Слава для Бога

Глава 1 Изгнание

Истертые из памяти преданья,

Жизнь предков в сказку превратив.

Их боль, любовь, над павшими рыданья,

Тех, кто начало дал, безжалостно забыв.

Живем…

В веках забыты их деянья,

Остались лишь в легендах имена.

Было ль это на самом деле или не было? Кто знает? Кто ответит? Свидетелей давно нет в этом мире. Тех времен, о которых пойдет речь, уже никто не помнит. Ученые утверждают, что люди в то далекое время бегали в шкурах, с топорами, рисовали угольками и кровью на стенах пещер корявые рисунки, и не имели письменности. Другие же им возражают, ссылаясь на несоответствия в фактах, и тыкая носом в сомнительные артефакты.

Кто прав?

Давно кануло в пучину времен все, что было когда-то известно. Не сохранилось ничего из того, что время может превратить в пепел. Даже если и были когда-то, какие-то записи, то они давно сгнили, не пережив беспощадного тлена веков, и превратились в прах. Остались только сказки да легенды, и те урезаны и перевраны в угоду сиюминутной прихоти властителей судеб человечества, и воспринимаются в наше время как детское развлечение на ночь, а ведь за ними стоят судьбы, и не только людей — наших с вами предков, но и духов, и даже богов.

Попробуем представить, как все было тогда. Какими они были, жители того древнего, канувшего в небытие мира. Кто они — наши далекие пращуры? Как жили? С кем воевали? О чем мечтали? Как умели любить? Как ненавидеть? Чем готовы были пожертвовать ради близких.

Может это был просто сон, может бред, а может виденье открывшее мне глаза на истину. Не знаю, вам судить, дорогие мои читатели. Я просто написал то, что увидел, ничего не придумывая и не приукрашая.

Это произошло в лесу, любитель, знаете ли, я побродить, пособирать грибы и подышать чистым, воздухом, с ароматом хвои, или медом березовой опушки. Попить у костра чая с дымком, и вкусом сбора душистых лесных трав. Лечь в шелковую траву на поляне в окружении сосен или берез, подумать, помечтать, улыбнуться солнышку и облакам... Но я отвлекся.

Так вот…

Наткнулся я в своих путешествиях на странное, даже можно сказать: «удивительное» место. Было оно достаточно далеко от города, но в общем и не так далеко, чтобы там не побывали до меня вездесущие грибники и охотники. Но почему-то о нем никто не знал, и не слышал, и не видел до моего посещения.

На поляне, в окружении светлой, березовой рощи, стояли два деревянных, замшелых и почерневших от времени идола. Мужчина и женщина. Воин в кольчужных доспехах, со щитом-капелькой за спиной, мечем и огромным вороном на плече, а рядом склонив голову к лицу своего спутника, его подруга, беременная женщина в перетянутом пояском под грудью сарафане, спускающимся до земли, и высоком резном кокошнике.

Они стояли, держась за руки, и были счастливы. Вот не знаю почему мне так показалось. Вроде их грубо вырезанные лица и не выражали эмоций, но счастье в них чувствовалось на подсознательном уровне, оно струилось невидимой энергией, вливаясь теплотой мне прямо в душу.

Я решил задержаться в этом месте, отдохнуть, рассмотреть древнее чудо повнимательнее, сфотографировать, я как представитель своего века, не расстаюсь с телефоном, а в нем довольно приличная камера, ну и перекусить заодно взятыми из дома бутербродами с чаем.

Развел костер, подвесил кипятиться котелок, водички тут же недалеко набрал в небольшом и чистом, как слеза родничке. Прилег на травку, облака рассматривать, да ждать, когда вода вскипит. Сам не заметил, как уснул...

***

— Давай шуганем. — Девичий смех покатился задором, и оттолкнувшись от вздрогнувших облаков наполнил проказой душу Богумира, глаза которого мгновенно вспыхнули хулиганистым желанием принять предложение и развлечься.

Она летела рядом. Золотые волосы развивались в солнечном ветре, искрясь и стреляя ослепляющими глаза зайчиками, радугой отражаясь в капельках мороси на кончиках рыжих, разбросанных в пространстве, неуправляемым, не знающим ограничений задором, хохочущих локонов. Такие картинки привычны для тех, кто путешествует в залитых солнечным светом облаках, на столько обычны, что вызывают у завсегдатаев зевоту.

Инглия, дочь бога солнца, юная бесшабашная прожигательница бесконечной жизни. Подруга по шалостям, веселая богиня солнечного луча. Хохотушка и проказа, с которой хорошо проводить время. Никаких обязательств, никаких забот, только радостное настроение и запоминающиеся приключения.

Сегодня они выпили хмельного нектара, но слегка перестарались, и потому бесшабашность ударила по разуму немного больше, чем вчера. Наверно, поэтому голова закружилась и захотелось, чего-нибудь свеженького, незабываемого. То, что подруга предлагала, не являлось чем-то новым, они такое уже проделывали, но с учетом того, что взял с собой Богумир, наполнялось новым смыслом и обещало хорошо развлечь, и повеселить, прервав череду надоевших развлечений, необычностью ощущений. Что еще надо тому, у которого и так все есть? Конечно же всплеска эмоций, таких, чтобы не тухнуть в скуке повседневной, размеренной жизни небожителя.

Он посмотрел вниз. С высоты полета копошащиеся людишки казались глупыми, подмерзшими на холоде, еле шевелящимися букашками, и сразу захотелось их как-то расшевелить. Последовать совету давней подруги. Ткнуть в них сворованным у деда кусочком артефакта, так, как тыкает хулиганистый мальчишка, сам не понимая зачем, палкой в гору муравейника, а затем хохотать и смотреть, как мечутся испуганные насекомые. Но здравый смысл, несмотря на опьянение, не давал этого сделать.

— Давай! Чего ты боишься. Не будь занудной букой. Швырни в них. — Хохотала, подзадоривая Инглия.

— Нет! Дед осерчает. Он не любит, когда его прихожан обижают. — Мотнул головой Богумир, нахмурив брови. — Не хочу его злить попусту.

— Да кто их обижает? Мы просто немножко припугнем. Посмотрим, как они бегать будут, да неистово молиться проявлению божественного чуда, а мы посмотрим, да посмеемся. Деду никто не расскажет. — Настаивала девушка, подмигивая глазом, прикрытым томными длинными солнечными ресницами, в котором задором сверкало искушение.

— Ну если только никто не расскажет... — Парень начал склоняться поддержать авантюру, слишком уж заманчивое предложение. Веселье должно получиться необычным и зрелищным. Но память о том, как в последний раз дед таскал его за чуб и приложил в гневе, вдоль спины, искрящимся молниями посохом, все еще сдерживала порыв.

— Ну что же ты, не уж-то испугался? Или мамка с папкой не дозволяют? — Не унималась Инглия, скривив окрасившиеся тонким пунцовым ехидством губы. — Что тебе сделают родичи? Пожурят немного, дома под замком подержат, всего и делов... Не навсегда же это, через век другой выпустят, что нам бессмертным богам такое короткое время?.. Мелочь. Зато в сласть повеселимся и будет, что вспомнить в заточении. — Она с наивным видом, девичий обиды надула вдруг ставшими пухлыми, и соблазнительными губки, сложив их бантиком, это выглядело так по-детски наивно и мило, что Богумир не смог более сопротивляться и согласился.

— Ох и оторва ты, Инглия. Уговорила. Будь что будет. Авось нам в помощь. — Богумир выдернул из-за пазухи цветастого, расшитого лунным светом хитона (новомодной одежды божественной молодежи, стоящего уйму божественной энергии), осколок всполоха молнии, отломленный и сворованный с посоха деда, высшего бога пантеона, самого Перуна. Размахнулся, прищурив левый глаз, засмеялся в предвкушении, подмигнул спутнице, прицелился, и метнул его вниз, в сборище молящихся прихожан, как простое копье.

В небе громыхнуло раскатом, и молния, электрическим разрядом, разорвав замерзшее зимним холодом пространство, с шипением сорвалась вниз, расколов на две части идола Перуна в капище, разметав молящихся прихожан и, забавно вскрикнувшего, и кувыркнувшегося через голову волхва. Осколки истукана, разлетевшись со свистом, в разные стороны, вспыхнули ярким пламенем фонтанчиков бенгальского огня, оставив после себя только кучки дымящегося, черного с синевой пепла.

— Ну ты и бедовый. — Расхохоталась дочь солнца. — Зачем было Перуна-то крушить? Надо было рядышком ударить. Теперь дед тебе точно чуб вырвет, и посохом хребет выправит.

— Промахнулся я. В глаз что-то попало. — Нахмурился на насмешку обидой внук бога.

— Ага. — Еще сильнее развеселилась подруга. — Мошка попала. Или соринку ветром надуло, болтун. От такого количества выпитого нектара мир у тебя в глазах двоится, вот и не попал.

— Да я любого перепью. — Надулся парень. — Мне равных в этом нет, Параскева-Пятница тому свидетель.

— Верю, богиня разгула врать не станет, она само проявление чистоты помыслов и искренности. — Не останавливаясь хохотала Инглия. — Смотри там какая паника поднялась. Вот умора. — Указала она рукой вниз, где действительно воцарилась хаотичная суета. — Здорово у тебя получилось...

— Кажись девку зацепило, они ее откачивают да деду молятся. Вон как волхв хмурится. Видать что-то серьезное. — Парню стало мгновенно не до шуток. За такое ни Перун, ни отец, Даждьбог по головке не погладят, тут и матушка Морена не поможет своим заступничеством. Вот же угораздило. — Лишь бы не померла болезная.

— Да что она тебе. — Махнула беспечно рукой подстрекательница. — Одной больше, одной меньше. Девок много, а если станет недостаточно, так Лель, любви людишкам немного поболее обычного подбросит. Бабы еще нарожают, они для того и созданы. Лучше подумай, что деду врать будем. Разгневается громовержец за свой намоленный идол.

— Полетели отсюда, не хватало еще, что бы нас заметили. Скажем что знать ничего не знаем, и ведать не ведаем, какое такое капище. Не было тут нас. Доказательств нет, а без них карать не будут. — Пробурчал недовольно Богумир.

Два темных облачка метнулись по небосводу, и скрылись, проплыв против ветра за горизонт, а в капище в этот момент, боролись за жизнь изуродованной дочери кузнеца, молясь богам и не понимая, чем их разгневали.

***

Перун был зол. Таким Даждьбог его еще не видел. Черная туча, клубящаяся над головой, плюющаяся кривыми молниями, и искрящийся посох, говорили о божественном гневе, лучше любых слов. Он сидел на золотом троне, в мареве иномирья, откинувшись на высокую, испещренную замысловатыми рунами божественного писания спинку, и сверлил глазами подрагивающего от страха сына, постукивая в задумчивости указательным пальцем по гнутому в виде змеи, рубиновому подлокотнику

Правь, это место богов. Здесь они живут, и отсюда смотрят свысока на мир Яви. Отсюда они вершат судьбы смертных, копошащихся внизу своими земными, ничтожными делами людей, и духов, тех кто после кончины не дошел до владений богини смерти, Морены, мира Нави, а застрял душой между двумя мирами на кромке небытия.

Боги умеют уважать, тех, кто им молится, и не допускают по отношению к ним несправедливости верша честный суд. То, что случилось с внуком, было проявлением чистого зла. Богумир нарушил главное правило небожителей. Мало того, что он уничтожил идол своего деда, главы всего пантеона, так он еще и надругался над истинной верой. Основой мирозданья, фундаментом Прави, то, за счет чего она существует, что питает ее энергией истинного поклонения.

Правь не такая, как ее рисуют. Она не находится на небесах, как, впрочем, и Навь не расположена под землей, это совсем другая реальность, не то, что представляют себе люди. Это мир чистой веры, недоступный пониманию простого смертного, из-за ограниченности восприятия, и другого уровня мышления, отличного от божественного. Описывать ее глупо, это как описывать вдохновение гениального поэта, можно конечно, попробовать, но все равно ничего не получится. Глупое и бессмысленное занятие.

— Подойди ближе, сын. — Голос Бога грома и молний прозвучал зло, и не предвещал ничего хорошего.

Даждьбог содрогнулся, и сделав несколько шагов остановился, склонив голову в покорности, готовый принять заслуженную кару.

— Что случилось, отец? — Голос его прозвучал глухо в сгустившемся гневом пространстве. Он прекрасно знал зачем его вызвали и лукавил, притворяясь в неведении. Но только так можно было потянуть время и попробовать немного успокоить разгневанного родителя. Несколько раз до этого получалось, и была вероятность, что и в этот раз обойдется.

— Не делай круглых глаз, и из меня дурака не делай. — Рявкнул Перун. — Где Морена? Я вас двоих звал.

— Она скоро подойдет. Там у нее запутанный случай смерти. Непонятно кто больше виновен: убийца или жертва, приходится разбираться... — Даждьбог сделал еще одну попытку затянуть время.

— Не ври! Я, по-твоему, похож на идиота? Прячет от меня сыночка в своей бездонной Нави? На этот раз не выйдет, он перешагнул грань, и будет жестко наказан. Причем так, чтобы остальным, моим, распоясавшимся в последнее время внукам неповадно было. — Перун встал и рявкнул, грохнув посохом. (Хотел написать о землю, но подумал, что твердь Прави некорректно так называть, поэтому ограничился грохотом божественного оружия громовержца, не уточняя обо что). — Немедленно обоих ко мне! Не испытывайте терпение и не усугубляйте вину!

Даждьбог поклонился, показав тем самым как уважение отцу, так и готовность выполнить требование, и растворился. (Да именно растворился, так как у богов нет дверей и домов, они живут своим укладом, который нам людям не понять).

Он долго отсутствовал, но Перун не скучал, он в это время слушал молитву волхва с просьбой о здравии девушки, хмурился и думал. С одной стороны, помочь девушке он мог легко, и даже уже вернул ей почти истаявшую жизнь, но вот восстановить увечье, пока готов не был. Другие планы родились в божественной голове. Ее физическая немощь была ему нужна для своих целей. Взамен он даст ее племени плодородие на пять лет, оградит от лютых болезней на это же время, да и вообще будет отныне более внимательным к просьбам молящихся. Вполне достойная для них плата за неудобства, и небольшую помощь своему высшему богу.

— Лель! — Позвал Перун. — Хочу тебя видеть.

Юноша с внешностью ангела, с венком ромашек на русой, кудрявой голове, с умными голубыми как озера глазами, и вечной улыбкой на красных как кровь губах, контрастом выделяющихся на белом как снег лице, появился у трона.

— Что, старый, никак не решишься? Может тебе на свирели сыграть? Немного любви не повредит. — Улыбнулся еще шире чем обычно званый гость, подбросив в ладони волшебный музыкальный инструмент.

— Себе сыграй, шутник. Тебе лишь бы зубоскалить. — Нахмурился Перун. — Я всё-таки не в бирюльки играю, а судьбу внука решаю. Сам же видишь, что из него родители слепили своей вседозволенностью. Никакой ответственности, одни развлечения на уме. Никого кроме себя не любит и не уважает. Прихожан забросил и в дела не вникает, скоро потеряет всю паству. Чем жить будет? У меня божественную энергию выпрашивать?

— Ну так мы с тобой уже вроде все решили? Я пригляжу, чтобы он попал куда надо, увидел кого надо, но явно вмешиваться не стану. Все в тайне сохраню. Ни Даждьбог, ни Морена, ничего знать не будут, ну и конечно же твой внук, для него подобное без надобности. Для него все будет происходить по-настоящему. И любовь, и ненависть, и боль, и все чувства, что богами воспринимаются по-другому, он ощутит, как обычный смертный. Все как простой человек. Урок получит хороший.

Если уж и это ему не поможет стать истинным богом, тем, кому с чистым сердцем требы несут, то не обессудь, он безнадежен, и тебе придется делать выбор между его смертью или падением в отрицание, что наверно еще страшнее чем просто гибель.

— Вот я и опасаюсь этого выбора. — Вздохнул Перун. — Он часть моей души. Надежда. Вдруг не изменится? Как собственного потомка на смерть осудить?

— Ты еще на ромашке погадай. — Усмехнулся Лель. — Не узнаю тебя. Где тот суровый и решительный бог? Сделал выбор — так действуй.

— Ладно. — Махнул рукой громовержец. — Убедил. Пусть сам решает свою судьбу, не пацан несмышленый, я в его годы уже судьбы мира вершил, а он все на облаках катается и хулиганит. Разговор окончен. Скройся с глаз, они сейчас появятся.

Лель исчез и буквально через мгновение, перед троном материализовались три бога. Они склонили головы, приветствуя высшего, а тот нахмурившись молчал, и лишь сверлил холодным, суровым взглядом их растерянные лица.

Время шло, но никто не произносил ни слова.

— Вот мое решение! — Наконец Перун грохнул заискрившимся посохом. — Богумир лишается звания моего внука. — Гости вздрогнули, но не посмели возразить. — Также лишается божественной силы и привилегий, данных ему по праву рождения. — Дрожь пробежала по плечам присутствующих, и на их лицах отобразилась тревога. — И последнее... Я изгоняю его из пантеона и вообще из Прави. Отныне его место внизу, в Яви, среди людей. Он становится смертным.

Богумир побледнел. Он чего угодно мог ожидать от деда за свою выходку, но вот столь сурового наказания явно не заслуживал. Никого еще до него не изгоняли из мира богов, он первый.

Даждьбог открыл рот, чтобы возразить, но уткнулся в жесткий взгляд отца, и понял, что тот принял решение и теперь уже не отступится.

Морена упала на колени, и слезы хлынули из глаз:

— Пощади отец. Смилуйся. Смени гнев на милость. Он же дитя еще неразумное. Накажи по-другому, только не изгоняй. — Она рыдала, протягивая руки, и смотреть на это Перуну было больно. Гордая, черная красавица, подарившая ему внука, властительница смерти, унижалась и молила о пощаде. Мать готова на все, ради ребенка, и богиня не исключение. Но поддаться минутной слабости, и уступить высший бог не мог. Если сейчас так не поступить, то в дальнейшем придется убить внука собственными руками, ведь пасть ему дед не позволит. Значит он делает все правильно, хотя и жестоко.

— Нет!!! — Отрезал Громовержец. — Решение принято, и обсуждать его я не намерен. Богумир немедленно будет выброшен из нашего мира, и если я узнаю, что кто-то ему посмеет помогать в новой жизни... Берегитесь. Вы меня знаете. Пожалеете, что на свет появились. — Он еще раз грохнул посохом, и небеса разрезала молния. — Прощайтесь!

Богумир покачнулся, словно его ударили. Даждьбог, сжал плечо сына, попытался что-то сказать, но не найдя слов, отвернулся. Морена обняла своего единственного мальчика, и рыдая покрыла поцелуями родное лицо, и руки.

— Все! Хватит! — Рявкнул резко Перун. — Подойди ко мне, щенок. — Махнул он рукой призывая изгоняемого бога. Тот, пошатываясь приблизился, и с надеждой посмотрел в глаза деда, мечтая лишь об одном, чтобы тот смилостивился. Но суровый взгляд говорил об обратном.

— Отныне ты сам владеешь собственной судьбой. — С каким трудом давались слова грозному богу, знал только он сам, но изменить ничего не мог, и не хотел. — Я не закрываю от тебя возможность возвращения в Правь. Но ты должен будешь доказать, что достоин этого. Стань настоящим. Познай нужду, боль и любовь. Прими в душу чаяния людей и духов, вникни в их нужды, и научись уважать. На этом все.

Жесткая ладонь высшего бога коснулась лба юноши, губы прошептали беззвучное заклинание, и мир в глазах Богумира дрогнул, запульсировал, пошел рябью и померк, словно грозный дед задул ему свечу разума, и вот уже снова яркий свет, а вместе с ним холод, вонь и рев дикого зверя.

Здравствуй новый мир, мир людей.

Глава 2 Блаженный

Он стоял на задних лапах, и фыркал, принюхиваясь черным мокрым носом, наполняя душу Богумира животным первозданным ужасом. Огромный, худой, со слежавшейся, комьями зимнего сна, коричневой шерстью, с ничего не выражающей, безучастной мордой, обычной для зверя подобной породы, пожирая маленькими, злобными углями глаз своего противника, огромный бурый медведь, сделал стойку для броска, на посмевшую побеспокоить его жертву. Мгновения отсчитывались гулкими ударами сердца бывшего бога, все более приближая время неминуемой развязки и жуткой смерти.

Богумир, забыв от ужаса обо всем на свете, и то, что лишен божественной силы, и что Перунова защита не действует на него больше, пытался бесполезно выпустить в грудь чудовища, из ладони электрический разряд, обычное оружие для внука властелина грома и молнии. Он истерично тряс руками, изображая магические пассы, читал боевые заклинания, целясь то в сердце зверя, то в голову, но все напрасно, ничего не происходило.

Медведь рыкнул, голодно сглотнул слюну и потянул вожделенный воздух черным, затрепетавшим нетерпением носом. Богумира окатила волна могильного холода. «Это конец!». Он безоружен перед клыками и когтями чудовища. Его божественное тело сожрет обычный лесной зверь. Такой смерти не пожелать даже врагу. Он обессиленно опустил руки, сдавшись и приняв неизбежность.

Резкий удар в плечо, грубо сбил с ног, и бывший бог рухнул, зарывшись в сугроб головой. От снега, окатившего тело холодом жгучих иголок, Богумир мгновенно пришел в себя. Вскипев злобой, он забыл про все на свете, включая свой недавний страх, вскочил на ноги, горя одним единственным желанием незамедлительно и жестоко покарать наглеца посмевшего коснуться и толкнуть небожителя своими грязными руками. Праведный порыв мгновенно скатился на самое дно божественной души и там затих, от осознания происходящего, парень увидел широкоплечую спину мужика в коротком, потертом овечьем тулупе. Тот, уткнув один конец кривой рогатины в снег, второй, раздвоенный, направил в грудь приготовившегося к броску медведя. Этот незнакомый человек стоял между ним и смертью, встав на защиту того, кого совсем не знал, и был достоин не кары, а искренней благодарности.

— Вот же угораздило тебя пацан разбудить хозяина леса, теперь будем бить шатуна неподготовленными, я в спешке даже концы рогатины заточить не успел, да и древесина хлипкая. Тяжко нам придется. — Пробасил незнакомец облаком пара горячего дыхания, не оборачиваясь, и сжимая в левой руке длинный и острый как шило нож, а правой покачивая своеобразное, хлипкое, раздвоенное копье, реагируя на каждое движения зверя. — Встань сзади и не суетись, не дай бог Велес, он на тебя кинется мимо рогатины, тогда раньше времени дружно Морене «Здравствуй» скажем, а мне еще дочке помогать надоть, да и тебе рановато еще к предкам с покаянием.

Богумир вдруг как-то отчетливо осознал, что все, что тут происходит, это по-настоящему, и только вот этот грубый мужик, а не какие-то там возможности бога, могут его спасти. Нет у него больше той божественной энергии и воли, какие были раньше, теперь только человеческие возможности: сила и ловкость, вот его оружие, но они почти ни развиты, не привык бог пользоваться мышцами, там, где он жил, они не имеют большого значения.

Конечно, он не против встретится с Мореной — своей матерью, но не уверен, что в посмертии его простит дед, и не вселит в гневе душу в какого-нибудь тупого барана, сделав на века оборотнем. Да и вообще он теперь не уверен в своем бессмертии. Такого исхода он не хотел. Умереть при таких обстоятельствах глупо, да еще и очень больно. Поэтому немедленно выполнил приказ, встав за спиной своего неожиданного защитника.

Медведь полностью переключился с парня на нового противника которого видимо посчитал более опасным. Он рассматривал его злобными глазами, водил черным кончиком носа из стороны в сторону, принюхиваясь к новому врагу, и выдыхал облачка морозного пара из открытой пасти с желтыми клыками, с которых капали тягучие капли слюны.

Несмотря на то, что он был голоден, нападать не спешил, словно чувствовал, что этот смелый человечишка, вставший на его пути, смертельно опасен. Медведь стоял, и человек стоял, никто не хотел испытать судьбу первым.

Время словно остановилось, застыв инеем на елях, заблудившись среди засыпанных снегом, колючих, зеленых лап в нервном потрескивании морозного воздуха. Наконец голод пересилил страх, хозяин леса решился и прыгнул.

Незнакомец резко, но плавно, как-то даже наверно вольготно присел, приподняв рогатину и зверь с хрустом раздираемой шкуры, ломанием ребер и древесины, налетел на нее грудью. Что там было не так, разбираться в тот момент было некогда, то ли сук сквозной, толи гниль и плесень сточили древесину, но она хрюкнула рваными щепками и обломилась посередине.

Коричневая, мохнатая туша рыкнула, словно обиделась и оросив снег кровью, сбила человека с ног подмяв под себя, а тот вместо того, чтобы попытаться отползти и убежать, сделал по мнению Богумира глупость.

