След без клейма

Глава 1.Белые столбы

К вечеру я выяснил, что свободному человеку тоже могут не открыть ворота.

Для этого достаточно, чтобы у него не было денег.

Женщина за решёткой выслушала Микка, посмотрела на телегу и покачала головой. Над её плечом висел фонарь. Свет падал на широкое лицо, на белёсый шрам возле губы и на связку ключей, совершенно обычных. Я всё равно сначала посмотрел именно на них.

— Двенадцать, — сказала она. — Двое трунов. Трое лежат. Один сейчас ляжет. Восемнадцать медяков.

Последнее относилось ко мне.

— За ночь? — уточнил Микк.

— За праздник. Ночь бесплатно.

Он вздохнул. Я уже узнавал этот вздох: торговец обнаружил коллегу, которая не нуждалась в его помощи.

За спиной тянулась дорога, темнея между холмами. Белые столбы оказались остатками старого моста. Один стоял прямо, другой наклонился над канавой. На обоих были вырезаны лица с закрытыми ртами. Хеста сказала, что раньше путники оставляли здесь монетки Матери Дорог.

Видимо, хозяйка двора унаследовала дело.

— У нас есть работа, — сказал я.

Женщина посмотрела на повязку, видневшуюся из-под рубахи.

— Поздравляю.

— То есть руки. Мастер. Два мастера. Можем что-нибудь починить.

— Себя бы починили.

Лада придержала меня за локоть, пока я не начал торговаться органами.

— Больным нужен сухой пол. Воды мы не просим, своя есть. Если не пустите, хотя бы скажите, где встать под крышей.

Хозяйка посмотрела на Эдрена. Он лежал на боку, отвернувшись от света. Сайра держала край одеяла над его головой, закрывая от ветра.

— Бумаги, — сказала женщина.

Павел достал свою.

Она взяла лист через решётку, поднесла к фонарю. Прочитала медленно.

— Один. Где остальные?

— Только освободились, — сказал Микк.

— У всех разом хозяева подобрели?

Я поднял рукав. Она смотрела на шрам недолго.

— Вижу. А кто вы — всё равно не вижу.

Мы молчали.

За воротами пахло дымом, варёным луком и скотом. Человек, которому никогда не отказывали в месте возле навоза, многого не знает о счастье.

Хозяйка вернула бумагу.

— В Керне без записи вас внутрь не пустят. Здесь мне имена нужны для книги. И чтобы, если помрёте, было что сказать стражникам.

— Пока не планировали, — ответил я.

— Все так говорят. Особенно зимой.

Она отодвинула засов.

Во дворе было тесно. Две крытые повозки стояли вдоль стены; между ними на верёвках сушились чулки. У колодца мальчик с опухшей щекой мыл миски. Под навесом четверо мужчин играли в кости, не поднимая голов. Один держал левую ногу в ведре.

— Брена, — представилась хозяйка. — Корм для скота отдельно. Кипяток отдельно. Крысы входят в стоимость, их не пересчитываю.

Нам достался угол складского сарая за холщовой перегородкой. Пол был деревянный. Сухой. Лада потрогала его ладонью и впервые за день ничего не сказала о моём уме.

Мы перенесли больных. Рагор помогал одной рукой, второй придерживал перевязь. Я подал ему свёрнутое одеяло и услышал:

— Не надо. Сам.

Я отпустил сразу. Не из вежливости. Просто понял, что ещё одно усилие закончится моим падением на Йорана.

Брена записывала имена у двери.

— Род занятий?

— Ремонтник.

— Камень, дерево, металл?

— Что уже сломалось.

Она подняла глаза.

— Шутки потом. Сначала есть дело.

Илья пошёл с нами. В задней части сарая стоял грузовой ворот: толстый барабан, верёвка через верхний блок и платформа, на которой поднимали мешки под крышу. Теперь на платформе лежал один мешок. Из шва сыпалось зерно.

— Двое не провернули, — сказала Брена. — Вчера работал. Сегодня закусило. Сверху ещё двадцать мешков. Снимете, почините — за ночлег сочтёмся. Но корм и еда останутся.

— Я сначала посмотрю, — сказал я.

— Это бесплатно?

Микк за моей спиной издал короткий уважительный звук.

Я коснулся железной стойки. Закрыл глаза.

Напряжение пришло сразу, привычной тугой нитью через ладонь. Но рядом возникло другое, мягкое и широкое. Я повернул руку. Нить исчезла, широкое осталось.

На руднике железо гудело ровнее. Здесь всё казалось одновременно нагруженным и ненадёжным.

— Ну? — спросила Брена.

— Нужно снять нагрузку.

— Так снимите мешок. Он для этого лежит.

Илья посмотрел на меня поверх очков.

Я отнял руку.

— К утру не обещаю.

— Утром придёт обоз за мукой. Мне надо до его приезда.

Она ушла, оставив фонарь.

В его свете верёвка казалась почти чёрной. Из-под крыши доносилось сухое шуршание. Возможно, работала включённая в стоимость живность.

— Есть мысль? — спросил Илья.

— Есть ощущение. Мысль пока не пришла.

— Уже лучше. Раньше ты их путал.

Я присел возле барабана. Впервые за долгие дни передо мной была чужая вещь, которую следовало починить за плату. Никто не держал палец на ключе. Никто не собирался убивать меня за медленную работу.

От этой нормальности хотелось спать сильнее, чем от усталости.

Нел принёс ящик с инструментами.

— Мне можно?

Я посмотрел на Илью. Тот подвинул фонарь, освобождая место.

— Можно, — сказал я. — Только пока ничего не крути.

Мальчик кивнул.

Через минуту я пожалел, что не дал тот же совет себе.

Глава 2.Исправная поломка

Я снял стопор слишком рано.

Платформа дёрнулась вниз на полладони. Верёвка ударила по щеке Нела, не задев глаз, а сверху послышался треск. С мешка потекла мука, белая в свете фонаря.

Илья навалился на рукоять.

— Назад!

Я загнал стопор в паз. Пальцы не слушались. Со второй попытки попал.

Мы замерли.

Наверху продолжало сыпаться. Крысы, если были, получили повышение пайка.

Нел держался за щёку.

— Покажи, — сказал я.

Красная полоса. Кожа цела.

Я выдохнул. От облегчения стало тошно.

— Я велел тебе не крутить, а сам полез.

Нел опустил руку.

— Ты же мастер.

Вот этого лучше бы не говорил.

Илья подставил под платформу два бруса. Проверил, сели ли они на пол всей плоскостью. Только потом отпустил рукоять.

— Пять минут отдыха, — сказал он мне.

— Надо успеть.

— Тогда десять.

Я сел на ящик.

Снаружи кто-то смеялся. Стучали миски. Жизнь остальных людей совершенно не уважала момент моего профессионального позора.

Чувство напряжения показало мне натянутую верёвку и усилие в стойке. Я решил, что тормоз не отпустил барабан. Решил быстро, потому что хотел получить понятную неисправность и нормальную работу.

Тормоз держал ровно то, что должен был держать.

Неисправным оказался специалист.

— Я раньше чувствовал иначе, — сказал я.

Илья уселся рядом.

— Раньше ты щупал механизмы рудника. Горячее железо, похожие опоры, одинаковая нагрузка. Здесь дерево, сырость и кривой пол.

— Думаешь, дело не в Системе?

— Думаю, я не знаю. И ты не знаешь. Начни с того, что можно проверить.

Я открыл личную запись. Четвёртый уровень. Способность на месте. Никакого сообщения о том, что без хозяина мне отказывают в обслуживании.

Никакого объяснения тоже.

Я убрал строки.

— Орвен бы сначала подпер груз, — тихо сказал Нел.

— Да.

Он посмотрел на меня, ожидая продолжения. Наверное, оправдания.

— Да, — повторил я. — Тут больше нечего добавить.

Мы сняли мешок втроём. Я только направлял верёвку. Лада появилась у двери, увидела, как я держу руку возле бока, и молча поставила рядом табурет.

Это было хуже выговора.

Без нагрузки барабан всё равно шёл туго. Я коснулся стойки, потом обода. Теперь ощущение оказалось другим: меньше общей тяжести, больше неровного сопротивления при движении. Но указать пальцем на причину я не мог.

Нел повёл фонарём по деревянной щеке механизма.

— Тут свежее.

Он показал светлую доску возле оси.

Брена вернулась, неся пустой мешок.

— Плотник менял позавчера. Старую точили жуки.

— После дождя заклинило? — спросил Илья.

— После обеда. Дождь был вчера.

Мы посмотрели на мокрые следы под крышей.

Доска разбухла. Её подогнали слишком плотно к оси, почти без зазора. Когда дерево набрало воду, оно зажало вращающуюся часть.

Я ощупал место ещё раз. Теперь, зная, что ищу, различил короткую отдачу в пальцах при каждом рывке.

Способность не соврала. Она вообще ничего не сказала. Вывод я сочинил сам.

Илья ослабил крепление. Нел держал фонарь, а я выстругивал тонкую прокладку из сухого обрезка, остановившись всякий раз, когда начинала дрожать рука. Получалось некрасиво. Зато постепенно.

Потом мы прокрутили пустой барабан. Затем подняли один небольшой мешок, опустили, проверили крепление и повторили с большим.

Чувство напряжения помогало замечать разницу. Больше ничего.

Мне пришлось заново привыкать к мысли, что этого немало.

Брена сама повернула рукоять. Подняла платформу до середины и оставила на тормозе.

— До утра выдержит?

— Если крыша не польёт на новую доску. Накройте щель. И не грузите выше отметки.

Нел уже провёл углём черту на стойке.

— Кто сказал? — спросил я.

— Ты показывал рукой.

Я кивнул. Иногда из меня всё-таки выходила полезная информация.

Хозяйка посмотрела на рассыпанную муку.

— За неё вычту.

— Вычитайте.

— Не будешь спорить?

— Могу для привычного порядка. Но вычитайте.

В итоге нам достались ночлег, котёл жидкой каши и четыре медяка. Корм съел два. Буквально: труны жевали, пока Микк пытался объяснить им стоимость содержания.

Лада осмотрела щёку Нела. Потом мой шов.

— Откроется — шить будешь сам.

— С инструктором?

— С зеркалом.

Я пообещал сидеть. На этот раз всерьёз.

Перед сном Нел принёс обрезок доски и уголь.

— Ты хотел записать.

Я не помнил, чтобы говорил это вслух. Но взял.

Написал по-русски: «Сначала снять нагрузку. Потом чувствовать. Потом думать».

Посмотрел и зачеркнул последнее слово.

Написал его первым.

Глава 3.Трое стоят дороже

Курьер приехал, когда кашу уже съели, но котёл ещё не успели вылизать.

Его конь был мокрый от пота. На плече всадника висела сумка с жёсткими боками; на ремне болтались две печати. Брена встретила его без радости.

— Смена лошади — три медяка. Если опять по счёту дома, сначала старый счёт.

— Я на дорожной оплате.

— Значит, сегодня хороший день.

Мы сидели за перегородкой. Сквозь щель было видно часть двора и край стола, за которым хозяйка вела книгу.

Курьер развернул листы. Брена придвинула фонарь.

Илья, услышав название рудника, поднял голову.

Я перестал дышать на середине вдоха.

— Читай, — сказал курьер. — Подтверди получение. У переправы тоже оставлю, на обратном пути.

Брена прочитала про себя. Потом посмотрела в сторону сарая.

Очень коротко.

Этого хватило, чтобы во рту появился знакомый металлический привкус.

Микк поднялся. Рагор поймал его за рукав и усадил обратно. Я услышал, как в соломе шевельнулся Даган: он тоже не спал.

Курьер выпил кружку воды, пересел на свежую лошадь и уехал. Мы слышали копыта ещё долго после того, как Брена закрыла ворота.

Она вошла к нам с листом.

— Теперь понимаю, почему у вас все хозяева подобрели одновременно.

Я встал, держась за край телеги.

— Сколько?

— Сядь. За стоячего больше не платят.

Она подала бумагу Илье.

Рисунков не было. Только строки и крупные знаки внизу. Я узнал название дома и несколько цифр. Остальное прочёл Илья, сперва тихо, потом, по просьбе Лады, вслух.

Троих требовали доставить живыми.

Пришлого Кирилла, способного работать с древними устройствами. Пришлого Павла, молодого, с серым следом клейма и дорожным свидетельством. Мастера Илью, седого, в очках, с повреждённой левой кистью.

Платили за нас по-разному.

Я оказался дешевле Павла.

В другой день это могло бы меня задеть.

Остальных называли сопровождающими, незаконно покинувшими место содержания. Им предлагали добровольное возвращение в течение десяти дней без взыскания за уход. За сведения — отдельная награда. За передачу пластины, древних записей или других предметов — по оценке представителя дома.

— Сердцевину вернули, — сказал Илья, дочитав нижнюю строку.

Там сообщалось, что похищенный узел найден и принят под охрану. Предупреждали не покупать вещи, якобы снятые с него в дороге.

Я вспомнил тёмный бочонок в сухом русле и Лета рядом с ним. Пока мы ползли по грязи, у Дома нашлись люди, лошади и время составить аккуратную бумагу.

Под распоряжением стоял знак Марена Сарна. Ниже — подтверждение управляющего Восса и отдельная строка о возвращении работников на верхние работы.

— Даже место приготовили, — сказал Микк.

Хеста забрала лист. Читать она умела медленно, водя пальцем. На словах про отсутствие взыскания остановилась.

— За уход не накажут, — произнесла она. — За всё остальное наверстают.

Брена прислонилась к дверному косяку.

— Я вас до утра приняла. До утра и останетесь. Потом мне не нужны ваши имена в книге.

— Почему не сдаёшь? — спросил я.

— Потому что награду платят после проверки. А если дом решит, что я укрывала беглых, сначала взыщут с меня. Я уже однажды ждала их честного расчёта.

Она свернула лист.

— Выход в огороде. За огородом старая полоса для скота. На дорогу вернётесь ниже. Во дворе ночью не ходить. У меня гости, а я ещё хочу прожить до следующего подорожания овса.

Брена ушла.

Павел смотрел на свою бумагу.

— Здесь написано, что я свободен.

— Ты и есть свободен, — сказала Лада.

— Тогда что это меняет?

Ответил Рагор:

— Теперь тебя покупают у тех, кто поймает. Раньше — у тех, кто держал.

Я сел.

Снаружи игроки опять застучали костями. Не знали о нас. Или уже знали. Разницы на слух не было.

— Мы можем разойтись, — сказал я.

Нел посмотрел так, будто я предложил вернуть ему клеймо.

— Я про выбор. Ищут троих. Если уйдём отдельно…

— Эдрена понесёшь? — спросила Сайра. — Или оставишь мне одного труна и половину телеги?

— Можно остаться здесь на день.

— На чьи деньги?

Я замолчал.

Лада взяла у Павла свидетельство и убрала обратно ему за ворот.

— До Керна идём вместе. Там решим, когда будут кровать, лекарь и хотя бы одна дверь, за которую не стыдно заплатить.

Она посмотрела на остальных. Один за другим люди кивнули.

Даган не поднял головы.

— Ты? — спросил я.

— Мне предложили без взыскания вернуться к людям, которые продали меня по поддельной бумаге. Боюсь, от счастья не доеду.

Я взял обрезок доски с правилами. С обратной стороны написал три имени.

Кирилл. Павел. Илья.

Потом стёр.

Снаружи было достаточно людей, которые уже умели нас считать.

