома в красивых переплетах. Все здесь дышало спокойствием, но ничего не казалось мне знакомым.

— Красиво, — сказал я. — Но я не помню, чтобы обставлял это место.

Подошел к полке, взял книгу в кожаном переплете с золотым тиснением. Страницы были совершенно пустыми. Вторая книга оказалась такой же. Третья — тоже пустая.

— Зачем держать пустые книги?

Зиора задержала взгляд на книге в моих руках. Пальцы ее потянулись к корешку, но она одернула руку.

— Они не пустые, — сказала она тихо. — Они еще не готовы, чтобы ты их прочитал.

Я не понял, но не стал настаивать. Поставил книгу на место и подошел к столу.

На нем стоял хрустальный шар на подставке — не круглый, а граненый, с мелкими частыми гранями. Рядом лежали письменные принадлежности, россыпь ограненных камней в деревянной чаше, увеличительное стекло.

А в центре стола стояла статуэтка — небольшая, из черного металла. Рыцарь с мечом сражался с огромным волком, вставшим на задние лапы. Волк оскалился и выпустил когти, рыцарь замахнулся — оба застыли в моменте, когда исход боя мог качнуться в любую сторону.

Я проверил все по очереди — шар, камни, бумаги, — но ничего не откликнулось, все оставалось мертвым.

Статуэтка. Я протянул руку и коснулся рыцаря.

Рука прошла сквозь металл.

Статуэтка задрожала и начала расплываться — черный дым поднялся с подставки, закрутился вокруг пальцев и потянулся к ладони. Он был теплый, но не горячий, и втянулся в кожу, как вода в сухой песок. Последние завитки исчезли, и на столе осталась пустая подставка.

Я посмотрел на ладонь — ни следов, ни отметин. Попытался почувствовать что-то новое, но ничего не ощутил.

— Что это было?

Зиора стояла в дверях и не выглядела удивленной.

— Ты нашел то, что искал, — сказала она. — Даже если пока не чувствуешь.

— Я ничего не чувствую.

— Не сразу. Почувствуешь.

Она подошла и коснулась моей руки — легко, кончиками пальцев.

— Пойдем вниз. Твои гости ждут.

Я думал о Меиране — она ждала в квартире на Парк-авеню, а я обещал вернуться до темноты. За окном небо Шаэль-тара розовело, как жемчужина в створках раковины.

— Люк, — подошла Рэйчел, и в ее голосе звучала тревога. — Нам нужно вернуться.

Я повернулся.

— Лили — одна из двадцати, — сказала она. — Уинтерс продавал не только ее. Если они узнали, что она пропала — они вывезут остальных. Сегодня. Может быть, прямо сейчас. Пока мы здесь — там дети.

Зиора молча переводила взгляд с Рэйчел на меня. Она не знала деталей — ни про Уинтерса, ни про торговлю. Но ей хватило одного слова.

— Что происходит? — тихо спросила она.

— Там, откуда мы пришли, взрослые продают детей. Лили была одной из них. Остались другие.

Лицо Зиоры изменилось — не резко, а медленно, как будто что-то темное поднялось со дна и проступило сквозь кожу. Зеленые глаза стали жесткими.

— Тогда идем, — сказала она, и голос ее был ровный, и от этой ровности мне стало не по себе.

— Лили остается здесь, — сказал я. — С хранительницами. Мы идем втроем.

Лианэа склонила голову.

— Ни одно существо не войдет в Кир'Элину без вашего дозволения.

Лили вцепилась в мою руку обеими ладонями — пальцы мелкие, горячие, впились в кожу.

— Ты вернешься?

— Обязательно.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она разжала пальцы — медленно, по одному. Лианэа мягко взяла ее за плечи, и Лили позволила себя увести. Обернулась только раз — на пороге.

На площадке перед дворцом я остановился и закрыл глаза. Мне не нужно было махать рукой или произносить слова — я это уже знал. Нужно было вспомнить место и почувствовать его.

Парк у «Солнечного берега». Деревья с первой осенней желтизной. Большой камень на поляне, теплый от дневного солнца. Запах скошенной травы и бензина с парковки. Я держал это ощущение, пока оно не стало плотным — и тогда воздух передо мной треснул. Тонкая линия ярко-белого света прорезала пространство сверху вниз, от нее пошел низкий гул, от которого завибрировали витражи дворца за спиной. Трещина расширилась, края разошлись и изогнулись аркой — белое сияние кипело по контуру, как расплавленный металл. Сквозь арку я увидел деревья, обычные, земные, и небо — низкое, вечернее, золотое от заходящего солнца.

— Господи... — выдохнула Рэйчел.

Зиора, не оборачиваясь:

— Девочка, ты еще и не то увидишь.

Я шагнул первым. Воздух сменился — из медового и сладкого на земной, пыльный, с привкусом выхлопных газов. За мной вошла Рэйчел, за ней Зиора. Портал за ее спиной схлопнулся — сияние по краям побежало внутрь, как угасающий бенгальский огонь, сжалось в точку и погасло, не оставив даже ряби.

Мы стояли в глубине парка, за старыми вязами, и здание «Солнечного берега» едва просматривалось сквозь листву. Вечернее солнце висело над верхушками деревьев, бросая длинные косые тени через газон.

Мы вышли на открытое место — и я увидел их первым.

У главного входа стояли два автобуса с затемненными стеклами. Двигатели работали на холостом ходу, и выхлопные трубы чуть подрагивали. Четверо в темной одежде расположились у дверей, у двоих кобуры виднелись под расстегнутыми куртками. Пятый стоял у бокового входа и прижимал к уху рацию. На борту ближнего автобуса белел логотип: «Helios Care Services», белые буквы на синем.

Из здания еще никого не вывели, но все было готово. Женщина в черном стояла у входа с папкой и сверялась со списком — водила пальцем по строчкам и что-то помечала ручкой. Рядом охранник диктовал имена в рацию, и после каждого имени из рации доносилось короткое подтверждение.

Их было много. Я насчитал человек тридцать — в темной одежде, с рациями, рассредоточенных вокруг здания. Третий автобус стоял поодаль, видимо на нем они и приехали. Здание было оцеплено — у каждого выхода, у каждого угла, вдоль забора. Работали молча и профессионально. Никто не должен был выйти и никто не должен был убежать.

Это была отработанная процедура, конвейер, который запускали не в первый раз.

— Нет... — выдохнула Рэйчел.

Я шагнул вперед.

Глава 5: Работа над ошибками

Глава 5: Работа над ошибками

Мы обошли здание с тыла и остановились под деревьями, не выходя из парка. Дальше тянулось открытое пространство — ровная полоса стриженой травы, забор с калиткой, а за ним кирпичное здание детского дома.

— Там слишком много охранников, — шептала Рэйчел, вцепившись мне в рукав. — Они вооружены, в бронежилетах. Нужно вызвать полицию, спецназ...

— Времени нет, — я наблюдал, как двое у калитки лениво переминаются с ноги на ногу, не выпуская из рук короткоствольных автоматов. — Они слишком открыто здесь стоят. Это не те люди, которые любят привлекать к себе внимание. Значит, все решится в ближайшие минуты. Детей увезут.

— Но как мы можем против них? — Рэйчел побледнела. — Их же десятки!

Я молча двинулся к воротам.

— Что ты делаешь?! — она попыталась схватить меня за локоть.

— То, что нужно.

Я шел не прячась и не ускоряя шаг. Аккуратнее. Медленнее. Дай им время. Мне нужно попасть внутрь, а для этого они должны сами меня туда отвести. Подошел к ближнему охраннику и без замаха ударил его в голову — не в полную силу, ровно настолько, чтобы разозлить. Кулак встретил скулу с коротким глухим хрустом. Охранник покачнулся, но устоял, попытался перехватить автомат. Я замахнулся снова, открывая затылок, давая второму время подбежать.

— Стой, сволочь! — заорал тот, подлетая сзади.

Удар прикладом по затылку. Я упал, позволив телу обмякнуть.

— Тащи его в дом, — донеслось из-за спины. — На улице нельзя оставлять, вопросы будут.

— Может, кончить его?

— Не трогай, дебил. Босс сказал — чужих к нему живыми. Хочет знать, кто послал.

Меня схватили под руки и поволокли через ворота.

⁂

Рэйчел зажала рот руками, потом судорожно полезла в сумочку.

— Нужно вызвать полицию, нужно вызвать полицию...

Зиора мягко перехватила ее ладонь, отвела от сумки и сжала в своей.

— Они его убьют! — Рэйчел посмотрела ей в глаза. — Ты что, не понимаешь?!

На лице Зиоры появилась легкая ухмылка.

— Не убьют. Они только что пустили лису в курятник.

⁂

Меня швырнули на пол. Щека впечаталась в холодный линолеум, во рту стоял привкус крови, а затылок пульсировал тупой горячей болью от удара прикладом. Грубые руки прошлись по карманам, вывернули, ничего не нашли. Наручники стянули запястья за спиной, повязка легла на глаза, и дверь лязгнула снаружи. В нос бил запах — кислый, застарелый пот и оружейная смазка.

За стеной — детские голоса, приглушенные и испуганные.

Я потянулся к силе — она пришла сразу, потекла под кожей теплыми, слегка щекочущими потоками, заполнила мышцы, сухожилия, кости. Тело загудело от напряжения. Наручники лопнули — металл просто разошелся, не выдержав. Я сорвал повязку с глаз. Маленькая комната без окон — кладовка или подсобка.

Дверь была заперта на засов снаружи. Я ударил в нее ладонью — она вылетела из петель и впечатала охранника за ней в противоположную стену. Он сполз на пол и затих, не успев даже вскрикнуть.

Дальше я двигался так быстро, что коридор с его мертвенным светом ламп и запахом хлорки размазывался в полосы цвета. Рывок на несколько шагов — и я оказывался за спиной следующего охранника раньше, чем тот успевал повернуться на звук выбитой двери. Удар ребром ладони в основание шеи — тело оседает, подхватываю, опускаю бесшумно. Следующий коридор, следующий рывок. Они стояли слишком близко друг к другу. Несколько секунд — и еще трое лежали без сознания.

За стеной — детские голоса, тонкие, сбивающиеся на шепот. Дети совсем рядом.

Детей я нашел в актовом зале. Двадцать три ребенка, от пяти до четырнадцати, сбившиеся в кучу на сцене. Один охранник стоял спиной ко мне. Два быстрых шага. Я зажал ему рот ладонью и выволок в коридор. Когда я вернулся, дети смотрели на меня огромными глазами.

— Не бойтесь, все будет хорошо, оставайтесь здесь, — сказал я. — Никуда не выходите, пока я не вернусь.

И направился к главному входу.

Снаружи меня ждали.

Два автобуса с тонированными стеклами стояли у ворот. Вокруг них толпились охранники — широкоплечие фигуры в черном, с автоматами наперевес. Их было не меньше тридцати. Они ждали детей.

Я вышел на крыльцо. Двоих у входа вырубил на ходу, даже не замедлив шаг, — локтем одного, коленом второго. Они повалились на ступени, как мешки с песком.

У автобусов стало тихо. Тридцать пар глаз уставились на меня — человека, который только что уложил двоих вооруженных охранников голыми руками и теперь стоял на крыльце, спокойно глядя на них. Никто не двигался. Никто не понимал, что происходит, откуда взялся этот человек. К воротам подъехал бронированный джип — видимо, с главным.

⁂

Тридцать автоматов против одного человека на крыльце. Рэйчел вцепилась в ограду парка так, что побелели костяшки пальцев.

— Боже мой, — прошептала она. — Сколько их... Они его убьют.

— Не убьют, — тихо ответила Зиора. Ее глаза были прикованы не к строю автоматчиков, а к Люку. — Они не понимают, на кого подняли свои грязные лапы.

⁂

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое, абсолютное. Что-то холоднее гнева и точнее ярости. Рождался замысел.

Их нужно стереть.

Они — ошибка. Они несут разрушение, причиняют страдания, ломают то, что строили другие. Самое страшное — они уничтожают тех, кто пришел в этот мир, чтобы сделать его лучше. Детей. Решение было единственным, простым и окончательным: их не должно быть.

Я выплеснул все. Всю злость, все отвращение, весь ужас от того, что творили эти люди — все это хлынуло из меня потоком чистой силы, как лопнувшая плотина. Энергия ударила в землю, прошла сквозь брусчатку и нашла мою тень.

Тень зашевелилась. Отделилась от силуэта и начала подниматься — темная, расплывчатая фигура зверя, встающего на задние лапы. Почти трехметровая. Когти выдвинулись из лап — длинные, как сабли, — и фигура встала по правую руку от меня.

Тень на брусчатке шевельнулась снова. Вторая фигура поднялась слева, выпустила когти и замерла.

А потом из той же тени встал третий. Человек в черных матовых доспехах, с развевающимся черным плащом. В его руке пульсировал синий меч — я чувствовал, что свет меча бьется в такт сердцебиению тех, кто стоял передо мной.

Так вот что значит воплощение замысла силой воли. Статуэтка рыцаря с волком, которую я нашел в Кир'Элине, — она не исчезла, она стала частью меня. И теперь мое намерение обрело плоть.

Троица молча двинулась вперед.

Секунду ничего не происходило. Охранники у автобусов стояли как вкопанные, глядя на трехметровые фигуры, вставшие из тени на крыльце.

— Взять его! — заорал кто-то, и оцепенение лопнуло.

Первые выстрелы прогремели почти одновременно. Автоматные очереди хлестнули по крыльцу, по фигурам.

Черный рыцарь шагнул вперед, закрывая меня собой. За его спиной взметнулся плащ и превратился в непроницаемую стену. Пули с глухим стуком ударялись о плащ, о матовые доспехи и падали к ногам сплющенными металлическими лепешками. Ни царапины, ни вмятины.

Охотникам пули не причиняли вреда вовсе — они пролетали сквозь них, как сквозь дым.

Два охотника скользнули вперед. Грохот автоматных очередей захлебнулся в визге и крике — звуки смешались в сплошной вой, который поднимался над двором, как дым от пожара. Массивные тени высотой в два с половиной метра двигались с пугающей легкостью — они скользили между людьми, как нож сквозь масло, и те падали, словно скошенная трава. Когти проходили сквозь плоть с едва слышным свистом — три сабли на каждой лапе рассекали все одним движением. Бронежилеты, оружие, тела — все это валилось на брусчатку, а края ран обугливались мгновенно.

Я стоял на крыльце и смотрел, как мои тени делают свою работу. Воздух пах горелым мясом и порохом, крики резали уши, а я стоял и ничего не чувствовал. Вообще ничего.

Кто-то попытался ударить тень прикладом — рука прошла насквозь, а ответный взмах когтей разделил его по диагонали. Передние ряды увидели, как их товарищи распадаются на куски. Началась паника — кто-то попытался развернуться, бежать, но задние все еще рвались в бой, не видя, что происходит, толкая вперед. В давке вопли ужаса смешались с боевыми криками тех, кто еще не понял.

Охотники работали методично. Не было ярости — только холодная эффективность.

Когда последний упал, охотники расступились и застыли. Черный рыцарь двинулся между ними к бронированному джипу. За пуленепробиваемым стеклом главарь сжался в комок.

Синий меч поднялся. Взмах.

Низкий гул прокатился по воздуху — словно само пространство задрожало на грани слышимости. Вибрация, которую чувствуешь костями, а не ушами. Секунда — и тишина.

Джип стоял как ни в чем не бывало — ни вмятины, ни царапины на бронированном корпусе.

⁂

— Он же просто махнул мечом в воздухе, — прошептала Рэйчел. — Машина целая. Ничего не произошло...

— Этот меч касается лишь виновных, — спокойно ответила Зиора. — Все остальное для него — пустота. Броня, стекло, металл — он их не видит. Он видит только тех, кто заслужил.

Рэйчел закрыла рот обеими ладонями, глядя на груды тел. Зиора стояла рядом с каменным спокойствием, но смотрела не на джип и не на бойню — на Люка.

⁂

Рыцарь потянулся к двери. Взялся за ручку и просто потянул. Бронированная дверь с визгом рвущегося металла отделилась от кузова, и он отбросил ее в сторону, она отозвалась тяжелым грохотом о брусчатку.

Из салона вывалилось тело. Потом, отдельно, выкатилось еще кое-что.

Черный рыцарь повернулся ко мне. Короткий кивок — дело сделано.

— Исправлено, — прошептал я.

Двор молчал. Не было слышно ни стонов, ни хрипов — только ветер шевелил полы черного плаща рыцаря, который все еще стоял возле того, что осталось от джипа.

Охотники растворялись в воздухе — медленно, как тает дым на ветру, их трехметровые фигуры теряли плотность, становились прозрачными и сходили на нет. Рыцарь склонил голову, и его матовые доспехи и черный плащ — все распалось на тысячи черных лепестков, которые поднялись вверх и истаяли в воздухе, словно искры, улетающие от костра. Последним исчез меч — синее свечение мигнуло и погасло.

Меня качнуло. Ноги стали ватными, мир вокруг потерял цвет — на секунду все стало серым и плоским, будто кто-то выкрутил яркость до нуля. Я выплеснул слишком много, опустошил себя до дна. Закрыл глаза и потянулся к эфиру — он потек в меня не сразу, прошло какое-то время, прежде чем я ощутил поток, теплый и густой, как первый вдох после удушья. Сила потекла обратно, заполняя пустоту, и краски вернулись в мир. Через несколько ударов сердца я стоял ровно, и внутри снова была та спокойная мощь, которая говорила: если потребуется — из этой тени встанет целая армия.

Но вместе с силой вернулось и другое. Привкус металла во рту, хотя крови не было. Желудок сжался, к горлу подкатил комок — не от вида того, что лежало вокруг, а от того, что было внутри. Вернее, от того, чего не было. Ни жалости. Ни сомнения. Ни тени раскаяния. Я подумал — и они умерли. Все тридцать. За секунды. Пустота. И эта пустота испугала меня сильнее, чем тела на брусчатке.

Раньше я не позволял себе такого. Раньше я никогда не убивал людей и даже гримов Талдарина — я не уничтожал с такой холодной простотой. А сейчас — просто захотел, и мое желание обрело когти.

Что со мной происходит?

Никогда больше. Никогда — так.

Зиора появилась первой. Она шла ко мне через ворота быстрым уверенным шагом, обходя тела, не глядя на них, как обходят лужи после дождя. Но когда подошла вплотную, она не посмотрела на побоище вокруг — она посмотрела на меня. В упор, внимательно, как смотрят на человека, который только что получил рану и еще не заметил этого.

— Ты в порядке? — спросила она тихо, и в ее голосе не было вопроса о теле. Она спрашивала о другом.

— Нужно убрать, — сказал я вместо ответа.

Ее глаза задержались на моем лице еще на секунду — она искала что-то, и я не был уверен, нашла ли. Потом кивнула, подняла руку, развернула ладонь и резко провела вниз, будто разрезая воздух. В двадцати метрах от нее вспыхнула белая светящаяся полоса, расширилась и превратилась в арку. Из нее один за другим вышли стражи дворца — молча, быстро, методично. Они начали уносить тела.

— Одного охотника хватило бы, а ты призвал двух, да еще и рыцаря мщения. Зачем?

Я посмотрел на нее с легким недоумением.

— Так вот как он называется... Я не думал. Просто хотелось закончить все быстро.

Она не улыбнулась.

— Осторожнее с такими желаниями. Этой силы хватило бы стереть не один город. — Она помолчала и добавила тише: — А тебя потом может не хватить на то, чтобы жить с этим.

Один из стражей подошел к джипу, забрал останки, другой втолкнул джип в портал, как детскую коляску.

Я повернулся к зданию.

— Преподаватели, наверное, где-то внутри.

Мы заглядывали во все кабинеты, мне попался кабинет директора. Он сидел за столом. А его голова лежала на столе перед ним. Рыцарь мщения добрался до него сквозь стены — его меч не знал преград. Только виновных…

— Директора больше нет, — закончил я.

Зиора посмотрела на меня внимательно, но ничего не спросила. Отправила стражей внутрь — убрать это.

— Там еще в коридорах… — Я не закончил.

Зиора мотнула головой стражам, и часть из них двинулись по этажам, где раньше прошел я.

Рэйчел подошла, когда огромные фигуры с рогами уже заканчивали уборку.

Мы поднялись на второй этаж и наконец нашли запертый кабинет. Я ударил в дверь ладонью — она распахнулась, замок вывалился на пол со звоном.

В комнате сидели связанные преподаватели с завязанными глазами. Шестеро — четыре женщины и двое мужчин. Мы с Рэйчел бросились развязывать им глаза и руки.

Первое, что спросила завуч по математике, едва повязка упала с ее глаз:

— Дети! Где дети?! Что с ними?!

— В безопасности, — сказал я. — Все двадцать три. Они в актовом зале, целые и невредимые.

Завуч замерла.

— Двадцать три? — переспросила она. — Должно быть двадцать четыре. Где Лили Картер?

Одна из воспитательниц всхлипнула и закрыла лицо руками.

— Лили в безопасности, — сказал я. — Мы забрали ее раньше. Она была первой, кого директор пытался продать. С ней все хорошо, она ждет вас.

Завуч закрыла глаза и медленно выдохнула. Молодой учитель привалился к стене и выдохнул — длинно, с дрожью, как человек, который только что понял, что жив.

— А эти? — завуч вцепилась мне в рукав. — Которые нас связали? Мы слышали стрельбу, крики... Господи, что там происходило?

Ее пальцы сжали ткань моего рукава, и я поймал себя на том, что рука дернулась — чуть не отшатнулся от обычной перепуганной женщины. Пустота внутри никуда не делась, она просто затихла.

— Я вызвал помощь, — сказал я ровно. — Бандитов забрали, директора тоже. Полиция здесь ничего не найдет — так было нужно, чтобы вас не затаскали по допросам и не разлучили с детьми.

Завуч посмотрела на меня — недоверчиво, но без страха. Она пыталась уложить услышанное в картину мира, где существуют богатые люди с ресурсами и связями, которые решают проблемы по-своему.

— Это тот самый Люк, — хрипло сказала Рэйчел, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Тот, чьи деньги я сюда переводила. Пятнадцать тысяч каждый месяц, три года.

По комнате прошел шепот. Преподаватели смотрели на меня уже по-другому — с уважением, но и с растерянностью.

— Мы знаем про эти деньги, — медленно сказала завуч. — Первый год все шло на детей. А потом... — Она осеклась и сжала губы.

— А потом директор перестал присылать отчеты, — закончила Рэйчел. — Мы приехали посмотреть, что происходит. Директор продавал детей.

Тишина. Преподаватели переваривали услышанное. Они знали, что что-то не так — видели, как директор запирал кабинет, как появились незнакомые охранники, как их самих связали и заткнули. Версия о богатом меценате с частной безопасностью вписывалась в то, во что они могли поверить. В торговлю детьми — тоже, хотя это было страшнее.

— Сейчас непосредственная опасность устранена, — сказал я. — Но я не могу гарантировать, что сюда не приедут еще люди, связанные с директором. Поэтому предлагаю временно перевести детей и всех вас в безопасное место. На несколько дней, пока я не разберусь с ситуацией.

— На детей нужно оформить документы для выезда, — быстро заговорила завуч. — Разрешения, медицинские карты...

— Не понадобится, — сказал я. — Это ближе, чем вам кажется.

Завуч нахмурилась, но спорить не стала — после всего, что случилось, у нее не осталось сил на бюрократию.

— Давайте спустимся к детям, — сказал я.

Мы спустились в вестибюль все вместе — преподаватели шли за мной, держась кучкой, оглядываясь на пустые коридоры, на выбитые двери, на тишину, которая еще полчаса назад была невозможна. Дети сразу бросились к ним, обступили, зашумели, вцепились в руки и полы одежды. Воспитательница обнимала сразу троих, молодой учитель поднял на руки маленькую девочку, которая не отпускала его шею.

Когда первая волна схлынула, дети переключились на Рэйчел, засыпав ее вопросами, перебивая друг друга.

— Где вы были? — А кто это с вами пришел? — Он правда всех побил? — Кто он такой?

Рэйчел расправила плечи — детский гвалт вытащил ее из оцепенения.

Но дети уже переключились — им не нужны были ее ответы, у них были свои.

— Я видел! — выкрикнул мальчишка лет десяти, вырываясь вперед. — Он зашел, схватил того здорового за лицо и выволок в коридор, как тряпку! Одной рукой!

— А я в окно смотрел! — подхватил другой, тараторя так, что сбивался на каждом слове. — Там на улице что-то было, черное, огромное, и все стреляли, а потом перестали, и потом тихо стало…

Голоса перекрывали друг друга. Каждый видел свое, каждый хотел, чтобы ему поверили.

И только один мальчик, стоявший в стороне, тихо сказал:

— А у него были крылья. Два больших... белых.

В вестибюле сразу стихло. Все уставились на него. Он смутился, покраснел и торопливо пробормотал:

— Ну... может, мне показалось.

Что-то сжалось внутри — не от слов про крылья, а от того, как этот мальчик произнес их. Тихо, почти виновато. Будто сам испугался того, что увидел.

Рэйчел посмотрела на меня, но я отвел взгляд.

Зиора вошла через главный вход и встала у двери, сложив руки перед собой.

— Все чисто, — тихо сказала она мне. — Ни следа.

Я кивнул и отвел Зиору в сторону, к окну, где нас не могли слышать.

— Мне нужно вернуться, — сказал я тихо. — Я обещал Меиране быть до заката. Времени почти не осталось.

Зиора посмотрела в окно — солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо густым оранжевым.

— Значит, Меирана, — тихо проговорила она и сжала губы. — Я отведу их в Кир'Элину, там о них позаботятся. Хранительницы разместят всех, накормят. А завтра что-нибудь придумаем.

— Хорошо, едь к Меиране. Я веду детей в Кир'Элину, а завтра вернусь к тебе.

— А ты меня найдешь? Я же буду в своей квартире.

— Ты научил меня ходить тайными тропами, главное, чтобы амулет был заряжен, — улыбнулась Зиора.

Она коснулась амулета на груди — тот слабо мигнул теплым светом в ответ на прикосновение.

— Я тебя теперь везде найду, — кивнула она.

Зиора посмотрела мне в глаза, и на мгновение в ее взгляде мелькнуло что-то — не обида, не упрек, но тень того, что она знала обо мне больше, чем я сам. И это знание причиняло ей боль, которую она научилась не показывать.

— Иди, — сказала она. — Не заставляй ее ждать.

Мы вышли с Рэйчел через главные ворота. Вечерний воздух пах скошенной травой и нагретым асфальтом, и откуда-то из глубины здания за спиной доносились детские голоса — возбужденные, перебивающие друг друга. «Он был как Супермен!» — кричал кто-то. «Нет, как ниндзя!» — возражал другой. Живые. Целые. Ради этого стоило.

Солнце уже висело над самым горизонтом. Машина стояла там, где мы ее оставили, — у обочины, в тени старого вяза. Рэйчел села на пассажирское сиденье и несколько секунд просто сидела, глядя перед собой. Потом потянулась к ремню безопасности. Ее руки все еще дрожали — пряжка звякнула о металл три раза, прежде чем встала на место.

За спиной, в глубине парка, я услышал голос Зиоры — мягкий, но звучный, как колокольчик.

— Так, мои дорогие, сейчас мы отправимся в одно сказочное место. Постройтесь парами, возьмитесь за руки и никого не отпускайте. Вот так, молодцы. Не бойтесь — там будет красиво.

Я обернулся. Зиора стояла перед выстроившейся вереницей детей и преподавателей посреди парковой аллеи. Подняла руку, провела ладонью по воздуху — и за ее спиной вспыхнула арка портала. Мягкий жемчужный свет залил деревья, траву, лица — все стало на мгновение нездешним, словно в парк Коннектикута хлынул рассвет из другого мира.

Дети ахнули от восторга. Завуч по математике застыла с открытым ртом, забыв про документы и разрешения на выезд. Воспитательница перекрестилась.

Первая пара шагнула в свет и исчезла. За ней вторая. Третья. Преподаватели шли последними, оглядываясь на парк, на небо, на мир, который еще минуту назад был единственно возможным.

Зиора вошла последней. Обернулась, нашла меня взглядом через всю аллею. Губы ее шевельнулись — беззвучно, одно слово, которое я не разобрал. А потом она шагнула в свет.

Портал схлопнулся за ее спиной — со звуком гаснущего бенгальского огня.

Аллея опустела. Только жемчужный отсвет еще мгновение держался на листьях, а потом погас.

Я сел в машину, повернул ключ в замке зажигания и поднял глаза к зеркалу заднего вида, чтобы сдать назад.

У края тротуара, в трех метрах за багажником, стояло существо, похожее на крупного добермана. Контуры его тела по краям плыли и слегка дымились, а на меня из зеркала смотрели два красных мерцающих глаза-уголька.

Я развернулся на сиденье и посмотрел через заднее стекло. Тротуар был пуст.

В зеркале — тоже.

— Люк? — окликнула Рэйчел. — Все в порядке?

— Да, — сказал я, включая передачу. — Все в порядке.

Мы выехали на шоссе. Рэйчел молчала, глядя в окно. Вечерний свет окрашивал деревья вдоль обочины в тяжелое золото. Я смотрел на дорогу, но перед глазами все еще стояли два красных уголька — немигающих, терпеливых. Что бы это ни было, оно меня запомнило.

Интерлюдия: Велмораи

Интерлюдия: Велмораи

Светильники горели ровно, без треска. Тяжелое масло в каменных чашах давало густой желтоватый свет, который лишь отодвигал темноту к стенам, но не мог ее рассеять. Зал был невелик и больше напоминал рабочую камеру, чем храм или тронный покой. Серые стены обходились без единого украшения, а гладкий базальтовый пол был отполирован до маслянистого блеска. В каменных нишах по углам тлели курильницы с шотом, смолой, которую жгли посвященные при ритуалах. Запах стоял густой, сладковатый и тяжелый, с горькой нотой, как от горелой кости. Посвященных, которые следили за курильницами, здесь давно не было, и шот догорал сам по себе, потому что некому было подсыпать свежей смолы.

Моргат стоял в центре зала и не двигался уже несколько часов, с тех пор как ищейка у стелы прислала последний образ. Там, где Таламор играл в бога, а Талдарин строил крепости, Моргат наблюдал. Истинный облик он менял редко и почти всегда выглядел одинаково: массивная фигура в плаще цвета мокрого камня, капюшон надвинут так низко, что лица не разглядеть. Только глаза, два тусклых желтоватых огня в глубине, выдавали, что под плащом не пустота.Он видел все, что видели его ищейки. По крупицам, по обрывкам, как мозаику, в которой не хватает половины кусков, но картина уже складывается.

То, что ищейка у стелы показала ему за последние сутки, не поддавалось объяснению. Два грима, рыцарь мщения и шесть рук вооруженных смертных, превращенных в ничто за минуту, и после всего этого отступник пошатнулся, а через мгновение стоял ровно, будто ничего не потратил.

Моргат смотрел на все это глазами ищейки и впервые за очень долгое время почувствовал то, чему не сразу подобрал название. Холод. Велмораи не мерзнут, их тела не знают физических ощущений, но это был холод иного рода, древнее любой памяти. От него хотелось стать меньше и незаметнее, вжаться в стену и затихнуть, как затихла ищейка при виде той незнакомой женщины.

Он задавил это ощущение привычным усилием воли и повернулся к тени у своих ног.

— Найди Талдарина. Приведи.

Тень метнулась и растворилась в темноте за порогом.

Вентара он позвал иначе. Послал ищейку через портал, вложив в нее короткий приказ, жесткий, как удар хлыста. Вентар был далеко, в своем мире ветров, но ищейки Моргата находили его везде.

Талдарин пришел первым. Он шагнул из коридора, высокий и худой в человеческом обличье, и зеленоватые огоньки тлели в глубине его зрачков. После бегства из Зеленого Града он выглядел высушенным и поджарым, как дерево после долгой засухи. Талдарин не ломался, в нем просто стало меньше всего, словно засуха выпила его изнутри. Сила, которую он забрал у двенадцати своих посвященных, ушла на портал, потом на ищеек, отправленных в далекий чужой мир. Осталось едва на поддержание собственного существования.

— Что? — спросил он коротко, без приветствия.

Моргат не ответил. Ждал.

Вентар соткался из воздуха, дунувшего из открывшегося портала. Именно соткался, потому что по-другому это не опишешь. Его присутствие ощущалось как порыв ледяного ветра, хотя ветра в зале быть не могло. Из троих он был самым непредсказуемым, потому что никто не знал, как Вентар выглядит на самом деле. Он менял обличья чаще, чем люди меняли одежду. Сейчас он принял вид невысокого мужчины с бледным лицом и пустыми серыми глазами.

Моргат протянул руку, и в воздухе соткалось изображение, мутное и дрожащее, увиденное глазами ищейки. Силуэт человека в темном коридоре. Из его тени поднимаются два грима и рыцарь в черных доспехах с мечом.

— Рыцарь мщения, — сказал Моргат.

Вентар, до этого неподвижный, резко повернул голову.

— Ты уверен?

— Ищейка видела. Черные доспехи, черный плащ. Меч, который касался только тех, кого создатель считал виновными.

Тишина повисла между ними, растерянная и тяжелая. Рыцарь мщения считался легендой даже среди велмораев. Воплощенный суд, слепой к различиям между смертным и бессмертным. Древние говорили о нем шепотом, потому что он являлся в миры, неугодные Спящему, и ему не было разницы, кто стоит перед ним, человек или велморай. Потом он исчез вместе со Спящим, и никто из велмораев не знал, как его создать.

— Он бросил двух гримов и рыцаря мщения на шесть рук смертных, — сказал Талдарин. Зеленоватые огоньки в его глазах медленно гасли. — В Нижних Пределах я послал одного грима на степной город, пять тысяч голов, стены, ополчение. К утру город молчал. А этот кинул двух и рыцаря на шесть рук.

— Может, оружие того мира опаснее, чем мы думаем, — сказал Вентар. — Мы там не были. Он решил не рисковать.

— А может, ему просто не жалко тратить, — ответил Моргат. — После всего этого его качнуло. А через мгновение он стоял ровно, полный. Как будто ничего не потратил.

Снова тишина. Моргат видел, как Талдарин сжал челюсти, как напряглись скулы под человеческой кожей. Видел, как Вентар чуть отступил назад, на полшага, почти незаметно.

Они боялись. Все трое. И все трое давили это в себе, как он сам давил несколько минут назад.

— Это должен быть один из нас, — сказал Талдарин. Голос звучал ровно, но он повторял эти слова как заклинание, потому что других объяснений у него не было. — Велморай. Предатель. Он нашел что-то, спрятанное Спящим перед уходом. Амулет, древний и мощный. Может быть, созданный самим Спящим.

— Но конечный, — закончил Моргат.

— Конечный, — повторил Талдарин, и в этом слове было столько надежды, сколько велморай способен вместить.

— Значит, его можно истощить, — сказал Вентар.

Моргат кивнул. Он видел, как напряжение чуть отпустило обоих, как слепой страх сменился чем-то, с чем уже можно работать. Предатель с амулетом, пусть даже огромным, это задача. А задачу можно решить.

— Но меня тревожит не амулет, — сказал Моргат. — Меня тревожит то, зачем он все это делает. Три печати сорваны. Четвертая найдена. Если он доберется до пятой, может проснуться Длань.

— Никто точно не знает, — начал Вентар.

— Говорят, Длань уснул последним и проснется первым, чтобы встретить хозяина, — оборвал Моргат. — Может быть, это слухи. А может быть, и нет. Но если Спящий проснется, проснется и Длань. А с ним вернется сила, перед которой мы все просто горсть пыли.

— Его нужно остановить, — сказал Талдарин. — Пока Спящий еще спит.

— Прямая атака невозможна. Мы видели, на что способен его амулет. Таламора развоплотил, четырех гримов уничтожил. — Моргат говорил ровно, без эмоций. — Но печать привязана к стеле. Она в их мире, в конкретном месте. Ему придется вернуться. И когда он вернется, его встретит засада.

Он изложил план коротко. Грим из пяти ищеек, слабый, но способный принять облик человека, нанять вооруженных людей и подготовить засаду у стелы. Его задача в том, чтобы заставить предателя тратить запас амулета. Второй грим, из двенадцати ищеек, плотный и быстрый, способный выдержать удар, бьет по ослабленному.

— А если оба провалятся? — спросил Вентар.

— Потеряем всех ищеек на Земле и ослепнем.

— А если не попробуем, он сорвет пятую, разбудит Длань, и тогда нам уже будет все равно, — ответил Талдарин.

Вентар кивнул коротко, одним движением.

— Делай.

По всей Земле, в переулках спящих городов, в тенях под мостами, в щелях между стенами домов ищейки Моргата вздрогнули, развернулись и поползли в одну точку.

Первые пять сошлись через восемнадцать часов. Они стеклись в подвал заброшенного склада неподалеку от стелы, пять бесформенных пятен тьмы, похожих на разлитую нефть. Несколько секунд они кружили друг вокруг друга, как капли ртути на стекле, а потом начали сливаться. Края расплывались, смешивались и теряли границу. Масса темнела, уплотнялась и поднималась с бетонного пола.

Через минуту в подвале стоял человек. Невысокий, худощавый, светловолосый. Серые глаза были подвижными, с искрой, похожей на любопытство, и совсем не походили на пустые провалы обычных гримов. Одежду он снял с манекена в витрине тремя кварталами раньше: куртку, джинсы и ботинки. Лицо было собрано из десятков увиденных лиц, усредненное и незапоминающееся, идеальное для того, чтобы раствориться в толпе.

Грим поднял руки и осмотрел пальцы. Согнул, разогнул. Провел языком по зубам. Все было на месте. Он знал задачу, знал адрес стелы, знал, как выглядит цель. И знал, что слишком слаб для прямого боя, но ему и не нужно было драться. Ему нужно было найти людей, которые дерутся за деньги, и привести их к нужному месту.

Он шагал по улице, безупречно повторяя походку человека, торопящегося по делам.

Очень скоро в тот же подвал стеклись двенадцать ищеек. Второй грим собирался дольше, потому что масса была больше, плотнее и сложнее. Тьма ворочалась и не хотела принимать форму, слишком много замыслов было спрессовано в одно тело. Но приказ Моргата стоял стержнем, и двенадцать теней подчинились, срослись и отвердели.

Второй поднялся с пола и выглядел так, как выглядели все гримы, которых велмораи создавали веками. Высокий, худощавый, в длинной тунике с капюшоном, которая соткалась из той же тьмы, что и он сам. Запавшие щеки, короткие темные волосы, пустые черные глаза без блеска и выражения. Ему не нужно было притворяться человеком, ему нужно было догнать и ударить. Но от обычных гримов его отличала плотность, он был собран из двенадцати ищеек, и каждое его движение ощущалось тяжелее, словно воздух вокруг него становился гуще.

В далеком сером зале Моргат наблюдал глазами грима. Курильницы с шотом давно потухли, и в темноте горели только его глаза, два тусклых желтоватых огня, терпеливых и неподвижных.

Ловушка у стелы начала работать.

Глава 6. Между двумя грозами

Глава 6. Между двумя грозами.

Мы ехали по шоссе, и солнце клонилось к горизонту так низко, что казалось, вот-вот коснется его края. Небо было чистым, без единого облака, и закатный свет заливал дорогу густым рыжим золотом. Тепло пробивалось сквозь лобовое стекло и грело руки на руле, а шины мерно шуршали по асфальту, и этот монотонный звук убаюкивал, создавая обманчивое ощущение покоя.

Как могло случиться так, что я убил тридцать человек и ничего не почувствовал? Так легко… Нет, я чувствовал злость, гнев… Но в Контере я тоже это чувствовал, и там я себе не позволял убивать людей. Какими бы плохими они ни были. Что же со мной происходит…

Первые минут десять Рэйчел молчала. Смотрела в окно на пригороды Коннектикута, которые проносились мимо в закатном свете, и машинально крутила кольцо на пальце, привычка, которую я уже запомнил. Потом повернулась ко мне.

— Люк, — сказала она тихо. — Я видела, как те существа разорвали вооруженных людей меньше чем за минуту. Видела, как перед тобой люди становились на колени. Видела мир, которого нет ни на одной карте. Мне кажется, я заслужила объяснение.

Она была права, и не просто заслужила, а имела на это полное право. И я начал рассказывать.

Про другой мир с двумя солнцами, про потерю памяти и силу, которая просыпалась в моменты опасности. Про существ, объявивших себя богами, и людей, живущих под их властью. Про печати, каждая из которых возвращала часть запечатанной силы, чьей и зачем, я до сих пор не знал. Рэйчел слушала молча, не перебивая. Только когда я рассказал, как Страж вошел в мое тело и уничтожил одного из этих лжебогов, она спросила:

— Ты контролировал это?

— Нет. Меня отодвинули, как пассажира. Кто-то другой взял управление.

Она кивнула, без страха, без отвращения. Просто приняла как факт, требующий учета.

Каменные ущелья Манхэттена сомкнулись вокруг нас, и закатное солнце резало улицы косыми полосами рыжего света. Я рассказал, как люди в Контере падали на колени, когда я проходил мимо, потому что считали меня богом, вернувшимся в мир.

— Я пытался их остановить. Объяснял, что я обычный человек, который ничего не помнит. Но чем больше я отказывался, тем сильнее они верили.

— Та стела, — сказала Рэйчел. — В парке детского дома. Ты ведь почувствовал ее.

— Да. Но активировать не смог. Пока не смог.

И я уже не был уверен, что хочу срывать четвертую печать. Даже если это вернет мне память. Это из-за печатей я становлюсь таким?

Рэйчел помолчала, переваривая все, что услышала, потом посмотрела на меня тем самым прямым взглядом, к которому я уже привык.

— Значит, бог с амнезией, — сказала она без тени иронии. — Мой работодатель — бог с амнезией.

— Рэйчел, я не...

— Люк, — она подняла ладонь. — Люди не выходят невредимыми из огня. Люди не призывают существ из собственной тени. И люди не открывают двери в другие миры. Называй себя как хочешь, но я знаю то, что вижу.

Я не нашелся что ответить.

— Ладно, — она кивнула и снова повернулась к окну. — Я работала на хирурга, который бросил все ради гуманитарных миссий. Потом на мецената, который содержал детский дом. Теперь на бога с амнезией. По крайней мере, скучно мне не будет.

Ну вот, подумал я. Начинается. То же самое, что в Контере...

А что если эти печати мои? Что если я сам запечатал свою силу и память, и теперь все это ко мне возвращается? Каким же чудовищем я был…

Нет. Я точно не хочу становиться таким. Я должен как-то этому сопротивляться.

Я съехал на подземную парковку под домом и заглушил двигатель. Несколько секунд мы сидели в тишине, которую нарушало только потрескивание остывающего мотора. Потом Рэйчел отстегнула ремень и молча вышла из машины.

Мы поднялись на лифте. Я открыл дверь.

Меирана стояла у окна гостиной, темный силуэт на фоне закатного неба. Она повернулась на звук и посмотрела на меня.

— Ты успел, — сказала она.

За моей спиной тихо вошла Рэйчел. Меирана перевела взгляд на нее, потом снова на меня, и в ее глазах я прочитал вопрос, который она не стала задавать.

— Дети в безопасности, — сказал я. — Зиора увела их в Кир'Элину.

— Зиора? — Меирана приподняла бровь. — Это еще кто?

Я открыл рот, закрыл. Открыл снова. За моей спиной Рэйчел тихо кашлянула.

— Это... долгая история, — начал я.

— У меня есть время, — Меирана скрестила руки на груди и села на подлокотник дивана. — Рассказывай.

И я начал рассказывать на контерийском, потому что Меирана не знала ни слова по-английски. Про детский дом, про директора, который продавал детей, про охранников с автоматами. Меирана слушала внимательно, кивала в нужных местах, хмурилась, когда я описывал бой. Но стоило мне произнести «Зиора сказала» или «Зиора предложила», ее глаза сужались, а на скулах проступали желваки.

Рэйчел не понимала ни слова, но ей и не нужно было. Имя «Зиора» звучало снова и снова, голос Меираны с каждым разом становился холоднее, а мой — все более оправдывающимся. Этого было достаточно.

— ...и тогда Зиора подняла руку и открыла портал для стражей, чтобы убрать тела...

— Зиора открыла портал, — повторила Меирана ровным голосом. — Как удобно.

— ...а потом Зиора предложила увести детей в Кир'Элину, потому что мне нужно было вернуться к тебе до заката...

— Зиора предложила, — Меирана кивнула с выражением, от которого в комнате стало ощутимо прохладнее. — Какая заботливая.

За моей спиной Рэйчел прикрыла рот ладонью. Я слышал, как она давится смехом и отчаянно делает вид, что кашляет.

— ...Зиора умеет ходить тайными тропами, я научил ее, у нее амулет с моей силой, и она сказала, что теперь найдет меня где угодно...

— Амулет с твоей силой, — отчеканила Меирана. — Тайные тропы. Ты ее научил. Она тебя найдет где угодно. Что еще ты ей дал?

— Меирана, она хранительница моего мира, она ждала меня...

— Ждала. Тебя. — Меирана встала с подлокотника. — Сколько лет?

Я посмотрел на Рэйчел в поисках поддержки. Та стояла, отвернувшись к окну, и ее плечи мелко тряслись.

— Послушай, — сказал я, — между нами ничего...

В гостиной вспыхнул жемчужный свет. Воздух загудел, и прямо посреди комнаты раскрылась арка портала. Из нее шагнула Зиора, спокойная, прямая, с мягкой улыбкой на лице.

— Дети устроены, — сказала она по-английски. — Хранительницы накормили всех, комнаты готовы. Преподаватели немного в шоке, но...

Она осеклась, встретив взгляд Меираны.

Меирана стояла посреди гостиной, руки в боки, подбородок вздернут, и смотрела на Зиору так, как охотница смотрит на хищника, забредшего на ее территорию. Молча. Оценивающе. С ног до головы и обратно.

Зиора замерла. Улыбка медленно сползла с ее лица. Она перевела взгляд на меня, а я стоял между ними с выражением человека, застрявшего между двумя грозовыми фронтами.

— Меирана, это...

— Я поняла, кто это, — отрезала Меирана, не отводя глаз от Зиоры.

Зиора выпрямилась, сложила руки перед собой и чуть наклонила голову, жест уважения, который я видел у нее в Шаэль-таре. Но глаза ее остались настороженными.

Тишина звенела.

Рэйчел подхватила сумку с кресла, быстрым шагом двинулась к двери и обернулась на пороге. Ее лицо пылало от сдерживаемого смеха, глаза блестели, а губы дрожали от усилия сохранить серьезность.

— Ну все, — выдохнула она. — До завтра. Удачи тебе, Люк. Она тебе понадобится.

Дверь закрылась за ней, и из коридора донесся приглушенный хохот, Рэйчел больше не сдерживалась.

Я стоял посреди гостиной. Слева Меирана, руки в боки, взгляд как заточенный клинок. Справа Зиора, прямая и неподвижная, как стражи ее дворца. Между ними я. Человек, который час назад уничтожил тридцать вооруженных бандитов и не получил ни царапины.