Он откинул в сторону нож, обхватил зверя ногами, притянув его ближе, прижавшись, и практически слившись с ним, делая невозможным порвать себя когтями, ухватился руками за челюсти, растягивая их в разные стороны и не давая сомкнуться у себя на шее.

— Бей. — Прохрипел сдавленным полным отчаяния и сбитого дыхания голосом незнакомец.

Богумир растерялся и не сразу понял, что тот обращается к нему, и чего-то просит, и чего вообще от него требуется в этой ситуации. Растерянность и паника могут завладеть оказывается не только человеком, боги тоже ведут себя под частую не так прагматично, как им хотелось бы. Но надо отдать должное, парень быстро пришел в себя, правда сделал не совсем то, что от него ожидали. Он, запрыгнув на мохнатую спину, с остервенением замолотил кулаками медведя по голове.

— Придурок, что ты делаешь? Ножом его бей под левую лопатку, в сердце. — Прохрипел из-под туши незнакомец и Богумиру показалось что тот, несмотря на жуткую ситуацию, вот-вот рассмеется.

Парень физически почувствовал, как покраснел, но думать и смущаться было в данной ситуации некогда, и он, скатившись с мохнатой спины, схватил валяющийся в сугробе нож и с разворота, на отмашь вогнал в открытый мохнатый бок, загнав сталь по самую рукоять.

Медведь вздрогнул, задергался и захрипел. Струя темной крови брызнула, неестественным розовым цветом окрасив снег. Огромное тело пробила мелкая дрожь и оно, забившись смертельными конвульсиями, наконец затихло, придавив своей обездвиженной тушей нового знакомого, практически утопив того в сугробе.

— Умничка. — Мужик выглянул из-под лапы медведя, и отплёвываясь от лезущей в рот шерсти, растянул губы на залитом кровью лице в довольной улыбке, показав удовлетворение и отсутствие двух зубов.

Обычный человек. Черная, густая с редкой сединой борода, лицо сорокалетнего мужчины с первыми нитями морщин на лбу и грубым шрамом от мохнатой брови, разрезающим заросшую щеку и скулу словно тропинка в густой траве, рассекающая спутанную бороду и заканчивающаяся на упрямом, квадратном подбородке. — Ну что смотришь, словно Лешего увидел? Теперича помогай выбираться. — Его голубые глаза засветились смехом. — Сегодня Авось нам помог, не подвел боженька, явил удачу. Ну чего стоишь, тяжко мне тут, грудь сдавило, не вздохнуть.

Богумир засуетился, вдруг испытав странное, никогда не посещавшее его ранее чувство благодарности, такое теплое и приятное, согревшее внезапно душу. Он схватился за одну из лап и потянул медведя, но туша даже не сдвинулась с места.

— Что же ты делаешь, чудак. Его одному не под силу сдвинуть, и откуда ты только свалился на мою голову? Найди какую-нибудь палку, попрочнее, подпихни, да рычагом его попробуй приподнять, а я снизу поднатужусь, Авось нас думаю не оставит, поспособствует еще разок. Выползу с божьей помощью. Ужом постараюсь.

Искать долго не пришлось, сухостоя в лесу было много и Богумир выломал подходящий нетолстый ствол елки, удачно обломившийся у корня и обстрогав ножом ветки сделал то, что было нужно. Мужик смотрел на него и то улыбался его неуклюжести, то хмурился.

Попотеть пришлось изрядно. Долго искал место, куда сунуть рычаг и не зацепить при этом незнакомца. Потом до хруста в спине поднимать тушу, слушая как ругается, молится и кряхтит одновременно упирающийся, извивающийся змеей незнакомец. Возились долго, но наконец у них все получилось, и пленник убитого медведя, красный от крови и пота, выбрался из-под туши и охая и причитая, сел на поваленное дерево, тяжело дыша.

— Однако. — Хмыкнул он, вытерев ладонью пот со лба, размазав его и кровь по морщинам и сделав этим выражение лица хищным. — Вот уж не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Пошел по дрова, а попал на охоту. — Он поднял улыбающиеся глаза. — Тебя как звать-то парень, иль ты немой, я чего-то от тебя еще ни единого слова не слышал?

— Богумир. — Почему-то смутился тот. — И, я не немой.

— Теперь-то уж слышу, что не немой. — Хмыкнул незнакомец. — Ну а я Первом зовусь. Первым я у мамки с тятькой народился, вот так и прозвали, не утруждая себя думками. Это откуда же тебя, Богумир, к нам в лес занесло, такого неумелого, и какого лешего, ты к спящему Хозяину в берлогу полез? Согреться хотел, что ли. Одежка-то у тебя не по сезону, в ней и летом, пожалуй, зябко?

— Из Прави я, там всегда тепло, а к медведю я не лез, очнулся там после того, как изгнали. — Богумир расправил гордо плечи, видимо надеясь показать тем самым божественное происхождение, но это действие вызвало у Перва только ехидный смешок.

— Да что же за день-то такой, то медведь, то пацан блаженный, себя богом возомнивший и к медведю проповеди о всеобщей любви читать в берлогу забравшийся. Тебя парень случаем по голове никто не приложил? Больно бред твой на испуг не похож. Тут кто-то явно постарался тумаками, иль заклятье какое пакостное наложил.

— Я правду говорю. — Обиделся Богумир.

— Вижу уже, что правду. У вас, тех кто с головой не дружит, все что не придумаете, все правда. — Он вздохнул и поднялся. — Не знаю, кто ты да откуда, но бросить тебя в такой одежке, да хворого на голову, в лесу на морозе не могу, пошли к дому. Там взвару горячего выпьешь, да отогреешься у печи, а то мороз крепчает. Вон посинел уже весь как покойник. На-ка вот, одень. — Он скинул полушубок и протянул парню. Тебе нужнее, а у меня свитерок собачей пряжи, теплый да мягонький, дочурка связала, не замерзну если быстро идти будем. Ты воротничок то подними, прикройся, не то уши отвалятся, вон побелели уже, снежком их разотри.

Только сейчас Богумир почувствовал, на сколько замерз. Легкий хитон, последнее веянье моды в Прави, среди божественной молодежи, тепло не держал совсем, так как соткан был из дорого потустороннего шелка и не предназначен для холодов, а на ногах у парня вообще ничего кроме самих ног не было.

Перв еще раз его осмотрел, нахмурился и вздохнул очередной раз.

— Дорога у нас дальняя, а босым, ты на дороге ходилки свои потеряешь, отколются сосульками. Сядь пока, в тулупчик закутайся да ноги туда-же подогни, отогрей, а то они красные у тебя, как раки в кипятке, а я сейчас тебе обувку какую-никакую справлю. Подожди чуток.

Он грубо отобрал нож у Богумира, который тот все еще зачем-то держал в руке, и не возвращал хозяину, и склонился над медвежьей тушей. Ловко срезал приличный кусок шкуры, разделил его пополам, задумался, сдернул с себя тонкий поясок, тоже располовинил и обернулся к парню.

— Давай, вытягивай ноги, обуваться будем. Лишь бы только по таким следам за нами волки не увязались, или еще какая напасть лесная, дюже от них кровью воняет. В это время, для серых разбойников, юшка кровавая, как леденец для мальца. — Вздохнул, и ловко намотал обрезки шкур на ноги парня, на манер портянок, закрепив их пояском. — Ну вот, теперича другое дело. Может и не очень удобно, но зато не замерзнешь. Вставай да пошли. Нам еще на вырубку зайти надо, топор там забрать, не гоже инструментом разбрасываться.

Бывший бог, сын Даждьбога и Морены, внук самого Перуна, покорно шел следом за невысоким, простым мужичком, как бычок на привязи. Перв торил дорогу, впереди, в снегу, а Богумир отбросив всю свою божественную спесь, смотрел с благодарностью в парящую на морозе потом широкоплечую спину и двигался следом.

И вновь странное чувство наполняло душу парня теплом. Совсем незнакомый человек, пришел на помощь в трудную минуту, согрел, поделившись собственной одеждой, не бросил, замерзать, и ведет к себе в дом, даже не спросив никакой платы, и не задумавшись: «Кто такой, этот новый знакомый? Может тать? Или еще кто, с кем даже разговаривать боязно?». Что это?.. Глупость? Нет, это то, чего не хватало парню раньше. Это доброта. Может быть, и грубая, коряво проявленная и насмешливая, но настоящая, без всякого притворства, искренняя доброта.

Обувь была неудобной и елозила по ступням, норовя свалиться, тулуп тяжелый и непривычный натирал шею грубым швом воротника, но все равно было тепло несмотря на то, что из-за отсутствия штанов, голые колени обжигал снег, и самое главное, что тепло было на душе. Там поселилась уверенность, что теперь все будет хорошо, надо просто держаться этого грубого, насмешливого спутника, и не пропадешь.

Чудо зимнего леса. Морозная сказка заиндевелых стволов и веток, с сугробиками искрящегося на солнце снега. Тишина, и только редкие потрескивания на морозе лопающихся от замерзшего в них сока жизни веток. Такой суровой тишиной можно восхищаться, и это не может надоесть.

Вспорхнувшая из-под ног стайка белоснежных куропаток заставляет вздрогнуть от неожиданности, они до последнего сидели в снегу, в надежде, что их не заметят, и пройдут мимо, теперь же спешно улетали, но с вершины сосны их уже заметил сокол, склонил голову, рассматривает, словно прицеливается, и ждет когда уйдут люди. Он охотник, а они пища. Все просто, хотя и жестоко.

Чуть в стороне стоит, и флегматично что-то пережевывает лось. Огромная черная туша с короной рогов на голове. Король леса. Он смотрит на тебя, как на недоразумение, которое нарушило его покой, и не собирается никуда убегать. Это ты тут гость, а он хозяин.

— Нам еще далеко? — Спросил Богумир просто для того, чтобы завязать разговор.

— Что, малец, утомился. — Обернулся и улыбнулся раскрасневшийся Перв. — Недалече тут. Сейчас на опушку выскочим, а там ужо и деревня моя. Потерпи. — Он отвернулся и пошел дальше, рассекая сугробы, как ледокол ломает лед океана, оставляя кильватерный след проторенной тропы, для слабаков кораблей, которых ведет за собой через стужу в дальний путь.

Деревня Кузнечиха, как назвал ее новый знакомец, располагалась на берегу, замерзшей в эту пору, неширокой реки. По меркам того времени это было большое селение, аж в двенадцать домов, дымивших сейчас печными трубами, распространяя по округе ни с чем несравнимым аромат уюта и тепла, и входила в княжество Первоградское, которому исправно платило подати, в обмен на защиту от напастей, коих хватало в те времена, и зачастую исходили они не только от лихих людей, но и от другой нечисти, жаждущей напакостить человечишкам.

Дом нового знакомого, так как был он кузнецом, стоял на окраине. Кузни всегда ставили подальше, чтобы грохотом молота и лязгом железа не беспокоить отдыхающих селян. Да и побаивались представителей этой суровой профессии жители. Было что-то мистическое в полумраке наполненного дымом и жаром помещения, где из куска железа рождались подкова или меч.

А еще больные зубы Перв рвал, как заправский стоматолог, и в травах разбирался, частенько излечивая лихоманку и вздутое нутро, и даже имел свое маленькое капище, где клал требы самолично поставленным идолам Перуна, Морены Даждьбога и Велеса, что вызывало недовольство местного волхва, Гостомысла, считавшего, что общение с богами это только его прерогатива.

— Заходи, не стесняйся. — Перв откинул жердину в загородке двора, и пропустил гостя вперед. — Сейчас дочку кликну баньку протопить, попарю твои косточки, чтоб лихоманка не напала. Любит эта болезная девка бедовая в промерзшего человека вселяться, да жизнь сосать, а парок первое от нее снадобье, это то, что ее веничком вон из тела гонит.

Ухоженный двор. Пристроенный к высокой, бревенчатой избе почерневший временем сарай, вдоль стены поленница с колотыми березовыми да ольховыми дровами, внутри нервно всхрапывает лошадь, блеют овцы, и корова поет свое «Му», встречая хозяина под квохтанье кур. В отдалении кузница с расчищенной к ней от снега тропой, вдоль домашнего капища с грубыми идолами близкой Богумиру родни.

Парень скосился на Перуна и поморщился. Обида на деда вспыхнула с новой силой внутри, и обожгла несправедливостью душу. За что он так жестоко наказал внука? За детскую шалость? Мог бы и просто за чуб оттаскать, пройтись посохом вдоль спины. Силы божественной на время лишить, и это уже край, так нет же, изгнал из Прави.

— Чего морщишься? Замерз? — Не понял его мыслей Перв, и подмигнул. — Потерпи, сейчас согреемся.

Дверь в избу скрипнула, окутавшись густым, морозным паром жарко протопленного помещения, и на порог выплыла девушка (да, я не ошибся в описании ее появления, именно выплыла, так как движения были на удивление плавными, а в вырвавшемся на свободу морозном тумане ног не видно, и от того создавалось впечатление, что лебедь плывет по утренней дымке озера). Одета была она в простенькую одежду, голубенький, чистенький сарафан, и серую ажурную шаль на плечах, тугая коса, цвета спелой пшеницы, спадала на высокую грудь и спускалась дальше до алого пояска, подчеркивающего тонкую талию. Она была бы красавицей, если бы не уродства.

Голубые глаза, как два бездонных, чистых озера, сверкающих ироничным умом. Белая с румянцем на щечках с ямочками кожа, высокий чистый лоб, и бантики красных земляничных губ.

Лицо ангела, и страшный рваный шрам на щеке, вызывающий отвращение. Гордый вид царицы, высокая грудь, тонкая талия и уродливый горб, как контраст, как грань, разделяющая бога с дьяволом.

— Что так быстро, батюшка. — Словно колокольчик прозвучал на морозе ее звонкий голос, и мгновенно осекся, увидев гостя. — Это кто с тобой? — Она покраснела. — В доме не прибрано, а ты гостей привел, что подумают о хозяйке.

— Вот уж не до дум нам сейчас Славуня, затвори скорее самовар, да баньку стопи, замерзли мы в сосульки. С хозяином в лесу повстречаться довелось, и если бы не наш гость, то не дождалась бы ты сегодня тятьку. Этот паренек хоть с виду и квелый, да чудной, но лихой. Из него толк выйдет, если, конечно, с головой своей совладает, да дурь выбьет. Давай доченька, не держи на пороге. Накрывай на стол, да медку поднеси. Согреться надобно.

Богумир посмотрел на девушку, и странное чувство, ударом молнии, электрическим разрядом, убийцей из-за угла, поразило душу. Что-то непонятное, незнакомое, то, чего он никогда раньше не испытывал. Вроде первый раз видит ее, а словно жизнь рядом прожил. Какая-то она вся такая родная, привычная. Хочется обнять, прижать к груди, погладить русые волосы, и держать — не отпускать, несмотря на уродство.

Это странное, незнакомое чувство, растекалось теплом по груди. Заставив сердце забиться, пытаясь выскочить вон, на мороз. Так не должно быть. Это неправильные чувства, так не должно быть, он же бог...

Славуня поклонилась, по обычаю в пояс, коснувшись тонкими пальцами крыльца и отступила в сторону, приглашая заходить.

Глава 3 Так вот за что наказали!

В небольших, теплых, полутемных сенях, Богумира заставили снять импровизированную Первом из шкуры и веревок, обледеневшую обувь, и полушубок, и под вздох недоумения покрасневшей в смущении девушки, от увиденного непотребства срамной одежки, выдали серые шерстяные носки, немного колючие, но теплые. Полушубок пристроился там же на оленьих рогах, выполняющих роль вешалки.

В самой избе было натоплено и даже немного душно, но чисто, и несмотря на маленькую площадь довольно уютно. Для привыкшего к просторам и роскоши Прави, Богумиру было непривычно оказаться в замкнутом помещении, но особого выбора не было: или оставаться тут, или возвращаться на улицу, где свирепствовал лютый мороз. Он вошел и осмотрелся.

Огромная печь, дышала жаром, занимая добрую половину, и разделяя собой дом на несколько, пусть и не отдельных, но вполне изолированных помещений (зашел за угол беленой известью красавицы, и ты уже в другой комнате).

Маленькие окна, застекленные мутной слюдой, пропускали очень мало света, но их было много и потому в помещении казалось относительно светло. На деревянном полу, у входа лежал разноцветный, вязаный, видимо крючком из лоскутов ткани коврик, создавая недорогую теплую домашнюю атмосферу заботы и уюта, а дальше огромный цветастый мохнатый ковер, резко контрастирующий с обстановкой деревенского дома, и более соответствующий княжескому терему, а не жилищу кузнеца.

Посредине главной комнаты стоял большой обеденный стол, с двух сторон которого пристроились грубые, но крепкие деревянные лавки, а в дальнем углу огромный темный сундук, красного дерева, окованный полосами начищенной меди. По стенам развешано многочисленное оружие: ножи, мечи, щиты, палицы и копья, явно видавшие собой не одну сечу, так как на многих виднелись царапины и выбоины, словно это дом не кузнеца, а жилище старого ветерана-ратника. Вот такой вот странный дом увидел Богумир, войдя в главную комнату, выполняющую одновременно роль зала и столовой.

- Дай парню порты мои какие-нибудь, да рубаху чистую, а то срамно смотреть, вроде мужик взрослый, а одет как баба, в ночную сорочку. – Попросил Перв дочь, заметив, как та отводит глаза, стараясь не смотреть на странного гостя. – Как он за стол в таком виде сядет? – Улыбнулся кузнец, и было видно, что еле сдерживает себя, чтобы не рассмеяться. - И на стол чего-нибудь легкого мечи, перекусить перед банькой. Холодного пока поснедаем, а горячим опосля парку закусим.

Богумир почувствовал, как покраснел. Он и представить не мог, что его наряд, вызывающий восхищение среди молодежи Прави, окажется нелепым и смешным среди обычных людей. Здесь царили другие нравы.

Такую странную и грубую одежду он видел, конечно, наблюдая с высока за людьми, зачастую посмеиваясь над неудобным фасоном, но вот одевать пришлось впервые. Как натянуть на себя предложенные девушкой штаны он понял, вот только перепутал, где перед, а где зад, чем вызвал ее улыбку и хохот Перва.

- Знатно тебя парень по голове приложили. Это же надо, не помнить, того, что любой малец знает, насмешил. Сымай, да сызнова одевай, только переверни. Да не зыркай ты на рубаху как на своего лютого врага, тот разрез, что ты сейчас разглядываешь, воротом называется, и его место спереди, не перепутай, а то я со смеху окончательно помру, дочь сироткой оставлю.

Пережив подобные унижения, Богумир наконец оделся и сел за стол, застеленный чистой, полотняной, белой скатертью, с кружевами вязаных снежинок по свисающему до середины ножек краю. Девушка ловко и быстро, словно заранее к этому готовилась, поставила посредине деревянное блюдо с целым куском копченого, ароматного, взбудораживающего аппетит, с тонкими прожилками мяса, сала, несколько очищенных луковиц, на отдельной тарелке, каравай ржаного хлеба, да две деревянные кружки, куда плеснула из крынки, до края заполнив, золотистой тягучей, пахнущей летом, жидкости.

- Больше до бани не налью. Сомлеете на пару. – Строго посмотрела она на отца, улыбнулась, пожелав приятного аппетита, и убежала, хлопнув морозным паром входной двери.

- Строга. Вся в мать. – Хмыкнул Перв, и в его глазах засветилась нежность. – Та, бывало, тоже, как скажет, так отрежет, и не поспоришь. Красивая была. – Грусть воспоминаний сморщила лоб. – Прости, накатило что-то. – Встрепенулся он внезапно, прогнав наваждение. – Это тебе не интересно, то наша жизнь. Давай лучше медку хлебнем да мясцом закусим. – Он, подхватил со стола каравай, выхватил из-за голенища нож, отхватил два душистых ломтя, положил назад, поднял кружку, шумно отхлебнув, ловко отрезал кусок от шмата, и используя оружие как вилку, закинул в рот. – А ты что же стесняешься? – Поднял глаза на растерянного гостя, и тут же нахмурился.

Богумир растерянно смотрел то на кусок сала, то на кузнеца, он действительно не знал, что делать. Он уже отпил несколько глотков меда, приятного, пряного напитка, отдаленно напоминающего нектар, а вот с мясом ничего не получилось, ножа-то нет. Не тащить же со стола весь кусок себе в рот, а закусывать только луковицей и хлебом не хотелось

– Без ножа да ложки, мужик почитай голый. – Перв грохнул кулаком о стол и встал. Молча подошел к развешанному на стене оружию, и что-то бормоча себе под нос долго рассматривал, притрагиваясь то к одному орудию убийства, то к другому, словно советуясь с ними. – Вот, тебе, подарок от меня. – Наконец он снял один из ножей и протянул парню. – Хорошая штука, и за столом сгодиться и бою не подведет. Сам намедни сработал, новый еще, ни к чьей душе не прирос. Сталь хорошая и ручка удобная, из оленьего рога. Владей. Ложку опосля вырежу.

Дальше ели молча, отдавая дань разгулявшемуся аппетиту. Простая деревенская еда, непривычная божественному вкусу, без излишеств и изысков, но до чего же вкусная, да еще после такого приключения неприспособленного к физическим нагрузкам парня, да еще и на трескучем морозе… Она согревала тело и наполняло хмельным медом душу. Богумир мог на чем угодно поклясться, что ничего вкуснее не пробовал в своей долгой, в веках затерявшей свое начало жизни. Ему захотелось хоть как-то отблагодарить хозяина, но ему нечем было отдариться, и тут он вспомнил слова матушки, о том, что лучшая благодарность, для человека это внимание богов. Он же бог, пусть и изгнанный.

- А что случилось с дочкой? – Поднял он на Перва, полные соучастия глаза. – У нее же не врожденное уродство?

Того словно ударили плетью. Мужик поперхнулся и ожег собеседника взглядом.

- Тебе, что за дело? – Налились злобой глаза кузнеца. – Ты знахарь или волхв?

- Да я просто… - Богумир смутился от такой неожиданной реакции.

- Любопытно стало? – Рявкнул хозяин, но также внезапно, как и вспыхнул, его гнев потух – Прости. Тема для меня болезненная. Не знаю, чем мы батюшке Перуну не угодили. Опосля, в баньке расскажу, коли интересно, с глазу на глаз. Сейчас Славуня придет, не хочу, чтобы слышала, не хочу ей душу рвать воспоминаниями и болью. – Он шумно отхлебнул из кружки и замолчал, а парень не посмел больше нарушить вновь наступившую тишину.

В сенях застучали ноги сбивая прилипший к обуви снег, и вошла девушка.

- Банька готова батюшка, я два веника липовых запарила, вам сейчас как раз такие нужны. Квас в предбаннике. Меду с собой не дам. Мыться идете, а не пьянствовать, вернетесь, еще налью. Только вот в чем гость пойдет? Не в носках же по снегу бегать? – Она озадаченно посмотрела на ноги Богумира.

- Лапти ему мои подай, те, что давеча сплел, они великоваты получились, но ему в пору должны быть. А нет, так потерпит неудобство, тут бежать недалече. В сенях они, на крюке висят, рядом со шкурами беличьим, что я тебе на шубу собираю. – Кивнул в сторону входной двери Перв.

Девушка вернулась быстро. Протянула Богумиру с улыбкой грубую, непривычную, со сладковатым запахом липы, обувь:

- Одевай прямо на носки, так теплее будет. – Улыбнулась она, и он непонятно почему покраснел, с благодарностью посмотрев в голубые, насмешливые глаза. Весь мир исчез, растворился и померк, осталась только голубая бесконечность растворенного в глубине взора неба. Какая же в них таилась искренняя чистота, сколько ума, иронии. Он тряхнул головой прогоняя наваждение.

- Спасибо.

Она кивнула в ответ, тоже покраснела и быстро отвернулась.

- Однако. – Хмыкнул озадаченно Перв, стрельнув по дочери глазами, задумчиво мотнул головой, словно возразив сам себе, и встал. – Пошли парень, отхлестаю тебя веничком, выгоню парком квасным из тела лихоманку.

Очередное, всего за один день потрясение испытал парень. Он, конечно, видел из Прави, как люди бегают в эти маленькие, пышущие паром и дымом избы, выскакивая из них красными и довольными, но никогда не думал, что это будет так…

Во-первых, нагота. Хозяин без стеснения разделся и заставил его стянуть с себя всю одежду. Не принято в Прави оголяться ни перед кем, даже перед отцом, а тут чужой мужик. Но ничего не поделаешь, наступил на горло своему стыду и разделся.

- Зову сюда хозяина банного, зову Банника доброго. Отведай батюшка кваску холодного, да отдарись парком духмяным. – Прошептал Перв наговор и плеснув в глиняную мисочку темного кваса поставил ее в угол предбанника. – Вот теперь можно и мыться идти. – Подтолкнул он Богумира в открытые двери парной.

Кожу обожгло, словно кипятком окатили. Богумир присел, там у самого пола было прохладнее. Такого он никак не ожидал. Его хотели сварить заживо? Он поднял глаза и наткнулся на смеющийся взгляд кузнеца.