Глава 4.Следы на муке

Из двора мы вышли до рассвета.

Труны не оценили тайную операцию. Первый попытался съесть плетень, второй упёрся задом в ворота. Хеста разговаривала с ними шёпотом, причём шёпот содержал слова, которые я предпочёл бы не узнавать в переводе.

Брена стояла у огорода с фонарём под плащом.

— Свернёте у сухой ивы. По канаве не идите, там вчера воду спускали.

Микк протянул ей два оставшихся медяка за дополнительный овёс.

— Должны ещё один, — сказала она.

— Вернёмся.

— Тогда лучше не надо.

Мы протиснули телегу между грядками. Снятый борт лежал под больными. Другой скрипел на каждой кочке. Я подумал, что узнаю этот скрип среди тысячи телег, и тут же пожалел об этой мысли.

Внизу, за ивой, стояла маленькая мельничная лавка. Белёный навес, жернов у стены, корзины с кормовыми лепёшками. Торговец, которого Микк разбудил стуком, появился в одной рубахе и с таким лицом, словно лично изобрёл сон.

— Нам немного муки, — сказал Микк.

— Днём немного. Ночью большой мешок.

— Уже утро.

— По цене ещё ночь.

Торговец зажёг огонёк, достал мешок и деревянную дощечку на шнуре.

— Двор какой?

— Никакой. Дорога.

— Тогда куда идёте?

— Муку есть. Зачем тебе?

Торговец пожал плечами.

— Мельник велел отмечать. Если мука горчить станет, знать, кому заменять.

Микк посмотрел на дощечку. Потом на пустые мешки под прилавком.

— Сколько за чистый, без надписи?

— Два медяка.

— А с надписью?

— Медь.

— Удобная забота о качестве.

Он развернулся и пошёл назад.

Я догнал его у телеги.

— Нам нечего есть.

— Знаю. Поэтому он и не стесняется.

Микк показал на мешки. На каждом мелом отмечали число, направление и число едоков. Некоторые записи были старыми, поверх проступали свежие. Такая торговля давала мельнику возможность считать спрос. А тому, кто платил мельнику, — считать людей.

— Ты уверен, что из-за нас? — спросил я.

— Нет. Но ночью большая семья вдруг дороже маленькой. И за пустую спину мешка хотят вдвое больше. Слишком любопытная мука.

Торговец вышел на крыльцо и посмотрел нам вслед.

Я пригнулся поправить ремень. Сделал вид, что не заметил.

У дороги уже собирался обоз: четыре повозки с горшками, тканью и просоленными шкурами. Возчик подтягивал ремень на брюхе худого труна. Рядом женщина вытряхивала из обуви песок.

Микк попросил у них продать немного крупы.

— Денег нет, — сказала женщина раньше него.

— У меня тоже. Наконец-то честное начало.

Через четверть часа у нас была миска ячменя в обмен на починку лопнувшего ремешка. Ремешок сшила Хеста. Я к сделке не имел отношения, и это почему-то сильно улучшило настроение Лады.

За поворотом появились два всадника.

Я заметил их потому, что один не смотрел на обоз. Смотрел вниз, на колеи. Второй направился к мельничной лавке.

У первого на седле висел свёрнутый плащ. Ни шлема, ни цветов Дома. Серый ворот, тёмные перчатки. Обычный человек, который мог ехать по обычному делу.

Рагор встал между ним и телегой.

— Рано, — тихо сказал он. — Не хватайся за железо.

Мне было не за что хвататься. Ключ Орвена остался под балкой. На поясе болтался только небольшой нож для работы, взятый из ящика Ильи.

Всадник остановился у хозяйки обоза.

— Много народу у Брены?

— Спроси у Брены.

— Спрошу. Пропал воз с мешками. Хочу узнать, ночью не проходил ли.

Голос спокойный. Ложь тоже. Возможно, и воз действительно пропал. В хорошем розыске одно другому не мешает.

Женщина указала вверх по дороге.

— Там двор.

Он поблагодарил и поехал дальше.

Второй вышел из лавки с маленьким листком. Не с мукой.

Микк проводил его взглядом.

— Вот и заменили горькое.

Я посмотрел под ноги.

На моём сапоге белел засохший мучной след. На колесе телеги тоже. Вчера мы подкатили телегу к вороту, чтобы освободить проход. Мука достала и до колёс.

Раньше я бы искал невидимую нить от клейма. Теперь хватало муки, знакомого скрипа и человека, которому задали правильный вопрос.

— Идёте на брод? — спросил я у женщины.

Она оглядела больных.

— Идём. Если поспеете — держитесь сзади. Только колею не загораживайте.

— Как вас зовут?

— Оса.

— Кир…

Я остановился слишком поздно.

Она прищурилась.

— Мне имя не нужно. Мне нужно, чтобы вы не остановили всех на подъёме.

Обоз тронулся.

Мы пошли последними. Нел нёс миску крупы так осторожно, словно в ней лежали наши будущие сутки.

Наверное, так и было.

Глава 5.Нижний брод

Воды в Нижнем броду оказалось по грудь взрослому человеку, а в некоторых местах — до завершения его биографии.

Бродом его продолжали называть из уважения к старой карте. После дождей здесь работала переправа: широкий плот на канате, две сходни и будка сборщика денег.

Будка выглядела надёжнее всего остального.

Перед водой ждали три телеги. На другой стороне толпились люди с узлами. Через реку тянулся толстый канат; ниже, у каменного мыса, кружился мусор. Обломок дерева несколько раз ударился о берег и ушёл под воду.

— По одному возу, — крикнул переправщик. — Лишних на плот не беру!

Он стоял по щиколотку в воде, босой, с закатанными штанами. На шее висел деревянный свисток. С таким инструментом он выглядел главным специалистом по утопающим.

Оса договорилась о цене за весь обоз. За нас платить отказалась, но включила в счёт как пятую повозку. Так получилось дешевле. Деньги мы заняли у неё под работу на ближайшей стоянке: разгрузку и починку двух ящиков.

Я промолчал. Свобода постепенно обрастала расписанием.

Первой погрузили телегу со шкурами.

Плот качнулся, принял вес и отошёл от берега. Верёвка заскрипела на вороте. Переправщик работал рукоятью, второй человек направлял плот длинным шестом.

На середине реки передний край платформы дёрнулся.

Трун испугался. Шагнул назад, стукнул копытом по доске. Его задняя нога провалилась между краем сходни и настилом.

Возчик закричал и потянул недоуздок на себя.

— Не дёргай! — рявкнула Хеста.

Он, разумеется, дёрнул.

Животное завалилось. Телега поехала следом. Канат натянулся так резко, что с верхнего блока посыпалась труха.

Я шагнул к берегу.

Лада поймала меня за ворот.

— Ты с берега советуешь.

— Там…

— Я вижу.

Она уже снимала сумку.

Переправщик пытался вернуть плот. Но перекошенная телега упиралась колесом в боковое ограждение, а нога труна оставалась зажата.

Илья посмотрел на ворот, потом на меня.

— Отпустить нельзя. Плот развернёт.

Я коснулся деревянной стойки. Почувствовал тяжёлую ровную нагрузку и частую мелкую дрожь. Теперь хотя бы не принял одно за другое.

— Подпорку под стойку. Длинную. Кто свободен — сюда!

Двое мужчин не двинулись. Оса ударила одного по плечу.

— Там мои шкуры. Твои тоже будут, если не поможешь.

Это оказалось убедительно.

Мы подали брус. Я показал, куда упереть, Илья направил нижний конец. Стойка перестала ходить из стороны в сторону. Рука у меня уже горела; я отнял её, пока не началась судорога.

На плот спустились Лада и Хеста. Переправщик подвёл его достаточно близко, чтобы они перешли по длинной доске. Я смотрел на воду под ними и ненавидел разумные ограничения собственного тела.

Хеста накрыла труну голову мешком. Животное сразу стало тише. Лада присела возле ноги, ощупала сустав, крикнула, что пока не сломана.

— Снять ограждение! — велел я. — Не тянуть его вверх! Разберите край!

У переправщика нашёлся короткий лом. У него всегда должен был быть короткий лом; хорошо, что хоть одна часть мира соответствовала ожиданиям.

Работали четверо. Вытащили два колышка, отодвинули боковую планку. Трун рванул ногой и освободился. Хеста удержала его на месте, прижав мешок к глазам.

Телега осела.

Возчик сел прямо на настил. Его трясло.

Я опустился рядом с воротом, на сухой камень. Перед глазами плавали жёлтые пятна.

— Живой? — спросил Илья.

— По предварительной оценке.

— Хорошо. Тут ещё работа.

Плот вернули к берегу. Неполадка оказалась не в канате: у береговой сходни разошлось крепление, и её край уехал вместе с плотом, оставив щель. Вес телеги вывернул старый штырь из размокшего дерева.

Я объяснил переправщику. Тот посмотрел на штырь, сплюнул и сказал, что собирался менять после ярмарки.

— Ярмарка могла прийти сюда, — ответил я. — На похороны.

Он не обиделся. Сам принёс новое крепление.

Пока ремонтировали, прошло больше часа. Оса сидела на перевёрнутом ящике и считала потери. Трун, которого спасли, жевал траву с видом животного, не имевшего к происшествию отношения.

Нашу телегу переправляли третьей. Больных не снимали. Я стоял возле Йорана и следил за настилом, хотя уже знал: постоянное внимание не делает дерево прочнее.

Когда сошли на другой берег, Нел показал вверх по дороге.

На гребне стояла серая лошадь.

Всадница смотрела на переправу. Не махала, не подгоняла коня. За ней появились ещё двое.

До этого нас искали.

Теперь, похоже, нашли.

Глава 6.Человек на другом берегу

Женщина спустилась к воде одна.

Те двое остались выше, у последнего поворота. Не перекрывали дорогу. Просто заняли места, откуда были видны оба направления.

На женщине был короткий дорожный плащ с зашитым плечом. Волосы убраны под кожаную ленту. Она держалась в седле спокойно, но спешилась прежде, чем подошла к сходне: мокрые доски скользили.

Я отметил эту мелочь и почему-то сразу перестал надеяться на лёгкую победу.

Переправщик стоял возле ворота на её берегу. Наш обоз ещё не закончил переход: у воды оставались две повозки Осы.

Женщина что-то сказала ему и показала жетон.

Он посмотрел в нашу сторону.

Оса выругалась.

— Это за вами?

— Похоже, — сказал я.

— В следующий раз предупреждайте до того, как я заплачу.

— Следующего постараюсь избежать.

Женщина на другом берегу повысила голос:

— Кирилл!

Река несла звук неровно. Я всё равно услышал.

— Аста Вейр. По договору с домом Сарн. У меня предложение.

— Письменно уже видели!

— Там не всё. Ваши спутники могут идти дальше. Трое возвращаются со мной. Без цепей до места передачи.

Микк тихо присвистнул.

— До места. Красиво.

Я посмотрел на свободный берег за спиной. Дорога уходила в ивняк, потом разветвлялась. Оса сказала, левее — грузовой путь, правее — тропа вдоль старой водоотводной канавы. Обе выводили к почтовому двору, но телеге лучше налево.

Аста положила ладонь на перила.

— Вам нужен город. Лечение. Дорожные записи. Я могу достать их тем, кто останется.

Сайра подняла голову.

Я услышал это раньше, чем увидел её лицо: надежда умеет звучать даже в молчании.

— И сколько времени они будут должны вашему дому? — крикнула Лада.

— Я обсуждаю только эту передачу.

— Значит, остальное оставляете сюрпризом!

Аста не стала спорить.

Я подошёл к дальнему столбику переправы. Здесь канат проходил через металлическое кольцо и уходил к заглублённому креплению. Я знал, куда ударить, чтобы всё испортить. Илья тоже знал. Он посмотрел на меня и покачал головой.

На противоположном берегу ждали две повозки Осы и шестеро чужих людей.

Разрушить переправу означало оставить их с охотниками и отрезать путь всем, кто придёт после. Даже если никого не утопить.

— Не буду, — сказал я.

— Я ещё не спросил, — ответил Илья.

Переправщик крикнул, что сначала перевезёт оплаченный обоз. Аста отступила от сходни. Вместо угроз достала кошель.

Разумный человек. Очень некстати.

У нас оставались минуты.

Я подозвал Осу.

— У тебя на той стороне груз. Если они возьмут плот первыми, он простоит.

— Уже вижу.

— Переправщик тебе должен за риск? После труна?

Она прищурилась.

— Теперь должен.

Пока она спорила через реку о порядке оплаты, Микк договорился с возчиком, чью телегу уже разгрузили. Тот возвращался по правой тропе к небольшому соляному двору. Вёз пустые корзины и старые мешки.

Мы ничего не скрывали от него. Микк прямо сказал, что преследователи могут задержать и обыскать. Возчик потребовал плату вперёд.

Денег не было. Оса дала два медяка под ещё одну работу и очень содержательный взгляд.

На пустую телегу положили наш снятый борт. Поверх — два одеяла, свёрнутых так, будто под ними лежали люди. Микк прошёл по влажному песку к колее, оставляя мучные следы с моей куртки.

— Дёшево, — сказал Рагор.

— На дорогое бюджет кончился.

Обман предназначался для всадников на гребне. Аста видела нас слишком близко.

Мы увели настоящую телегу налево, под деревья. Затем свернули с дороги на каменистую полосу вдоль полей, которую показала Оса. Там колёса не оставляли глубокой колеи. Самая тяжёлая часть начиналась после ложного следа: надо было действительно уйти.

Рагор шёл сзади, опираясь на палку. Нел держался рядом с ним. Я не оборачивался, пока ивы не скрыли воду.

Похоже, Аста разгадала обман быстро.

Мы услышали её свист, короткий, дважды. Один из верхних всадников поскакал вдоль реки, к дальнему мосту. Другой спустился к переправе. Они разделились без крика.

Оса догнала нашу телегу пешком.

— Последних моих ещё перевозят. Она купила у переправщика маленькую лодку. Не ждёт плот.

Я посмотрел на грузовой путь. До укрытия за холмом оставалось совсем немного. Совсем немного в нашем состоянии означало вечность.

— Что ниже по реке? — спросил я.

— Вода. Потом ещё вода.

— Пристань?

— Старая выработка глины. Тропа туда узкая. Коня не проведёшь.

Значит, Аста окажется на нашем берегу пешей. Всадникам придётся ждать плот или идти длинным обходом к мосту.

Два медяка купили нам несколько минут, пока Аста разбиралась с ложной телегой. Теперь её людям предстояло пересечь реку в разных местах и снова собраться.

Мы воспользовались и этим.

К сумеркам след копыт за спиной исчез. Либо они отстали, либо перестали показываться.

Второе нравилось мне гораздо меньше.

Когда остановились в сухом овраге, Йоран подозвал меня.

— Слышал, что она обещала?

— Слышал.

— Я думал об этом.

Я сел рядом.

Он смотрел на свои неподвижные ноги.

— Не о том, чтобы тебя отдать. О том, что я вообще думал.

Мне нечего было ответить так, чтобы это не стало ложью.

— До города дойдём, — сказал я.

— Давай сначала до завтра.

Глава 7.То, что можно послать

На почтовом дворе висели три колокола.

Маленький означал прибытие местной сумы. Средний — караванной. Большой, как объяснил мальчик у ворот, звонил при пожаре, разбое и приезде сборщика дорожного налога.

— Почему один? — спросил Микк.

— Отец говорит, разницы мало.