И впервые за весь этот день я понятия не имел, что делать.

Зиора первой нарушила тишину. Она посмотрела на Меирану долгим внимательным взглядом, в котором не было ни вызова, ни страха, и заговорила на контерийском.

— Ты — Меирана, — сказала она. — Он рассказывал о тебе.

— Правда, — Меирана не шевельнулась. — И что же он рассказывал?

— Немного. Он тогда еще мало что помнил о себе. Но когда говорил о тебе — помнил все.

Меирана моргнула. Всего один раз, быстро, но я заметил — удар попал в цель.

— Я хранительница Шаэль-тара, — продолжила Зиора, и голос ее стал ровным, почти официальным. — Он создал этот мир. Спас мое племя от гибели и дал нам дом. Поставил меня стеречь то, что ему дорого. Это мое служение. Не больше.

Она помолчала и добавила тише:

— Я ждала его возвращения дольше, чем помнит мой народ. Но он вернулся и не помнил ничего. Ни мира, ни меня, ни себя. Только одно имя повторял снова и снова, когда думал, что я не слышу. Твое.

Меирана медленно опустила руки. Не расслабилась, нет, до этого было далеко, но клинок во взгляде чуть притупился.

— Дольше, чем помнит твой народ, — повторила она. — И ты все это время была одна?

— С его миром, — ответила Зиора. — С его стражами, его садами, его дворцом. Этого было достаточно.

Что-то дрогнуло в лице Меираны, охотница умела читать людей не хуже, чем следы на траве. И то, что она прочитала в Зиоре, было не соперничество, а одиночество длиной в столетия.

— Ладно, — сказала Меирана после паузы. Голос ее потеплел ровно на полградуса. — Дети в порядке?

— Накормлены, в чистых комнатах. Маленькая, Лили, не хотела отпускать колибри-заколку. Уснула с ней в руке.

Меирана коротко кивнула, хоть и не знала, кто такая Лили. Потом перевела взгляд на меня, и в нем я прочитал сразу три вещи: «мы еще поговорим», «ты мне все расскажешь» и «но не сейчас».

— Ей нужно где-то переночевать? — спросила она, кивнув на Зиору.

— Нет, — Зиора качнула головой. — Мне нужно вернуться. Дети в чужом мире, кто-то должен быть рядом.

Она повернулась ко мне.

— Если буду нужна, позови. Амулет отзовется.

Я кивнул. Зиора подняла руку, воздух дрогнул жемчужным светом, и арка портала раскрылась за ее спиной. Прежде чем шагнуть в нее, она обернулась к Меиране.

— Он хорошо выбрал, — сказала она просто.

Портал сомкнулся. Жемчужный свет погас.

Мы остались вдвоем. Меирана стояла посреди гостиной, скрестив руки, и смотрела на то место, где только что была арка.

— Она мне нравится, — сказала Меирана.

Я выдохнул.

— Но если она появится вот так еще раз без предупреждения, — Меирана повернулась ко мне, — я привяжу ее к дереву.

Я посмотрел в ее глаза и не смог понять, шутит она или нет.

Меирана прошла мимо меня к лестнице и остановилась на третьей ступеньке. Обернулась, посмотрела сверху вниз.

— Гостевая комната, — сказала она. — Сегодня. Завтра. Может, послезавтра. Я еще не решила.

И пошла наверх, не оглядываясь. Прямая спина, вздернутый подбородок, шаг как по собственному дворцу.

Я смотрел ей вслед и ловил себя на мысли, что влюбляюсь еще больше. Идиотская улыбка не сходила с моего лица. Охотница из мира с двумя солнцами, которая неделю назад спала на земле у костра, только что выселила меня из собственной спальни в квартире на Парк-авеню.

Улыбка продержалась ровно до того момента, когда я закрыл дверь гостевой и остался один. В тишине пустой комнаты все, что я отодвигал весь вечер, навалилось разом.

Алексей. Мой друг, которому я не позвонил за целый день. Который месяц назад кричал в пустоту моего телефона, просил о помощи, а я был в другом мире и не слышал.

Я достал телефон и набрал его номер. Длинные гудки ушли в тишину. Абонент недоступен. Набрал снова. То же самое.

Я сидел на краю кровати, сжимая телефон, и смотрел на экран с его последними сообщениями месячной давности, после которых наступила тишина. Что с ним случилось? Его тоже схватили? Или он сам полез вытаскивать Ишу и влип? Именно это и пугало.

Я поставил будильник на шесть утра. Позвоню снова. Завтра он будет первым, о ком я подумаю.

Я закрыл глаза, но сон не шел. В голову лезли тридцать разорванных тел, которые стражи Зиоры уносили как мусор после уборки. И Зиора. Она так смотрела на меня потом, спрашивала, в порядке ли я. Она знает меня гораздо лучше, чем я сам. «Будь осторожнее, — сказала она тогда. — Иначе тебя потом не хватит на то, чтобы с этим жить.» Как же она была права. Вот что она искала в моих глазах. Она искала то, что убийство тридцати человек должно было оставить внутри. И, кажется, не нашла. Вот это и пугало больше всего.

А что если за печатями запечатана не только сила, но и то, что делает меня таким? Что если это сделал я сам, осознавая, каким чудовищем был? В Контере я сражался с гримами и рисковал жизнью, а сегодня создал их сам, так просто, так легко, будто всю жизнь только этим и занимался. Рыцарь мщения, один взмах рассекший воздух, и главарь в джипе осел на сиденье, и где-то в кабинете на втором этаже перестал дышать Уинтерс. Рыцарь не подходил ни к одному из них. Ему не нужно было. А если бы среди тех тридцати оказался случайные люди? Водитель, которого наняли подвезти груз и который понятия не имел, на кого работает? Рыцарь мщения не спрашивает. Он бьет по вине, но вину определяет тот, кто его создал. Я. И если я ошибусь?

И еще этот Белый Рыцарь. Страж, который вселяется и забирает мое тело. В Контере он приходил дважды, и оба раза я был пассажиром. Что если после следующей печати он заберет меня навсегда? Что если каждая сорванная печать приближает момент, когда я просто исчезну?

Стоит ли возврат моей памяти того, чтобы снова стать тем, кого я сам запечатал? Может, нужно остановиться. Ну их к черту, все эти печати. Три сорваны, и посмотри, во что я превращаюсь. Что будет после четвертой? После пятой?

Одни вопросы. Ни одного ответа.

Я уснул с этими мыслями, и они были тяжелее всех остальных.

Проснулся я от солнечного зайчика, падавшего на лицо.

Не сразу понял, где я, надо мной белела лепнина гостевой комнаты. Точно. Ссылка.

Солнце било через незадернутые шторы. Я спустился вниз. На кухне негромко звякала посуда, и сквозь этот звук пробивался голос Рэйчел, четкий, деловой, телефонный. Она говорила с кем-то о счетах, фондах и юридических основаниях.

Рэйчел стояла у стойки с телефоном между плечом и ухом, а перед ней на столе выстроились три кофейных стакана на картонном подносе. Она кивнула мне, не прерывая разговор, и показала глазами на стаканы.

У окна на подоконнике сидела Меирана и держала стакан двумя руками, осторожно, как держат что-то ценное и незнакомое. Сделала глоток, закрыла глаза, сделала еще один. Потом посмотрела на Рэйчел и молча подвинула к ней пустой стакан.

Рэйчел, не прерывая телефонного разговора, отдала ей свой.

Я взял свой и сел за стол. Меирана посмотрела на меня поверх капучино, и в ее взгляде было одновременно вчерашнее «ты еще не прощен» и сегодняшнее «но кофе я тебе оставила». Я решил считать это прогрессом.

Рэйчел повесила трубку и села напротив.

— Доброе утро, босс. Фонд, через который ты содержал детский дом, все еще активен. Деньги на счетах. Уинтерс уволен де-факто, нужно оформить де-юре и уведомить штат. Мне нужна твоя подпись на четырех документах.

Она выложила на стол папку. Я открыл ее и начал подписывать, пока Рэйчел продолжала.

— Второе. Полиция Коннектикута ищет тридцать два человека, которые пропали в районе «Солнечного берега» вчера вечером. Никаких тел, никаких следов. Пока тихо, но долго так не продлится.

— Если копнут глубже? — спросил я.

— Выйдут на детский дом, свяжутся со штатом, и тогда первый вопрос будет не про пропавших бандитов, а про двадцать четыре ребенка, которых тоже нигде нет. Детей и преподавателей нужно вернуть как можно скорее. Каждый час, пока их нет на месте, это час, который потом придется объяснять. И еще, Люк. Тридцать два пропавших человека. Рано или поздно это перейдет на федеральный уровень.

Тридцать два. Я убил тридцать, плюс Уинтерс и тот, в джипе. Стражи Зиоры убрали все, тела, машины, следы. Как будто ничего не было. Но тридцать два человека не испаряются бесследно, и рано или поздно кто-то начнет копать.

— Рэйчел, прежде чем возвращать детей, мне нужно быть уверенным, что там безопасно. Есть ли у фонда охранная служба? Кто-то, кого можно отправить осмотреть здание и территорию?

Рэйчел кивнула.

— Фонд пользуется услугами «Кресвелл Секьюрити». Я могу отправить их группу прямо сейчас, к обеду они доложат.

— Сделай это. Пусть осмотрят все, здание, парк, подъезды. И пусть доложат лично тебе. И еще. Когда подтвердят, что территория чистая, я хочу, чтобы охрана осталась. Постоянно. Круглосуточный пост, пропускной режим, камеры. Все, что нужно. Фонд оплатит.

Рэйчел посмотрела на меня поверх телефона.

— Это серьезные деньги, Люк.

— Там дети, Рэйчел. То, что случилось, не должно повториться. Никогда.

Она кивнула и начала набирать номер.

Я отодвинул папку и взял телефон.

Я набрал номер Алексея. Длинные гудки, потом тишина. Абонент недоступен. Как ночью. Как вчера.

Я открыл переписку и показал Рэйчел экран.

— Алексей. Мой друг, тот, о котором я рассказывал вчера. Его девушку похитили месяц назад. Он писал мне, просил о помощи. А я был в другом мире и не мог ответить. Теперь он сам не отвечает. Три недели молчит.

Меирана не поняла слов, но прочитала мое лицо. Она отставила стакан и выпрямилась.

Воздух дрогнул жемчужным светом. Портал раскрылся мягко, почти бесшумно, Зиора учла вчерашний урок. Она шагнула в кухню, коротко поклонилась Меиране, кивнула Рэйчел и повернулась ко мне.

— Дети выспались. Лили не отпускает колибри. Преподаватели задают вопросы, на которые я не умею отвечать.

— Какие вопросы?

— «Где мы?», «Как вернуться?», «Что это за место?» — Зиора чуть улыбнулась. — И еще: «Есть ли тут вай-фай?»

Рэйчел фыркнула. Меирана непонимающе посмотрела на нее.

— Зиора, — я повернул к ней экран телефона. — Мой друг. Алексей. Месяц не выходит на связь. Его девушку похитили, и теперь он сам пропал.

Зиора посмотрела на экран, потом на меня.

— Тот самый друг? О котором ты рассказывал?

— Да. И у меня нет ни одной зацепки. Ничего.

Зиора помолчала. Потом сказала спокойно:

— Я найду его.

— Зиора, это Земля. Тут нельзя просто...

— Люк, — она перебила мягко, но твердо. — Когда ты пропал, я не сидела и не ждала. Я искала тебя. Здесь, в этом мире.

Я замолчал. Меирана подалась вперед.

— Ты была на Земле? — спросил я.

— Много раз. Я прыгала порталами из мира в мир, из города в город, пока не потратила почти половину заряда амулета. По дороге научилась читать ваши вывески, пользоваться вашими устройствами и говорить так, чтобы не привлекать внимания. Но миров слишком много, а городов еще больше, и я поняла, что скорее останусь без сил, чем найду тебя.

— И стала ждать, — закончил я.

— Я знала, что ты вернешься. Ты всегда возвращаешься. — Она чуть улыбнулась. — Правда, когда ты вернулся, ты меня не узнал. Зато амулет узнал тебя сразу и зарядился, стоило тебе коснуться моей руки у костра.

В кухне стало тихо. Даже Меирана молчала.

— Так что Земля мне знакома, — закончила она уже деловым тоном. — Я знаю, как здесь все работает. Дай мне время, и я найду твоего друга.

— Но у меня есть только его имя и город, где он пропал. И это в другой стране.

— Имя и город — это уже немало. Я находила людей и с меньшим. — Она посмотрела мне в глаза. — Но сначала тебе нужно в Шаэль-тар. Преподаватели нервничают, дети не понимают, что происходит. Если кто-то из взрослых начнет паниковать, мои хранительницы не справятся. Им нужен ты.

— Зарядишь? — она протянула мне амулет.

Я взял амулет и потянулся к эфиру. Сила уходила в него как вода в сухой песок, и мне пришлось трижды пополнять собственный запас, прежде чем глаза ангела в центре амулета засветились синим. Рэйчел и Меирана молча смотрели на мою ладонь, от которой шло мягкое белое свечение.

Меирана встала с подоконника.

— Я иду с тобой, — сказала она таким тоном, который не предполагал обсуждения.

Рэйчел собрала папку со стола.

— И я. Кто-то должен объяснить преподавателям, что происходит, на языке, который они понимают. — Она посмотрела на меня. — Эти дети числятся за Департаментом по делам детей и семей штата. Если инспектор приедет с проверкой и обнаружит пустое здание, у нас будут проблемы, которые порталами не решишь.

Я кивнул. Перевел взгляд на Зиору.

— Будь осторожна. На Земле сейчас что-то происходит, за нами следили в первый день. Парень с собакой, и собака смотрела... неправильно.

Зиора чуть сузила глаза.

— Я знаю, как выглядят чужие глаза в чужом теле, — сказала она. — Не впервой.

Я поднял руку и открыл портал. Жемчужный свет залил кухню, и за аркой показались перламутровые деревья Шаэль-тара. Меирана шагнула первой, уверенно, будто возвращалась домой. Рэйчел задержалась на секунду, посмотрела на арку, выдохнула и пошла следом, прижимая папку к груди.

У самого портала я задержался и повернулся к Зиоре.

— Подожди. Когда мы вчера уезжали из детского дома, я заметил кое-что. На обочине у выезда из парка стоял доберман. Один, без хозяина. Я заметил его краем глаза и сначала подумал, что показалось, потому что в сумерках его контур по краям расплывался, как будто собака была не совсем здесь, я видел ее глаза. Они тлели, как угли в потухшем костре. Собачьих глаз таких не бывает. А когда обернулся, чтобы рассмотреть, ее уже не было.

Зиора не изменилась в лице, но я заметил, как ее пальцы сомкнулись на амулете чуть крепче.

— Призрачная гончая, — сказала она негромко. — Кто-то очень хочет знать, куда ты ходишь и что делаешь, если отправил за тобой ищейку. Сколько ты их видел?

— Одну. Но если за мной следят у стелы, они могли видеть, как мы уезжали. А значит, могут знать и этот адрес.

Зиора помолчала, и я видел, как за ее спокойным лицом идет быстрая, точная работа, как у охотника, который услышал треск ветки в темноте и теперь прикидывает, с какой стороны ветер.

— Иди, — сказала она. — Займись детьми. Я найду твоего друга, а потом разберусь с гончими.

Я шагнул в портал и закрыл его за собой. Но еще долго перед глазами стояли тлеющие угли в собачьих глазницах и расплывающийся в сумерках контур, который только притворялся доберманом.

Глава 7. Хранительница

Глава 7. Хранительница

Гостиница была из тех, что не попадают в путеводители. Четвертый этаж без лифта, обшарпанные стены, запах дезинфекции и застарелого табачного дыма. Зиора поднималась по лестнице, читая номера на дверях. Двести двенадцатый.

Она постучала.

За дверью зашуршало. Потом тишина — долгая, настороженная. Щелкнул замок.

Дверь открылась на длину цепочки. В щели показалось лицо — осунувшееся, с темными кругами под глазами и трехдневной щетиной. Мужчина смотрел на нее с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших ждать неприятностей.

— Тарасов? — спросила Зиора.

Глаза мужчины сузились.

— Кто спрашивает?

— Меня зовут Зиора. Я от Люка.

Цепочка не двинулась. Тарасов смотрел на нее — оценивающе, как умеют смотреть люди, которые по профессии отличают ложь от правды. Потом его взгляд скользнул по коридору за ее спиной.

— Люк пропал месяц назад, — сказал он. Откуда вы знаете его?

— Он вернулся. И он ищет Алексея.

Тарасов не шевельнулся. Лицо не изменилось — только костяшки пальцев побелели на дверном косяке.

— Допустим, — сказал он медленно. — Если вы от Люка — расскажите что-нибудь, чего не может знать случайный человек. Что произошло у маяка.

— Я не знаю, что произошло у маяка. Люк потерял память — всю. Он не помнит ни маяк, ни вас, ни Алексея. Он очнулся в другом мире и не знал даже кто он.

Тарасов усмехнулся — коротко, без веселья.

— Очень удобно. Потерял память. Пока вы меня не убедили.

Зиора кивнула — спокойно, без обиды. Как человек, который привык к недоверию.

— Я знаю другое. Я знаю, как Иша попала в ваш мир. В Контере — мире с двумя солнцами — она разбила витраж в разрушенном храме. За разбитым стеклом открылся портал. Ишу выбросило сюда, на Землю. А следом за ней из витража вышел грим — охотник. Существо, единственная задача которого — найти и убить ее. Он скорее всего натворил здесь немало.

Тарасов перестал усмехаться. Она видела, как изменились его глаза — в них появилось что-то острое, цепкое.

— Натворил, — повторил он глухо. — Это мягко сказано. А вы знаете, как он выглядит?

— Среди людей он маскируется. Принимает человеческий облик — худой, высокий, лицо с запавшими щеками, глаза черные, без блеска. Пустые. Двигается слишком плавно, неестественно. В боевой форме он другой — огромный зверь, два с половиной метра, черная шерсть, когти как кинжалы, желтые глаза с вертикальными зрачками. Хотя зверь — неточное слово. Скорее тень зверя. Он не плоть — он замысел. Его нельзя убить обычным оружием. Пули, клинки — все проходит сквозь него, как сквозь дым.

Тарасов молчал. Она видела, как напряглись ладони на дверном косяке. Он стискивал зубы так, что желваки ходили ходуном.

— Сквозь дым, — повторил он еле слышно. — Именно так это и было. Сорок моих ребят. Сорок. Мы стреляли в упор.., а он рвал их голыми руками.

Он помолчал. Потом цепочка лязгнула и дверь открылась.

— Про грима знают трое, — сказал он. — Я, Златов и Люк. Рапорт я не подавал — кто бы поверил. А то что он не материален — этого не знал даже я.

Он не отступил от проема — стоял, загораживая комнату, и продолжал смотреть ей в глаза.

— Заходите, — сказал он наконец. — Но если что-то пойдет не так — предупреждаю, я человек нервный.

Зиора вошла. Номер был крошечный — кровать, стул, тумбочка. На тумбочке — пустая чашка из-под лапши и толстый блокнот, исписанный мелким почерком. На стене над кроватью — карта, утыканная булавками с цветными нитками. Красные линии вели от побережья через океан к восточному берегу.

Тарасов сел на кровать. Зиора осталась стоять — стула в номере не было, он использовал его как подставку для второй стопки бумаг.

— Рассказывайте, — сказал он. — Откуда вы. Кто вас послал. И как вы меня нашли.

— Сначала вы.

Тарасов хмыкнул. Привычка следователя — задавать вопросы, а не отвечать на них. Но он был слишком вымотан для торга.

— После маяка я остался один, — начал он. — Люк исчез. Ишу увезли на черном фургоне — я видел номера, но они оказались фальшивые. Алексея оглушили, бросили на берегу.

Он помолчал, потер лицо ладонями.

— Когда он очнулся — полез искать сам. Я подключил старые контакты. Бывшие коллеги, знакомые в интерполе. Удалось отследить фургон до аэропорта. Частный борт, вылетел за океан.

— Куда?

— Туда где мы сейчас находимся. — Тарасов кивнул на карту. — Алексей добрался сюда раньше меня. У него были деньги. Начал копать сам. Потом перестал выходить на связь. Три недели назад.

Он замолчал и посмотрел на Зиору — тяжелым, оценивающим взглядом.

— Теперь ваша очередь.

— Люк жив, — сказала Зиора. — Вспышка у маяка была порталом, он перенес его в другой мир. Он потерял память, но вернулся. Сейчас он в безопасности, и он послал меня найти Алексея и Ишу.

— Другой мир, — повторил Тарасов без выражения.

— Да.

— Тот самый, про который рассказывала Иша. С двумя солнцами и теми тварями…

— Да.

Тарасов помолчал. Потом усмехнулся — горько, одним углом рта.

— Знаете что... месяц назад я бы вызвал санитаров. Но после того что я видел собственными глазами, — мне сложно спорить. — Он посмотрел на нее. — Вы знаете, где Алексей?

— Нет. Поэтому я здесь. Вы знаете?

Тарасов посмотрел на карту.

— Знаю, кто его взял. Местная группировка. Некто Моретти. Винсент Моретти. — Он произнес имя так, как произносят диагноз. — Средней руки, но с серьезными связями. Торгует всем, что приносит деньги. Оружие, люди, информация. Алексей наступил ему на хвост, когда искал Ишу, — и Моретти прибрал его к рукам. Видимо, решил, что раз девушка с регенерацией стоит денег, то и ее доктор пригодится.

— Вы знаете, где его дом?

— Знаю. — Тарасов кивнул на карту — красная булавка, обведенная кружком. — Толку-то. Я — никто. Иностранец без полномочий, без оружия, без денег. Даже за гостиницу заплатить нечем — завтра выселяют.

Зиора посмотрела на карту, потом на Тарасова. Этот человек был на дне. Выжатый, без ресурсов — но не сдавшийся. Месяц он тянул ниточки голыми руками, без поддержки, в чужой стране, на последние деньги. Такие люди ей нравились.

— Собирайте вещи, — сказала она.

— Куда?

— К Люку. Я отведу вас.

Тарасов посмотрел на нее с выражением человека, который слишком устал для сюрпризов.

— Вы на машине?

— Нет.

Зиора подняла руку. Воздух перед ней дрогнул и раскрылся жемчужным светом. Арка портала встала посреди номера — за ней виднелась просторная кухня с мраморной стойкой и панорамными окнами, за которыми блестели верхушки небоскребов.

Тарасов медленно встал с кровати. Он смотрел на арку — не с ужасом, не с паникой. С чем-то другим. С тем чувством, которое бывает, когда кусочки мозаики, месяц не складывавшиеся ни в какую картину, вдруг встают на место.

— Вспышка у маяка, — сказал он тихо. — Люк исчез в белом свете. Иша говорила про другой мир. Я думал — бред.

— Не бред. Собирайтесь быстрее.

Тарасов собрал бумаги со стола, сунул в потрепанную сумку. Снял карту со стены, аккуратно сложил. Посмотрел на портал, потом на Зиору.

— Спросить адрес на карте можно? — он кивнул на сумку. — Моретти. Мне он пригодится.

— Мне тоже. Пойдемте.

И он шагнул в арку.

Зиора прошла следом. Портал сомкнулся за ней, и дешевый номер опустел. Только вмятина на кровати и пустая чашка из-под лапши напоминали о том, что здесь кто-то жил.

На кухне квартиры Тарасов огляделся. Потрогал мраморную стойку — убедиться, что настоящая. Подошел к окну, посмотрел вниз. Потом наверх. Небоскребы уходили в небо, по улице внизу текли желтые такси.

— Мы на Земле? — спросил он.

— Да. Это квартира Люка. Его сейчас нет, будет позже. — Зиора прошла по коридору и открыла дверь. — Здесь гостевой душ. Еда в холодильнике.

— Мне не нужен душ. Я пойду с вами к Моретти.

— Нет. Вы останетесь тут Игорь.

Тарасов качнул головой — медленно, как человек, который услышал что-то неприемлемое.

— Нет. Я иду с вами.

— Тарасов...

— Я месяц искал их. Один. Без денег, без полномочий, в чужой стране. Это мое расследование, мои люди. Я не буду сидеть на кухне и ждать.

Зиора посмотрела ему в глаза — спокойно, терпеливо, как смотрят на человека, которого уважают, но которому придется сказать неприятное.

— Тарасов, — сказала она тихо. — Если вы пойдете со мной — вы будете единственным, кого можно убить. И мне придется защищать вас, вместо того чтобы забрать ваших друзей. Вы этого хотите?

Тарасов замер. Она видела, как работает его лицо — злость, понимание, снова злость. Он стиснул зубы так, что скулы побелели. Потом медленно выдохнул.

— Я хочу, чтобы они были живы, — сказал он.

— Тогда дайте мне адрес и ждите. Я приведу их к вам.

Зиора взяла со стойки ключи, которые Рэйчел оставила утром. Потом повернулась к нему.

— Я верну их. Обоих.

Тарасов смотрел ей в глаза — и увидел в них что-то, от чего замолчал. Не силу. Не уверенность. Что-то больше. Как будто эта женщина давала обещания задолго до того, как появились города на земле, — и всегда их выполняла.

— Адрес, — сказала Зиора.

Тарасов достал из сумки сложенную карту, ткнул пальцем в красную булавку.

— Вот. Тихий пригород, минут сорок на машине. Белый дом за не высоким забором. Камеры на каждом углу. Охрана — минимум шестеро, вооружены.

— Хорошо.

Зиора подняла руку. Портал раскрылся — и сомкнулся за ней раньше, чем Тарасов успел шагнуть.

Он стоял один посреди чужой кухни. Руки сжались в кулаки — и медленно разжались. Впервые за месяц от него ничего не зависело. Он мог только ждать. Для человека, который месяц жил действием, — это было хуже любого боя.

Тарасов посмотрел на холодильник. На ванную. На свои руки.

— Ладно, — сказал он в пустоту.

И пошел в душ. Не потому что хотел — потому что нужно было чем-то заняться.

⁂

Зиора поймала такси у соседнего перекрестка. Она бывала в этом городе раньше — дважды, когда искала Люка, — но знала его плохо, кусками. Несколько улиц в центре, парк, набережная. Дом Моретти в тихом пригороде она не видела никогда, и портал туда открыть не могла — нужно помнить место, чувствовать его, а не просто знать адрес на бумаге.

Ехали сорок минут. Пригород встретил тишиной — ровные улицы, заборы за живыми изгородями. Зиора расплатилась купюрой из кошелька, который оставила Рэйчел, и вышла на тротуар.

Дом за не высоким заборчиком — белый камень, ухоженная лужайка. Добротный, дорогой, незаметный.

Она подошла к двери и позвонила.

Охранник открыл дверь и замер. На пороге стояла девушка. Одна. Без оружия. В простом платье, словно вышла за хлебом.

— Мне нужен Винсент Моретти, — сказала она.

Охранник окинул ее взглядом — сверху вниз, оценивающе. Молодая, в простом платье, одна. Усмехнулся и отступил в сторону. — Второй этаж, — бросил он и потянулся к рации. — Босс, тут к тебе киса пришла. Новенькая какая-то. Зиора прошла мимо, не удостоив его взглядом.

Кабинет был на втором этаже — высокие потолки, темное дерево, кожаный диван, тяжелые шторы. Панорамное окно с видом на лужайку. Четверо охранников сидели на большом кожаном диване. Дверь открылась без стука.

Вошла она.

— Винсент, — сказала спокойно. — Ты взял то, что тебе не принадлежит.

Он откинулся в кресле. Оценивающий взгляд — снизу вверх, как на товар. Грузный, седеющий, с массивным перстнем на мизинце.

— И кто ты такая?

— Зиора. Я пришла за своими друзьями. За Ишей и Алексеем.

Моретти переглянулся со своими. Один хмыкнул.

— А, та девка с регенерацией. И доктор ее. Знаешь, сколько за них дают? Серьезные люди интересуются. Медицина, исследования... — он развел руками. — Бизнес.

— Я не спрашиваю цену. Я говорю: отдай.

— Кто тебя прислал, девочка? — Моретти медленно встал. Уперся кулаками в стол. — Какой идиот послал бабу ко мне с ультиматумом?

Охранники поднялись с дивана и достали пистолеты.

— Я не повторяю дважды. Отдай.

— Слушай, девочка. Ты либо тупая, либо сумасшедшая. Ты одна. Без ничего. В моем доме. Мои люди. Мои правила.

Зиора не шелохнулась.

— Ты не понимаешь, кого ты похитил.

— Да мне плевать, кого я...

— Иша и Алексей — друзья того кому я служу. Они под его защитой.

Моретти фыркнул.

— И что? Хозяин твой крутой? Пусть придет, поговорим.

Зиора чуть склонила голову. Как будто услышала что-то забавное.

— Ты не хочешь, чтобы он пришел.

— Да? И почему?

— Потому что если он узнает — он расстроится. А когда он расстраивается... — она помолчала, подбирая слова, — ...континенты перестают существовать. Просто исчезают. Вместе со всеми, кто там жил.

Тишина.

Один из охранников переступил с ноги на ногу.

— Я пришла сама, — продолжила Зиора, — потому что не хочу его беспокоить. А ты... — она посмотрела на Моретти, и в ее взгляде не было ненависти, только бесконечная усталость, — ...ты даже не пыль. Ты как кусок засохшего собачьего дерьма на обочине, который все обходят. Ты не стоишь секунды его внимания.

Моретти побагровел.

— Вали ее.

Четыре ствола поднялись одновременно. Прогремели выстрелы.

Зиора даже не моргнула, только ее глаза на мгновение вспыхнули синим, словно в них отразилась вся мощь океана.

Пули пролетали сквозь ее фигуру как сквозь дым, ударялись о стену и падали на пол, звякая о паркет.

Тишина. Пороховой дым плыл по кабинету. Один из охранников попятился к двери.

— Я не закончила. —И ее глаза на этот раз на мгновение засветились золотом.

Моретти попятился к задней двери. Дернул ручку — не открылась. Обернулся — двери уже не было. Гладкая стена, обои, плинтус, как будто дверь никогда здесь не существовала.

— Окно, — прохрипел он.

Один из охранников бросился к окну — и врезался в стену. Окна тоже не было. Только обои.

— Выхода нет, — сказала Зиора. — Пока я не разрешу.

Она сделала шаг вперед. Свет в комнате начал меркнуть. Не гас — именно меркнул, как будто само пространство становилось темнее.

— Ты знаешь, кто такие боги, Винсент?

Он не ответил. Прижался спиной к стене.

— Боги — это те, кому молятся. Кого боятся. Кто решает, жить миру или умереть.

Она остановилась в двух шагах от него.

— Тот кому я служу— не бог. Он — тот, кого боятся боги.

Обои за спиной Моретти начали натягиваться. Вздуваться. Как будто что-то огромное давило изнутри.

— А ты похитил его друзей.

Моретти смотрел на нее. В ее голосе не было ни капли блефа — ни нажима, ни угрозы, ни актерства. Она говорила это так, как говорят о погоде. И это пугало больше всего, что он слышал в своей жизни.

Обои лопнули. Не порвались — именно лопнули, с влажным треском, как кожа. Из разрыва шагнуло существо — и пригнулось, потому что даже высокие потолки кабинета были ему малы.

Под три метра ростом. Голова быка на могучем теле — не маска, не костюм. Настоящая. Серебряные доспехи с золотой чеканкой, тусклые от времени. Огромный меч висел на поясе. Существо выпрямилось, насколько позволял потолок, и дубовый книжный шкаф у стены оказался ему по пояс.

Слева обои натянулись и лопнули снова. Второй страж — пониже, но не менее грозный. Человеческое лицо, закрученные бараньи рога, длинные уши торчали из-под шлема, с парными мечами за спиной.

Справа — третий. Легче остальных, с козлиными рожками и заостренными ушами и луком за спиной.

Таурен — быкоголовый — стоял так, что от него до Моретти было два шага. Одним движением он снял с пояса меч и просто положил клинок плашмя на дубовый шкаф. Шкаф крякнул и просел, ножки разъехались.

Охранники бросили оружие. Один рванулся к стене, где раньше была дверь, — рогатый страж перехватил его за щиколотку одной рукой и поволок по полу, как тряпичную куклу. Охранник заорал, вцепился в паркет, ногти скребли по дереву, оставляя белые полосы.

— Нет! Нет, пожалуйста! Я ничего не сделал! Пожалуйста!

Рогатый шагнул в стену — обои разошлись, как занавес, — и охранник исчез следом, захлебнувшись криком. Обои остались висеть рваными лохмотьями. Только белые царапины остались на паркете.

Остальных охранников утащили так быстро, что Моретти не успел даже закричать. Те цеплялись за ножки дивана, за ковер, за все, до чего могли дотянуться, и выли, и умоляли — но стены поглощяли их, и обои колыхались словно рваные тряпки на ветру. Повисла тишина.

Моретти сполз по стене. Ноги не держали. Под ним расплывалось темное пятно.

— Я не знал... — голос сорвался в хрип. — Клянусь, не знал...

Из стен продолжали выходить стражи заполняя комнату.

Зиора стояла над ним и смотрела ледяным уставшим взглядом..

— Теперь знаешь.

Таурен шагнул вперед. Пол содрогнулся. Он наклонился к Моретти — пригнулся, как взрослый к ребенку, — и горячее дыхание обожгло лицо.

— Пожалуйста, — Моретти всхлипнул. — Пожалуйста, я все отдам... все сделаю... только не...

— Где они?

— Подвал... третья дверь... код четыре семерки... там, там они...

Зиора встала.

— Ты уедешь из города. Сегодня. Если я услышу твое имя еще раз — они придут за тобой.

Она кивнула на стражей.

— Не я. Они. И они не будут разговаривать.

Рогатый страж положил лезвие меча на плечо Моретти. Клинок был теплый — Моретти чувствовал жар сквозь рубашку. Лезвие остановилось в паре миллиметров от шеи.

— Ты понял?

— Да... да... понял... все понял... — Темное пятно под Моретти становилось больше.

Зиора повернулась к выходу. В стене появилась дверь — просто возникла, как будто всегда там была.

— И, Винсент...

Она обернулась.

— Молись, чтобы он никогда не узнал. Потому что если узнает тебя никто не спасет.

Помолчала пару мгновений, словно задумалась.

— Никто не сможет.

Она вышла.

Стражи смотрели на Моретти еще три секунды. Потом — один за другим — шагнули назад, в стены. Обои повисли рваными лоскутами. Штукатурка осыпалась на паркет.

Комната выглядела как после погрома. Шкаф просел и стоял криво. Царапины на полу. Рваные обои, из-под которых проступала голая стена. Дверь на месте. Окно на месте. Лужайка за стеклом, небо.

Моретти сидел в луже и трясся. Его охранников больше не было. Он не знал, где они, и не хотел знать.

Через час он уже ехал в аэропорт.

⁂

Подвал пах мочой, потом и чем-то химическим — сладковатым, тошнотворным. Тусклая лампочка гудела под потолком, бросая желтый круг на бетон. Зиора спустилась по лестнице, миновала две двери и остановилась перед третьей. Набрала код — четыре семерки. Замок щелкнул.

За дверью было темно. Она толкнула створку, и свет из коридора лег желтой полосой на бетонный пол.

На матрасе в углу лежала Иша — бледная, с запавшими щеками, в грязной одежде. Глаза ее были закрыты. Дышала она ровно, но неглубоко. Алексей сидел рядом, прислонившись спиной к стене. Когда дверь открылась — он встал. Не просто встал — шагнул вперед и закрыл собой Ишу. Зиора увидела его лицо. Осунувшееся, с темными кругами, с разбитой губой. Но глаза — живые, злые, готовые драться.

— Кто вы? — хрипло спросил он.

— Я от Люка. Вставайте. Мы уходим.

Алексей не двинулся.

— От Люка, — повторил он. — Люк исчез месяц назад. Растворился в воздухе.

— Он вернулся. И он вас ищет. Я нашла быстрее.

Алексей смотрел на нее — так, как смотрят люди, которые слишком долго надеялись и разучились верить.

— Как вы сюда попали? Наверху охрана.

— Охрана больше не проблема. — Зиора присела рядом с Ишей, коснулась ее лба. Кожа горячая, сухая. — Сутки. Может больше. Они перестали приносить. — Голос Алексея треснул. — Последнюю неделю приходили другие. Не охранники — люди в белых халатах. С оборудованием. Брали кровь, вводили что-то. Каждый день.

Он не закончил. Зиора положила ладонь на лоб Иши и закрыла глаза. Теплый свет проступил под ее пальцами — мягкий, едва заметный. Иша вздрогнула, сделала глубокий вдох и открыла глаза.

Несколько секунд она смотрела на Зиору — бессмысленно, не узнавая. Потом зрачки сфокусировались.

— Кто... — прошептала она.

— Потом, — сказала Зиора. — Встать можешь?

Алексей подхватил Ишу под плечи, помог подняться. Она покачнулась, но устояла — вцепилась в его руку и выпрямилась. Зиора видела, как работает ее тело — не так, как у обычных людей. Слишком быстро. Регенерация уже делала свое дело.

Зиора подняла руку. Воздух в камере дрогнул жемчужным светом, и портал раскрылся прямо перед ними — за аркой виднелась знакомая кухня с мраморной стойкой и панорамными окнами.

Алексей смотрел на портал. Потом на Зиору. Потом снова на портал.

— Это, — сказал он медленно, — именно то, о чем рассказывала Иша.

— Да. Идите. Там безопасно, и вас ждут.

Иша шагнула первой — без колебаний. Алексей задержался на секунду. — Месяц, — сказал он тихо. — Месяц я пытался ее вытащить. А вы пришли и... — Идите, — мягко повторила Зиора. — Остальное потом. Алексей уже шагнул к порталу, но остановился. — Там еще люди, — сказал он. — За другими дверями. Я слышал их.

— Я знаю. Я позабочусь о них. Он посмотрел ей в глаза — и кивнул. Шагнул в портал.

Зиора обернулась. Из стен по обе стороны коридора бесшумно вышли стражи. Она кивнула в сторону двух закрытых дверей. Стражи двинулись к ним. Зиора прошла в портал. Арка сомкнулась, и темный коридор остался за спиной — стражи, закрытые двери и те, кто ждал за ними.

⁂

Тарасов стоял у окна с чашкой чая. Чай давно остыл, но он не пил — держал, чтобы руки были заняты. Час. Или полтора — он не засекал.

Портал раскрылся за его спиной. Из арки вышла Иша, опираясь на Алексея. За ними — Зиора.

— Тарасов? — Алексей моргнул. — Какого...

— Златов, — Тарасов поставил чашку на стойку. Голос дрогнул — совсем чуть-чуть, на одно мгновение. — Живой.

Он шагнул к ним и положил руку Алексею на плечо. Сжал — крепко, коротко. Посмотрел на Ишу — и отвел взгляд.

Алексей усадил ее на диван. Тарасов принес воду. Иша пила долго, жадно, проливая на подбородок. Алексей сидел рядом и держал ее за руку — так крепко, будто боялся, что если отпустит, она исчезнет.

Зиора доставала из холодильника все, что могла найти. Хлеб, сыр, фрукты, масло — выкладывала на стойку молча, не спрашивая.

Через десять минут Иша уснула. Алексей проверил пульс, зрачки — руки хирурга работали сами.

— Обезвоживание. Истощение. Но регенерация тянет.

Тарасов молчал. Смотрел на спящую Ишу — на ее руки поверх пледа. Следы от игл шли ровными рядами по внутренней стороне обоих предплечий. Не хаотично — систематически.

— Златов, — сказал он негромко.

Алексей посмотрел на него.

— Следы на ее руках. Это не бандитская работа. Расскажи мне, что ты видел.

Алексей помолчал. Потер переносицу — жест усталости, привычный, врачебный.

— Первые две недели — только охранники, — начал он. — Еда, вода, без контакта. Потом пришли другие. Люди в белых халатах. С портативной лабораторией — центрифуга, холодильник для образцов, наборы для забора крови. Профессиональное оборудование. Они знали, что делают.

— Что делали?

— Брали кровь. Каждый день, по три пробирки. Вводили что-то — я не видел маркировку, но по реакции Иши похоже на иммуносупрессоры. Подавляли регенерацию, чтобы изучить механизм. — Алексей сжал челюсть. Они знали, что она не человек. Знали до того, как Моретти ее привез. Он для них просто...

Зиора вздрогнула.

Амулет на ее груди обжег холодом — резко, как прижали кусок льда к коже. Она схватилась за него и побледнела. Тарасов увидел, как спокойствие слетело с ее лица в одно мгновение, и под ним оказался страх. Настоящий, голый страх.

— Что? — Тарасов шагнул к ней.

— Люк, — выдохнула она.

Ее рука взлетела вверх, и портал раскрылся прямо посреди кухни — не жемчужный, как раньше, а белый, слепящий, дрожащий по краям. Зиора метнулась в него, не оглянувшись.

Следом из стен шагнули тени. Огромные, массивные, под потолок — они двигались быстро и бесшумно, одна за другой, втягиваясь в портал, как вода в воронку. Алексей прижал к себе проснувшуюся Ишу. Тарасов отступил к стене. Десять, двенадцать силуэтов — в полумраке нельзя было разобрать лиц, только у некоторых, казалось, были рога.

Последний силуэт скользнул в арку, и портал схлопнулся.

В кухне осталась тишина и Запах озона.

Глава 8. Четвертая печать

Глава 8. Четвертая печать

Мы вернулись в Шаэль-тар утром.

Дети не хотели уходить. Маленькая Эмили сидела на траве у фонтана и разговаривала с водяной змейкой, которая послушно выписывала петли по ее ладони. Двое мальчишек постарше гоняли по дорожкам парка светящегося зайца — тот уворачивался, петлял между деревьями и, кажется, получал от этого не меньше удовольствия, чем дети.

Я стоял и смотрел, как они играют, и думал о детях Контеры. Мердан, Закий, Гарнет — они делают что могут, но сами выросли в мире, где грамота запрещена, а знание — привилегия посвященных. Если когда-нибудь привезти детей оттуда, дать им то, что земные дети принимают как данность, — они вернутся домой другими. И их мир начнет меняться, потому что жить по-старому они уже не смогут.

Преподаватели стояли кучкой у террасы с кружками в руках. Хранительницы, видимо, напоили их чем-то горячим с утра — запах был незнакомый, сладковатый, с нотой теплого дерева. Дженни стояла рядом и тихо плакала.

— Мисс Дженни? — я подошел ближе.

Она вытерла лицо ладонью и попыталась улыбнуться.

— Простите. Просто... они первый раз за два года смеются по-настоящему.

— Мистер Андерсон, — Том повернулся ко мне. — Я преподаю физику двадцать лет. Всю ночь я пытался подобрать хоть одну модель, которая объясняла бы вот это, — он обвел кружкой перламутровые деревья, фонтаны, небо, светящееся само по себе. — Не получилось. Где мы?

— В безопасном месте.

— Это не ответ.

— Это единственный, который я могу дать сейчас.

Том открыл рот, собираясь возразить, но осекся, заметив Меирану. Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и разглядывала террасу с тем прищуром, с каким в степи оценивают незнакомую территорию.

Ко мне подошла одна из хранительниц, та самая с повадками кошки, похожая на пантеру.

— Лианэа, — представилась она, чуть склонив голову. — Хранительница тишины дворца. Зиора оставила меня за старшую.

Я кивнул.

Четыре статные хранительницы в светлых одеждах двигались по террасе слаженно и бесшумно, раздавая подарки детям и преподавателям. Каждый ребенок получил маленькую фигурку — теплую на ощупь, размером с кулак. Зверьки, птицы, рыбки — все разные, каждая словно подобрана под своего хозяина. Преподавателям достались браслеты из тонкого плетения, неприметные на запястье. Том покрутил свой, понюхал, попробовал на зуб и надел молча. Дженни посмотрела на свой браслет — уже надетый, видимо, с утра — и впервые за все время улыбнулась по-настоящему.

Меирана наблюдала за хранительницами, не разжимая рук на груди.

— И сколько их у тебя тут? — спросила она на контерианском негромко, но отчетливо.

— Не знаю, — признался я. Вчера видел четверых. Или пятерых. Может, их десять.

— Не знаешь, сколько красивых женщин живет в твоем дворце. — Она кивнула, словно именно этого ответа и ждала. — Тебе хотя бы в гостевой комнате не одиноко по ночам?

— Меирана...

— Что?

Я промолчал. Она была не в том настроении, чтобы слушать объяснения, а я — не в том положении, чтобы их давать. Вторая ночь в гостевой была обеспечена.

Одна из хранительниц протянула ей шкатулку из перламутрового дерева. Внутри лежал гребень — тонкий, с узором из переплетенных ветвей, теплый на ощупь.

— Он снимает усталость с тела, — сказала хранительница мягко. — Проведешь по волосам вечером — и ночь будет как три.

Меирана взяла гребень, повертела в пальцах, провела по короткой пряди у виска. Что-то изменилось в ее лице — напряжение отпустило плечи, морщинка между бровей разгладилась. Она посмотрела на хранительницу — все еще настороженно, но ревность в глазах сменилась чем-то похожим на неохотное признание.

— Спасибо, — сказала она коротко.

Хранительницы поклонились — Меиране отдельно, с тем же уважением, что и мне. Меирана чуть качнулась от неожиданности, но лицо удержала.

Лианэа повела нас по дворцу. Меирана трогала колонны кончиками пальцев, как будто проверяла — настоящие ли. Высокие потолки уходили в мягкий свет, стены из белого камня были прорезаны тонкими прожилками, в которых пульсировало что-то живое и теплое.

— Она двигается как кицура, — сказала Меирана задумчиво, когда Лианэа ушла вперед на несколько шагов.

На третьем этаже Лианэа остановилась перед массивной дверью из темного дерева с золотыми инкрустациями. Кабинет за ней оказался просторным и красивым — камин с бездымным голубоватым огнем, кресла полукругом, книжные полки до потолка. На полках стояли книги в кожаных переплетах с золотым тиснением.

На лестнице послышались быстрые шаги, и появилась Рэйчел — раскрасневшаяся, с папкой в руке.

— Дети собраны, Дженни справится. — Она остановилась в дверях кабинета, окинула его взглядом и провела рукой по бархатной обивке кресла. — Я решила, что пропускать экскурсию по волшебному дворцу было бы профессиональной ошибкой.

Лианэа молча указала на резную дверь в дальней стене — мозаика из цветного стекла, деревья и существа между ними. Дверь открылась от моего прикосновения.

Рэйчел остановилась на пороге и тихо присвистнула.

Золотые слитки аккуратными стопками. Россыпи изумрудов, рубинов, сапфиров. Платиновые пластины. Алмазы — от крупных, с кулак, до мелкой пыли. Все это мерцало в мягком свете, отбрасывая на стены цветные блики. Я прошел между грудами и коснулся одного из алмазов, и камень вспыхнул под пальцами внутренним светом.

— Теперь я понимаю природу вашего семейного капитала, — сказала Рэйчел. — Инвестиционный фонд — просто прикрытие.