- Откуда же ты к нам залетел, соколик, коли пару доброго боишься? Ну-ка вставай да на полог ложись, веничками по тебе пройдусь, а потом в снежок нырнем. Эх благодать… Ничего вы иноземцы не понимаете… - Он стоял во весь рост, медленно покрываясь каплями пота, и создавалось впечатление, что ему холодно, и он не прочь поддать еще жару. Собрав волю в кулак, и не желая позориться, Богумир поднялся, подошел к деревянному настилу, который хозяин назвал полог, и лег на раскаленные до состояния углей доски.

— Вот и умничка. – Улыбнулся садист – хозяин и плеснул квасу на камни.

Клубы пара взметнулись под потолок ржаным ароматом, и упали вместе с вениками на спину. Волна эмоций прокатилась мурашками по телу. Такого он не испытывал даже в Прави, даже во время пьяных загулов с Инглией, даже во время получения молитвенных требов прихожан, не вливалось в душу столько благодати. Веники гуляли по спине, то колотили, то поглаживали мягкими листьями с ароматом меда, наполняли ее, эту самую, очерствевшую веками божественных деяний душу, светлой блаженной радостью. Хотелось еще, еще, и еще. Больше наслаждения. «Не останавливайся Перв, продолжай. Мне сейчас на столько хорошо, что стон вырывается из груди».

- Все парень, хватит, а то сомлеешь с непривычки. Идем на воздух, и в сугроб. – Перв отбросил в сторону веники, выскочил вон, и Богумир бросился за ним, уже не сомневаясь ни в чем и полностью доверившись этому коренастому мужику.

Холод контрастом ожег впившимися иголками мороза кожу, но почему-то это было не больно и противно, а приятно на столько, что он не сдержался и закричал.

Богумир кувыркался в сугробе, и не сдерживая себя хохотал, а Перв стоял, смотрел и улыбался в бороду, радуясь вместе с ним.

Потом они сидели расслабленные в предбаннике за грубым столом, пили шипучий, темный квас, и новый знакомый рассказывал, задумчиво хмурясь горькую историю из своей жизни, а Богумир не прерывая его, внимательно слушал:

- Не знаю, чем мы батюшку Перуна обидели. Вроде и славили его как положено, и требы несли. Не богохулили. Заветы блюли. За что осерчал он за нас я так и не понял. Чудны дела его, нам, простым смертным не понять.

Когда Славка, дочь моя народилась, то мамка ее, моя женка, лихоманкой слегла. Маялась Хавронья. Бредила. Я все, что мог, сделал, чтобы помочь. И знахаря звал, и волхва, и сам молился денно и нощно, и травами отпаивал, ничего не помогло. Померла она на пятый день. Сгорела огнем внутренним. Страшно померла половинка моя ненаглядная, в муках.

Вдвоем мы с дочкой остались, вдовыми. С тех пор, я никакой больше бабы в дом не посмел привести, не мог женку предать, считал, что не честно это, любовь забыть. Всего себя Славуне отдал. Отрада она моей душе горемычной стала.

Выросла девка красавица, глаз не отвести. Как пятнадцать стукнуло, так женихи стаями пошли. Не дом, а место поклонения какое-то получилось. Тут тебе и на гуслях по ночам поют, и на кулачках, кто достойнее, по утру сходятся. Не жизнь, а тарарам. Я уж их и дрыном гонял, и водой с колодца окатывал, ничего не помогало. Замуж девку отдавать пора, а у меня душа ноет, отпускать не решается. Вот видимо за эту жадность отцовскую меня боженька и наказал.

Нашел я все же достойного парня, из соседней деревни, что за рекой — сына мельника. Срок пришел девке семьей обзавестись, да своим укладом жить, вот я на горло любви своей отцовской, эгоистичной наступил, и выбрал жениха достойного. Он и пригож, и богат, и умен, и дочки вроде по нраву пришелся. Решили на Коляду сосватать да сговориться, а по весне и свадебку справить, как снег сойдет. Все по уму, как предками завещано.

По началу все чинно шло. Сваты ряженые в дом пришли, девку посмотрели, одобрили, поторговались, как положено, да за столом приданное обсудили, меду хмельного выпили изрядно, сговорились. Сани запрягли и веселым красным поездом на капище отправились, у богов разрешение на обручение спрашивать, да о времени свадебки, перед ликами их, договариваться

Красиво все проходило. С гимнами да молитвами пошли по кругу требы к стопам идолов раскладывать, к последнему, как и положено к Перуну-Батюшке. Волхв, каравай хлеба пшеничного положил, крынку молока парного поставил, благодатную молитву хвалебную затянул, у него голос дюже красивый, басовитый да звонкий:

Отче громам,

Перуне вышних ратаю,

Пребуди вовеки с нами,

Во молоньях, во огне, во стали,

Во рати, во честном хлебе,

Во всяком правом деле.

Крепи нас во Правде Божской стояти,

Землю-Мать защищати,

Веру Предков хранити,

А всякую кривду избыти,

А яко от Рода явлено

Так буде Тобой восстановлено!

Гой! Слава! Слава! Слава!

На последних словах пришёл-таки Громовержец, услышал. Явил волю свою, да только не такую, какую ожидали. Разверзлись небеса. Грянул весенний гром посреди зимы. Сверкнула молния, и ударила в идол божий. Раскололся тот пополам щепами. Одна часть в лес улетела, а вторая в дочку мою. С ног сбила и жизнь выбила. Рассыпалась эта половинка на кусочки, вспыхнула огнем божьего гнева, и погасла, осыпавшись пеплом, уничтожила мою и Славкину жизнь в радости, оставив с пеплом горе-горькое.

Волхв, хоть и был изрядно оглушен, он ведь ближе всех к молнии оказался, но пришел на помощь. Травами, массажами, да заговорами вернул жизнь девчонке. Да только что это за жизнь. Кому теперь калека нужна. Сваты от свадьбы отказались. Рухнуло счастье так и не начавшись.

Славуня хотела руки на себя наложить, вовремя я тогда проснулся. Не дал свершиться непотребству. Время прошло, год с тех пор пролетел…

- Как год, это же совсем недавно было. – Воскликнул недоуменно Богумир, осознав, о чем рассказывает хозяин.

- Год. – Кивнул и вздохнул, подтверждая слова Перв. – Смирились мы с дочкой, что одни теперь доживать будем, калеками. Видно, судьба такая. – Он замолчал и отвернулся.

Как током пробило парня. Время в Прави летит по-другому, что там день, здесь год. Так вот почему дед так осерчал. Не за идол свой порушенный да пожжённый он гневался, не за воровство осколка молнии, и даже не за вранье да глупые оправдания. За жизнь девичью порушенную, за мечты ее несбывшиеся, наказал. И мало. Такое простить нельзя. Такое и он сам себе простить не сможет. Человека можно лишить жизни, и это принимается как данность, но лишить его мечты, это оставить пустую оболочку, это на много страшнее смерти, такое богами не прощается. Осознание того, что надо делать, озарило яркой вспышкой разум парня.

- Отдай ее за меня. – Выдохнул Богумир.

- Что? – Не понял Перв и обернулся.

- Женюсь. – Вскочил парень. – Отдай в жены дочь. Буду ей мужем, а тебе сыном.

- Ты дурак что ли? Зачем тебе кривая девка? Нам жалость не нужна. Я понимаю, что ты мне за жизнь свою благодарен, да только то не повод ее себе да дочери моей рушить. Что это за совместная жизнь такая получиться у вас, основанная на жалости да долге, и без любви. Не согласен я, да и она не согласится. Она у меня гордая. – Он вновь отвернулся.

- Тогда оставь у себя, работником. Мне все едино идти некуда. – Богумир больше решил не упоминать о своем божественном происхождении, а притворится потерявшим память. – Нет у меня никого на этом свете. А решишь ли ты потом принять меня в семью, и отдать замуж дочь, через время поговорим. Может все изменится.

- Ну что же. Тебя я при себе, пожалуй, оставлю. Ты хоть парень и неумелый да хилый, но старательный вроде, да смышленый, да и куда я тебя по зиме в мороз выгоню, только на погибель. Оставайся. Только не вздумай мне девку обидеть. Голову откручу.

- Перуном клянусь, пальцем не трону, пока моей женой не станет. – Дед свидетель. – Воскликнул в запарке парень и осекся, осознав, что вновь прировнял себя с богами.

- Чудной ты. – Вздохнул Перв. – Но почему-то мне нравишься, есть в тебе доброта и еще какой-то стержень стальной, который не каждому даден. Описать не могу, но чувствую. – Он посмотрел в глаза. – На том и сговоримся. Живешь у нас, по хозяйству помогаешь, жизни учишься, к Славке не пристаешь с глупостями, и не смущаешь. Глянешься ей, и сам, к тому времени не передумаешь, справим свадьбу, даже несмотря на то, что ты голь перекатная, ничего за душой не имеющая. Вам моего добра на жизнь хватит, а может еще и на кузнеца выучишься, вообще хорошо получиться. Жми руку в сговоре. – Он протянул мозолистую ладонь.

- Согласен на все условия. – Ответил на рукопожатие Богумир.

- Ну вот и сговорились, вот и ладненько. – Улыбнулся Перв. Пошли, еще попаримся, вижу тебе понравилось, только, чур, теперь твоя очередь вениками махать.

Глава 4 Все равно женюсь

— Что ты творишь! — Глаза Перуна метали молнии, а голос разрывал пространство раскатами грома, и летел в ухмыляющегося и ни грамма, не переживающего по этому поводу стоящего напротив Леля. Глава пантеона был зол, нет, он клокотал рвущим душу бешенством. — Как ты посмел коснуться своей мерзкой дудкой души моего внука? Ты ничтожный «певунчик», пустой любитель любовной романтики!!! — Как ты посмел поселить в душе мальчика любовь?!

— Ну, во-первых, не дудки, а свирели. — Усмехнулся парень, а во-вторых, не «певунчик», а бог любви, а, в-третьих. — Лель вдруг резко подскочил к трону и рявкнул прямо в лицо бога грома так, что у того зашевелились волосы в бороде. — Тебе ли старому маразматику не знать, что моя музыка не действует даже на простых жителей кромки, как можно зная это говорить о богах? Она создана только для смертных, а твой внук, хоть и изгнан, и возможности его заблокированы, но он все также остается богом. Моей вины в чувствах Богумира нет. Не сбрасывай на меня вину. Ты сам решил отправить его на исправление в Явь, а я всего лишь помог в этом. То, что он влюбился, простая случайность, банальная нелепость. Я не при чем.

До прихода сюда, Лель думал, что его вызвал к себе громовержец так, как вызывает обычно начальник подчиненного, как глава пантеона, по важному делу вызывает работника, а оказалось, что он, как обычный, брюзгливый дед, пригласил его на семейный совет, как не справившегося со своими обязанностями воспитателя непутевого внука. И осознание этого раздражало. Бог любви и страсти не любил, когда смешивали личное и служение.

— Ты хочешь сказать, что мой сын сам, без твоего вмешательства, влюбился в эту уродину? — Подскочила присутствующая здесь Морена, покрывшись мраком праведного гнева. — Он, с его утонченной душой, с его врожденным чувством прекрасного, с божественным началом наконец, в эту обычную, недалекую, глупую девку-крестьянку? Я могу в конце концов поверить, что у него есть к ней определенное чувство вины, за содеянную по глупости шалость — жалость к уродству, в котором он непосредственно виноват, но любовь, это уже через чур. Человеческая любовь... — Она брезгливо фыркнула. — Такого не может быть. Он бог, и он выше этого.

— Не совсем обычную. Она всё-таки дочь богатыря, воеводы, друга князя, не пережившего, в свое время смерть жены, добровольно бросившего службу, и ушедшего в забвение. — Усмехнулся Лель и вдруг стал серьезным, что случалось с ним довольно редко. — Кстати, семейка, — он обвел ехидным взглядом собравших, — - а у вас, у самих, нет чувства вины? Перв ведь просил вас тогда о помощи, просил исцелить жену — Хавронью, но вы были на столько заняты собой, любимыми, что не услышали. Кстати, после этого он так и не проклял вас, хотя и имел полное право, и продолжает по сей день молиться и нести требы. Как у вас с чувством стыда? Нигде не кольнуло? В очередной раз вместо того, чтобы помочь, и вылечить уродство, теперь уже его дочери, вы направили к нему на исправление своего шалопая, кстати, и виновного в этих самых уродствах.

— Да кто ты такой, чтобы нас судить? — Пробурчал недовольно Даждьбог, который как отец Богумира, тоже был приглашен на совет. — Ни я ни Морена вообще не знали о ваших с Перуном планах, о каких-то там исправлениях. Вы сами так решили, вот и доигрались? Что теперь с сыном делать? Его любовь к смертной, из него самого сделает смертного. Это чувство его убьет, не дай бог-Род, он женится на этой девке...

— Я этого не допущу. — Сверкнула гневом в глазах богиня смерти. — Убью, удавлю уродину, но не допущу. Не будет у меня в невестках грязное, смертное существо из Яви, и сын мой никогда не станет человеком, я не позволю ему умереть. Он бог, и бессмертным богом останется на века. Не будь я Морена! Род тому свидетель.

***

— Смешной ты. — Девушка, не поднимая глаз раскручивала веретено и вытягивала нить, ловко орудуя пальчиками, сплетая из серого облака шерсти тонкую, струящуюся пряжу. Он любил проводить с ней время, вот так, зимними вечерами, после ужина, с зажжённой свечой, делающей простой мир загадочным и превращая обычную избу в таинственную пещеру, наполненную удивительными сказками. Это было время счастья, не какого-то там эфемерного, божественно-высокого, а обычного, человеческого счастья.

Он рассказывал о Прави, и о богах, о том, как они смотрят на людей сверху вниз, как любят и ненавидят, как подчас ругаются и даже дерутся. Нет, он уже больше никому не говорил, что является внуком Перуна. Глупо настаивать на том, что воспринимается окружающими как бред больного на голову чудака, не имея возможности доказать обратное. Теперь он для всех потерявший память найденыш. Так проще, и так не надо ничего никому объяснять. На все вопросы, один ответ: «Не помню», это снимает все дальнейшие расспросы и устраивает всех, включая и его самого.

Воспоминания о своей прошлой жизни он передавал теперь, как придуманные сказки, и на столько ловко это получалось, что послушать его байки собиралась вся детвора из деревни, а подчас и взрослое население заскакивало на часок, вроде бы как к кузнецу, по делу, а на самом деле посидеть и послушать Найденыша (так его нередко называли за глаза жители деревни, он это знал, и не видел в этом ничего обидного, ведь это была почти правда), но все же, ему больше нравилось рассказывать свою жизнь дочке Перва. Вот так, вечерами, после ужина, перед сном, вдвоем, когда кузнец похрапывал после тяжелого дня на теплой печи. Рассказывать, и смотреть на то, как она прядет нить, или вяжет свитер, или носки.

Нравилось смотреть как девушка внимательно слушает и улыбается рассказу. Смотреть, как работая пальчиками, раскручивая веретено, поглощенная работой и сказкой, она не замечает, как сосредоточенно выглядывает из приоткрытых бантиком губ кончик ее язычка. Смотреть как румянятся щеки, когда она, ненароком подняв глаза, видит на себе его взгляд. Чувствовать, как наполняет теплом душу ее улыбка, а когда он скажет что-то смешное, то и смех — веселый, задорный колокольчик, эхом нежности стучащийся в сердце. Блаженные мгновения простого, обыденного счастья, недоступные в прошлой бессмертной жизни.

Ее уродство он уже не замечал. Это пустое. Он бог, пусть и изгнанный, но видит то, что другим недоступно, он видит истинную душу. Добрую, где-то по-детски наивную, но озорную, задорную, и в то же время, глубоко несчастную. Это он виноват, что ей так больно — только он. Какой же Богумир раньше был самовлюбленный болван, и как был прав дед, выгнав его из Прави. Мало! Надо было наказать жестче!!! Превратить в слизняка и дать растоптать городскому попрошайке. Что может быть унизительнее, чем смерть под ногой грязного нищего.

Скоро весна. Снег еще даже не начал таять, а ее приход уже чувствуется. Он витает радостью в воздухе, искрится, отражаясь от снежинок ожиданием скорого пробуждения. Дядька Ярило все дольше катается по небесам и светит все ярче. Как там интересно его дочка? Вспоминает ли Инглия дружка по глупым проказам. Как ее наказали за совместную шалость? Вряд ли она скучает, не умеет, слишком для этого любит себя. Они все там слишком любят себя.

Вот уже третий месяц живет он в этом доме. Третий месяц постигает науку кузнеца и воина. Кто бы мог раньше подумать, что ему будет это нравиться. На сколько, оказывается, может быть интересна жизнь обычного человека.

За это время Богумир стал другим. Стыдно вспоминать первые дни. Сколько глупостей наделал, подчас не справляясь со своим гонором и забывая, что уже не бог.

Он сидел рядом со Славуней и вспоминал, как поучал его поначалу Перв основам правил и порядков новой жизни, ее традициям. Как первый раз изгнанный бог подрался по-настоящему, и как ему потом было стыдно... Но в то же время, если бы не получил тогда урок, кулаком по морде, то и не обратился бы к кузнецу с просьбой: «Научить постоять за себя»:

«На второй день жизни в этом мире, он пошел вместе со Славой на реку, натаскать воды в дом и баню. Девушка затеяла стирку, и он решил помочь. Перв недовольно скривился, услышав его предложение, но потом махнул рукой и отпустил. Недовольство кузнеца было в том, что таскать воду в дом, считалось делом не мужским, и, хотя и не возбранялось, но и не приветствовалось.

Идти рядом с девушкой по утреннему морозцу было приятно. Она впереди, с коромыслом, а он сзади, по узкой тропинке вдоль сугробов, с ведрами. Солнышко едва позолотило изморосью верхушки спящего еще, не вдалеке леса. Снег на реке сдуло ветром, и она сверкала, в лучах восходящего светила, зеркалом прозрачного льда, на столько прозрачного, что видно было поросшее водорослями дно.

Косы подводных зарослей, на мелководье, извивались змеями в потоках воды. Застывшая у самого ила щука, притворившись корягой, поджидала жертву и не обращала никакого внимания на рассматривающих ее сверху страшных людей, лед лучше, чем любой щит, хранит ее от врага, и она это знает.

— Интересно. — Улыбнулась девушка. — Русалки сейчас где? Они же любят открытую воду, а все сковал лед. Где они зимуют? Вот всегда, как иду поводу, почему-то об этом думаю.

— Они спят. — Пожал плечами Богумир, словно удивился: «Чего тут непонятного». — У Водяного в омуте, собрались, пьют нектар и ждут весны. Они девки веселые, а зимой делать нечего, пошутить не над кем, вот и отдыхают.

— Ты так говоришь, словно точно знаешь, и видел это собственными глазами. — Прыснула в кулак девушка.

— Конечно видел. Дядька водяной частенько в гости приглашал, ухи поесть. — Обиделся парень.

— Вот же враль. — Уже не скрываясь рассмеялась Славуня. — Тебе только сказки рассказывать.

— Ничего не враль...- Начал было оправдываться парень, но осекся. Он же решил больше никому не рассказывать о своем происхождении, но не сдержался и вновь ляпнул не подумав. — Сказки рассказывать я люблю. — Перевел он все в шутку.

— А я люблю слушать. Мне папка каждый вечер рассказывал раньше, но после того, что случилось, перестал. Жаль мне его. Переживает, вылечить обещает, но сам знает, это невозможно. — В глазах девушки отразилась грусть.

— Возможно! — Воскликнул, вспыхнув горячностью Богумир. — Возможно вылечить! Надо богов попросить...

— Какое им до нас дело. — Вздохнула, охладив его порыв Славуня. — У них своих забот полно, что им простые крестьяне, они и князей-то не особо жалуют. Волхвы, и те не часто до них домолиться могут.

Богумир только хрустнул зубами, от ее жесткой как удар кнутом правоты, и промолчал, не найдя, что возразить, но в душе пообещал обратиться к деду и матери за помощью. Его хоть и изгнали, но сыном и внуком он им от этого не перестал быть. Должны услышать и помочь.

Их было двое. Один черноволосый, вертлявый, сухой как сучек с ехидными карими глазами, горбатым носом и первым пушком над тонкими губами. Второй высокий, статный, веснушчатый, русоволосый, уверенный в себе, как любой сильный человек, и с добротой в больших, словно удивленных, голубых глазах.

Два молодых парня развлекали себя на льду тем, что боролись и хохотали, поскальзываясь и падая. Они пришли половить рыбки в проруби, но сидеть, на одном месте молодому организму скучно, вот они и придумали себе веселое занятие.

— Это Ярец. — Смутилась и остановилась, увидев их девушка. — Сейчас опять издеваться будет, вот же нутро у человека поганое.

— Кто это? — Повернулся к ней Богумир и посмотрел во встревоженные глаза.

— Ухаживал за мной, давно, до того, как меня сосватали. Простить не может, что папка ему до этого отказал. Теперь при каждом случае издевается, да надсмехается. — Вздохнула она.

Парни наконец их увидели и перестали бороться.

— О! Вот и кривая пришла. Эко как тебя скособочило. Пошла бы за меня, так стройной бы и ходила. Это видно мельник тебя со страху пустым мешком из-под овса огрел, когда, убегая жениться забыл. А это кто с тобой? Что за немощь? Почему не знаю? — Нагло ткнул чернявый парень пальцем в сторону Богумира. — Ни как еще один убогий жених? Одного мало было?

— А чего меня напрямую не спросишь, а через девушку выяснить пытаешься? — Вышел вперед внук Перуна. — Боишься?

— Не надо. — На плечо Богумира опустилась тонкая ладонь. — Они здоровые ребята, в княжескую дружину, новиками по весне пойдут. Их отцы с сызмальства для ратной службы готовили, тренировали для сечи, да их еще и двое. Пойдем лучше назад, позже воды натаскаем.

При этих словах, все вскипело внутри Богумира. «Он не трус. Он бог. Он не убежит, поджав хвост как подзаборная шавка. Он таких мизинцем в дерьмо заталкивал. Такие ему требы несли, милость выпрашивая. Сейчас он их...»:

— На колени смертный! Немедленно кайся! Вымаливай пощаду! — Богумир вскинул руку готовый выпустить молнию. Но ничего не произошло.

— Уморил болезный. — Захрюкал смехом Ярец и резко, без замаха ударил.

Не ожидавший подобного Богумир отлетел в сторону, заскользив по льду, и оставляя кровавые капли из разбитого носа. Обидчик еще сильнее захохотал, но мгновенно осекся. Кулак товарища отправил его в полет, в обратную сторону, кулаком в ухо.

— Не сметь! — Рявкнул тот. — Видишь парень блаженный, а значит божий человек. Такого обидеть, значит богов обидеть. Еще раз увижу, душу вытряхну. И девку больше не трогай, не любо мне это, не по нраву твои шутки. Подлостью от них смердит. — Он подошел к Богумиру и протянул руку. — Вставай парень. — Пухлые губы растянулись в улыбке. — Он больше не будет. Меня Храб зовут.

— Богумир. — Поднялся внук бога, опершись на жесткую ладонь, и представившись в ответ.

— Юшку подотри, да снег приложи, синяки не любят холодного, и не расползаются, не то синькой заплывешь. — Вновь улыбнулся новый знакомый, показав крупные белые зубы, и вдруг неожиданно спросил. — А правда, что блаженные с богами разговаривают? — И не дожидаясь ответа спросил еще. — Ты Перуна видел? А Морену?

— Спасибо Храб. — Подошла Слава и протянула Богумиру платок. — Замучил меня этот Ярец, проходу не дает. Хотела на него батьке пожаловаться, но стыдно.

— Ничего. Больше не будет. — Обернулся нежданный защитник к своему старому товарищу, сидящему на льду и трясущему головой, и погрозил кулаком. — Мне уже и самому надоели его ехидные да подлые шутки, вот что за человек такой, что не сделает, все с подвохом. Гнилое нутро. Да куда деваться, мне с ним в одной дружине служить, вместе по весне едем, новиками. — Он вновь повернулся к Богумиру. — Так видел богов в виденьях, али нет?

Вот так и появился у Богумира первый друг. Верный слушатель его рассказов, свято верящий во все, что тот рассказывал про Правь.

Тот случай, с дракой на льду, заставил задуматься. Мир не так прост, как кажется надменному божественному взгляду, он довольно жесток, и не справедлив, это из Прави легко смотреть на то, что не касается тебя лично, сверху вниз, там в ответ, за необдуманные, под час глупые слова, морду в кровь не разобьют, и уж тем более не убьют, а вот тут можно и схлопотать в ответ на необдуманность: жестко и больно. Вывод прост: «Надо учиться постоять за себя. Не кичится своей божественностью, в которую в общем-то никто и не верит, а учиться разговаривать с людьми на равных, убеждая словами в своей правоте, и драться только там, где слова не помогают, и не волшебными пассами, а кулаками».