Двор стоял у развилки, под низкой крышей с тяжёлыми камнями по краям. Здесь пахло воском, мокрой кожей и лошадиным потом. Вдоль стены сидели люди с узлами. Кто-то спал, положив голову на собственные сапоги. Пожилая женщина диктовала писцу, что сыну пора жениться; писец записывал с выражением человека, который уже несколько лет участвует в чужой семейной осаде.

Оса остановила обоз на четыре часа.

Ей требовалось переложить треснувшие горшки, снять мокрые шкуры и встретить ещё одного возчика. Нам — выполнить обещанную работу и купить хоть что-нибудь, что не надо размачивать полчаса.

Илья с Нелом занялись ящиками. Хеста чинила упряжь. Микк помогал считать товар, чему я доверял значительно меньше.

Я сидел на ступеньке, придерживая бок, и приносил пользу отсутствием новых повреждений.

Йоран попросил письмо после полудня.

— Сейчас? — спросил я.

— Здесь же отправляют.

Он сказал просто. Будто я месяц носил ложку и только теперь заметил рядом суп.

Я достал свёрток. Развернул ткань, отделил листы. Письмо Шора снова убрал под рубаху. Йораново подал ему.

Он держал бумагу обеими руками. Большие пальцы двигались по сгибу. Деревянная птица лежала возле колена.

— Дописать надо, — сказал он.

Я подозвал Илью. Тот отложил рубанок, вытер ладони и подошёл.

— Я медленно пишу здешними буквами, — предупредил он.

— Лучше медленно, — ответил Йоран.

Почтовый писец дал огрызок пера и немного чернил за мелкую монету, заработанную Хестой. На обороте ещё оставалось место.

Йоран долго молчал.

Потом продиктовал:

— «Я жив. Мне помогли выйти. Ноги пока не держат, но я еду в Керн. Если захочешь ответить, оставь письмо до востребования у южной почты. На моё имя».

Илья поднял перо.

— Всё?

— Нет. «Я не прошу тебя бросать дела и приезжать».

— Не надо так, — сказал я. — Она может…

Йоран посмотрел на меня.

— Может. А может не хотеть. Ты её не знаешь.

Я закрыл рот.

Илья дописал.

— «Птица у меня. Крыло починили. Получилось кривовато, но я помню, что ты любила её и такой».

Нел, подошедший с инструментами, осторожно поправил деревянное крыло. Его ремонтировали вовсе не криво. Но он ничего не сказал.

Писец перечитал адрес. Название посёлка ему было знакомо.

— Через Керн, дальше северной сумой. Если переправа у Лисьего рукава открыта, дойдёт. Если нет — подождёт.

— Кто подтвердит? — спросил я.

— Получатель распишется. Отрывок ведомости вернётся сюда или на указанную почту. Хотите извещение — ещё монета.

Микк стоял рядом. Я видел, как он мысленно пересчитывает нашу еду.

— Хочу, — сказал Йоран.

— Платить сейчас, — предупредил писец.

Йоран потянулся за пазуху и достал две маленькие металлические пуговицы. Одну я помнил ещё по руднику. Отполированная пальцами, с неровным ободком.

— Возьмёшь?

Писец покачал головой.

Мне захотелось схватить его за ворот. Желание было глупым. Человек продавал доставку, а не участие в нашей трагедии.

Хеста положила на стол монету.

— Остальное посчитай с моей работы.

— Ты здесь не работаешь.

— Уже работаю. У твоего малого ремень развязался три раза, пока вы чернила жалели. Я сшила.

Писец выглянул в дверь. Мальчик показал новый стежок и довольно кивнул.

Монету приняли.

Письмо сложили, запечатали и внесли в ведомость. Йорану выдали маленький отрывок с номером и знаком двора. Он рассматривал его дольше самого письма.

Я проследил, как суму закрывают при двух людях: писце и женщине, принимавшей отправления. Оба поставили отметки. Никакой тайной магии. Бумага, чужой труд и возможность спросить с конкретного человека.

Это было хрупко. Но всё же надёжнее моего кармана.

— Ты не обещал ей, что скоро вернёшься, — сказал я, когда мы остались вдвоём.

Йоран убрал квитанцию.

— Обещал уже.

Два слова оказались тяжелее всех наших мешков.

После обеда Оса приняла работу. Вычла переправу и два медяка за ложную телегу. Остаток оказался небольшим, но настоящим. Микк пересчитал монеты без представления. Устал даже он.

Нел получил свою монету отдельно. Оса отдала её ему в ладонь.

— За ящик. Старик сказал, сам делал.

Мальчик посмотрел на Илью.

— Крышку я придержал, — уточнил тот. — Остальное твоё.

Нел спрятал монету. Потом достал. Проверил. Снова спрятал.

Я отвернулся, чтобы не мешать человеку встречаться с заработной платой.

У выхода во двор на стене висели письма без адресатов. Старые, пожелтевшие, с оборванными краями. Одно заворачивалось трубочкой. Другое было перевязано тонкой зелёной нитью.

— Долго держите? — спросил я у женщины.

— Год. Потом в городской архив. Иногда за ними приходят поздно.

Я прижал ладонь к рубахе, под которой лежало письмо Шора.

За ним никто не придёт.

Его всё ещё предстояло отнести мне.

Глава 8.Цена молчания

Дагана узнали по голосу.

Не по шраму. Не по лицу, распухшему после драки. Он просто попросил воды, и человек у соседней повозки перестал затягивать ремень.

— Ещё раз скажи, — произнёс он.

Даган поднял голову.

Мужчина был невысокий, с широкими ладонями и обломанным ногтем на большом пальце. На рукаве засохла глина. Он смотрел на телегу так, будто она только что заговорила голосом мёртвого.

— Что? — спросил Даган.

Мужчина ударил его.

Я успел схватить за локоть перед вторым ударом. Первый пришёлся в уже повреждённую щёку. Даган застонал и закрыл лицо.

— Пусти, — сказал незнакомец.

Рагор подошёл с другой стороны. Не поднял палку, просто встал рядом. Мужчина перестал вырываться, но смотрел только на Дагана.

— Сев, — сказала Оса за моей спиной. — Что случилось?

— Это он.

Она перевела взгляд на нас.

Во дворе стих разговор. Такие паузы собираются быстро. Людям не требуется объявление, чтобы заметить бесплатное несчастье.

— Объясни, — сказал я.

Сев дёрнул плечом. Я отпустил его.

— Моя сестра. Мара. Три года назад. Долг за помещение, которого она не снимала. Пришли трое, показали бумагу. Этот стоял у двери и держал список.

Даган не убрал руки от лица.

— Ты уверен? — спросила Лада.

— У него голос не изменился. Он сказал ей взять тёплое. Будто заботился.

Я посмотрел на Дагана.

— Было?

Тот молчал.

— Было?

— Много кого забирали, — ответил он наконец.

Сев рванулся снова. Рагор удержал его за плечо.

Мне захотелось отойти. Оставить между ними место. Похожее желание недавно стоило жизни Ивару.

Я остался.

— Где она? — спросил Сев.

— Не знаю.

— Где?!

— Не знаю. Мы сдавали на перегрузке. Дальше другие люди.

Сев ударил ладонью по борту телеги. Доска дрогнула возле головы Йорана.

— У неё сын остался. Он думал, что она пришлёт за ним. Мы год ничего не продавали из её вещей.

Нел стоял у колеса. Монету он держал в кулаке. Так сильно, что край врезался в кожу.

— Почему он с вами? — спросила Оса.

Я почувствовал, как все ждут ответа. Можно было перечислить пользу Дагана. Дорога к воде. Команды гончим. Ивар. Слова ничего не изменили бы для человека, чью сестру уводили из дома.

— Потому что мы вывезли его с рудника, — сказал я. — И он всё ещё ранен.

— А это, значит, всё списало? — спросил Сев.

— Нет.

— Тогда дай мне его.

— Для чего?

Сев посмотрел на меня с такой яростью, что вопрос показался издевательством даже мне.

Но через несколько вдохов ответил:

— Хочу, чтобы назвал людей. Где передавали. Кому. Под запись, не пока я стою рядом с кулаком.

Оса указала на почтовую дверь.

— Писец здесь есть.

Даган повернул голову к нам.

— Если запишут имя, о нас узнают.

— О тебе, — сказал Нел.

Голос прозвучал тихо. Все услышали.

— И о них тоже, — ответил Даган.

Это было правдой. Я ненавидел, когда правда приходила с этой стороны телеги.

Мы перенесли его под навес у писца. Сев шёл рядом, придерживая пустые руки, словно не знал, куда их деть. Оса согласилась быть свидетелем. Илья — вторым.

Я сел у двери.

Даган назвал разгрузочный двор на северной линии. Описал человека, который принимал партии. Вспомнил женщину с родимым пятном возле правого уха. Сев подтвердил: это Мара.

Потом писец спросил:

— Ты знал, что долг спорный?

Даган закрыл глаза.

— Да.

— Получил плату?

— Да.

Перо скрипело по бумаге.

Впервые за всё время Даган не сумел превратить сказанное в шутку.

Сев попросил копию. Писец объяснил, что для городского разбирательства нужны свидетели и явка того, кто даёт показания. Бумага сама по себе не вернёт Мару и не заменит суда.

— Поедешь со мной в Керне к дознавателю, — сказал Сев.

Даган посмотрел на меня.

Я не помог.

— Если смогу добраться, — ответил он.

— Доберёшься. Телега у вас хорошая.

Когда всё закончилось, Оса отвела меня в сторону.

— До города дойдёте с нами. Дальше не мои люди.

— Мы и сейчас не твои.

— Сейчас вы под моей очередью на переправах и под моим словом на дворах. Это больше, чем тебе кажется.

Она была права. Сегодня все почему-то были правы чаще меня.

К вечеру я заметил на дороге всадника. Далеко, возле столба. Он остановился, когда остановились мы.

Аста дала нам отойти. Или просто держала расстояние, пока её люди собирали сведения впереди.

Я не мог проверить.

Нел сел рядом со мной на придорожный камень.

— Ты сказал, что он не будет с людьми о продаже людей разговаривать.

— Помню.

— Сейчас говорил.

— Сейчас его спрашивали те, кому он должен ответить.

Мальчик подумал.

— Тогда пусть ещё говорит.

Он разжал ладонь. На коже остался круглый след монеты.

Я очень хотел, чтобы у него когда-нибудь появились другие разговоры.

Глава 9.Ворота Керна

Керн пах раньше, чем показался.

Дымом, кислой водой, кожей, хлебом и человеческим жильём. После пустошей этот запах казался почти неприличным изобилием.

Город лежал в речной котловине. Над низкими домами торчали кирпичные трубы. На дальнем склоне поднимались две башни, соединённые крытым переходом. Колёса водяных мельниц вращались вдоль канала, медленно, с одинаковыми мокрыми вздохами.

Я остановился смотреть.

Лада тронула меня за рукав.

— Не начинай. Они работают.

У южных ворот стояла очередь. Торговцы ругались со сборщиками, крестьяне вытаскивали из корзин верхний слой овощей, доказывая, что под ним те же овощи. Мужчина с клеткой уверял стражника, что птица не редкая и пошлину за неё брать стыдно. Птица ругалась лучше хозяина.

Стена была настоящей. Толстой. С зубцами, нишами и людьми наверху.

Я понял, как сильно устал, когда захотелось оказаться за ней прежде, чем подумал о выходе.

Оса предъявила свои бумаги. Нас пропустили с обозом до внутреннего стола, но там остановили.

— Сопровождающие груза? — спросил писарь.

— До ворот, — сказала Оса. — Долгов по дороге не имеют.

Это было её последнее доброе дело для нас. Разгрузкой на почтовом дворе и ещё одной остановке мы рассчитались полностью.

Писарь осмотрел наши руки. Не трогал, просто просил поднять рукава. Перед ним стояла маленькая чёрная коробка с прорезью. Павел положил туда ладонь первым.

Я напрягся.

Коробка тихо щёлкнула. Ничего не произошло.

— Действующей привязки нет, — сказал писарь помощнику. — Свидетельство есть. Один свободный путник.

— Остальные тоже, — сказал я.

— Это проверим. А имена кто подтвердит?

Я посмотрел на Осу. Она покачала головой.

— Знаю несколько дней. Больше не подпишу.

И снова была права.

Мы прошли проверку по одному. Коробка не возвращала клейма и не читала мысли. Только подтверждала наличие или отсутствие действующей привязки. Писарь объяснил это раздражённо, после третьего одинакового вопроса.

— Тогда почему нам нужны ещё бумаги? — спросил Павел.

— Потому что свободный человек может назваться чужим именем. И украсть чужой воз. Следующий.

На Дагане он задержался.

— Его тоже вносить?

Сев, стоявший с другой стороны стола, положил копию показаний.

— И отметку о явке к городскому дознавателю.

Писарь прочитал начало. Потом подозвал старшего.

Я смотрел на городскую улицу за их спинами. До неё было десять шагов. За эти десять шагов у нас попросили бы всё, чего не осталось.

Старший оказался сухим пожилым человеком с красными пальцами. Он выслушал Сева, посмотрел на Даганову ногу и велел назначить явку через пять дней, если лекарь разрешит перевозку. Севу объяснил, где подать заявление. Дагану — что попытка скрыться станет отдельным делом.

Потом занялся нами.

Временная запись на семь дней. Плата за каждого. Адрес проживания. Поручитель из горожан или залог, которого хватило бы купить половину нашей телеги.

Я спросил о лазарете.

— Есть платный. Есть при храме, туда очередь.

— У нас тяжёлые больные.

Он посмотрел на очередь за нами.

— У них тоже.

Мне захотелось разломать стол. Чувство напряжения для этого не требовалось.

Лада шагнула вперёд.

— Я умею ухаживать за больными. Перевязки, горячка, раны. Кто у вас принимает работников?

— Спрашивайте внутри.

— Для этого нам надо внутрь.

Старший помолчал.

Микк уже исчез. Я заметил это только сейчас и приготовился ненавидеть его до конца дня.

Он вернулся с человеком в кожаном фартуке.

У того были узкие плечи, густые седые брови и длинный шрам вдоль большого пальца. На поясе висели измерительная линейка и складной нож.

— Мастер Гельм, — сказал Микк. — Это Илья. Это Кирилл. Про руки не врал.

Гельм посмотрел на меня.

— Этот скоро отдаст свои в наследство.

— Поэтому основной мастер он, — я кивнул на Илью.

Гельм задал три вопроса про оси и один про пайку. Я ответил на два. Илья — на остальные, причём последним ответом заставил мастера усмехнуться.

— Комната над складом есть. Крыша течёт в одном углу. За неё и поручительство — работа. Оплата отдельно, по выполненному. Долг записываем, проценты не беру. Инструмент не выносить.

— Срок? — спросил я.

— Семь дней. Потом посмотрим.

— Если захотим уйти?

— Рассчитаетесь и уйдёте. Вещами, монетой, работой. Людей в залог не беру, кормить дорого.

Я попросил Илью прочитать договор целиком.

Гельм не обиделся. Подождал, грызя сухую корку.

Мы потратили почти всё на временные записи. Последние монеты Лада придержала для лекаря. Гельм внёс недостающую часть и записал долг на отдельном листе, при нас.

Когда ворота наконец остались позади, я почувствовал слабость в коленях.

Павел шёл рядом, пряча пластину под рубахой.

— Смотри, — сказал он.

Через улицу на стене висело объявление. Знак Сарна я узнал сразу.