Меирана стояла в дверях, и ее взгляд скользил по россыпям камней.

— В Контере за один такой кристалл, — сказала она тихо, — Таламор убил бы...

— Таламора больше нет, — напомнил я.

Потом мы спустились к детям. Я попросил Лианэа отправить стражей проверить здание детского дома и сообщить, если там безопасно. Она кивнула и бесшумно вышла. Рэйчел уже объясняла преподавателям план действий на первые часы после возвращения, загибая пальцы. Три года управления моими делами научили ее разговаривать с людьми так, что те начинали верить в порядок, даже когда порядком не пахло. Том кивал, Дженни уже не плакала и была вовлечена в беседу. Лили сидела на краю сцены, болтая ногами и прижимая к груди фигурку совенка с янтарными глазами.

Лианэа вернулась через несколько минут.

— Стражи осмотрели здание, — доложила она негромко. — Ни людей, ни следов. Все чисто.

Портал я открыл прямо в актовый зал детского дома. Белая вспышка, запах озона, и за светящимся краем проема — знакомые стены с облупленной краской. Контраст был таким резким, что на секунду показалось — мы вернулись в другое столетие.

Дженни обняла меня коротко, по-деловому и повела детей по комнатам. Том пожал мне руку, задержал ее и сказал:

— Я вижу, что вы не простой человек. Но спасибо.

Лили уходила последней. Обернулась в дверях, прижимая совенка к груди, и долго смотрела на меня — запоминала. Я кивнул ей. Она не кивнула в ответ, просто ушла.

Рэйчел достала телефон и уже набирала номер.

— Мне нужно два-три часа. Муниципалитет, временный директор, документы на опеку. Иди, я справлюсь. Это моя территория.

Меирана стояла у окна, разглядывая улицу за стеклом. Двор детского дома, качели, забор. Обычный земной пейзаж, для нее — совершенно чужой.

— Я схожу к стеле, — сказал я. — Парк в пяти минутах.

— Один? — Меирана повернулась.

— Один. Печать — это личное.

Она долго смотрела на меня, и в ее взгляде мелькнуло то выражение, которое я уже научился читать за эти недели — она хотела возразить, но понимала, что не имеет права. Потом кивнула.

— Возвращайся целым.

Я вышел через главный вход и пошел по тротуару. Вечер был теплым, пах скошенной травой и разогретым асфальтом. Парк начинался сразу за оградой детского дома, и я почти дошел до входа, когда почувствовал — кто-то идет следом. Не угроза. Шаги были легкие, короткие, детские.

Я обернулся.

Лили. Босая, в мятой футболке шла ко мне, прижимая совенка к груди. Она замерла на месте — готовая к тому, что прогонят.

— Лили. Как ты вышла?

— Через заднюю дверь. Когда мисс Дженни повела всех наверх.

— Тебе нужно вернуться.

Она не двинулась. Ее подбородок чуть дрогнул, но глаза были сухие.

— Ты уйдешь и не вернешься. Как все.

Я присел перед ней на корточки. Асфальт был теплым под коленями, от ее футболки пахло чем-то сладким — наверное, те конфеты, которыми хранительницы угощали детей утром.

— Я вернусь. Обещаю.

— Мистер Уинтерс тоже обещал. Что все будет хорошо. А потом пришли те люди.

Она была права — слова ничего не стоят, когда тебе семь лет и взрослые уже доказали, что умеют врать.

— Лили. Мне нужно кое-что сделать в парке. Одному. Ты идешь в дом.

— Но...

— Не обсуждается.

Она опустила голову и медленно пошла обратно по тротуару. Маленькая босая фигурка на фоне казенного здания с облупленной краской. Я подождал, пока она отойдет шагов на тридцать, развернулся и пошел в сторону парка.

Старая каменная стела стояла в дальней части, за живой изгородью, невидимая с основных дорожек. Я почувствовал ее издалека — та же еле слышная вибрация, что и в первый раз, когда приезжал сюда с Рэйчел. Печать ждала.

Но что-то было не так. Тело среагировало раньше разума: мышцы напряглись, дыхание участилось, и руки сами собой сжались в кулаки. Навык, вбитый в плоть Контерой, — тело помнило опасность раньше, чем разум успевал ее осознать.

Я вышел на поляну.

Полукругом у края стояли люди. Семеро. Шестеро с автоматами — бронежилеты, глушители, спокойные профессиональные лица людей, для которых убийство давно стало ремеслом. Седьмой — невысокий, светловолосый — чуть в стороне, без оружия, и наблюдал за мной с тем выражением, с каким энтомолог разглядывает бабочку перед тем, как наколоть ее на булавку.

Шорох справа заставил меня повернуть голову — и сердце ухнуло вниз. Лили. Она шла за мной по тропинке, прижимая совенка. Не дошла до здания, дождалась, пока я отвернусь, и снова пошла следом.

Стволы поползли вверх.

Я выбросил руку, оттолкнул ее за стелу — «Не высовывайся!» — и шагнул навстречу.

Первая очередь ударила в грудь. Тупой тяжелый удар, как тараном в ребра. Тело дернулось, но ноги держали. Секунду не было ничего, а потом жар — раскаленный, жгучий — разлился от ран к позвоночнику. Еще очередь — в плечо, в бок. Каждая пуля — как удар кувалдой, а через мгновение — расплавленный металл внутри. Тело кричало: упади. Но за спиной был камень, а за камнем — ребенок.

Кровь стекала по рукам на стелу. Камень пил ее жадно. Символы вспыхнули голубым. Колени подогнулись. Жар сменился холодом. Последнее, что я услышал, — тихий плач Лили за камнем.

Сердце остановилось.

Темнота. Полная, без звука, без времени. Падение без конца. А потом — свет. Не снаружи — изнутри. Огонь в центре груди, расширяющийся, заполняющий пустоту.

И голос, звучащий со всех сторон — мой собственный, но другой, словно пронзивший тысячелетия:

— Теперь ты готов.

Свет хлынул, как река, прорвавшая плотину. Раны затянулись. Сердце ударило — мощно, ровно.

Я открыл глаза.

Надо мной — вечернее небо. Я лежал на траве у подножия стелы, в мокрой от крови майке, с дырами от пуль.

Наемники стояли в десяти шагах. Один курил, другой говорил по рации. Светловолосый что-то тихо говорил крайнему, и я расслышал обрывок: «...девчонка была с ним, видел? Найдите ее, свидетели нам не нужны». Двое уже двинулись в сторону стелы, обходя ее с флангов.

Я встал.

Тот, что курил, обернулся первым. Сигарета выпала у него изо рта.

— Какого...

Остальные развернулись. Шесть пар глаз уставились на меня — на мертвеца, который стоял перед ними в окровавленной футболке и смотрел на них. Секунду никто не двигался. Потом — крик, мат, лязг затворов, и они открыли огонь.

Очереди ударили — и не дошли.

Доспех вспыхнул на мне в тот миг, когда первая пуля должна была войти в грудь. Белый свет хлынул по телу — от сердца к плечам, по рукам, по ногам. Пули ударялись в него и растворялись, не оставляя даже искр. Белый плащ развернулся за спиной, перекрывая стелу и Лили непроницаемой преградой.

— Что же вы за люди такие, — проговорил я вполголоса, глядя на то, как они расстреливают в меня магазин за магазином.

Они расстреляли по два магазина каждый. Потом они замерли, не могли пошевелиться. Слезы текли по их лицам, оружие в руках осыпалось ржавым песком.

— Что со мной... — прохрипел один. — Почему мне хочется сдохнуть?

— Это совесть, — сказал я. — И сострадание. Вам они были незнакомы раньше. Теперь живите с ними.

И я отпустил их — просто подумал, что они могут уходить. Они побрели прочь — согнутые, сломанные, спотыкаясь на ровной траве. Светловолосый рванул в сторону, неестественно быстро, и через пару секунд его уже не было видно между деревьями. Я не стал преследовать.

И тут из-за деревьев появились они.

Двое гримов скользили плавной легкой походкой, на ходу принимая боевую форму — вытягиваясь вверх, обрастая тьмой, выпуская когти длиной в предплечье. В трех метрах от меня они остановились, словно налетев на стену. Попытались прорваться, полосуя когтями воздух с тонким свистом. Но я видел перед собой не чудовищ — чужой замысел и волю, направляющую его. Не стена их держала — моя воля. И я ударил по ней, в самое сердце замысла, разбивая и рассеивая его.

Контуры поплыли, расползлись, и от них осталось только тающее темное марево, которое ветер развеял между деревьями. Воздух на поляне стал чище, словно кто-то открыл окно в затхлой комнате.

Из-за стелы вышла Лили. Медленно, на подгибающихся ногах, бледная, с мокрыми щеками. Совенок в ее руках светился ярко, как маленький фонарь.

— Дядя Люк, ты умер? Я слышала, как ты упал. А потом ты встал.

— Я просто притворился, — соврал я. Она слышала очереди, слышала, как я падал, видела кровь. Но ей семь, и ей нужна ложь, которая позволит уснуть сегодня ночью.

Доспех таял на мне, белый плащ истаивал в воздухе. Он был больше не нужен.

— Дядя Люк. А зачем тебе крылья? Чтобы быстро летать?

— Нет, — улыбнулся я, поднимая ее на руки. — Я могу быть там, где захочу, и без крыльев.

— Тогда зачем они тебе?

— Они нужны не мне. Они нужны вам.

Она обхватила меня обеими руками и прижалась щекой к моему плечу. Совенок в ее ладони светился, уткнувшись клювом в мою грудь, и его янтарные глазки были закрыты — он спал, убаюканный теплом.

Портал раскрылся прямо на поляне, и из него выскочила Зиора. За ее спиной уже вырастали стражи — три таурена, два керида — с оружием наготове, разворачиваясь веером. Лианэа появилась по тропинке, бесшумная и собранная, с двумя короткими клинками в руках, а за ней Меирана. Босая, видимо скинула обувь еще в детском доме. В руках она сжимала швабру, наверное подобранную где-то в коридоре, и держала ее как дубину, перехватив за основание обеими руками. Увидела меня — живого, с ребенком на руках, в окровавленной майке — и остановилась. Швабра опустилась.

— Я слышала выстрелы, — сказала Зиора, осматривая поляну. — Много.

— Все кончилось, — сказал я.

Зиора окинула поляну быстрым взглядом — примятая трава, россыпь гильз, тающее темное пятно на месте гримов. Тихо скомандовала стражам, и они рассыпались по поляне, бесшумно собирая следы. Через несколько минут от боя не останется ничего, кроме примятой травы.

— Лианэа, — я передал ей Лили. — Отведи ее в дом.

Девочка вцепилась в хранительницу, но обернулась ко мне.

— Ты вернешься?

— Вернусь. Скоро.

Лианэа кивнула и бесшумно ушла с ребенком. Зиора задержала на мне взгляд — на рубашке, пропитанной кровью, на дырах от пуль, на чистой коже под ними. Ее губы сжались в тонкую линию, а пальцы вздрогнули, когда она подняла руку и коснулась ткани на груди — там, где пуля должна была пройти навылет.

— Они тебя убили, — сказала она тихо.

— Да.

— Почему ты позволил?

Я посмотрел на Лили, которую уводила Лианэа. Потом на Меирану с ее шваброй. Потом снова на Зиору.

— Потому что другого пути к печати не было, — сказал я. И это было половиной правды. Вторую половину я мог бы сказать иначе: потому что я больше не хочу убивать людей, даже тех, кто стреляет в меня. Но это было слишком много слов, и Зиора не нуждалась в словах.

Она смотрела мне в глаза, и я видел, как что-то менялось в ее лице. Она смотрела так, как смотрят на того, кого потеряли очень давно и вдруг увидели в толпе — не веря, боясь ошибиться, боясь моргнуть.

— Люкан, — прошептала она.

— Еще не до конца, — сказал я. — Но ближе, чем вчера.

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и ушла за стражами. Не оглянулась — знала, что оглядываться не нужно.

Меирана не ушла. Положила швабру на землю — аккуратно, как кладут оружие, которое может еще пригодиться. Подошла ближе, коснулась пальцами ткани на груди, там, где засохла кровь.

— Иди, — сказала она. — Закончи. Я подожду.

Я кивнул и пошел к стеле.

Камень мерцал. Символы пульсировали голубым — медленно, ровно, как сердцебиение. Я протянул руку и коснулся поверхности.

Мир исчез.

Белая пустота, без границ и горизонта. Тот же голос — мой и не мой — прозвучал отовсюду:

— Ты сошел с карусели. Остальные три печати ждут тебя в сокрытой тобою галерее в храме.

А потом на меня обрушилась память. Лавиной. Имена, лица, миры — созданные, населенные, покинутые. Я видел себя — не Люка Андерсена, а Люкана. Существо, древнее любого из миров, которые помнил. Видел, как создавал велмораев, наделял формой и волей, отправлял служить. Помнил Шаэль-тар — не как чужое место, а как свой дом, выращенный из собственной сущности. Помнил маленькую девочку с испуганными глазами, которую вынес из тонущего мира. Зиора. Моя хранительница.

Но там, где должен был быть ответ — зачем я на все это пошел, — зияла пустота. Огромная, гулкая, как пещера, из которой вынесли все. Кто-то был рядом. Не велморай, не создание — кто-то другой, ради кого я наложил печати и стер себе память. Я чувствовал тень тепла, как от костра, который давно погас, но камни еще хранили жар. И имя — Иша — звенело на краю сознания. Важное. Связанное с той пустотой.

Но как? Почему?

Пятая печать. Она вернет то, что я потерял.

Свет погас. Я стоял у стелы, ладонь лежала на теплом камне, символы медленно гасли. Меирана ждала в десяти шагах, скрестив руки на груди.

— Ну? — спросила она.

— Я вспомнил, кто я. Не все. Но достаточно, чтобы понять — мне нужно идти дальше. Где-то еще три печати. И кто-то, кого я не могу вспомнить. Кто-то важный.

Она кивнула, как будто другого и не ждала.

— Тогда идем.

Интерлюдия: Совет

Интерлюдия: Совет

Моргат молчал долго.

Зал его цитадели тонул в сером полумраке — факелы и лампы не были зажжены. Он сидел на каменном возвышении, неподвижный, как статуя, и слушал пустоту. Там, где еще час назад пульсировали нити связи с ищейками, не осталось ничего. Ни отголоска, ни эха. Семнадцать замыслов, собранных в двух гримов, — испарились в одно мгновение. Не уничтожены в бою, не развеяны чистой силой. Стерты. Одним усилием воли.

Моргат медленно поднял руку и сжал пальцы в кулак. Пальцы дрожали. Он разжал их и опустил руку на колено.

Две ищейки остались. Слабые, почти бесполезные — те, что не успели влиться в гримов, рассеянные по дальним углам чужого мира. Моргат потянулся к ним, проверил связь. Живы. Притаились, чуют цель издалека, но не подходят. Хорошо. Пусть пока наблюдают.

Талдарин пришел первым — он жил здесь, в восточном крыле цитадели, с тех пор как бежал из Контеры. Высокий, в темно-красном плаще, зеленоватые огоньки в глубине капюшона. Сел молча, не спрашивая.

Вентар появился чуть позже. Шагнул из мерцающей прорехи портала — легче, подвижнее остальных, в серых одеждах, с лицом, которое постоянно менялось, словно ветер перебирал его черты.

Они расположились полукругом — как всегда, с расстоянием между собой, как звери, которые не доверяют друг другу, но вынуждены делить территорию.

— Показывай, — сказал Талдарин.

Моргат протянул руку ладонью вверх. Над ней соткался образ — тусклый, дрожащий. Последнее, что видели ищейки перед тем, как перестать существовать.

Поляна. Стела. Человек в окровавленной рубашке, поднимающийся с земли после того, как в него всадили четыре магазина. Свет, хлынувший по телу, — доспех, соткавшийся из ничего. Плащ за спиной. Пули, тающие в сиянии. Шестеро вооруженных людей, рыдающих и роняющих оружие, которое рассыпалось в их руках ржавой пылью.

А потом — гримы. Два сильных грима, собранных из семнадцати ищеек. Они не успели нанести ни одного удара. Остановлены в трех шагах. И развеяны. Не силой, не ударом — волей. Чистым намерением, которое оказалось крепче их собственного замысла.

Образ погас.

Тишина стояла долго.

— Он умер, — сказал Моргат первым. Голос у него был сухой, шелестящий. — Сердце остановилось. Я видел через ищейку — он лежал мертвый, а потом встал.

— Амулет, — сказал Талдарин. — Мощный аккумулятор. Возможно, созданный самим Спящим до ухода. Мы знали, что такие существуют.

— Амулет не поднимает мертвых, — возразил Вентар.

— Этот, наверное, может. Если в нем достаточно силы.

Моргат слушал их молча. Потом заговорил — тихо, размеренно.

— Доспех. Вы видели доспех?

— Видели, — кивнул Талдарин.

— Он не создавал его. Доспех появился сам. Мгновенно, без формулы, без жеста. Словно тело знало, что нужно. Это похоже на артефакт защиты. Что-то вроде амулета-накопителя силы.

— Еще один артефакт? — предположил Талдарин. — Я слышал о таких. Древние мастера Серебряного Града умели плести защиту и встраивать ее в предметы.

— Допустим, — сказал Моргат. Он поднялся и прошелся вдоль стены, заложив руки за спину. — Допустим, у него амулет-аккумулятор невероятной емкости. Допустим, артефакт защиты. Но он развеял двух гримов одной волей. Без удара. Без жеста. Просто захотел — и замысел перестал существовать.

Снова тишина.

— Чья воля крепче замысла Моргата? — спросил Вентар. Вопрос прозвучал невинно, но Талдарин чуть отодвинулся, а Моргат остановился.

— Любого из нас, — сказал Моргат ровно. — Если он питается от достаточно мощного источника. Воля — это сила, направленная намерением. Больше силы — крепче воля. Все просто.

Но просто не было, и все трое это понимали.

— Четвертая печать, — сказал Моргат. — Я почувствовал возмущение в эфире. Он сорвал ее — там, у стелы. Четыре из семи. С каждой сорванной печатью Спящий ближе к пробуждению. А вместе с ним — Длань.

— И чем ближе к седьмой, — Талдарин заговорил медленно, — тем больше силы. Пятая, шестая, седьмая — это уже не остатки. Это ядро. Если он доберется...

Он не закончил.

— Если он доберется, — сказал Вентар негромко, — проснется не только Спящий. Проснется Длань.

Слово повисло в полумраке, как запах гари. Длань. Та, кто создала их всех. Та, кто наводила порядок по слову Спящего. Та, перед которой не устоял бы ни один велморай — ни тысячу лет назад, ни сейчас.

— Вопрос вот в чем, — продолжил Вентар. — Кто он? Мы говорим — велморай с амулетом. Один из наших, который нашел ключ к печатям и решил разбудить Спящего. Зачем? Чтобы встать рядом с Дланью? Стать вторым?

— Или первым, — сказал Талдарин. — Если Длань не вернется.

— А если вернется? — Вентар повернулся к нему. — Длань создавала нас. Она знает каждого по имени. Знает, что мы сделали с мирами, которые нам доверили. Если она проснется — мы не враги для нее. Мы мятежники. Беглые слуги.

Тишина стала тяжелой.

— Тем более, — сказал Моргат ровно. — Тем более мы должны остановить его до пятой печати.

— Как? — спросил Талдарин. — Он сильнее любого из нас по отдельности. Амулет или не амулет — это факт. Гримы бесполезны. Ищейки бесполезны. Наемники — смешно.

Моргат сел обратно на возвышение и некоторое время молчал, сцепив пальцы.

— Ищейки чуют его. Держатся на расстоянии, не приближаясь. Когда придет время — приведут его к нам. В место, которое мы выберем.

— Как? — переспросил Вентар.

— Приманка. Он ищет пятую печать. Мы дадим ему след — ложный, но убедительный. Ищейки подтвердят присутствие чего-то похожего на возмущение эфира. Он пойдет — и придет туда, где мы будем ждать.

Талдарин кивнул медленно.

— Допустим. Но чем мы его встретим? Мы трое — вместе — можем многое. Но он развеял двух гримов волей. Если его амулет настолько мощный, он выдержит и наш удар. Нужно что-то, что вымотает его раньше. Измотает, истощит, заставит тратить силу до того, как мы вступим.

— Джаггернаут, — сказал Вентар.

Талдарин и Моргат повернулись к нему.

— Джаггернаут, — повторил Вентар. — Неостановимый. Не грим, не замысел — чистая сокрушающая масса. Он будет бить, и бить, и бить, пока амулет не треснет. А когда треснет — мы ударим. Все трое. Одновременно. В одну точку, в один миг.

— На джаггернаута нужно столько силы, сколько ни у кого из нас нет, — сказал Талдарин.

Моргат поднялся и пошел к двери в дальней стене.

— Идемте.

Они поднимались по винтовой лестнице долго — башня уходила вверх, ступень за ступенью, виток за витком. Воздух становился холоднее, ветер тянул через узкие бойницы. Лестница закончилась открытой площадкой на вершине.

Внизу лежала равнина. Бескрайняя, ровная, уходящая за горизонт. Сотни огней — деревни, поселки, небольшие городки. Поля, огражденные каменными стенами. Каналы, блестящие в свете двух лун. Тысячи крошечных жизней, мерцающих в темноте теплым живым светом.

Талдарин молча смотрел. Вентар — тоже.

— Я не тратил силу на войны и гримов, — сказал Моргат спокойно. — Три тысячи лет я строил это. Они живут неплохо — я не Таламор, мне не нужны пытки и страх. Сытые, здоровые, плодовитые. Их много. Очень много.

Он помолчал.

— Силы достаточно. На полноценного джаггернаута — и еще останется.

Никто не спросил, откуда возьмется сила. Никто не произнес этого вслух. Они стояли и смотрели на равнину, и каждый понимал, и молчал.

— Джаггернаут примет на себя первый удар, второй, десятый, — продолжил Моргат. — Амулет конечен. Артефакт защиты тоже питается из амулета. А когда защита упадет — мы втроем. Одновременно. Такой удар...

— Такой удар сокрушит даже Длань, — сказал Талдарин.

Моргат медленно повернулся к нему. И Вентар повернулся. В глазах Моргата — зеленоватых, тусклых — мелькнуло что-то похожее на страх.

— Даже не думай об этом, — сказал он тихо. — Мы бьем велморая с амулетом. Точка. Если вдруг окажется, что это не велморай... если окажется, что мы ошиблись в том, кто перед нами... — он не закончил. — Бей и молись, чтобы мы были правы.

Талдарин промолчал. Но огоньки в его капюшоне мигнули и погасли на мгновение.

— Когда? — спросил Вентар.

— Нужно время на подготовку. Ритуал будем проводить втроем, так быстрее. Я начну завтра.

— А если он найдет пятую печать раньше?

— Не найдет. Пятая спрятана — тот, кто прятал, позаботился об этом. Ему придется искать. Когда джаггернаут будет готов, ищейки выведут его на нас.

Моргат обвел взглядом обоих.

— Копите силу. Не тратьте ни капли до удара. Когда позову — будьте готовы. У нас будет один шанс.

Вентар последний раз посмотрел на огни равнины, мерцающие под двумя лунами. Потом отвернулся и пошел к лестнице. Талдарин двинулся следом — к своему крылу цитадели.

Моргат остался один на открытой площадке.

Он стоял долго, глядя вниз. Огни горели спокойно, ровно — как горели каждую ночь три тысячи лет. Дети спали в теплых домах. Старики сидели у очагов. Женщины кормили младенцев.

Потом, не торопясь, он начал считать деревни — одну за другой, по размеру, по плотности света.

Ему хватит. С запасом.

Моргат отвернулся и пошел к лестнице.

Глава 9: Возвращение

Глава 9: Возвращение

Портал открылся прямо в гостиной, и следом за мной шагнули Рэйчел и Меирана, из вечернего парка в теплый электрический свет, в запах свежесваренного кофе.

Первым среагировал Алексей. Он стоял посреди комнаты, похудевший, с желтеющим синяком на скуле и следами веревок на запястьях. Увидел меня, рванулся навстречу и остановился как вкопанный. Взгляд упал на мою майку.

— Люк, не двигайся. Это кровь? Чья? Твоя?

Он повернулся к Тарасову и Меиране:

— Помогите снять. Аккуратно, не дергайте, принесите ножницы.

Тарасов подошел молча, видимо, не впервой. Снимать было особо нечего, лохмотья, пропитанные бурым, едва держались на плечах. Тарасов разрезал карманным ножом остатки ткани, Меирана подхватила с другой стороны. Она не понимала слов, но поняла тон и жесты, потому что язык тревоги универсален. Ткань разошлась без сопротивления.

Рэйчел уже звонила по телефону заказывая еду. Тарасов на нее поглядывал с интересом.

— Слушай твоего шефа чуть не… А ты еду заказываешь? —Проговорил он тихо так, чтобы слышала только она.

Рэйчел закончила разговор и посмотрела на Тарасова с легкой улыбкой. —Боги не умирают.

Алексей уже не смотрел на тряпки. Он смотрел на меня, на грудь, на живот, на бока, покрытые бурыми разводами засохшей крови, потеками и корками. Кровь когда-то хлестала из ран и размазывалась под тканью, и следы остались. Его пальцы прошлись по груди, по ребрам, быстро, профессионально. Стер кровь с плеча, а под ней ничего. Провел ладонью по животу, и тоже ничего. Обошел, осмотрел спину, бурые пятна, засохшие корки, и ни одного повреждения. Ни раны, ни шрама, ни рубца. Чистая кожа под слоем крови.

Не чужой. Моей. Я думал не о пулях — я думал о том, что рядом со мной теперь опасно. И чем дальше, тем опаснее. Нужно было сделать так, чтобы в такие моменты рядом не оказывалось никого, кто бы мог пострадать.

Он остановился. Несколько секунд стоял молча. Потом подобрал лохмотья со стула и поднял на просвет. Свет проходил как через сито. Десятки дыр на груди, круглые, входные, одна рядом с другой. На спине рваные, крупнее, с вывернутыми краями, почти слившиеся в сплошное месиво.

— Это не перестрелка, — сказал он тихо. — Это расстрел. Автоматическое оружие, очереди, близкая дистанция. Десятки попаданий навылет. — Он бросил лохмотья и повернулся ко мне. — Люк, ты должен быть мертв. Не ранен, а мертв. Где раны?

— Зажили.

— Зажили... — Глаза чуть сузились, его взгляд метнулся на Ишу, затем на меня, затем снова на Ишу. — Без следа..

— Три недели назад ты исчез у маяка. Сейчас ты стоишь передо мной в одежде, из которой можно выжать кровь, с дырками от пуль и без единой царапины. Кто ты такой, Люк?

— Давай я хотя бы переоденусь. Потом расскажу.

Тарасов стоял у окна, задумчиво смотрел на меня. — Рад что живой, — сказал он коротко.

— Взаимно.

Я пожал ему руку. Пожатие вышло сухим и крепким, он сжал чуть сильнее, чем нужно, по привычке проверяя. Я ответил тем же, и его брови едва заметно дрогнули.

Рэйчел стояла у кухонной стойки с кофейником в руке и тихонько улыбалась — пазл наконец складывался.

А потом я увидел Ишу.

Она сидела на диване, подобрав ноги, темноволосая, тонкая, с огромными глазами, в которых плескалось что-то одновременно знакомое и чужое. Она смотрела на меня, и мне показалось, что в комнате стало тише.

Имя ударило изнутри. Иша. Оно звенело в голове с того момента, когда четвертая печать вернула мне память о самом себе, но теперь, когда она сидела в трех шагах от меня, звон усилился. Не воспоминание. Глубже. Словно мое тело знало что-то, чего не знала голова.

Я задержал взгляд, попытался рассмотреть ее получше, и зрение тут же выкинуло фокус. Поверх обычной картинки проступили помехи: светящиеся линии, контуры, словно световое эхо предметов. От мебели и стен они шли тусклые, едва заметные, но от Иши сияли плотнее, ярче, словно она фонила на другой частоте. Голову повело, мир на секунду раздвоился, обычная картинка и световое эхо наложились друг на друга, и ориентироваться в этом месиве стало невозможно. Я расслабил глаза, помехи схлынули, и мир вернулся на место. Истинное зрение. Я знал, что оно моё, что оно всегда было частью меня — но тело помнило его иначе, чем голова, и между ними пока не было согласия.

— Люк?

Голос Меираны донесся из-за моего плеча. Я моргнул и отвел взгляд от Иши.

И тут Меирана увидела ее.

Секунда, две пары глаз встретились, и обе изменились в лице.

— Ты из Контеры? — выдохнула Меирана.

Иша вскочила с дивана.

— Из Трех Холмов. А ты?

— Золотая Трава.

Они бросились друг к другу и обнялись крепко, по-настоящему, как обнимаются люди, которые встретили своих на чужбине. И заговорили быстро, перебивая, глотая окончания. Алексей стоял рядом, переводя взгляд с одной на другую, и явно не понимал ни слова. Тарасов скрестил руки на груди и ждал с терпением человека, привыкшего, что свидетели наговорятся раньше, чем он получит ответы.

Я почувствовал, как что-то внутри расслабилось. Меирана нашла землячку. Она больше не одна здесь.

Я быстро принял душ и переоделся, чистые джинсы, футболка, окровавленное сбросил в ванной. Когда вернулся, девушки уже сидели на диване скрестив ноги, друг напротив друга, и Меирана рассказывала что-то, энергично жестикулируя. Иша смеялась тихо, прикрывая рот ладонью.

В дверь позвонили. Рэйчел пошла открывать и через минуту вошла с двумя большими пакетами еды.

Запах горячего перебил кофе, и все как-то сами собой потянулись к столу

— Может, ты нас тоже познакомишь?

Иша улыбнулась и перевела взгляд на Меирану.

— Это Алексей. Мой.

Меирана окинула его взглядом, быстрым, оценивающим, охотничьим, и кивнула. Одобрила. Алексей этого не понял, но почувствовал.

— Ты чувствовал что-нибудь? — спросил Алексей негромко. — Когда это происходило.

— Удар. Как молотком. Потом жгучая боль — будто раскаленный прут воткнули. И так несколько раз подряд.

— А потом?

— Потом просто отключаешься.

Алексей смотрел на меня молча. Тарасов подался вперед и сцепил пальцы.

— Зиора объяснила что такое гримы. Иша рассказала легенду. Но я хочу знать конкретно — откуда взялась та тварь, которая убила моих людей. Кто ее послал и зачем.

— Ее никто не посылал. Грим охранял печать. Когда Иша разбила витраж в храме, грим пошел за ней — его задача была уничтожить того, кто снял печать.

Алексей слушал внимательно, не перебивал. Время от времени я замечал как он смотрит на Ишу — коротко, почти незаметно — и снова на меня.

— А велмораи, — сказал он наконец. — Они что, боги?

— Слуги. Бывшие. Которые в отсутствие хозяина расселись по мирам и стали изображать из себя богов. Собирают дань, забирают детей, казнят непокорных.

— А хозяин? — спросил Алексей.

Я помолчал.

— Это длинная история. Зиора расскажет, пока меня не будет.

— Не будет где?

— Я уйду за оставшимися печатями. Три из семи.

Алексей кивнул медленно и откинулся на спинку стула. Тарасов потер лицо ладонями.

— Сорок парней, — сказал он тихо. — Хорошие парни. Погибли от твари, которая охраняла печать, о которой никто из нас даже не слышал. И вся эта хрень — печати, порталы, миры — она просто существует. Параллельно с нашими налогами и ипотеками.

— Да. Просто существует.

Алексей поднял взгляд.

— Мы еще поговорим. Отдельно.

Рэйчел убирала со стола, когда я это увидел. Я сидел на краю дивана и слушал, как Иша переводит Меиране обрывки нашего разговора, вполголоса, быстро. Тарасов открыл рот для следующего вопроса, но я не услышал его, потому что в этот момент краем глаза заметил движение. У стены, справа, где тень от книжного шкафа ложилась на угол.

Я повернул голову медленно, чтобы не спугнуть, и сфокусировался.

Сквозь путаницу светящихся контуров я увидел то, что не было ни мебелью, ни стеной, ни человеком. Темный силуэт, сгусток чего-то, что притворялось тенью, но тенью не было. Он стоял прямо в комнате, в трех шагах от дивана, и смотрел. Не глазами, глаз у него не было. Но я чувствовал его внимание так же отчетливо, как чувствовал запах кофе и тепло рефлектора под окном.

Ищейка. Подобралась вплотную, наглая, уверенная, и стояла, наблюдая, может быть, с того самого момента, как мы сели за стол.

Наши взгляды встретились. Пустота на долю секунды обрела что-то вроде формы, вытянутая фигура, темная, без лица.

И метнулась.

Сквозь стену, в коридор, текучим движением, от которого по коже прошел холод. Я вскочил, опрокинув чашку, и бросился к двери.

— Люк?!

Голос Алексея остался за спиной. Открывать портал прямо на улицу было нельзя, вокруг полно прохожих, повсюду камеры, и любой свидетель задал бы вопросы, на которые у меня не было ответов. Я пролетел коридор и вбил в стену кнопку вызова лифта, створки разъехались сразу. В кабину за мной влетела Меирана, двери закрылись, и я вдавил первый этаж.

Второй лифт загудел рядом. Тарасов. Следователь не может не побежать.

От пентхауса до земли больше восьмидесяти этажей. Лифт летел вниз, а я стоял и считал секунды. На сороковом этаже температура в кабине упала резко, будто открыли морозильную камеру. Меирана выдохнула облачком пара и потянулась к поясу, где не было ножа. На тридцатом отпустило.

Створки разъехались. Я вылетел в холл, через стеклянные двери выскочил на тротуар. Вечерний воздух ударил в лицо мокрым асфальтом, выхлопными газами, далеким гулом метро. Я сфокусировался — улица засветилась контурами, но ищейки среди них не было. Исчезла. Зато след остался — не на асфальте, он висел в воздухе яркой линией, уходящей куда-то на юг.

Меирана вышла следом и оглядела улицу так, как оглядывала степь, медленно, считывая каждое движение. Ничего не нашла, но и не расслабилась.

Второй лифт звякнул через полминуты. Тарасов вышел спокойный, собранный, с пустыми руками.

— Что случилось? — спросил он коротко.

— Тень-ищейка. Разведчик велмораев. Стояла прямо в комнате рядом с нами и наблюдала. Я ее засек, и она сбежала на юг, к реке.

— Стояла в комнате, — повторил Тарасов. Голос оставался ровным, но желваки заиграли. — И никто из нас не видел.

— Вы и не можете. Я теперь могу.

Я расслабил зрение, и улица стала обычной, с фонарями, машинами и прохожими.

И тут ко мне донесся голос.

— Эй... Эй, подожди.

Хриплый, надтреснутый, как у человека, который не разговаривал вслух уже дня три. Я обернулся.

Старик сидел у стены соседнего дома в грязной армейской куртке и шерстяной шапке до бровей, с картонным стаканчиком для мелочи у колена. Я видел его раньше, безобидный, тихий бездомный, часть пейзажа. Рэйчел носила ему иногда кофе по утрам и еду.

Он смотрел на меня. И в его глазах, мутных, в красных прожилках, что-то менялось. Будто кто-то медленно протирал грязное стекло изнутри.

Он поднялся. Ноги не слушались, качнулся, схватился за стену, но поднялся. И сделал шаг ко мне. Потом еще один.

— Это ты, — прошептал он. Голос изменился, стал чище, моложе. — Я узнал тебя... Четыре печати сорваны... пятый ангел уже трубит...

Он задрожал, глаза расширились.

— Души убиенных под жертвенником... вопиют, доколе, Владыка... доколе...

Голос оборвался. Лицо исказилось, из мутных глаз хлынули слезы, обильные, неостановимые, как у ребенка. Он рухнул на колени, бросился вперед и вцепился в мои щиколотки обеими руками. Грязные пальцы сжались на моих ногах, он поднял лицо, мокрое, перекошенное, со слезами, которые текли по грязным щекам и капали на асфальт.

— Не губи, — прохрипел он, глядя мне в лицо снизу вверх. — Слышишь? Не губи этот мир. Прошу тебя... прошу...

Я стоял и от растерянности не мог пошевелиться. Понятия не имел, что с этим делать.

Меирана решительно шагнула к нему. Я покачал головой, не надо.

Глаза погасли и помутнели, словно их выключили. Пальцы разжались, он посмотрел на свои руки, на мои ноги, на нас и не узнал. Заморгал, отполз к стене и подобрал свой стаканчик. Натянул шапку до бровей.

В голове зазвенело тонко, на одной ноте, как лопнувшая струна. Слова старика продолжали звучать, хотя он уже молчал: «доколе... доколе...», не эхо, а отпечаток, вдавленный прямо в мысли. Я сжал переносицу и подождал. Звон не уходил, притих, забился куда-то вглубь, но остался.

Этот сломанный человек увидел то, чего не видели остальные. Таких всегда называли безумцами — юродивыми, блаженными, теми, кого лучше обходить стороной. Но они чувствовали. Чувствовали сквозь трещины в собственном рассудке то, что здравый ум не пропускал.

И если они уже чувствуют — значит что-то меняется. Значит мое появление здесь не прошло незамеченным для мира. Я был катализатором, или событием, или чем-то третьим, для чего еще не придумали названия. И чем больше печатей я срывал, тем сильнее становился этот отклик.

Можно ли было остановиться — я не знал. Но все больше понимал, что обратной дороги уже нет.

Тарасов стоял в двух шагах и смотрел на старика так, как следователь смотрит на свидетеля, который дал показания под гипнозом: верить нельзя, не верить невозможно.

Я молча повернулся к двери.

— Что это было? — спросила Меирана.

Я покачал головой.

— Не знаю.

В гостиной я коротко пересказал то, что случилось. Алексей выслушал, посмотрел на стену у шкафа, потом на меня.

— Ты видишь то, чего мы не видим.

— Теперь да.

Портал вспыхнул у балконной двери, и в комнату шагнула Зиора, спокойная, собранная, закончившая дела в детском доме. Тарасов не вздрогнул, но я заметил, как его пальцы на мгновение сжались в кулак. Для человека, который месяц назад жил в мире с одними законами физики, он держался неплохо.

Зиора окинула комнату взглядом, увидела напряженные лица, опрокинутую чашку, мокрые следы от ботинок к двери, и все поняла без слов.

— Что случилось?

— Ищейка. Была в комнате. Наблюдала. Ушла на юг, к реке.

Зиора кивнула.

Тарасов смотрел на нее, потом на меня, потом снова на нее.

— Она такая же как ты? — спросил он. — Вы одинаковые?

Зиора медленно повернулась к нему. Ничего не изменилось в ее лице, ни мышца не дрогнула, но температура в комнате будто упала на пару градусов.

— Нет, — сказала она спокойно, с достоинством, которое не нуждалось в объяснениях. — Мы не одинаковые.

Я подался вперед и взял со столика чашку кофе.

— Слушайте. За мной следят. Ищейка была прямо в этой комнате, и она здесь неспроста. Мне нужно найти оставшиеся три печати, и чем быстрее, тем лучше.

Я допил кофе, поставил чашку и повернулся к Ише.

Она переводила Меиране, быстро, вполголоса.

— Я обещал твоим родителям что найду тебя. Нашел. Хочешь их увидеть?

Иша вскинула голову, и ее глаза вспыхнули.

— Да, — выдохнула она. Одним словом, без раздумий.

Алексей положил руку ей на плечо.

— Я с ней. Хочу увидеть откуда она. Познакомиться с ее родителями.

— Я тоже, — сказал Тарасов. Коротко, без объяснений. Но я видел, что ему нужно было потрогать руками. Увидеть два солнца. Убедиться, что все, о чем мы говорили, не коллективное безумие.

— Хорошо. Завтра утром открою портал в Контеру. Иша увидит родителей, а я уйду искать печати.

Я переключился на контерийский и посмотрел на Меирану.

— Ты хочешь остаться со мной? Здесь, на Земле?

Она ответила не задумываясь:

— Ты знаешь ответ.

— Тогда тебе нужен язык. Без него ты здесь не сможешь ни купить хлеба, ни спросить дорогу, ни понять что говорят за спиной. Пока я ищу печать, ты учишь язык.

Ее лицо дрогнуло. Еле заметно, но я читал ее лучше, чем любую книгу.

— Я охотница, а не ученица.

— А Иша? Она приехала сюда без единого слова и за несколько недель заговорила. Ты слабее?

Меирана вспыхнула.

— Я не слабее!

— Тогда докажи. Пока я ищу печать, ты учишь.

Она помолчала, потом встала рядом со мной и скрестила руки.

— Кто присмотрит за тобой? Ты опять найдешь неприятности. Или они найдут тебя.

Зиора подала голос спокойно, ровно, без нажима:

— Я присмотрю. Если позволишь.

Меирана обернулась к ней. Между ними было то, что строилось неделями, не дружба, а медленное осторожное уважение. Зиора не лезла, не претендовала, не обещала лишнего.

— Если с ним что-то случится, — сказала Меирана, глядя Зиоре в глаза, — я спрошу с тебя.

Зиора выдержала взгляд.

— Справедливо.

Рэйчел кивнула Меиране через стол.

— Язык беру на себя.

Меирана покосилась на нее, потом на меня. Кивнула. Один раз, коротко, как подписывает договор.

Я посмотрел на каждого. Алексей, Иша, Тарасов, Меирана, Рэйчел, Зиора. Шестеро из двух миров в одной квартире.

— Завтра утром. Будьте готовы.

Квартира затихала. Рэйчел ушла первой, за ней Тарасов закрылся в гостевой. Алексей увел Ишу в спальню. Меирана ушла в душ.

Я стоял у окна в гостиной. Звон в голове притих, но не ушел, тлел где-то за мыслями, как угли под пеплом, и слова старика проступали сквозь него обрывками: «доколе... не губи...»

В небе горела комета. Яркая, с длинным белым хвостом, непривычно близкая и крупная, словно кто-то подвесил факел прямо над городом.

Я сфокусировался. Комета изменилась — хвост распался на нити, и каждая пульсировала тем же световым эхом, что я видел вокруг Иши и вокруг печати. Она была частью того же узора.

Зиора подошла и встала рядом. Какое-то время мы молча смотрели на белый хвост, расчертивший небо.

— Ты ведь все это знала, — сказал я. — С самого начала. Кто я. Что со мной. Почему не рассказала?

Зиора не отвела взгляд.

— Ты запечатал свою память сам. И оставил себе дорогу обратно, печать за печатью, как хлебные крошки. Это был твой замысел. Как я могла его нарушить?

Я помолчал. Она была права. Если я сам выбрал забыть, значит были причины. И значит вспоминать я тоже должен был сам.

— Они будут спрашивать, — сказала Зиора. — Пока им не до этого. Но завтра, послезавтра, вопросы посыплются. Кто ты. Откуда печати. Кто стоит за всем. Алексей не отступит. Тарасов тем более.

Я кивнул.

— Расскажешь им что знаешь. Они слишком много видели, молчать уже нет смысла.

— Сколько?

— Сколько сочтешь нужным.

Зиора наклонила голову.

— И еще. Завтра в Контере ты остаешься с ними. Покажешь Алексею и Тарасову мир, побудешь с Ишей у родителей. Когда решат возвращаться, откроешь портал, вернешь их на Землю. Присмотришь за Меираной.

— А ты?

— Я уйду за печатями.

Зиора повернулась ко мне.

— Один?

— Велмораи разбежались, гримов рядом нет. А я уже не тот Люк без памяти.

Она хотела возразить, я видел по глазам. Но в коридоре послышались тихие шаги.

Иша вышла из спальни босая, в футболке Алексея до колен. Не спалось. Подошла к окну, увидела комету и замерла. Прижала ладонь к губам и прошептала что-то на контерийском, одним выдохом, как молитву.

Потом посмотрела на меня. В ее глазах стоял вопрос, который она носила с того момента, как я сказал про грима и печать.

— Получается... я сорвала печать? Когда разбила витраж?

— Да.

— Но на витраже был... — она запнулась и посмотрела на Зиору. — Там был воин в серебряном доспехе. С плащом, похожим на крылья. Защитник, Спаситель, которого звали и ждали.

Зиора посмотрела на нее. Спокойно, без улыбки, без слез. Просто посмотрела и кивнула.

— На витраже был Люк.

Иша перевела взгляд на меня. Отступила на шаг. Глаза распахнулись так широко, что стала видна белизна вокруг радужки. Губы зашевелились, беззвучно, как у человека, который хочет закричать, но горло перехватило. Ни слова, ни звука, только движение губ и огромные, невидящие глаза.

Я знал этот взгляд. Видел его в Контере, когда у стен Зеленого Града сотни воинов подхватили молитву, которую знал каждый ребенок, и голоса их дрожали, потому что они не верили, что доживут до рассвета. Видел его у детей в разрушенном храме, которые стояли на коленях среди осколков витража и шептали слова о Спасителе, который придет и вернет радость в мир. Видел у Лиры, девочки, которая привела других детей спасать его, потому что верила сильнее, чем все взрослые вокруг.

Теперь этот взгляд был у Иши. Не удивление. Не восторг. Что-то старше и глубже, выросшее из молитв, которые она повторяла с детства, не зная, что однажды будет стоять перед тем, кому они были обращены.

— Значит он... — голос наконец прорвался сквозь шок, тихий, севший, чужой.

— Да, — сказала Зиора и взяла Ишу за руку, осторожно, бережно. — Пойдем. Завтра тебя ждут родители. Все остальное потом.

Зиора повела ее к двери. Иша шла, но не отрывала от меня взгляда через плечо, не мигая, будто боялась, что если отвернется, я исчезну или окажусь кем-то другим.

В дверях остановилась.

— Если это был ты, — сказала она тихо, — и ты пришел... значит все должно было измениться?

Я посмотрел на нее и улыбнулся.

— Изменилось. Завтра сама увидишь.

Зиора вывела ее из комнаты. Дверь закрылась, и я остался у окна.

Комета горела в небе. Пятая печать вернет память о том, кто создал меня самого. О том, чье присутствие я чувствовал за каждой печатью, как тень за дверью, как голос в соседней комнате, который замолкает, стоит войти. Я создал велмораев. Я запечатал себя. Но кто создал меня?

И если пятая печать даст ответ — хочу ли я его знать?

Четыре печати сорваны, три осталось. Можно было остановиться прямо сейчас — жить с тем, что есть, с силой, зрением, порталами. Этого хватило бы, чтобы защитить тех, кто рядом.

Но ищейка нашла меня здесь. В закрытой квартире — стояла рядом и смотрела. Это значило только одно: велмораи знают, где я. И пока я стою у этого окна — они готовятся.

Гонка уже началась.

Глава 10: Контера

Глава 10: Контера

Иша и Меирана сидели в гостиной, когда я проснулся. Судя по пустым чашкам на столе — не первый час. Говорили на контерийском, быстро, перебивая друг друга. Иша что-то переспросила, Меирана принялась объяснять, размахивая руками, и обе рассмеялись.

Я остановился в дверях и не стал мешать. Две девушки из одного мира, заброшенные в чужой, наконец-то нашли друг друга — и им было о чем поговорить.