Говорить он умеет, не зря всё-таки был до этого богом, надо только лишнюю спесь убрать. Убеждать людей это его божественное знание, данное при рождении, ведь только убеждениями можно было собрать и заинтересовать паству, но вот драться?.. Этому никто и никогда не учил. Вот с такой вот просьбой: «Научить драться», — он и решил обратиться к Перву. Размыслив так: «Если уж с медведем этот мужик не побоялся сойтись с одним только ножом в руках, и совладать при этом, то уж с людьми и подавно сможет, а потому быть ему моим учителем».

Отец Славуни сидел на лавочке, около дома, отдыхая после работы в кузне. Вытянув ноги и подставив под греющее солнышко зажмуренные глаза, облокотившись на бревна избы он дремал, блаженно посапывая.

Не открывая глаз, он выслушал просьбу своего странного жильца, и поначалу тот подумал, что его не слышат, так как реакции никакой не было, ни один мускул не дрогнул на лице кузница, но затем один его глаз приоткрылся хитрой щелкой черного зрачка, и медленно окончательно распахнулся, с интересом посмотрев на Богумира.

— Зачем тебе это? Жил же как-то до этого. Да я и не воин вовсе, а кузнец, человек мирный, драться не люблю. Вот ковать, научу с удовольствием.

Наверно, Богумир получил бы окончательный отказ, сколько бы не старался убедить, но тут на помощь пришла Слава. Она села рядом с отцом и улыбнулась.

— Помнишь, тятька, как один раз на реке, когда мы с тобой травы собирали, на нас секач напал? — Промурлыкала она ему в ухо.

— Как не помнить, на молодь поросячью мы тогда наткнулись, я тогда струхнул так, что седмицу трясло. — Улыбнулся тот в ответ. — Думал порвет тебя животина, ты же еще совсем крохой была.

— Так не из-за себя же испугался. — Хмыкнула девушка. — За меня. Сам то ты умудрился кулаком ему челюсть в сторону свернуть, и клык выбить. — Она немного помолчала, искоса наблюдая как воспоминания отразились улыбкой на лице отца, и когда особая теплота блеснула в его глазах добавила. — А если бы вместо тебя, на берегу Богумир оказался, а не ты, что бы произошло?..

Перв вздрогнул и нахмурился, а потом вдруг хлопнул себя по коленям, и рассмеялся.

— Вот ведь плутовка. Вот лиса. Сговорились? Когда только успели? — Он вытер выступившие на глазах слезы и посмотрел на стоявшего рядом Богумира. — Добро. Научу. Но чур не жаловаться потом на жесткую науку. Сам такого захотел. Научу так, что добрым воином станешь. Но и про кузню не забуду. После меня, кто-то там справляться должен, да деревенским лошадям подковы ковать, не дочери же моей молотом махать, да меха раздувать".

— Ты чего смолк-то? — Прорвался сквозь воспоминания девичий голос. — Что там дальше с Велесом-то случилось? Мне же интересно, как он коровьим богом стал?

— Прости Славуня. Устал я что-то. В глаза словно песка речного насыпали. — Встрепенулся, словно от сна Богумир.

— Да, тятька за тебя знатно взялся, не ожидала от него такой прыти, и откуда он только все эти ухватки воинские знает. Никогда не думала, что он так лихо умеет с мечом да щитом управляться. Всё-таки было у него что-то в жизни такое, о чем он не рассказывает, не зря же у него по всем стенам оружие развешано. То его тайна, не нашего ума, но до чего же интересно, что он скрывает. — Девушка посмотрела на парня, и тепло, как мама улыбнулась. — Да ты спишь совсем, иди ложись, я тоже не долго задержусь. Без твоих побасенок занятных долго не выдержу и спать уйду.

— Сладких снов. — Улыбнулся в ответ Богумир, поднялся и зашел за угол печки, где для него на лавке была приготовлена чистая постель. — И всё-таки я стану воином... Стану великим воином, заслужу славу и женюсь на тебе. — Буркнул он в подушку, по-детски, упрямо надув губы. — Женюсь. — Прошептал еще раз, мечтательной улыбкой на губах и провалился в глубокий сон, без сновидений.

Глава 5 Убийца

Тренировки. Каждый день, с утра и до вечера. Без остановки сплошные тренировки до дрожи в коленях. Лишь солнце выглянет над горизонтом, позолотит первыми лучами рыхлый снег, а уже бег, босиком, прямо по сугробам, в одних штанах, в любую погоду, в метель, мороз, оттепель, не важно, чем тяжелее, тем лучше. Учитель не знает пощады.

Бег не просто так, а в руки полено, и по целине, до реки и обратно, несколько раз, причем полено с каждым разом становится все больше и больше, а садист тренер, улыбается приговаривая: «Не переживай сынок, что легкое бревнышко я сегодня нашел, завтра расстараюсь и потяжелее подберу, по увесистее да по корявее».

Перв все время недоволен, брюзжит мужик, что Богумир медленно, как ему кажется, двигается, но парень с ним не согласен. Он выкладывается полностью, так что в конце тренировки ноги сводит судорогой и не держат, а руки трясутся усталостью. Но разве это аргумент? Однажды учитель даже ожег сына Бога, кнутом вдоль спины, за нерасторопность. Не сильно, и не очень больно, но до чего же обидно. Его! Бога! Какой-то там смертный?! Да как он посмел?!

Богумир вскипел, и хотел уже в драку кинуться, но понял внезапно, что сам же и просил тренировать, потому быстро передумал. Перв, прочитал в злобных глазах ученика замысел, хмыкнул в бороду, и заставил отжаться двести раз, исключительно для профилактики, но не за то, что парень со своим учителем подраться захотел, а за то, что хоть и не струсил, но передумал.

- Ярости в тебе нет. - Сел кузнец рядом с отжимающимся в облаке пара, клубящегося от красного, обливающегося потом, несмотря на лютый мороз, тела, прямо в снег. – Безрассудства не хватает. Порыва праведного. Думка рассудительности злость души убивает. Все пытаешься просчитать последствия. Так не пойдет, так богатырем не стать. В драке так не получится, пока считать, да рядить будешь, убьют тебя вороги. В бою голова обязана отключаться, а тело жить само-собой должно, без думных помех, на инстинктах, тех, что на тренировках дадены. Видимо мало я тебя гоняю жалеючи. Надо будет подумать над этим. Крепко подумать — Он встал. – Доделаешь, что велено, без обмана, затем пойдешь в избу, позавтракаешь, там Славка кашу-дробленку, с маслом коровьим на столе оставила, краюху хлеба да кувшин молока. Перекусишь и в кузню, бегом, не мешкая, работы сегодня много навалилось, жало твоего меча вытягивать, да точить будем, и нам еще две подковы сработать заказали. Все успеть надо.

Богумир довольно быстро осваивал науку кузнеца. Тут видимо дедовы гены сказались, Перун ведь покровитель этой огненной профессии, глава пантеона и сам с молотом в божьей кузнице нередко баловался, сверкая молниями и хвастаясь умениями. Через месяц парень уже лихо стучал молотом именно туда куда указывало правило Перва, а не туда, в какую сторону качнуло хилое тело тяжестью инструмента.

Он даже выковал свою первую, слегка кривую подкову, с гордостью показав ее Славуне. Радовался ее искреннему восхищению успехом ученика отца, правда получил за это от хозяина дома по шее: «Что бы не тащил грязь в избу», - но зато потом нечаянно подслушал, как тот хвалил дочери непутевого, но старательного парня, видя в нем себе замену. Такой радости он еще в своей жизни не испытывал. Даже молитвы его прихожан и их благоговейные требы не приносили столько удовлетворения, сколько те скупые слова грубого и насмешливого деревенского мужика.

После кузнечного дела, и двухчасового перерыва на обед и сон, как было заведено у всех в деревне, да и во всем княжестве, наступало время делов воинских.

То, что было до этого, бег с поленом в руках, цветочки. Перв гонял и в хвост, и в гриву, заставляя повторять одни и те же движения, выматывающие монотонной нудностью душу, многократно: «Дабы тело запомнило, и голова ему не мешала, и отключалась за ненадобностью».

Перво-наперво, упражнения безоружным: «Умей защитить себя, даже когда меч из рук выбили, когда кинжал в груди очередного врага остался, а щит на осколочки разлетелся, а вокруг сеча лютая», — твердил ему тренер.

Виртуозно владеть телом, так как им владел Перв, у Богумира не получалось, и при спаррингах он летал, пропахивая носом сугробы, но с упрямым постоянством вставал, смахивал с лица талый снег перемешанный с потом, а под час и кровью, и вновь кидался в драку. В один из дней, он сумел-таки достать кулаком в грудь удивленного Перва. Тогда первый раз его похвалили, и этот день стал праздником.

- Молодец. Хвалю. Заслужил. Можешь, когда не думаешь, когда с головой не советуешься. Еще немного попотеть, и будешь со мной на равных биться. Надо успех твой медком сбрызнуть. Велю Славке холодца наварить, да капустки, квашенной на стол, выставить под братину хмельную. Отпразднуем. – Улыбнулся учитель и тут же сунул в руки меч. – Что встал, словно Чура увидел? Не расслабляйся, сегодня защиту отрабатываем. – Рявкнул, и тут же, молниеносно нанес удар в голову. Сталь клинка свистнула, срезала пару волосин на голове соперника и замерла в миллиметре от кожи. – Труп. – Нахмурился Перв. – Расслабился, победой возгордился, надулся значимостью как индюк, и сдох. Много таких, уверенных в своей непревзойдённости, на кострах погребальных сгорели, считая, что им равных нет. Ни научишься в бою эмоциям не поддаваться, спесь за пояс затыкать, тоже дымом за кромку улетишь.

Так и летели ежедневной птицей науки знания смерти. День ото дня клинок учителя сверкал, осыпая отчаянно обороняющегося ученика. Слева, справа, снизу, сверху. Даже Перун с такой скоростью не метал молнии, как кузнец разил тяжелым клинком своего ученика. Богумир крутился юлой, ставил блоки, уворачивался, приседал, подпрыгивал и уклонялся, но жало оружия учителя все равно царапало кожу, намечая место, куда в реальном бою должна прилететь смерть.

- Сегодня уже лучше, но все равно слабо. Гонять тебя еще и гонять. Сырой ты, аки глина. Даже обжигать тебя еще рано, потрескаешься. Надо на солнышке подержать, повялить, временем да тренировкой закалить. Все с мечем на сегодня. Иди, выводи Стрелку из конюшни.

Стрелка. Шутник кузнец, видимо в насмешку дал такое стремительное имя кобыле-тяжеловозу. Рыжая, с длинной, тщательно расчесанной, заплетенной косами гривой, абсолютно флегматичная лошадь, которой было все едино: «что под седлом идти, что телегу тащить», единственное, чего ее нельзя было заставить, так это перейти в галоп, скорости в ней было чуть больше чем в черепахе.

Мощные как тумбы ноги, со здоровенными копытами, покрытыми как колоколами длинной вычесанной до блеска шерстью, словно метлой метущие снег, лениво переступали в неторопливом аллюре, и могли вот так, никуда не торопясь и не зная усталости идти, и идти вперед.

Седло смотрелось на ее могучей спине несуразно, как на корове, но это нисколько не смущало ни учителя, ни ученика. Их все устраивало, скорость придет потом, с опытом, а пока они медленно, и упорно отрабатывали основы джигитовки, оттачивая каждое движение до автоматизма, повторяя раз за разом одни и те же действия.

- Конь в бою, это продолжение твоих же ног. Ты должен почувствовать его сердцем, душой слиться. – Перв стоял, рядом похлопывая Стрелку по крупу. - Полюбить его сильнее чем девку любишь, позаботиться, гриву расчесать, в реке искупать, почистить стойло, да навоз вынести собственными ручками, яблочком угостить, аль морковкой, и он ответит тебе дружбой верной, не подведет в бою, из смерти неминучей при надобности вынесет, жизнь спасет. По весне, в город съездим, присмотрим тебе конягу подходящую, есть у меня знакомец, цыган – Путятка, у него лучшие кони в княжестве. Он их откуда-то с востока гоняет, говорит, что сам разводит, но брешет, не верю я ему. Ворует небось. Ну да боги ему в этом судьи. Все на сегодня, скидавай седло, почисти кобылу, и в дом приходи, ужинать да спать. Завтра новый день.

Дальше счастливый вечер вдвоем со Славуней. Очередная сказка под мерцающую свечу и храп учителя. Наполняющаяся нежностью душа. Закрывающийся, засыпающий от усталости взгляд, ее улыбка, голубые глаза и: «Сладких снов», — как усталое прости, а дальше снова выпрыгивающее из мрака сновидений утро, и новый, тяжелый день, и так по кругу без остановки.

***

- Ты думаешь, я забыл, что по твоей милости в ухо схлопотал, опозорился и товарища лишился? Нет юродивый, я все помню. – Он подловил его на пути от деревенского капища, куда Перв послал ученика отдать требы Мокоши, помолиться богине и попросить о здравии дочери. Кузнец частенько его посылал с дарами к богам, так как считал, что блаженного они должны услышать и помочь в горе.

Видно, что раскрасневшийся Ярец бежал, торопился поквитаться, пока никто не видит, и свидетелей его гнусных деяний не будет. – Я обид не прощаю. – Он выхватил из-за пояса длинный нож, и оскалился в подобии улыбки. – Ты сдохнешь, убогий, а я оттащу труп в лес, где его сожрет зверье. Видаков нет, нам никто не помешает, и на меня не укажет. А насчет тебя… Так ты сам ушел. Сбежал. Скажу, что жалился мне намедни, что загонял тебя кузнец, что сил уже нет терпеть, и ты от него удрал. Мне поверят. Ты же блаженный, а что у таких, как ты в голове, даже боги не знают. Какой с дурня спрос.

- Ты вроде умный парень, Ярец. Зачем тебе такой груз на душу. Убийство, это плохо. Подло это, вот так, по тихому, как тать, смерти ближнему желать. Все уже забыли тот случай на реке. Тебе тоже пора забыть. Давай мириться. Я не хочу вражды. – Богумир протянул ладонь. – Пожмем руки и станем друзьями. Не глупи.

Друзьями? Нет… Убью и забуду. – Его губы растянулись ненавистью, оголив мелкие острые зубы. – Молись Морене, что бы приветила тебя в мире Нави. Время твое вышло, юродивый, зажился ты на этом свете. Я обид не прощаю.

- Не глупи! Остановись! – Крикнул ему в лицо Богумир, но было уже поздно. Ярость затмила убийце разум. Обида плохой советчик.

Все произошло молниеносно. Это только в книжках, кино и играх противники режут друг друга часами, без устали и перерывов кромсая тела в нескончаемом танце сталью, в реальности же, схватка — это лишь кровавый миг. Мгновение, отделяющее жизнь от смерти.

Противник ловко, привычным движением, крутанул в руках кинжал и атаковал. Тренировки Перва не прошли даром. Тело само все сделало, быстро и без раздумий. Шаг в лево, плавный перехват кисти, рывок, улетающий в сугроб нож, хруст ломаемого запястья и согнутым большим пальцем ладони, превратившимся в копье, удар в горло соперника. Никаких раздумий, одни инстинкты, в такой миг или ты останешься жив или соперник.

Ярец, словно налетев на стену, откинулся назад, вытянув ноги, и рухнул в подтаявший снег, скребя ногтями наст, изогнулся и захрапел кровавыми пузырями, ловя, как выброшенная на берег рыба судорожным ртом непослушный воздух.

- Как же так… – Побледнел Богумир. – Я не хотел… – Он, понимая, что сам помочь умирающему не в силах, схватил того на руки и бросился в деревню. Паника затмила разум. Он первый раз убил человека. Убил вот так, напрямую, собственными руками, а не наблюдая смерть с высоты далекой Прави. Оттуда это выглядит иначе, не так страшно и кроваво, как здесь, где прямо перед твоими глазами человек корчится в предсмертных муках. – Волхва! Быстрее волхва!! Я убил! Надо спасти! Он умрет!!! – Орал он и бежал, по улице, а за ним, выскакивая из домов, бежали люди. Быстрее на площадь, только там есть возможность сохранить жизнь. То, что сохранять ее предстоит врагу, не приходило изгнанному богу на ум, это было сейчас не важно.

Кто-то забрал из его рук тело. Кто? Он не видел. Мир застелил туман помутившегося сознания, а когда он рассеялся, то реальность заполнилась недоуменным, злобным гомоном навалившегося на разум пространства собравшейся вокруг толпы селян.

У дома Строга, деревенского волхва, собралось все жители деревни. Перв со Славуней находились там же и стояли рядом с растерянным Богумиром, пытаясь его привести в чувства и успокоить.

Гомон толпы мгновенно стих, когда на порог дома волхва вышли: сам угрюмый хозяин, злой староста селения Любомир, и отец Ярца — Велемир, с перекошенным ненавистью лицом, залитый слезами и мечущий из глаз молнии.

- Умер. – Прокатилось вздохом по деревне эхо и оттолкнувшись от домов наполнило душу Богумира тупой болью.

Троица подошла к внуку Перуна и встала напротив, сверля взглядами его растерянное лицо.

«Лучше бы ударили», — подумал он, и опустил глаза

- Говори, как все произошло? – Любомир ожег и так израненную душу парня вопросом.

Скрывать было нечего, он рассказал все, без утайки, начиная с драки на льду реки, затем как пытался успокоить, и закончил тем, как принес умирающего в деревню.

- Видаки есть? – Нахмурился староста.

Парень мотнул головой:

- Нет. Никто не видел. Мы вдвоем были. Ярец сам подобрал такое время.

- Думаю я, что в порубе посидеть тебе надо, подумать. Время есть пока вече соберем, может правду сподобишься сказать. Надумаешь покаяться. – Староста развернулся, и собрался уходить, но его остановил злобный рык Перва.

- Чего ждать? Все село тут. Объявляй вече, и порешим сразу проблему. – Он вышел и заслонил собой своего растерянного ученика. – Неча думками невинного мальца мучить.

- Посидит, не переломится, да и мне самому подумать надо, разобраться что к чему, дело тут непростое. Да и не сбежать ему из поруба, а то мало ли что, у юродивых свое в голове, ну как драпанет в бега. Лови потом. – Не согласился Любомир.

- Знаю я думки твои. – Возразил зло стрельнув глазами кузнец. – Кривду по деревне пустить хочешь, люд против парня настроить. Не бывать тому. Требую вече немедленно. Я в своем праве.

- Тебя в деревню приняли, когда ты сирый с дитем малым на руках пришел, кров искал. Пожалели, приютили, кузню помогли поставить, как родного приняли. Ты так меня благодаришь за доброе? Наветом? – Старосту словно кнутом стегнули. Глаза его налились ненавистью. – Охолонись кузнец, не на того тявкаешь.

- Твоя правда. Приютили и помогли. Только у вас кузнеца на тот момент не было, а без него деревня не деревня, название одно. Так что выгода с двух сторон была. Я за добро твое давно рассчитался, добром отдарился, лишнего за работу не брал, хвори лечил, зубы больные драл, свой я тут ныне, а не пришлый, люд меня знает. Так что не тявкаю я, а в своем праве. Да и не умеют волкодавы тявкать. Кликай вече, или поставлю вопрос о твоих правах, как старосты.

Гул одобрения прокатился по собравшейся толпе. Недолюбливали Любомира, жаден был, завистлив, и мог при переизбрании на месте не удержаться, он это знал, и потому уступил.

- Будь, по-твоему. – Прошипел он сквозь скрипнувшие зубы. - Но я запомню этот день, кузнец. – Он поднял руку, привлекая к себе внимание. - Объявляю вече. Все к моему терему идите, там суд вершить будем над убивцем, на красном крыльце.

- Знаю, что запомнишь. – Прошептал ему угрюмо в спину Перв. – Но все одно, парня я вам на расправу не отдам. Не бывать тому.

***

Свароже, Дидо Рода Небесного,

Ты творец мира Явного, – солнца, звезд и Земли-Матушки.

В Тебе сила творения великая сущая, коя в хозяевах рода нашего проявляется,

Ты есть начало всяким деяниям благим, что в сердцах рождаются, в уме созреваюти в Яви плоды свои приносят.

Разве могу я начать без благословения Твоего?

Молвлю к Отцу Небесному, пусть благословит дело мое правое, пусть воодушевит Светом своим, чтобы сотворил я на добро и радость Свету Белому, роду Православному, и родичам моим. Слава Сварогу!

Тако бысть, тако еси, тако буди!

Строг допел молитву, положенную перед судилищем, опустил поднятые к небу руки и отошел в сторону, освобождая место старосте. Волхв сам не знал кому верить, на чью сторону встать. Кузнеца он уважал, а со старостой не хотел ссориться. Потому стоял угрюмый, опустив взгляд.

Любомир вышел вперед, прокашлялся и заговорил, возвышая с каждым словом голос.

- Сегодня, на суд вече справедливого, выношу кровавый проступок юнца Богумира. Он обвиняется в коварном убиении отрока Ярца. Вам люди определять истину. Кто встанет пред нами с обвинением?

- Я! – Растолкав толпу, вперед вышел Велимир. – Я за память сына вступлюсь. Душа его требует справедливости.

- Кто с защитой? - Глаза старосты уткнулись злобой в лицо Перва.

- Я. – Не стал тот разочаровывать и встал рядом с отцом Ярца. – Невинен Богумир. Чист перед богами и совестью.

- Все соблюдено. Все, по правде. Все по законам предков наших. Если у кого есть возражения, то говори сейчас, или молчи вовеки. – Староста обвел вопросом в глазах толпу, и не дождавшись ответа, продолжил. – Твое слово Велимир. Говори.

- Обвиняю отрока Богумира, в подлом, продуманном заранее, лишении жизни моего сына, Ярца, и требую смерти лютой, через утопление, с последующим сожжением и развеянием праха по ветру.

- Тебя услышали. – Кивнул староста. – Твое ответное слово, Перв.

- Не было умысла. Навет это. Сам убиенный виноват, что бросился оружный на безоружного. Боги справедливы и покарали подлость. Даже виру платить не за что.

- Кривда. – Рявкнул обвинитель. – Видаков нет, а в оправдании только слова щенка. Нет ему веры.

- Видаков и с твоей стороны нет. – Навис над ним Перв. – Нрав злопамятный, твоего сына, всем известен. Мог он смертью коварной напасть. Подлые помысла рождают подлые поступки.

- Ярец был лихим парнем, воином мною, для сечи воспитанным, не мог он в честной схватке проиграть. – Голос Велимира клокотал ненавистью. – Коварство в том твоего ученика, всем ведомо, что он телом хил, а разумом хоть и слаб да хитер сказки придумывать, да сказывать.

- Смерть твоего сына, то божий промысел. – Ответил уверенно Перв. – Не виновен Богумир. То навет.

- Тогда пусть боги и решают кто прав. Пусть честный бой определит истину. Требую божий круг справедливости. За сына сам встану против убивца. – Велимир вышел вперед.

- Ты в своем праве. Круг одобряю. – Кивнул Любомир, и отвернулся в сторону, скрывая довольную улыбку.

- Тогда я за пацана вступлюсь. – Встал рядом с обвинителем Перв. – Не гоже мальцу с бывалым воином в сече сходиться. Кривда получится.

- Права у тебя такого нет. – Рявкнул на него Велимир. – Только родственник может вступиться в круге, а ты ему только учитель.

- Истина в словах. – Кивнул староста. – Кто тебе Богумир? Нет у вас связей родовых, охолонись Перв. Правда не твоя.

- Есть. – Ответил, поморщившись своим думам тот. – Он зять мне. Дочку в жёны берет, по весне. Все сговорено у нас. – Кузнец врал, но считал, что все делает правильно. Парня надо спасать. Порубит пацана неопытного в сече опытный воин. Другого выхода нет, а из деревни, все одно придется уходить. Злопамятный староста не простит обиды, не даст жизни, изведет. Потом, когда минует опасность, лживые да пустые слова можно и забыть, назад взять. Ложь во спасение она и во благо. Боги простят такой грех. Отмолит у них кривду Перв.

- Кривая за убогого. – Усмехнулся Велимир. – Что же все правильно. Хорошая пара. Но разочарую тебя кузнец. Свадьбы не будет. Я, для начала, убью тебя, выиграю суд, и подтвержу свое обвинение. Затем щенка утопят в проруби, сожгут и по ветру развеют, а дочка твоя побираться в нищете пойдет по миру. – Он повернулся к старосте. – Принимаю подмену. Бой до смерти.

Глава 6 А кузнец ли он?

Круг — это вам не ринг, здесь нет доброго рефери, который остановит бой за нарушение правил, или потому, что одному из бойцов разбили в кровь нос, как в общем-то и правил самих нет. Не даст судья время на отдых, от того, что время раунда вышло, потому как нет таких ограничений, проигравший не уйдет разочарованный, его унесут бездыханным, а победитель, в конце, не получит, радостно пританцовывая, пояс чемпиона, здесь его награда его же собственная жизнь.