Под ним стояла женщина в зашитом плаще.

Аста читала другой лист, соседний. Про продажу упряжи. Увидев нас, она подняла голову.

Не улыбнулась.

Просто посмотрела на Гельма.

Глава 10.Комната над мастерской

Лестница была слишком узкой для носилок.

Это оказалось первой особенностью нашего нового жилья. Второй стала крыша, которая текла именно над местом, где удобнее всего лежать. Третью — крыс — Брена хотя бы честно включала в стоимость. Гельм считал, что они принадлежат городу.

Йорана и Эдрена подняли в одеялах. Дагана перенесли последним. Рагор помогал направлять, Сев молча держал нижний край. Я не ожидал от него помощи и постарался не показать удивления.

— Я хочу, чтобы он дошёл до дознавателя, — сказал Сев, заметив взгляд. — Живым.

Он оставил адрес мастерской, где работал с глиной, и ушёл.

Комната пахла сухими досками. Одно окно выходило на канал, другое — во двор, где лежали колёса, полосы железа и три механизма, которым требовалась либо починка, либо достойное погребение.

Нел первым заметил задвижку на двери.

Она находилась изнутри.

Он потрогал её пальцем. Ничего не сказал.

Гельм принёс ведро, два соломенных тюфяка и список правил.

— Огонь в комнате не разводить. Воду выливать вниз по жёлобу, не в окно. Ночью мастерскую не открывать. Придут спрашивать — зовёте меня. Не потому, что я добрый, а потому, что подпись моя.

— Женщина у ворот… — начал я.

— Аста? Знаю. Лицензия настоящая. В дом без городского допуска не войдёт. На улице следите сами.

— Сарн может получить допуск?

Гельм посмотрел на мои руки.

— Может. Поэтому начнёте с работы, которую успеете закончить.

Он ушёл.

Я сел на пол у стены. На несколько минут позволил себе ничего не решать. Внизу звякало железо. За окном шла вода. Никаких шагов над головой. Никаких приказов по времени сна.

Потом пришёл лекарь, и спокойствие закончилось.

Маленькая женщина в тёмном переднике носила сумку через оба плеча. Представилась Вельдой, вымыла руки и попросила всех, кто способен стоять, выйти в коридор.

Я остался.

Она посмотрела на мою повязку.

— Вы тоже больной?

— По мнению окружающих — целиком.

— Меня интересуют отдельные места.

Она осмотрела Эдрена, потом Йорана. Задавала короткие вопросы. Не обещала чуда. Сказала, что Эдрену нужны питание, тепло и длительное наблюдение; для Йорановых ног одного осмотра мало. Дагану потребуются новая шина и проверка сращения. Рагорову руку надо вскрывать по краю раны, где собралась мутная жидкость.

Лада слушала внимательно. Когда Вельда спросила, чем промывали, ответила без попытки оправдаться.

— Тем, что было.

Лекарь кивнула.

— Видно. И видно, что делали не первый раз. Завтра утром придёте ко мне. Нужны руки в перевязочной. За деньги, если умеете молчать при пациентах.

— Обычно они просят говорить, — ответила Лада.

— Тогда дороже.

Так у нас появилась ещё одна работа.

Рагорову руку они обработали вдвоём. Он смотрел в потолок и молчал, только здоровой ладонью мял край тюфяка. Вельда велела менять повязку по её указаниям и обещала зайти к лежачим завтра вечером.

Мой шов оставили в покое. Велели лежать и не изображать грузовую лошадь. После чего лекарь взяла плату и ушла. За сегодняшний день это был самый понятный договор.

Вечером Гельм поднялся с тонкой тетрадью.

— Микк сказал, вы старые дорожные знаки разбираете. Мне попались на отливке. Посмотрите.

Павел выпрямился.

Я положил ладонь ему на колено. Не запретил. Напомнил, что перед нами чужой человек.

Гельм развернул лист. На нём были рисунки нескольких знаков: крючок с точкой, лестница, две дуги, обращённые выпуклостями наружу.

Не совсем такой, как на пластине, но очень близкий.

— Откуда? — спросил Илья.

— Старый кожух привезли с северных складов. Металл хороший, надписи оставил. Вдруг заказчику нужно будет вернуть вид.

— А этот знак где-нибудь ещё видел?

Гельм посмотрел на две дуги.

— На архиве. Старом. Они его на печати ставят. Это нынче означает переписчика, который дерёт втрое.

Когда он ушёл, Павел достал пластину.

Мы закрыли дверь. Нел проверил задвижку.

Свет от металла был слабым, видимым только вблизи. Павел наклонил его, показывая схему. Я видел линии и точки, но большинство подписей расплывалось для меня в незнакомые знаки. Он читал вслух.

Приёмная станция у обжига осталась позади. На схеме от неё шла линия к узлу, возле которого располагались две дуги. Ни расстояния в знакомых мерах, ни готовой дороги.

— Керн здесь? — спросил я.

— Не знаю. Названия другие.

Илья положил рядом рисунок Гельма.

— Знак пережил место. Архив мог переехать. Или построили городскую контору и оставили старую печать.

— Значит, идём в архив.

— Значит, сначала узнаём, что можно спросить, — сказал он. — Не показывая вещь, за которую платят отдельно.

Мы выбрали простой вопрос: где посмотреть старые карты северной линии и что означает знак на найденной отливке. Без рассказа о руднике. Без пластины на столе.

Микк вызвался отнести рисунок знакомому переписчику. На этот раз спросил согласия у всех троих, прежде чем уйти. Я оценил усилие.

Вернулся он уже после темноты.

Лада спала сидя возле Эдрена. Сайра поправляла брату одеяло. Хеста делила остаток хлеба на утро, отгоняя Микка одним взглядом.

Торговец положил передо мной обрывок бумаги.

— Карты есть. Доступ по заявлению, платный. Две дуги — знак фонда старых переходов. Переписчик сказал, их редко спрашивают.

— Хорошо.

— Не всё.

Я посмотрел на него.

— Сегодня туда уже пришло заявление. На те же карты и путевые журналы. От представителя дома Сарн.

За стеной капнула вода. Один раз, второй. Мы поставили ведро не под ту щель.

Павел взял пластину и убрал за ворот.

Я сидел на сухом полу в комнате с собственной задвижкой. Впервые за долгое время у нас были адрес, работа и врач, который обещал прийти снова.

И впервые противник знал, к какой двери мы пойдём ещё до того, как мы сами её нашли.

Глава 11.Поручитель

Утром Гельм запер мастерскую вместе с нами.

Я услышал поворот ключа, когда спускался за водой. Остановился на третьей ступеньке. Бок потянуло под повязкой, и на несколько секунд всё стало очень простым: дверь, замок, человек по ту сторону.

— Открой, — сказал я.

Мастер поднял голову от стола.

— До первого колокола покупателей не пускаю.

— Я не покупатель.

Он посмотрел на мою руку. Я держал обломок перильной стойки. Когда успел выдернуть — не заметил.

Гельм медленно положил линейку.

— Изнутри подними скобу. Ключ только снаружи нужен.

Я поднял.

Дверь открылась в холодное утро. По каналу плыла капустная кочерыжка. На противоположном берегу женщина вытряхивала половик прямо на мужчину, который доказывал ей, что уже ушёл.

Обычный город. Никакого караула.

— Стойку обратно поставь, — сказал Гельм. — Вечером прикрутишь.

Я вернул деревяшку на место. Она держалась плохо. Впрочем, в этом доме теперь многое держалось на честном слове.

На столе у мастера лежала наша долговая запись. Рядом — другой лист, с городской печатью. Я заметил его ещё вчера, но тогда интересовался только лестницей, которая никак не хотела пропускать Йорана.

— Это что?

— Обязанности поручителя.

— Покажи.

— Читать умеешь?

— Злиться умею. Для остального позову Илью.

Гельм придвинул лист к свободному краю стола.

Илья спустился через несколько минут. Без очков лицо у него казалось беззащитным, почти детским. Он протёр стёкла краем рубахи, прочитал бумагу и перечитал нижние строки.

Я ждал.

— Он подтверждает адрес, — сказал Илья. — И обязан сообщить, если кто-то из записанных покинет жильё насовсем. За неявку по городскому вызову отвечает деньгами. Если выяснится, что заведомо поручился за чужое имя, могут закрыть мастерскую до разбирательства.

— А задерживать нас?

— Здесь такого нет.

— Вчера ты сказал: придут спрашивать — зовите меня.

— Потому что спрашивать будут с меня, — ответил Гельм. — И потому что вы начнёте ломать мебель раньше, чем прочтёте приказ.

Он посмотрел на стойку.

Я не нашёл, чем возразить.

Мы сели разбирать договор. За окном светлело. В доме напротив скрипел ворот: на второй этаж поднимали корзины с мокрым бельём. Хеста спустилась с пустой миской и, увидев бумаги, молча села рядом. Потом пришёл Павел.

Гельм сперва раздражался, затем вытащил отдельный лист.

Мы записали, что рабочий долг относится к тем, кто согласился его отрабатывать. Что плата за жильё считается по дням, а не за все семь суток сразу. Что инструмент, испорченный по неопытности, оценивается при свидетеле. И что поручительство не даёт мастеру права удерживать наши дорожные свидетельства.

— Они мне зачем? — спросил он.

— Вот и напиши.

Он написал.

Когда дошли до больных, Хеста положила ладонь на лист.

— Крыша на всех. Мой заработок тоже считай.

— Какой заработок?

— Внизу на улице красильщики едят. Тот, кто им готовит, ненавидит и еду, и красильщиков. Я договорюсь.

— Там моя сестра готовит.

Хеста помолчала.

— Значит, сначала поговорю с сестрой.

Мастер впервые за утро улыбнулся.

К первому колоколу у нас появился договор, который я понимал почти целиком. Это не делало его приятнее. Зато теперь я знал, за что именно можно ненавидеть Гельма, и список оказался короче ожидаемого.

Потом в дверь постучали.

Вошли двое. Один в городской серой куртке, другой — в добротном синем плаще. На плаще не было знака Сарна. Зато шнурок у футляра с бумагами был зелёный с чёрной нитью. Я видел такую нить на приказе о нашей поимке.

Гельм не пригласил их пройти дальше прилавка.

— Проверка временных жильцов, — сказал серый.

Синий обвёл взглядом помещение. Задержался на Павле.

— И передача уведомления о спорном имуществе.

Я почувствовал, как Павел рядом перестал двигаться.

— Проверяйте, — сказал Гельм городскому. — Ваш спутник на каком основании?

Синий раскрыл футляр.

— Представляю интересы владельца.

— Моего дома?

— Похищенного оборудования.

— Тогда вы ошиблись проверкой.

Городской устало потёр нос. Ему хотелось закончить всё до завтрака.

— Он передаст бумагу и уйдёт. Мне нужны двенадцать записанных лиц.

— Троих спустить трудно, — сказал я. — Есть лекарь, вчера смотрела.

— Поднимусь.

— Один.

Он показал Гельму дощечку с номером и разрешил Илье прочесть поручение. Потом пошёл наверх. Мастер сопровождал его.

Синий остался у прилавка. Положил на дерево два листа.

— Подпись о получении. Здесь и здесь.

Илья наклонился к бумагам.

Первый лист действительно сообщал о претензии на древнюю маршрутную пластину. Второй предлагал добровольно передать её на хранение представителю Дома до установления принадлежности. Внизу уже было оставлено место для имени Павла.

— Получение чего? — спросил я.

— Уведомления.

— На втором листе тоже?

Синий посмотрел на Илью. Тот держал бумагу тремя пальцами левой руки, а правой поправлял очки.

— Это упрощённый порядок. Вещь останется неповреждённой.

— Как люди у вас обычно остаются.

Я взял второй лист. Синий потянулся за ним, но я успел убрать руку.

— Подпиши, что предлагал получить уведомление вот здесь, — сказал я, ткнув в строчку добровольной передачи. — Отнесём вместе. Пусть городской объяснит, где мы недопоняли.

— Верните документ.

— Конечно. После подписи.

Он был выше меня, здоровее и наверняка ел мясо чаще, чем вспоминал. Я стоял криво, придерживая бок. Тем не менее руку он убрал.

Наверху скрипнула половица.

— Вы затрудняете мирное урегулирование, — произнёс синий.

— У меня врождённое.

Павел вдруг забрал у меня первый лист.

— На уведомлении распишусь. Пластину не передаю.

Он произнёс это негромко. Посмотрел сначала на посыльного, потом на меня.

Я отступил от прилавка.

Илья проверил приписку. Павел вывел имя. Второй лист я отдал, когда посыльный перечеркнул место для подписи. Это уже ничего не меняло, но мне хотелось, чтобы у него тоже осталось испорченное утро.

Городской спустился и сказал, что сведения соответствуют записи. Синий ушёл вместе с ним.

Гельм проводил обоих до двери.

— Не делай этого ещё раз, — сказал он мне.

— Чего?

— Не угрожай разбирательством, в котором мой адрес будет на каждом листе, пока не спросил меня.

Я открыл рот и закрыл.

— Если бы Павел подписал…

— Илья прочёл. Павел отказался. А ты хотел прижать чужого посыльного. Это разные дела.

Я всё ещё держал обломок угля, которым собирался дать синему расписаться. Положил его на стол.

За дверью покашляли.

Я резко обернулся.

На пороге стояла Аста. Без оружия в руках, с бумажным кульком горячих каштанов. Пар поднимался к заштопанному воротнику.

— Мастер, — сказала она. — Колесо к вечеру будет?

— Будет.

Она кивнула и ушла. Даже не посмотрела на нас.

Я повернулся к Гельму.

— Ты ей работаешь?

— У неё треснул обод.

— Она нас ловит.

— Знаю.

Мастер взял со стола свою линейку.

— Я обещал вам крышу, Кирилл. Войну всему городу пока не объявлял.

Глава 12.Лекарь не обещает

Эдрен попросил открыть окно.

Сайра посмотрела на меня так, будто я мог запретить холодному воздуху делать его работу. Я приоткрыл створку на два пальца. С канала пахнуло водой, угольным дымом и варёной репой.

— Сильнее, — сказал Эдрен.

Голос у него стал яснее. За это я цеплялся со вчерашнего вечера, как идиот за любую хорошую примету.

Через минуту он попытался сесть и начал кашлять.

Сайра поддержала брата за плечи. Лада убрала подушку, потом вернула её иначе. Никто не заговорил громче. От этого мне стало страшнее, чем если бы закричали.

Вельда пришла, когда приступ почти закончился. Поставила сумку, вымыла руки в тёплой воде и отодвинула меня локтем.

Я отошёл к двери.

Во дворе мальчишка точил нож на слишком маленьком камне. Из соседнего дома спорили о яйцах: покупательница утверждала, что внутри уже начиналась курица. Всё продолжалось, и это почему-то злило.

Вельда долго слушала грудь Эдрена через короткую деревянную трубку. Считала дыхание. Спрашивала, что он ел, сколько выпил, как спал. Потом попросила Сайру повторить ответы, которые дал брат.

Они разошлись в двух местах.

— Я не хотел, чтобы она всю ночь сидела, — объяснил он.

— Она и так сидела, — сказала Вельда. — Только без полезных сведений.

Сайра отвернулась к окну.

Я ждал, что лекарь достанет что-нибудь настоящее. Светящийся камень. Иглу, которая заживляет изнутри. Местное чудо, на которое мы наконец заработали право.

Она достала чистую тряпку и маленькую чашку.