Меирана рассказывала про наши странствия по Контере. Про степь, про Белую Крепость, про Таламора. Иша слушала, подавшись вперед, с огромными глазами, и засыпала вопросами — а он правда? а потом что? а как? Меирана отвечала, и по тому, как она это делала — с гордостью, с теплом в голосе, — я понимал, что рассказывает не просто историю. Она рассказывала о нас.

— Доброе утро, — я вошел в гостиную.

Иша подскочила, обернулась.

— Люк! Меирана рассказывала, как ты с Таламором... — она не договорила, замахала руками, изображая что-то грандиозное.

Меирана поймала мой взгляд и улыбнулась — спокойно, по-своему. Я наклонился, поцеловал ее в макушку и пошел на кухню ставить кофе.

К тому времени, как остальные проснулись, девушки уже составили план. Иша вышла на кухню с блокнотом Рэйчел и списком.

— Нужно взять с собой гостинцы, — объявила она тоном, не допускающим возражений. — Шоколадные конфеты. Леденцы. И эту... — она повернулась к Меиране.

— Кока-кола, — подсказала Меирана, старательно выговаривая незнакомое слово.

— Да! Люди должны попробовать. Должны увидеть, что бывает по-другому.

Тарасов вошел на кухню уже одетый — собранный, подтянутый, как будто не спал, а стоял на дежурстве. Дождался, пока Иша уйдет, и отвел меня к окну.

Точно. Вот так:

— Люк, — он понизил голос, — вопрос. Можно раздобыть огнестрельное оружие? Хотя бы пистолет.

— Там нет огнестрельного оружия. Вообще. Костяные ножи, копья, луки — каменный век. А ты офицер с боевой подготовкой. Там таких просто нет.

Тарасов моргнул. Переварил.

— Каменный век, — повторил он.

— Ты будешь там самым опасным человеком и без всякого пистолета.

Тарасов потупил глаза, задумался, отошел.

Пришла Рэйчел — деловая, с папкой документов по детскому дому. Она оставалась на Земле с Меираной, продолжать работу с опекой и учить Меирану языку.

Меирана стояла у окна, спиной ко мне. Пальцы сжимали перламутровый гребень, который подарили хранительницы, и костяшки побелели. Она знала, что я ухожу без нее. Знала и приняла — но принять и смириться не одно и то же.

— Я вернусь, — сказал я тихо, подойдя.

Она повернулась. Глаза были сухие, подбородок поднят.

— Знаю, — сказала она, и голос не дрогнул. Но гребень она так и не выпустила.

Зиора ждала в прихожей с двумя пакетами — девушки успели собрать гостинцы. Алексей стоял рядом с Ишей, держа ее за руку, и по его лицу было видно: он до сих пор не до конца верил в то, что делал. Врач-рационалист, собирающийся шагнуть в портал между мирами.

— Готовы? — спросил я.

Тарасов проверил карманы — привычка. Алексей сглотнул и кивнул.

Я открыл портал.

⁂

Жар ударил в лицо. Сухой, плотный, настоянный на степных травах, похожих на полынь — воздух Контеры, которым хотелось дышать. Портал закрылся за нами, и я увидел, как их накрыло.

Два солнца. Салори — красное, тяжелое — висело по левую руку, заливая степь багровым светом. Тинау поднималось следом — холодное, синее, и там, где их лучи смешивались, тени ложились двуцветными. Небо было лиловое, словно на земле начались вечерние сумерки, хотя в Контере был почти полдень. Неяркое, приглушенное, будто кто-то накрыл мир полупрозрачной тканью. Трава под ногами — синяя, жесткая, по колено, и от нее шел горьковатый запах, похожий на шалфей, но резче.

Тарасов среагировал первым — не как турист, а как человек, привыкший оценивать обстановку. Обвел взглядом горизонт, прикинул рельеф, отметил направление ветра, нашел взглядом ближайшее укрытие — невысокий каменный выступ в сотне шагов. Только потом поднял голову и замер, глядя на два солнца.

— Ну е... — начал он и осекся.

Алексей стоял не двигаясь. Врач, ученый, человек, привыкший доверять фактам, — он смотрел на сиреневое небо так, словно пытался найти объяснение и не мог. Присел, потрогал синюю траву, растер стебель между пальцами, понюхал. Поднялся. Посмотрел на тени — их было две от каждого из нас, разной длины, расходившиеся под углом. Тень от Салори тянулась длинной и красноватой, от Тинау — короткой, с синим отливом.

— Два источника света, — пробормотал он. — Спектр явно смещен...

— Алексей, — я тронул его за плечо. — Потом.

Иша стояла рядом и улыбалась. Не так, как на Земле — там в ее улыбке всегда пряталась настороженность, привычка ждать подвоха. Здесь она улыбалась всем лицом. Закрыла глаза, запрокинула голову, подставляя лицо двум солнцам, и вдохнула — медленно, глубоко, до самого дна. Знакомый жар на коже, знакомый запах степи, знакомое сиреневое небо.

Дом.

Мы двинулись к Трем Холмам. Идти было недалеко — я открыл портал с запасом, чтобы не напугать жителей световой аркой. Иша шла впереди, и с каждым шагом в ней прибавлялось что-то, чего я не видел раньше — легкость и уверенность.

Дети заметили нас первыми.

Мальчишка лет семи выскочил из-за камня, где, видимо, играл, — и замер с открытым ртом. Потом сорвался бегом к деревне, поднимая босыми ногами облака пыли, и его крик разнесся по степи:

— Защитник! Защитник идет!

Еще двое выбежали откуда-то сбоку, увидели нас, развернулись и припустили следом. Крики множились, перекатывались от хижины к хижине, и не прошло минуты, как вся деревня высыпала на улицу.

Они шли ко мне. Не к нашей группе — ко мне. Дети подбегали первыми, хватали за руки, за пальцы, просто дотрагивались и отскакивали, как будто проверяли — настоящий ли. Одна девочка, совсем маленькая, вцепилась в мою ладонь обеими руками и не отпускала, шагая рядом и глядя снизу вверх огромными серьезными глазами.

Взрослые подходили следом. Мужчины — загорелые, жилистые, в грубой тканой одежде — обнимали меня молча, хлопали по плечам, по спине, и в каждом прикосновении было столько, что слова стали бы лишними. Женщины брали за руки, прижимали мою ладонь к щеке, к груди — там, где сердце, — и отходили, вытирая глаза. Одна старуха поклонилась так низко, что я едва успел ее подхватить.

— Не надо, — сказал я тихо. — Не нужно кланяться.

Но она только покачала головой и прижалась лбом к моим рукам.

Мне рассказывали все сразу — перебивая друг друга, тараторя, хватая за рукав. Что поборов больше нет. Что стража теперь защищает, а не грабит. Что Мердан и его воины разогнали две банды, которые грабили обозы. Что приезжают торговцы на повозках и меняют товары — зерно на кожу, кожу на глиняную посуду. Что двоих детей отправили учиться в Белую Крепость, и каждую неделю через торговцев передают продукты как плату за обучение.

Тарасов и Алексей стояли чуть позади и смотрели на все это. Я видел лицо Тарасова — неподвижное, замкнутое, — и понимал, что за этим фасадом он пересчитывает, взвешивает, пытается уложить в голове мир, где люди живут в глиняных хижинах с костяными инструментами и плачут от радости, увидев человека, который просто пришел.

Потом толпа расступилась, и я увидел мать Иши.

Она стояла у крайней хижины, прижав ладони к груди, и смотрела на меня неподвижным взглядом — узнала. Я шагнул в сторону, открывая ей обзор, и она увидела дочь.

Мать просто побежала — не закричав, не позвав, — побежала, и Иша побежала навстречу, и они столкнулись посреди тропинки и обхватили друг друга так, что не разорвать. Мать держала Ишу за лицо, за плечи, гладила по волосам, трогала, словно не верила, что она настоящая, и слезы текли по ее щекам, но она не издавала ни звука — только дышала рвано и часто.

Отец подошел медленно. Он остановился в двух шагах и смотрел на дочь, и ноги не несли его дальше. Иша подняла голову, увидела его, вырвалась из рук матери и обняла отца — и тогда его прорвало. Он плакал тихо, уткнувшись лицом в ее волосы, и его плечи вздрагивали.

Я отвернулся. Это был их момент.

Но Иша спустя мгновение отступила, вытерла глаза, взяла Алексея за руку и подвела к родителям. Сказала что-то на контерийском — коротко, всего несколько слов. Мать посмотрела на Алексея — внимательно, оценивающе, как смотрят матери на мужчину, который держит их дочь за руку, — и обняла его. Прижалась, похлопала по спине, отстранилась, снова посмотрела в лицо. Кивнула.

Алексей стоял с совершенно потерянным видом, не зная, куда деть руки, и Иша рядом с ним светилась.

Потом были подарки. Дети собрались вокруг, когда Иша открыла пакет, и я видел, как девочка лет пяти взяла шоколадную конфету, осторожно развернула фантик, откусила — и замерла. Она никогда не пробовала ничего подобного. Самое сладкое в ее жизни — ягоды хирокки, кисло-сладкие плоды степной травы, которые собирают в конце лета. А тут — шоколад. Она посмотрела на конфету, потом на маму, потом снова на конфету, и откусила еще раз, зажмурившись от удовольствия.

Кока-кола пошла сложнее. Керен — старейшина, седая борода заплетена в три косы, — сделал глоток, и его лицо вытянулось. Газ ударил в нос, он чихнул, утер глаза, посмотрел на бутылку с подозрением. Потом сделал еще глоток. Пожевал воздух. Кивнул задумчиво, словно оценивал не напиток, а целый мир, из которого этот напиток прибыл.

Дети были проще — им понравилось сразу. Они пили и смеялись, передавая бутылку по кругу, и газ щекотал им носы.

Среди детей я заметил Вистана — он немного подрос, но глаза были те же, серьезные не по возрасту. С ним стояли двое — мальчик и девочка примерно его лет. Он подошел ко мне, когда вокруг стало чуть тише.

— Ты вернулся, — сказал он. — А Меирана?

— Осталась в моем мире. Учит язык.

Он кивнул — серьезно, по-взрослому, как будто это было совершенно нормально.

Я смотрел на этих детей — умных, живых, которые тянулись к знаниям и могли бы столько, если бы у них был шанс, — и мысль, зревшая с прошлого визита, оформилась окончательно. Но это потом. Сначала — крепость.

— Мне нужно идти, — сказал я Зиоре. — Побудь с ними.

Она кивнула. Иша уже сидела рядом с матерью, не отпуская ее руку, и что-то рассказывала — быстро, взахлеб. Алексей стоял рядом, и отец Иши рассматривал его с тем выражением, которое одинаково у отцов во всех мирах.

Я открыл портал.

Световая арка вспыхнула посреди деревенской площади, и наступила тишина. Мгновенная, полная. Разговоры оборвались, дети застыли с конфетами в руках, старики подались назад. Они не видели этого раньше — в прошлый раз порталы открывались далеко от поселений. А тут — белый свет, прорезавший воздух в двух шагах от них, и за ним — что-то другое, непонятное, мерцающее.

Я шагнул к порталу, обернулся. Поймал взгляд Тарасова — тот смотрел на арку с выражением человека, который уже столько повидал за последние дни, что еще одно чудо воспринимал почти спокойно. Почти.

— Я вернусь, — сказал я.

И шагнул в свет.

⁂

Портал схлопнулся беззвучно, оставив после себя запах озона и тишину. Люди стояли и смотрели на то место, где секунду назад была световая арка, — а теперь только воздух дрожал, как над раскаленным камнем.

Первым очнулся ребенок. Мальчишка лет пяти подбежал к месту, где стоял портал, потрогал воздух ладошкой — осторожно. Ничего. Обернулся к матери с выражением такого искреннего разочарования, что кто-то из взрослых невольно улыбнулся.

Алексей, казалось, не заметил ухода Люка. Он уже смотрел по сторонам — но не на небо и не на степь. Он смотрел на людей. На их руки, на их лица, на то, как они двигались. Врач включился, и выключить его было невозможно.

Иша это почувствовала. Она взяла Алексея под руку, потянула за собой.

— Пойдем. Я покажу, как мы живем.

Хижины из глины и веток, крытые связками сухой травы, лепились вручную, без единого ровного угла — казались не построенными, а выросшими из земли. Вместо дверей — кожаные пологи, вместо окон — узкие щели, затянутые пленкой из животного пузыря.

Алексей остановился у одной из хижин, где на каменной плите женщина перетирала зерно — вернее, что-то похожее на зерно, мелкое и темное. Перетирала вручную, двумя камнями, и мышцы на ее худых руках вздувались от усилия. Рядом лежали инструменты — Алексей присел, взял один. Нож. Костяной, отточенный до остроты, но все же кость. Ни грамма металла. Скребок из камня. Шило из кости, тонкое, как игла.

Он положил нож обратно, поднялся и ничего не сказал. Но Иша видела его лицо и впервые посмотрела на свой мир его глазами. На каменные ножи, на хижины из глины, на женщину, перетиравшую зерно так же, как перетирали его здесь тысячу лет назад. На Земле Иша восхищалась каждой мелочью — лампочкой, микроволновкой, водой из крана. Теперь Алексей молча стоял перед ее миром и видел то, чего она не замечала, потому что не знала, что бывает иначе.

Она сжала его руку чуть крепче.

Охотники повели их в степь. Четверо мужчин — жилистые, обветренные, в кожаных безрукавках — шагали впереди легко и бесшумно, привычные к этой траве, к этому жару, к сиреневому небу над головой.

Заманги топтались в загоне — невысокой ограде из камней и связанных жердей. Нелетающие птицы, ростом по пояс взрослому человеку, на длинных мускулистых ногах. Вместо перьев — костяные пластины, похожие на рыбью чешую, только тоньше и легче, и они негромко постукивали друг о друга, когда птица поворачивалась. Один заманг вытянул шею, уставился на чужаков круглым немигающим глазом и щелкнул клювом — коротко, предупреждающе. Потом потерял интерес и вернулся к траве.

— Мы раньше не умели их ловить, — объяснила Иша, переводя слова старшего охотника. — Убивали на бегу, копьем или стрелой. А Меирана показала болас — веревку с грузами. Бросаешь, она обвивает ноги, птица падает. Живой. Теперь ловим, держим, разводим.

Тарасов подошел к загону, присел, подергал нижнюю жердь — она держалась крепко, вбитая между камнями.

— Спроси, — обратился он к Ише, — давно они так делают?

Иша перевела. Охотник ответил — с гордостью, выпрямив спину.

— С тех пор, как Меирана научила, — перевела Иша. — Говорит, рука дней назад. Это... — она посчитала, — пять дней.

— Пять дней, — повторил Тарасов. — И уже загон построили.

Вечером был костер.

Каждая семья принесла что могла — и это было немного. Темные плотные лепешки, испеченные на камне. Сушеное мясо — полоски жесткие, серые, без соли и специй, потому что специй здесь не было. Коренья, запеченные в углях. Кувшин с отваром из трав, теплым и вяжущим на вкус.

Алексей взял лепешку, откусил, жевал долго — она не поддавалась, как камень, и на вкус была тем, чем была: мука и вода, пережаренные на огне. Мясо оказалось еще хуже — жилистое, пресное, и челюсть уставала раньше, чем удавалось проглотить. Тарасов ел молча, методично, как армейский паек — без жалоб и без вопросов.

Иша сидела между Алексеем и матерью и ела ту же лепешку, то же мясо — и Алексей видел, что для нее это нормально. Это ее еда. Так она ела всю жизнь, прежде чем попала на Землю и попробовала шоколад, и пасту, и свежий хлеб из пекарни. Она посмотрела на Алексея, поймала его взгляд — и что-то в ее лице дрогнуло. Она впервые увидела свою еду его глазами.

Тарасов отдал свою кепку мальчишке, который не сводил с нее глаз весь вечер. Тот напялил козырьком назад, расправил плечи и прошелся вдоль костра — взрослые и дети засмеялись, и на секунду два мира перестали быть чужими.

Потом костер разгорелся жарче, и люди подсели ближе. Жар огня бил в лицо, а со спины тянуло прохладой ночной степи — воздух остывал быстро, стоило солнцам уйти. Дым поднимался ровным столбом в безветренное фиолетовое небо и пах незнакомо — не деревом, а сухой травой и чем-то горьким, смолистым.

Зиора сидела между мирами — по одну сторону Алексей и Тарасов, по другую — жители Трех Холмов. Иша переводила в обе стороны, и ее голос звучал то на контерийском, то на земном, и иногда она замолкала, подбирая слова для вещей, которые на одном языке были простыми, а на другом не существовали.

Тарасов задавал вопросы. Коротко, по делу — как следователь, привыкший вытягивать суть.

— Велмораи, — сказал он, глядя на Зиору. — Эти существа, которые здесь правили. Сколько их?

— Никто точно не знает, — ответила Зиора. — Двоих Люк уже лишил власти.

— А оставшиеся?

— Люк их найдет.

Тарасов помолчал, переваривая.

— Эти гримы, — сказал он. — Откуда они берутся?

— Их создают велмораи, — ответила Зиора. — Вкладывают свое намерение и накачивают силой. Но это стоит дорого — четыре грима, и велморай истощен на годы.

Иша перевела для местных, и у костра стало тихо. Старший охотник — тот, со шрамом через предплечье, — сцепил руки на коленях и уставился в огонь. Другой покачал головой и сплюнул в сторону. Гримы для них были не словом из чужого разговора — это были существа из тех историй, которые рассказывают шепотом и после которых дети не засыпают до рассвета.

— Люк умеет с ними справляться?

— Последних двоих он уничтожил одной волей. Даже не коснулся.

Иша перевела, и старший охотник поднял голову. Переглянулся с остальными — коротко, как переглядываются люди, которые слышат подтверждение того, во что боялись поверить. Один из молодых охотников кивнул, другой хлопнул себя ладонью по колену и сказал что-то быстрое, резкое.

— Что он сказал? — спросил Тарасов.

Иша улыбнулась.

— Говорит: мы всегда знали, что Защитник сильнее любой тьмы. А теперь и чужаки это поняли.

— Молитву, — попросил вдруг один из стариков, и Иша перевела. — Расскажите гостям молитву.

И тогда старик — седой, с изрезанным морщинами лицом — заговорил нараспев негромким хрипловатым голосом. В тишине вечерней степи каждое слово ложилось как камень:

— Зову идущего в свете, что стоит на страже между нами и тьмой...

Дети подхватили — они знали эти слова наизусть, с рождения, как знают колыбельные. Голоса сплелись — тонкие детские и низкие взрослые, — и молитва поплыла над степью, над синей травой, над хижинами из глины.

— Признаю грань. Открываю путь. Войди и исполни предназначенное...

Иша переводила шепотом, наклонившись к Алексею:

— Пусть засияет надежда, и свет отринет тьму, и справедливость будет явлена...

Алексей слушал перевод, и что-то менялось в его лице. Не понимание — скорее предчувствие. Тарасов смотрел на поющих детей, на стариков, на огонь, и его профессиональная маска дала трещину — что-то живое проступило сквозь нее.

— Эту молитву знают все, — сказала Иша, когда последние слова растаяли в воздухе. — Каждый ребенок в Контере. Веками люди молились ей, когда не оставалось надежды. Просили Белого Рыцаря прийти и защитить их.

— И он пришел, — тихо добавила Зиора. — Пришел Люк.

Тарасов выпрямился.

— Подожди. Молитва — это про Люка?

— Молитва — это призыв, — ответила Зиора. — Настоящий. Работающий. Он сам его создал задолго до того, как потерял память. Оставил людям, чтобы в час нужды они могли его позвать.

— Он создал не только молитву, — продолжала она. — Он создал велмораев. Всех. Когда-то они были его слугами, помощниками. А когда он ушел — они возомнили себя богами.

— Создал, — повторил Тарасов. — Ты сказала — создал.

— Люк не человек. Он древнее этих миров. Он участвовал в сотворении, а потом наложил на себя печати — запечатал свою силу и свою память, добровольно. Стал одним из нас. Сейчас он снимает их одну за другой и вспоминает, кем был.

Костер потрескивал. Где-то в степи крикнула ночная птица. Жар от углей пульсировал волнами.

— Я видел существ, которых невозможно убить, — сказал Тарасов наконец, медленно, словно укладывая факты в протокол. — Видел, как Люк исчез у маяка. Видел, как он открывает порталы между мирами. Я думал — технология. Что-то, чему есть объяснение. — Он помолчал. — А теперь сижу в другом мире, под двумя солнцами, и мне говорят, что Люк — создатель.

— Не Создатель, — мягко поправила Зиора. — Ближайший помощник Создателя. Его правая рука. — Она замолчала, словно решая, сколько можно сказать. — Это не моя история. Люк сам расскажет, когда вспомнит.

Алексей поднял голову. До этого он молчал, и его молчание было тяжелее всех слов Тарасова.

— Я знаю Люка семь лет, — сказал он ровным, тихим голосом. — Мы вместе работали в Сирии. Полевой госпиталь, обстрелы, дети с ожогами. Был мальчик, восьми лет, мы не смогли его спасти. — Он замолчал на секунду. — Люк плакал. Стоял в коридоре и плакал, и я дал ему воды, и мы сидели на полу и молчали.

Никто не произнес ни слова. Огонь бросал рыжие блики на лица, тени плясали по синей траве.

— И вот ты говоришь мне, — продолжил Алексей, — что этот человек, который плакал над восьмилетним мальчиком в полевом госпитале, — что он создавал миры.

Зиора посмотрела на него долгим взглядом.

— Именно поэтому он и плакал, — сказала она.

Костер догорал. Фиолетовое небо над степью потемнело почти до черного, и чужие звезды проступили — незнакомые, не те, что видны с Земли. Иша сидела рядом с Алексеем, положив голову ему на плечо, и молчала. Люди вокруг затихли — одни уснули, другие разошлись по хижинам, и только старик, читавший молитву, сидел на прежнем месте и смотрел на гостей из другого мира спокойными глазами.

Тарасов долго смотрел в угли. Потом сказал — тихо, почти себе:

— А что будет, когда он вспомнит все?

Зиора не ответила. Ее рука легла на амулет, пальцы сжались — и она отвернулась к степи, где в темноте не было ничего, кроме ветра и синей травы.

Глава 11: Поиск

Глава 11: Поиск

Белая Крепость встретила меня шумом, которого здесь раньше не бывало.

Гул голосов ударил еще в портале — стук молотков по камню, скрип бревен, чей-то хриплый смех. В прошлый раз посвященные в черных сутанах скользили вдоль стен как тени, а крестьян за ворота не пускали вовсе. Сейчас двор кипел работой — мужчины в запыленных рубахах волокли бревна, перекрикиваясь на ходу, у дальней стены кто-то бил молотом по камню.

Я шагнул из белого света на верхний двор, и первое, что увидел — мальчишку лет десяти с охапкой соломы. Он стоял в пяти шагах и смотрел прямо на то место, где только что светился портал. Солома выскользнула из его рук и рассыпалась по камням, а он даже не заметил. Его взгляд уперся в мои белые кроссовки на пыльных камнях двора, потом медленно пополз вверх по джинсам, по черной майке, задержался на часах, блеснувших на запястье, и добрался до лица.

Мальчишка набрал воздуха и закричал — тонко, пронзительно, на весь двор:

— Защитник! Защитник вернулся!

Стук молотков оборвался. Двор замер, потом ожил — люди потянулись ко мне со всех сторон, и в глазах у них мешались радость и робость. Я чувствовал их взгляды как физическое давление и понимал, что каждая лишняя минута здесь обрастает легендами, которые потом не развенчаешь.

— Где Мердан? — спросил я.

Мальчишка сорвался с места и исчез за углом казарм. Мердан появился через несколько минут — широким шагом, на ходу застегивая наруч. Увидел меня, и улыбка прорезала его лицо.

— Люк! — Он стиснул мне плечо так, что я качнулся назад. — Я ждал тебя.

Потом рявкнул коротко, по-командирски. Люди начали расходиться — неохотно, оглядываясь, но расходиться.

— Вижу, тут без меня не скучали, — сказал я, обводя взглядом двор. Свежая кладка закрывала пробоины в стенах, у ворот стоял новый частокол из бревен, которые еще пахли смолой, а на плацу воины работали в обычной одежде вместо черных сутан.

Мы пошли вдоль стены, и Мердан рассказывал на ходу. Четыре разъездных отряда патрулировали земли от крепости до предгорий. Банды, расплодившиеся после падения Таламора, почти все выбили.

— Знаешь, что меня не отпускает? — Его лицо стало мягче, удивленнее. — Люди нас не боятся. Раньше двери запирали, детей прятали. А теперь выходят навстречу, угощают, рассказывают, где видели разбойников.

Я усмехнулся. Мердан, гордящийся лепешками от крестьян, — тот самый Мердан, который презирал их полжизни.

— Что Закий?

— В Зеленом Граде. Торговые пути налаживает, мосты, водоотводы. Люди его пока не любят, но уже слушают. — Мердан помолчал и добавил тише: — «Мы не Таламор. Мы не Талдарин.» Он это повторяет каждое утро, как молитву.

Я кивнул и рассказал о решении отправить детей на обучение в другой мир. Медицина, строительство, земледелие — знания, которых в Контере не будет еще очень долго.

— Сколько? — спросил Мердан.

— Столько, скольких найдешь. Способных, готовых учиться. Мальчиков и девочек. И еще трое из Золотой Травы — Вистан и двое его друзей. Зиора заберет их отдельно.

Мердан кивнул, и мы разошлись — он к своим воинам, а я к подвалам.

⁂

Полдня я ходил по крепости, прикладывая ладони к стенам и прислушиваясь к себе. Искал ту же пульсацию, которую почувствовал у четвертой печати. Тронный зал, галереи, малые залы — камень молчал везде. К исходу третьего факела ладони гудели от сотен прикосновений к мертвому камню. Я прокачал силу, сбрасывая усталость, и спустился в подвалы.

Подвальный ярус принял меня холодом и запахом сырой земли. Факел я зажег силой — синеватый огонь высветил узкий коридор с низким потолком. Три поворота, два тупика, заваленная обломками лестница, ведущая в никуда.

А потом пальцы почувствовали другое.

Каменная плита, утопленная в стену так плотно, что я бы прошел мимо, если бы не прижимал ладони к каждому камню в этом проклятом подвале. Под ладонью камень отозвался — слабый, почти неощутимый отклик, будто плита помнила чужое прикосновение и откликалась на мое по привычке, как собака, которая виляет хвостом любому, кто пахнет похоже на хозяина.

Я надавил силой. Плита дрогнула и сдвинулась вбок с тихим каменным стоном. Из щели потянуло затхлым, застоявшимся воздухом — густым и сухим, будто комната открывалась в последний раз очень давно и с тех пор ждала.

Комната за ней оказалась тесной — шагов десять на семь. В центре стоял стол из цельного камня, а на нем под слоем пыли лежала толстая книга в переплете из старой кожи, стопка пластин на шнуре и деревянный ящик у стены.

Дневник Таламора. Язык древний, старше контерского — я читал его без усилия, как собственные записи.

Первые страницы я пролистал — как их создали для управления мирами, как после ухода Спящего они сбежали из Серебряного Града. Но дальше он записал их настоящие имена, и пальцы мои замерли на странице.

«Я, Тарэль-Минор — Хранитель Света в Парящих Садах, взял себе имя Таламор. Дариэль-Талнор, хранитель ключей Серебряных врат, стал Тал-Дарином и нарек себя Стражем Медных Врат. Горнаэль-Марион, несущий весть, нарек себя Мор-Гат — Хранителем Равнин. Вениэль-Тарнор, вечерняя звезда, нарек себя Вен-Тар — Повелителем Ветров. И еще трое, чьи имена я не стану записывать, ибо они пали раньше других».

Серебряный Град. Парящие Сады. Я помнил коридоры, помнил свет, падавший сквозь высокие арки, помнил их голоса — молодые, послушные, полные рвения служить. А потом я ушел, и они остались.

О печатях Таламор писал скупо — нашли две. Одну он спрятал в Белой Крепости, другую скрыл Талдарин. Еще две были спрятаны в мирах, куда велмораи не решались войти. Об остальных они не знали ничего.

«Мы ищем печати не затем, чтобы сорвать, — писал Таламор. — Их нельзя трогать. Они созданы для Него, и никто из нас не знает, как печать отреагирует на чужое прикосновение. Мы ищем их, чтобы спрятать надежнее, чтобы ни одна случайность не запустила то, что мы не сможем остановить».

А вот дальше я замедлился.

«Тал-Дарин не оставил поисков. Он ведет собственные изыскания в своей цитадели — я видел его записи, карты, схемы. Он одержим мыслью, что оставшиеся печати устроены иначе, и что ключ к их расположению следует искать не в мирах, а между мирами».

Между мирами. Зеленый Град. Цитадель Талдарина. Талдарин бежал в спешке, убив двенадцать своих посвященных ради силы на портал. Вряд ли он тащил с собой архив.

В ящике у стены лежали три десятка серебряных пластин на грубых цепочках — заготовки для амулетов. Я взял одну, и она легла в ладонь так же, как амулет Зиоры. Знакомая пустота внутри — не мертвая, а ждущая, готовая принять силу и удержать. На последних пластинах я заметил следы неровной гравировки — кто-то пытался нанести рисунок, потом соскабливал и начинал заново. В дневнике нашлась и запись об этом: «Пытался создать накопитель, способный вбирать свободную силу, ту, что эфир рассеивает, без участия владельца. Пластины не держат поток — сила проходит насквозь и рассеивается. Возможно, нам не хватает знания. А может, это в принципе невозможно для тех, кто создан, а не создавал».

Я подхватил ящик вместе с дневником и поднялся наверх. Лиловое небо ударило по глазам после подвальной темноты.

⁂

Зиора вышла из портала на верхнем дворе, и за ней шагнул Тарасов.

Ее взгляд сразу упал на ящик в моих руках.

— Что это?

— Тайник Таламора. Дневник и заготовки для амулетов. Забери в Шаэль-тар, я хочу с этим разобраться, когда вернусь.

Зиора приняла ящик, заглянула внутрь, провела пальцем по серебряной пластине и кивнула. Поставила ящик у стены и повернулась ко мне.

А потом я посмотрел на Тарасова. Он увидел меня и остановился. Что-то в нем изменилось с нашей последней встречи — я почувствовал это сразу, по тому как он на меня смотрел. Раньше в его взгляде была настороженность профессионала, привыкшего оценивать людей. Сейчас к ней примешивалась тяжелая работа человека, который узнал больше, чем способен переварить.

— Амулет, — сказал я Зиоре и протянул руку.

Она сняла кулон с шеи и положила мне на ладонь. Теплый металл с тусклой искрой внутри. Я закрыл глаза, потянулся к эфиру и направил поток в амулет. Он начал наполняться, разгораясь изнутри мягким золотистым светом, и тут я почувствовал, насколько он был пуст. Больше чем наполовину.

— Четыре портала между Контерой и Землей, — сказала Зиора, не дожидаясь вопроса. — Каждый забирает в пять-шесть раз больше, чем переход внутри одного мира.

Я отдал ей амулет — полный, горячий, пульсирующий золотым светом.

— Когда вернешь Алексея и Ишу, поговори с Рэйчел. Пусть подготовит программу обучения для детей из Контеры. Медицина, строительство, земледелие. Жить будут в Шаэль-таре, на занятия будешь приводить их порталом.

Зиора посмотрела на меня спокойно, но в ее глазах мелькнуло то выражение, которое я уже научился читать — она прикидывала расход амулета.

— За тобой охотятся велмораи, а ты думаешь о школах для детей?

— Хочу, чтобы у них и у Контеры было будущее. Даже если меня в нем не окажется.

— Порталы каждый день, — сказала она. — Амулета надолго не хватит. Даже полного.

Я кивнул на ящик с заготовками у моих ног.

— Амулетов хватит. Но заряжать их каждый раз через меня — та же ошибка. Нужен кто-то, кто сможет это делать сам.

Зиора посмотрела на меня, и в ее взгляде вопрос проступил отчетливее, чем если бы она его произнесла вслух.

— Потом, — сказал я. — Сначала Зеленый Град.

Зиора надела амулет, коротко сжала мою руку и шагнула обратно в портал. Золотистый свет мелькнул и погас.

— Тарасов, — я повернулся к нему. — Завтра идем в Зеленый Град. Сегодня устраивайся, Мердан покажет где.

Я представил его Мердану — коротко, рассказал, что из другого мира, языком не владеет, но воин, как и Мердан. Перевел в обе стороны — Мердану сказал, что Тарасов в своем мире занимался тем же, чем и он: ловил тех, от кого другие прятали детей, и что он может показать кое-что, чего здесь не знают. Мердан оглядел его — оценил рост, плечи, руки — и что-то в его лице изменилось. Это было узнавание. Один воин увидел другого.

Я оставил их и пошел заканчивать обыск. К вечеру прошел каждое оставшееся строение. Камень молчал везде. Печати в Белой Крепости не было.

⁂

Тарасов пошел на звук. Сначала он услышал топот — много ног по утоптанной земле, ритмичный и тяжелый. Подходя ближе, уже были различимы короткие выкрики и стук дерева о дерево — глухой, частый, знакомый. Он обогнул угол казармы и увидел площадку, огороженную невысокой каменной стенкой. Два десятка воинов работали в парах — кто с деревянными мечами, кто с копьями, а на дальнем краю, на песке, трое боролись в полный контакт.

Тарасов привалился к стене и начал наблюдать. Воины были крепкие, жилистые, удары наносили от души. Но он видел то, чего не видели они сами: слишком широкие замахи открывали корпус, ноги стояли узко, а привычка полагаться на оружие означала, что без меча в руке большинство из них растеряется.

Мердан стоял поодаль, следил за тренировкой. Заметил Тарасова и кивнул — заходи. Тарасов подошел, показал на площадку с борцами и ткнул себя в грудь. Мердан поднял бровь. Тарасов поднял кулаки — без оружия.

Мердан усмехнулся и крикнул что-то одному из воинов.

Первый оказался здоровым, на голову выше Тарасова. Он вышел на площадку уверенно и потянулся схватить за плечи. Тарасов ушел вбок, перехватил запястье, крутанул, и здоровяк оказался лицом в песке, не поняв, как это произошло. Второй лег на подсечке, третий — на броске через бедро.

Двор молчал. Воины стояли вдоль стен и смотрели на чужака, который уложил троих лучших бойцов голыми руками.

Мердан отлепился от стены и шагнул на площадку. Просто встал напротив Тарасова и принял стойку. Тарасов посмотрел ему в глаза и увидел там не злость, не задетую гордость, а голод. Голод человека, который всю жизнь учился воевать и вдруг понял, что существует целый пласт умений, о которых он даже не подозревал.

На первом сходе Тарасов перехватил его руку и вывернул на болевой — так же чисто, как с первыми тремя. Мердан зашипел сквозь зубы. Еще одно движение, и командир лег бы лицом в песок перед своими людьми. Тарасов на долю мгновения задержал прием, ослабил хват, и Мердан рванулся и вышел из захвата.

На втором сходе Тарасов открыл бок. Мердан ударил — жестко, точно, от всей своей медвежьей силы. Тарасов принял удар, позволил себя опрокинуть, и через мгновение лежал на песке с рукой Мердана на горле.

Воины взревели. Мердан протянул руку. Тарасов принял ее и встал.

Они стояли друг напротив друга, и Мердан смотрел на него долго — несколько ударов сердца. Потом улыбнулся, едва заметно, одними глазами. Он понял. Благодарность, которая никогда не будет произнесена вслух, потому что такие вещи не говорят словами.

Мердан хлопнул его по плечу, повернулся к воинам и крикнул коротко. Те построились. Мердан показал на Тарасова, потом на площадку, потом на себя. Перевод не требовался: он будет учить нас.

Тарасов кивнул и показал стойку — ноги шире, руки выше, подбородок к груди. Три десятка воинов одновременно приняли новую позицию — криво, неуклюже, но приняли. Мердан шел рядом и повторял каждую поправку, как живое зеркало. Когда один из воинов опустил руки слишком низко, Тарасов шагнул к нему, молча поднял его кулаки на уровень подбородка и легко хлопнул по незащищенному виску — не больно, но обидно. Воин понял быстрее, чем любые слова.

⁂

Тарасова я нашел на верхнем дворе, когда Салори уже клонилось к горизонту, а Тинау догоняло его, подкрашивая край неба в густой лиловый. Он сидел на каменной скамье с синяком на скуле и со спокойным и довольным лицом.

— Как прошло? — спросил я, кивнув на синяк.

— Нормально. — Он потрогал скулу и усмехнулся. — Мердан крепко бьет.

— Ты с ним подрался?

— Поработали, — Тарасов выбрал слово аккуратно. — Дашь мне пять дней — покажу им такое, о чем здесь не слышали.

Я посмотрел на него — на синяк, на глаза, в которых вместо привычной усталости горело что-то новое.

— Тарасов, ты ведь не просто попутешествовать хотел.

— Может, и не просто.

Он помолчал, потирая костяшки, и добавил тише:

— Возвращаться особо некуда. Карьеру сломали, квартиры своей не нажил, семьи тоже. А здесь за полдня я сделал больше полезного, чем за последний год там.

Он не жаловался — просто перечислял факты, словно размышлял вслух. Я подумал, что ему нужно еще немного времени, и он сам решит.

— Завтра идем в Зеленый Град, — сказал я.

Тарасов кивнул. Он ничего не спрашивал, просто смотрел задумчиво на оба заходящих светила.

Я откинулся на стену и закрыл глаза. Усталость давила на виски тупой болью. Потянулся к эфиру, чтобы сбросить ее, и в тот момент, когда сила хлынула в тело, что-то дрогнуло на краю зрения.

Я открыл глаза.

Мир выглядел иначе. Камни двора светились тусклым голубоватым свечением, каждый по-своему. Стены крепости пульсировали сетью тонких линий, как кровеносная система, видимая сквозь кожу. Истинное зрение — оно включалось само, без предупреждения, и я до сих пор не понимал, как его контролировать.

Тарасов рядом со мной светился ровным теплым светом. За ним, у казарм, тлели огоньки воинов, расходящихся по комнатам.

А у дальней стены, в тени между контрфорсами, стояло что-то другое.

Крупный черный пес. Неподвижный, как вырезанный из куска ночи. Его контуры слегка дымились, расплывались по краям, будто тень, которая не может удержать форму. Два глаза — тусклые угольки без блеска, без жизни — смотрели прямо на меня.

Холод прошел по позвоночнику, и это был не ветер.

Ищейка.

Я сорвался со скамьи и рванул через двор. Тарасов вскочил следом, не понимая, что происходит. Двадцать шагов, пятнадцать, десять — я видел тварь отчетливо, видел, как дымчатые контуры заколыхались при моем приближении.

Ищейка не побежала. Она просто перестала быть. Тень втянулась в щель между камнями, как дым, который засасывает обратно в трубу, и стена осталась пустой. Я прижал ладонь к камню — холодный, мертвый, никакого отклика. Истинное зрение мигнуло и погасло.

— Что ты увидел? — спросил Тарасов за моим плечом.

— Пса. Большого черного пса у стены.

— Здесь не было никакого пса.

— Для тебя не было. Для меня — был.

Я стоял у стены и думал. Сначала ищейка в квартире на Парк-авеню, теперь здесь. Они не просто наблюдают — они ведут меня, отслеживают каждый шаг. Значит, готовят что-то. И чем дольше я медлю, тем больше времени даю им на подготовку.

Медлить я не собирался.

Глава 12: Прогулка

Глава 12: Прогулка

Деревня Трех Холмов встретила Зиору запахом дыма и свежей травы. Два солнца висели над степью, и воздух дрожал от жара, поднимаясь над глинобитными крышами.

Зиора нашла Алексея не в доме, а у колодца. Он стоял на коленях перед пожилой женщиной, осторожно ощупывая ее вздувшееся запястье. Рядом сидела девушка — совсем молодая, с перепачканными травяным соком пальцами — и внимательно следила за каждым его движением.

— Сюда нажми, — сказал Алексей на земном, показывая точку на запястье. Девушка-травница не поняла слов, но поняла жест и осторожно повторила. Алексей кивнул. — Вот так. Молодец.

Иша стояла чуть поодаль, переводя его указания на контерийский — короткими фразами, терпеливо, привычно. Здесь, дома, под своим небом, в ней не осталось и тени той хрупкости, что Зиора видела в подвале у Моретти. Прямая спина, свободные движения, уверенный голос.

Зиора подождала, пока Алексей закончит. Он замотал запястье женщине полоской ткани, что-то показал травнице еще раз, потом поднялся, вытирая руки о штаны.

— Перелом? — спросила Зиора.

— Вывих. Застарелый, запущенный. — Алексей посмотрел на свои ладони. — Я за два дня принял человек двадцать. Кости, раны, воспаления. У них тут нет ничего — ни антисептиков, ни обезболивающих. Одна девочка ходила со сломанным пальцем три недели.

Он помолчал.

— Травница толковая. Я ей показал, как накладывать шину, как обрабатывать раны кипяченой водой. Она схватывает быстрее, чем мои интерны.

Зиора кивнула. Она пришла за ними, но дала ему еще несколько минут — он показывал травнице, как проверять пульс на шее, и та повторяла с серьезностью хирурга.

— Пора, — сказала Зиора. — Люк уходит. Вам лучше вернуться.

Иша обняла мать. Долго, молча, уткнувшись лицом в ее плечо. Мать гладила дочь по волосам и шептала что-то на контерийском — одно и то же слово, снова и снова. Отец стоял рядом, положив руку на плечо жены, и смотрел на Алексея — человека из другого мира, который лечил его соседей и любил его дочь.

Алексей протянул ему руку. Старик посмотрел на ладонь, потом на дочь, потом снова на Алексея. И пожал — крепко, обеими руками.

Зиора открыла портал. Белый свет лег на глинобитные стены.

Иша оглянулась на мать в последний раз. Та кивнула — иди. И они шагнули в свет.

Квартира на Парк-авеню пахла как всегда кофе и чем-то цветочным — Меирана расставила по комнатам ветки, которые Рэйчел принесла с рынка. На кухонном столе лежала раскрытая тетрадь с английскими словами, написанными крупным неровным почерком. Меирана старалась.

Иша присела рядом с Меираной, заглянула в тетрадь. Провела пальцем по строчкам — буквы крупные, старательные, с сильным нажимом.

— Покажи, что выучила, — сказала она на контерийском.

Меирана выпрямилась, набрала воздуха и выдала на одном дыхании:

— Гуд монинг. Май нейм из Меирана. Ай эм фром... — она запнулась, посмотрела на Рэйчел, которая стояла с чашкой у двери. — Фром анозер ворлд.

Рэйчел фыркнула. Меирана улыбнулась — она уже понимала юмор землян.

— Преподаватель хорошо учит, — сказала Меирана Ише. — Терпеливая. Не злится, когда я путаю слова. Только морщится вот тут, — она показала на переносицу, — и повторяет снова.

Иша рассмеялась. Потом помолчала, теребя край скатерти.

— Мы были в Трех Холмах, — сказала она тише. — Я познакомила Алексея с родителями.

— И как?

— Мама плакала. Папа молчал. Потом пожал ему руку — обеими руками, как пожимают своим. — Иша улыбнулась. — А Алексей два дня лечил всю деревню. Вывихи, переломы, воспаления. Травницу местную учил.

Меирана слушала, подперев щеку кулаком.

— Тебя помнят, — сказала Иша, и голос ее стал мягче. — В Трех Холмах. Керен говорил про тебя. Сказал — лучшая охотница, какую он видел. Жалел, что не заступился тогда, когда тебя гнали.

Меирана не шевельнулась. Только пальцы на столе замерли.

— Лучшая, — повторила она тихо.

— Его слова. Не мои.

Меирана улыбнулась — коротко, одними губами. Признание, которого она ждала всю жизнь, пришло, когда ее уже не было в том мире. Когда она ушла, перестала доказывать. И от этого на дне улыбки осталась горечь, которую Иша заметила, поэтому не стала продолжать.

— Ладно, — Меирана выпрямилась и хлопнула ладонью по тетради. — Давай еще слова. Преподаватель обещала десять новых на сегодня.

Алексей ушел в гостиную. Сел в кресло, потер виски. Головная боль не отпускала третий день — тупая, давящая, будто кто-то медленно сжимал обруч вокруг черепа.

На журнальном столике лежала книга, которую он начал позавчера. Библия. Не потому что поверил — потому что решил попробовать понять, во что не верит. Порталы между мирами, существа из чистой силы, велмораи, гримы, племя, считающее Люка богом. Его медицинское образование, его рационализм — все это теперь стояло на фундаменте, которого больше не было.

Он открыл Откровение. Глава шестая. Семь печатей. Семь ангелов. Четвертый ангел...

Алексей нахмурился. Четвертая печать. Люк сорвал четыре. Совпадение. Конечно, совпадение.

Он закрыл книгу и откинулся в кресле, закрыв глаза.

На кухне стало тише. Иша повела Меирану показывать, как пользоваться стиральной машиной, которая пугала охотницу больше, чем гримы. Рэйчел уехала в приют — оформлять документы на нового директора.

Зиора мыла чашки. Меирана вернулась, села напротив, положила подбородок на кулаки.

— Зиора.

— М?

— Почему он ушел? Создатель? Если он мог все — почему не остался и не исправил?

Зиора выключила воду. Вытерла руки. Села.

— Потому что пробовал. Много раз. Спускался к ним. Учил. Показывал, как жить. Его предавали. Убивали. Каждый раз.

Меирана смотрела на нее. Ждала.

— И тогда?

— Его друг предложил. Давай станем одними из них. Печати, забвение. Проживем их жизнь изнутри. Может тогда поймем, почему они такие.

— А если не поймем?

Зиора улыбнулась — легко, почти незаметно.

— Он сказал: ну тогда хотя бы не будет скучно.

Меирана молчала несколько ударов сердца. Потом сказала тихо:

— Это похоже на Люка.

Зиора ничего не ответила. Встала, снова открыла воду и принялась домывать чашку, которая давно была чистой.

Через два часа Меирана не выдержала.

— Мне нужно выйти, — сказала она Зиоре. — Я не могу больше сидеть в этих стенах. Я охотница, а не птица в клетке.

Зиора посмотрела на нее. Рэйчел уехала. Отпускать Меирану одну в город, где она не знала языка и не понимала правил, было нельзя.

— Идем вместе, — сказала Зиора. — Недалеко. До парка и обратно.

Они вышли из подъезда. Воздух пах выхлопами и мокрым асфальтом, но солнце уже грело, и Меирана подставила лицо свету, прикрыв глаза. Одно солнце — она до сих пор не привыкла к его яркости.

Улица шумела привычным ритмом — такси, курьеры на велосипедах, люди с бумажными стаканами кофе. Меирана шла рядом с Зиорой, вертя головой, впитывая все: витрины, деревья в кадках, собак на поводках.

Они дошли до перекрестка, когда Зиора остановилась.