Велемир вышел в начищенной кольчуге, в остроконечном шлеме к бармице которого был прикреплен рыжий, с белым кончиком, лисий хвост, знак его рода, со щитом — капелькой, и боевым топором в руках. Толпа молвила, что равных ему во владении таковым оружием не было. Так же на поясе два кинжала и меч в кожаных ножнах. Он потопал красным, намазанным жиром, блестящим сапогом, мороженный, перемешанный со снегом песок под ногами, словно проверив его на прочность и ехидно улыбнулся в предчувствии скорой победы.

Радость его понятна. Соперник, Перв, вышел босой, голый по пояс, и в одних только холщовых потрепанных, прожжённых в нескольких местах, серых штанах, в которых работал до этого в кузне, и которые не стал менять.

— Недосуг мне. — Улыбнулся он взволнованным происходящим Богумиру и дочери. — Мне еще косу сегодня сковать надо, тетка Фекла очень просила поспешить. Не пойму, зачем ей коса, когда еще травы нет? Но обещал, а раз слово молвил то и исполнить обязан.

— Ты бы хоть кольчугу одел, батюшка, Велемир воин опытный, десятником у князя служил. — Заволновалась Слава. — Охранись ради меня.

— И правда, Перв, что ты вышел, словно не на сечу смертную, а мимоходом к скоморохам на праздник заскочил. Может железо все же накинешь на плечи, да щит возьмешь. Я быстро до дому сбегаю, принесу. — Нахмурился Богумир, готовый сорваться в любой момент по просьбе кузнеца.

— Пустое. Велемир ваш — пацан супротив меня. Жаль его дурака, и в первую очередь, что сына — подлеца воспитал. Но то его выбор. Хочет помереть, пущай помирает. Не я его убью, а судьба, я всего лишь оружие в ее праведных руках. — Нахмурился Перв. — Не любо мне это, но выбора нет.

— Но ты же не воин отец, ты простой кузнец, убьет тебя тать. — На глазах Славуни выступили слезы.

— Пустое. — Махнул тот рукой, невозмутимо, привычно, крутанул мечем, изобразив восьмерку, и вошел под вздох толпы в смертный круг.

— Голый, вышел. Безумный. Глянь, а страху-то нет. — Загомонили, перешёптываясь люди. — Чего задумал? Да что он с одним мечем, бездоспешный, против Велемира сделает? Тот поединщик опытный, не одну сечу прошел и победил. Можно уже идти, и хворост на погребальный костер собирать. Не жилец кузнец на этом свете. Мара его уже ждет в своих владениях. Надо теперь нового кузнеца искать.

Любомир, подавив ехидную улыбку, вышел вперед, поднял величественно руку, привлекая внимание, и толпа мгновенно стихла, словно подавилась шепотом. Зловещую тишину разорвал голос старосты:

— По заветам предков! По воле богов, и во славу их! Для решения спора неразрешимого, тяжкого. Ради торжества правды единой! Бой смертный дозволяю, и пусть победит истина, а лжа, кровью и жизнью ее защитника в песок уйдет, погребальным дымом в небесах развеется. Поединщики готовы? — Его взгляд скользнул по лицам соперников, и те кивнули в ответ. — Приступайте, он махнул рукой и вышел из круга.

Перв как стоял на месте, опустив расслаблено меч в землю, так и остался. Велемир ударил оружием по щиту и кошачьим, мягким, скользящим шагом, присущим опытному воину, пошел на встречу.

— Готовься встретится с предками, кузнец. — Плюнул он словами, и ехидно улыбнулся. — Тебя, на том пути, скоро будет сопровождать щенок, которого ты вызвался защищать.

Перв не ответил, только вздохнул с сожалением и остался безучастно стоять на месте.

Топор взметнулся, словно собираясь расколоть полено, а не голову человека, и со свистом рухнул вниз. Что произошло никто не понял. Только Богумир догадался, что сделал Перв, тот не единожды оттачивал со своим учеником такой прием на тренировках. Но на сколько это произошло быстро, удивился даже он.

Качнувшись в сторону, с линии атаки, кузнец вскинул меч, одновременно отводя удар и перерубая рукоять оружия. Для остальных он все так же остался стоять безучастно на месте опустив клинок в землю, словно скучая, а топор соперника, оставив обрубок древка в руке, улетел далеко в сторону.

— Колдун! — Выдохнула вздрогнувшая толпа.

Глаза Велимира выкатились непониманием, и со страхом рассматривая руки. Он тряхнул головой, пытаясь прогнать морок, отбросил бесполезную палку и потянул из ножен меч.

— Тебе не поможет ворожба, грязный колдун. Ты не напугаешь своими фокусами истинного воина. — Слегка дрожащий голос портил впечатление от пытающегося создать вид решительности, прикрывшегося щитом ратника.

Перв не ответил, и даже не посмотрел на него, все так же продолжая безучастно стоять на месте.

— Ну что же ты. Давай. Покажи на что способен. — Попытался завести себя выкриком, грохнув мечем о щит Велимир. — Нападай! Или трусишь?!

— Ты так много говоришь, что я уже начал сомневаться: «На ристалище я, или у колодца сплетни баб слушаю?». — Наконец усмехнулся Перв подняв глаза. — Ты вызвал меня на «Божий суд», а пытаешься заболтать до смерти. Я даю тебе маленький шанс пожить подольше, а ты, дурак недоволен. Радоваться должен, дурашка. Зачем вообще все это затеял? Знал же, что твой сын виновен. Признай свою кривду, и обнимемся по-братски. Я не хочу тебя убивать. Люди поймут и не осудят.

— Плевать я хотел на всех. Я хочу увидеть, как прах убийцы моего сына развеют по ветру. — Сжал губы упрямством Велимир.

— Мне жаль, но ты этого не увидишь. Последний раз предлагаю, признай свою неправоту, и останешься жив. — Нахмурился кузнец.

— Нет. Не бывать тому. — Мотнул головой упрямый противник.

— Это твой выбор, но видят боги, я не хотел такого исхода. — Вздохнул кузнец.

Для зрителей ничего практически не произошло. Перв только слегка качнулся вправо. Богумир все понял и словно увидел, как тот сделал шаг нырнув под поднятый для атаки меч Велимира, мазанул плавным движением моргнувшего в лучах солнца, сталью жала клинка, по горлу, и кошачьим движением хищника вернулся обратно, приняв все туже расслабленную позу, кровь даже не успела испачкать лезвие оружия.

Велемир, с занесенным для атаки оружием, даже не понял, что уже умер. Он попытался что-то выкрикнуть, но вместо крика из открытого рта, из распоротого горла вырвался фонтан темной крови. Воин с удивлением посмотрел на испачканную в красный цвет кольчугу, глаза его затуманились, закатились и он рухнул к ногам кузнеца забившись в конвульсиях смерти, в жиже из песка, снега и собственной крови.

Толпа выдохнула. Кого-то вырвало. Завизжали бабы закрывая детям глаза.

— Суд свершился. — Угрюмый Перв пристально, словно прожигая посмотрел на Любомира. — Все довольны, или есть еще кто-нибудь, кто хочет оспорить волю богов? — Его взгляд скользнул по толпе в ожидании несогласных, но сталкивался только с опущенными или убегающими в сторону глазами. — Раз нет, то парень не виновен. Мне жаль, что пришлось ради правды убить Велимира, но это был его выбор, и кто я такой, чтобы ему противиться. — Он закинул меч на плечо, как обычную палку, и пошел сквозь расступающуюся толпу, но немного отойдя остановился и обернулся. Нашел взглядом того, кого искал, и кивнул. — Зайди вечерком, Фекла, коса будет готова. — И уже не оборачиваясь ушел в кузню.

— Кто твой отец? — Богумир со Славуней возвращались с вече домой, и парень решился задать девушке волновавший его вопрос.

— Я всегда думала, что он просто деревенский кузнец, а теперь и не знаю, что думать. — Ответила она, не поднимая глаз, и замолчала. — Ты не переживай. — Удивила она неожиданно спутника странными словами, произнесенными тихим, но взволнованным тоном. — То, что сказал отец, это не взаправду. Он заберет слова назад через время, когда все успокоится.

— Какие слова? — Не понял Богумир.

— Про свадьбу. Ведь не было никакой договоренности, вы же с тятькой по рукам не били. То лжа. — Она подняла глаза, в которых застыли капельки слез.

— А если взаправду? — На губах изгнанного бога мелькнула добротой улыбка.

— Не глупи. — Девушка стала необычайно серьезной и отвернулась. — Зачем я тебе. Кому нужна кривая уродина, с порванным лицом?

— Дура ты, Слава. Мне нужна. — Он коснулся ее плеча. — Для меня нет никого красивее...

— Не ври! Мне не нужна жалость, особенно от тебя! И жертвы не нужны! — Слезы вырвались криком боли залив лицо, она скинула с плеча руку и бросилась бежать прочь, прямо по сугробам не разбирая дороги.

Он поначалу опешил, но мгновенно пришел в себя и бросился вдогонку.

— Стой, глупая! Нет в моих словах ни толики лжи. И жалости никакой нет. Ты и в правду нужна мне. Я жизни без тебя не представляю. — Он догнал ее, схватил за плечо, и развернул к себе. — На все готов ради тебя. Жизнь отдам.

— Почему? — Она остановилась и подняла мокрое лицо, и посмотрела в глаза.

Красавица. Какой взгляд... В нем живет сама доброта. В нем можно утонуть, и забыть все, забыть даже как дышать. Грудь девушки вздымалась сбитым от бега дыханьем и волнением. Губы... Они манят желанием нежности. Они просят поцелуя.

— Дурочка моя. Люблю я тебя, вот почему. — Он прижал ее хрупкое тело к себе, и сделал то, о чем мечтал, все это время. Поцеловал наконец эти пухлые, упрямые губы, и они, поверили, сдались наконец его настойчивости, и ответили нежностью. Слова больше стали не нужны, отныне разговаривали влюбленные души, они слились, став одним целым. Такова вот она, настоящая любовь, без притворства. Одна и на всю жизнь, до гробовой доски, рука в руке.

Домой вернулись с мечтательными улыбками на губах, и держа друг друга за руки. Перв сидел, нахмурившись за столом и задумчиво строгал из липовой чурки ложку, кровь капала с порезанного ножом пальца, но кузнец этого не замечал.

— Садитесь. — Не поднимая головы произнёс он. — Разговор есть.

— Ты порезался, отец. — Слава схватила его руку и вытерла платком кровь.

— Пустое, оставь. — Остановил он суету дочери. — Не помру от царапины. Садись за стол, поговорим. — Перво-наперво о своей лжи про свадьбу... Нет никаких с твоей стороны обязательств, парень. — Он поднял тяжелый взгляд. — То мой грех, и мне отвечать перед богами.

— Нет лжи. — Перебил Богумир. — Свадьба будет.

— Что?.. — Не понял кузнец.

— Прошу у тебя руки дочери. Не откажи. — Богумир встал и склонил голову.

— Сватовство без сватов? — Усмехнулся Перв. — Ты не перестаешь меня удивлять, но в нашем случае это наверно и правильно. — А с чего ты решил, что она согласится? — Он кивнул в сторону дочери.

— Я согласна, отец. — Покраснела девушка.

— О как. — Усмехнулся Перв. — Шустра у меня молодежь, ничего не скажешь, и когда только успели сговориться. Но это и к лучшему. — Он задумался... — Только вот разочарую вас. Уходить нам надо, не даст Любомир жизни. Обидел я его, а он мужик мстительный и подлый, от такого что угодно ждать можно. Завтра с утра уходим. Погрузим на телегу добро и выезжаем. Так что свадьбы пышной не обещаю. Победствовать придется, пока на новом месте обустроимся.

— Мы и без свадьбы у богов милость, да одобрение спросим. — Славуня еще сильнее покраснела. — Свадьба, это гостей развлечь да тщеславие свое потешить, а для семьи любовь да уважение требны.

— Мудра не по годам. — Рассмеялся кузнец. — Согласен я, садись, жених. — Кивнул он Богумиру указав на лавку. — Найдем новое место для жизни, там и свадебку справим. Не совсем нищие. Отыщем чутка золота ради такого дела. Сейчас поднимайтесь, да барахло собирайте. Берите самое необходимое, то, что на телегу поместиться, а я в кузню. Надо Фекле косу справить. Раз обещал надо выполнить.

***

— Хороший ты мужик, Перв. Чего бобылем жизнь прожил? За тебя любая бы пошла только свистни, вон сколько вдов в деревне. — Краснощёкая, кругленькая, как колобок, пышнотелая тетка Фекла сидела рядом с кузнецом на лавочке около дома и вздыхала. — Вон и хозяйство у тебя справное, и сам ты мужик видный да заботливый, один дочку поднял. Да что уж теперь. — Пухлая ручка вытерла пот со лба. — Уходить тебе надо срочно. Недоброе староста задумал. — Она склонилась к самому уху. — Сама слышала, как он Бичку кривому наказывал кузню спалить. Тот сполнит, не сумлявайся. Он Любомиру верный прихвостень и тать еще тот, за хмельное, мамку родную зарежет.

Солнце, опускаясь за вершины деревьев, подожгло их зловещим пожаром, последних красок уходящего дня. Похолодало. Сечень (февраль), перед приходом березола (март), решил напоследок показать свой норов, и пощипать людишек за носы последим морозцем.

Парок вырывался вместе со словами шепчущей тетки, а ее лицо в полутьмах белело как предвестник надвигающихся неприятностей.

— Поберегись в крайнюю ночь. Вижу, что уже сподобился. — Она кивнула в сторону собранных в дорогу саней. — Правильно. Я пойду к старосте, и как бы невзначай шепну, что ты бежать собрался, он не дурак, отступит. Зачем ему руки кривдой пакостить, ежели ты и так отступаешься, добровольно, но все одно, держи ухи востро. Поганый он человечишка, пакостный да злопамятный.

— Спасибо Фекла. Только лишнее это. Хочет деревню без кузни оставить, то его дело, мне она уже без надобности, пусть палит, а на меня дернется, я постоять за себя умею, да деток своих в обиду не дам.

— Видела в круге лихость твою. Удивил. — Хмыкнула она и перевела разговор на другую тему. — Ты и в правду свою Славку за блаженного отдаешь? — Любопытство в теткиных глазах, готово было выпрыгнуть, и вцепиться в горло кузнеца требуя ответа. — Люди бают, что ты нарочно это придумал, чтобы мальца от смертушки оборонить. Правда, аль нет?

— Придумал, не придумал. — Хмыкнул Перв. — А угадал я. По весне, даст Мокошь-матушка, соединю руки, оженю. Да и блаженный он не больше, чем мы с тобой. Хворый был — это да, но уже излечился. Любят его боги. Он теперича и кузнецом неплохим стал, и с мечом лихо управляется, да и дочурку мою любит искренне и уважает. Чего еще отцу пожелать. А то, что добра пока не нажил, да примаком в дом входит, то не беда, я не упрекну и другим не позволю, злато дело наживное, и не главное, да и я пока есть, с голоду молодым помереть не дам. Скопил кое-что на старость, нам хватит.

— Бедовый ты. — Фекла поднялась. — Пойду я, Пусть Стрибог тебе ветер в спину направит. Еще раз за косу спасибо, уважил. Как мы без тебя тут будем?.. — Вздохнула она. — Ну да ладно, чего уж теперь. — Махнула рукой. — Не поминай лихом. — Она склонилась в поясном поклоне, и Перв ответил ей тем же.

— И тебе добра Фекла. — Прошептал в удаляющуюся спину тетки Перв.

— Что так долго батюшка? Чего она хотела? — На пороге дома появилась Слава. — Шел бы ты домой, отдыхать. Похолодало к ночи, да и в дорогу завтра.

— Петуха нам огненного сегодня подпустить хотят, вот и предупредила тетка, а что домой не иду, так муторно на душе что-то. Чувствую напасть. Скребет внутри что-то.

— Кто-то скачет. — Девушка прислушалась.

— Слышу. — Кивнул Перл. — Воин это. Доспехи позвякивают и у коня топот своеобразный. На такое, лошадка, что под плугом ходит, не способна. В доме скройся, от греха. Я встречу. Может коня подковать надо, может оружие в кузне справить, а может чего недоброе затеял гость незваный. От гостя на ночь глядя чего угодно ожидать можно.

Черный, боевой конь вырвался паром взмыленных боков, и взвесью снежной пыли из мрака, и поднявшись на дыбы остановился напротив вставшего на встречу кузнеца. Из седла на землю, не касаясь стремян слетел воин и откинув в сторону, покатившийся по тропе, сорванный с головы шлем, раскинув руки, словно готов был обнять весь мир, растянул в широкой улыбке губы:

— Ну здравствуй, воевода, брат. Не ожидал меня увидеть?

— Гостомысл? — Удивленно воскликнул Перв. — Какими судьбами тут, и как нашел?

— Ты думал, от князя, в его же княжестве скрыться. Не обижай правителя, он каждый шаг твой отслеживал, все пятнадцать лет, как ты от него ушел да обидел.

— Сам знаешь, не мог я по-другому поступить. — Нахмурился кузнец.

— Конечно знаю, и Рар знает, потому зла и не держит. Думкам ты своим тяжелым тогда поддался, с бедой справиться не смог, от себя сбежать захотел... Дурак, хоть и воевода. Ну да, кто старое помянет, тому глаз вон.

— А кто забудет, тому оба. — Перл обнял старого знакомца, хрустнув тому позвонками.

— Я ведь по делу к тебе. Княже на службу зовет. Беда у нас. — Отстранился Гостомысл, и нахмурился.

— Что за напасть приключилась? — Перв посмотрел в глаза друга.

— С севера, племена рыбоедов под себя, жесткой рукой, Локк взял, и не успокоился на этом, решил и наше княжество подмять. Войной идет. Войско у него великое, и до сечи жадное. Рар собирает всех, кто меч в руках держать умеет, а тебе ведь равных в этом искусстве нет.

— Я-то не против, да у самого беда. — Вздохнул кузнец. — Повздорили мы с местным старостой, ухожу из деревни в никуда, с дочкой и зятем, не могу я их одних оставить, молоды еще, дров наломают.

— Нашел беду. С собой забирай в стольный град, терем твой за тобой так и остался, его убирают да протапливают. Даже барахло твое в сохранности. Служку приставили он за порядком следит. Но ежели хочешь, я с Любомиром поговорю, он после этого на них дышать побоится, не то, что козни строить.

— Сам разберусь. — Махнул рукой Перв. — Ладно. Уговорил. С собой заберу. Кузнецом мне видимо боги не дозволят помереть, вернусь на службу княжескую. В строй встану.

— В строй он встанет... — Усмехнулся гость. Воеводить тебя князь ставит. Помнит доблесть твою, и ум воинский ценит. — Гость протянул ладонь. — Сговорились?

— Сговорились. — Сжал ее Перв. — По утру выдвинемся помолясь.a

Глава 7 Орон

Совсем еще недавно, обычного деревенского кузнеца Перва было не узнать, важный стал, даже взгляд изменился, сделался властным, волевым и жестким. Это был уже не работник молота и наковальни, теперь это был воин, суровый, видавший не одну сечу и не единожды хоронивший павших друзей богатырь, даже шрам на его лице смотрелся по-другому, по-боевому, а не как досадное уродство.

Смазанная жиром кольчуга сияла сталью, и слепила солнечными искрами ласкового мартовского солнца. Шлем — ерихонка с волчьим хвостом, спадающим с острого верха на бармицу, и оттуда по могучему плечу на грудь, добавлял властности в суровый взгляд. На седло лошади, струился тяжелый атласный красный плащ, испещрённый серебряными рунами, славящими богов. Красные сапоги с меховой опушкой в серебряных стременах, уверенно сжимали бока вороного, всхрапывающего нетерпением коня, злобно косившегося черным глазом.

Вы спросите: «Откуда плащ, да конь?». Лучше всего на этот вопрос ответил княжеский сотник Гостомысл во время встречи:

— Не ужели ты, брат, думаешь, что знатный воин князя, приедет к тебе как простой новик-посыльный, в одиночку? Обижаешь. Сотня моя стоит в версте от сюда лагерем. Беспокоить тебя к ночи не хотели, вот и остановились там. Как расцветет, так появятся, и подарки тебе от князя привезут. Помнит Рар твои заслуги, возвращает воеводство, и дарует коня боевого из своей конюшни да плащ серебром тисненый, со своего плеча.

Весь скарб, что скопил Перв за время жизни в деревне, он решил оставить местным. Ни к чему он ему в столице, не понадобится, лишний груз. Вот и появился он, вдвоем с Гостомыслом, средь дворов, с этой целью, перепугав и озадачив жителей своим новым видом, и грозным сопровождающим.

При их появлении, с порога своего дома скатился красный и взволнованный Любомир, стрельнув страхом в удивлённых глазах по бывшему своему кузнецу, которого хотел еще только вчера изжить, отвесил поясной поклон сотнику.

— Рад видеть в своем селении такого знатного воина. Прости, что встречаем так по-будничному, непразднично, без даров, но нежданным для нас твой визит оказался. Знали бы, что приедешь, то подготовились бы.

— Меня рад, а начальника моего, верного друга и командира, воеводу княжьего, Перва, значит не рад? — Хмыкнул в усы и нахмурился Гостомысл. — Ты что же, смерд, в селении своем непотребства творишь, аки кат беззаконный? Или княжьего гнева не боишься? Тебя на этот стол утвердили, что бы ты правду вершил, а ты себя кем возомнил? Выше князя себя ставишь?

— Да я... — Побледнел староста. — Разве же я ведал, кто у меня проживает... Да я бы со всем почтением... Я бы с душой...

— Заткнись! — Рявкнул Перв, оборвав бессвязный поток слов. — Не винить тебя приехали, и не судить. На то княжья воля. В кузне остался мой скарб. Он мне более не надобен. Я, как ты и хотел, уезжаю. Раздашь мое барахло людям, кто в чем нуждается, поделишь — это у тебя ловко получается, только в этот раз, все свершишь, по справедливости, а не по душе своей подлой, отдашь тому, и то, кто в чем нужду имеет. Узнаю, что не, по правде, и обидел кого, вернусь, накажу. — Он обернулся к высыпавшим на улицу жителям и поклонился. — Не держите зла люди, если кого и обидел ненароком, то это не по злому умыслу. Прощайте и не поминайте лихом. — Развернулся, дал шпоры черному коню, взмахнув плетью, и подняв морозную пыль, два всадника скрылись навсегда за поворотом, растворившись в лесу, оставив за собой только оседающую снежную взвесь, и пятнадцать лет прожитой жизни кузнеца. Не стало больше мастера по огненному металлу, зато вернулся на службу суровый княжеский воевода.

Первый раз Богумир ехал не на флегматичной, тумбоподобной Стрелке, а на настоящем боевом скакуне, чувствуя под седлом мощь перекатывающихся мышц зверя, и скорость ветра, уверенного тренированного боевого коня, знающего себе цену. Впереди неторопливо рысила, вальяжно переставляя копыта, ставшая почти родной, та самая Стрелка, которая везла в легких санях самое ценное сокровище, закутанное в песцовую шубу — его Славуню. Обо всем позаботился князь, ради своего друга и воеводы, даже про дочь не забыл. Уважил, одарил нарядами.

Богумир много раз видел воинский походный строй, но все это было далеко не так, как происходило сейчас. С высоты Прави все кажется игрушечным, нереальным, как забавный сон, тут же все по-другому.

Видно каждое лицо человека, в деталях, с его душой в глазах, радостями и думами, то, что не рассмотреть с высока.

Вокруг запах конского пота и смазанной жиром кожи. Голоса переговаривающихся с какой-то ленцой воинов, привычных к такому образу жизни. Топот сотен копыт, лошадиное всхрапывание — как неторопливая песня дальнего пути. Все так непривычно и так все интересно, впервые столкнувшемуся с подобным юноше. Как это отличается от того, что было прежде. От размеренной, пусть и суровой жизни в кузнице, и уж тем более от пустой, наполненной поиском развлечений, траты жизни в Прави. Здесь все по-другому, по-настоящему: ново, грубо и прекрасно одновременно.

После дня пути, встали лагерем в сосновом бору. Ни с чем не сравнимый запах хвои наполнял легкие, чуть горьким и терпким, густым, завораживающим вкусом бабушкиной сказки перед сном, той которую хочется бесконечно долго слушать, и чтобы она не прекращалась никогда, наполняла душу слегка страшными, уносящимися в мечты рассказами родного человека о придуманных чудесах.

Неторопливые люди вокруг, без суеты распрягающие лошадей, разводящие костры, готовящиеся к отдыху после долгого пути. Фонарь луны над головой в фейерверке подмигивающих звезд. Запах слегка подгоревшей на огне каши с мясом, будоражащей аппетит голодного юного тела, и наполняющей, непроизвольно, слюной рот. Горячий, обжигающий взвар с брусничным листом, прямо из бурлящего котелка в деревянной, грубой кружке, и ложка тягучего, янтарного меда из общего бочонка. Навсегда остающийся в памяти вкус отдыха после долгого пути. В такие мгновения ты живешь переполненными чувствами.