— Кормить понемногу. За питьём следить. Ночью кто-то должен быть рядом. Если дыхание снова станет таким, как утром, звать меня сразу.

— Сколько дней? — спросил я.

— До чего?

— Пока он сможет ехать.

Она повернулась ко мне.

— Сегодня он не может без помощи сесть. С этого и начнём.

Сайра не посмотрела в мою сторону. Лучше бы посмотрела.

— У тебя есть место? — спросила она Вельду.

— Со следующего утра. В нижней комнате. Там теплее. Но ухаживать нужно будет тебе, своих людей мало.

— Сколько?

Лекарь назвала цену.

Микк, сидевший на ступеньке за дверью, перестал шелестеть монетами.

Хеста вернулась от красильщиков с миской густой похлёбки. Выслушала и спросила, можно ли часть платы вносить едой и бельём. Вельда подумала.

— Чистым бельём. Не обещанием его когда-нибудь постирать.

— Будет чистое.

Мы ещё не успели заработать первые деньги, а работа уже обросла чужими простынями.

С Йораном лекарь говорила дольше.

Она закрыла его ноги одеялом, велела не смотреть и касалась кожи в разных местах. Он отвечал не сразу. Несколько раз угадал, один раз уверенно назвал правую ногу, когда она трогала левую.

Я видел, как с каждым вопросом менялось его лицо.

— Ещё раз, — попросил он в конце.

Вельда повторила часть осмотра.

Результат не стал лучше.

— Ходить буду?

Лекарь села рядом, чтобы не смотреть на него сверху.

— Сейчас не знаю. И следующая проверка завтра этого не исправит.

— А вы знаете хоть что-нибудь?

— Знаю, как не дать тебе стать хуже от неподвижности. Как уменьшить боль. Как помочь пересаживаться, чтобы не ждать каждый раз двух мужчин. Начать можно с этого.

Йоран уставился в стену.

— Дочь приедет, а я…

Он не закончил. Мы ещё не знали, получила ли Ани письмо.

Вельда подождала, потом спросила:

— Что ты делал до рудника?

— По дереву. Двери, ставни. Игрушки иногда.

— Руками работать можешь?

— Могу.

— Значит, хотя бы за часть будущего можно взяться сегодня. Скажу Гельму про сиденье. Если разрешишь.

Он кивнул не сразу.

После осмотра Йоран достал деревянную птицу. Провёл пальцем по крылу. Мне очень хотелось сказать что-нибудь, что его утешит. К счастью, ничего достаточно убедительного не придумалось.

Внизу меня ждал Павел.

Он сидел на перевёрнутом ящике, пряча пластину между ладонями. На металле едва проступали линии.

— В списке есть обслуживание, — сказал он. — И восстановление. Помнишь?

— Станции.

— Там не всё понятно.

Я сел рядом. Пластина лежала так близко, что можно было коснуться её большим пальцем. Подумал об Эдрене, привязанном к креслу, о том, как древнее оборудование поддерживало в нём жизнь. Подумал, что мы выдернули его из устройства, не понимая и половины.

— Можно хотя бы посмотреть, есть ли…

— Нет, — сказала Сайра с лестницы.

Я не слышал, как она подошла.

— Мы ничего не подключаем. Просто ищем сведения.

— Тогда ищите сведения о станции. Его не трогайте.

— Возможно, система помнит, как поддерживала его состояние.

Она спустилась ещё на ступеньку.

— Сколько раз ты уже говорил «возможно» перед тем, как кто-нибудь начинал кричать?

Павел погасил пластину.

Я почувствовал злость. Усталую, липкую. Мы почти ничего не знали, времени не было, денег не было, а мне запрещали даже проверить шанс.

Потом наверху закашлял Эдрен.

Сайра обернулась. Я увидел её лицо сбоку: опухшее от недосыпа веко, след от воротника на щеке. Она, наверное, спала минут двадцать, прислонившись к стене.

— Хорошо, — сказал я.

— Не потому, что я тебе разрешу или запрещу. Спроси у него, когда он сможет спокойно ответить. Объясни всё, что не знаешь. Не только то, что хочешь найти.

Она ушла наверх.

Я ещё некоторое время смотрел на погасший металл.

— А я бы согласился, — сказал Павел.

— Знаю.

— Если бы это помогло домой.

— Знаю.

Он встал и забрал пластину с собой.

Днём мы с Гельмом приспособили для Йорана кресло с широкими подлокотниками. Мастер отмерял детали, я сидя выбирал паз. Ноги быстро затекли, бок ныл. Йоран наблюдал сверху, перегнувшись через перила, и дважды поправил размер.

На второй раз я огрызнулся.

— Хочешь сам?

— Хочу.

Пришлось замолчать и перенести ему на колени доску.

Он работал медленно. Руки дрожали. Но когда лезвие сняло первую длинную стружку, Йоран вдохнул её запах, и плечи у него немного опустились.

Под вечер Сайра принесла маленький тканевый узелок.

— На комнату у Вельды, — сказала она.

Внутри лежали две тонкие серебряные пластинки. Ушные украшения. Я видел их у неё ещё в руднике и никогда не спрашивал, как она сумела сохранить металл.

— Не надо. Найдём работу.

— Уже нашли. Денег нужно больше.

Она села напротив.

— Ты не обязан один за всё платить, Кирилл. Но и решать за всех поэтому не можешь.

Я завязал узелок. На ткани осталось тёмное пятно от моих пальцев.

— Микк продаст лучше.

— Пусть. Только при мне.

На этот раз я не обиделся за Микка.

Когда мы поднялись, Эдрен не спал. Смотрел на полоску света над окном.

— Там птицы, — сказал он.

Я прислушался. На крыше скреблись лапы, потом коротко и хрипло закричала какая-то местная дрянь.

— Судя по голосу, задолжали за квартиру.

Эдрен улыбнулся.

— Я думал, наверху уже ничего не осталось.

Я сел у стены. И впервые за день не стал спрашивать, когда он сможет ехать.

Глава 13.Город считает людей

Нашёлся способ сделать Ладу по-настоящему опасной: дать ей недосып и три разных бланка.

Она вернулась от Вельды ещё до полудня, положила бумаги на стол и потребовала Илью. Меня не требовала, но я всё равно подошёл. Такие выражения лица лучше видеть спереди.

— Здесь Сайра сестра, — сказала она. — Здесь сопровождающая. Здесь вообще не указана. А Эдрен в одном месте больной, в другом — лицо без подтверждённого имени. Для места у лекаря нужна подпись родственника. Родство подтвердить нечем. Значит, расписывается поручитель.

— Гельм?

— Он не лечится. Он просто существует с правильной бумагой.

Лада села и закрыла глаза.

Ей удалось отработать в перевязочной половину смены. За это дали небольшой аванс и корзину белья, которую Хеста обещала выстирать. Остаток утра ушёл на объяснение, почему сестра, привезшая брата на телеге, имеет право оставаться рядом с ним.

Илья разложил листы по порядку.

— Это разные записи. Здесь лечение. Здесь ответственность за плату. Здесь городское имя.

— А где человек? — спросил я.

— Человек, к сожалению, везде один. Поэтому и дорого.

Слова про отсутствие подтверждённого имени были и в моём свидетельстве. Я считал их мелкой неприятностью. Теперь захотелось узнать, какие неприятности город считает крупными.

Мы пошли в регистрационный двор вчетвером: я, Илья, Лада и Павел. Сайра осталась с братом. Гельм дал копию поручительства и велел не соглашаться на дополнительный сбор без квитанции.

Во дворе было шумно. Под навесом женщина кормила ребёнка, отвернувшись к стене. Двое грузчиков спорили, кому принадлежит умерший осёл. Осёл, накрытый рогожей возле ворот, участия не принимал. Возможно, впервые за всю жизнь.

Очередь двигалась к трём столам.

Над первым висел рисунок дома. Над вторым — руки. Над третьим — весов. Илья объяснил: проживание, найм, споры. Мы выбрали дом. Через полчаса нас отправили к весам. От весов вернули к дому, потому что спора ещё не было.

— Его можно устроить, — предложил я.

Лада больно наступила мне на сапог.

Наконец нас принял писарь с чернильной полосой возле уха. Выслушал, прочёл записи и спросил, что именно мы хотим подтвердить.

— Что мы свободны, — сказал Павел.

— Это уже отмечено при въезде.

— Тогда пусть выдадут бумагу, с которой нас не заберут как беглых.

Писарь отложил перо.

— Действующая привязка отсутствует. Кто прекратил её и на каком основании, прибор не сообщает. Если бывший владелец оспаривает освобождение, вопрос рассматривается отдельно.

Я ощутил знакомое желание перевернуть стол. Хорошо, что начал узнавать его заранее.

— То есть человек свободен, пока никто достаточно богатый не говорит обратное?

— Богатые тоже подают бумаги. Просто реже ошибаются в оплате.

В его голосе не было насмешки. От этого ответ звучал ещё хуже.

Илья спросил, можно ли приложить к временной записи показания о прекращении привязки.

— Можно. Лично. С указанием свидетелей.

— И устройство, которым это сделали, предъявлять обязательно?

Писарь посмотрел на Павлову грудь. Тот сразу прижал локоть к боку.

— Я не спрашивал об устройстве.

Он снова взял перо.

Мы заплатили за чистые листы. Сели на скамью под навесом. Илья писал, я диктовал, Лада вычёркивала всё, что я не мог подтвердить сам.

«Нас незаконно удерживали» исчезло первым.

— Ты знаешь здешние основания удержания? — спросила она.

— Достаточно знаю рудник.

— Так и расскажи про рудник.

Пришлось вспомнить клетку на повозке, клеймение, блокировку руки. Объяснить, что согласия я не давал, документов не видел, имени продавца не знаю. Строки получались короткие, неприятные. В них я был человеком, которого привезли и поставили перед столом. Без хитрости, без победы. Даже без хорошей последней фразы.

Павел писал своё заявление сам. Долго сидел над первым словом.

— Фамилию обязательно? — спросил он.

Писарь, проходивший мимо, пожал плечами.

— То имя, которое заявляешь. Не умеешь писать — прочтут, поставишь знак.

Павел умел. Просто дома его фамилия означала ещё что-то.

Я отвернулся, давая ему закончить.

У стола найма человек в коричневом жилете пересчитывал медяки. Рядом стоял знакомый синий плащ.

Посыльный Сарна меня не заметил. Он получил свёрнутые листы, сунул один под ремень, остальные убрал в футляр. Человек в жилете пересыпал монеты в отдельную чашку под столом.

Я встал.

Лада схватила меня за рукав.

— Кирилл.

— Я только спрошу.

— От этого у нас обычно расходы.

Я дождался, пока синий выйдет, и подошёл к столу найма.

— Сколько стоит копия списка временных работников?

Человек в жилете поднял глаза.

— Какой мастерской?

— Гельма.

Пауза была короткой, но я её увидел.

— Только владельцу или по допуску.

— У того, в синем, был допуск?

— Кто вы такой?

Я наклонился чуть ближе. Стол пах старым клеем.

— Человек, который сейчас попросит проверить чашку под вашей левой ногой. Может быть, там всё правильно. Тогда потеряю полдня. Мне терять удобнее: я без работы.

Последнее было неправдой. Первое — тоже: я не знал, что разрешалось этому писарю продавать. Но он посмотрел на чашку, и мне стало легче продолжать.

— Я не продал ваш адрес.

— Значит, имя?

Он сжал губы.

— Подтверждение записи о найме. Дом вправе запросить, если есть имущественная претензия.

— А заплатил отдельно за быстроту?

Он молчал.

Я мог поднять шум. Мог попытаться вытрясти ещё сведения. Вместо этого придвинул к нему пустой бланк.

— Напишите, что выдали. Кому. По чьему запросу. Обычная справка о движении записи. Такая ведь бывает?

Он посмотрел мне за спину. Наш писарь с чернильной полосой как раз спорил с хозяевами осла.

Человек в жилете взял перо.

Справка обошлась без платы. Я вернулся к Ладе с ощущением маленькой победы, которое держалось ровно до её вопроса:

— А если бы он ничего не нарушал?

— Написал бы то же самое.

— Ты этого не знал.

— Теперь знаю.

Она посмотрела на меня, как смотрела на плохо затянутую повязку, и больше ничего не сказала.

На справке стояло: «Подтверждение числа работников по поручительству мастерской. Без перечня больных и несовершеннолетних».

Ниже — время запроса. Ещё до утреннего визита посыльного.

Они выясняли не только, где мы живём. Выясняли, сколько из нас может работать, сколько стоит наше содержание и на кого из нас распространяется договор.

У охоты обнаружилась бухгалтерия.

Наши заявления приняли ближе к вечеру. Писарь перечитал вслух последнее: отсутствие местных документов не означает согласия на прежнее удержание. Поставил номер, выдал нам копии.

— Это не решение по спору, — напомнил он.

— Я понял.

— И не защита от городского вызова.

— Понял.

— Но теперь нельзя будет сказать, что вы сами этого не заявляли.

Он протянул мне лист.

Я взял осторожно, хотя бумага была самая дешёвая.

На обратном пути Павел предложил сунуть заявления под рубаху, рядом с пластиной. Лада велела сначала высушить чернила.

Дома Гельм прочёл справку, добытую у стола найма.

— Это может быть проверка перед выкупом долга, — сказал он.

— Ты обещал людей в залог не брать.

— Людей не беру. Заказчики иногда покупают требования по обычным счетам. Чтобы должник работал уже на них.

Я почувствовал, как холодеют ладони.

Мастер подвинул нашу тетрадь ко мне.

— Ваш счёт не продаётся. Припишем. Сейчас, при свидетелях.

Он подозвал Илью и Хесту.

В этот раз первым протянул перо я.

Глава 14.Чужой инструмент

Нел разбил деталь, за которую нам должны были заплатить.

Не уронил. Не наступил в темноте. Аккуратно зажал в тисках и тянул рычаг, пока синий литой корпус не треснул возле резьбы.

Звук получился негромкий, почти домашний.

Гельм закрыл глаза.

Я услышал треск с соседнего стола и успел только сказать:

— Не двигай.

Нел уже вынул корпус. Он держал половинки двумя руками. Костяшки побелели.

— Я сделаю.

— Положи, — сказал мастер.

— Можно скрепить. Илья умеет.

— Положи на стол.

Мальчик положил. Потом отступил к стене и опустил руки вдоль тела.

Мы все узнали эту позу.

Гельм, кажется, тоже.

Он отошёл от тисков, взял низкий табурет и поставил рядом с Нелом.

— Сядь.

Тот не двинулся.

— Я не смогу рассчитать ущерб, пока ты заслоняешь ящик с записями.

Нел сел.

Утро начиналось хорошо. Эдрена перенесли к Вельде. Сайра пошла с ним и впервые оставила у нас своё одеяло, потому что в нижней комнате лекаря дали настоящее. Лада вышла на смену. Хеста получила работу у Гельмовой сестры и вернулась оттуда с четырьмя гнилыми репами, которые обе женщины считали вполне пригодными после соответствующего разговора с ножом.

В мастерской стало просторнее.

Гельм дал Нелу промыть и разобрать клапан от красильного бака. Показал, какую гайку откручивать, велел позвать, если прикипела. Потом пришёл заказчик с осью, я отвлёк Илью вопросом о втулке, и мальчик остался один.

— Почему не позвал? — спросил я.

Нел смотрел на две половинки корпуса.

— Вы были заняты.