Два черных внедорожника стояли у тротуара. Без номеров. Тонированные стекла. Зиора видела таких людей раньше. В разных мирах они выглядели одинаково. Те, кто считает себя властью.

Она взяла Меирану за руку. Крепко, за запястье — не за ладонь, а как берут, когда собираются тащить сквозь толпу.

— Что бы ни случилось — не отпускай мою руку, — сказала она на контерийском. — И не бойся.

Дверь переднего внедорожника открылась. Вышел мужчина в сером пальто. Коротко стриженный, с лицом человека, который привык отдавать приказы и видеть, как их выполняют. Он шел уверенно, как ходят хозяева.

За ним вышли еще четверо. В костюмах, с короткими стрижками, руки у поясов. Они заняли позиции по бокам и двое стали сзади. Тротуар перекрыт. Пешеходы обходили их, не поднимая глаз, как обходят все, что не касается лично тебя.

— Впечатляет, — сказал мужчина в сером пальто вместо приветствия. — Мы наблюдали за группировкой Моретти восемь месяцев. Вы решили вопрос за двадцать минут. Потом — детский дом. Тридцать два человека. Еще быстрее. Специальный агент Грейвз.

Зиора остановилась. Посмотрела на него спокойно. Ждала.

Меирана стояла на полшага позади, крепко держась за руку Зиоры. Она не понимала слов, но понимала ситуацию — четверо вооруженных, один главный, окружение. Ее пальцы привычно сжались свободной рукой, ища рукоять ножа, которого не было.

— Мы хотели бы поговорить, — сказал Грейвз. Он сложил руки за спиной. — О сотрудничестве. На самом высоком уровне. У нас есть ресурсы, связи, возможности. Вам может понадобиться помощь. Мы можем быть полезны друг другу.

— Не интересно.

Грейвз моргнул. Он явно не привык к таким ответам.

— Вы не понимаете. — Голос его стал жестче. — Я не сам по себе. За мной стоят люди, которые принимают решения на уровне, о котором вы даже не слышали. Люди, которые могут открыть любые двери. Или закрыть их навсегда.

Зиора смотрела на него несколько секунд. Как смотрят на ребенка, который рассказывает, как много у него игрушек.

— Это вы не поняли, — сказала она тихо. — Мне не интересно.

Она повернулась и пошла вперед, ведя Меирану за собой. Двое оперативников шагнули наперерез, перекрывая тротуар. Еще двое зашли сзади, отрезая путь назад.

Зиора не замедлилась. Ее глаза на мгновение вспыхнули синим — как если бы солнце отразилось в глубокой воде. Вспыхнули и погасли.

Первый оперативник протянул руку, чтобы перехватить Меирану за плечо. Рука прошла сквозь. Он дернулся назад, как от удара током, посмотрел на свою ладонь — пальцы целы, ничего не болит, но он видел, он чувствовал — рука прошла сквозь эту женщину, как сквозь дым.

Второй схватил Зиору за локоть. Пальцы сомкнулись на пустоте. Он стоял с вытянутой рукой, а Зиора уже была в двух шагах впереди.

Третий и четвертый даже не успели попробовать. Две женщины прошли сквозь оцепление — просто прошли, как будто людей на тротуаре не было. Как будто четверо вооруженных мужчин были дымом, миражом, воспоминанием.

Грейвз стоял неподвижно. Скулы его окаменели.

— Подождите.

Зиора остановилась. Обернулась. Не потому что приказали — потому что решила сама.

Грейвз подошел ближе. Его люди смотрели на свои руки, на Зиору, друг на друга. Ни один не потянулся к оружию. Они были профессионалами — и профессиональный инстинкт говорил: оружие здесь бесполезно.

— Кто вы? — голос его дрогнул.

— Те, кто был здесь до вас.

Грейвз нахмурился. Потом выпрямился, одернул пальто. Профессионал брал свое — первый шок прошел, и мозг цеплялся за привычное.

— Хорошо, — сказал он другим тоном, жестче, суше. — Не хотите представляться — не надо. Но давайте я расскажу, что знаю я. Квартира на Парк-авеню, шестьдесят восьмой этаж. Алексей Златов, хирург, находится на территории страны без визы. Его подруга — тоже без документов. Человек, на которого вы работаете — Люк Коулман. Его счета, его недвижимость, его связи — у нас все. Мы можем заморозить счета в течение часа. Я не угрожаю — я описываю процедуру.

Зиора слушала. Потом моргнула — медленно, как человек, который не верит, что ему приходится это объяснять.

— Агент, — сказала она негромко. — У вас что-то со зрением?

Грейвз осекся.

— Ваши люди только что пытались нас схватить. Вы это видели. И после этого вы угрожаете мне визами?

Она чуть наклонила голову.

— Вы не сможете дотронуться ни до одного из тех, кого перечислили. Ни задержать, ни арестовать. Ни до одного. Вам показать почему?

Грейвз не успел ответить.

Воздух за спинами двух ближайших оперативников дрогнул. Контурные разрезы — узкие, точно по силуэту — вспыхнули и раскрылись. Из них выступили руки. Огромные, в латных перчатках. Каждая пара рук схватила оперативника за плечи и дернула назад. Двое мужчин исчезли в разрезах, которые тут же затянулись за ними. Беззвучно. Мгновенно. Как будто воздух проглотил их.

Третий оперативник — тот, что стоял рядом — шарахнулся, выхватил оружие и направил в пустое место, где секунду назад стояли его люди. Целиться было не в кого.

Грейвз побелел.

— Верните их, — сказал он. Голос треснул.

Зиора молча коснулась амулета. Два разреза вспыхнули снова, и оперативников вытолкнуло обратно — на ноги, целых, без единой царапины. Один тут же согнулся пополам, и его вырвало прямо на асфальт. Второй стоял, шатаясь, с белым лицом и расширенными зрачками, и смотрел на свои руки так, будто не верил, что они еще при нем.

Разрезы затянулись. Тишина.

Зиора посмотрела на Грейвза.

— Я могу так же легко забрать любого из тех, кто находится на том уровне, о котором я якобы не слышала. На котором принимают решения. Которые могут закрыть все двери.

Грейвз стоял не шевелясь. Лицо у него было серым.

— Что вы там говорили про визы? Или про счета Люка?

Он молчал. Все его инструменты — вся система, которая делала его опасным — лежали перед этой женщиной как детские кубики на полу.

— Чего вы хотите? — спросил он, и в голосе не осталось ничего. — Зачем вы здесь?

— Я забрала то, что забрала. Теперь ухожу.

— Но... — он запнулся, ища слова. — Мы можем договориться. Я понял. Я понял, что вы не просто человек. Но это же не значит, что мы не можем сотрудничать? У нас есть общие интересы. У вас есть те, кого вы защищаете. У нас тоже.

Он говорил быстро, сбивчиво, хватаясь за слова, как за соломинки.

— У вас есть дети? — спросил он вдруг.

— Да, — сказала Зиора. — Теперь есть.

— Тогда вы понимаете. Представьте, что один ваш ребенок просит наказать другого. Говорит, что он лучше. Что он прав. Что второй — угроза. Вы же не останетесь в стороне? Вы поможете тому, кто прав?

Зиора смотрела на него. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на усталость.

— Вы сами ответили на свой вопрос.

— Что?

— Один ребенок просит наказать другого. Что делает отец?

— Защищает того, кто прав, — сказал Грейвз.

— Нет.

Молчание.

— В его глазах вы все одинаковые, — сказала она негромко. — Все. Ваши враги. Вы сами. Те, кого вы защищаете. Те, кого хотите уничтожить. Для него нет разницы.

Грейвз нахмурился.

— Тогда почему он не вмешивается? Почему позволяет злу существовать?

— Потому что одни дети жалуются на других. И каждый считает себя правым.

— А если один ребенок убивает другого? — Голос Грейвза окреп. Ему показалось, что он нашел брешь в ее логике. — Если не жалуется, а убивает? Отец вмешается тогда?

Зиора посмотрела на него. Без злости, без превосходства. С чем-то похожим на усталую жалость.

— Вы знаете, сколько раз он уничтожал этот мир?

Грейвз не ответил.

— Сколько раз создавал заново? Сколько цивилизаций было до вас?

Грейвз молчал.

— Вы думаете, вы первые? Вы думаете, вы особенные?

Грейвз стоял неподвижно.

— Если его создания окажутся настолько глупы, что начнут уничтожать друг друга, — она чуть наклонила голову, — тогда он сделает то, что делал уже тысячи раз до того, как создал вас.

Она помолчала.

— Начнет заново.

Она произнесла это так просто. Так буднично. Как говорят «завтра будет дождь».

Грейвз почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не физически — внутри. Все, на чем он стоял, все его убеждения, вся его картина мира оказались построены на песке, который можно смахнуть одним движением.

— И ему будет все равно? Совсем?

— Не все равно, — Зиора покачала головой. — Ему будет грустно. Как бывает грустно, когда выбрасываешь сломанную игрушку, в которую вложил душу. Но он переживет. Он всегда переживает.

Она помолчала.

— А вот вы — нет.

Где-то за деревьями парка кричали дети. Мимо прошла женщина с коляской. Мир продолжал жить.

— Тогда нам нужна встреча, — сказал Грейвз. — На самом высшем уровне. Все лидеры. Все страны. Чтобы вы объяснили правила. Чтобы мы знали, как себя вести. Что можно. Что нельзя.

Зиора смотрела на него молча.

— Вы не поняли.

— Что?

— Это не переговоры.

Она сделала шаг назад.

— Это экзамен.

Грейвз открыл рот, но она продолжила:

— Вы его или сдадите — или нет. Мы не будем вам помогать. Мы не будем вам мешать.

— Но как мы узнаем? Какие критерии? Что именно он оценивает?

Зиора улыбнулась. Первый раз за весь разговор.

— Это и есть часть экзамена. Понять самим.

Она повернулась к Меиране.

— Подождите!

Она остановилась. Обернулась через плечо.

— Сколько у нас времени?

— Если завтра проснетесь, — сказала она просто, — значит, пока сдаете.

Зиора взяла Меирану под руку, и они пошли дальше по тротуару. Никто не обернулся. Никто не окликнул. Две женщины свернули за угол — просто прогулка в солнечный день.

За углом Зиора замедлила шаг. Ее пальцы скользнули к амулету на груди — незаметно, привычно, как касаются талисмана перед трудным делом. Только это был не талисман. Тепло хлынуло по пальцам вверх, в грудь, заполняя пустоту, которая образовалась внутри за последние десять минут.

Меирана заметила. Она видела, как побледнела Зиора, как чуть замедлился ее шаг, как опустились плечи.

— Что ты сделала? — спросила она на контерийском. — Там, на улице. Они пытались нас схватить — и не смогли. Руки прошли сквозь нас. Сквозь меня.

— Защита. Стоит много сил.

— Я чувствовала. Покалывание по всей коже, как будто стояла слишком близко к костру. И твои глаза — они стали синими. На мгновение.

Зиора кивнула, не оборачиваясь.

— Люк тебя научил?

— Да.

Меирана замолчала. Они прошли еще квартал, прежде чем она заговорила снова.

— Он многому тебя научил.

Это не был вопрос. И в голосе не было ревности — не сейчас, не после того, что она только что видела. Было понимание того, как мало она знает о человеке, которого любит, и о мире, частью которого стала.

Зиора обернулась. Посмотрела на Меирану — долго, внимательно.

— У каждого своя сила, — сказала она тихо. — Твоя — другая.

Меирана не ответила. Но пальцы ее разжались, и она перестала искать рукоять ножа, которого не было.

Грейвз стоял один посреди тротуара. Бойцы в машинах ждали приказов. Один из оперативников — тот, чья рука прошла сквозь женщину — стоял рядом, машинально сжимая и разжимая кулак.

Грейвз посмотрел на небо. Обычное небо. И ему показалось, что где-то за ним — звезды, галактики, бесконечность. И кто-то, кто смотрит — просто смотрит. Как учитель смотрит на класс во время контрольной.

Грейвз достал телефон. Он дрожал в его руке.

— Грейвз. Отмените операцию «Контакт». Отзовите поддержку и наблюдение.

На том конце молчали.

— Сэр, но директор...

— Отменяем. Немедленно. Все материалы мне на стол, подготовка к архивации. Гриф максимальный. Никаких контактов. Никаких попыток.

Он повесил трубку.

Постоял еще минуту, глядя туда, где за углом исчезли две женщины. Потом посмотрел на своих людей. Они стояли, рассматривая свои руки, которые несколько минут назад прошли сквозь двух женщин, как сквозь дым.

Сел в машину, закрыл глаза.

Впервые за двадцать пять лет службы специальный агент Грейвз не знал, что писать в рапорте. Впервые не знал, кому докладывать и что говорить.

Но одно он знал точно.

Человечество сдает экзамен. Прямо сейчас. Каждый день. Каждое решение.

И пересдачи не будет.

Интерлюдия: Благая весть

Интерлюдия: Благая весть

Мия узнала первой, потому что бегала быстрее всех в деревне, а глашатаи всегда начинали с центральной площади.

Босые ноги шлепали по теплой пыли, и каждый шлепок поднимал маленькое рыжее облачко, которое тут же оседало обратно. Она бежала так, что сердце колотилось где-то в горле, но не от усталости, а от счастья, такого огромного и распирающего, что хотелось кричать на весь мир.

Она влетела во двор, едва не сбив корыто с бельем, и мокрая отцовская рубаха качнулась на веревке и мазнула ее по лицу.

— Мама! Мама!

Мать подняла голову от корыта. Руки у нее были красные, потрескавшиеся от щелока, волосы прилипли ко лбу, а в глазах стояла та усталость, которая никогда не уходит до конца и просто становится привычной, как старый шрам.

— Что случилось?

— Глашатаи! На площади! — Мия задыхалась, но слова рвались наружу быстрее, чем она успевала набирать воздух. — Праздник Трех Восхождений, мама! Раз в году! Боги открывают Вечные Сады, и можно подать прошение, и берут всех, кто пройдет отбор!

Мать замерла с мокрой тряпкой в руке.

Восхождение. Каждый в деревне знал это слово, каждый произносил его с одинаковой интонацией: с придыханием, с тоской, с надеждой, которая никогда не сбывалась. Обычно Восхождение было редкостью, праздником для нескольких избранных в год. Посвященные приходили из храма, осматривали желающих и уводили тех, кого боги сочли достойными. Сильных, здоровых, крепких духом. Оттуда не возвращались, и никто не ждал возвращений, потому что зачем возвращаться из рая в пыль. Им завидовали. Молодые шептались между собой: «Вот бы меня взяли, а то еще столько мучиться». Старики уходили тихо и с достоинством. Молодых отбирали строго, и пройти отбор считалось честью, которой удостаивались немногие.

А теперь — Праздник. Раз в год. Для всех.

— Мама, — сказала Мия, и голос у нее стал тише, серьезнее, — как ты думаешь, Ивку возьмут?

Ивка. Младший брат. Шесть лет. Кашель, который не проходил с весны и становился хуже с каждой неделей. Его ребра можно было пересчитать сквозь рубашку. И слишком большие глаза на исхудавшем лице.

Все знали, что при обычном Восхождении больных не берут. Посвященные вежливо качали головами, объясняли, что боги принимают только тех, в ком горит полный огонь жизни, что слабые и больные должны сначала выздороветь и окрепнуть. Все понимали — Ивке бы отказали не задумываясь.

Мать поставила корыто на землю, медленно, осторожно, как будто боялась расплескать что-то невидимое. Выпрямилась и посмотрела на дверь дома, за которой в полутемной комнате на соломенном тюфяке лежал ее сын и дышал так, как не должен дышать шестилетний мальчик: с присвистом, с хрипом, с усилием на каждом вдохе.

— Глашатаи сказали, когда будет отбор? — спросила ровным, осторожным голосом, словно боялась спугнуть удачу.

— Сказали, что посвященные будут принимать прошения в храме три дня. Три дня, мама! И берут семьями, целиком, чтобы никто не страдал от разлуки!

Мать молчала. Она прожила достаточно, чтобы знать: боги не раздают подарки просто так. Но потом она еще раз посмотрела на дочь, на ее сияющее лицо, перемазанное пылью, на темные круги под глазами, которых не должно быть у двенадцатилетнего ребенка, на худые руки и ноги, на платье, перешитое из старого материнского и все равно висевшее мешком.

И подумала: «А вдруг правда? Вдруг хоть раз за всю эту проклятую жизнь — правда?»

— Помоги мне, — сказала она и решительно вытерла руки о передник. — Нужно Ивку помыть и одеть. Достань из сундука чистую рубаху, ту, с вышивкой, что я на зиму берегла. И сама умойся, причешись. Если будет отбор, мы должны выглядеть так, чтобы у посвященных не осталось сомнений.

На площади перед храмом Трех Владык было столько народу, что Мия сначала растерялась. Она привыкла к полупустым улицам, к тихим дворам, к жизни, в которой люди старались не собираться помногу, потому что Владыкам не нравились толпы. Но сейчас на площади стояли сотни и еще подходили, со всех улиц и переулков, из-за домов, из дворов, целыми семьями.

Три глашатая стояли на каменном возвышении у фонтана. Белые накидки поверх красных рубах, и сами они были чистые, ухоженные, сытые, не такие как все вокруг. Голоса разносились над толпой, усиленные чем-то невидимым, и каждое слово было отчетливым, как удар колокола.

— Праздник Трех Восхождений! Раз в году боги открывают врата для достойных!

Толпа молчала, впитывая каждое слово, и тишина была такой плотной, что Мия слышала, как у женщины рядом стучат зубы — не от холода, от волнения.

— Там нет голода, и плоды падают прямо в руки! Там нет болезней, и даже увечные обретают целые тела! Там нет труда, потому что все уже создано для вас! Дети растут счастливыми и никогда не плачут от боли!

— Вы заслужили! — продолжал глашатай, и голос его стал мягче, теплее, как у отца, который рассказывает сказку на ночь. — Ваши страдания были испытанием, и вы прошли его! Теперь вас ждет награда!

— Прежде мы забирали лишь достойнейших, ибо врата были узки. Но боги услышали ваши молитвы и лично пришли, чтобы встретить вас, и расширили проход! Теперь каждый, кто пройдет отбор, войдет в Сады!

— Как попасть на отбор? — выкрикнул мужской голос из толпы, хриплый и срывающийся от волнения.

— Подавайте прошения в храме! Три дня, с рассвета до заката! Приходите семьями, целиком, никого не оставляйте, чтобы никто не страдал от разлуки! Посвященные осмотрят каждого и объявят решение!

Люди кивали, не замечая собственных слез, и кивки были одинаковыми, как волна, которая катится через толпу. Конечно, семьями. Конечно, целиком. Разве можно оставить кого-то здесь, в этой нужде, в этих лачугах, когда сам уходишь туда, где радость и счастье?

Мия нашла глазами мать. Та стояла позади, прижимая к себе Ивку, закутанного в одеяло несмотря на жару. Рубашка с вышивкой на нем топорщилась, потому что была на два размера больше, а под глазами залегли тени, и щеки были впалыми, и видно было, что мальчик болен, как ни прячь, как ни переодевай. Мать гладила его по голове, и по лицу у нее текли слезы, и она их не вытирала.

Отец стоял рядом, молча, положив руку ей на плечо.

Мия протиснулась к ним, схватила мать за руку и потянула вперед, к храму, где уже выстраивалась очередь.

Отбор шел три дня.

Посвященные выходили по двое, осматривали каждого, задавали вопросы и записывали на глиняные таблички. Одних пропускали сразу, другим качали головами, и те отходили в сторону с такими лицами, будто у них отобрали последнее. Мия видела, как молодая женщина прошла отбор, а ее мать нет, и они обнимались и не могли разойтись, и посвященный терпеливо ждал, а потом тронул молодую за плечо и тихо сказал: «Боги ждут».

Их семью вызвали во второй день, ближе к полудню. Мия стояла прямо, расправив плечи, стараясь выглядеть старше и крепче. Мать держала Ивку на руках и улыбалась той спокойной, собранной улыбкой, которой улыбаются женщины, когда все поставлено на одну карту.

Посвященный осмотрел отца. Кивнул. Осмотрел мать. Кивнул. Осмотрел Мию, пощупал руки, заглянул в глаза. Кивнул.

Потом посмотрел на Ивку.

Мальчик закашлялся, и кашель был долгим и мокрым, и посвященный нахмурился, и Мия почувствовала, как внутри у нее все сжалось в ледяной комок.

— Больной, — сказал посвященный.

— Он поправится, — быстро сказала мать. — Ему просто нужно тепло и хорошая еда, и в Садах он обретет новое тело, так ведь говорили, так ведь сказано?

Посвященный молчал. Листал табличку. Потом посмотрел на мать, на отца, на Мию, и что-то такое было в его лице, чего Мия не поняла, что-то быстрое и стыдливое, мелькнувшее на секунду и тут же спрятавшееся.

— Ладно, — сказал он. — Семьями так семьями. Все четверо. Завтра, с рассвета. Приходите к вратам.

Мать прижала Ивку так крепко, что мальчик тихо пискнул. Отец выдохнул, и плечи у него опустились, и Мия поняла, что он все эти минуты не дышал.

Она взяла мать за руку и повела домой, и всю дорогу они молчали, и это молчание было наполнено таким огромным, таким невыносимым счастьем, что слова бы его только испортили.

Утром мать встала задолго до рассвета, помыла Ивку, одела всех в праздничное и заплела Мие косу, чего никогда не делала по утрам, потому что обычно было некогда.

Отец стоял у порога, уже одетый. Перед тем как выйти, он посмотрел на лопату, с которой не расставался от рассвета до заката всю свою жизнь, и аккуратно переставил ее к стене у двери. Постоял секунду, глядя на нее, провел пальцем по отполированному черенку и вышел, не оглядываясь.

Они вышли из дома, когда небо над крышами только начинало светлеть, и первые лучи Эйлы окрасили его в бледную лаванду. Улица была пуста, но со стороны площади уже доносились голоса. Они пришли рано, но не первыми.

Очередь к вратам храма была короче, чем в день отбора, потому что стояли в ней только те, кого допустили. Люди были одеты в лучшее: платья, выстиранные до хруста и залатанные к великому дню, рубахи с вышивкой, пахнущие сундуком и сухими травами, мокасины, начищенные золой до блеска. Дети на плечах отцов. Калека без ноги, которого друзья вели под руки, и он улыбался, потому что скоро у него будут обе.

Кто-то запел. Старую песню, которую обычно пели на проводах Восходящих, только сейчас она звучала не скорбно, а светло, как обещание. Другие подхватили, и песня поплыла над площадью, и даже младенцы перестали плакать, и даже Ивка поднял голову с материного плеча и прислушался.

Очередь двигалась быстро. Люди входили в храм по трое. Никто не выходил.

Конечно не выходил. Они же уже в Садах.

У входа стояли два посвященных. Один считал, делая засечки на табличке, другой направлял. Лица у них были спокойные и приветливые, а движения отработанные, как у людей, которые делают одно и то же уже не первый день.

— Становитесь по трое. Трое — и внутрь.

— Нас четверо, — сказала мать, и голос у нее был ровным и твердым, она приготовила его заранее, Мия это чувствовала.

— Не страшно, — улыбнулся посвященный. — Четвертый вознесется сразу за вами, в следующей тройке. Пусть подождет.

Мать посмотрела на отца. Отец посмотрел на мать. Что-то прошло между ними, быстрое и молчаливое, как всегда бывает у людей, которые прожили вместе столько лет, что слова стали необязательными.

— Я пойду следом, — сказал отец. — Сразу за вами. Идите.

Мать кивнула, прижала Ивку крепче и взяла Мию за руку.

Двери открылись.

Те, кто стоял в первых рядах, вытянули шеи, и Мия тоже вытянула, поднимаясь на цыпочки, чтобы увидеть.

Сияние. Мягкое, теплое, золотистое. Оно шло изнутри, из глубины храма, и было таким живым и настоящим, что у Мии перехватило дыхание.

— Боги... — выдохнула женщина за спиной. — Сами боги...

— Они светятся...

— Какие прекрасные...

Мия шагнула через порог, и сияние обняло ее, теплое, как вода в реке летом, как мамины руки, как первые лучи Эйлы на лице после долгой ночи. Она зажмурилась от удовольствия и услышала, как рядом тихо ахнула мать.

Внутри было просторно и чисто. Каменный пол, отполированный тысячами ног, уходил вперед, к трем фигурам, стоявшим в линию. Они были высокими, прекрасными невозможной, нечеловеческой красотой, и от них шло сияние, в котором не было ни тени, ни холода, ни страха.

Трое посвященных мягко взяли их под локти и подвели ближе.

— Снимите обувь. В Вечных Садах ходят босиком по мягкой траве.

Мия скинула свои растоптанные сандалии с подвязанным бечевкой ремешком. Мать поставила Ивку на пол, и мальчик послушно переступил босыми ногами по теплому камню, а мать наклонилась и расшнуровала свои тяжелые мокасины, единственную пару, которую чинила каждую осень. Один из посвященных собрал обувь и унес куда-то в сторону, за занавесь.

Их подвели к сияющим фигурам, каждого к своему, и Мия стояла перед существом, которое было всем, о чем она когда-либо мечтала: светом, теплом, обещанием, что боль закончится и начнется настоящая жизнь.

— Мама, — прошептала она, — мама, какие они красивые...

Мать стояла рядом, прижимая к себе Ивку, и смотрела на сияющую фигуру перед собой. Потом обернулась к двери, через которую они вошли, к полоске дневного света, к силуэтам людей, ждущих своей очереди. Посмотрела на мир, который они покидали навсегда, на пыльные улицы, на лачуги, на жизнь, где каждый день был борьбой за право увидеть следующий.

И улыбнулась. Спокойно, светло, как человек, который пришел домой после очень долгой дороги.

— Пойдем, родные. Пойдем домой.

Посвященный, стоявший у рычага, не смотрел на них. Он смотрел на Моргата и ждал.

Моргат чуть наклонил голову.

Три велморая начали тянуть одновременно.

Мия вздрогнула всем телом, резко, как от удара. Что-то прошло сквозь нее, холодное и жадное, и сияние, которое секунду назад было теплым и добрым, стало другим. Она не смогла бы объяснить чем, просто стало больно, не снаружи, а где-то глубоко, там, где жило все, что делало ее Мией. Она попыталась вдохнуть, но воздух не шел в легкие, попыталась повернуться к матери, но тело не слушалось, и колени подогнулись, и перед тем как упасть она успела увидеть лицо Моргата — он по-прежнему был прекрасен, он по-прежнему сиял, и в его глазах не было ничего, совсем ничего, как в окнах пустого дома.

Ивка даже не вздрогнул. Он был слишком слаб, слишком мало в нем оставалось того, что можно забрать. Просто обмяк на руках у матери, и мать упала вместе с ним, потому что в тот момент, когда холод добрался до ее сердца, она еще успела прижать сына крепче, последним движением, которое тело совершило по памяти, по привычке, по любви, когда разума уже не осталось.

Три тела лежали на каменных плитах. Босые ноги, чистые подошвы, праздничная одежда.

Посвященный дернул рычаг. Тяжелый гул прокатился по залу, каменная плита под телами ушла в сторону, и три тела соскользнули вниз, в темноту, из которой тянуло сладковатым и сырым. Посвященный вернул рычаг, и плита с глухим ударом встала на место.

Снаружи благоговейно замерли.

— Вознеслись... — прошептал кто-то у дверей. — Только что вознеслись...

Три велморая повернулись к накопителю, стоявшему за их спинами — массивной каменной заготовке в рост человека, испещренной символами, пульсировавшей изнутри мутным плотным светом. Тусклый на рассвете первого дня, когда все только начиналось, к исходу третьего он налился до краев и гудел, как натянутая до предела струна. Три велморая одновременно выпустили из ладоней нити собранной энергии, и те впились в камень, и пол под ногами задрожал.

За спинами велмораев, в глубине зала, в полумраке, стояло то, ради чего все это делалось. Огромное, неподвижное, уже не заготовка и еще не существо. С каждым днем, с каждой тройкой, входившей в двери и не выходившей обратно, оно наливалось плотностью, обретало очертания, и что-то похожее на дыхание шевелило воздух вокруг него.

Посвященный кивнул тому, что стоял у дверей. Тот приоткрыл створку и выглянул наружу.

— Следующие трое.

Моргат коротко повернул голову к Талдарину.

— Последняя деревня, — сказал Талдарин негромко. — Ближняя. После нее — все.

— Дальние? — спросил Вентар.

— Оставить, — ответил Моргат ровным голосом, без интонации, как человек, который считает зерно. — Посевной материал.

Вентар усмехнулся. Талдарин промолчал.

Дверь открылась, и вошел отец Мии. Он озирался, искал глазами жену и детей, но зал был пуст и чист, только каменные плиты блестели в сиянии велмораев и пахло чем-то сладковатым, едва уловимым, и он не понял этот запах, потому что не с чем было сравнить.

— Где мои? — спросил он.

— Уже в Садах, — мягко ответил посвященный и взял его под локоть. — Вас ждут. Встаньте сюда.

Отец шагнул вперед, и за ним вошли еще двое — старик и молодая женщина с грудным ребенком на руках, и младенец спал.

Посвященный положил руки на рычаг.

Снаружи пели.

Очередь становилась короче, и к вечеру третьего дня на площади остались только те, кого не взяли, и они стояли кучками, притихшие и растерянные, и смотрели на закрытые двери храма. Женщина в толпе сказала соседке:

— Наши ушли. Все наши ушли. Как же теперь тихо будет.

— Не грусти, — ответила та. — Радоваться надо. Они сейчас в Садах, где нет ни голода, ни болезней. Нам бы так повезло.

Женщина кивнула и вытерла глаза краем платка.

Над храмом опускался закат, и небо пылало бледной лавандой, и серебристо-розовые полосы тянулись от горизонта к зениту. В городе зажигали огни. Из-за стен дворцового комплекса не доносилось ни звука.

А внутри храма, за закрытыми дверями, посвященный отпустил рычаг в последний раз и сел на пол, прямо на каменные плиты, и долго сидел, глядя на свои руки, пока другой посвященный не тронул его за плечо и не сказал, что Владыки зовут.

Три велморая стояли полукругом перед накопителем. Тот светился изнутри так плотно, что на камень вокруг него ложились резкие, почти черные тени, и смотреть на него прямо было больно, как на Эйлу в зените.

— Хватит, — сказал Моргат. Он склонил голову набок и разглядывал накопитель так, как мастер разглядывает почти законченную работу. — Для него хватит. Все что возьмем дальше — только для нас. На себя и ни на что больше. Никаких порталов, никаких гримов, никаких трат. Копим и ждем.

— Ищейка? — спросил Талдарин.

— Одну отправим. Одну единственную. Пусть найдет предателя и приведет сюда. Она должна оставлять след так, чтобы даже слепой нашел дорогу.

— А если он не пойдет? — спросил Вентар.

Моргат посмотрел на него, и в зеленоватых огоньках его глаз не было ни сомнения, ни страха, только холодный, выверенный расчет существа, которое пережило тысячелетия.

— Пойдет. Он не умеет иначе. Каждая печать тянет его к следующей, как рыбу на крючок. Нам нужно просто показать ему дорогу.

Талдарин кивнул. Вентар промолчал.

Моргат повернулся к накопителю и положил на него обе ладони. Камень загудел, и гул пошел вниз, в пол, в фундамент, в скалу под храмом. Талдарин и Вентар встали по обе стороны и сделали то же самое. Три пары рук, три потока воли, и энергия хлынула из накопителя туда, в глубину зала, где стояла темная громада заготовки.

Свет в накопителе стал тускнеть, перетекая по невидимым каналам, и то, что стояло в глубине зала, начало меняться. Контуры, прежде размытые и зыбкие, как отражение в мутной воде, уплотнились и затвердели. Поверхность, гладкая и безликая, пошла буграми и складками, обретая форму, в которой угадывалось что-то живое и в то же время абсолютно мертвое. Появились очертания плеч, и того, что могло быть головой, и того, что могло быть руками, и все это было неправильным, слишком большим, слишком тяжелым, слишком плотным для живого существа.

Накопитель погас. Пустая каменная заготовка, вычерпанная до дна, треснула и осыпалась серой пылью на пол.

В глубине зала стояло то, ради чего умерли тысячи. Оно было огромным, в три человеческих роста, темным, как грозовая туча, и от него исходил холод, тяжелый и давящий, от которого хотелось бежать и не останавливаться. По его поверхности пробежала первая пульсация, медленная и глубокая, словно удар колокола, который не зазвенел. Потом второй удар. Потом третий, чуть быстрее, и ритм установился, мерный и неостановимый, словно пульс огромного сердца. С каждым ударом невидимого сердца он становился меньше, уплотнялся, пока не стал ростом с обычного человека.

Моргат отступил на шаг и посмотрел на свое творение. Потом повернулся к Талдарину и Вентару, и впервые за три дня на его лице появилось что-то похожее на улыбку.

— Выпускайте ищейку.

Джаггернаут проснулся.

Глава 13: Переселенец

Глава 13: Переселенец

Портал вывел нас на каменистую дорогу в нескольких сотнях шагов от городских ворот.

Тарасов покачнулся, привычно ухватившись за мое плечо. Переходы между мирами он переносил скверно, хотя ни за что бы в этом не признался. Я подождал, пока он выпрямится и разожмет пальцы, и только тогда двинулся вперед.

На секунду я замер. Что-то шевельнулось на самом краю восприятия, там, где обычное зрение переходит в истинное. Тень. Присутствие. Мимолетное, как запах дыма, который почудился и тут же пропал. Я потянулся к эфиру, но ощущение растворилось, не дав себя рассмотреть, и я пошел дальше, запомнив это чувство где-то на дне сознания.

Медные горы наплывали с запада, рыжие на фоне лилового неба, и их отроги обнимали город с двух сторон, как ладони, сложенные ковшиком. Зеленый Град лежал в этом ковшике: красноватый камень стен, медные створки ворот, распахнутых настежь, и дым над крышами, ленивый, домашний, пахнущий горелым жиром и чем-то кисловатым, здешней стряпней, которую я так и не научился отличать по запаху.

Ворота стояли так, словно их не закрывали давно: петли потемнели, нижний край врос в утоптанную землю. При Талдарине, насколько я помнил, ворота запирались на закате и не отпирались до рассвета.

— Торгуют, — сказал Тарасов.

Он кивнул на телеги у обочины: три штуки, груженные тюками шерсти и связками чего-то похожего на вяленое мясо. Рядом двое мужчин спорили, размахивая руками. Один тыкал пальцем в тюк, другой отрицательно мотал головой и показывал два пальца.

— Рынок, — сказал я.

— Я понял, — ответил Тарасов и вытащил из внутреннего кармана свою записную книжку. Толстую, потрепанную, с торчащими закладками из обрывков ткани. Шариковой ручкой, которую он берег как последний патрон, черкнул что-то на полях.

— Что пишешь?

— Слово. Тот, слева, три раза повторил одно и то же. Похоже на «дорого» или «много».

Я прислушался. Мужчина снова ткнул пальцем в тюк и выкрикнул «тар-велла!», и интонация была возмущенная, торговая, из тех, что звучат одинаково на любом языке вселенной.

— «Тар» — это «слишком», — сказал я. — «Велла» — цена. Слишком дорого.

Тарасов кивнул и аккуратно записал оба слова, проставив ударения.

Мы вошли в город.

Зеленый Град при Талдарине был тихим местом. Тишина настороженности и страха пропитывала каждую улицу. Люди ходили быстро, не поднимая глаз, и сутаны посвященных, темно-красные, цвета запекшейся крови, мелькали на каждом перекрестке.

Сейчас город шумел. Деловито, по-будничному. Стук молотков со стороны кузнечного ряда. Голоса на площади. Женщина развешивала белье на веревке, натянутой между двумя домами прямо через улицу, и что-то напевала себе под нос. Мальчишка лет десяти прошмыгнул мимо нас, таща за собой на веревке упиравшегося заманга, и тот хрипло верещал, скребя когтистыми лапами по камню.

Тарасов провожал все это взглядом, быстро, цепко, с той привычкой, которая не отпускала его даже здесь.

— Не похоже на оккупированную территорию, — сказал он.

Я не ответил. Он был прав. Но мне было интересно другое: куда делись темно-красные сутаны.

Ответ нашелся на центральной площади.

Перед храмом, врезанным в скалу, тем самым, из которого Талдарин сбежал, убив двенадцать своих посвященных, стоял деревянный навес, грубый, наспех сколоченный. Под навесом скамьи в три ряда. На скамьях дети, человек двадцать, от совсем маленьких до подростков. А перед ними, спиной к нам, стоял посвященный в темно-красной сутане и водил палкой по доске, на которой были нацарапаны буквы.

Он учил их читать.

Я остановился. Тарасов тоже.

Посвященный обернулся на звук наших шагов. Молодой, лет двадцати пяти по земным меркам, с длинным худым лицом и настороженными глазами. Увидел меня, и глаза стали очень большими.

Дети обернулись следом. Зашептались.

А потом один голос, звонкий и абсолютно уверенный, прорезал шепот:

— Люк!

Лира вскочила со скамьи так, что та чуть не опрокинулась. Она ничуть не изменилась: те же коротко стриженные волосы, успевшие немного отрасти, то же острое личико, те же глаза, слишком взрослые для ребенка. Налетела на меня, обхватила руками, ткнулась лбом в грудь. Макушка едва доставала мне до подбородка.

— Ты пришел, — сказала она, словно всегда знала, что приду.

Я положил руку ей на голову. Волосы были жесткие, нагретые Салори.

— Пришел.

— Я учусь, — сообщила она, отстраняясь и глядя снизу вверх. — Читать и считать. И писать тоже, но у меня буквы кривые.

— У всех сначала кривые.

— У меня особенно, — честно призналась Лира. Потом покосилась на Тарасова, оценивающе, как кошка оценивает незнакомого человека. — Он не отсюда.

— Нет. Это мой друг.

— Из твоего мира?

— Из другого. Но он хороший.

Тарасов, не понимавший ни слова, терпеливо стоял рядом и выглядел именно так, как выглядит бывший майор полиции в чужом мире среди чужих детей: немного неловко и абсолютно надежно. Лира посмотрела на него еще раз, серьезно, и кивнула. Одобрила.

— А ты надолго? — спросила она, повернувшись ко мне.

— Нет. Мне нужно кое-что найти в храме, и потом я уйду.

Что-то мелькнуло в ее лице, быстрое и горькое, но она справилась с этим раньше, чем я успел добавить хоть слово.

— Ладно, — сказала Лира. — Ты же вернешься.

Это тоже не было вопросом.

— Вернусь.

Она кивнула, вернулась к скамье и села обратно. Посвященный, все это время стоявший неподвижно с палкой в опущенной руке, судорожно сглотнул и отвернулся к доске. Рука у него подрагивала.

Я тронул Тарасова за локоть и повел его к храму.

Внутри было прохладно и пахло сыростью. Храм Талдарина уходил вглубь скалы, и чем дальше мы шли по коридору, тем холоднее становился воздух и тем гуще делалась темнота. Тарасов достал из кармана зажигалку, щелкнул. Маленький огонек заплясал, отбрасывая рваные тени на стены из красноватого камня.

— Факелы, — сказал я, кивнув на держатели вдоль стен.

Тарасов поднес пламя к ближайшему. Просмоленная ткань занялась с треском, и коридор ожил: резные ниши в стенах, пыльный пол с отпечатками ног, тяжелые двери по обеим сторонам.

— Тюрьма? — спросил Тарасов, кивнув на двери.

— Хранилище. Талдарин собирал вещи. Информацию. Все, что мог найти о печатях и о мирах.

Я толкнул третью дверь справа. Она подалась с протяжным скрипом.

Комната была небольшой, но до потолка забитой свитками, табличками и связками пергамента. Каменные полки по стенам, на полу стопки книг, если можно назвать книгами сшитые суровой нитью куски выделанной кожи. На столе в центре, среди засохших чернильниц и обломков перьев, лежал дневник. Толстая тетрадь в переплете из темной кожи, исписанная мелким острым почерком.

Я сел за стол и открыл дневник.

Тарасов устроился на каменной полке у стены, положив записную книжку на колено, и молча наблюдал, как я читаю.

Талдарин писал аккуратно, педантично, как тот, кто привык к порядку. Записи шли по датам, хотя даты были местными и мне мало что говорили. Первые страницы были посвящены хозяйственным вопросам: подати, запасы зерна, количество посвященных, расписание жертвоприношений. Я перелистывал их быстро, пока не наткнулся на другой почерк, на другой тон.

«Печать не здесь. Я обыскал каждый камень от Медных Врат до Выжженных земель. Проверил все разрушенные храмы. Ничего. Таламор утверждает, что его печать была в Белой Крепости с самого начала, что она притянула его как магнит. Моя не притягивает. Значит, она не в этом мире.»

Дальше, через несколько страниц:

«Моргат нашел упоминание в старых текстах. Печати между мирами. Не в мирах, а между ними. Есть место, которое Спящий создавал вместе со своей Дланью как хранилище. Моргат называет его Серебряным Чертогом. Я думаю, он ошибается. Серебряный Чертог — место, куда ушли верные. Печати не там. Они в мирах, которые Длань создавал для себя. Личных мирах. Моргат боится туда соваться.»

Еще дальше:

«Салтория. Так он называл один из своих миров. Это не слово из нашего языка. Вентар говорит, что бывал там, давно, еще когда Длань не спал. Мир средних размеров, с одним светилом и двумя лунами. Магия в структуре — не снаружи, а вплетена в саму ткань мира, как нити в полотне. Вентар говорит, там можно чувствовать эфир кожей. Я хочу туда попасть. Но у меня нет ни сил на переход, ни уверенности, что вернусь.»

Последняя запись на эту тему была короткой:

«Моргат открыл путь. Не для меня — для себя. Он ушел в Салторию и забрал Вентара. Я не приглашен. Но я запомнил ощущение портала, когда он открывался. Теперь я знаю, куда он ведет. Если понадобится, я найду дорогу.»

Я закрыл дневник и откинулся на спинку каменного стула. Спинки не было, и я едва не опрокинулся, успев упереться ладонью в стол.

— Нашел? — спросил Тарасов.

— Нашел. Мне нужно в место, которое называется Салтория. Это другой мир. Моргат и Вентар ушли туда. И скорее всего, Талдарин к ним присоединился, когда сбежал отсюда.

Тарасов помолчал, покрутил ручку между пальцами.

— Все трое в одном месте.

— Да.

— Это ловушка.

— Скорее всего.

Он кивнул, словно я подтвердил очевидное.

— Когда идешь?

— Скоро. Мне нужно найти след портала, который использовал Моргат. Талдарин описал ощущение, и я надеюсь, что смогу его считать.

Тарасов снова покрутил ручку. Потом аккуратно убрал ее в нагрудный карман, закрыл записную книжку и посмотрел на меня.

— Я не иду с тобой.

Я не удивился. Ждал этого с того момента, как мы вошли в город.

— Здесь есть чем заняться, — продолжил он. — Закий неплохо справляется, но ему не хватает… — Тарасов пошевелил пальцами, подбирая слово. — Системы. Интриган по натуре. Может удержать, но выстроить не способен. И эти, — он мотнул головой в сторону выхода, в сторону площади с детьми и посвященным, — учить их кто-то должен не только буквам.

Я молча ждал. Тарасов не был из тех, кто объясняет свои решения, и то, что он говорил так много, означало, что решение далось ему непросто.

— Там, — он неопределенно махнул рукой куда-то вверх, имея в виду Землю, — у меня ничего не осталось. С работы выгнали, а в ней была вся моя жизнь. Дома своего я так и не нажил, всю жизнь по съемным квартирам мыкался. И семьей не обзавелся. — Он провел ладонью по лицу, жестко, снизу вверх, как будто стирал что-то. — А здесь я могу. Руками. Вот этими.

Он показал мне свои руки. Крупные, с набитыми костяшками, с коротко стриженными ногтями.

— Я видел, как Мердан тренирует своих людей. Они сильные, выносливые, но дерутся как мельницы. Рубят сплеча и надеются, что противник упадет раньше. Я могу их научить. И язык выучу. Мне бы пару рук дней, — он запнулся, усмехнулся одним углом рта, — вот, уже считаю по-ихнему.

— По-здешнему, — поправил я.

— По-здешнему, — согласился Тарасов.

Я собрал со стола дневник и пару свитков, которые показались мне важными. Сунул за пазуху.

— Тарасов.

Он поднял голову.

— Спасибо.

Он не ответил. Только кивнул, тем коротким кивком, который у него заменял целые речи, и снова открыл записную книжку.

На площади ничего не изменилось. Посвященный водил палкой по доске, дети послушно повторяли за ним буквы.

Лира заметила меня первой. Сорвалась со скамьи, подлетела, обхватила руками и ткнулась лбом мне в грудь. Дети уставились на нее с откровенной завистью, перешептываясь, и я поймал обрывок: «...она правда его знает...» Видимо, Лира не раз рассказывала, и ей не до конца верили.

Я погладил ее по голове. Она дернулась, но не отстранилась, только крепче прижалась на секунду.

— Скоро сюда придет моя хранительница, — сказал я. — Она будет отбирать самых способных детей для обучения в другом мире. Хочешь?

Глаза у нее вспыхнули так, словно внутри зажгли фонарь.

— В том самом? В сказочном? О котором ты рассказывал?

— В том самом, и не в нем одном.

— Конечно хочу! Когда она придет?

— Скоро. Будет брать самых умных, самых способных и самых старательных. Так что буквы лучше бы выпрямить до ее прихода.

Лира фыркнула, по-мальчишечьи, и этот фырк означал, что буквы выпрямятся к утру, если понадобится.

Я смотрел на нее и на секунду потянулся к эфиру. Истинное зрение мигнуло, и я увидел то, чего обычным взглядом увидеть нельзя: внутри Лиры теплилась искра. Крохотная, едва заметная, как тлеющий уголек в золе. Я осторожно качнул к ней каплю силы, совсем чуть-чуть, и искра отозвалась, вздрогнула, потянулась навстречу и начала разгораться, из тусклой точки превращаясь в ровный теплый огонек.

Лира ничего не заметила. Просто моргнула, словно ей стало чуть теплее.

Я отпустил зрение и задумался. Если у этой девочки есть искра, она есть и у других. И если их правильно учить, через поколение здесь будут люди, способные защитить себя сами, без велмораев и без меня. Но нужен предохранитель, что-то встроенное в саму природу обучения, что не позволит использовать силу для порабощения. Я пока не знал, как это сделать, но знал, что без этого начинать нельзя.

Лира уже вернулась на скамью и старательно выводила буквы, время от времени поглядывая на меня через плечо.

Я подождал, пока посвященный закончит строчку и обернется.

— Где Закий?

— В цитадели, Защитник, — ответил тот, и голос у него дрогнул только чуть-чуть. — Принимает караван из западных деревень.

Я кивнул Тарасову, и мы пошли к цитадели.