В такие минуты нега расползается теплой волной по телу. Заслуженная трудной дорогой лень прикрывает глаза, и наконец вот он, сон на свежесрубленном жестком, подчас впивающимся в бок сучком, душистом свежесрубленном, сосновом лапнике, это лучше, чем пуховая пыльная перина в душном помещении, тут небо в звездах вместо одеяла, а свой же кулак вместо подушки. Кто не испытал, тот не поймет, тот упустил в жизни что-то важное.

***

— Доигрался старый! — Взбешенная Морена кипела гневом. — Они уже целовались и готовятся к свадьбе. Ты понимаешь, что дальше произойдёт? Что теперь прикажешь делать?

— Ничего. — Угрюмый Перун поднял тяжелый взгляд на невестку. — Ты уже попыталась меня обмануть и вернуть себе дражайшее, изнеженное чадо. Что, не вышло? Судьба не дала? Ты своей глупостью еще сильнее их связала, и буквально, кинула друг другу в объятья.

— О чем ты? — Если бы боги умели краснеть, то мать Богумира сгорела бы от стыда. — В чем я тебя обманула?

— Вот только не делай удивленных глаз. Не ври мне, богиня смерти. Думала, что если тот щенок, Ярец, убьет моего внука, то Богумир возродится у тебя в Нави, ну а я как добрый дедушка пожалею маленького, и прощу? Не бывать тому! Он изгнан и не вернется назад. Правь закрыта для него до тех пор, пока не научится уважать тех, кто ему служит, кто в него верит. Ну а насчет той девки... — Бог задумался. — Натешиться, наиграется и забудет, а я ей за это здоровье верну, горб расправлю да шрам уберу. Еще молитвы хвалебные мне петь будет за чудо явленное.

— Не забудет. Серьезно это у него. Я знаю своего сына. — Вздохнула обреченно Морена.

— Да ладно. Не нагнетай. И я знаю его не меньше твоего, внук все же. Можно подумать за века жизни, у него в первый раз страсть мозги затмевает, любовь такая не единожды была, быстро вспыхивала да не менее скоро гасла. Нет у него постоянства. Взбалмошный и ветреный как Стрибог. Уж иногда сомневаюсь: «А внук ли он мне?», может его папкой бог ветра был, а у моего дурака рога после этого ветвистые выросли?

— Да как ты смеешь! — Вскипела Морена, покрывшись черным туманом смерти, готовая вот-вот сорваться и кинуться в драку на своего тестя. — Я верна твоему сыну!

— Ладно, забудь. — Хмыкнул тот примирительно выставив ладони вперед. — Пошутил неудачно, извини старика. Муторно на душе в последнее время. — Он внезапно стал серьезным. — И чтобы не было такого больше, попробуешь еще раз такой фокус со смертью провернуть, в булыжник гранитный его обращу, будет у меня веками из капусты квашеной сок выдавливать. Иди с глаз, видеть тебя не хочу. — Властно махнул рукой Перун, и богиня смерти растаяла, а на ее месте тут же объявился Лель. — Ну и что ты про все это думаешь? — Поднял на него тяжёлый взгляд бог грозы и грома.

— Что тут скажешь. Морена права. Намерения у парня серьезные. Не свернет он. До конца пойдет. — Пожал плечами бог любви.

— Ты понимаешь, что он станет смертным... Перун даже встал с трона.

— Или придется измениться ей. — Перебил его Лель.

— Ты понимаешь, о чем говоришь? Такое не делал никто и никогда, такое под силу только Высшему, а беспокоить его ради какой-то девки... — Недоговорил бог и махнув рукой в отчаянии, сел.

— Ты, что? Не готов ради внука рискнуть? Не разочаровывай меня. — Ехидно посмотрел в глаза собеседника Лель и улыбнулся. — Ну а насчет того, что никто не делал... Так все в этой жизни происходит когда-то в первый раз. Почему бы тебе не стать первопроходцем?

— Ладно. — Махнул рукой Перун. — Не будем торопиться, может все еще изменится. Подождем, подумаем, а там решим. Впереди вечность.

- Может и так, да только нет у тебя вечности, человеческая жизнь коротка, и пролетает быстро.

***

Вымотавшись дальней дорогой Богумир, спал рядом с шатром, который полагался только командному составу, но Гостомысл, который мог бы отдыхать там вместе с Первом, теперь уже не деревенским кузнецом, а воеводой, тактично уступил свое место дочери старого друга, расположившись, как и остальные воины, под открытым небом, невдалеке.

Изгнанный бог улыбался во сне, рядом причмокивал сновидениями Храб, а у правого плеча, накрыв голову крылом, мирно посапывал, пощелкивая клювом, огромный, черный ворон, старый знакомый, которого тут Богумир не ожидал встретить. Появился он тогда, когда парень, в первый раз в своей жизни стоял в карауле.

Одним из своих приказов Перв, как новый воевода, принял его и Храба в княжескую дружину, пусть и простыми новиками, а не полноценными воинами, но от того это событие не стало менее значимым. Казалось бы, что тут такого важного для того, кто еще совсем недавно повелевал миллионами жизней своих прихожан, но это наполнило душу изгнанного бога гордостью, да еще и Слава поздравила, украдкой поцеловав в щеку, и от того он был по-настоящему счастлив.

Конечно же на посту он стоял не один, никто не доверит такую ответственность, как охрана и жизнь лагеря, новому, незнакомому человеку, от которого не знаешь, чего ожидать. Вместе с ним дежурил, седобородый, с вечно недовольным, изрезанным морщинами лицом, опытный воин с морозным, зимнем именем: «Лютень».

Богумир помнил его. Это был когда-то один из его многочисленных прихожан, неистово молящийся и кладущий к ногам идола богатые требы за умершую жену. Он, тогда посмеивался над чувствами этого мужичка, посвятившего свою жизнь памяти, но сейчас он смотрел на него по-другому. Он увидел себя его глазами. Увидел того, кто заботится не о себе. Увидел того, у кого осталась память о том, кто дорог, за кого переживаешь, и кого искренне, по-настоящему любишь... Любил всю свою жизнь, и остался верен этому чувству до конца. Богумир увидел того, кто не хочет думать, что после смерти любовь забудет о нем, и верит, что та будет ждать его прихода у костра предков, в Нави, и не страдая ни душевно, ни физически, наконец дождется прихода родного человека.

— Интересное у тебя имя. — Лютень говорил тихо, и задумчиво смотрел в темноту леса. Отблески пламени костра гуляли по его лицу, отражаясь красными искрами в сощуренных от дыма глазах, делая его взгляд хищным на вид. — Так зовут бога, которому я поклоняюсь. Он молодой, и у меня есть надежда, что он услышит мои молитвы лучше, чем остальные старые небожители. — Моя жена умерла двадцать лет назад при родах, и унесла с собой за кромку нашего сына. Так и остался я с тех пор бобылём, не смог забыть. Вот и молю твоего тезку о встрече с семьей, верю, что ждут меня они там, и простят за долгое ожидание.

— Он слышит тебя, и обязательно поможет соединиться. — Богумир покраснел, вспомнив себя как неблагодарного бога. Ненависть к себе прошлому, острыми когтями разодрала грудь, такие раны невозможно вылечить, они на некоторое время перестают кровоточить, но вновь и вновь режут душу болью, всплывая в воспоминаниях картинами свершенного греха. Имя им – Совесть.

— Ты так это сказал, словно лично с ним знаком. — Хмыкнул воин. — Надеюсь, что так и произойдет. Мне очень хочется увидеть своего сына, рожденного от той, кого я любил. — Он не на долго замолчал и тихим шепотом поправился. — Кого люблю.

— Увидишь. — Нечеловеческий голос прозвучал из темноты.

Захлопали крылья и на плечо вздрогнувшего от неожиданности Богумира сел огромный черный ворон. — По здорову, други. — Каркнула птица и склонив голову посмотрела черными капельками глаз, с отражающимся там костром, на изгнанного бога. — Как живете — можете?

— Чур меня. — Вскочил и отмахнулся от него Лютень. — Вот ведь диво дивное, напугал шишига баянная! Как тать подлый из потёмков выскочил. Это твой что ли? — Кивнул он парню скосившись на ворона.

Богумир поначалу растерялся, слишком уж неожиданно появилась птица, но быстро узнал гостя и сообразил, что старый знакомец не просто так тут появился и опустился ему на плечо, явно что тут без вмешательства Прави не обошлось, видимо Орон явился по делу.

— Мой. — Кивнул Богумир. — Давно не было, думал бросил. Ан нет. Вернулся. Оголодал наверно.

Ворон каркнул, словно усмехнулся, моргнул скошенным глазом, хитро подмигнув, одобряя правильные слова, и принялся деловито чистить перья, как будто ни только что прилетел, а все это время сидел на плече.

— Здоровый, однако. Крупный... — Уважительно хмыкнул Лютень. — Первый раз такого вижу. — Что он там прокаркал, когда прилетел? Говорят, что вороны судьбу предсказывают. — Глаза воина загорелись нетерпеливым любопытством.

— Не обращай внимания. Что может предсказать глупая птица. Выучил несколько слов вот и сыплет ими попусту. — Усмехнулся Богумир.

— Кар! — Нахохлился возмущенный его словами пернатый, и посмотрев с укоризной сыну бога в глаза, обиженно отвернулся.

- Глянь. Обиделся. – Рассмеялся Лютень. – Словно понял тебя. Вот же чудо – чудное.

Поговорить со старым знакомым удалось, только когда сменили караул. Пришлось долго ждать, когда Лютень наконец натешит свое любопытство восхищаясь большой, умной птицей и уйдет наконец спать, потом ждали, когда перестанет оглядываться на них заинтересованный, заступивший на пост новый стражник, и только когда все наконец успокоилось, разговор состоялся.

— Зачем прилетел? — Задал вопрос Богумир, который его больше всего беспокоил. — Я только-только избавился от прозвища «блаженный», теперь ты появился, и вновь навлечешь нездоровое внимание. Мне лишние любопытные видаки не нужны.

— Привет от мамки с папкой, да деда гневливого принес. — Каркнул усмешкой гость. — Или ты не рад видеть старого друга, и вспомнить былое?

— Такого друга иметь — врагов не надо. Ты только дурные вести обычно приносишь, войну да беды предрекаешь. — Отвернулся парень.

— Даже дурные вести подчас полезны. — Ворон выдернул из крыла перышко, плюнул его и долго смотрел, как оно неторопливо падает на землю. – Они о невзгодах предупреждают, и позволяют к ним подготовиться. Но ты прав. — Орон говорил, задумчиво не прекращая следить за медленно падающим пером. — Предупредить тебя хочу. — Он перевел взгляд черных глаз на обернувшегося к нему Богумира. — Бросай эту свою девку. К добру такая любовь не приведет. Как только вы соедините руки и дадите клятву верности, ты станешь простым человеком, потеряв свое бессмертие, и уже никогда не станешь вновь богом.

— Плевать. Зато проживу оставшиеся годы счастливым. Это дороже скучного бессмертия. — Огрызнулся парень. — И она не девка, а Слава, и моя будущая жена. Посмеешь еще раз неуважительно о ней высказаться, хвост выдерну, и не посмотрю, что ты любимчик моей матушки. Ты меня знаешь.

— Знаю. — Каркнул угрюмо ворон. — Но ты дурак. — Таких Слав в твоей жизни еще будет столько... — Он не договорил, так как пришлось отпрыгивать в сторону и слетать с плеча, уворачиваясь от занесенного для удара кулака. — Все, все, молчу. Осознал и больше не буду. И вообще, я не для того сюда из Прави сбежал, чтобы с тобой ругаться. Хочу с тобой немного пожить.

— С чего это вдруг? — Усмехнулся Богумир.

— Скучно там. Надоело. Сбежал я от всего этого благолепия. Обрыдно до тошноты. Все одно и то же день ото дня. Елей в печенках застрял, уже воротит от него. – Он вздохнул как-то по-человечески. - Еще я себе тут подругу хочу найти, настоящую, там у нас таких не водится. Деток своих хочу понянчить, внуков... Как думаешь, мне на это лет триста хватит?

— Откуда мне знать, чего тебе хватит, или не хватит. Врешь ты все. И вообще, с чего ты взял, что я тебя с собой возьму. — Усмехнулся Богумир. – Ты мне тут не нужен.

— Куда ты денешься. Я же все одно не отстану. Да и не бросишь ты старого друга ищущего счастья. – Он с мольбой заглянул в глаза. – Не бросишь в одиночестве? Совестью ведь мучиться потом будешь. — Орон вернулся вновь на плечо и каркнул. — Ну так что? Договорились?

— Как был треплом, так им и остался. — Отмахнулся от него парень. — Ладно, будь, по-твоему, но с одним условием. Болтать поменьше, и вести себя как нормальная птица, а не кичиться дюжим умом, и не выпячиваться.

— Буду туп как курица, нем как рыба. Обещаю. — Попытался растянуть клюв в улыбке ворон. — Слова лишнего не скажу, без повода. Клянусь своим прекрасным хвостом, который ты торжественно выдернешь, если я оступлюсь.

— Балабол. — Усмехнулся парень. — Ладно, что с тобой делать. Оставайся.

Глава 8 Похищение

Слава вздрогнула и мгновенно проснулась от обжигающего кожу жуткого холода. Открыла глаза и вскрикнула от мгновенно наполнившего душу ужаса. Странное, страшное место. Где она? Кругом клубящийся, переплетающийся паутиной, белый, как молоко, туман, и она в нем парит, не чувствуя под ногами опоры. Дрожью проникающее в разум состояние полета в пустоте бесконечной неизвестности, непривычное и жуткое. Как она сюда попала? Куда она летит? Зачем? На все вопросы нет ответа.

Вечером она легла спать в палатке отца, а вот проснулась тут. Где? Что это? Такого не может быть. Ее усыпили и украли? Кто? Зачем? Кому нужна обычная девушка? Ужас льдом неизвестности сковывает душу. Белое молоко тумана куда не кинь взгляд, осознание того, что ты уже не владеешь своей судьбой порождает отчаяние. Она не умерла и не спит, она это точно знает, и от этого еще страшнее.

Неожиданно туман пришел в движение, дрогнул от порыва легкого ветра и закрутился воронкой вытягиваясь нитями потоков снежной вьюги вперед, постепенно открывая взору круглую, бесконечную пещеру, больше похожую на нору крота или червя, в которой стены, пол и потолок, составляют единое, полированное, белое целое. Где низ, где верх непонятно, и она несется в пустоту по этому ужасу, все больше набирая, и набирая скорость.

Тело скованно страхом так, что даже крик боится вырваться из трепещущей груди, сковав спазмом пересушенное горло.

Но вот впереди показалась темная точка, быстро превратившаяся в черный провал выхода. Казалось, что сильнее напугать невозможно, но это не так, тот мрак, в который вылетела в конце пути Слава, потряс ужасом, и так уже перепуганное сознание, на столько сильно, что бедная девушка не выдержала и отключилась. Жуткий мрак реальности сменился спасительным мраком небытия.

Очнулась она с мыслью о том: «Какой жуткий сон приснился», — но то, что это не сон, ворвалось в разум открывшейся взгляду картиной реальности:

Она сидит в черной траве, где каждый стебелек, каждый листок, каждая былинка отретуширована каплями алой, сочащейся крови. Впереди река, наполненная бушующим огнем, плещущимся плазмой по белому, как снег, песку пологих берегов, и антрацитовый, переливающийся электрическими сполохами, горбатый мост, перекинутый через поток лавы.

Рядом с ней три красивые, черноволосые девушки, закутанные по шею в плащи струящегося мрака. Сидят кружком, и молча смотрят в лицо, страшными глазами смерти.

— Где я? — Ответа нет. — Кто вы? — Вновь молчание. Слава попыталась встать, но сил нет, ноги не слушаются, они словно вросли в жуткую траву. — Почему вы молчите? Что со мной? — В ответ только взгляды страшных, безучастных глаз, отражающих огонь реки.

Вот на мосту показалась женщина. Она медленно перешла на их берег. Приблизилась и остановилась. Сидящие девушки молча встали, и склонились в глубоком поклоне, как своей госпоже.

Черная женщина. Черные распущенные по плечам волосы, стянутые на лбу черной диадемой, черное платье, расшитое черным орнаментом и черными кружевами, черные сапожки и белое как снег лицо с черными глазами без зрачков. Она властно махнула рукой, и девушки сели на свои места.

— Ты догадываешься кто я, и где ты находишься? — Прозвучал ее голос напевом власти, хотя черные губы даже не дрогнули.

Слава побледнела, но быстро взяла себя в руки и ответила вопросом на вопрос:

— Кто ты? Смерть? — Голос дрогнул внезапным осознанием.

Женщина рассмеялась, но не ответила. Она обошла, вокруг внимательно рассматривая сидящую пленницу:

— Что он только в тебе нашел? Обычная смертная девка, только в душе чуть больше доброты чем в других, да страха поменьше. Перепутал жалость к горбатой уродине с любовью, или чувство вины так подействовало? Поднимите ее. — Кивнула она девушкам. — Хочу повнимательнее рассмотреть невесту сына.

Три девушки подхватили Славу под руки и поставили на ноги. Женщина еще раз задумчиво обошла вокруг.

— Необычная душа в обычном теле. — Задумчиво наконец заговорила она. — Не буду томить. Я Морена — мать твоего жениха, изгнанного из Прави Богумира. Его шалость превратилась в преступление, и за это Перун выгнал внука из пантеона. Ты находишься на кромке, а перед тобой Калинов мост и река смерти.

— Богумир бог? — Выдохнула Слава. Ее почему-то мало впечатлило место перехода душ умерших в загробный мир, где она находилась, но осознание того, что ее жених всегда говорил правду о своем происхождении, а ему не верили, обожгло обидой за него.

— Бог. — Подтвердила Морена. — Теперь ты понимаешь, что он не может стать твоим мужем? Откажись от него. Сам он этого сделать не в силах, гордость не позволит признать ошибку. — Она ткнула черным, ухоженным ногтем в грудь Славуни. — Бог не может связать себя узами со смертной, этим он убьет свое бессмертие. Откажись от свадьбы если любишь. За это я верну тебе красоту. Расправлю горб и сотру с лица шрам, исполню любое желание.

— Но я люблю его, и не как бога, а как человека. — На глазах девушки показались слезы.

— Любишь? — Рассмеялась Морена. — А если я скажу, что в твоем уродстве повинен он. Это Богумир швырнул тогда в идола молнию. Это он искалечил тебя. Он принес тебе горе, и сейчас ты здесь из-за него.

— Пусть. — Упрямо насупилась Славуня. — Значит это должно было произойти. Мы встретились не просто так.

— На судьбу намекаешь? — Нахмурилась Морена. — Может и так, но я не позволю тебе убить своего единственного сына. Ты недостойна его. Он бог, а ты всего лишь смертная. Еще раз прошу: «Откажись добровольно, и весь этот ужас закончится»

***

Богумир проснулся от внезапно прострелившего душу предчувствия беды. Что-то случилось? Что с ним? Такое чувство не приходит просто так. Он сел и огляделся. Все как обычно. Ночь медленно течет своим чередом. Невдалеке горит костер пуская в темное небо танцующие искры, рядом с огнем часовой, внимательно всматривающийся во тьму. В лагере тихо. Спит, мирно посапывая Храб, а вот Орона нет, улетел.

Пространство внезапно сгустилось остановившимся временем. Костер, рядом с застывшим часовым, плюнул в небо протуберанцем пламени, крутанул вихрем искр, и оттуда в ночное небо взлетел огненный, крылатый змей. Огляделся, увидел Богумира, и опустился рядом с ним.

— Юж? — Удивился парень. (Юж — дух огня)

— Приветствую бога в мире Яви. — Склонил тот огненную голову, обдав жаром.

— Я уже не бог. Я изгнан. — Нахмурился тот.

— Пустое. Изгнан ты или нет, это не важно, все временно. Ты был и остаешься богом. Но я не для того явился, чтобы объяснять само — собой разумеющиеся вещи. С тобой хотят поговорить. Я посланец.

— Кто, мня хочет видеть? — Богумир встал.

— У кривой сосны, что в глуби соснового бора, тебя ждет Див. — Змей махнул крылом, рассыпав по темной траве искры, указав направление.

— Что такого случилось, что дух леса, предсказатель судеб, захотел меня увидеть? — Предчувствия беды еще сильнее врезалось в душу Богумира.

— Я не знаю. Я всего лишь посланец. Иди, он ждет. — Юж взмахнул огненными крыльями, взлетел в небо и оттуда, камнем, рухнул во взорвавшийся вулканом, но мгновенно осевший костер часового. Время в тот же миг вернуло свой обычный бег.

Богумир огляделся. Уйти из лагеря незамеченным не получится. Дежурный у костра сидит не просто так, он на страже, и внимательно следит за покоем спящего лагеря. Но идти надо, Див просто так звать не станет.

— Не переживай. — Из травы у ног высунулась лицо, напоминающее обломленный, подгнивший сучек. — Я отведу ему глаза.

— И ты леший тут? — Вздрогнул парень.

— Я, как и Див, служу Таре — богине леса. Это ее воля. — Пробурчало недовольно лицо.

— Тетушка хочет мне что-то сказать? — Удивился Богумир. — Она же меня терпеть не может.

— Это не мое дело. Я ее слуга, и лишь выполняю приказ. — Огрызнулся леший. — Иди, тебя ни кто не увидит.

Темный притихший лес, освещенный блеклой луной, замер в ожидании чего-то неизвестного. Подтаявший за день снег прихватило легким ночным морозцем и наст крепко держал, не давая ногам проваливаться в сугробы. Богумир шел за прыгающим впереди лешим, указывающим путь.

С одной из сосен упал сгусток мрака и выпрямился в невысокого, пухленького мужичка, одетого в рваный тулуп. Из-под потасканной, заячьей шапки, с одним опущенным ухом блеснули красные глаза. Круглый, маленький, как горошина нос фыркнул дырочками ноздрей, выпустив облачко пара, тонкие зеленые губы вытянулись в натянутой улыбке, оголив острые, как пилы, зубы. В тот же момент, с неба, скользнула тень, на миг заслонив моргнувшую луну, и на плечо Богумира упал Орон.

— Здравствуй изгнанный бог. — Див поклонился в пояс.

— Ты звал меня? — Богумир ответил на приветствие поклоном. — Что случилось?

— А ты изменился. — Мужичек с интересом посмотрел в глаза парня. — Нет в тебе больше пренебрежения к тому, кто ниже тебя. Это необычно, но приятно видеть.

— Я многое осознал в последнее время. — Кивнул согласием парень. — Но ты не ответил на мой вопрос.

— Беда у нас. Матушка твоя задумала недоброе. — Див опустил взгляд. — Славу она твою на кромку утащила.

— Как. — Выдохнул Богумир. — Живого человека в мир духов. Она сошла с ума. Чем ей девушка помешала? За что она со мной так?

— Боится твоей смерти. — Прозвучал за спиной женский голос. — Богумир вздрогнул от неожиданности и обернулся.

— Тара?! — Воскликнул он.

Если и можно как-то выразить словами внешность богини леса, так это: «Эталон женщины». Высокая, стройная, с приподнятой, упрямой грудью, и талией, которую можно обхватить двумя сомкнувшимися ладонями, подчеркивающей широкие бедра. Не худая, но и не полная, с чувственными алыми губами, слегка вздернутым, упрямым носиком и румяными на морозе щеками с милыми ямочками добра. Единственное. Что выбивалось из общего восхищения красавицей, это зеленые, неестественные волосы заплетенные в две тугие косы, капризно спускающиеся на грудь, из-под увенчанного высоким, цвета травы, кокошником на челе.

Она стояла на снегу в легеньких, туфельках, гармонирующих изумрудным цветом с воздушным, зеленым сарафаном, расшитым летними цветами, и с замысловатыми кружевами переплетения серебра и золота на рукавах, вороте и подоле. Легкий мороз нисколько ее не беспокоил. Маленькая капелька лета посреди уходящей зимы.

— Не ради тебя я тут, Богумир. — Грудной голос богини пробежался укоризной по душе. — Ты сломал судьбу невинной девушки, и продолжаешь ломать, теперь уже своей неуступчивой страстью, эгоистичным желанием обладать. В чем виновата смертная? В том, что посмела влюбиться в бога? Что с ней будет, когда она тебе наскучит, и ты ее бросишь? Ты подумал о ее чувствах?

— Ты пришла, тетушка, чтобы меня стыдить? Зря. Во мне нет эгоизма. Я действительно полюбил. Первый раз в жизни. Такого еще со мной не было. Я готов ради Славуни на все. Я откажусь ради нее от бессмертия...

Тара удивленно подняла глаза:

— Это правда? Ты действительно можешь ради любви умереть?

— Да, Род свидетель. Я не просто могу, я отказываюсь от бессмертия, и беру девушку в жены.

— И тебя не смущает ее горб и разодранное шрамом лицо? — Еще больше удивилась богиня.