— Это не ответ.

Он поднял на меня глаза.

— Ты вчера сказал, что полезная работа — та, после которой не надо делать заново.

Я вспомнил. Сказал про свою кривую стойку на лестнице. Посмеялись и забыли.

Кроме Нела.

Гельм достал из ящика целый клапан. Положил рядом.

— Смотри сюда.

На гайке, под коркой синей краски, виднелась короткая насечка.

— Обратная резьба. Чтобы от движения бака не отворачивалась. Тянуть нужно было в другую сторону.

— Я видел. Думал, царапина.

— Поэтому и спрашивают.

Нел кивнул слишком быстро.

Мне захотелось сказать за него что-нибудь оправдательное. Илья, стоявший рядом, едва заметно покачал головой.

Гельм взвесил обе части, проверил внутреннюю поверхность, долго разглядывал трещину.

— Этот в утиль. В бак не поставлю. Новый корпус — шесть медяков. За промывку и разборку обещал два. Сегодня не получишь. Ещё два удержим с следующих работ. Остальное моё: дал незнакомую вещь и оставил без присмотра.

— Я могу больше, — быстро сказал Нел.

— Можешь. Когда научишься. Сейчас принесёшь воды и очистишь второй клапан. Разбирать будешь со мной.

Мальчик всё ещё не вставал.

— А потом?

— Потом обед.

Нел посмотрел на меня.

Я кивнул на ведро. Он взял его обеими руками и вышел во двор.

Гельм проводил его взглядом.

— Ему сколько?

— Не спрашивал точно.

— Спроси. В книге учеников возраст нужен.

— Ты его записываешь?

— Если останется. Пока я записываю только разбитые вещи.

Илья сел рядом со мной.

— Не торопись чинить то, что уже правильно разобрали, — сказал он.

Я повернул обломок клапана в руке. Через ладонь шёл слабый холод. Чувство напряжения почти молчало: сломанная деталь больше ничего не держала.

Это раздражало. Когда нужно понять, почему всё развалилось, способность с большим названием просто сообщала, что теперь можно расслабиться.

Я попросил у Гельма кусок старой полосы и зажал его одним концом в тисках. Надавил свободным краем на весовую чашу, которую мастер использовал для мелких грузов. Запомнил ощущение. Повторил с более толстой полосой.

Илья смотрел, ничего не подсказывая.

Во второй полосе напряжение отзывалось иначе. Я сперва решил, что металл хуже. Потом убрал нагрузку, изменил длину свободного конца и понял, что сравниваю разные вещи.

Нел вернулся с водой и остановился рядом.

— Эта короче.

— Уже заметил.

— А если одинаково зажать?

— Тогда будет меньше поводов выглядеть умным.

Он осторожно улыбнулся.

Мы сделали углём отметки. Илья записал толщину, длину и груз. Я пять раз повторил одно и то же движение, пока рука не устала.

Перед глазами на мгновение возникло знакомое окно.

«Чувство напряжения. Навык активен».

Ни нового уровня, ни подарка за усердие. Только подтверждение, что Система по-прежнему присутствует и не собирается компенсировать стоимость клапана.

— Увидел что-то? — спросил Павел.

— Справку, что у меня есть то, чем я пользуюсь.

— Полезно.

— В городе, кажется, за такую ещё платят.

К полудню приехали за баковым клапаном.

Гельм сказал заказчику, что корпус испорчен в его мастерской, и пообещал замену к утру. Ни разу не указал на Нела. Когда заказчик ушёл, мальчик спросил почему.

— Потому что работу брал я.

— Но сломал я.

— С тобой уже рассчитались. Или хочешь ещё раз?

Нел покачал головой.

После обеда он сам принёс мастеру второй клапан. Показал насечку, объяснил, куда собирается крутить. Гельм посмотрел и разрешил.

Гайка пошла легко.

Нел не улыбнулся. Только осторожно положил её на тряпку, как живую.

Я работал у раскрытых ворот, когда в мастерскую спустили Дагана.

На стуле, привязав сломанную ногу вместе с шиной к длинной доске. Несли Гельм и Павел. Лицо у Дагана было серое, губы мокрые. Рагор шёл сзади и следил, чтобы доска не зацепилась за перила.

— Лада велела лежать, — сказал я.

— Я и лежал. Надоело.

Стул поставили у стены. Даган смотрел, как Нел раскладывает части клапана.

— Маленькие пружины в чашку клади, — сказал Даган. — Со стола уйдут.

Нел замер.

Взял пружину. Положил её не в чашку, а на чистый край тряпки.

— Не говори мне, что делать.

Даган кивнул.

— Хорошо.

Он не добавил ни объяснения, ни шутки. Остался у стены и больше к мальчику не обращался.

Я сунул ему ведро с погнутыми креплениями.

— Переберёшь? Целые отдельно.

— За сколько?

— Спросишь у Гельма.

Даган усмехнулся.

— Привыкаешь.

Мне не понравилось, что он это заметил.

Вечером Нел принёс из мастерской обломок синего корпуса.

— Гельм разрешил взять. Из утиля.

— Зачем?

Он провёл пальцем по маленькой насечке.

— Чтобы запомнить.

Я хотел сказать, что и так запомнит. Потом увидел, как он заворачивает металл в тряпку рядом со своим хлебом.

Для него сегодня произошло что-то большее, чем поломка.

На ночь Нел снова проверил задвижку. Один раз. Обычно проверял трижды.

Глава 15.Копия без оригинала

В архив нельзя было пронести нож, огонь и мокрый плащ.

Я согласился с первыми двумя запретами. Третий лишал смысла само существование Керна.

Дождь шёл с рассвета. Вода стекала по каменным дугам над входом и капала на шею каждому, кто останавливался читать правила. Павел прочёл их дважды, пока Илья расплачивался за заявку. Я промок достаточно, чтобы город мог записать меня отдельным каналом.

Пластину мы оставили наверху у Гельма, в закрытом ящике под присмотром Хесты. Павел сам выбрал место и сам забрал ключ. Ему это не понравилось. Мне тоже. Но тащить её туда, куда Сарн уже прислал своего человека, понравилось бы ещё меньше.

При себе у нас были рисунок отливки, выписанные названия со схемы и деньги, отложенные после оплаты комнаты Эдрена. Немного.

Внутри пахло клеем, шерстью и тёплым деревом. Под окнами тянулись длинные столы. На каждом лежали гладкие грузики для страниц. У дальней стены дремал человек в дорогой шапке; служитель дважды поправлял ему под голову свёрнутый плащ, чтобы тот не слюнявил книгу.

Я почувствовал к этому месту неожиданную симпатию.

Архивная смотрительница посмотрела на наш рисунок.

— Старые переходы. Общая опись или земельные наложения?

Илья выбрал опись.

— Заказано другим читателем, — сказала она.

— Когда освободится?

— Когда вернёт.

— А если не вернёт?

Она впервые подняла на меня глаза.

— Тогда у нас будет разговор гораздо интереснее вашего.

Илья мягко отодвинул меня от стола.

— Нам нужно установить прежнее место объекта по старому знаку. Можно начать с указателя переселений фонда? Или с описания печатей?

Смотрительница снова посмотрела на него. Теперь внимательнее.

— Описание печатей можно. Указатель переселений общий, на открытой полке. Четвёртая справа. На пол не ставить.

Мы получили две книги и место возле окна.

Полчаса я честно пытался приносить пользу. Узнавал знакомые слова, находил повторяющиеся знаки. Потом перепутал обозначение дороги с отметкой о числе листов, и Илья дал мне придерживать карту.

Для инженера было унизительно. Для человека с ноющим боком — удобно.

Павел работал быстрее. Некоторые старые подписи узнавал по пластине, но каждый раз сверял с Ильёй. Они начали составлять три колонки: знак, прежнее название, позднее название. В третьей чаще всего оставалось пусто.

— Может, архив и есть станция? — спросил я.

Илья постучал по записи.

— Книги привезены с северного двора при третьем расширении канала. Потом перенесены из дома сборов сюда. Печать оставили прежнюю.

— Значит, станция была на северном дворе.

— Значит, книги когда-то лежали на северном дворе. Станция могла быть где угодно.

Я откинулся на спинку.

За соседним столом дорогая шапка проснулась и потребовала обед. Служитель предложил выйти. Шапка возмутилась, что работает ради города. Город в лице служителя предложил не крошить на списки умерших.

Павел тихо рассмеялся. В архиве он впервые за несколько дней перестал прятать левую руку под стол.

Мы нашли шесть разновидностей двух дуг.

У одной между ними стояла точка. У другой — вертикальная черта. У третьей нижние концы соединялись маленькой перемычкой. Современная архивная печать была самой простой. На отливке Гельма часть знака отсутствовала вместе с отколотым краем.

— Мы всё это время сравнивали половину надписи, — сказал Павел.

— Люди и с половиной лица иногда удачно женятся, — ответил Илья. — Но карту лучше проверить.

Он пододвинул мне книгу. Под рисунками были короткие пояснения. Я разобрал только слово, похожее на «хранение».

— Общий знак учёта переходов, — перевёл он. — Добавочные штрихи различают места и назначение. На твоей схеме, Павел, что посередине?

Тот закрыл глаза.

— Пусто. Кажется.

— Не будем угадывать.

Мы упёрлись в простую вещь: единственное, что позволяло выбрать нужный знак, лежало в запертом ящике на другом конце города.

Я предложил сходить вместе. Илья остался держать заказанные книги, а мы с Павлом вышли под дождь.

Возле ступенек торговали горячим отваром. Асты рядом не было. Синего плаща тоже. Отсутствие знакомых врагов переставало успокаивать — воображение с готовностью нанимало новых.

Мы прошли две улицы, свернули к каналу и остановились под навесом кожевника. Павел посмотрел назад.

— Ты тоже заметил?

Я видел мужчину с тёмной корзиной. Он вышел из архива после нас и теперь остановился у торговки луком.

— Может, совпадение.

— Проверим?

— Нет. Не бегаем, не хватаемся за нож. Идём туда, где люди.

Мне ужасно не нравилось, как часто я начал повторять слова Рагора.

До мастерской мы дошли через рыбный ряд. Мужчина отстал или свернул. Я не знал. В доме Хеста отругала нас за воду на лестнице, и это почему-то помогло.

Павел открыл ящик сам.

Мы задвинули дверь, накрыли окно грубой тканью и посмотрели на схему. Между дугами действительно было пусто. Зато под ними находилась маленькая косая черта, которую мы приняли за часть ведущей к узлу линии.

Павел наклонил пластину. Черта осталась на месте.

— Вот, — сказал он.

Я срисовал весь участок, не отдельный знак. Добавил соседние отметки и попросил Павла проверить каждую.

Когда мы собирались уходить, он вдруг закрыл ящик, не положив туда пластину.

— Что?

— Ты всё время решаешь, где ей безопаснее.

— В прошлый раз место выбирал ты.

— Из тех, которые ты разрешил.

Я посмотрел на его руку. Пальцы обнимали металл так крепко, что белели ногти.

Мне хотелось отобрать пластину, запереть и закончить спор. Не потому, что имел право. Потому что боялся и считал свой страх умнее чужого.

Я опустился на край тюфяка.

— Куда хочешь положить?

— Пока никуда. Я останусь. Ты принесёшь рисунок Илье.

— Ты лучше меня читаешь знаки.

— Тогда пусть Илья перепишет нужное и вернётся сюда.

Это было дольше. Неудобнее. И совершенно возможно.

Я взял рисунок.

В архиве Илья встретил меня вопросом про Павла. Я ответил, что тот остался дома, и объяснил почему. Старик только кивнул.

Нужную разновидность нашли ближе к закрытию.

Косая черта под дугами означала хранилище путевых записей при узле приёма. Не обычную переписную контору. Рядом с пояснением стояла отсылка к старым схемам северной линии.

К тем самым, которые заказал представитель Сарна.

Смотрительница выслушала нас, проверила запись и ушла за перегородку. Вернулась с тонкой папкой.

— Освободились. До вечернего колокола можете работать.

Я ожидал пустых листов, вырезанных мест, хотя бы крови на полях. Внутри лежала обычная копия карты. Несколько заломов. Пятно возле названия реки. Красные пометки позднего переписчика.

Илья развернул её, прижал углы грузиками.

Северная дорога проходила поверх старого канала. Два поселения успели сменить названия. Одно исчезло совсем. Возле нужного знака стояла буква и число, перечёркнутые другой рукой.

— Это индекс? — спросил я.

— Старый. Перенесён в новую опись. Здесь только ссылка на раздел.

Я выдохнул сквозь зубы.

Дорога домой начинала напоминать коридор, где за каждой дверью сидел человек и выдавал разрешение на следующую.

— Хоть место видно?

— Область. Без журнала расстояний слишком большая. Смотри на реку: её русло теперь другое.

Он обвёл пальцем участок. На карте тот был не больше ладони. В жизни там хватило бы места, чтобы мы все умерли от жажды и не встретились даже после смерти.

Я подошёл к смотрительнице попросить бумагу для копии. Она выдала лист и назвала плату за сверку.

— Если сами переписываем?

— Бесплатно. Если хотите, чтобы я удостоверила точность, — плата.

Я взял бесплатный лист.

У её локтя лежала заявка предыдущего читателя. Большую часть закрывала книга, но нижнюю строку было видно.

«Выдать заверенную копию последнего состояния северной линии».

Последнего.

Я вернулся к столу. Илья уже срисовал изгиб старого канала.

— Эта карта последняя? — спросил я.

— Из этих. Позднейшие не сюда подшиты.

— Сарн просил последнюю.

Мы одновременно посмотрели на красные исправления.

Илья поднёс лист к окну. Над одной линией проступала тонкая сетка старых проколов. Так копировщики переносили очертания с другого листа.

— Основа ранняя, — сказал он. — Потом наносили изменения. Станции могли убрать, если они перестали работать.

— Мы ищем закрытую.

Он поднял голову.

До колокола оставалось немного. Смотрительница уже собирала грузики с пустых столов. Илья попросил не новую карту, а описание того, с чего её переписывали.

Она вздохнула, однако достала отдельную тетрадь.

На обложке значилось: «Основания и утраты».

Илья нашёл страницу, провёл пальцем по строкам. Подвинул тетрадь мне, хотя я всё равно не мог прочитать запись целиком.

— Оригиналы переданы в путевое собрание, — перевёл он. — Часть сверялась при ремонте северных водоподъёмников. Карты ныне действующих путей изготовлены без закрытых объектов.

Я перечитал знакомые слова. Теперь узнавал их.

Сарн забрал правильную, заверенную, новую карту. На ней не было того, за чем мы пришли.

Мы могли совершить ту же ошибку. Совершили бы, если бы денег хватило сразу заказать лучшее.

— За бедность нам ещё ни разу не выдавали премию, — сказал я.

Илья снял очки и потёр переносицу.

— Не торопись. Нам выдали название следующей тетради.

На улице уже темнело. Пока он дописывал ссылку, я смотрел в окно на двор. К воротам подъехали трое всадников. Один остался у лошадей. Двое направились к входу, стряхивая воду с плащей.

Первый повернулся к свету.

Я узнал ожог на его шее раньше лица.

Лет.

Сержант, возле которого мы оставили сердцевину кольца. Человек, чей стражник остался жив, потому что я полез под балку. Человек, которому этого вполне могло не хватить, чтобы забыть Фалька.

— Илья, — тихо сказал я.

Старик посмотрел в окно и закрыл тетрадь.