Закий встретил нас во внутреннем дворе, где трое мужчин разгружали телегу с тюками. Он похудел с тех пор, как я видел его в последний раз, и двигался иначе, быстрее, деловитее, без той скользящей осторожности, которая раньше выдавала в нем придворного интригана. Увидев меня, замер на полушаге, и по лицу прошла целая волна: удивление, радость, тревога и что-то похожее на облегчение человека, который очень долго нес ношу в одиночку.

— Защитник.

— Закий.

Он сглотнул, выпрямился и повел нас внутрь. Тарасов шел следом.

Кабинет Закия оказался бывшей кладовой, переделанной наспех. Каменные стены, узкое окно, стол из двух досок на козлах, заваленный свитками и обрезками пергамента. Закий сел напротив меня, сложил руки на столе и начал говорить. Торопливо, словно боялся, что я уйду раньше, чем он успеет все рассказать.

Торговля восстановилась. Ворота открыты всегда, и раз в руку дней перед стеной устраивают большой базар, потому что в городе для него тесно. Люди съезжаются из окрестных селений, торгуются до хрипоты, а к вечеру разводят костры и варят тарху, и получается почти праздник. Посвященные учат детей грамоте, водят людей по храму, показывают коридоры и залы, которые раньше были запретными.

— Я хочу перестроить крестьянские дома за стеной, — сказал Закий. — Люди живут в землянках и шалашах. Камня в горах хватает, рук тоже. К следующему году можно поставить два ряда настоящих домов вдоль дороги.

Он говорил и говорил, и с каждым словом голос крепчал, но потом осекся, и я увидел, как пальцы на столе сжались в кулаки.

— Один из старших посвященных, Ниратт, мутит воду. Убеждает остальных, что без Талдарина все рухнет. Что я самозванец без благословения. Открыто не выступает, но шепчется с людьми из западных деревень, которые его знали еще при старой власти. Я могу его убрать, но если сделаю это силой, стану тем, от чего мы ушли.

— А чего он хочет?

Закий криво усмехнулся.

— Власти. Как все они. Он был правой рукой Талдарина по хозяйственным делам, привык решать. Теперь решаю я, а он чистит полы и учит детей считать. Считает это унижением.

— Поставь его на хозяйство.

Закий поднял глаза.

— Если он умеет управлять запасами и караванами, пусть управляет, — сказал я. — Дай ему дело по размеру его гордости. Он либо займется работой и перестанет шептаться, либо провалит и потеряет влияние сам. В обоих случаях ты не применил силу, а он получил то, что просил.

Закий помолчал, задумался.

— А если украдет?

— Тогда ты снимешь его за воровство, и все будут знать за что. За конкретное дело, за подсчитанные мешки, а не за неугодные слова.

Он кивнул медленно и разжал кулаки.

— Иногда, — сказал он тихо, — я просыпаюсь и думаю, что не справлюсь. Что все это рухнет, стоит мне ошибиться один раз.

Я посмотрел на него. На худое лицо, на мешки под глазами от недосыпа, на чернильные пятна на пальцах.

— У каждого бывают сомнения, Закий. Тот, кто не сомневается, либо глуп, либо не понимает, что делает. Ты понимаешь. И я в тебя верю.

Он опустил глаза. Ничего не сказал, но плечи у него опустились, и я понял, что эти слова ему были нужнее, чем все отчеты о торговле и строительстве.

— Слушай внимательно, — сказал я. — Скоро сюда придет женщина. Ее зовут Зиора, она моя хранительница. Она будет собирать детей для обучения в другом мире. Те, кого она отберет, будут учиться вещам, которых здесь пока не знают, и вернутся с этими знаниями. Когда она придет, проследи, чтобы среди детей обязательно была Лира. Зиора поймет почему.

Закий кивнул, и по его лицу было видно, что он хочет спросить о многом, но не решается.

— И еще. Человек, который пришел со мной, — я кивнул на Тарасова, невозмутимо черкавшего в книжке, — возможно, останется. Он с другого мира. Совершенно не знает вашего языка, его придется учить говорить и читать с нуля. Но то, что он знает и умеет, здесь пока недоступно никому. Он может научить ваших воинов сражаться так, как они и не представляли. И многому другому. Прими его как моего друга.

Закий перевел взгляд на Тарасова. Тот, почувствовав внимание, поднял голову от записной книжки и посмотрел на Закия ровно, спокойно, без тени смущения. Двое мужчин, не знавших ни слова на чужом языке, разглядывали друг друга несколько секунд.

Закий кивнул.

Я встал. Пожал ему руку, и он ответил крепко, обеими ладонями, как делал отец Иши, когда прощался с Алексеем.

Мы вышли на площадь.

Проходя мимо навеса, под которым учились дети, я остановился и повернулся к Лире. Она смотрела на меня молча, закусив губу, и глаза у нее блестели, но она держалась изо всех сил, как взрослая, как та маленькая храбрая девочка, которая когда-то привела детей спасать меня в крепость.

— Буквы выпрямятся, — сказал я. — Дай им время. И жди Зиору.

Лира кивнула, быстро, коротко, не доверяя голосу. Потом подошла ко мне, обхватила меня руками и прижалась на секунду, крепко, отчаянно. Отпустила и отвернулась, прежде чем я успел что-то сказать. Вернулась к скамье, села, взяла палочку для письма и уставилась на доску с буквами, хотя я видел, что она смотрит сквозь нее.

Я пошел к воротам.

Тарасов нагнал меня на полпути.

— Еще одно, — сказал он. Остановился, порылся в кармане и вытащил зажигалку. Повертел в пальцах. Потом убрал обратно. — Нет, ладно. Не буду расставаться. Она мне еще пригодится в этих пещерах.

Я усмехнулся. Он протянул руку, и я пожал ее. Крепко. Долго. Тарасов смотрел мне в глаза, и я видел, как у него дрогнул кадык, один раз, коротко, и он стиснул челюсть, загоняя обратно все то, что никогда бы не произнес вслух. Он знал, кто я. Почти знал. И понимал, что может видеть меня в последний раз.

Он разжал руку, развернулся и пошел обратно к площади.

Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за углом. Потом повернулся к воротам и вышел из города.

Ищейка ждала меня за стеной.

Она стояла на гребне холма в полутора сотнях шагов от дороги, и заходящее Салори подсвечивало ее силуэт рыжим. Крупный черный пес, неестественно неподвижный, с контурами, которые чуть подрагивали и дымились на краях, словно сам воздух вокруг него тлел. Глаза горели тусклым болотно-зеленоватым огнем и смотрели прямо на меня.

То самое ощущение с дороги вернулось, и теперь я понял, что это было. Она следила за мной с самого портала. Ждала, пока я выйду из города один.

Я замер. Привычным усилием потянулся к эфиру, и мир вокруг зазвенел, как натянутая струна. Истинное зрение мигнуло, включилось рваными вспышками, еще нестабильное, и я увидел ищейку такой, какой она была на самом деле: комок направленной воли, спрессованный в форму пса. Тонкая нить тянулась от нее куда-то вдаль, за пределы видимости, за пределы этого мира.

Поводок.

Ищейка повернулась и побежала. Ровной рысцой, точно с той скоростью, чтобы я мог следить за ней, но не мог догнать. На вершине следующего холма она остановилась, оглянулась на меня через плечо, как собака, которая зовет хозяина на прогулку, и воздух за ней треснул.

Портал раскрылся беззвучно. Мгновение мерцающего света, неровного, как разбитое зеркало, и ищейка нырнула в него.

Портал схлопнулся.

Я стоял на пустом холме, и последний свет Салори окрашивал траву в цвет старой меди. Обычным взглядом здесь не было ничего, только пустой воздух и вечерняя тишина. Но истинное зрение, мигнув, показало другое: в том месте, где секунду назад висел портал, воздух еще подрагивал. Остаточный след, слабый, быстро тающий, но отчетливый: разрыв в ткани пространства, рваные края, сквозь которые просвечивало что-то иное. Другое небо. Другой свет. Другой мир. И этот след был как запах, по которому можно пройти обратно, как отпечаток чужого ключа в замочной скважине, по которому можно выточить свой.

Я знал, что меня приглашают. Знал, что на той стороне ждут. Знал, что ищейка оставила следы, чтобы я шел за ней, как ребенок за хлебными крошками в сказке. И знал, чем такие сказки обычно заканчиваются.

Но пятая печать была где-то там. А вместе с ней ответ на вопрос, который не давал мне покоя с того момента, как четвертая вернула мне имя: зачем я сделал это с собой.

Я поднял руку и коснулся дрожащего воздуха. След портала отозвался теплом, как живое существо, как чей-то забытый вздох, и в этом тепле я почувствовал направление: куда, как далеко, что за ткань мира на той стороне.

Портал открылся легко. Мой, построенный по чужому следу, но мой. Свет внутри был другим, ровным, без дрожи.

Я шагнул в портал.

Глава 14. Салтория

Глава 14. Салтория

Ищейка трусила впереди по мощеной дороге, изредка оглядываясь, и я шел за ней, привыкая к новому миру. Небо здесь было глубоким, почти индиго, и одно-единственное белое солнце без желтизны давало холодный ровный свет, от которого тени ложились резко, с четкими краями, без привычных полутонов. Третий мир за последние недели, и каждый как новая страница, написанная тем же почерком, но другими чернилами.

Вдали, над линией холмов, торчали купола. Высокие, остроконечные, темного камня, открытые, без крепостных стен вокруг, как что-то, что не нуждается в защите. Я шел к ним, и чем ближе подходил, тем отчетливее проступало остальное: невысокая ограда без башен и без бойниц, поставленная просто обозначить границу. Такие стены говорят: войди через ворота.

Первое селение я увидел за поворотом, когда дорога пошла вниз. Оно встретило открытыми дверями.

Не выбитыми, а именно открытыми, как оставляют, когда выходят на минуту и не возвращаются. Я шел по улице и заглядывал в дверные проемы: на столах стояла посуда, на крюках висела одежда, в загонах у крайних домов тихо переступали животные, невысокие, с косматой серо-бурой шерстью и длинными мясистыми носами, и они смотрели на меня без испуга, просто с ожиданием. Их давно не кормили. Я остановился, нашел в сарае охапку сухой травы, бросил через ограду и открыл загон. Они потянулись к ней, тихо урча.

Дальше по дороге дома теснились плотнее, улица расширялась в площадь с колодцем, и здесь я наконец увидел людей.

Их было четверо. Старики, двое мужчин и две женщины, сидели на скамье у колодца и смотрели на меня без особого удивления, как смотрят на редкого прохожего в месте, где прохожих давно не было.

— Где все? — спросил я, оглядывая пустую площадь.

— На празднике, — ответил тот, что постарше, с палкой поперек колен. — Три дня уже как ушли.

— Что за праздник?

Он посмотрел на меня с той легкой снисходительностью, с которой смотрят на человека, не знающего очевидного.

— Ты не здешний, что ли?

— Издалека. Ничего не знаю про ваши праздники.

— Праздник Трех Восхождений, — сказал он. — Раз в году посвященные берут нескольких избранных и уводят в Чертоги, в место, откуда не возвращаются, потому что незачем. Там хорошо. — Он помолчал. — А в этот раз объявили, что ворота открыты для всех. Для целых семей. Глашатаи по каждому дому прошли.

— И все ушли.

— Все, — подтвердил он просто. — Кто же откажется.

Я помолчал секунду.

— За три дня никто не вернулся.

Старик поднял на меня взгляд, спокойный и чуть удивленный.

— А зачем возвращаться?

Женщина рядом с ним разгладила юбку на коленях и добавила негромко, ни к кому особо не обращаясь:

— Нас не позвали. Сказали, немощные не нужны, дорога дальняя. — Она произнесла это без горечи, просто как факт. — Моя дочь ушла. И внуки. Все четверо.

Я смотрел на них и думал. Несколько маленьких деревень, каждую из которых я прошел пешком за четверть факела. Несколько сотен человек, не больше. Чертоги, откуда не возвращаются. Я не знал, что именно они имели в виду, но чем дольше я об этом думал, тем меньше мне это нравилось. Особенно вот эта деталь: в этот раз позвали всех. Семьями.

— Спасибо, — сказал я и пошел дальше.

Ищейка уже стояла на пригорке перед воротами и ждала.

⁂

Ворота были открыты.

Я остановился в двадцати шагах и смотрел на них, не торопясь. Широкие, каменные, без украшений, просто темный прямоугольник в стене, и за ним пустой двор, вымощенный плоским камнем. Сбоку поднимались башни, низкие, с широкими зубцами. На зубцах стояли трое.

Невысокий и плотный, одетый в холщовую рубаху навыпуск и простые штаны, он стоял в воротах. Босые ступни на камне. Русые волосы падали на ничем не примечательное лицо, руки висели вдоль тела. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни угрозы, ни страха, только ожидание.

Трава у его ног вдавливалась глубже, чем должна была.

Он вышел из ворот и атаковал первым.

Удар пришел как таран, и я ушел на рефлексе, на долю вздоха разминувшись с кулаком, который рассек воздух у виска с коротким резким звуком. Наполнился в движении и ударил в ответ, жестко, привычно, так как бил гримов.

Вокруг него вспыхнуло поле, мгновенное и непроницаемое, и мой удар остановился в нем как нож в камне.

Он снова пошел на меня.

Я добавил скорость. Он добавил тоже, не сразу, как что-то тяжелое, которому нужно время набрать ход, но набрав, двигался так же как я. На такой скорости обычный человек не видит куда бить. Он видел. Он успевал.

Уклон, полушаг, удар, и его поле вспыхивает и гасит мой удар. Удар в меня, и белый доспех вспыхивает поверх одежды, принимает, гаснет. Вспышка с его стороны, вспышка с моей. Ни один не пробивал защиту другого, только давил, проверял, искал.

На стенах по обе стороны ворот прибавилось зрителей.

Мой запас уходил с каждым разменом, и я чувствовал это как убывающую воду в сосуде. Остановиться, чтобы пополнить, было невозможно: он не давал паузы. Ни секунды. Ни полушага в сторону без удара следом. Его запас был другим, не бесконечным, но настолько больше моего, что разница не имела значения. Он мог позволить себе этот темп. Я не мог.

Я ударил всей волной, широкой, от которой гнется пространство. Волна ударила в его поле и разбилась как прибой о скалу. Он качнулся на один шаг назад. Выровнялся. Пошел обратно.

Запас таял.

Один из троих на стене сказал что-то другому, и я не слышал, но видел по движению губ. Второй чуть наклонил голову, и в этом движении было что-то похожее на удовлетворение.

Он нанес удар в полную силу.

Я не успел уйти, принял на доспех, и белый свет залил все вокруг, и удар бросил меня назад на несколько шагов. Я устоял. Доспех не погас, а горел теперь ровно, без мерцания, потому что атаковать было уже нечем. Только держаться.

Трое на стенах смотрели молча. Я видел по их позам, что они больше не ждали исхода. Они его знали.

Я перестал атаковать.

Уклонялся от того, от чего мог, и принимал на доспех то, от чего не мог, и доспех вспыхивал с каждым пропущенным ударом, и я тянулся к нити в центре этого существа истинным зрением, нащупывал, искал, пока удары сыпались градом и белый свет вспыхивал не переставая.

Нашел.

Одна нить, тоньше всех, темнее всех. Не жизненная сила, а замысел. То, что говорило тысячам других нитей, чем быть и куда тянуться.

Я собрал все что осталось в одну точку, не в удар, а в руку. Протянул ее сквозь все слои к этой одной нити.

Она отозвалась, едва заметно, как струна, которую тронули.

Он ударил дважды подряд. Доспех принял оба. Я не выпустил.

Дернул.

Он замер.

Впервые за весь бой он просто замер в полушаге от меня с поднятым кулаком. Потом потянулся снова, медленно, как механизм с кончающимся заводом, и я отступил, и удар прошел мимо.

Нити начали отходить от него.

Не рассыпаться, а разматываться, как если бы кто-то тянул за конец клубка. Длинные светящиеся ленты отделялись одна за другой и истаивали в воздухе вокруг него, медленно покачиваясь, и свет в них угасал от краев к середине. Он продолжал тянуться ко мне, медленнее и медленнее, но с каждой ушедшей нитью форма размывалась, и то, что было плотным и непроницаемым, превращалось в контур, потом в тень, потом в дрожание воздуха над нагретым камнем.

Последняя нить ушла беззвучно, и там, где он стоял, осталось только тепло и тысячи гаснущих лент, медленно растворявшихся в высоте.

Я стоял перед воротами и тянул из эфира, медленно, глубоко, всем телом, как тянут воздух после долгого нырка. Сила шла неторопливо, заполняла ядро по капле, и я закрыл глаза, чтобы не отвлекаться, и в этот момент истинное зрение показало мне то, что осталось от джаггернаута.

Следы. Тысячи следов, вплетенных в гаснущие ленты. Каждый был когда-то жизнью, каждый нес в себе отпечаток человека, который дышал, говорил, смеялся. Я видел их отчетливо, как видишь лица в толпе, и не мог отвернуться. Мальчик, едва доставший макушкой матери до пояса. Девочка с тонкими косичками. Женщина, несшая ребенка на руках. Старик, бредший с палкой. Они шли к храму с песнями, потому что верили, что идут в Вечные Сады. Их вели сюда, за эти ворота, и здесь из них вытягивали жизнь по капле, медленно, потому что медленная смерть отдает больше, и из этих тысяч украденных жизней слепили то, с чем я только что дрался.

Из людей сделали оружие против меня.

Я открыл глаза.

На стенах по обе стороны ворот зашевелились.

Все трое прыгнули одновременно. В воздухе их сутаны вспыхнули тусклым светом, и они приземлились мягко, без звука, и пошли ко мне неторопливо, с той уверенностью, с которой идут к тому, кто уже не может сопротивляться.

Моргат шел первым. Он посмотрел на место, где минуту назад стоял джаггернаут, потом на меня, и в его взгляде я прочитал быструю холодную оценку, какую видел у хирургов перед операцией, исход которой заранее известен.

— Ты пуст, — сказал он негромко. — Мы нет.

Талдарин шел справа, Вентар слева, и они не торопились, потому что торопиться было некуда. Они видели бой с джаггернаутом от начала до конца, видели, как мой запас таял с каждым разменом, видели, что доспех горел без перерыва, и сделали единственный вывод, который умели делать: накопитель пуст, защита скоро падет.

Свет ударил с неба четырьмя столбами.

Он вспыхнул без предупреждения, без звука, и в каждом столбе стояла фигура. Четверо приземлились между мной и велмораями и встали плечом к плечу, спиной ко мне, лицом к троим. Черные доспехи с серебряным узором, который светился тихим холодным светом. Черные крылья, сомкнутые за спиной. Они стояли неподвижно, и в их позах не было ни угрозы, ни боевой стойки. Они просто встали на дороге.

Тройка остановилась.

Крайний слева снял шлем, и я узнал лицо. Тарэль-Минор, бывший Таламор, бывший хозяин Белой Крепости, которого Страж развоплотил в тронном зале, а я вернул в истинную форму. Теперь в его чертах не осталось ничего от того велморая, что сидел на троне и играл в бога. Спокойные глаза, ровная линия рта, и он смотрел на тройку так, как смотрит старший брат на младших, которые доигрались.

— Одумайтесь, — сказал он. — У вас еще есть возможность.

Моргат чуть наклонил голову и прищурился, рассматривая четверку с тем холодным любопытством, которое я уже видел в его взгляде минуту назад.

— Мы вас убьем, — сказал он спокойно. — Вы это понимаете. Зачем?

Тарэль-Минор посмотрел ему в глаза.

— Мы пришли не его защищать. Вас. Одумай...

Талдарин ударил, не дослушав.

Волна силы прошла сквозь Тарэль-Минора и смяла его, как ветер сминает пламя свечи, и он упал на камни двора, и серебряный узор на его доспехе мигнул и погас. Вентар ударил следом, коротко, точно, по двум крайним, и они рухнули одновременно, как срубленные деревья. Четвертый успел развернуться, успел поднять руку, и Талдарин ударил его в спину, а Вентар добил в грудь, и он упал на спину, раскинув черные крылья по светлому камню.

Четыре темных силуэта лежали у моих ног. Серебряные узоры догорали и гасли один за другим, как угли костра, который никто не поддерживает.

Талдарин переступил через тело Тарэль-Минора, не глядя вниз, и посмотрел на меня с выражением, которое я видел у людей, привыкших побеждать и не умеющих представить другой исход.

— Думал, дружки защитят? — спросил он.

Я молчал. Я тянул из эфира и смотрел на четверых, лежавших на камне. Они пришли не за мной. Они пришли остановить этих троих, вразумить, спасти от того, что сейчас произойдет. И их убили, не дослушав.

Я знал их нити. Я только что видел такие же, когда разбирал джаггернаута, нащупывая замысел среди тысяч переплетений. Эти нити были проще, знакомее, и я помнил их на ощупь, потому что сам когда-то их вплетал.

Я поднял руку.

Нити были рассыпаны, разорваны, раскиданы ударами, но они не исчезли. Я потянулся к ним, нашел оборванные концы и начал собирать. Сила текла из меня в эту работу ровно и точно, и под моими пальцами обрывки находили друг друга и соединялись, как вода, разлитая по камням, снова стекается в одну лужу.

Тарэль-Минор вздохнул. Открыл глаза. Поднялся на ноги.

Следом встал второй. Третий. Четвертый.

Они встали молча, развернулись и снова заняли свои места между мной и тройкой. Черные крылья раскрылись, серебряные узоры засветились ровным светом, и они стояли так, словно ничего не произошло, словно смерть была коротким сном, от которого их разбудили.

Талдарин попятился. Вентар замер с поднятой рукой, и я видел, как его пальцы дрожали мелкой частой дрожью, которую он не мог остановить. Моргат стоял неподвижно, и только желваки ходили по его скулам, выдавая то, что лицо пыталось скрыть.

Я шагнул вперед, мимо четверки, и посмотрел на Тарэль-Минора.

— Я не просил вашей помощи. И не нуждаюсь в ней. Идите.

Тарэль-Минор посмотрел на меня, потом на троих за моей спиной, и в его глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашел название. Он помедлил одно мгновение.

— Всех? — спросил он тихо.

Я понял, о чем он спрашивал. Не про этих троих. Про всех велмораев, про каждого, кого я когда-то создал и отпустил в миры. Он спрашивал, не решу ли я, что ошибка была в самом замысле и что проще стереть всех и создать заново.

— Идите, — сказал я.

Четыре столба света вспыхнули одновременно, и четверо поднялись в них и ушли, и свет погас, оставив только легкое дрожание воздуха в том месте, где они стояли.

Мы остались вчетвером. Трое передо мной, и я.

На стенах по обе стороны ворот замерли посвященные, и я видел их краем истинного зрения: бледные лица, белые пальцы, вцепившиеся в камень зубцов, широко раскрытые глаза. Те самые, что служили этим. Они смотрели на площадку перед воротами и не двигались.

Я повернулся к Моргату и посмотрел на него. Он был сложнее двух других, многослойнее, и в истинном зрении его нити переплетались плотно, старый привычный узор, который я помнил. Помнил, как вплетал каждую, как задавал направление, как проверял, держится ли. Помнил имя, которое дал ему тогда, в самом начале, когда он был новым и чистым и выполнял свое предназначение так, как я задумал.

— Горнаэль-Марион, — сказал я негромко. — Несущий Весть.

Я помнил его новым, летящим между мирами с вестью, которая соединяла разделенное, и голос его был чистым, и каждое слово попадало туда, куда было послано.

Моргат вздрогнул всем телом, как от удара под дых, и лицо его изменилось так быстро, словно с него сорвали маску. Рот приоткрылся, глаза расширились, и он смотрел на меня, и я видел, как в нем рушится все, что он строил тысячелетиями, все стены, за которыми он прятался от того, что знал с самого начала. Это имя знал только тот, кто его создал. Ни одно живое существо в мирах не могло его произнести. И оно прозвучало.

Колени его подогнулись, и он осел на камни медленно, как оседает стена, из которой вынули основание. По его лицу текли слезы, и он не вытирал их, потому что, кажется, не замечал.

Я повернулся к Талдарину.

— Дариэль-Талнор. Хранитель Ключей Серебряных Врат.

Он стоял когда-то на перекрестке миров и решал, кому пройти, и делал это справедливо, и ни один путник не уходил от его врат обиженным.

Талдарин не заплакал. Он побледнел так сильно, что кожа стала серой, и зеленоватые огоньки в глубине его зрачков мигнули и погасли, как задутые свечи. Прагматик до последнего, он просчитал все за одно мгновение и пришел к единственному ответу, который оставался.

— Быстро, — сказал он севшим голосом. — Прошу.

Вентар бросился на меня.

Я ждал этого и не двинулся с места. Он ударил в полную силу, вложив все что у него оставалось, и удар прошел сквозь меня, как сквозь туман. Вентар пролетел мимо, развернулся и ударил снова, и снова сила прошла мимо, не задев, не коснувшись, словно я стоял в другом мире и он бил по тому месту, где меня уже не было. Он бил и бил, задыхаясь, с каждым ударом слабее, и волосы его растрепались, и сутана порвалась на плече, и он выл сквозь зубы от бессилия.

— Вениэль-Тарнор, — сказал я, и он замер на полузамахе, тяжело дыша, с перекошенным лицом. — Вечерняя Звезда.

Последний свет перед тьмой, утешение и надежда для тех, кто боится ночи. Таким я его задумал. Таким он вышел из-под моей руки.

Он стоял передо мной, и рука его медленно опустилась. Сил сопротивляться у него не осталось, и я видел это в каждой нити его существа.

Починить нельзя. Слишком глубоко проросло. Можно только разобрать и собрать заново.

— Из эфира созданы, — сказал я, — в эфир возвратитесь.

Я потянул.

Нити пошли все разом, тихо и послушно, как когда-то шли под моими пальцами при создании, только теперь в обратном направлении. Вентар дернулся и попытался удержать форму, но его воля была слабее моей, и нити уходили сквозь его сопротивление, как вода сквозь сито. Талдарин стоял неподвижно с закрытыми глазами, и нити покидали его без сопротивления. Моргат смотрел на меня до последнего мгновения, и губы его шевелились беззвучно, складывая слово, которое я не стал читать.

Три формы рассеялись одновременно, легко и беззвучно, как дым рассеивается в безветренном воздухе. Сила, которая их держала, вернулась туда, откуда пришла, и я чувствовал ее, теплую и свободную, уходящую вверх и в стороны, растворяющуюся в эфире.

Двор перед воротами был пуст. Только камни, только тишина, только холодный белый свет Эйлы, от которого тени ложились резко и четко.

На стенах кто-то всхлипнул. Кто-то упал на колени, и я слышал стук коленных чашечек о камень. Кто-то побежал, и торопливые шаги стихли за стеной. Я не повернул головы. Потом. Все потом.

Я стоял и дышал. Ветер холодил лицо, и я заметил, что руки в пыли от каменной крошки, и машинально вытер их о джинсы, и этот простой привычный жест вернул меня в собственное тело, как возвращает щелчок пальцев.

Я обернулся.

Зиора стояла на дороге, далеко, шагах в тридцати, у поворота, где мощеный камень уходил за холм. Она пришла тихо, и я не знал, сколько она видела, но по ее лицу понял: все. Или почти все.

Она медленно опустилась на колени. Не упала, не рухнула, а опустилась осознанно, как делают те, кто понимает, перед кем стоит. Ветер шевелил ее волосы, и амулет на ее груди светился тихим ровным светом, и она смотрела на меня снизу вверх, и на ее лице было то, чему я долго не мог подобрать слова: она всегда знала, и наконец увидела.

Я пошел к ней. Тридцать шагов по камню в полной тишине казались бесконечными. Дошел. Протянул руку, взял ее за локоть и поднял на ноги.

Она стояла передо мной и молчала, и подбородок ее дрожал, и глаза блестели. Я все еще держал ее за локоть и чувствовал, как она дрожит мелкой, едва заметной дрожью, которую не могла остановить.

— Мой госпо... — начала она.

— Не надо, — сказал я.

Она замолчала. Посмотрела на меня, и что-то в ее лице изменилось, медленно, как меняется небо перед рассветом. Дрожь ушла. Подбородок перестал ходить ходуном. Она вытерла глаза тыльной стороной ладони и выпрямилась.

— Мой Люк, — сказала она тихо.

И я кивнул, потому что это было правильно, и потому что после всего, что произошло на этой площади, мне нужно было услышать именно это.

Мы повернулись к воротам и пошли через двор, мимо камней, на которых минуту назад стояли те, кого я создал и стер. Зиора шла рядом, и ее плечо почти касалось моего.

За воротами оказалось не то, что я ожидал. Не храм, не крепость, не дворец. За невысокой внутренней стеной открылся город, и с первого взгляда он напомнил мне что-то знакомое, что-то земное — старые университетские здания из светлого камня, с высокими арочными окнами и широкими ступенями, с колоннадами и открытыми галереями. Укрепления вокруг были символическими, декоративными, поставленными не для обороны, а для красоты. Это место строилось не для войны и не для страха. Когда-то здесь учили, думали, искали. А потом в нем стали убивать.

Из зданий выходили люди. Сначала по одному, потом группами, потом толпой. Мужчины, женщины, подростки в серых и коричневых одеждах, с лицами, на которых растерянность сменялась чем-то другим, по мере того как они смотрели на пустой двор, на выжженные следы на камне, на место, где только что стояли их боги.

Кто-то крикнул. Я не разобрал слов, но тон был понятен.

Первый камень ударил в стену рядом с моей головой, и осколки посыпались мне на плечо.

Глава 15. Правда

Глава 15. Правда

Второй камень попал мне в плечо. Небольшой, с кулак, но брошенный с такой злостью, что я почувствовал удар даже сквозь куртку. Третий пролетел над головой и разбился о стену за спиной.

Люди выходили из зданий и стягивались к площади перед воротами, и каждый новый голос добавлял ярости в общий крик. Женщина с тёмным платком на голове бросила горсть земли и закричала что-то, в чём я разобрал только «убийца». Мужчина в коричневой робе поднял камень размером с два кулака и замахнулся, целясь в голову.

Зиора шагнула вперёд, и я увидел, как её глаза вспыхнули синим, ярким, нечеловеческим, и руки начали светиться, и воздух вокруг неё задрожал, как над раскалённым камнем. Она открыла рот, и я знал, что сейчас прозвучит, знал этот голос, от которого люди падали на колени в Шаэль-таре, и эти люди тоже упали бы, все до одного, и лежали бы лицом в пыли, не смея поднять головы.

Я взял её за руку.

Синий огонь обжёг мне пальцы, но я не отпустил. Она повернулась ко мне, и в её глазах я увидел ярость, которую видел только однажды, когда Шолла привязал меня к столбу.

— Они не знают, — сказал я тихо. — Для них мы убили их богов.

Она стиснула зубы. Свечение потухло не сразу, угасая толчками, как огонь, который заливают водой, и я чувствовал, как её рука дрожит в моей, от усилия сдержаться.

Камень ударил её в спину. Она дёрнулась, но не обернулась.

— Идём, — сказал я и повёл её вперёд, сквозь толпу, к главному зданию с колоннадой и широкими ступенями.

Люди расступались перед нами, но не от уважения, а от неуверенности. Пропускали. А потом плевали вслед. Тот, кто бросает камни издалека, не всегда готов встать на пути. Я шёл ровно, не ускоряя шаг, и смотрел прямо перед собой, и краем зрения видел лица — перекошенные от горя, красные от злости, мокрые от слёз. Эти люди только что потеряли своих богов. Для них мир рухнул, и мы были причиной.

На ступенях стоял человек. Немолодой, с аккуратно подстриженной бородой и серыми глазами, в простой одежде — серая рубаха, коричневые штаны, мягкие сапоги. Ничего, что выдавало бы посвящённого. Но истинное зрение показывало другое: следы силы велмораев лежали на нём, как копоть на стенах после пожара, густо, слоями, въевшись в каждую складку его существа. Этот человек стоял рядом с велмораями годами, и их сила пропитала его насквозь.

Он поднял обе руки, показывая пустые ладони.

— Я знаю, кто ты, — сказал он, и голос его был спокойным, ровным, голосом человека, который уже всё решил. — Я знаю, что ты сделал. И я готов отдать себя в твои руки.

Толпа за нашими спинами притихла. Его знали. Его слушали.

— Мы тоже виноваты, — продолжил он, опуская голову ровно настолько, чтобы это выглядело как раскаяние. — Мы помогали. Мы знали. И мы готовы принять суд. Но прежде, чем ты решишь нашу судьбу, позволь мне показать тебе кое-что. Чтобы ты понимал, что здесь происходило. Чтобы суд был справедливым.

Я смотрел на него и видел всё, что он пытался спрятать. Страх, липкий и кислый, просачивался сквозь каждое спокойное слово. Расчёт, быстрый и точный, бегал за серыми глазами, как крыса за плинтусом. Этот человек не каялся. Он торговался.

— Показывай, — сказал я.

Он повёл нас через боковую дверь в здание с колоннадой, по коридору с высокими сводами, мимо комнат, из которых при нашем приближении доносился торопливый шорох и стук захлопывающихся дверей. Посвящённые внутреннего круга прятались, и я позволял им прятаться, потому что сейчас они были неважны.

Зиора шла за мной, молча, и молчание её было тяжёлым. Камень, ударивший её в спину, оставил на ткани серый след, и она не стала его отряхивать.

Посвящённый говорил на ходу, не оборачиваясь, ровным голосом экскурсовода:

— Здесь проходили обряды вознесения.

Зал был огромным. Выше, чем тронный зал Белой Крепости, шире, чем храм Талдарина в Зелёном Граде. Свет падал сверху через узкие окна под самым потолком, и пыль висела в лучах неподвижно, как будто даже воздух здесь застыл. Двое ворот: те, через которые мы вошли — поменьше, закрытые, с тяжёлым засовом — и другие, напротив, широкие, парадные, на три человеческих роста.

Посередине зала, где я остановился, в каменном полу я увидел щель. Полукруг, вырезанный в камне с такой точностью, что зазор был не толще волоса. Огромный люк, метров семь, может восемь в диаметре, утопленный заподлицо с полом.

— Сюда входили по трое, — сказал посвящённый, и голос его чуть изменился, стал выше. — Босиком. Обувь оставляли у малых ворот, там, за вторым выходом. Так было положено.

Он подошёл к стене справа, где из камня торчал рычаг — железный, отполированный ладонями до блеска.

— Они вставали здесь, — он указал на центр зала, прямо на полукруглую щель. — А боги стояли вон там, на возвышении.

Я посмотрел, куда он показывал. Невысокий помост из тёмного камня, три шага в глубину, ступенька в четверть локтя. Место, где тройка велмораев принимала свой урожай.

— И что происходило дальше? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Вознесение, — сказал он, и его рука легла на рычаг. — Вот так.

Он дёрнул.

Звук прокатился по залу — глубокий, гулкий, как удар в каменный колокол. Люди на площади слышали его, и для них он означал одно: ещё трое вознеслись в Вечные Сады.

Пол подо мной разошёлся. Полукруглый люк откинулся вниз, тяжело, с протяжным стоном петель, и темнота распахнулась, как пасть, и оттуда поднялся запах, от которого желудок сжался в кулак, выворачивающий, сладковатый, густой, такой плотный, что казалось, его можно резать ножом. Запах сотен тел, брошенных в темноту, как мусор, как отработанный материал.

Я стоял на воздухе. Подо мной было ничего — только темнота и запах, и далеко внизу что-то, на что я не стал смотреть. Я стоял так, как стою на любой твёрдой поверхности, спокойно, ровно, и смотрел на посвящённого.

Он смотрел на мои ноги. На пустоту под ними. На ноги снова. И я видел, как его лицо из расчётливого стало серым, потом белым, и ноги подкосились, и он схватился за рычаг, чтобы не упасть, и тёмное пятно расползлось по его штанам, медленно, неостановимо.

Я пошёл к нему. По воздуху, над разверстой ямой, шаг за шагом, и каждый шаг звучал, как по камню, хотя камня не было.

— Кто ты?.. — прошептал он.

Я не ответил. Подошёл вплотную, и он вжался в стену, и рычаг лязгнул у него за спиной. Я положил ему руку на плечо, и он вздрогнул всем телом, как от удара.

— Спасибо, что показал, — сказал я. — Теперь это нужно показать всем.

Он замотал головой, быстро, мелко.

— Нет, нет, ты не понимаешь, — заговорил он, и слова посыпались, как камни из-под ног на осыпи. — Я знал, да, с первого дня знал, но ты не понимаешь, эти люди, они всё равно умерли бы, от голода, от болезней, от работы в шахтах, медленно, в грязи, в боли. А так? Они умерли счастливыми. Последнее, что они видели — сияние богов. Последнее, что чувствовали — благодать. Я дал им лучшую смерть, чем они могли мечтать.

Он говорил это с вызовом, загнанный в угол, но всё ещё цепляющийся за своё объяснение, за конструкцию, которую выстроил внутри себя, чтобы спать по ночам.

Я смотрел на него. Долго. Без гнева. Без отвращения.

— Ты дал им прекрасный конец, — сказал я. — Так ты считаешь?

Он кивнул, торопливо.

Я кивнул на открытый люк.

— Может, сам последуешь за ними?

Он посмотрел вниз. Темнота. Запах. Тишина.

Молчал.

— Я так и думал, — сказал я.

И отвернулся от него.

— Пойдём со мной, — бросил я через плечо. — Поможешь.

Зиора стояла у дверей, и лицо её было таким, каким я не видел его никогда. В нём не было ни злости, ни ярости, и глаза не горели тем синим огнём, что я видел в них на площади. Что-то тихое и страшное ощущалось в ней, от чего воздух вокруг неё стал холодным и неподвижным, как перед грозой, которая не собирается проходить стороной.

Она посмотрела на меня, потом на посвящённого, потом на открытый люк. И ничего не сказала.

Я вышел из зала и пошёл к площади. Посвящённый шёл за мной, мелко и часто переступая ногами, стараясь держаться как можно ближе, как будто моя тень была единственным безопасным местом во всём городе. Зиора замыкала шествие, и посвящённый чувствовал её за спиной, я видел это по тому, как дёргались его плечи.

На площади толпа не разошлась. Они ждали, сбившись кучками у стен, и при нашем появлении голоса снова поднялись, но камни не полетели. Что-то изменилось, пока нас не было. Может быть, звук, донёсшийся из зала, — тот самый знакомый звук вознесения.

Я остановился на верхней ступени и посмотрел на посвящённого.

— Скажи им.

Он облизнул губы. Оглянулся на Зиору. Она стояла в трёх шагах за ним, сложив руки на груди, и смотрела на него так, как охотник смотрит на добычу, которая ещё не знает, что уже мертва.

Посвящённый повернулся к толпе. Эти люди его знали. Он был одним из тех, кто водил их в храм, кто объяснял правила, кто говорил «разуйтесь» и «входите по трое».

— Вы слышали звук, — начал он, и голос сорвался, и он откашлялся и начал заново. — Вы все слышали звук. Тот самый. Вы знаете, что он означает.

Лица в толпе сменили выражение. Ненависть отступила, уступив место тому, что было знакомее и привычнее — надежде.

— Вы хотели увидеть место вознесения, — продолжил он, и голос его окреп, потому что он говорил привычные слова, говорил то, что говорил сотни раз. — Хотите увидеть, куда ушли ваши родные? Куда ушли ваши дети?

Голоса в толпе загудели. Да. Хотим. Покажи.

Я повернулся и пошёл обратно к залу. Толпа двинулась следом, и я слышал за спиной шарканье сотен ног по камню, и шёпот, и плач, и чьё-то тихое пение — кто-то уже начал молитву, ожидая чуда.

Зиора открыла малые ворота с той стороны зала, впустив свет, и перешла к большим. Распахнула створки, встала сбоку и жестом пригласила людей входить, показывая рукой направление — вдоль стены, по кругу, к выходу напротив. Когда первые вошли, она шла рядом с ними, придерживая за локти тех, кто подходил слишком близко к щели в полу, молча отводя их в сторону.

Я кивнул.

Посвящённый дёрнул рычаг. Звук прокатился по залу — тот самый, который эти люди слышали сотни раз из своих домов, с полей, с базарной площади. Звук, с которым, как они верили, их родные возносились в Вечные Сады.

Люк в полу открылся, и оттуда пахнуло запахом, который невозможно ни с чем спутать и который не нуждался в объяснениях.

Люди проходили мимо открытого люка, зажимая носы, прикрывая рты ладонями, и смотрели вниз, и ещё не верили тому, что видели. Я кивнул снова, и посвящённый вернул рычаг на место. Люк закрылся с тем же знакомым звуком. Люди переводили взгляд с посвящённого на закрывшийся люк, с люка на меня, стоящего на помосте, на том месте, где стояла тройка, и шли дальше, не произнося ни слова.

Так они и двигались. По кругу, вдоль стен, мимо люка, который посвящённый то открывал, то закрывал. Знакомый звук бил по залу снова и снова, и с каждым ударом лица менялись, и то, что люди принимали за непонимание, медленно становилось чем-то другим. Зиора шла рядом с потоком, следила, чтобы никто случайно не оступился, не подошёл слишком близко к краю, и я видел, как она берёт за плечо пошатнувшуюся женщину и молча ведёт её дальше.

Они обходили зал и выходили через малые ворота, перед которыми лежала большая гора обуви. Сандалии, башмаки, мягкие тряпичные туфли, детские ботиночки, подшитые и стоптанные, сваленные без разбора. Те, кто шёл в Вечные Сады, снимали обувь, потому что так велели посвящённые, потому что в вечных чертогах обувь не нужна.

Кто-то проходил мимо, не глядя. Кто-то замедлял шаг. А кто-то останавливался, потому что замечал знакомое — те самые башмачки, которые чинил прошлой зимой, те самые сандалии, которые подарил жене на праздник урожая. Брал в руки, и тогда его настигало. Не сразу, не ударом, а медленно, как вода, которая поднимается от ног к горлу, и когда доходит — дышать уже нечем.

Снаружи их встречали те, кто ещё не вошёл. Спрашивали — что там? Почему ты плачешь? Что ты видел? Они не отвечали. Мотали головами, прижимая к себе чужую обувь, и показывали рукой на вход — иди, посмотри сам.

И следующие входили. И следующие.

Шествие продолжалось около получаса. Я стоял на помосте и смотрел, как они проходят, один за другим, десяток за десятком, и ничего не говорил, потому что говорить было нечего. Правда лежала внизу, в темноте, и стояла у ворот, сваленная горой, и делала свою работу без моей помощи.

Когда последние вышли, площадь за стенами была другой. Те же люди, которые полчаса назад встречали меня камнями и плевали мне вслед, стояли у стен, сидели на земле, держали в руках обувь.

Было тихо. И это была не та тишина, которая бывает, когда люди просто молчат, а та, когда нечем дышать.

Я сошёл с помоста. Посвящённый смотрел на меня, и руки его всё ещё лежали на рычаге, и в глазах не было ни расчёта, ни вызова, только тупая покорность существа, которое израсходовало все запасные варианты.

— Закрой, — сказал я.

Он дёрнул рычаг в последний раз. Пол сомкнулся. Звук ушёл под своды и затих.

— Жди здесь, — сказал я ему.

И вышел.

На площади было тихо. Они сидели у стен, стояли группами, держали в руках обувь, которую узнали. Мужчина с камнем, который целился мне в голову, сидел на земле и смотрел перед собой, и рядом с ним стояли два детских башмачка, поставленные аккуратно, парой, как будто ребёнок разулся и сейчас вернётся.

Камней больше никто не бросал.

Женщина с тёмным платком подошла ко мне. Лицо её было мокрым, глаза — красными, а в руках она несла сандалии, старые, мужские, со стёртыми подошвами.

— Мой муж, — сказала она. — Три лета назад.

Я кивнул. Больше было нечего сказать, и она не ждала слов. Она повернулась и ушла, прижимая сандалии к груди так, как прижимают к себе живого человека.

Зиора вышла из зала и встала рядом со мной. Долго молчала, глядя на площадь, на людей с обувью, на тишину, которая была хуже крика.

— Идём, — сказала она наконец, и голос её был хриплым. — Ты ведь пришёл не за этим.

Мы вернулись внутрь. Центральный зал с колоннадой вёл в несколько коридоров, расходившихся в глубину здания, как корни дерева. Я шёл и смотрел истинным зрением, ощупывая стены, пол, потолок, пытаясь поймать пульсацию, которую чувствовал ещё снаружи, у стен. Печать была где-то здесь, глубоко, спрятанная под слоями камня, но её след ускользал.

Коридоры вели в помещения, похожие на общежитие — ряды комнат с низкими дверями, узкие окна, простая мебель. Здесь жили посвящённые, те, кто обслуживал механизм. Несколько комнат были пусты, в других хлопали двери и слышались торопливые шаги.

На стенах коридоров тянулись барельефы. Я замедлил шаг. Охота — всадники с копьями, стилизованные звери в прыжке. Животные — заманги, сцены из жизни — люди у колодца, женщины с кувшинами. Картинки из мира, который когда-то был устроен иначе, до того как велмораи превратили его в ферму.

Я шёл и скользил взглядом по рельефам, один за другим, и вдруг остановился.

На уровне глаз, между сценой с охотниками и барельефом с женщинами у реки, было что-то, чего здесь не должно было быть. Круглая конструкция на центральном столбе, с подвешенными к ней фигурками — лошади, повозки, странные существа, — и маленькие люди, сидящие на них, с поднятыми руками, с запрокинутыми головами.

Карусель.

Обычная карусель, какие стоят в каждом парке на Земле.

Зиора остановилась рядом и наклонила голову, разглядывая.

— Что это? — спросила она.

— Развлечение для детей, — сказал я, и улыбка тронула губы, первая за этот день. — Такая штука, которая возит их по кругу. Снова и снова. Они смеются и просят ещё.

Зиора нахмурилась, не понимая, зачем кому-то ездить по кругу.

— Очень символично, — добавил я тихо.

Я поднял руку и коснулся барельефа кончиками пальцев. Камень был тёплым, гораздо теплее, чем стена вокруг, и под пальцами я почувствовал знакомую дрожь, слабую, затаившуюся, как сердцебиение спящего существа.

Я послал туда свою силу. Не много, ровно столько, чтобы прикоснуться, позвать, сказать «это я».

Камень откликнулся.

Стена вздрогнула, мелко и коротко, и Зиора отступила на шаг. Барельеф с каруселью утонул внутрь, медленно, бесшумно, и стена ушла следом, отодвигаясь на два, три, четыре метра, открывая боковой проход, узкий, в полтора человеческих плеча, из которого потянуло прохладным неподвижным воздухом и запахом нагретого камня, как в старых храмах, которые стоят так давно, что стали частью земли.

Из глубины прохода шёл свет. Мягкий, золотистый, тёплый. Тот самый, который я уже видел однажды и ещё не помнил где.

Зиора посмотрела на меня. Я посмотрел на неё.

— Нашли, — сказала она.

Я шагнул в проход, и свет потянулся мне навстречу, как рука старого друга, протянутая в темноте.