— Я все еще бог, тетушка, хоть и изгнанный, и потому вижу истину, вижу всю глубину чистой души, и главный, не изуродованный облик, ту красоту, что была раньше, до беды. Славуня стала кусочком меня, той половинкой, которую невозможно оторвать не убив. Мы с ней единое целое. Я женюсь, как только подойдет время. И мне плевать, что обо мне подумают в пантеоне. И на благословение богов плевать. Я сам нас благословлю, перед своим идолом обвенчаю, благословлю и соединю руки пока еще остаюсь богом.

— Не ожидала от тебя такого. Ты сильно изменился. Только вот твоя мама против. Вряд ли она смирится с таким выбором. Не просто так она похитила Славу. — Тара тронула тонкими пальцами Богумира за руку. — Надо спасать девушку. Морена не в себе от гнева. Ты ее единственный сын, и у нее были планы соединить тебя с богиней солнечного луча, с равной тебе. Но любовь со смертной их разрушила.

— С Инглией?! — Воскликнул удивленный Богумир. — Но у нас нет с ней ничего общего, мы просто друзья.

— Это ты так думаешь. — Хмыкнула Тара. — У сговорившихся женщин другое мнение.

— Бред. Я никогда не женюсь на том, кого не люблю. Мое сердце отдано Славуне.

— Кар. — Хмыкнул Орон. — Вы не забыли, что девушке грозит опасность. Кромка не место для смертного. Если Морена вынет душу, то назад уже никогда не вернет и оставит бесплотный дух блуждать в междумирье.

— Мне не попасть туда, путь закрыт я лишен божественной силы. — Отчаяние болью вырвалось из груди, а кулак парня взорвал щепой кору ближайшей сосны.

— Я помогу. — Коснулась его плеча богиня.

— И я. — Насупился Див. — Я давно наблюдаю из леса за этой девушкой, и вижу ее великое будущее. Убив ее, Морена лишит этот мир чего-то очень важного. Пока не знаю, чего, но чувствую изменения, связанные со Славой.

— Ну и без ворона вам не обойтись. — Прокаркал Орон. Только я могу своим крылом развеять морок, и увидеть взглядом моего рода истинную тропу, среди сотен ложных. Да и интересно мне посмотреть, как Богумир будет со своей мамашей договариваться.

— Я открою вход, но не пойду, не буду нервировать Морену. Орон укажет тропу, а Див проведет по ней Богумира. — Кивнула Тара. — Идем на ближайший перекресток, там проведем ритуал. Поспешим, пока не встало солнце и Ярило, светом своим не затмил луч свечи указующий путь.

Четыре дороги расходились в разные стороны. Одна из них вела в столицу княжества, куда тянулись остальные было не важно, главное, что они были хожеными, людскими душами согреты. В руках Тары появились четыре зажженные свечи, она быстро расставила их в начале каждой из дорог, подняла руки в молитвенном жесте и запела:

Род, отец-боже!

Стою на распутье и путь тайный освещаю.

Собери мя в дорогу!

Открой тропы скрытные!

Смертью запечатанные.

Пусть их сокровенный смысл будет мне понятен!

Пусть свечи, светом своим откроют путь к тайному,

Пусть сегодня на моем пути преград не буде!

Пусть буде дорога стрелой!

Открой истину!

Славу тебе Род-боже пою, и помощи прошу в деле праведном!

Свечи вспыхнули как четыре ярких костра, окутались едким тёмно-зелёным дымом, разделившимся и потянувшимся тонкими, многочисленными тропинками в разные стороны, теряющимися в темноте.

— Теперь ты Орон. — Отступила в сторону Тара.

Тот каркнул, спорхнул с плеча Богумира и сел посередине перекрестка, расправив крылья:

— Волей своей! Силой ветра! Силой рода!

Сотру лжу морока, отделю мусор от истины!

Открываю путь истинный, к цели ведущий!

Взмах черных крыльев поднял порыв сильного ветра. Закружив снежной вьюгой, он пробежал по кругу, по сугробам, сдув ложные следы, отставив только один, тонкой ниткой мерцающего света свечи уходящий в лес.

— Твоя очередь, Див. Веди. — Прокаркал возбужденный ворон.

***

Три навьи стояли около девушки и держали ее пристальными взглядами, не давая упасть. Морена смотрела в лицо Славы, пытаясь увидеть страх, уцепившись за который, могла бы вытащить душу, из никчемной, смертной плоти, но к разочарованию богини, жертва не поддавалась никакому воздействию. Она смотрела на свою мучительницу, и в глазах девушки светилась только жалость и любовь.

«Да как она посмела, эта уродина, ее жалеть? Кто она такая, эта девчонка? Что за любовь можно испытывать к тому, кто хочет тебя убить». Угрюмые мысли не давали сосредоточится, а тут еще Слава улыбнулась прямо в лицо.

— Что смешного? — Не выдержала Морена. — Тебя убивают, а ты рада? Дура, и есть дура, что со смертной взять.

— Я радуюсь тому, что мой жених всегда говорил правду. Никто ему не верил, а он никогда не врал. Я радуюсь его честности и любви. Он, ради меня готов отказаться от бессмертия, и еще тому, что ему не придется этого сделать, так как я навсегда исчезну из его жизни. Время вылечит боль, и он когда-нибудь вновь будет счастлив. Это греет душу. Вот чему я радуюсь.

Я счастлива, что нужна, а тебя богиня мне жаль, ты не ведаешь что такое настоящая любовь. Твоя бесконечная жизнь пуста. Ты говоришь, что любишь сына, и в то же время делаешь его несчастным. Может у вас, богов, так и принято, мучить того, кто вам дорог, но люди другие, у нас, ради истинной любви, можно пожертвовать многим. Мать может отречься от сына, ради его счастья, отец принять на себя вину ребенка, а жена уйти от полюбившего другую мужа, и все это ради счастья того, кто дорог. Вот она, истинная любовь, а твоя любовь убога, богиня, мне жаль тебя.

— Пожалей себя, глупая девчонка. Твое тело сгниет в небытие, а душа навеки застрянет на кромке, между Явью и Навью.

— Пусть. Я выдержу боль и вечность ради него. Меня будет согревать любовь твоего сына, осознание того, что ради меня он был готов пожертвовать бессмертьем.

— Это ведь он искалечил тебя! Он виновник! В тебе должна вспыхнуть ненависть. — Рассмеялась Морена.

— То было сделано по глупости. — Усмехнулась Слава. — Я прощаю его за это. Что было — то было. Я его люблю, а это главное.

— Держите ее, не дайте упасть. — Морена кольнула черными глазами своих слуг — навий. — Мне надо подумать, как вынуть из нее упрямую душу.

— Остановись, мама. — До боли знакомый голос заставил черную богиню вздрогнуть.

— Богумир? Как ты сюда попал? — Она сделала несколько шагов на встречу сына и остановилась. — Тебя не должно тут быть, глупый мальчишка? Зачем ты пришел?

— Оставь мою невесту в покое. — Парень с вороном на плече быстро приближался, а за ним семенил, еле успевая Див. — Отпусти Славу, и дай нам уйти.

— Нет. Ты не понимаешь. Эта девка отнимет тебя у меня, она убьет единственного сына. Она принесет горе. — Морена выставила вперед ладони, как щит, пытаясь остановить юношу.

— Твой сын давно вырос, он способен сам владеть своей судьбой. Не мешай мне, если любишь. — Он подошел и обнял мать. — Прости, но это мой путь, мне нет жизни без этой девушки. Отпусти нас с миром.

— Любовь. — Морена стояла в объятьях сына, и черная слеза катилась из глаз. — Человеческая любовь... Как же она отличается от божественной и в то же время как похожа. Я не смогу смотреть как ты стареешь, я не смогу увидеть твою смерть. Может передумаешь, дед готов простить тебя и вернуть все назад.

— Нет, это мой выбор, мама. Слава станет моей женой. Прими это.

— Ты требуешь невозможного. — Она отстранилась и отвернулась. Долго думала, опустив голову, но вдруг подняла залитые слезами глаза. — Отпустите мою невестку. — Скомандовала Морена навьям, и вновь повернулась к сыну. — Уходите. Я больше не буду мешать вашим чувствам, я вижу, что они искренни. Но я все сделаю, чтобы найти выход. Ты не должен умереть. Не может быть, чтобы его не было. Род создал этот мир совершенным, и наверняка предусмотрел возможность сделать моего сына счастливым. — Она повернулась к Славе. — Прости меня дочка. Я мать, и надеюсь, ты поймешь мою боль. Что бы ты не думала, но я знаю, что такое любовь.

— Я не держу зла. — Подошла к ней девушка, и обняла вздрогнувшие плечи. — Я все понимаю. Обещаю, что сделаю вашего сына счастливым. Верьте мне.

— Уходите. — Отстранилась Морена. — Еще немного, и я не выдержу и не отпущу вас. — Она повернулась к сыну. — Обратись с молитвой к Роду об исцелении. Мы всем перуновым родом присоединимся к просьбе и поможем излечить твою невесту. Теперь все, скройтесь с глаз. — Она махнула черной рукой и мир кромки исчез, а на его месте зашумел снежный, залитый восходящим солнцем, лес мира Яви.

Глава 9 Город

Перун стоял в смурном облаке клубящейся задумчивости, полупрозрачным маревом, колыхавшимся над его головой, и пристально смотрел на угрюмую, подавленную последними событиями Морену. Он словно видел ее впервые в жизни. Было над чем подумать главному богу пантеона, а вместе с тем отцу и деду.

Невестка пошла против его воли, совершила преступление выкрав живого человека и перетащив плоть смертного на кромку, где тому не место. Не должен живой человек видеть мира неупокоенных духов. Такого еще не было в бесконечной жизни богов. Она нарушила закон, но как ее судить за это, ведь он сам использовал невесту внука в своих интересах, против воли девушки, что хоть и не являлось преступлением, но не приветствовалось небожителями.

Морена изменилась. Где тот надменный, плюющий на чужое мнение вид? Где тот взгляд, от которого холодеет душа? Где гордо расправленные плечи? Выглядит как побитая собака, а в глазах перемешались: отчаяние, надежда, грусть и любовь. Но вот чего там точно нет, так это ни грамма раскаяния. Она не сожалеет о содеянном. Стоит и ждет смиренно приговор.

— Я не знаю, что тебе и сказать. — Перун поднял взгляд, посмотрев в черные глаза, и мгновенно отвел, вновь рассматривая свои ноги. — Ты вроде виновата, но твой поступок многое заставил переосмыслить. Теперь я увидел своего внука по-другому. Не избалованного прожигателя жизни, а бога. Не ожидал я, что он может так, искренне любить. — Он вздохнул, словно выдавив горечь из души. — Вот только как я все это объясню в пантеоне?

— Я едва не убила своего сына собственными руками. Потеряв Славу, он нашел бы способ умереть, и растворится в небытие. Женился бы на любой девушке, и став смертным, покончил бы с собой. Я почувствовала это в нем. Мне ничего не оставалось как смирится. — В глазах черной богини блеснули слезы. — Ну а насчет наказания, то я готова к любому.

— Ты, вроде и преступила закон, но все правильно сделала. — Перун подошел к трону и сел. — Теперь мне надо много думать. С богами-то я договорюсь. — Он задумался. — На это авторитета хватит. Но вот как поступить с внуком?.. Я не могу позволить ему потерять бессмертие. Есть, конечно, один способ, как все оставить по-старому, но он рискованный, и затрагивает всех обитателей Прави, я не могу принять решение без их согласия.

— Я все понимаю. — Подошла к нему Морена и взяла за руку. — Ты отвечаешь за всех нас, и не можешь ставить личное выше интересов всех, но Богумир?.. — Она с мольбой посмотрела в глаза свекра, и вдруг голос ее сорвался в крик. — Он твой внук, он мой сын... — Она отвернулась. Ком в горле не дал договорить.

— Я сделаю все, что в моих силах. — Коснулся ее подрагивающего плеча Перун. — Обещаю.

— Есть еще одна просьба. — Она обернулась, смахнув ладонью слезы. — Я обещала исцеление Славе... Помоги...

***

Солнце гладило первыми лучами, золотящиеся восходом верхушки, еще темных деревьев только-только просыпающегося леса. Ночь уходила длинными тенями, уступая место, врывающемуся заревом восхода в мир утру. Новый день вступал в свои законные права, изгоняя светом ночь.

Богумир, бережно придерживая Славу за талию, словно боясь разбить хрустальный сосуд, шел по скрипящему под ногами снегом насту, и светился счастьем. Столько всего произошло за прошедшую ночь: сначала встреча с Ороном, как напоминание о совсем еще недавней божественной жизни, затем тот ужас в груди, рвущий сердце от потери любимой, последующее освобождение девушки, и как следствие чувство бесконечного облегчения, вырвавшее душу из объятий щупалец отчаяния. Разговор с матерью, и то, что она его поняла, приняла невесту, и смирилась с выбором сына, и даже пообещала помочь с исцелением.

Семья его помнит, старый знакомый, из прошлой жизни летит рядом, а в объятьях Богумира любовь. Душа парит под облаками, и для нее нет преград.

Орон молча кружил высоко над головой, тактично не мешая влюбленным, и не садился, как обычно, на плечо. Ни Тары, и ее помощников уже не было, она пропала, как только Богумир шагнул на кромку (тяжек для богов воздух яви, не выдержала богиня), остальные же растворились, как только вернулись с кромки, молча исчезли в сумерках, бесплотными, подрагивающими рябью, прозрачными созданиями, слились с длинными тенями деревьев, не оставив даже следов...

Вот впереди показался суетящийся лагерь. Мечущиеся воины, и рев ярости Перва, вот первое, чем запомнилось возвращение влюбленных. Воевода стоял, ухватив за ворот недавнего часового, и тряс его так, что голова бедного воина готова была вот-вот оторваться.

— Куда делись моя дочь и зять, тать? Отвечай. — Бешенство клокотало в голосе разъяренного отца. — Как не знаешь? — Он приподнял пытающегося оправдаться воина над землей. — Ты дежурил последним? Спал сволочь?

— Идут. — Внезапно прокатился эхом по застывшему лагерю взволнованный шепот.

Перв тут же обернулся, отшвырнул в строну, не удержавшегося, упавшего в снег часового, и бросился навстречу появившимся из леса Славуни и Богумира. Не останавливаясь, сбил с ног, кулаком в лицо зятя и обхватил вскрикнувшую от неожиданности дочь, утопив ее в объятьях.

— Где вы были? — Прорычал он, подняв ее лицо и посмотрев в глаза. — Как так можно? Я не знал, что и думать!

— Мы просто гуляли. — Богумир сплюнул в снег наполнившую рот кровь, поднялся и вытер ладонью губы. — Что такого случилось? Из-за чего столько шума?

— Мы просто гуляли, папа. — Подтвердила ложь отцу дочь. Они заранее договорились не рассказывать правды. Незачем знать истину тому, кто не сможет ничем помочь, но будет переживать и волноваться. Да и не поверит никто в правду, чтобы в такое поверить, надо лично увидеть, да еще и осознать, что все, что с тобой произошло, это не сон.

— Гуляли они... — Смягчился воевода. — Это военный лагерь, тут существуют свои законы. Как вы вообще умудрились проскользнуть незамеченными, ведь часовой не новичок? Как он мог не просмотреть?

— Наверно тень от шатра помешала рассмотреть нас. — Пожал плечами Богумир.

— Слушай приказ, новик. — Наконец оторвался от дочери Перв и повернулся к своему подчиненному, словно не слыша его слов. — С этой минуты, и до прихода в столицу, назначаешься вечным дежурным по кухне, поварешки мыть, воду носить, да котлы скоблить, а часовой тебе в помощники, раз не дорос еще до настоящей службы, то пусть помои выносит.

— Я с ними буду, на кухне котлы мыть. — Шагнула к Богумиру Слава, и взяла под руку жениха.

— С ними она будет... — Передразнил Перв. — Марш в шатер, пигалица, вот когда замуж выйдешь, тогда и будешь делать то, что муж позволит, а пока отец за тебя в ответе.

— Правильно. — Каркающий голос с неба заставил воеводу вздрогнуть, а на плечо Богумира шлепнулся взлохмаченный, огромный ворон.

— Это, что еще за чудо-юдо? — Округлил удивлением глаза Перв.

— Молчаливая курица. — Буркнул Орон, и принялся деловито искать себе что-то в перьях хвоста.

— Откуда у тебя этот болтун? — Кивнул Богумиру, едва сдержавший от пояснений птицы смех, отец Славуни.

— Прилетел. — Вздохнул парень. — Видимо голодно в лесу, вот и прибился. Не выгонять же.

— Здоровый, да еще и балабол-юморист. — Хмыкнул Перв и протянул Богумиру чистую тряпицу. — На-ка вот, утрись, а то юшкой рубаху залил, и не держи обиды, осерчал я. Но и понять можно, просыпаюсь утром, с дочкой поздороваться хочу, а ее нет, и никто не знает куда делась. Вот и вспылил.

— Да все я понимаю, нет обид, сам бы не сдержался. — Вздохнул Богумир. — И ты нас прости воевода, сглупили.

— Простил уже. — Улыбнулся тот в бороду. — Только вот от дежурства по кухне, это тебя не избавит...

***

Город Арканаим, столица княжества Первоградского. Первый раз Богумир её видел вот так, рядом, а не с затуманенной высоты Прави. Врытые в землю два ряда бревен, засыпанных между собой утрамбованной глиной, образовывали крепостную стену, словно вычерченную гигантским циркулем на высоком холме, обрезанным по кругу срывающимся по косогору берегом, в глубокий, наполненный водой ров, соединяющийся с широкой рекой. Горбатый, деревянный мост через ров, ведущий к обитым медью воротам, с двумя надвратными башнями, со скучающими лучниками наверху, несущими караульную службу.

Чуть правее, на пригорке, капище всех богов пантеона. Тут нет предпочтений, тут все равны, каждый может помолиться своему идолу, и быть услышанным своим богом. Спираль из выложенных камней и застывших, внимательных истуканов, она как символ восходящей в Правь и вновь возвращающейся через Навь в Явь жизни.

Смерти нет, она повторяется от круга до круга в бесконечности бытия души, так создано Родом, и он, как основатель всего сущего стоит на самом верху, в конце и начале пути, и смотрит на дела рук своих. Великий бог, отец рассматривает грозно своих чад, он готов их слышать, готов исполнить просьбы, или свершить над ними праведный суд, во имя справедливости.

Строй воинов рассыпался, и вытянувшись в тонкую нитку слившихся в едином желании людей, пошел сверкающей сталью гусеницей по спирали, забираясь по утоптанной тысячами ног тропе вверх к главному божеству пантеона, горланя хором, грубыми, натруженными подъемом глотками, славящую молитву:

Верую во Всевышнего Рода — Единого и Многопроявного Бога,

Источник всего сущего и несущего, который всем Богам крыница Вечная.

Ведаю, что Всемирье есть Род, и все многоименные Боги соединены в нём.

Верую в триединство бытия Прави, Яви и Нави, и что Правь есть истинной, и пересказана Отцам Праотцами нашими.

Ведаю, что Правь с нами, и Нави не боимся, Ибо Навь не имеет силы против нас.

Верую в единство с Родными Богами, ибо Дажбожьи внуки мы — надежда и опора Богов Родных.

И Боги держат десницы свои на ралах наших. Ведаю, что жизнь в Великом Роде вечна, и должны думать о вечном, идя стезей Прави.

Верую в силу и мудрость Предков, которые рождаются среди нас, ведя к благу через Проводников наших.

Ведаю, что сила в единстве родов Православных, и что станем славными, славя Родных Богов!

От круга, до круга.

Слава Роду и всем Богам, в Нем сущим!

Слава!

Воины кланялись каждому вырезанному из дерева изображению очередного бога, клали с молитвой кусочек хлеба к ногам истукана, делясь малым, и так, постепенно, подходили к высшему, к создателю всего сущего, к Роду, склонялись перед ним, благодаря за благополучное возвращение из похода, и с осветленными лицами, вновь спускались вниз с холма, выстраиваясь в походный порядок.

Раньше, когда Богумир смотрел на это действие сверху вниз, глазами бога, то смех раздирал его душу, на столько это было похоже на действие глупых муравьев, бегающих по стволу дерева одной тропой, по только им одним известной причине, смысл которой непонятен высшему разуму. Теперь же все это чувствовалось по-другому. Для того чтобы понять, надо стать тем, кого хочешь понять, такова истина, и он только что это осознал.

Пройдя спираль до конца, и вернувшись обратно, каждый воин ощущал в душе восхищение и уверенность своей правоты. Каждый, встав после этого в общий строй, чувствовал себя, с братьями по оружию, единым организмом, сплоченным в несокрушимый народ, освященный всеми богами пантеона, и благословленный самим создателем. Это было удивительное чувство, никогда ранее не испытываемое Богумиром, это было ново, и нравилось.

***

Арканаим. Столица княжества Первоградского. Огромный по тем временам город. Богумир, в составе сотни, въезжал в распахнутые ворота, и рассматривал открывающуюся взору картину уже не как бог, а как простой, смертный человек, и если он смотрел на все происходящее скорее, как на изменение своего отношения к уже знакомой картине, то для Славы это был настоящий шок, парализовавший разум.

Привыкшая к размеренной деревенской жизни, где крытый черепицей дом старосты воспринимался как верх архитектурного творчества, а десять сплетничающих баб у колодца — толпой, девушка смотрела на все происходящее, как на чудо. Чувства разрывали ее сердце отражаясь в голубых глазах, как в зеркале, показывая все бушующие эмоции. Тут и восхищение, и страх, и оторопь, все перемешалось, заставляя юное, неискушенное сердце биться барабанной дробью, пытаясь вырваться на белый свет криком птицы радостного возбуждения. Она еле сдерживала этот порыв рассматривая окружающий ее, новый мир, широко раскрытыми глазами.

Прямая как стрела дорога вдоль ухоженных теремов с резными ставнями, и дымящимися печными трубами. Кругом люди, и люди, и люди. Никаких оград и заборов, все дворы открыты взору, никаких огородов, только клумбы, где по весне распустятся всевозможные цветы и будут все лето радовать глаз, и это неудивительно, ведь здесь живет мастеровой люд, посвящающий свою жизнь ремеслу, а не крестьяне. И тут нет никакого пренебрежения к труженикам плуга, тут просто другая жизнь.

В столице проживают кожевенники и ткачи, тут, как и умельцы кузницы, мастера как по черному железу, от подков до мечей, так и творцы по серебру и злату, и им некогда возится с выращиванием морковки и свеклы. Поколения за поколениями они совершенствуют свое ремесло, передавая умения по наследству, не отвлекаясь больше ни на что другое. Они востребованы, и почитаемы.

По пути, сотня проезжает многочисленные перекрестки, и от них уходят в стороны другие дороги, по кругу повторяющие контуры крепостных стен, а впереди, по центру площади, вырастают высокие княжеские хоромы, крытые начищенной до блеска, смазанной жиром медью, отражающей весеннее солнце. Бревенчатые, тронутые чернотой времени, стены с провалами застекленных слюдой окон, резные колонны красного крыльца, спускающегося широкими, дубовыми ступенями на мощеную лиственницей площадь, как приглашение дорогого гостя войти в распахнутые гостеприимством двери.

Гомонящая радостью возвращения сотня встала и спешилась, выстроившись стройными рядами, держа на поводу лошадей. Перв, бодрой походкой, взбежал на крыльцо, где его уже встречал князь.

Высокий, черноволосый, без намека на седину мужчина, возрастом далеко за пятьдесят. Голубые, пронзительно жесткие глаза, привыкшего повелевать судьбами людей воина. Коротко стриженная, ухоженная борода, высокие скулы, большой, острый, слегка загнутый вниз, как клюв хищной птицы, нос. Начищенная до блеска кольчуга, красный плащ, спадающий с широких плеч, расшитый серебром, до пола, и красные, мягкие, сафьяновые сапоги, в которые заправлены синие шаровары.

— Вверяю жизнь свою, в руки твои, великий. — Перв склонился в глубоком поклоне и протянул князю черный кнут. — Наказание приму с улыбкой, как и награду из рук щедрых твоих.

— Постарел, но все так же крепок. — Рар взял своего воеводу за плечи. — Рад, что ты вернулся. Дай-ка я тебя обниму. — Он трижды поцеловал Перва и отстранился, все также держа за плечи, и смотря в виноватые глаза. — Молчи. Все понимаю, чай не древень бесчувственный князь твой. Не от меня ты тогда ушел, от себя сбежать хотел, потому обиды не держу, хотя расстроил ты меня своим поступком. Очень расстроил. Ну да что было, то было, быльем поросло, назад не воротишь, заново не переживешь. Забуду глупость, да слабость твою, но впредь запомни: «Не волен ты в судьбе своей. Жизнь воеводы принадлежит, люду Первоградскому, коему и я служу, а также князю своему, на верность которому слово давал, перед богами клялся». Крепко запомни. — Он отстранился, сделав шаг назад. — Отпускай сотню, и в терем проходи, и не гостем, а братом. Меду хмельного выпьем, да за жизнь поговорим, она в последнее время дюже трудная, и кровью пахнет. Посоветуемся за братиной, как напасть извести.