Мы не успевали к выходу. В глубине зала служитель гасил одну из ламп. Смотрительница поднялась навстречу вошедшим.

— Чтение закончено.

— Я не читать, — ответил Лет.

Он положил на стол мокрый свёрток.

— Из старой станции у обжига. Передать под опись. И мне нужен городской дознаватель.

Я отступил за шкаф. Илья остался у стола — слишком поздно было двигаться обоим.

Смотрительница потянулась за приёмной книгой.

— Что записывать?

Лет развязал свёрток. На ткань легли потемневшие листы в металлической рамке.

— Не знаю, — сказал он. — Поэтому и привёз.

Потом поднял голову и увидел Илью.

Секунду они смотрели друг на друга.

Я медленно убрал руку от ножа: нож остался у входа, вместе с мокрым плащом.

Наконец-то архивные правила принесли хоть какую-то пользу.

Глава 16.Свидетель с ожогом

Лет смотрел на Илью. Илья смотрел на Лета. Смотрительница смотрела на мокрый свёрток, который оставлял пятно на её столе.

Из нас четверых только у неё была проблема с понятным решением.

— Уберите ткань на поддон, — сказала она.

Сержант не двинулся.

— Я знаю этого человека.

— Очень хорошо. Пусть поможет.

Илья взялся за край свёртка. Второй стражник положил ладонь на рукоять меча.

— Руки.

— На поддон, — повторила смотрительница. — Вы только что принесли мне древние листы под мокрой тряпкой. Ещё одна разумная мысль — и от них останется название.

Я вышел из-за шкафа.

Не из храбрости. До служебной двери было двенадцать шагов, за ней находилось неизвестно что, а Илья не умел быстро бегать. Моя храбрость обычно начиналась там, где заканчивались более удобные варианты.

Лет увидел меня и сразу отодвинулся от стола, освобождая место правой руке.

— Здесь, значит.

— Здесь.

— Нож?

— У входа.

Он посмотрел на служителя. Тот кивнул.

— Хорошие правила, — сказал я.

Сержант не оценил.

Его спутник шагнул к двери. Илья остался у карты. Лет стоял между нами и выходом, и мне вдруг вспомнилась узкая полоска неба над рудничным двором. В городе тоже можно было очень быстро оказаться в клетке. Просто сначала показывали больше неба.

— Мы под городской записью, — сказал Илья. — Адрес подтверждён. Мастер Гельм поручился.

— Я не за вашим адресом приехал.

— Тогда убери руку, — сказала смотрительница.

Она обращалась к стражнику у двери.

Тот посмотрел на сержанта. Лет едва заметно кивнул, и ладонь с рукояти исчезла.

В соседней комнате звякнул маленький колокольчик. Служитель потянул шнур второй раз.

— Городской пост через двор, — объяснила смотрительница. — Спорить будете при них. Пока все остаются здесь.

Она забрала нашу карту, пересчитала грузики и только после этого вернулась к сержанту.

— Что в свёртке?

— Записи из обжига. Сняли со стены, когда разбирали завал. Мне велели передать городскому хранителю до отправки в Дом.

— Кто велел?

— Управляющий Восс.

Илья посмотрел на рамку. Я тоже. Между металлическими полосами лежало несколько тёмных пластин толщиной с плотную бумагу. Ни одна не светилась.

Добыча. Свидетельство. Возможно, просто инструкция, как мыть пол. После рудника я больше не доверял важному виду предметов.

— Станция работает? — спросил я.

Лет перевёл взгляд на меня.

— А ты собираешься вернуться и проверить?

— Нет.

— Тогда подождёшь.

Городской пришёл с застёгнутым не на ту пуговицу воротом. Выслушал смотрительницу, забрал у Лета бумаги и сел за свободный стол. Нас попросил оставаться у окна. Не связывал. Это уже казалось подозрительно хорошим началом.

Сержант изложил обвинение коротко: уход с рудника, похищение узла, гибель Фалька и Ивара. Я следил за его лицом. На последнем имени он посмотрел на меня, но не сказал, что убил я.

Городской поднял голову.

— Видели убийства?

— Фалька нашёл мёртвым. У Кирилла был инструмент. Марен Сарн видел схватку.

— А вы?

— Я подошёл после.

— Ивар?

— Нашёл у входа в приёмный зал. Кто нанёс удар, не видел.

Перо заскрипело.

Меня поразило, насколько важно оказалось то, чего человек не сказал.

Городской развернул розыскной лист. На обороте имелась приписка, которой на бумаге Брены не было.

— Здесь заявлена гибель сопровождавшего караула при обрушении, вызванном беглецами. Вы из этого караула?

Лет протянул руку за листом.

Прочёл. Его нижняя челюсть чуть сдвинулась.

— Я. И мой человек жив.

— Вы утверждаете, что запись неверна?

— Утверждаю, что он жив. Крыша рухнула при мне. Кто и что с ней делал раньше, не знаю.

— Беглецы ему помогали?

Лет молчал так долго, что я успел подумать: сейчас соврёт.

— Кирилл поднял балку. Я вытащил своего.

Городской записал и это.

Сержант повернулся ко мне.

— Но Фальк от этого не встал.

— Знаю.

— Что скажешь о нём? — спросил городской.

Я посмотрел на свои руки. Ключа в них не было. Они всё равно помнили, как тот отозвался на втором ударе.

— Он меня душил. Потом достал нож. Я ударил инструментом.

— Сколько раз?

— Два.

Я хотел добавить, что иначе не смог бы. Почти сказал. Но перед глазами стояло спокойное лицо Фалька, и мне вдруг стало важно не менять случившееся даже ради себя.

— Я испугался, — сказал я вместо этого.

Городской не проявил ни сочувствия, ни отвращения. Спросил, кто ещё видел. Я назвал Павла и Рагора. Илья отдельно указал, где находился сам и чего не мог видеть.

Мы сидели в архиве ещё час. Лампы убрали с пустых столов. От сырого плаща Лета поднимался запах мокрой кожи. Мне хотелось лечь прямо на пол.

Наконец городской объяснил: его полномочий хватало принять первоначальные объяснения, но не решить спор о событиях за пределами Керна. Задержание должен подтвердить дознаватель. Пока проверят запись и поручительство, мы обязаны оставаться по заявленному адресу. На вызов — явиться. Это не прекращение дела.

Я переспросил последнее про адрес: можно ли ходить на работу и к лекарю.

— Можно. Из города пока не выезжать. Уведомление утром получит поручитель.

Слово «пока» мне не понравилось. Но за ним хотя бы не шёл удар.

У выхода служитель вернул нож рукоятью вперёд. Я убрал его в ножны, стараясь не делать этого слишком быстро.

Лет стоял под каменными дугами.

— Почему ты поправил запись? — спросил я.

Он затянул ремень плаща.

— Потому что мой человек лежит в дорожном лазарете. Ему плату должны. Мёртвому перестанут.

Простой ответ. Почти грубый. Я предпочёл его красивому.

— Передай ему…

— Сам скажешь, если останется что говорить.

Сержант спустился к лошадям. Его спутник подал повод.

Илья тронул меня за локоть.

— Пойдём.

— Он привёз записи Воссу.

— Пока он привёз их сюда.

Я оглянулся на дверь. За ней смотрительница сушила мокрую ткань, городской составлял объяснение, а на столе лежали листы из места, где у нас впервые перестали болеть клейма.

За один вечер Лет успел сделать нам хуже и не дать сделать ещё хуже.

Я пока не знал, что с такими людьми делать.

Глава 17.Деньги на двоих

Микк купил мясо.

Именно поэтому я понял, что он что-то натворил.

Небольшой кусок, с костью, завёрнутый в лист лопуха. Хеста осмотрела покупку с уважением, которого ни один наш подвиг ещё не заслуживал.

— Где взял?

— У мясника.

— Микк.

— Купил. Я понимаю ваше удивление, но это предусмотрено устройством лавки.

Он положил рядом ещё хлеб и мешочек соли.

Я закрыл тетрадь расходов.

После архива Гельм разговаривал с нами до глубокой ночи. Не кричал. Это было бы легче. Перечислил, чем ему грозит городское дело, и попросил впредь сообщать о телах до того, как они появляются в официальных бумагах.

Утром пришло уведомление. Мастер расписался. За крышу долг больше не стал, но его лицо при этом мне не понравилось.

А теперь Микк угощал нас мясом.

— Сколько осталось? — спросил я.

— От чего?

— От того, за что купил.

Он посмотрел на Хесту.

— Я отвечу, — сказала она. — Ты спрашивай его.

Микк вздохнул и высыпал на стол две серебряные монеты.

Звук был тихий, чистый. Совсем не похожий на наши медяки, которые будто извинялись за своё существование.

В комнате стало теснее.

— Кто? — спросил я.

— Посредник.

— Чей?

— Охотников.

Павел сидел у окна, чиня ремешок на своей сумке. Игла осталась между пальцами.

Я взял Микка за ворот. Прижал к стене быстрее, чем успел вспомнить шов.

Бок тут же напомнил о себе.

Микк не пытался ударить. Смотрел мне в лицо и дышал через нос. Именно это удержало меня от следующего движения: он ждал, что я сначала захочу послушать.

— За что?

— За обещание подумать.

— Очень дорого думаешь.

— Наконец-то кто-то оценил.

Я сильнее сжал ткань. Лада, только что вернувшаяся из перевязочной, положила ладонь мне на запястье.

— Отпусти. Ты сейчас больше себя порвёшь.

Я отпустил не сразу.

Микк поправил ворот и сел. Не потёр шею. Не сказал, что мы неблагодарные.

— Вышли на меня у рынка. Человек назвал цену за сведения о Павле. Не за всех. Хотели знать, когда он останется один и выносит ли пластину из мастерской.

Игла в пальцах Павла блеснула.

— Что ты сказал?

— Что он мне доверяет. И что бесплатно такие разговоры не начинаются.

Я шагнул к нему. Лада не удерживала. Только сказала:

— Дослушай.

— Мне нужно было понять, сколько знают, — продолжил Микк. — Они знают адрес. Знают про лекаря. Не знают, где спит Павел, когда уходит и кто берёт ключ от ящика.

— Теперь знают?

— Нет.

Павел положил иглу на подоконник.

— А ты знал, где мой ключ?

— Догадывался.

Я увидел, как у Павла изменилось лицо. Не страх. Что-то более тихое.

Микк достал из рукава маленькую дощечку с зарубкой.

— Назначили вторую встречу. Сегодня после вечернего колокола, у старых зерновых весов. Обещали ещё четыре монеты. Я хотел сначала проверить человека.

— Без нас.

— Да.

— И мясо зачем?

Он посмотрел на свёрток.

— Потому что у нас не было мяса.

Это было самое неприятное объяснение. Простое и вполне возможное.

Мы не могли вернуть аванс молча. Не могли пойти и устроить засаду: городского разрешения на маленькую частную войну нам ещё не выдали. Оставить всё как есть тоже не получалось.

Павел подошёл к столу.

— Пойдёшь. Скажешь, что не согласен. Кирилл будет рядом.

— Он меня узнает, — ответил я.

— Пусть.

Микк поднял глаза.

— Если увидит, что я всё рассказал, больше ничего не узнаем.

— Ты уже достаточно узнал про меня, — сказал Павел.

Вечером мы пошли к весам.

Рагор хотел сопровождать, но рука опять болела. Лада даже спорить не стала: просто положила перед ним свежую повязку. Вместо него пошёл Гельм. На вопрос зачем ответил, что намерен лично смотреть, как расходуются его неприятности.

Старые весы стояли под навесом. На одной чаше спал кот, другая была привязана к столбу. Посредник оказался сухим мужчиной с обветренными губами. Я видел его впервые.

Он посмотрел на меня, потом на Гельма.

— Семейный совет?

Микк положил на край чаши монеты. До полной суммы не хватало того, что он потратил. Недостающее мы взяли из денег за работу Ильи. Теперь у Микка появился долг перед нами, и записывала его Хеста.

— Сделки не будет, — сказал он.

Посредник даже не наклонился.

— Вчера говорил увереннее.

— Вчера был голоднее.

— Я тебя не заставлял брать.

— Не заставлял.

Мужчина собрал монеты. Кот открыл один глаз, решил, что торговля не касается мяса, и уснул.

Я ждал угроз. Вместо этого посредник спросил:

— Молодой знает, что вы за него решили?

— Он и решил, — ответил я.

— Тогда передай: ему предложат отдельно.

Он ушёл через рыночный проход. Гельм проводил его взглядом.

— Держит лавку у северной стены. Покупает расписки, старое серебро, наследство до похорон. На подряде бывает у разных людей.

— Значит, не обязательно Аста?

— Обязательно тот, кто заплатил. Фамилии не знаю.

На обратном пути Микк шёл позади. Я замедлился.

— Ты действительно не собирался?

Он долго молчал.

— Думал, что могу взять деньги и никого не продать. Два дня назад я бы сказал, что разницы нет.

— А сейчас?

— Сейчас выяснилось, что Павел не хочет быть моим товаром даже понарошку.

Мне хотелось услышать клятву. Он её не дал.

Дома общую мошну передали Хесте. Микк сам перечислил, сколько и за что должен. Покупки решили делать вдвоём, хотя это отнимало лишние руки.

Мясо к тому времени уже сварилось.

Никто не предложил выбросить. Мы были не настолько богаты на достоинство.

Павел взял свою миску и сел у другого окна.

Глава 18.Заявление потерпевшего

Сев пришёл за Даганом наутро. Первую явку уже переносили по просьбе Вельды; сегодня истекала отсрочка.

Принёс тележку с широкими колёсами и сложенное одеяло. Вчера мы окончательно научились составлять планы, поэтому сегодня Вельда запретила везти Дагана через весь город.

— Шину исправить могу, — сказала она. — Новую ногу заказать негде.

Сев стоял в проходе и держал ручки тележки. На правой щеке у него темнела ссадина.

— Явка сегодня.

— Значит, пусть принимают здесь или назначают позже.

— Мне опять ждать?

Лекарь посмотрела ему в лицо.

— Вам — да. Ему — тоже. Кость вашим срокам не подчиняется.

Даган лежал наверху и слышал каждое слово.

Я проводил Вельду до ворот, взял у неё записку о состоянии ноги и вернулся к Севу.

— Сходим вдвоём. Отнесём.

— Ты будешь объяснять, почему его нельзя трогать?

— Почему его нельзя везти. Трогать можно. Особенно вопросами.

Он отвернулся, чтобы убрать одеяло.

Тогда я заметил сбитые костяшки.

— Где подрался?

— В мастерской.

— Из-за него?

— Из-за меня.

Он не хотел рассказывать. Я не настаивал до тех пор, пока мы не дошли до гончарного ряда и не увидели разбитые миски у двери.

Осколки лежали веером. По краю прошёл человек в грязной обуви. На дверном косяке тянулась свежая борозда.

— Тебя предупреждали?

Сев толкнул дверь.

— Хозяин попросил не хранить здесь бумаги по делу. Вчера пришли двое, спросили, точно ли я узнал Дагана. Я сказал — точно. Один объяснил, что за ложное обвинение взыщут с мастерской. Другой полез смотреть полку.

— Кто ударил первым?

— Я. И это тоже скажу.

Внутри пахло мокрой глиной. На длинной доске стояли чаши без ручек. В углу мальчик постарше Нела собирал в мешок обломки. Сев попросил его выйти.

— Имена знаешь?