Глава 16. Тайная галерея

Глава 16. Тайная галерея

Проход был узким, и стены его были другими — не тёмный грубый камень коридоров, по которым мы только что шли, а белый, гладкий, без швов, словно вытесанный из единого куска. Свет исходил ниоткуда — мягкий, золотистый, тёплый, и я ощущал его кожей, как солнце сквозь закрытые веки. Воздух стал другим — прохладным, неподвижным, с едва уловимым запахом нагретого камня, и что-то внутри меня откликнулось на этот запах тихой дрожью узнавания, хотя я не помнил, откуда его знаю.

Зиора шла рядом, и шаги её были тихими на отполированном полу. Она молчала с того момента, как мы вышли на площадь после процессии, и молчание её было тяжёлым, пропитанным тем, что она видела в зале.

По стенам пошли фрески. Одна за другой, от пола до потолка. Краски были яркими, линии чёткими, как будто их нанесли вчера. Сцены, которые я не помнил, но которые тянули что-то внутри меня, как тянет музыка, которую слышал в детстве и забыл. Я скользил по ним взглядом, не останавливаясь, потому что знал — ответы впереди, а не на стенах.

— Почему? — спросила Зиора.

Я повернулся к ней. Она не смотрела на фрески. Она смотрела на меня.

— Почему ты не позволил мне остановить их на площади?

Я шёл ещё несколько шагов, прежде чем ответить.

— Потому что они имели право.

— Право бросать камни в тебя?

— Да.

Она остановилась. Я видел, как её скулы напряглись, как сжались пальцы.

— Ты мог одним мизинцем, — сказала она, и голос зазвенел от сдерживаемой злости. — Одним взглядом. Они бы все лежали в пыли и молили о прощении. Почему?

— Потому что свобода воли — это единственное, ради чего всё создавалось, — сказал я. — Вынужденная любовь — не любовь. Верность по принуждению — не верность. Мир, населённый рабами, пусть даже счастливыми рабами, — мёртвый мир.

Она смотрела на меня и не понимала. Для Зиоры мир был устроен просто: есть Китаха, есть те, кто ему служит, и есть те, кто бросает в него камни. Третьих нужно карать. Точка.

— Собственно, как и ты, — сказал я, и она вздрогнула. — Ты можешь развернуться и уйти. Прямо сейчас. Вернуться в Шаэль-тар, завести семью, прожить свою жизнь и навсегда забыть, что знала меня.

Она посмотрела на меня так, как будто я ударил её.

— Как ты можешь такое говорить?

— Потому что это правда. У тебя есть выбор. У каждого есть выбор. И если ты остаёшься — ты остаёшься не потому, что тебе приказали, и не потому, что твоё племя велело, а потому, что ты сама решила. Это единственное, что имеет значение.

Она отвернулась. Прижала ладонь к стене, к белому камню, и стояла так несколько ударов сердца, глядя на одну из фресок, не вглядываясь, просто чтобы не смотреть на меня.

— Я ждала тебя всю жизнь, — сказала она, не оборачиваясь, и голос её стал тихим и хрупким, каким я его ещё не слышал. — И теперь ты стоишь передо мной и говоришь, что я могу уйти?

— Именно поэтому и говорю, — ответил я. — Потому что если я не скажу, твоё ожидание ничего не стоит. Если ты ждала, потому что не могла не ждать, потому что так велели, потому что другого не знала, — это не вера. Это привычка. А если ты ждала, зная, что можешь уйти, и всё равно осталась — вот это настоящее.

Она убрала руку от стены. Медленно повернулась ко мне.

— Почему именно ты так себя ведёшь? — спросила она. — Я всегда это видела в тебе, но никогда не спрашивала. Почему ты говоришь о свободе, а не о подчинении?

Слова, которые поднимались изнутри, были тяжёлыми. Но фрески смотрели на меня со стен, и свет пульсировал тихо и терпеливо, и я понял, что если не скажу сейчас, то не скажу никогда.

— Потому что мне предстоит убедить в этом Его, — сказал я. — Того, кто создал всё это.

Зиора повернулась.

— Когда Он вспомнит, кто Он, — а это случится, — первое, что Он захочет сделать, это стереть всё и начать заново. Потому что Его создания несовершенны. Они убивают друг друга, предают, мучают. Век за веком. И Он устал от этого ещё до того, как стёр себе память.

Я помолчал.

— И если я не смогу Его убедить, что свобода воли стоит всей этой боли... Что люди, которые бросают камни в того, кто сильнее их, — это и есть главное доказательство того, что они живые...

— Что тогда? — спросила она.

— Тогда исчезнет всё. Каждый мир, каждый человек. Шаэль-тар, Контера, Земля. Дети, которых мы отправили учиться. Меирана. Рэйчел. Ты. Всё вернётся в Него, и Он снова станет целым, и пустым, и одиноким.

Она стояла неподвижно, и я видел, как это доходит до неё. Глаза стали широкими, и она забыла дышать на несколько ударов сердца, а потом вдохнула резко, судорожно.

— Значит, всё это время, — она обвела рукой галерею, коридор, площадь за ним, мир за стенами, — ты не просто снимал печати. Ты готовился.

— Да.

— Тебя жгли в Шаэль-таре — ты не покарал. Тебя расстреляли у стелы — ты закрыл собой ребёнка и не тронул ни одного из них. Камни на площади, обувь у ворот... Всё это время ты готовился.

— Да.

— Но это не аргументы за них. Это аргументы против.

— Аргумент — это я сам, — сказал я. — Или постараюсь им стать.

Зиора молчала долго. Потом спросила тихо:

— И ты думаешь, что сможешь Его убедить?

— Не знаю.

Мы пошли дальше. Молча. И молчание было тяжелее всего, что было сказано.

Коридор вывел нас в зал. Я узнал его раньше, чем увидел, — узнал по пульсации, по тому, как воздух дрогнул, как будто само место приветствовало меня.

Купол уходил вверх на высоту собора, и свет в нём был жемчужным, живым, переливающимся. Двенадцать колонн из белого мрамора поддерживали своды, и между ними в глубоких нишах стояли фрески — крупные, в человеческий рост. Эхо наших шагов убежало вверх, к куполу, и вернулось приглушённым шёпотом.

В центре зала, на постаменте из чёрного камня, лежали три плиты. Все три мерцали, пульсируя медленно и ровно, в такт чему-то, что я чувствовал всем телом, как второе сердцебиение.

Я подошёл к постаменту и остановился. Пятая. Шестая. Седьмая. Память Бога и сила Бога.

Пятая вернёт мне всё и начнет пробуждение Его. Кто Он, кто я, что мы сделали и зачем. Зачем печати, зачем карусель, зачем я здесь.

Я стоял и смотрел на три мерцающих плиты, и не решался прикоснуться.

Зиора отошла. Я слышал её шаги, тихие на каменном полу, слышал, как она останавливается у ниш, переходит от одной к другой, рассматривает фрески. Она не спрашивала, не комментировала, давала мне время, и я был ей за это благодарен.

Я думал о том, что сказал ей в коридоре. О свободе воли. О том, что мне предстоит убедить Бога не уничтожать всё, что существует. И понял, что для этого мне нужно знать, кто я. По-настоящему. Не обрывками, не догадками, не отблесками от предыдущих печатей. Мне нужна вся правда, потому что половина правды — хуже лжи, а с половиной правды на разговор с Богом не выходят.

Я положил ладонь на среднюю плиту.

Свет ударил в глаза — белый, ослепительный, — и я перестал видеть зал, и колонны, и купол. Вместо этого было другое. Не память, не видение, а возвращение, как будто я нырнул в воду и вынырнул в самом себе.

Я вспомнил.

Всё. Целиком. Разом, как плотину, которую прорвало.

Я вспомнил… Того, кто был со мной с самого начала, с первого мгновения пустоты, когда не было ничего, кроме Него и Его одиночества. Мы вместе творили миры и вместе их уничтожали. Вместе проваливались в пучину разочарования, когда созданное не оправдывало замысла, — и вместе возрождались и начинали сначала. Я вспомнил, как мы спорили о свободе воли — бесконечными кругами одного и того же разговора. Он говорил: если я дам им свободу, они будут убивать друг друга. Я говорил: если не дашь, они не будут живыми. И Он давал. И они убивали. И Он уничтожал. И мы начинали снова.

Вспомнил, как мы долго спорили, и уже неизвестно, чья именно была идея уйти. Стать одними из них. И я помогал Ему наложить печати, одну за другой. Вспомнил, как именно накладывал свои. Зачем пошёл следом. Не потому что должен был. А потому что не мог отпустить Его одного.

Свет отпустил меня. Я стоял у постамента, и рука моя лежала на плите, которая больше не мерцала — она погасла, отдав мне всё, что хранила. Две оставшиеся пульсировали тише, как будто затаились.

Пальцы мои дрожали на камне. Я убрал руку и посмотрел на неё — ту же самую руку, которой утром вытирал рот после кофе, которой гладил Меирану по волосам, которой вчера лечил ребёнку кашель. Та же рука. Но я помнил теперь, что она делала до того, как стала рукой, — помнил, как она лепила из эфира существ, помнил, как она ложилась на плечо Друга в минуты, когда Ему было плохо, и не нужно было говорить ни слова.

Я был Люкан. Первый. Единственный. Друг Бога, Длань Создателя, тот, кто стоял рядом с самого начала, когда не было ничего, кроме одиночества и надежды.

И я стоял в зале, который создал в незапамятные времена, и плакал, тихо, без звука, потому что теперь знал всё, и это всё было тяжёлым, и прекрасным, и невыносимым одновременно.

Я услышал шаги. Зиора подошла и встала рядом, и я чувствовал, что она видела свет, видела, как я изменился, и знала, что я вспомнил. Она молчала, и молчание её было бережным, осторожным, каким бывает молчание рядом с человеком, который только что вернулся издалека и ещё не привык к земле под ногами.

Она долго стояла, глядя на погасшую плиту и две мерцающие рядом с ней.

— Когда ты ей скажешь? — спросила Зиора. — До снятия остальных печатей или после?

— Сначала нужно её подготовить.

Зиора не спросила, к чему. Она обошла ниши, она видела фрески, и по её лицу я понял, что она догадалась о достаточном. Не обо всём. Но о достаточном.

Мы прошли галерею в обратном направлении, мимо фресок, на которые я не смотрел, потому что знал теперь, что на них изображено, и знал, что вернусь сюда, и не один. Свет провожал нас до самого выхода, и когда мы переступили порог прохода, он не погас, а отступил вглубь, как хозяин, который провожает гостей до двери и остаётся ждать.

Узкий проход вывел нас обратно в коридор с барельефами. Я остановился у входа и обернулся. За спиной тянулся проём в белый камень, и оттуда ещё дышало теплом и запахом нагретого камня.

Я положил ладонь на край стены и послал туда силу — мягко, тихо, как закрывают дверь в комнату спящего ребёнка. Стена дрогнула и двинулась навстречу, медленно, бесшумно. Проход сужался, белый камень уходил в темноту, и последнее, что я увидел, прежде чем стена сомкнулась, — отблеск света, мелькнувший в глубине и погасший.

Барельеф с каруселью выступил из стены и встал на своё место. Маленькие фигурки на лошадках и повозках, с поднятыми руками, с запрокинутыми головами. Карусель. Круг. Бесконечный цикл, который мы придумали вместе, когда ещё не знали, чем он обернётся.

Я провёл пальцами по камню. Он остыл мгновенно, как будто никакого прохода никогда не было.

— Что на ней нарисовано? — спросила она, кивнув на барельеф. — Ты улыбнулся, когда увидел. Почему?

Я посмотрел на маленькие фигурки, застывшие в камне.

— Перед тем как стать смертными, мы решали одну задачу, — сказал я. — Люди умирают. Мы тоже собирались стать смертными. И вопрос был простой — что происходит после? Куда уходит то, что делает человека человеком, когда тело перестаёт работать? В никуда? В пустоту?

Зиора слушала, чуть наклонив голову, и я видел, что вопрос для неё не абстрактный. Она пережила десятки поколений, питая тело силой из амулета, она видела, как рождаются и умирают люди вокруг неё, и каждый раз провожала их туда, откуда не приходят.

— И мы придумали вот это, — я коснулся барельефа. — Карусель. Цикл перерождений. Человек умирает, и его душа возвращается в новое тело. Та же душа, но без памяти о прошлой жизни. Начинает заново, с чистого листа. Проживает другую жизнь, в другом месте, в другом времени. И снова. И снова.

— Как это? — спросила она тихо.

— Как слушать историю, долгую, захватывающую, и в конце забывать, что ты её уже слышал. И слушать заново. И каждый раз иметь возможность что-то в ней изменить, выбрать другой поворот, пройти другой дорогой. Некоторые души бессознательно это используют — растут, становятся лучше с каждым кругом, тянутся к чему-то, чего не могут назвать, но чувствуют. А некоторые просто проживают жизнь за жизнью, не участвуя, как зрители, которые смотрят, но не видят.

Зиора молчала, глядя на каменные фигурки, кружащие по кругу, которому не было конца.

— И Он тоже? — спросила она. — На этой карусели?

— До сих пор, — сказал я.

Зиора стояла рядом и смотрела на стену, потом на меня.

— Она откроется только для тебя? — спросила она.

— Да.

Коридор был пуст. Посвящённые, прятавшиеся за дверями, притихли, и даже шорохов не было слышно.

Я остановился.

— Я кое-про кого забыл, — сказал я.

Мы пошли обратно по коридору, через боковую дверь, к залу с полукруглым люком. Дверь была открыта, и свет из узких окон под потолком падал косыми полосами на каменный пол.

Он стоял у рычага. Там же, где я его оставил. Руки по-прежнему лежали на железе, отполированном чужими ладонями, и он вцепился в него так, как тонущий цепляется за обломок доски. Сутана посвящённого, тёмно-красная, с золотой вышивкой по вороту, была измята и потемнела от пота. Он был единственным, кто не успел переодеться. Единственным, кого можно было узнать.

Он услышал наши шаги и вздрогнул. Посмотрел на меня, и в глазах мелькнула тень надежды, жалкая и быстрая.

— Я ждал, — сказал он. — Как ты велел.

Я посмотрел на него. На сутану, на вцепившиеся в рычаг пальцы, на лицо, которое уже перебирало варианты.

— Вы ведь понимаете, — сказал я, — что не сможете здесь прятаться вечно. Ни ты, ни остальные.

Я открыл портал посреди зала. Воздух раздвинулся, вспыхнул по краям белым светом и разошёлся, и за ним была гостиная квартиры на Парк-авеню, и тёплый свет ламп, и запах кофе, и голоса.

Посвящённый шагнул ко мне.

— Подожди, — сказал он быстро. — Ты ведь останешься. Ты займёшь их место. Ты сильнее, чем они когда-либо были. Этим людям нужен бог. Тебе нужен кто-то, кто знает, как здесь всё устроено.

Я повернулся к нему.

— А ты будешь моим первым жрецом?

Он заулыбался. Мгновенно, широко, закивал с облегчением.

Улыбка сошла с моего лица.

— Я ухожу, — сказал я. — Те, кому вы поклонялись, не были богами. Никогда не были.

Зиора шагнула в портал первой. Я шагнул следом, и последнее, что я увидел, прежде чем белая вспышка сомкнулась за спиной, — его лицо. Он смотрел не на портал. Он смотрел на дверь, через которую придут те, кого он годами водил к этому люку.

В гостиной горел свет. Меирана стояла у окна в домашнем халате, с чашкой в руках, и повернулась к нам с тем спокойным выражением, с каким она встречала каждый мой портал, — привыкла, как привыкают к тому, что дождь идёт сверху. Рэйчел сидела в кресле, и рядом с ней, на диване, спиной к нам, сидела женщина, которую я не знал.

Немолодая, с аккуратно уложенными волосами, в дорожном костюме, чуть помятом от долгого перелёта. У её ног стоял чемодан — большой, кожаный, с потёртыми углами. Она держала чашку чая обеими руками и говорила что-то Рэйчел, и по тому, как бегали её глаза — от картин на стенах к мебели, от мебели к люстре, от люстры к виду из окна, — я понимал, что она оценивает квартиру, считает, прикидывает, и делает это привычно, автоматически, как дышит.

Она обернулась на звук схлопнувшегося портала. Увидела меня. Лицо её дрогнуло, и на нём появилось выражение, которое я видел сотни раз на лицах людей, которым нужна помощь и которые ещё не решили, как именно о ней попросить.

Рэйчел посмотрела на меня, потом на женщину, потом снова на меня, и в её глазах я прочитал то, что она не могла сказать вслух: он не помнит.

— Люк, — сказала Рэйчел ровным голосом, — твоя мама приехала.

Глава 17: Мама

Глава 17: Мама

Мама.

Я смотрел на женщину, сидевшую на диване с чашкой чая в обеих руках, и не чувствовал ничего. Ни узнавания, ни тепла, ни даже смутного ощущения чего-то знакомого. Просто немолодая ухоженная женщина в дорожном костюме, с пепельными волосами и глазами, которые скользили по квартире с особым цепким вниманием — так оценивают не интерьер, а недвижимость.

Портал схлопнулся за моей спиной секунду назад. Женщина это видела — я заметил, как дрогнула чашка в ее руках. Но она посмотрела на Рэйчел и Меирану, увидела, что ни одна из них даже не повернула головы, и приняла решение мгновенно. Губы сжались на долю секунды, потом разъехались в ровную теплую улыбку, натянутую поверх шока, как покрывало поверх беспорядка. Чашка вернулась на блюдце без единого звука.

— Люк, твоя мама приехала, — повторила Рэйчел, и в ее голосе я услышал тщательно выверенную нейтральность.

Рэйчел стояла у кухонной стойки и смотрела на меня. Наши глаза встретились, и я прочитал все, что мне было нужно: ты ее не помнишь, она говорит что твоя мать, я проверила — похоже на правду, она здесь уже несколько часов, и я сделала все что могла. Потом Рэйчел едва заметно скользнула взглядом вверх, к потолку — к комнатам на втором этаже — и чуть нахмурилась. Что-то еще. Потом.

— Сынок!

Женщина поднялась с дивана, и мое тело сделало все остальное само — будто навыки родственного общения хранились где-то глубже памяти, в мышечной привычке, которую не стерли никакие печати. Шаг вперед, легкий наклон, руки на плечи, поцелуй в щеку — губы едва коснулись кожи, почти целуя воздух рядом с ней. Так целуют людей, которых не видели очень давно и не очень скучали. Она пахла дорожной усталостью, духами и чем-то сладковатым — кремом для рук или лосьоном из гостиничного набора.

— Мама, — сказал я, и слово прозвучало почти правильно.

— Боже мой, как давно мы не виделись! — Она обхватила меня, прижалась крепче, чем я ожидал, и ее руки прошлись по моим плечам, по рукам, ощупывая, проверяя. — Ты возмужал, ты прекрасно выглядишь! Я за тобой так соскучилась, Люк. Это недопустимо, что мы так далеки друг от друга. Семья — это самое важное, я всегда это говорила...

Она говорила и говорила, а ее глаза при этом продолжали работать отдельно от слов. Скользнули по панорамному окну с видом на Центральный парк, прошлись по итальянской мебели, задержались на кухне из белого мрамора с островом. За этими глазами складывались цифры — автоматически, привычно, как дыхание.

— А тут я как раз была проездом и решила заехать, навестить тебя...

Проездом. С таким чемоданом.

За моей спиной, у стены, стояла Зиора. Неподвижно, молча, со сложенными на груди руками. Я не видел ее лица, но кожей ощущал то, что она сейчас переживала: тихий, оглушительный сюрреализм. Существо, вспомнившее вечность, создатель велмораев, тот, кого она ждала поколениями, — целует воздух возле щеки немолодой женщины с чемоданом и слушает про семейные ценности.

— Люк, а Рэйчел мне рассказала, что она твоя личная помощница! — Маргарита легко, почти игриво коснулась моей руки. — Фонды, которые управляют имуществом! Ты мне ничего не рассказываешь! Я думала, ты хирург, а ты, оказывается, живешь на Парк-авеню!

Она засмеялась — легко, непринужденно. Смех женщины, которая умеет смеяться в нужный момент.

— А невесту твою мне Рэйчел представила, — продолжила Маргарита, повернувшись к Меиране. — Очень милая девушка. Правда, мы не очень-то поговорили — языковой барьер. Откуда она, Люк?

Меирана сидела в кресле с учебником на коленях и смотрела на нас. За три часа с Маргаритой она, очевидно, уже поняла, кто перед ней — по слову «мама», которое повторялось достаточно часто, чтобы усвоить без перевода. Меирана улыбнулась Маргарите — вежливо, сдержанно — и посмотрела на меня с выражением, которое я расшифровал мгновенно: «Потом объяснишь».

— Издалека, — сказал я.

— Издалека, — повторила Маргарита с ноткой, в которой звучал незаданный вопрос.

Я решил, что пора перехватывать инициативу, пока мама не начала расспрашивать про гражданство, визовый статус и планы на свадьбу.

— Мама, ты, наверное, устала с дороги. Давай я покажу тебе комнату, где ты можешь остановиться. Рэйчел, закажи нам семейный ужин, пожалуйста.

— Конечно, — сказала Рэйчел. И добавила, глядя на Маргариту: — Маргарита, я рада, что вы приехали. Люк так давно не видел семью.

Это было произнесено с безупречной профессиональной теплотой, за которой я расслышал второе дно: она приехала не просто так, и тебе нужно знать зачем, но не сейчас.

Маргарита подхватила сумочку, оставив чемодан — его тут же взяла Зиора, — и мы двинулись к лестнице на второй этаж. На полпути по ступеням Рэйчел оказалась рядом со мной и произнесла одними губами, едва слышно:

— Последняя комната по коридору. И зайди к Алексею — он разболелся. Температура. И он... просил найти ему кое-какие книги. Странные.

Я кивнул, не оборачиваясь.

Второй этаж встретил тишиной, приглушенным светом и запахом чая с медом, долетавшим из-за одной из закрытых дверей. Я довел Маргариту до последней комнаты, открыл дверь — просторная спальня, большая кровать, вид на парк, своя ванная. Зиора вкатила чемодан и бесшумно отступила.

— Располагайся, мама. Я скоро вернусь. Приму душ, переоденусь, и поужинаем вместе.

Маргарита обвела комнату глазами — те же быстрые оценивающие движения, уже привычные, — и повернулась ко мне. На секунду ее лицо дрогнуло, и под маской энергичной соскучившейся мамы мелькнуло что-то другое. Усталость. Настоящая, густая усталость, которую не спрячешь за улыбкой. Но маска вернулась мгновенно.

— Конечно, сынок. Я пока разберу вещи.

Я закрыл дверь и постоял секунду в коридоре. За стеной тихо шуршала молния чемодана. А в моей голове, под всем этим — под «сынок», «соскучилась», «семья — это главное» — лежала тишина совсем другого масштаба. Галерея из белого камня. Двенадцать колонн. Фрески, от которых до сих пор звенело в висках. Имена, которые я вспомнил, и то главное, невыносимое знание, которое я принес с собой оттуда и которое теперь нужно было передать одной-единственной девушке, ничего не подозревающей.

Но сначала — Алексей.

Я прошел по коридору и остановился у предпоследней двери. Из-за нее доносились приглушенные голоса — Иша что-то тихо говорила по-контерийски, и ее голос звучал мягко и озабоченно, как у матери над заболевшим ребенком. Я постучал и вошел.

Алексей лежал в кровати, укрытый до подбородка. Лицо покрасневшее, глаза блестели от температуры, на лбу поблескивал пот. Иша сидела на краю кровати, держа его за руку, и при моем появлении обернулась с облегчением — будто ждала подкрепления.

— Люк, наконец-то, — сказал Алексей хрипло. — Рэйчел мне сказала, к тебе мама приехала?

— Приехала, — кивнул я. — А ты что разболелся?

— Черт его знает. — Он кашлянул и поморщился. — Голова раскалывается, морозит, температура поползла вверх. Может, подхватил какую-то заразу в одном из ваших миров. В Контере мы пили из колодца — может, там что-то было.

Я присел рядом с ним на стул и привычно положил ладонь на его лоб. Горячий. Потрогал лимфоузлы под челюстью — чуть увеличены. Посмотрел горло — красноватое, но без налета. Пульс частил, но ровно.

— Обычная простуда, — сказал я ровно. — Ничего страшного. Полежи, попей горячего чаю с медом и малиной. Отдохни.

— Угу, — буркнул Алексей. — Некогда болеть.

— Именно что есть когда. Ты всегда в работе, всегда в движении. Когда у тебя еще появится время просто полежать и почитать?

Мой взгляд скользнул к тумбочке у кровати, и я увидел стопку книг. Библия в темно-синем переплете, толстая, с закладками. Коран — новый, с хрустящим корешком. Под ними — что-то по буддизму, кажется «Дхаммапада», и тоненькая книга о суфизме. Все новые, из магазина. Рэйчел нашла и привезла.

Я не стал ничего спрашивать. Не стал удивляться. Хирург-атеист, рационалист до мозга костей, который во всех наших разговорах скептически усмехался при любом упоминании чего-то сверхъестественного, — лежал в кровати с температурой и читал Откровение Иоанна Богослова. Семь печатей. Семь ангелов. Конец мира.

— Рэйчел достала, — сказал Алексей, перехватив мой взгляд. Он сказал это чуть смущенно, как человек, пойманный за чем-то неожиданным. — Я сам не знаю, зачем попросил. Просто... захотелось почитать. Странное ощущение. Как будто я искал что-то конкретное, но не знал, что именно.

— Почитай, — кивнул я. — Хуже не будет.

Иша, не отпуская руку Алексея, посмотрела на меня. В ее глазах стоял тихий вопрос — что с ним? Я ответил ей по-контериански, коротко:

— Простуда. Ему нужен отдых.

Она кивнула, но я видел, что она не до конца поверила. Иша чувствовала людей тоньше, чем любой врач, — каким-то внутренним чутьем, которое шло от самой ее природы. Она чувствовала, что с Алексеем происходит что-то большее, чем температура и насморк. Но не знала, что именно. И не спрашивала — потому что доверяла мне.

Это доверие обожгло меня сильнее, чем мне бы хотелось.

— Слушай, — сказал Алексей и откашлялся. — Своди завтра Ишу куда-нибудь, а? Она тут со мной сидит безвылазно, задыхается. Я буду валяться, пить чай и читать вот это все, — он кивнул на стопку книг, — а ты ее хоть немного развлеки. Пусть выйдет, посмотрит город, подышит.

Он доверял ее мне. Своему другу. Без колебаний, без задних мыслей.

— Конечно, — сказал я. — Завтра заберу ее на полдня.

Он улыбнулся — усталой, температурной улыбкой — и закрыл глаза. Иша подтянула одеяло ему до плеч и посмотрела на меня.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Я вышел и закрыл дверь. Постоял в коридоре. Завтра. Галерея. Фрески. И разговор, к которому я не представлял, как подступиться.

Но сначала — мама. Потому что космическое никуда не денется, а бытовое стучится в дверь прямо сейчас.

Я вернулся в комнату Маргариты и закрыл дверь за собой. Она успела распаковать чемодан — вещи уже были аккуратно разложены в шкафу, косметичка лежала на полке в ванной, а дорожные тапочки стояли у кровати. Сама она сидела на краю постели с руками на коленях, и, когда дверь щелкнула, ее лицо изменилось. Не сразу — сначала она посмотрела на меня, проверяя, одни ли мы, потом посмотрела на закрытую дверь. И только потом маска упала.

Просто ушла — как уходит напряжение, когда наконец садишься после долгой дороги. Лицо стало старше, усталее и честнее. Энергичная соскучившаяся мама исчезла. Осталась женщина, которая приехала, потому что ей больше некуда ехать.

— Люк, — сказала она, и голос тоже стал другим. — Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Я сел в кресло напротив и кивнул.

Она начала не сразу. Сначала поправила край покрывала, потом одернула рукав пиджака. Потом посмотрела в окно — парк, вечерний свет, далекие верхушки деревьев. Собиралась с духом.

— После похорон отца, — начала она наконец, — мне досталась часть недвижимости. Ты знаешь. Тебе тоже что-то досталось, но ты... ты никогда не интересовался. Ты уже тогда был в своих миссиях, операциях, поездках.

Она говорила ровно, без упрека, но я слышал тень обиды — старой, давно перебродившей. Сын, которому было не до матери и не до наследства.

— Я встретила мужчину. Его звали Альфонс.

Она произнесла это имя и замолчала на секунду, будто сам звук причинял ей физическую боль.

— Он был... внимательный. Обходительный. Знал, что сказать и когда. Появился, когда мне было одиноко, и сделал так, что мне перестало быть одиноко. На какое-то время.

Она замолчала, провела пальцем по ткани покрывала.

— Он убедил меня переписать недвижимость. Сказал, что есть способ оптимизировать налоги, что так будет выгоднее, что он знает людей... Я подписала. Все подписала.

Снова тишина. Палец провел по покрывалу еще раз — туда и обратно.

— Он продал все. И исчез.

Она подняла на меня глаза, и в них стояло то, что ей труднее всего было произнести.

— Мне некуда идти, Люк. Денег нет. Жилья нет. Я пришла к тебе, потому что ты — единственный, кто у меня остался.

Она сглотнула и добавила — тише, почти шепотом:

— Я знаю, что мы не были близки. Я знаю, что ты уехал и не оглядывался. И я знаю, что, может, сама виновата — я тоже не звонила, не писала, только поздравление в мессенджере раз в год... Но ты мой сын. И мне больше некуда.

Она замолчала и ждала. Готовая к отказу. Готовая к упрекам. Готовая к тому, что он — я — скажет: «Ты сама виновата, мама, нужно было думать, прежде чем подписывать».

И вот тут случилось странное. Я смотрел на эту женщину, которую не помнил, чьего прошлого не знал, чью историю слышал впервые, — и я чувствовал. Это была не память, и не привязанность. Что-то другое. Может быть, то, что осталось от Люка — того, земного, который когда-то жил в этом теле и имел маму, пусть далекую, пусть не звонившую. А может быть, то, что было во мне самом — в том, кем я стал после галереи. Потому что трудно судить чужие ошибки, когда ты вспомнил, что такое одиночество в масштабах вечности. Когда ты знаешь, каково это — создать целый мир и остаться в нем одному.

— Мама, — сказал я, — я не буду искать этого Альфонса. И не буду возвращать то, что он забрал.

Ее лицо дрогнуло.

— Я сделаю проще.

Я вышел в коридор. Зиора стояла у стены — она не подслушивала, просто ждала. Она всегда ждала, когда была нужна.

— Мне нужен кофейный столик на колесиках, — сказал я ей по-контериански. — Отвези его в хранилище Кир'Элины. Ты знаешь, в какое. Загрузи. Золото, камни — что под руку попадется. И привези обратно.

Зиора посмотрела на меня. Всего секунду — но в этой секунде уместилось так много, что я едва не рассмеялся. Хранительница Шаэль-тара, которая поколениями ждала возвращения Китахи, — получала от него задание: загрузить кофейный столик золотом для мамы.

Она кивнула с невозмутимым лицом. Только в самой глубине ее глаз мелькнуло что-то теплое — не насмешка, а что-то вроде нежного удивления.

Зиора нашла столик в гостиной — невысокий, на латунных колесиках, — откатила его к стене, открыла портал и исчезла вместе с ним. Портал схлопнулся. Меирана, сидевшая с учебником в кресле, даже не подняла головы — привыкла.

Я вернулся к Маргарите.

— Подожди немного, мама. Минут двадцать.

— Что?

— Подожди. Я решу твою проблему.

Она смотрела на меня с непониманием, и я видел в ее глазах борьбу: хотелось поверить и страшно было поверить, потому что последний раз, когда она кому-то поверила, все закончилось Альфонсом.

Мы сидели в тишине. Маргарита — на кровати, я — в кресле. Она молчала. Я молчал. За окном догорал вечер, и свет менялся — сначала стал рыжим, потом розовым, потом начал уходить. Маргарита покосилась на небо и нахмурилась.

— Странно, — сказала она. — Видишь?

Я посмотрел в окно. Над горизонтом, низко и ярко, висела комета. Даже в вечернем свете, даже сквозь городское зарево ее было видно отчетливо — белый расплывчатый мазок с длинным хвостом, слишком яркий, слишком большой, слишком близкий.

— Она теперь видна даже днем, — сказала Маргарита. — В самолете все только об этом и говорили. Ученые, говорят, пересчитали траекторию и запаниковали. Что-то пошло не так с орбитой.

Я кивнул. Что-то пошло не так с орбитой. Если бы она знала, насколько это было не про орбиту.

Дверь тихо открылась. Зиора вкатила столик обратно в комнату, и я услышал, как Маргарита перестала дышать.

На столике, навалом, кучами, без всякого порядка лежали золотые слитки — маленькие, с ладонь, тускло мерцающие в вечернем свете. Между ними россыпью перекатывались камни: алмазы размером с ноготь, ограненные бриллианты, от которых по потолку заплясали радужные блики, темно-синие сапфиры, зеленые изумруды, бледная платина. Хранительницы Кир'Элины не скупились — столик прогибался.

Зиора остановила столик посреди комнаты, выпрямилась и посмотрела на Маргариту. Потом на меня. Кивнула и бесшумно вышла, прикрыв за собой дверь.

Маргарита не двигалась. Она смотрела на столик так, как люди смотрят на вещи, которые не укладываются в голове, — без выражения, широко открытыми глазами, с приоткрытым ртом. Потом протянула руку и взяла один из бриллиантов — медленно, осторожно, двумя пальцами, будто боялась, что он исчезнет от прикосновения. Повернула к окну. Камень вспыхнул в остатках вечернего света и бросил на стену сноп крошечных радуг.

Она положила бриллиант обратно. Посмотрела на меня. Ее глаза были мокрыми.

— Люк...

— Мама, вот это тебе. — Я сказал это ровно, спокойно, как будто речь шла о чемодане с вещами, а не о состоянии, которого хватило бы на несколько жизней. — Этого хватит надолго. Продавай понемногу, через проверенных людей. Рэйчел поможет найти ювелира. И больше не повторяй подобных ошибок.

Она встала. Шагнула ко мне. Обняла — и на этот раз объятие было другим. Не тем формальным приветствием внизу, а настоящим, тяжелым, с мокрым лицом у меня на плече и дрожащими плечами. Она плакала беззвучно, только дрожала, и я стоял и держал ее, и не думал ни о чем. Просто держал.

— Спасибо, — прошептала Маргарита. — Спасибо, сынок...

— Отдыхай, мама. Ужин будет через час.

Я вышел и прикрыл дверь. Тихо. Аккуратно.

Зиора ждала в коридоре. Посмотрела на меня.

— Мой Люк, — сказала она негромко, по-контерийски. — Ты все еще удивляешь меня.

— Тем, что у меня есть мама?

— Тем, как ты с ней обращаешься. Вся вечность за спиной, а ты целуешь ее в щеку и даешь золото. Как обычный сын.

— Я и есть обычный сын, — сказал я. — В этом вся проблема.

Ужин Рэйчел заказала из итальянского ресторана — паста, салаты, хлеб, тирамису. Мы ели в гостиной, за большим столом: я, Маргарита, Рэйчел, Меирана и Зиора. Иша осталась наверху с Алексеем — он категорически отказался спускаться, сказал, что ему только хуже от вертикального положения. Им еду отнесли в комнату.

Маргарита за столом преобразилась — глаза высохли, спина выпрямилась, и за пастой с салатом она расспрашивала Рэйчел о фондах и инвестициях с той деловой хваткой, которая, видимо, никуда не девалась даже после Альфонса. С Меираной общалась жестами — естественно, без снисходительности. Зиору вежливо не замечала.

Рэйчел за десертом достала телефон и нахмурилась.

— Люк, ты видел новости?

Она протянула мне телефон. На экране мелькали заголовки, один тревожнее другого. Комета изменила орбиту — теперь видна круглосуточно, модели пересчитывают каждые шесть часов, и каждый раз цифры хуже. Цунами в Тихом океане, серия землетрясений в Средиземноморье — сейсмологи не находят связи между эпицентрами. Вспышки неизвестного вируса на двух континентах, вооруженные конфликты, вспыхнувшие одновременно, будто кто-то щелкнул выключателем. И повсюду — религиозные шествия. Тысячи людей на улицах Мехико, Манилы, Лагоса. На Таймс-сквер человек с крестом кричал, что конец света начнется через семь дней.

Семь дней. Семь печатей. Откровение Иоанна. Тот самый текст, который сейчас читал Алексей, лежа в кровати с температурой тридцать восемь.

— Мир сходит с ума, — сказала Рэйчел, забирая телефон обратно. В ее голосе не было паники — Рэйчел вообще не паниковала, это было одно из ее главных профессиональных качеств, — но я расслышал нотку, которой раньше не было. Тревогу. Не за рынки, не за логистику. За мир.

— В самолете тоже ужас что было, — подхватила Маргарита. — Турбулентность такая, что стюардессы сели и пристегнулись к креслам. Рейс задержали на три часа из-за магнитной бури — представляешь? Магнитная буря в это время года! А в аэропорту половину табло перекосило, все мигало и моргало, люди нервничали, дети плакали...

Она покачала головой.

— Я не суеверная, Люк, ты знаешь. Но когда комета висит над головой днем и ночью, а по телевизору показывают цунами, эпидемии и религиозных фанатиков — поневоле задумаешься.

Зиора сидела молча, сложив руки на коленях. Она смотрела на экран телефона Рэйчел — перевернутый, но она все равно видела картинки. Карты. Красные точки. Волны, накрывающие побережье. Толпы людей на улицах. Она не понимала заголовков, но понимала суть. Она посмотрела на меня, и в ее взгляде я прочитал вопрос, который она не стала задавать вслух.

Да, подумал я. Это оно. Пятая печать. Мир чувствует, что что-то сдвинулось в самом основании. Не в тектонических плитах, не в орбитах комет — глубже. В том, из чего все это сделано. Я снял пятую печать и мир реагирует.

Но я не мог сказать этого. Никому. Пока.

— Мир переживал и не такое, — сказал я вслух, и сам услышал, как фальшиво это прозвучало.

Рэйчел посмотрела на меня с выражением, которое означало: ты знаешь больше, чем говоришь. Но спрашивать не стала.

После ужина Маргарита ушла к себе — дорога ее вымотала, и эмоции дня наконец взяли свое. Рэйчел уехала домой. Меирана поднялась в нашу комнату, сказав мне по-контерийски: «Не задерживайся», — голосом, который не терпел возражений. Зиора тихо собрала посуду, загрузила в машину и исчезла на кухне.

Я вышел на балкон.

Ночной Нью-Йорк лежал внизу — море огней, гудки, далекий вой сирен. Все как обычно. Все как всегда. Только над городом, прямо над Центральным парком, висела комета. Огромная. Яркая. Неправильная. Ее хвост тянулся через полнеба, и свет ее был холодным, белым, режущим — не похожим ни на одну звезду.

Я смотрел на нее и думал о завтра. О галерее. Об Ише. О словах, от которых зависело все.

Глава 18: Иша

Глава 18: Иша

Утро пришло слишком быстро. Я почти не спал — лежал в темноте, подбирая слова, которые должен был сказать Ише, и ни одни не казались правильными. Под утро бросил пытаться. Некоторые вещи нельзя отрепетировать.

Мы встретились на кухне. Иша стояла у окна с чашкой в обеих руках и смотрела на город внизу. Алексей, видимо, еще спал.

— Иша, — сказал я. — Мне нужно тебе кое-что показать. Пойдем со мной.

— Куда?

— Недалеко. На полдня.

— Зачем?

— Увидишь, тебе будет интересно.

Она помолчала секунду, потом кивнула, поставила чашку на столик и подошла.

Я открыл портал.

Мы вышли из портала прямо возле фрески с каруселью, и я открыл проход в длинный коридор. Стены из белого камня, гладкие.

Иша переступила порог осторожно, огляделась и пошла вперед, и шаги ее были тихими на отполированном камне.

По стенам тянулись фрески, одна за другой, от пола до потолка. Краски не поблекли, линии не стерлись, будто их нанесли вчера. Но я знал, что создал их сам, несколько тысячелетий назад, перед тем как ушел в череду инкарнаций.

Я пошел рядом с ней, глядя на то, что сам когда-то создал и только теперь вспомнил.

— Бог создавал мир много раз, — начал я тихо. — И много раз его разрушал.

Мы остановились у первой фрески. Город с величественными зданиями, толпы людей, склоненных перед огромной статуей. Запрокинутые лица, раскрытые рты, протянутые руки — поклонение, доведенное до абсурда.

— Зачем? — спросила Иша, глядя на фреску. — Зачем Он создавал все это?

Я помолчал. Вопрос был простым, а ответ — длиной в вечность.

— Потому что был один, — сказал я наконец. — Абсолютно один. В пустоте, где не было ничего — ни материи, ни времени, ни пространства. Только Он. И это одиночество пожирало Его изнутри, медленно, как яд. Он мог все — создать что угодно, уничтожить что угодно — но не мог перестать быть одиноким. Потому что свободу всегда держит за руку одиночество.

Иша нахмурилась, не от непонимания, а от узнавания. Я видел, как что-то шевельнулось в ее памяти, но она не ухватила.

— И Он начал творить, — продолжил я. — Отрывал от себя кусочки, от собственной сущности, и лепил из них материю, жизнь, души. Все, что ты видишь вокруг — камни, деревья, люди, миры — это Он сам. Каждый человек — часть Бога. Даже эфир, из которого я создавал велмораев — это тоже Он.

Иша кивнула и пошла рядом, внимательная и спокойная. Она не перебивала, не спорила, а слушала так, как слушают человека, который наконец-то решил рассказать о себе.

Мы двинулись дальше. Следующая фреска — библиотека, бесконечные полки, люди, уткнувшиеся в свитки, не замечающие друг друга.

— Сначала Он создавал послушных, — сказал я. — Марионеток, запрограммированных на поклонение. Каждый раз разных — то с абсурдной религией, то утопающих в книжной пыли. Но они не были живыми по-настоящему. Не чувствовали. Не выбирали. Были как дрессированные зверьки, и от этого одиночество становилось только хуже.

— А потом? — тихо спросила Иша.

— Потом мы решили дать им свободу воли. Настоящую, полную. Создать существ, способных любить, ненавидеть, выбирать. Себе подобных. Зная, что они будут ошибаться, предавать, причинять боль, но зная и то, что только свободные существа способны на настоящую любовь. Не запрограммированную, а выбранную.

Следующая фреска — пир. Столы, ломившиеся от еды, люди, утонувшие в обжорстве и разврате. За ней — горящий город, огонь пожирающий все. За ней — пустыня, ни души, ветер гонит песок по руинам.

Иша шла молча, и я видел, как ее пальцы сжимаются в кулаки при каждой сцене разрушения.

— Он уничтожал миры, целые цивилизации, целые народы. Потому что все это — Он сам. И когда часть Него убивает, предает, мучает другую часть — это как смотреть, как твое собственное тело покрывается язвами. Он не чужих детей наказывал. Он пытался исправить себя.

— А люди знают, что они часть Него? — тихо спросила Иша.

— Нет. И в этом вся трагедия.

Фрески сменились. Вместо разрушений появились сцены иного рода — человек в простых одеждах, стоящий перед толпой, руки раскинуты, словно обнимая всех.

— Тогда Он решил не уничтожать, а учить, — сказал я. — Сам спускался к ним. Жил среди них. Пытался показать, какими они могут быть.

— Получилось?

— Пойдем. Я покажу.

В конце коридора стояли двери из того же белого камня, но с прожилками золота, которые пульсировали мягким светом. Я коснулся их, и они распахнулись бесшумно.

Мы вошли в большой зал. Здесь было заметно холоднее, и тишина стояла такая, что я слышал дыхание Иши. В центре покоились печати, одну из которых я уже снял. А между двенадцатью колоннами в нишах стояли фрески во весь рост.

Эхо наших шагов убегало вверх, к куполу, и возвращалось оттуда приглушенным шепотом, как будто зал отвечал нам на языке, который мы разучились понимать.

Иша вошла и замерла, запрокинув голову к куполу. Я дал ей время привыкнуть к этому месту, почувствовать его кожей, надышаться его прохладным неподвижным воздухом, а потом подвел к первой нише.

— Двенадцать попыток, — сказал я. — Двенадцать раз Он приходил к людям, рождался среди них и пытался научить их жить иначе. И каждый раз — двадцать пятого января по земному счету, в одну и ту же ночь, как будто дата была вшита в саму ткань мира.

На первой фреске — высокая фигура в белых одеждах, золотой посох, спокойное лицо с глазами, которые смотрели сквозь тысячелетия. За Его спиной — пустыня и пирамиды, уходящие вершинами в раскаленное небо.

— Первая попытка, — сказал я. — Около четырех с половиной тысяч лет назад. Он родился среди людей, которые строили пирамиды. Учил справедливости и воздаянию за дела. У Него была жена, которая любила Его больше жизни. Его убил собственный брат — из зависти, из жажды власти. Расчленил тело и разбросал куски по всей земле. Жена собрала Его по кусочкам и оплакала каждый. Он воскрес — но ушел, потому что понял, что люди не готовы.

Иша слушала молча, и пальцы ее коснулись стены рядом с фреской, провели по холодному камню.

— Жена собрала по кусочкам, — повторила она тихо, и я не понял, восхищение это или ужас.

Мы перешли ко второй нише. Человек в простых одеждах, сидящий под раскидистым деревом, и вокруг него — сотни людей, замерших в неподвижности, с закрытыми глазами и спокойными лицами.

— Много позже, в другой части мира. Родился принцем, но отказался от дворца, от богатства, от всего. Ушел к людям и учил, что страдание можно победить, если отпустить привязанности. Его не убили — дали умереть от старости. Но учение перекроили до неузнаваемости еще при жизни Его учеников.

Иша задержалась у фрески, разглядывая лицо под деревом.

— У этого тоже двадцать пятого января? — спросила она.

— У всех. Всегда.

Она нахмурилась, запоминая, и пошла дальше.

У третьей ниши я не останавливался долго. Юноша, разорванный на части, и старик, собирающий куски воедино, чтобы вернуть его к жизни. Коротко пересказал суть, и Иша кивнула, и мы двинулись дальше, мимо четвертой и пятой, и шестой, и я давал ей главное — где, когда, чему учил, чем закончилось, а детали опускал, потому что детали были разными, а суть одной и той же: Он приходил, учил, и каждый раз это заканчивалось одинаково.

У седьмой фрески Иша остановилась сама.

— С Ним рядом всегда женщина, — сказала она.

Я посмотрел. На фреске, чуть позади фигуры в белых одеждах, стояла женщина — темные волосы, тонкие черты, рука на его плече.

— Да, — ответил я. — Всегда.

— Кто она?

— Скоро узнаешь. Сначала дойдем до конца.

Она приняла это спокойно и пошла дальше, но я заметил, как изменился ее взгляд — теперь она смотрела не на центральные фигуры, а на тех, кто рядом. В каждой нише, в каждой эпохе — женщина. Разные одежды, разные лица, но что-то общее в повороте головы, в том, как она стоит рядом с Ним, не впереди и не позади, а именно рядом, как будто другого места для нее не существовало.