— Нет. Знак был на ремне, городской. Или похожий. У нас тут полрынка умеет отлить знак, если заплатить.

— Значит, ещё не знаем, кто.

— Знаем, чего хотели.

Он открыл коробку и достал дорожные показания Дагана. Лист был цел.

Я вспомнил синего посыльного, Асту, человека у весов. Очень хотелось сложить их в одну удобную цепь. Но Даган работал на Ивара, у Мары появились какие-то кредиторы, а человек, который зарабатывал на чужом плене, редко делал это один.

Наши враги не обязаны были знать друг друга.

В городском доме нас приняла женщина с короткими седыми волосами и чернильными пальцами. Представилась дознавателем Тессой Рин. На стене за её спиной висела сломанная рукоять весов. Не украшение — вещь с привязанной биркой.

Она прочла лекарскую записку.

— Хорошо. Предварительный опрос проведём по адресу. День назначим отдельно. Письменное заявление у вас?

Сев положил листы.

Тесса спросила о Маре. Не о Дагане. Где жила, чем зарабатывала, кто предъявил долг, что видел сам Сев. Когда он начал рассказывать, каким негодяем был человек у двери, она остановила.

— Это потом. Сначала что он сделал.

Я слушал, как из большого несчастья выбирают маленькие проверяемые куски.

Мара шила рабочие рубахи. Помещение для торговли делила с другой женщиной. Долг предъявили за склад на чужой улице. Сев пришёл, когда её уже выводили. Видел Дагана с листом. Слышал, как тот велел взять тёплое. Не видел, кто составлял долговую бумагу. Не знал, где находился хозяин склада.

Тесса записала имена, которые Сев помнил. Потом спросила про ссадину.

Он рассказал и это.

— Разбитая посуда чья?

— Мастерская.

— Хозяин подтвердит?

— Если не испугается.

— Тогда начнём с того, что точно подтвердите вы.

Она дала ему отдельный лист.

Пока Сев писал, Тесса посмотрела на меня.

— Ваша мастерская?

— Не моя. Живём там.

— Кирилл?

Я кивнул.

— Объяснение из архива утром передали. Дело Сева идёт отдельно. Не пытайтесь оплатить им ваше.

— Не собирался.

Она задержала на мне взгляд. Я выдержал его плохо, но выдержал.

— Для безопасности заявителя могу направить постового зафиксировать повреждения и предупредить мастера, куда обращаться. Поселить его под стражу ради удобства охраны не могу. Есть место, где переночевать?

Сев сказал, что найдёт.

Я предложил нашу комнату.

Он посмотрел на меня так, что я сразу понял глупость предложения.

— Рядом с ним?

— У Гельма есть нижний склад. Спрошу.

— И если к вам придут?

На это хорошего ответа не было.

Мы нашли другой вариант у красильщиков. Хеста поговорила с Гельмовой сестрой. Та согласилась выделить на три ночи каморку возле кухни за помощь с водой и доставкой топлива. Сев согласился не из благодарности — считал, сколько потеряет из-за пропущенных заказов.

Я заплатил за дверь и новый запор для гончарной мастерской. Из своей доли будущего заработка. Не потому, что это было моё дело по справедливости. Мне нужен был Сев, способный дойти до следующего разговора, и я больше не хотел притворяться, будто защита свидетеля ничего не стоит.

Вечером Даган спросил, долго ли мы собираемся его прятать.

— Дознаватель придёт сюда.

— Удобно. Всех разом перепишет.

— Нас уже переписали.

Он посмотрел на лестницу.

— Сев был?

— Был.

— Один?

— Почему спрашиваешь?

Даган отвёл взгляд.

— Просто.

Я придвинул табурет и сел.

— Ты умеешь врать лучше. Попробуй ещё раз.

Он помолчал.

— Я назвал двор. Там до сих пор могут работать те, кто принимал людей. Если узнают, что Сев подал заявление, им будет не всё равно.

— Кто именно?

— Сначала покажите ту бумагу о долге, по которой Мару забрали.

— Ты торгуешься?

— Я хочу понять, чья подпись была.

— И для этого тебе нужна была ночь, пока его били?

Даган сжал край одеяла.

Я оставил возле него чистый лист.

— Вспоминай. Всё, что можешь без удобных условий.

Когда я вышел, за спиной ещё долго не было слышно ни скрипа пера, ни движения.

Глава 19.Письмо дошло

За письмом мы ездили с Йораном.

Он настоял.

Я попытался объяснить, что почта никуда не денется. Он посмотрел на меня, и я вспомнил, сколько лет он сам находился в месте, которое тоже никуда не девалось.

На тележке Сева закрепили новое сиденье. Йоран собственноручно обмотал подлокотник полосой кожи и долго проверял узел. Гельм предложил крепление лучше. Йоран выслушал, попробовал и переделал. Без спора о том, кто здесь мастер.

На улицу вышли втроём: я, он и Нел.

Дождь закончился. По краям луж плавала жёлтая пыль с городских деревьев. На площади женщина продавала пирожки с рыбой, и местные птицы следовали за её корзиной с деловым видом сборщиков податей.

Йоран смотрел на вывески.

— Здесь раньше красильный двор был.

— Ты бывал в Керне?

— Дважды. Давно.

Я чуть не спросил, почему раньше не рассказал. Потом понял: мы почти всё время спрашивали у него о ногах.

Южная почта занимала низкий дом с широким крыльцом. Над дверью висела сумка из потемневшей жести. Нел сказал, что в неё наверняка тоже можно что-нибудь положить. Йоран ответил, что таких умных находят по лестнице.

Внутри выдали очередь из деревянных кружков. Наш был треснувший. Я не стал придавать этому значения, хотя очень хотелось.

Писец проверил отрывок ведомости, сравнил с книгой, ушёл к полкам.

Вернулся с двумя небольшими листами.

Первый подтверждал доставку.

Йоран взял его и долго смотрел на отметку получателя.

— Она?

— Указанное лицо, — ответил писец. — Принято в руки. Отказа от получения не было.

Второй лист был сложен втрое.

— Ответ. Плата внесена отправителем.

Я отдал за наше вчерашнее питание меньше, чем стоил бы такой путь, и вдруг почувствовал стыд за то, что мысленно считал.

Йоран спрятал письмо под куртку.

— Поедем.

— Здесь не прочтёшь?

— Не здесь.

Мы остановились у канала, где между двумя домами росло кривое дерево. От него пахло горькой корой. Нел отошёл к воде и принялся смотреть на мальчишек, ловивших что-то в решето.

Йоран развернул лист. Прочитал первую строку. Потом протянул мне.

— Буквы мелкие.

Я посмотрел на ровные, довольно крупные буквы.

— Я плохо читаю.

— Тогда медленно.

Мы разбирали вместе. На трудном слове я останавливался, он подсказывал. Получалось, что письмо читало само себя его голосом.

«Я получила. До этого два раза говорили, что ты умер. Однажды просили деньги за вещи. Я не отправила».

Йоран взялся за подлокотник.

Я подождал.

«Если это ты, напиши, почему у птицы снизу два отверстия. И как звали женщину, у которой мы ночевали, когда сгорел мост. Не проси меня посылать деньги. Я пока не знаю, кому пишу».

Внизу стояло: «Ани».

Ещё ниже, после маленького промежутка:

«Я не выбросила твою зелёную рубаху. Она теперь короткая в рукавах».

Йоран забрал письмо. Сложил не по старым сгибам, заметил и расправил снова.

Я смотрел на воду, чтобы дать ему время.

— Она выросла, — сказал он.

— Да.

— Я знаю, что выросла. Просто…

Он не закончил.

У противоположного берега мужчина отмывал сапоги. Один уплыл. Мужчина секунду смотрел вслед, потом бросился по набережной. Нел провожал его взглядом с таким серьёзным участием, будто решалась судьба города.

— Два отверстия зачем? — спросил я.

Йоран достал птицу.

Под брюшком действительно были две дырочки. Одну аккуратно закрыли деревянной пробкой.

— Хотел сделать свисток. Не получился. Она сказала: пусть молчит, зато не будет жаловаться на полёты.

Он повертел игрушку.

— Четыре года ей тогда было. Или пять. Она спорила, что пять.

— А женщина?

— Имя не помню.

Я повернулся к нему.

— Совсем?

Он покачал головой.

— Помню дом. Лук под навесом. У хозяйки муж кашлял, мы спали за печкой. Имя… нет.

Мы помолчали.

— Напишем так, — сказал я.

— Вдруг не поверит?

— Если выдумаем, может знать, что неправда.

Йоран закрыл глаза и откинулся на спинку. Я решил, что он устал, и уже взялся за ручки.

— Подожди.

Мы посидели ещё.

Ответ он диктовал дома Илье. Попросил меня остаться, а остальных — выйти. Нел ушёл сразу. Микк поднялся со своей миской, не дожидаясь второго взгляда.

Йоран рассказал про свисток. Про хозяйку, имени которой не помнит. Про чашку с отколотой ручкой и Анину привычку держаться за его пояс, когда она засыпала стоя.

Потом остановился.

— Добавь: я не посылал людей за деньгами. И не посылаю сейчас.

Илья записал.

— Ещё: прости, что так долго не было письма.

Перо замерло.

— Объяснить почему? — спросил Илья.

— Объясню, если она захочет. Сейчас пусть знает, что я это понимаю.

Перед тем как сложить письмо, Йоран попросил оставить внизу место. Взял перо сам. Рука ходила тяжело, но вывел имя без помощи.

Я заметил, что ногти у него снова пахнут древесиной: он весь день держал птицу.

На почту вечером отнёс Нел, вместе с Хестой. Йоран отдал им квитанцию, дважды проверил номер и отпустил.

Потом попросил доску.

— Что делаешь? — спросил я.

— Подставку под ноги. Эта натирает.

Он приложил линейку к своему сиденью и начал мерить.

Я достал письмо Шора. Проверил, не отсырело ли у сгиба. Бумага была сухой, края целыми.

Никакого ответа на него не придёт.

Я убрал лист обратно, пока Йоран не поднял голову.

Глава 20.Дверь в переплёте

К исходу первой недели Гельм перестал спрашивать, надолго ли нам нужна комната.

Вместо этого спросил, сколько мы заработали.

Городскую запись мы продлили накануне, приложив уведомление дознавателя и подтверждение лекаря. Микк трижды пересчитал сумму, назвал её грабежом, после чего Хеста напомнила, чьим мясом мы недавно ужинали. Он больше не спорил.

Мне досталась работа с петлями. Илье — насосная втулка. Нел промывал детали и спрашивал прежде, чем браться за рычаг. Мы сделали почти всё к полудню и пошли в архив вдвоём со стариком.

Город запретил выезд, но оставил достаточно свободы, чтобы заработать на запрет.

Смотрительница узнала нас.

— Сегодня без караула?

— Постараемся.

— Тогда стол у стены. Возле окна течёт.

Листы Лета уже лежали в сушильной раме за перегородкой. Мы не могли их посмотреть: поступление описывали, происхождение проверяли, разрешение требовалось отдельное. Илья не спорил. Попросил путевую опись, название которой выписал при первом посещении.

Её принесли на деревянной подставке.

Толстая книга была переплетена несколько раз. Новый корешок, старые уголки, неровные поля. Часть страниц пришита к узким полоскам другой бумаги. Если бы подобное принесли мне в ремонт, я спросил бы, не дешевле ли построить новую книгу с нуля.

Илья оживился.

— Вот это уже интересно.

— Что именно?

— Сюда переносили записи, когда меняли нумерацию. Видишь разные чернила?

Я видел главным образом разное количество пыли.

Старик начал с конца. Там был указатель отменённых названий. Через час мы нашли район, который на новой карте обозначали как Северные отводы. Ещё через полчаса — старую речную развилку.

— Нижние Вязи, — прочёл Илья.

— Там деревья?

— Когда-то могли быть. Сейчас это слово в книге.

Он перевернул страницу, подложил под палец чистую полоску бумаги.

Две дуги. Маленькая косая черта снизу.

Я узнал знак сразу.

Рядом стояло: «С-17. Хранилище входящих путей при узле Нижние Вязи».

Некоторое время мы оба молчали.

Место получило имя. От этого расстояние до дома будто сократилось. Глупое ощущение: мы по-прежнему сидели в чужом городе и не могли свободно дойти даже до его ворот.

Илья переписал строку. Потом следующую.

— Положение по ходу северной воды. От исходной отметки… здесь ссылка. Журнал третьей сверки, лист сорок один.

Я уже звал смотрительницу.

Она принесла журнал, не потребовав отдельной платы: он входил в тот же заказ. Это должно было насторожить. Везение редко приходит без мелкого шрифта.

После сорокового листа шёл сорок второй.

Я перелистнул назад.

Потом вперёд.

Между ними торчала узкая бумажная полоска с тремя отверстиями от шитья.

— Вырвали.

Илья наклонился ближе.

— Сняли из переплёта. Когда — не знаю.

Я пошёл к стойке быстрее, чем следовало.

— Кто работал с этим журналом до нас?

Смотрительница подняла голову.

— Зачем?

— Страницы нет.

Она пришла к столу, посмотрела, достала тонкую карточку из заднего кармана переплёта.

— Учтено при приёмке. Не хватает одного листа. Ещё повреждены два края и нижняя завязка.

— Когда приёмка?

Она назвала год. Илья быстро объяснил: больше двадцати лет назад.

Я почувствовал себя человеком, который ворвался в чужой дом ловить вора и обнаружил на двери табличку «разграблено при дедушке».

— Почему не восстановили?

— По чему?

— По копии.

— Найдёте — восстановим.

Она не была груба. Просто в архиве нашу надежду нельзя было принять вместо отсутствующей бумаги.

Илья спросил, где журнал находился до приёмки.

Смотрительница проверила запись ещё раз.

— В хозяйственной конторе северной воды. В фонде должны быть акты передачи. Часть внизу.

— Внизу — это?

— Подвальный ряд. Закрыт.

Я закрыл глаза.

— Почему?

— Вода поднимается. Стеллажи перенесли на козлы, проходы не выдаём до осушения. Насосный двор обещает починку третий день.

Илья посмотрел на меня.

Я посмотрел на него.

— Не надо, — сказала смотрительница. — Я знаю этот взгляд. В прошлый раз человек сказал, что умеет чинить, и мне пришлось вызывать его братьев, чтобы достать обратно.

— Живой?

— Поэтому и братьев. Мёртвому хватило бы носильщиков.

Мы узнали имя заведующего насосным двором. И цену осмотра. Оказалось, архив уже платил за два, а вода продолжала прибывать.

На обратном пути я зашёл к каналу.

Возле стены архива стояли металлические отметки уровня. Нижние скрывались под мутной водой. На поверхности плавал маленький жёлтый поплавок, привязанный к тонкой цепочке. Вода едва двигалась, хотя выше по улице было слышно, как работает подъёмное колесо.

Я не мог определить причину на слух. Зато мог задать правильный вопрос.

В насосном дворе пахло нагретым маслом. Заведующий, рыхлый мужчина в сухом жилете, выслушал меня и спросил:

— За день сколько возьмёшь?

— Сначала посмотреть.

— Смотреть все умеют. Мне нужно к утру.

— Почему к утру?

Он кивнул на окно. По каналу тянули баржу с бочками.

— Днём остановка дороги стоит дороже ремонта. Ночью дешевле.

Он сказал это совершенно буднично.

Я уже достаточно жил в этом мире, чтобы понимать: дешевле почти всегда выходило кому-то одному.