У десятой я не задержался — коротко рассказал суть, как и у предыдущих. Иша провела пальцами по раме ниши, задержала взгляд на женской фигуре, стоявшей чуть в тени, у Его ног, и ничего не сказала.

Мы миновали одиннадцатую. Я видел, как с каждой нишей что-то нарастает в ней, беспокойство, которое она еще не могла назвать, но которое заставляло ее дышать чаще и прикусывать нижнюю губу.

Мы подошли к двенадцатой нише. Последней.

На фреске — человек, прибитый к деревянному кресту. Терновый венец, кровь на руках и ступнях. Но лицо — спокойное, прощающее, с такой глубокой усталостью в глазах, что больно было смотреть.

Иша подошла вплотную и замерла. Потом медленно повернулась ко мне.

— Я это видела, — сказала она тихо. — В храме. Алексей водил меня туда. Там такие же фигуры висят — человек на кресте.

— Да. Это Он. Последняя попытка. Родился в бедной семье, в хлеву, в ту же ночь, двадцать пятого января. Учил любви и прощению. Исцелял больных и воскрешал мертвых. Его предал ученик, которого Он любил. Его пытали, издевались над Ним и прибили к деревянному кресту, и Он умер на нем, и в момент смерти простил тех, кто это сделал. Воскрес на третий день. И ушел. Потому что понял — учить бесполезно. Что нужно стать одним из них. Стереть себе память, войти в карусель перерождений и прожить их жизнь изнутри. Почувствовать их боль, их страх, их радость. Понять наконец то, что не мог понять, будучи Богом.

Иша снова повернулась к фреске. Подняла руку и почти коснулась поверхности, пальцы замерли в сантиметре от нарисованного лица. Она вглядывалась в черты, и я видел, как дыхание стало частым и неровным, и лоб собрался в складку. Она узнавала и не верила тому, что узнавала.

Потом резко отступила. Отвернулась.

— Алексей сказал тогда, что люди даже не знают, есть ли бог, — произнесла она, глядя в пол. — Что это вопрос веры, а не знания.

— Да.

— И еще он сказал... — она запнулась. — Он сказал: «Жить и не знать, что ты Бог — лучше, чем знать и не уметь спасти никого.»

Тишина легла между нами, тяжелая и неподвижная, и эхо последнего слова еще плавало где-то под куполом, не желая угасать.

— Он совсем не верит в бога, — добавила Иша почти шепотом. — Вообще. Он говорил это так, как будто знал, о чем говорит.

Она подняла глаза на меня. В них уже не было спокойного интереса. Было что-то другое, зарождающееся, еще не оформленное, как тень под водой, которая поднимается к поверхности.

— Иша, — сказал я. — Он сейчас живет среди людей. Не помнит, кто Он. Не знает, что создал все вокруг из самого себя. Живет обычной жизнью. Лечит людей, потому что не может иначе, даже не понимая почему.

Иша не двигалась.

— Ты его знаешь, — сказал я тихо.

Я видел, как это поднимается в ней — медленно, неотвратимо. Лица на фресках, одно за другим, проступающие сквозь друг друга. Те же черты. Знакомые. Врач, который бросил все ради того, чтобы помогать чужим людям в чужих странах. Атеист, который не верил в Бога, но произносил слова, которые мог сказать только Бог. Человек, который ест бутерброды над раковиной и забывает выключить свет в ванной.

— Нет, — сказала она.

Не «нет, не знаю». «Нет, не говори».

— Алексей, — выдохнула она.

Я кивнул.

— Значит, он все создал... — она не спрашивала, она просто проговаривала вслух, как человек, который наощупь ищет опору в темноте. — Землю, Контеру, солнце...

— Не только создал. Он является всем. Ты, я, все люди, даже воздух, которым ты сейчас дышишь, это тоже Он.

Она отшатнулась, и спина ее встретила колонну, и она осталась стоять, вжавшись в холодный мрамор, обхватив себя руками. Лицо стало белым, как стены этого зала.

— Все считали, что Бог — это ты, — прошептала она.

— Я знаю.

— А ты...

— Друг. Помощник. Тот, кто был рядом с самого начала и помог Ему уйти. А потом ушел следом.

Иша закрыла глаза. Слезы текли из-под опущенных ресниц, и она не вытирала их. Я не торопил. Она дышала, медленно и глубоко, заставляя себя, и я видел, как она собирается по кусочкам, как всегда делала, когда мир вокруг рушился, потому что Иша была из тех, кто не ломается, а гнется и выпрямляется обратно.

Она открыла глаза.

— Ты сказал, что хочешь мне кое-что показать. Показывай до конца.

Но я не повел ее к нишам сразу. Остановился у последней фрески, рядом с ней, и посмотрел на женскую фигуру в тени креста — распущенные волосы, прижатые к груди руки.

— Он уходил один, — сказал я. — В полное забвение. Без памяти, без силы, без знания о том, кто Он. Просто душа, брошенная в карусель перерождений, которую Он сам когда-то создал. Жизнь за жизнью, мир за миром, смерть за смертью — и ни одного знакомого лица. Ни одной руки, которая бы знала, кого держит.

Я замолчал. Слова давались тяжело, потому что я говорил не об абстрактном боге из легенды, а о друге, которого помнил теперь так ясно, будто мы расстались вчера.

— Его друг не смог этого допустить, — продолжил я. — Тот, кто был рядом с самого начала. Тот, кто помогал Ему накладывать печати на память. Он видел, как Бог готовится уйти в вечное одиночество, и понимал, что это уничтожит Его вернее, чем любое предательство, вернее, чем крест или нож в спину. Потому что одиночество — это то, от чего Он бежал с самого начала. То, ради чего создал все эти миры. И отправить Его обратно в одиночество, пусть даже по Его собственной воле, было немыслимо.

Иша слушала, не перебивая, и пальцы ее левой руки сжимали правое запястье — привычка, которую я замечал за ней раньше, когда она волновалась, но не хотела этого показывать.

— И тогда друг сделал последнее, что мог, прежде чем запечатать собственную память и уйти следом. Он взял самое светлое, самое теплое, что в нем было — свою любовь к Богу, привязанность, благодарность, все, что накопилось за вечность рядом с Ним, — и соткал из этого душу. Родственную душу. Ту, которая будет находить Его в каждой инкарнации, в каждом мире, в каждой жизни. Которая будет любить Его просто за то, что Он есть, не зная о Его божественности, но узнавая Его душу сквозь любую оболочку. Это был последний подарок перед забвением. Чтобы Он никогда, ни в одной жизни, не оставался один.

Тишина. Жемчужный свет пульсировал под куполом, и эхо моего голоса еще бродило между колоннами, не желая затихать.

Иша не двигалась. Я видел, как ее взгляд медленно скользнул от меня к фрескам, от одной ниши к другой, по всему кругу зала. Женская фигура в тени пирамид. Женская фигура под раскидистым деревом. Женская фигура у подножия горы. Женская фигура у креста. Везде — рядом.

— Но ведь они и раньше были, — сказала она, и голос ее был хриплым. — На каждой фреске. Задолго до того, как ты ее создал.

— Были, — кивнул я. — Они находили Его сами — случайно, на одну жизнь. Иногда не находили вовсе. Я видел это двенадцать раз и не мог допустить, чтобы в карусели Он остался без этого. Я сделал случайность неизбежной.

Иша сглотнула и отвернулась к стене. Ее плечи поднялись и опустились — один глубокий, медленный вдох.

— Покажи мне, — сказала она глухо.

Между двенадцатой колонной и первой, замыкая круг, были две ниши. Чуть глубже остальных, чуть в тени. Иша подошла к первой.

На фреске была девушка. Только она — никого рядом. Крупный план, почти в полный рост. Короткие волосы, темные, почти черные глаза, изящные тонкие черты. Руки сложены на груди, в ладонях — чаша, и от нее исходил мягкий золотистый свет.

— Это она? — спросила Иша. — Та, что будет находить Его всегда?

— Да. Посмотри левее.

Она повернулась.

Зеркало. В человеческий рост, в раме из белого камня.

Иша посмотрела на фреску. На зеркало. На фреску. Из зеркала на нее смотрела девушка с короткими волосами, темными, почти черными глазами, изящными тонкими чертами.

Та же самая.

Иша медленно подняла руку. Девушка в зеркале подняла руку.

Я видел, как это дошло до нее. Лицо перекосилось, рот открылся, но звука не было. Она смотрела на свое отражение, потом на фреску, потом снова на отражение, и руки у нее начали дрожать.

— Это я, — произнесла она почти беззвучно.

— Да.

— Ты создал меня. Для Него.

— Да.

Она долго молчала, глядя на свое отражение, и я видел, как в ее глазах потрясение уступает место чему-то другому, холодному и острому, как нож, который медленно поворачивают в ране.

— Вот почему у меня все быстро заживает, — сказала она, и голос был ровным, слишком ровным, таким, каким говорят, когда стараются не закричать. — Вот почему меня так тяжело убить. Я как небьющаяся ваза. Прочный подарок, чтобы не разбился по дороге.

Слова были как пощечина, и я принял их молча, потому что заслужил.

— Я подарок, — повторила она, и это слово прозвучало так, как звучит слово «вещь». — Ты меня сделал. Слепил. Завернул и вручил. Те женщины на фресках любили Его сами, по-настоящему. А я — гарантия. Страховка.

Она отвернулась от зеркала, и в ее глазах стояли слезы, но лицо было жестким и злым, каким я его еще не видел.

Я опустился рядом с ней на холодный камень.

— Послушай меня. Помнишь, что я рассказал тебе в коридоре? Весь мир — это Он. Ты создана из того же, из чего создан каждый человек. Ни больше, ни меньше. С той же свободой воли, с тем же правом выбирать.

— Но их ты не создавал с целью, — сказала она глухо. — А меня создал.

— Я создал тебя из любви. Из лучшего, что у меня было. Но я не заложил в тебя приказ любить. Те женщины на фресках видели в Нем бога — Его свет, Его силу. Они не могли не полюбить. Но сейчас, в карусели, Он обычный человек. Они бы прошли мимо и не узнали. А ты узнала. Не бога — человека. Вот что я тебе дал — способность узнавать Его душу в любом обличии. Все остальное ты сделала сама.

Злость в ее глазах таяла, уступая чему-то другому, похожему на растерянность ребенка, который узнал о себе больше, чем готов был принять.

— Откуда мне знать, что это мой выбор, а не твоя программа? — спросила она тихо.

— Потому что ты задаешь этот вопрос. Программа не сомневается. Программа не злится на того, кто ее написал. Программа не плачет на полу в зале, который построил ее создатель. Ты сомневаешься — значит, ты свободна.

Она сидела на каменном полу, обхватив колени руками, и долго молчала, и тишина зала обнимала нас обоих, и жемчужный свет под куполом медленно пульсировал, как будто дышал вместе с ней. Потом она вытерла лицо ладонями, жестко, снизу вверх, как вытирают не слезы, а слабость.

— Зачем ты мне все это рассказал? — спросила она. — Зачем привел сюда?

Я ждал этого вопроса. Готовился к нему с того момента, как пятая печать вернула мне память. И все равно, когда он прозвучал, мне пришлось заставить себя ответить.

— Потому что скоро я сниму последние две печати. Шестая вернет Ему память. Седьмая — силу. И когда это произойдет, Алексей вспомнит. Не только кем Он был и что создал. Он вспомнит ПОЧЕМУ уничтожал. Каждый мир. Каждую цивилизацию. Каждую из этих двенадцати попыток, которые заканчивались одинаково. Вспомнит разочарование, гнев и боль от того, что Его создания несовершенны, что они убивают, предают, мучают друг друга, раз за разом, век за веком, не меняясь ни на каплю. И первый импульс, самый сильный, самый естественный для Него — стереть все. Забрать каждую частицу обратно в себя. Начать заново. Как Он делал уже много раз.

Иша смотрела на меня, не отрываясь, своими большими, почти черными глазами.

— И я хочу, чтобы у Него был хотя бы один повод этого не делать.

Я посмотрел на нее. С надеждой. С той единственной надеждой, которая у меня оставалась.

— Я очень надеюсь, что этим поводом станешь ты.

Иша не шевелилась. Я видел, как это накрывает ее, волна за волной — масштаб того, что я на нее возложил. Не «спаси любимого». Не «будь рядом». А «будь причиной, по которой все это продолжит существовать». Каждый человек, каждый мир, каждая звезда — все это будет жить или исчезнет, и между одним и другим стоит она, девочка из Контеры, которая полгода назад не знала, что такое микроволновка.

— А если я не смогу? — спросила она, и голос был совсем тихим, почти неслышным в огромном пустом зале.

— Тогда Он заберет все обратно. И станет снова целым. И пустым. И одиноким.

Она сглотнула. Посмотрела на свои руки, повернула ладонями вверх, как будто искала в них что-то, чего раньше не замечала. Потом посмотрела на фреску с девушкой, которая была ею, и на зеркало, из которого на нее смотрела она сама, и я увидел в ее глазах не страх и не отчаяние, а что-то, чего не ожидал. Что-то упрямое и жесткое, знакомое — то самое выражение, с которым она когда-то разбила витраж в разрушенном храме, не зная, что запустит цепочку событий, которая приведет к этому моменту.

— Я смогу, — сказала Иша. — Потому что я его люблю. Не потому, что ты это в меня вложил. Я знаю, что он ко мне чувствует, Люк. С первого дня.

Она встала. Вытерла лицо. Посмотрела на меня прямо, и в этом взгляде было все — и боль, и злость, и страх, и решимость, и что-то еще, чему я так и не подобрал названия, но что было похоже на ту самую любовь, из которой я ее когда-то соткал.

— Он не должен узнать от меня, — сказала она. — Это не моя тайна.

— Не твоя, — подтвердил я.

— Мне нужно побыть одной. Подумать.

— Иди. Я подожду.

Она повернулась и пошла к выходу. Спина выпрямилась, шаг стал уверенным. Так уходят люди, которые знают, что назад дороги нет.

Дверь закрылась. Шаги стихли.

Я остался один.

Поднялся, подошел к центру зала. Три печати на черном постаменте. Одна — пустая.

Осталось две. Память Бога и сила Бога.

Я протянул руку к шестой. Пальцы замерли в сантиметре от ее поверхности. Печать пульсировала светом, и я чувствовал, как она тянет — как тянет пропасть, когда стоишь на краю.

Я отдернул руку.

Не сейчас.

Она сказала, что сможет. И я надеялся — так отчаянно, как не надеялся ни разу за всю вечность, — что у нее получится.

Печати мерцали тихо. Терпеливо. Они умели ждать.

Я повернулся и пошел к выходу.

Глава 19: Шестая и седьмая печать

Глава 19: Шестая и седьмая печать

Рэйчел уже работала, сидя за кухонной стойкой с ноутбуком, и договаривалась с кем-то о сертификации и оценке. Меирана еще спала, Зиора была в Кир'Элине, Иша не отходила от Алексея.

Маргарита спустилась к завтраку раньше всех остальных, в домашнем халате, без макияжа, с влажными после душа волосами. Без маски энергичной светской женщины она выглядела старше и мягче.

Мы сидели за столом вдвоем. Маргарита пила кофе мелкими глотками и молчала. Я ждал. Она собиралась с духом, и я видел это по тому, как ее пальцы крутили кофейную чашку, поворачивая ее на блюдце то в одну сторону, то в другую.

— Люк, — сказала она наконец. — Вчера ты вышел из светящейся дыры в воздухе.

Я кивнул.

— И твоя Зиора ушла в такую же дыру со столиком. И вернулась оттуда с золотом и бриллиантами.

— Да.

— И все вокруг — Рэйчел, Меирана — вели себя так, будто это нормально.

— Для них это уже нормально.

Маргарита поставила чашку и посмотрела на меня прямо, без улыбки, без светского маневрирования.

— Что происходит, Люк? Откуда это все? Кто ты?

Я думал секунду и решил, что она заслуживает правды. Не всей — всю не вместит никто, кроме тех, кто уже внутри, — но достаточно, чтобы перестать бояться.

— Существуют другие миры, мама. Не страны, не континенты — миры. С другими небесами, другими законами, другими людьми. Я умею между ними ходить. Эти светящиеся дыры — порталы. Проходы из одного мира в другой. Золото и камни — оттуда. Из мира, где они лежат в хранилище, как у нас лежат консервы в кладовке.

Маргарита слушала, и я видел, как на ее лице сменяются выражения — недоверие, страх, попытка усмехнуться, и снова страх, и наконец — то самое спокойное принятие, которое я видел вчера, когда она проглотила портал и не задала ни одного вопроса.

— Меирана, — сказал я, — оттуда. Из мира с двумя солнцами. Поэтому она не говорит по-английски — она учит его с нуля.

— Боже мой, — сказала Маргарита. Помолчала и добавила: — Хотя какой тут боже мой. У тебя другие миры в кармане, а я удивляюсь, что невестка не говорит по-английски.

Это была первая за утро почти настоящая улыбка, и я улыбнулся в ответ.

Маргарита допила кофе, и улыбка ушла. Лицо стало тяжелым.

— Вчера вечером я звонила подругам, — сказала она тихо. — Думала — все наладилось, можно восстановить связи. Дженни, Сандра, Элен — ты их не знаешь, но я дружила с ними годами. Лучшие подруги, обеды каждую пятницу, поездки, звонки...

Она замолчала и посмотрела в окно. Над городом в утреннем свете висела комета, днем бледнее, но от этого не менее неправильная.

— Когда Альфонс забрал все, они исчезли. Все до одной. Как будто я умерла. Нет — хуже. Если бы я умерла, они хотя бы пришли на похороны.

Она сказала это без горечи, ровным голосом, как говорят о вещах, которые уже перестали причинять острую боль и превратились в тупую, привычную.

— А вчера я позвонила, сказала, что у меня все хорошо, что я в Нью-Йорке у сына, — и они все мгновенно вернулись. С первого гудка. «Дорогая, как я рада! Давай пообедаем!» Те же слова, те же голоса. И я поняла, что их интересовали только мои деньги. Не я. Никогда — я. Только деньги.

Она посмотрела на потолок — туда, где на втором этаже, в ее комнате, стоял столик с золотом, накрытый полотенцем.

— И теперь я смотрю на эти бриллианты, и мне от них тошнит, Люк. Потому что я знаю, что будет. Куплю квартиру, верну «подруг», буду ходить на обеды. И все это будет фальшивое, и я буду знать, что фальшивое, и все равно буду ходить, потому что больше некуда.

Она замолчала. Она не ждала от меня утешения. Она просто говорила вслух то, что увидела, — механизм, работавший всю ее жизнь, который она наконец рассмотрела.

Я не стал утешать. Вместо этого сказал:

— Мама, хочешь увидеть, откуда это золото?

Она подняла глаза.

— Пока Рэйчел готовит документы, у нас есть полдня. Я могу отвести тебя туда. В тот мир. Своими глазами увидишь. Заодно развеешься и получишь ответы на все вопросы, которые боишься задать.

— В другой мир, — повторила она медленно.

— Да. Через светящуюся дыру в воздухе.

Маргарита посмотрела на меня, на кухню, на Рэйчел, которая разговаривала по телефону, не обращая на нас внимания. Потом снова на меня.

— А что я там надену?

Я едва не рассмеялся. Мир рушится, комета висит над головой, сын ходит между вселенными, — а мама спрашивает, что надеть.

— То, в чем удобно ходить, — сказал я. — Кроссовки, если есть.

Через час мы стояли вчетвером перед порталом в гостиной: я, Зиора, Меирана и Маргарита. Мама переоделась в джинсы и кроссовки и выглядела непривычно: без каблуков и дорожного костюма она казалась меньше, моложе и растеряннее.

Меирана протянула маме руку. Просто протянула, без слов — она все еще почти не говорила по-английски, но жест не требовал перевода. Маргарита посмотрела на нее, на смуглую руку с короткими ногтями охотницы, и взяла.

Портал открылся.

— Шагай, мама, — сказал я. — Не бойся. Это как переступить порог.

Маргарита сжала руку Меираны, глубоко вдохнула и шагнула в свет.

Шаэль-тар встретил нас тишиной, мягким бессолнечным светом и запахом, от которого Маргарита остановилась на первом же шагу, — сладковатым, живым, похожим на цветущий сад после дождя, но глубже и чище, будто сам воздух здесь был настоян на чем-то, чему не было названия.

Она стояла на поляне, у самого края перламутровой рощи, и молча смотрела. Деревья с белой корой, которая мерцала изнутри, как жемчуг на свету. Трава, которая тянулась к моим ногам при каждом шаге. Цветы, крупные, светящиеся бутоны, которые медленно раскрывались, поворачиваясь в мою сторону, как подсолнухи к солнцу.

— Господи, — сказала Маргарита шепотом.

Она стояла и молча смотрела, и с ее лица уходило все: страх, недоверие, привычка оценивать. Осталось лицо женщины, которая впервые в жизни видит что-то, чему нельзя назначить цену.

Зиора шла впереди, показывая дорогу. Меирана шла рядом с мамой, не отпуская ее руку, и мама сжимала ее пальцы все крепче с каждым шагом, из потребности держаться за что-то настоящее.

Мы вышли из рощи, и Маргарита увидела Кир'Элину.

Дворец лежал в долине, и мягкий жемчужный свет Шаэль-тара, идущий отовсюду и ниоткуда, обнимал его стены и башни так, что казалось, он не стоит на земле, а парит над ней. Фонтаны играли радужными брызгами, и цветы выстилали дорожки живым ковром, который вспыхивал и гас в такт моим шагам.

Маргарита остановилась.

— Это твое? — спросила она тихо.

— Это мой дом, — сказал я. И слово «дом» прозвучало иначе, чем когда-либо прежде, потому что я наконец помнил, почему это так.

У ворот нас ждали три хранительницы в длинных светлых одеждах, с лицами, на которых возраст и молодость существовали одновременно, будто время здесь работало по другим правилам. Они поклонились мне и выжидающе посмотрели на Маргариту. Зиора негромко произнесла несколько слов на языке племени. Я расслышал «Китаха» и «мать».

И произошло то, чего мама не ожидала.

Старшая хранительница подошла к ней, взяла ее руки в свои, обе, осторожно, как берут что-то хрупкое — и произнесла, медленно и отчетливо, на английском с мягким певучим акцентом:

— Мать Китахи благословенна. Дом Китахи открыт для нее. Ее радость — наша радость.

Маргарита открыла рот и закрыла. Хранительница не отпускала ее рук, и две другие подошли ближе, и одна из них коснулась маминых волос, легко, кончиками пальцев, как трогают что-то драгоценное.

— Она говорит по-английски? — растерянно спросила Маргарита, повернувшись ко мне.

— Зиора научила их, — сказал я. — Она много лет искала меня в нашем мире и выучила язык. А потом научила хранительниц, чтобы они были готовы.

Зиора негромко добавила:

— Для них вы — мать того, кто создал этот мир. Выше статуса здесь нет.

Маргарита посмотрела на хранительницу, потом на ее руки, державшие ее, потом на Зиору. И я увидел, как стена внутри нее дала трещину, тихо, без звука. Та стена, за которой она прятала простое желание быть кому-то нужной.

Хранительницы повели нас внутрь. Из-за колонны выглянула девочка лет шести, босая, в светлом платьице, с венком из светящихся цветов на голове. Дочка одной из хранительниц. Она увидела меня, расплылась в улыбке и подбежала, обхватив мои ноги. Потом заметила Маргариту и спряталась за мою спину.

— Это моя мама, — сказал я ей на языке племени.

Девочка высунулась, посмотрела на Маргариту круглыми глазами и протянула ей цветок, один из тех светящихся бутонов, которые росли вдоль дорожек. Бутон раскрылся на маминой ладони, и крошечные лепестки засветились теплым золотым светом.

Маргарита присела перед девочкой на корточки, и ее подбородок дрогнул.

Из дворца мы пошли в селение. Шолла встретил нас у края деревни. Ужас того дня у костра давно отпустил его, и он смотрел на меня с тихим почтением.

Он поклонился, потом увидел Маргариту и улыбнулся. Широко, открыто, так, как улыбаются гостю, которого ждали, не зная что ждут. Зиора сказала ему что-то на языке племени. Я расслышал слово «мать». Шолла повернулся к Маргарите и произнес длинную фразу, торжественную и теплую одновременно. Хранительница негромко перевела:

— Он говорит: дом Китахи открыт для его матери. Все, что имеет племя, — ее. Она может остаться столько, сколько пожелает, и каждый день ее пребывания будет праздником.

Из-за спины Шоллы начали выходить люди. Женщины с детьми на руках, старики, подростки. Они подходили, смотрели на Маргариту и улыбались. Дети обступили ее, трогали одежду, разглядывали кроссовки, хватали за руки. Одна девочка потянула ее за палец и повела показывать рощу с перламутровыми деревьями, и Маргарита пошла за ней, и вокруг нее шумели, смеялись, говорили на языке, которого она не понимала, но не нужно было понимать слов, чтобы понять главное.

Меирана подошла и встала рядом. Она наблюдала за Маргаритой с выражением, которого я в ней раньше не видел, мягким и понимающим.

— Ей здесь хорошо, — сказала Меирана по-контерийски.

— Да.

— Она останется?

— Не знаю, — сказал я. — Это ее выбор.

Через три часа мы вернулись в квартиру на Парк-авеню. Маргарита молчала всю дорогу через портал, и после портала, в гостиной, стояла у окна и молчала, и я не торопил ее, потому что знал это молчание. Молчание человека, который принимает решение.

Она повернулась ко мне. Глаза были сухими, и лицо было спокойным, живым, решившимся.

— Люк, — сказала она. — Я хочу жить там. Если это возможно.

— Возможно, — ответил я.

Маргарита помолчала секунду, и в ее глазах зажглось то самое деловое выражение. Привычка просчитывать никуда не делась, просто теперь она работала на другие задачи.

— Но как я там буду жить? Где? Что я буду есть? Я же не знаю обычаев, ничего не умею...

Зиора, стоявшая у стены, подошла ближе.

— Вы сможете жить где захотите, Маргарита, — сказала она спокойно. — Во дворце Люка, в Кир'Элине. Сами выберете себе спальню — их там много, и каждая красивее предыдущей. Вы всегда будете обеспечены едой и всем необходимым, хранительницы позаботятся об этом. Они говорят по-английски, так что с языком проблем не будет. Можете ходить к людям в деревню, а если захотите — пожить у них. Вы сами видели, как они к вам относятся. Скучно вам точно не будет.

Маргарита слушала, и я видел, как с каждым словом что-то в ней разжимается, как кулак, который наконец отпускает то, за что держался.

— Эти люди... — она запнулась, подбирая слова. — Для них я не женщина с деньгами или без денег. Не жертва Альфонса. Не та, от которой отвернулись подруги. Для них я — твоя мать. Просто твоя мать. И этого достаточно. Женщина подала мне чашу и смотрела на меня так, будто я сделала ей подарок тем, что попробовала. Когда последний раз на меня так смотрели?

Она покачала головой.

— Никогда, Люк. Никогда в жизни.

Она подошла ко мне и взяла мои руки в свои, осторожно, крепко, как женщина, которая наконец поняла что-то, что нужно было понять двадцать лет назад.

— Самый близкий и родной человек, который у меня есть, — это ты. Не Дженни. Не Сандра. Не Альфонс. Ты. Мой сын, которого я десять лет не видела. Который все равно помог. Который дал мне не деньги — а вот это.

Она кивнула в сторону портала, который уже погас.

— Мы будем видеться? — спросила она тихо. — Ты будешь меня навещать?

— Буду, мама. Обещаю.

— Тогда я готова.

Я позвал Зиору. Она подошла, и на этот раз Маргарита сама протянула ей руку — первой.

— Идем, — сказала мама, и в ее голосе не было ни страха, ни сомнения. Только решимость и что-то похожее на предвкушение.

Зиора улыбнулась, и портал открылся, мягкий, золотистый. Маргарита шагнула к нему, остановилась на пороге и обернулась.

— Люк.

— Да, мама.

— Спасибо, что не стал хорошим сыном. Хороший сын дал бы мне денег и выставил за дверь. А ты дал мне дом.

Она шагнула в свет. Зиора — следом. Портал закрылся.

Я постоял в пустой гостиной. Тихо. За окном гудел Нью-Йорк, висела комета, где-то далеко выли сирены. Мир дрожал. Но в этой квартире, в эту минуту, было спокойно.

Я почувствовал, что кто-то стоит за спиной, не услышал, а именно почувствовал, тем чутьем, которое обострилось после четвертой печати и уже не выключалось. Обернулся.

Иша стояла на лестнице, на полпути между этажами. Лицо у нее было серьезное и собранное, без тени улыбки. Она смотрела на меня прямо, и в ее глазах было то выражение, которое я видел в галерее, когда она встала с каменного пола и вытерла слезы ладонями.

— Я готова, — сказала она.

Два слова. Все, что нужно.

Я кивнул.

Портал в Салторию я открыл из гостиной. Шагнул в белый свет, открыл дверь с барельефом каруселью, прошел коридором из белого камня, мимо фресок, которые смотрели на меня знакомыми лицами, и вошел в зал с двенадцатью колоннами.

На черном постаменте лежали три плиты. Одна погасла, пятая, которую я уже сорвал. Две других мерцали тихим, терпеливым светом.

Я протянул руку к шестой. Пальцы коснулись поверхности.

Вспышка — беззвучная, белая, заполнившая зал от пола до купола.

Потом — седьмая.

Вторая вспышка, и мир содрогнулся, и я почувствовал, как по всем мирам прошла волна, и дрожь, мучившая Землю последние дни, оборвалась, как обрывается лихорадка — резко, сразу, будто кто-то положил прохладную ладонь на горячий лоб.

Я стоял у постамента и не мог заставить себя двинуться с места.

Мы спорили тогда долго. Очень долго — по меркам существ, для которых время было лишь одним из инструментов. Он не хотел уходить, и я не хотел его отпускать, и мы возвращались к началу снова и снова, как вода в запруде, которая бьется в стенку, отступает и бьет снова. Он говорил, что должен понять их изнутри. Я говорил, что это безумие. Он соглашался, что безумие, и все равно настаивал. А потом я посмотрел на него и понял, что он уже решил, и весь этот спор был не ради решения, а ради того, чтобы я принял его вместе с ним.

И я принял. И ушел следом.

Я повернулся и пошел к выходу. Фрески смотрели на меня со стен — двенадцать попыток, двенадцать предательств. Шаги отдавались под куполом, и каждый шаг был вопросом, на который у меня не было ответа.

Что он сделает, когда вспомнит?

Не абстрактно вспомнит, не историю, не хронологию. Он вспомнит, как его существа, его собственные кусочки, заперли его в подвале у бандита. Как Ишу держали в клетке, как подопытную. Как за ним гналась полиция, как ему стреляли в спину, как его предавали те, кому он доверял, жизнь за жизнью, век за веком, мир за миром. Он вспомнит все это не глазами Алексея, который умел прощать, потому что не знал масштаба. Он вспомнит глазами Бога. И глазами Бога подвал Моретти будет выглядеть не как частный случай человеческой жестокости, а как приговор всему сущему.

Я ускорил шаг. Коридор тянулся, и свет в нем стал другим, тревожным, подрагивающим, будто стены чувствовали то же, что и я.

А может, я уже опоздал. Между снятием печати и пробуждением — сколько? Секунда? Минута? Может, пока я иду по этому коридору, он уже вспомнил, уже увидел, уже решил. Может, мира уже нет, и я этого не узнаю, потому что я тоже часть того, что он сотрет.

Портал ждал у выхода из галереи, там, где я его оставил. Я остановился перед ним и заставил себя вдохнуть.

Иша. Она рядом с ним. Она держит его за руку. Она знает, кто он, и все равно любит не бога, а человека, который варил ей ужасный бульон и не спал три ночи, когда она болела. Если есть во всех созданных мирах что-то, способное перевесить двенадцать предательств и подвал Моретти, — это она.

Должно хватить. Пусть хватит.

Я шагнул в портал.

Он вспомнил. Я знал это так же точно, как знал собственное имя. Где-то в квартире на Парк-авеню человек, лежавший в кровати с Библией на тумбочке, открыл глаза и увидел мир таким, каким создал его.

Я вернулся.

Портал закрылся за моей спиной, и я стоял в гостиной. Меирана была у окна. Обернулась, увидела меня, шагнула навстречу, обхватила руками, поцеловала — крепко, долго, молча.

Зиора стояла у лестницы. Подождала, пока мы отпустили друг друга, подошла ближе и тронула меня за локоть.

— Идем, Люк. Тебя кое-кто ждет.

Мы поднялись на второй этаж. Зиора остановилась у двери и отступила в сторону. Я толкнул дверь и вошел.

Алексей стоял у окна. Иша рядом, прижавшись головой к его плечу, и он обнимал ее одной рукой, спокойно, тихо, как обнимают после долгой разлуки, когда слова еще не вернулись, а руки уже все сказали.

Он повернулся ко мне.

Это были те же глаза. Карие, теплые. Глаза хирурга, который плакал над чужими детьми в Сирии. Но за ними, в самой глубине, стояло что-то, чего раньше не было. Или было всегда, но он не знал. Тишина. Огромная, бездонная тишина того, кто вспомнил все.

— Ну здравствуй, друг мой, — сказал он.

Его взгляд скользнул к тумбочке. Библия в темно-синем переплете с торчащими закладками. Коран. «Дхаммапада». Книга о суфизме. Он посмотрел на эту стопку, потом снова на меня.

— Они все про меня переврали, — сказал он.

Интерлюдия: Вистан.

Интерлюдия: Вистан.

В небе медленно плыли Салори и Тинау — красное и голубое, — освещая мир мягким фиолетовым светом. Когда-то здесь была выжженная пустыня с редкими оазисами, но теперь все изменилось.

Парк был самым красивым местом в новом городе. Фонтаны, которых раньше здесь не было и в помине, играли на двойном солнечном свете радужными брызгами. Аккуратные дорожки из светлого камня расходились лучами от центра, где среди ухоженных лужаек возвышались древние руины.

Старый храм стал памятником. После того как власть сменилась, его решили сохранить — слишком много значил этот символ для нового мира. Обломки колонн обвил плющ, между камней проросли цветы, а пустые оконные проемы хранили память о временах, когда здесь правили посвященные.

Все изменилось после того, как Спаситель отправил сюда учеников — молодых людей, прошедших обучение в далеком мире. Они принесли знания: как строить больницы и школы, как лечить болезни, как создавать красоту из камня и воды. За несколько десятилетий мир преобразился.

Древний Вистан сидел на скамейке у фонтана, присматривая за малышами. Ему было уже за девяносто, волосы стали совсем белыми, руки дрожали, но глаза все еще горели той же добротой, что и в детстве, когда он бежал за Спасителем по степи.

Семилетняя Мира играла у подножия руин, строя из разноцветных стеклышек домик для своей куклы. Вдруг она подняла голову и замерла.

В большом пустом окне, где когда-то был витраж, что-то мерцало.

Сначала девочка подумала, что это отражение двух солнц в осколках, но свет становился ярче и устойчивее, словно невидимые руки складывали цветные кусочки в единую картину. Синие, красные, золотые фрагменты медленно соединялись, образуя знакомые очертания.

Рыцарь в сверкающих доспехах. За спиной — белый плащ, распахнутый, как крылья. А рядом с ним, плечом к плечу, проступала вторая фигура — женщина-охотница с копьем в руке, в древней тунике, с короткими темными волосами и шрамом на щеке. Она стояла вполоборота к рыцарю, и даже в цветном стекле было видно, что эти двое — одно целое.

— Дедушка Вистан! — крикнула Мира, не отрывая глаз от витража. — Смотри! Картинка появляется! Там рыцарь и девушка с копьем!

Вистан медленно поднялся со скамейки, опираясь на трость, и подошел к ней. Взглянул на руины — и старческие глаза наполнились слезами.

Витраж. Тот самый, который он видел ребенком, который разбила девушка Иша перед приходом Спасителя. Но теперь на нем был не только рыцарь. Рядом с ним стояла та, кого Вистан помнил так же ясно, как и самого Спасителя, — смуглая охотница, которая шла с ним от начала до конца.

— Он вернулся, — прошептал Вистан дрожащим голосом. — И она с ним.

Другие дети заметили их и начали подбегать.

— Дедушка Вистан, что случилось?

— Расскажи нам!

Скоро вокруг старика собралась целая стайка. Они сели полукругом на мягкой синей траве, а над ними в фиолетовом небе медленно плыли красное и голубое солнца. Витраж мерцал в их двойном свете, словно оживший.

Вистан опустился на траву рядом с ними и начал:

— Жил когда-то на свете один великан. Не страшный — добрый. Но очень-очень одинокий. Такой одинокий, что даже звезды, которые он зажигал, не могли его согреть.

— Почему? — спросила Мира.

— Потому что звезды не умеют обниматься. И не умеют говорить «доброе утро». Великан мог все на свете — построить гору, вырастить лес, зажечь солнце. Хоть два солнца сразу, как наши. Но поговорить было не с кем.

Дети притихли. Мира прижала куклу к себе покрепче.

— И тогда он слепил из глины человечков. Маленьких, аккуратных, послушных. Они кланялись ему и делали все, что он скажет. Но это было все равно что разговаривать с куклами. Скучно.

— Как мои куклы, — кивнула Мира.

— Точно. И тогда великан сделал себе друга. Не из глины, а из света. Настоящего друга, который мог сказать: «Ты неправ» и «Давай попробуем по-другому». Они стали вместе придумывать, как сделать человечков живыми. И друг сказал: «Дай им сердце. Пусть они сами решают — смеяться или плакать, строить или ломать, любить или не любить.»

— И он дал? — спросил Дэн.

— Дал. Только человечки с сердцами оказались непослушные. Они ссорились, обижали друг друга, ломали то, что великан строил. Он злился и все ломал тоже, и лепил новых. А новые были такие же. И так много-много раз.

— Ну потому что он не понимал, каково это — быть маленьким, — серьезно сказала Кора.

Вистан посмотрел на нее с удивлением.

— Именно. Именно это ему и сказал друг. «Ты слишком большой. Ты смотришь на них сверху и не понимаешь, почему они такие. Стань маленьким. Забудь, что ты великан. Поживи как они.»

— И он стал маленьким? — Мира округлила глаза.

— Стал. Друг помог ему заснуть волшебным сном, таким крепким, что великан забыл все — кто он, откуда, что умеет. Проснулся обычным мальчиком. И пошел жить среди людей, как все. А друг наложил такой же сон на себя и ушел следом. Но перед уходом оставил хлебные крошки — подсказки, спрятанные в мире. Чтобы, если станет совсем плохо, люди смогли его разбудить, а он разбудил бы великана.

— А крошки — это витраж? — догадалась Мира, ткнув пальцем в сторону окна.

— Умница. Этот витраж — одна из крошек. Когда одна девушка разбила его, друг начал просыпаться. По кусочкам, по чуть-чуть, как мы просыпаемся утром — сначала не понимаем где мы, потом вспоминаем.

— А девушка на витраже, с копьем, — это кто? — спросила Кора.

Вистан улыбнулся.

— Это охотница. Она встретила друга, когда он еще ничего не помнил, и пошла с ним. Учила его, где найти воду, как читать следы, куда не ходить ночью. А он учил ее драться и не бояться тех, кто сильнее. Они шли вместе от начала до конца. Я видел их обоих, когда был таким как вы.

Он помолчал, глядя на витраж.

— А потом случилось кое-что, — сказал он, и голос потеплел. — У друга была помощница, хранительница. И однажды, в долгом переходе через пустыню, ее волшебный камень погас. Сила кончилась, как вода в бурдюке. Друг мог зарядить камень сам, но он остановился и посмотрел на мальчишку, который шел рядом. Обычного мальчишку. Босого, грязного, из деревни, где никогда не было ни школы, ни лекаря.

Вистан поднял сухую ладонь, будто держал в ней что-то хрупкое.

— Он взял руку мальчика и положил на камень. И сказал: «Почувствуй тепло внутри. Как будто у тебя в животе маленький костер. И отдай его камню.» Мальчик попробовал. Ничего. Еще раз. Ничего. На четвертый раз камень засветился и сразу погас. Слабенько, на один вздох, но засветился. И друг улыбнулся и сказал: «Вот. Значит, можно.»

— Подожди, — Мира подалась вперед. — Обычный мальчик зажег волшебный камень?

— Обычный мальчик. Друг говорил, что не в каждом есть эта искорка. Но в некоторых — есть. Спит себе тихонько внутри, как уголек под золой. Нужно только найти и раздуть.

— А в нас есть? — Кора вцепилась пальцами в траву.

— Может быть, — сказал Вистан. — Кто знает.

— А есть школа, где учат зажигать камни? — спросила Кора, и глаза у нее горели. — Настоящая? Для тех, у кого есть искорка?

Вистан посмотрел на нее, потом на витраж, где рыцарь и воительница стояли плечом к плечу в сиянии двойного солнца.

— Друг говорил, что однажды появится такое место, — сказал он тихо. — Где тех, в ком горит искорка, будут собирать вместе и учить. Не воевать — защищать и лечить. Может быть, кто-то из вас до этого доживет.

Мира сосредоточенно уставилась на свою ладонь, растопырив пальцы, будто пыталась разглядеть в ней огонек.

— А что потом стало с великаном? — спросил Дэн. — Он проснулся?

— Проснулся, — кивнул Вистан. — Друг его разбудил. Собрал все хлебные крошки, одну за другой, и разбудил. И великан открыл глаза и увидел мир таким, каким его видим мы. Маленьким, несовершенным, шумным. Полным людей, которые ссорятся и мирятся, ломают и чинят, обижают и прощают. И знаете что?

— Что? — хором спросили дети.

— Он не стал ничего ломать. Потому что пока он был маленьким, он полюбил одну девушку. И эта любовь оказалась сильнее всего — сильнее злости, сильнее разочарования, сильнее желания все переделать. Он выбрал остаться. И снова сел на карусель.

— На какую карусель? — не понял Дэн.

— Когда великан и друг засыпали, они придумали карусель. Волшебную, невидимую. Она крутится все время, и когда человек умирает, карусель подхватывает его и кружит, кружит, и это так весело и так смешно, что он смеется и забывает все — кем был, где жил, кого любил. И снова становится маленьким, и карусель отпускает его обратно в мир, в новую жизнь.

— А мы тоже были на этой карусели? — тихо спросила Кора.

— Конечно, — кивнул Вистан. — Каждый человек был на ней. И не один раз.

Мира прижала куклу к груди и посмотрела на свои руки, будто видела их впервые.

— Значит, я уже жила раньше? Была взрослой? И теперь ничего не помню?

— Не помнишь, — улыбнулся Вистан. — Но это не страшно. Карусель забирает память, но не забирает сердце. И великан снова сел на нее вместе со своей любимой, чтобы находить ее снова и снова, в каждой жизни. Они не помнят друг друга, но каждый раз узнают.

— Как? — спросила Мира. — Если не помнят?

— Потому что настоящая любовь не прячется в голове. Она прячется вот тут, — Вистан коснулся сухой ладонью своей груди. — А сердце помнит всегда.

Дети притихли. Витраж сиял, и рыцарь на нем стоял рядом с воительницей, и белый плащ за его спиной был похож на крылья, а ее копье ловило двойной солнечный свет.

Потом Дэн вскочил и погнался за Корой вокруг фонтана, и Мира вернулась к своему домику из стеклышек, и их смех покатился по аллеям нового города.

Вистан остался один. Он сидел на траве, старый, сухой, с дрожащими руками, и смотрел на рыцаря в витраже. Губы его шевелились беззвучно, и, если бы кто-то подошел ближе, он услышал бы слова, которые знал каждый ребенок в этом мире, но которые старик произносил так, будто говорил с живым человеком:

«Зову идущего в свете, что стоит на страже между нами и тьмой. Пусть засияет надежда, и свет отринет тьму, и справедливость будет явлена.»

Эпилог. Карусель.

Эпилог. Карусель.

Парк утопал в осени. Клены стояли в полном золоте, и солнце, пробиваясь сквозь кроны, ложилось на дорожки рыжими пятнами, которые двигались и дышали при каждом порыве ветра. Листья лежали повсюду — оранжевые, медные, темно-красные, — и шуршали под ногами так, что хотелось идти медленнее, просто чтобы слушать. Воздух пах прелой листвой, яблоками и чем-то дымным, далеким, как будто кто-то жег костер за рекой. По аллее катился детский смех, на скамейках сидели старики с газетами, молодая мама везла коляску, и все это было залито теплым, густым, янтарным светом, каким бывает только в октябре, когда лето уже ушло, а холода еще не пришли, и мир ненадолго замирает в золотой паузе между ними.

Возле карусели стояла девочка лет шести, с косичками и серьезными темными глазами. Она смотрела, как медленно вращаются ярко раскрашенные лошадки.

— Хочешь прокатиться? — спросил мальчик, появившись рядом.

— Хочу. Но я боюсь.

Женщина у ограды сделала шаг вперед, собираясь подойти к дочери, но мужчина рядом с ней мягко коснулся ее локтя.

— Подожди. Кажется, у нее уже есть помощник.

Мальчик подал девочке руку, и она, улыбаясь, взобралась на сиденье. Потом он аккуратно сел рядом.

— Джентльмен, — с улыбкой сказала женщина из другой пары, стоявшая чуть поодаль с бумажным стаканчиком кофе в руках.

— Обычно он с девочками не дружит, — пробормотал ее муж.

Они переглянулись — с той легкой улыбкой, с которой знакомятся родители, чьи дети уже всё решили за них.

— Вы давно тут живете? — спросила мать девочки.

— Нет, только переехали. Дом с синими ставнями, вон там, через дорогу.

— Серьезно? Мы прямо напротив. В этом с террасой.

— А школу уже выбрали?

— Городская начальная. Первый класс.

— Мы туда же записались.

— Хорошо, когда в классе уже есть кто-то знакомый.

На карусели мальчик придерживал девочку, когда та наклонялась вперед.

— Спасибо, — сказала она. — А как тебя зовут?

— Александр, но все зовут Алекс. А тебя?

— Алиша, но зовут Ишей.

— Красивое.

— Мне тоже нравится твое.

Когда круги закончились, он протянул ей руку. Она спрыгнула и на мгновение оступилась. Он поймал ее и поставил перед собой.

— Я тебя поймал.

— Я знала, что поймаешь.

— Почему?

— Просто знала, — она сделала серьезное лицо.

Они рассмеялись и побежали к родителям.

— Мы подружились, — серьезно сказал Александр.

— Очень, — кивнула Алиша.

Они пошли по аллее, держась за руки, шаг в шаг.

А позади, в золотом свете осени, карусель начинала новый оборот.

От автора

От автора

Дилогия «След Бога» закончена. Спасибо, что прошёл её до конца.

Если книга зашла — оставь отзыв или комментарий. На Author.Today это реально влияет на видимость, а для меня — на решение, какие истории писать следующими.

Истории не заканчиваются. Впереди новые книги, новые миры и новые герои — те, кто покажет, что мир устроен сложнее, чем кажется с одной точки зрения. Подпишись на профиль, чтобы не пропустить.