***

Незнакомый, чужой дом. Чистый, ухоженный, жарко протопленный, но чужой, который отныне должен стать своим. С ним у Славуни ничего не связано. Ее короткая жизнь прошла в другом месте.

Девушка стояла на пороге, и рассматривала развешенные по стенам дорогие ковры, застеленные на полу, тканые дорожки, и кружевные шторы на окнах. Она пыталась представить жизнь этого дома, проходившую когда-то давно, до того, как они с отцом его покинули, но не могла. Весь созданный здесь уют, это заслуга ее мамы, о которой так много рассказывал отец, но которую она никогда не видела. Смерть разлучила их слишком рано. Такой знакомый и незнакомый уют, созданный родным, и в то же время незнакомым человеком, медленно проникал в душу, наполняя болью и теплотой.

Девушка наконец вошла внутрь и остановилась у большого обеденного стола, застланного кружевной, белоснежной скатертью. Погладила рукой поверхность.

— Здравствуй мамочка. — Прошептала она, и на ее глазах выступили слезы. — Вот я и пришла. Надеюсь, ты меня слышишь, и рада видеть свою дочь.

— Она слышит. — Обнял ее за плечи подошедший сзади Богумир. — Она слышит и любит тебя.

Они стояли вдвоем. Славуня тихо, беззвучно, плакала и гладила поверхность стола, а Богумир обнимал ее и не мешал. Они молчали. Когда говорит душа с душой слова не нужны, просто не надо мешать изливать накопившуюся годами боль, когда они выговорятся, станет легче, свет разгонит тьму.

Два близких человека, таких разных и не похожих друг на друга: мужчина и женщина, бог и человек, высшее существо и смертная, соединились душами, и давно уже стали одним целым, и в такие вот моменты это чувствуется особенно остро, словно невидимая, тонкая, еще остающаяся, разделяющая их пленочка непонимания, рвется, и объединенная, цельная душа наполняется совместным теплом и нежностью, той искренней любовью, о которой так много говорят люди, но которую так редко понимают.

Входная дверь хлопнула. В дом, с морозным паром, резко влетел ворон, а следом вошел смущенный Гостомысл. Сотник взялся проводить молодых до дома, указав дорогу пока Перв занят, и разговаривает с князем, но задержался у входа, стряхивая несуществующий снег с сапог, а Орон сел ему на плечо, рассматривая как он это делает. Человек и птица, тактично остались за порогом, дав немного времени, чтобы Славуня освоилась на новом месте и пришла в себя.

Ворон сделал круг по комнате и опустился на плечо, но не Богумира, как он это всегда делал, а Гостомысла. Тот тихонько покашлял, привлекая к себе внимание.

— На втором этаже, в спальне, вещи твоей мамы. Все в сохранности, и все так же, как при ее жизни. — Сотник подошел ближе и тронул Славу за руку. — Все лежит в сундуке, нетронутым. Думаю, они тебе подойдут, вы очень похожи с ней.

Девушка благодарно кивнула, посмотрев сотнику в глаза.

— Спасибо. Я поднимусь, посмотрю. — Она отстранилась от Богумира, и тот попытался последовать за ней, но Гостомысл взял его за плечо и остановил.

— Дай ей побыть одной, не мешай. В такие моменты даже близкие люди бывают лишними. Дай ей выплакаться, это надо сейчас.

Изгнанный бог послушал старого воина и остался, а Славуня поднялась по широкой лестнице, и скрипнув дверью спальни ушла встречаться со своим неизвестным прошлым.

Старый — новый дом, впереди новая жизнь.

Глава 10 Он будет моим!

Спальня родителей. Небольшое окно, пропускающее приглушенный мутной слюдой, свет. Мягкий, пушистый ковер под ногами. Столик с серебряным подсвечником и половинками трех не догоревших свечей, словно их только что погасили с приходом утра. Огромная кровать под розовым балдахином, как уютным домиком прикрывавшая супружеское ложе, а на ней сидит незнакомая, рыжеволосая девушка и пристально смотрит на вошедшую и замершую от неожиданности Славуню.

— Вот значит на кого променял меня, богиню солнечного луча, мой несостоявшийся женишок. — Нежданная гостья встала, подошла к застывшей от неожиданности невесте Богумира, и остановилась напротив, возвышаясь на полголовы, смотря сверху вниз. — И что в тебе такого необычного, что вскружило голову внуку самого Перуна? Обычная девка, да еще и уродина. — Она обошла по кругу, и вновь остановилась напротив, прожигая взглядом лицо. — А ты знаешь, что твой горб, это заслуга Богумира? Это мы с ним так развлеклись. — Она ухмыльнулась, и вдруг ее взгляд стал жестким и засветился ненавистью. — Почему ты не сдохла тогда, мразь? Как ты посмела выжить?!

— Наверно для того, чтобы любить. — Славуня вздрогнула, но собралась и твердо посмотрела в глаза богини. — Наверно для того, чтобы сделать его счастливым, и самой быть счастливой рядом с ним. Тебе этого не понять, ведь ты любишь только себя.

— Да что ты понимаешь в любви, человечишка? Я богиня! Мои чувства выше твоих, смердящих обыденностью! Только я могу сделать его счастливым... — Она не договорила, ее перебила внезапно засмеявшееся Слава:

— Обыденностью? А что может быть прекраснее обыденности? Обыденно трудится, и гордится, радуясь делам рук своих?.. Обыденно рожать детей от любимого, и улыбаться их первому шагу, первым словам?.. Обыденно защищать, и даже жертвовать жизнью ради их счастья. Даже обыденно умереть в окружении тех, кто тебя любит и ценит таким, каков ты есть, а не за какие-то заслуги? Не это ли счастье? — Она с сожалением посмотрела в глаза Инглии. — Ты любишь не Богумира, ты любишь свою любовь к нему. Это эгоизм. Ты несчастна, богиня... Мне жаль тебя.

— Ты сдохнешь, горбатая тварь. Я не отдам тебе своего жениха. — Налилась краской гнева уязвленная правдой Инглия. — Наш союз одобрен богами. Богумир будет только моим.

— Он может быть и одобрен богами, но он не одобрен самим Богумиром, и его истинной любовью. Ты плохо знаешь своего бывшего жениха, дочь Ярила. Он не отступится и не предаст того, кто ему доверился, кто ему поверил.

При последних словах Инглия вздрогнула, словно ее ударили кнутом, глаза налились ярким оранжевым светом, а спальню наполнил невыносимый жар, от которого даже волосы на голове Славуни начали потрескивать. Оранжевое солнце заполнило спальню, вот-вот готовое сжечь все вокруг в пламени гнева разъяренной богини. Но тут дверь распахнулась, и черный ворон упал на голову невесты Богумира, и мгновенно обернувшись черным покрывалом мрака, окутал ее в темный, полупрозрачный кокон, непроницаемый для смертоносных лучей и пылающей в пространстве плазмы закручивающихся протуберанцев.

Рядом с Инглией дрогнул раскаленный воздух, и хлопком разорвался черной кляксой провала, открыв портал между мирами Яви и Нави. Грозная богиня смерти, черная Морена, вошла в мир людей.

— Ты забываешься, дочь бога солнца. — Грозный голос погасил холодом наливающийся жар. — Как ты посмела явиться сюда?

— Не ты ли, Морена одобряла наш союз со своим сыном? — Инглия готова была идти до конца, и не скрывала этого? Разъяренная, униженная простой смертной богиня, шагнула на встречу гостьи. Что может быть страшнее ярости богов? В такие мгновения чувства затмевают разум, холодный рассудок сгорает в пламени гнева. Ей обещали, но не сдержали обещания. Она строила планы, но они рухнули, разбившись об горбатую уродину, посмевшую встать на пути самой небо жительницы.

— Опомнись... — Выставила вперед руки Морена, как щит от несправедливого обвинения. — Не было никаких обещаний. Мы с тобой лишь строили планы. Говорили, что было бы неплохо соединить ваши с Богумиром сердца, в браке, но ни я, ни Даждьбог, ни Перун не давали обещаний, ты их перепутала со своими, придуманными мечтами.

— Ты врешь! — Инглия еще сильнее налилась светом, но он уже не обжигал, приглушенный холодом богини смерти. — Ты сама хотела нашей свадьбы. Ты говорила об этом...

— И не скрываю. — Кивнула Морена. — Но обстоятельства изменились. Когда мы с тобой говорили о свадьбе, то даже не упоминали о ваших с Богумиром чувствах, потому что их не было. Вы были друзьями, и это правда, вы выросли вместе, и это то же правда, соединить вас в браке было выгодно всем, и это тоже является истиной, но любви в вас не было, а вот к этой девушке она есть, и такая, что он даже готов ради нее стать смертным. — Она шагнула к Инглии, и обняла ее, посмотрев в глаза. — Ты хочешь убить моего сына? Потеряв Славу, он умрет...

— Пусть. — Оттолкнула ее богиня солнечного луча. — Раз он не достанется мне, то пусть и не достанется никому. — Она стрельнула ненавистью в глазах по укрытой непроницаемым коконом Славуне. — Ты все равно сдохнешь тварь. Не всегда к тебе смогут прийти на помощь. Когда-нибудь ты останешься одна и без защиты. Я приду и убью, я не прощу своего унижения какому-то земному слизняку. Жди, и живи в страхе.

— Одумайся. — Воскликнула в ужасе Морена, но ее уже никто не слышал. Инглия исчезла вместе со слепящим светом и огненным жаром. — Дура. — Вздохнула богиня смерти. — Обиженная дура. — Она устало опустилась на кровать. — Оставь ты ее уже в покое, твое покрывало ворона больше не нужно. — Угрюмо посмотрела она на трансформированного Орона, и перевела взгляд на Славу. — Подойди, и сядь рядом девочка, надо поговорить.

Ворон стек черным туманом на пол и сгустился в птицу, а Славуня осторожно приблизилась и присела на самый краешек кровати. Ее пробивала мелкая нервная дрожь страха.

— Не бойся. — Погладила ее по голове Морена. — Все уже закончилось.

— Думаю, что все еще только начинается. — Дрогнула голосом девушка. — Но я не боюсь, и пойду до конца, ради нашей с Богумиром любви.

— Вижу. — Нахмурилась богиня. — Не скажу, что это мне нравится, но ради сына, я готова помогать. С Ярило я поговорю, и он окоротит свою дочь, во всяком случае я на это надеюсь, но и ты поберегись. — Она нахмурилась. — Вот, возьми. — Морена протянула маленький, размером с горошину, черный череп с рубиновыми глазами. — Это амулет. Продень его в тоненький черный шнурок и повесь на шею, в случае опасности он поможет.

— Спасибо. — Дрожащей рукой девушка взяла волшебную вещь. — Я все сделаю, как ты говоришь. — Она сжала его в кулачке и почувствовала в ладони холод.

— Мама?! — В спальню неожиданно ворвался взволнованный Богумир. — Что случилось? Как ты здесь? Я слышал хлопок портала?

— Спасаю твою невесту. — Поднялась к нему на встречу богиня. — Едва успела, спасибо Орону, помог. — Она подошла и обняла сына. — Побереги ее. Постарайся быть рядом. Инглия не в себе, и поклялась убить. Мне страшно за вас.

— Никто не позволит мне, находится со Славуней рядом, так близко, как это надо, до тех пор, пока наши руки не соединятся в браке под ликами богов. — Нахмурился Богумир.

— Знаю. — Кивнула Морена. — Но не спеши с этим. Перун ищет выход из положения. У него есть идеи, как вам помочь, но нужно время. Верь. Семья на вашей стороне, и все сделает для вашего счастья.

***

Перун сидел на своем троне и угрюмо смотрел на стоящих напротив Ярило и Инглию. Он был зол на столько сильно, что слова не могли сорваться с губ, вгрызаясь спазмами в саднящее горло. Перед ним семейка неуправляемых богов. Амбициозный, вечно недовольный владыка солнца все время строил козни, он был один из тех, кто метил на место главы пантеона, и не скрывал этого. Вечный соперник, со времен создания сущего, противник всех предложений Перуна, вечно ищущий конфронтации.

Была возможность породниться через Инглию и Богумира с солнечной семьей, пусть и не подружиться, но хоть как-то сгладить углы противоречий, соединив детей в браке, но своенравный и упрямый внук, все разрушил своей неожиданной и страстной любовью. Что дальше делать бог грома знал, и это знание ему не нравилось.

— Твоя дочь, бог солнца, нарушила закон. — Перун поднял грозный, полный обвинения взгляд на Ярило, и медленно перевел его на Инглию. — Ты вторглась в мир людей с целью убийства, что недопустимо.

— Кто бы говорил мне о законе. — Перебил Бог солнца главу пантеона. — Первыми нарушила закон ваша семейка. Морена не только возжелала смерти человека ради собственных интересов, поддавшись чувствам, но еще и посмела вытащить бренное тело на кромку, я даже не могу представить, какого наказания заслуживает богиня смерти.

— Да. — Кивнул Перун и улыбнулся так, что Инглия похолодела от ужаса. — Конечно моя невестка провинилась, не спорю, и на ближайшем совете высших поставлю вопрос о ее преступлении, а также и, что она сама одумалась, осознав, что неправа. — Он встал с трона и подошел в плотную к Ярило, посмотрев полыхнувшими молниями тому в глаза. — За одно и о проступке Инглии поведаю, и о том, кто не допустил смерти невинной девушки, окоротив богиню солнечного луча, почувствовавшую вседозволенность, благодаря потакательству своего отца. — Он вновь вернулся к трону и сел. — Как ты думаешь, кто более достоин наказания: Тот, кто хотел, но передумал, или тот, кто хотел и кому не дали свершиться непотребному?

Ярило нахмурился. То, что говорил глава пантеона, было истиной. Преступления несопоставимы. Если Морена осознала, то что сотворила, и одумалась, то его дочь виновата полностью, и не раскаивается в содеянном. Даже трудно представить, какое будет за это наказание.

— Ты прав. Думаю, что не стоит выносить на всеобщее обсуждение этот вопрос, зачем нам лишние склоки и жестокость. Решим все сами. — Опустил бог солнца глаза, понимая что, обвинив семью главы пантеона, поставит собственную дочь под удар.

— Сами!!! — Взревел Перун, покрывшись тучами гнева. — Это все уже расползлось по небесам сплетнями. Ты. — Его палец уткнулся в грудь собеседника. — Решил таким образом свалить меня и занять место главы? Глупец, пустивший в Правь смуту! Ты думал о последствиях? Наш мир расколется пополам. Кто-то пойдет за тобой, кто-то останется верен мне. Это война. Религиозная война. Война богов, которая выплеснется огненным смерчем в мир Яви, и сожрет цивилизацию, которую все мы строили веками.

— Но, что же делать? — Побледнел Ярило.

— Думать! — Рявкнул Перун и нахмурился, гнев его успокоился и над головой тучи сменились облаками размышлений. — Перво-наперво, спрячь на время дочь с глаз богов, и придумай ей сам наказание, которое будет выглядеть жестоким, но и в то же время приемлемым для нее самой, естественно, что она должна отказаться от своих угроз к Славе, и сделать это публично. Пусть все думают, что справедливость восторжествовала. Дальше мы с тобой должны выглядеть не как враги, а как союзники. Я поддерживаю тебя, а ты меня. Если есть какие-то противоречия и претензии, то их надо обсуждать с глазу на глаз, без лишних ушей.

— Согласен. — Кивнул Ярило, почувствовав облегчение. Груз свалился с плеч бога. Перун не хочет войны, в которой, скорее всего, победит. Он готов договариваться.

— Я не согласна. — Инглия побледнела и плечи ее затряслись, а в золотых глазах засверкала обида. — Я не отдам Богумира уродине. Он мой!

— Замолчи, дочь! — Рявкнул бог солнца. — Богумир бог, и сам в праве решать, кому принадлежит его душа. — Перун предлагает выход...

— Плевать. — Налилась светом гнева Инглия. — Его обещали мне, и он будет моим, или ничьим более.

— Послушай, девочка... — Попытался успокоить ее бог грома и молний.

— Нет! Ничего не хочу слышать. Вы предатели, а не боги. — Перебила она, и вспыхнув солнечным светом залив огнем пространство, исчезла.

— Дура. — Вздохнул Перун.

***

Арканаим гудел как рассерженный улей. Такого количества войск, которое собрались: как в нем, так и в округе, столица княжества давно не видела. Люди приходили и приходили со всех сторон, вливаясь нескончаемым потоком в ворота. Те, кто их приводил, шли к князю с докладом и затем ставили временные лагеря, заполняя пространство звоном оружия и блеском доспехов. Везде звучало набатом только одно слово: «Война».

Славуня жила в огромном доме, практически одна, если не считать Орона, который стал ее тенью, выполняя роль, как верного телохранителя, так и забавного, умного собеседника. Отец и жених были заняты подготовкой к войне, и уделяли мало внимания девушке, но она не обижалась, все понимая. Уходили близкие люди с первыми лучами солнца и возвращались домой только на ужин, смертельно усталыми. Нескончаемые тренировки и слаживание войск занимали все их время и все думы, выливаясь вечером в неторопливые разговоры за столом.

Отец ничего не знал о недавних событиях, произошедших в спальне. Никто не стал ему ничего рассказывать, все так же считая, что не стоит волновать человека, который ничем не сможет помочь. Всему свое время.

Семья ждала окончательного прихода весны, когда вскроются реки, унеся с ледоходом зимнюю стужу. Ждали не просто так. Открытая вода, это одно из условий исцеления Славы. Вернувшиеся в мир русалки, холодной водой с крупинками еще не растаявшего льда, под молитву Богумира и благословение богов смоют уродство, вернут стройную фигуру и чистоту лица. Но это еще не скоро. До этого момента еще надо победить врага, наступающего с севера. Вернуть в княжество мир.

Богумир в последнее время приобрел огромный авторитет в столице, который все более и более разрастался, растекаясь людской молвой по округе. Он неожиданно стал неофициальным судьей в разрешении разнообразных споров между жителями, и Слава была необычайна горда этому. Все началось с одного случая в дружинной избе:

Служили два воина: Хомут и Правило. Достойные, уважаемые люди, чьи дома и земельные наделы, в ближайшей к Арканаиму деревеньке были соседскими. Их отцы были необычайно дружны, в свое время, нередко спасая друг другу жизни в войнах, которые вел князь, и потому спорный участок, образовавшийся между их землями обрабатывали по-братски, совместно, засеивая его рожью, которую продавали, а доход делили поровну.

Все изменилось со смертью родителей. Каждый из наследников посчитал надел своей собственностью, и предъявил претензии, обратившись к княжескому суду. Рар выслушал стороны, пожал плечами, и постановил, что раз согласия нет, и каждая из сторон имеет полное право владеть землей, то пусть и не достается она никому: «Нет проблемы, нет и споров», он запретил обрабатывать участок обоим, определив его как пустошь.

Княжескую волю ратники исполнили, но после этого окончательно стали врагами. Их многократно пытались примирить, взывая то к памяти друживших предков, то, к воинскому братству, но ничего не помогало, никто из них не делал шага на встречу. Вот тогда-то и отличился Богумир.

Как-то за трапезой, после тренировок, где собралась вся свободная от занятий и караула дружина, он вдруг вынул из котомки ржаной каравай и положил на стол:

— Помогите братья решить одну задачку. — Обратился он к Хомуту и Правило, сидящим по разные стороны стола, подальше друг от друга. — Хлеб хочу разделить, поровну, но так, чтобы еще оставить кусочек, воробьев накормить.

— И в чем тут проблема. — Ухмыльнулся Правило. — Режь на три части, две одинаковые, а одну поменьше.

— Глупый вопрос. — Поддержал его Хомут. — Что может быть проще.

— Не скажите. — Хитро сощурился Богумир. — Вопрос в том, какой рукой резать? Правой или левой?

— Какая разница? — Удивились одновременно оба воина, и заинтересованно подвинулись поближе.

— Как какая? — Хмыкнул внук Перуна. — Вот представьте, режу я правой рукой...

— И чего? — Еще ближе сели они.

— Левая обидится, посчитает, что ее обделили. — Посмотрел на них Богумир. — А если левой резать, то правая обидеться. Как поступить?

— Двумя режь. — Засмеялся Правило и его поддержал Хомут:

— Обе одной голове принадлежат и ее волю исполняют.

— Так-то да. — Нахмурился Богумир. — А вот что с воробьями делать?

— Причем тут воробьи? — Не поняли оба собеседника.

— Так каждая из рук, будет считать тот кусочек, что птичкам предназначен, своим, и в итоге не им, ни воробьям не достанется. — Вздохнул парень.

— Ты бредишь что ли, новик. — Нахмурились одновременно и Хомут, и Правило.

— Я? — Удивился Богумир. — Я нет, а вот вы оба, да. Вы две руки одной головы, князя нашего, те, что сами по себе жить удумали. Между собой поделить не можете то, что отцами вашими и делить не надо было. Нет бы взять, да совместно покрошить тот кусочек воробьям, тем, кому трудно и голодно, так вы склоку затеяли. Правды хотите? — Он встал и повысил голос. — Правда в том, что отцы ваши, по правде, жили, а вы память их предали, да склокам пустым поддались. Совестно должно быть.

Смутились воины, и глаза опустили. Прав оказался юнец. Что там делить? Ведь не голодают семьи, в достатке живут, не бедствуют. Тот кусочек земли не они, а гордыня делит.

— И что же нам делать? — Поднял глаза Правило.

— Так нет ничего проще. — Улыбнулся Богумир. — Думки свои о несправедливости в ведро с отходами отбросьте, руки друг — дружке пожмите, да обнимитесь. К князю пойдите, да покайтесь в глупости своей, да пообещайте совместно землицу ту обрабатывать, да с плодов, что она народит, сирых да убогих кормить. Тем и себе в душе благо поселите, и князя порадуете, и богам угодите, ибо нет ничего более достойного, чем добро в мир нести.

Помирились враги. Последовали мудрому совету, и князь вернул удел.

С того случая, и стал Богумир своеобразным судьей, к которому с просьбами разрешать споры и давать советы, потянулись люди. Он никому не отказывал, честно и справедливо, с мудростью старца, примерял спорящих, все более и более повышая авторитет, и гордость за своего жениха у Славы.

Дни тянулись за днями, солнышко все более сильно припекало таящие сугробы, а княжеская дружина готовилась выступить в поход. Разлучница война пришла в конце концов в дом, чтобы забрать с собой любимых, оставив после себя тягость ожидания.

Ворота Арканаима распахнулись, выпустив войско, и захлопнулись за их спинами, погрузив город в скребущую душу тишину и тихие молитвы.

Глава 11 Встрече быть

— А ты не жми меня к березе, И не трать свои труды. Ты не думай, я не дура. Вот поженимся — тады.

Орон прыгал по столу, и закатив глаза выкаркивал гнусавым голосом похабные частушки, пританцовывая при этом, метя по столу раскрытым веером хвостом и хлопая в такт крыльями.

— Охальник. — Скинула его рукой с зажатым в ней веретеном на пол Славуня И рассмеялась. — Не можешь что-нибудь приличное спеть? Одни пакости на уме. Противно слушать.

Девушка коротала, как всегда, вечер за пряжей. Раскручивала веретено и слушала песни ворона. Дни тянулись за днями в томительном ожидании. Близкие ей люди уехали и были далеко. Война разлучила, прошлась скребущими душу когтями расставанием, оставив после себя пустоту, печаль, и нескончаемую, саднящую грудь тревогу. Но такова судьба, она не спрашивает нашего разрешения своенравно вторгаясь в жизнь, одни, подчиняясь обстоятельствам, уходят по дороге долга в неизвестность, а другие ждут и молятся о здоровье и скорейшем возвращении любимых.

Тусклый свет свечи едва разгонял сумерки молчаливого дома. За темным окном, первыми каплями тающего с крыши снега, уже вступал в свои права цветень (апрель). Первые ручьи журчали грязными дорожками по улицам, разрезая темный ноздреватый снег мутными дорожками весны. Уже совсем скоро он окончательно сойдет, земля подсохнет, покроется нежным покрывалом первой травы и робких первоцветов, наполнив ароматами пробуждения мир.

— Все тебе не нравится. — Хрюкнул смешком вновь вспорхнувший на стол, нисколько не обидевшийся ворон и прошелся с видом мудрого учителя взад-вперед. — В моих песнях истинная жизнь, без прекрас, такая как есть, подумаешь неженка какая. Чего тогда слушаешь? Заткни уши и радуйся тишине.

— Непотребства одни в твоих песнях. —Улыбнулась в ответ Славуня, наигранно нахмурившись и махнув на ворона веретеном. — Да и как тебя не слушать, когда тут нет никого более?

Орон в последнее время стал настоящим другом. Житель Прави, сбежавший оттуда из-за скуки или другой, понятной только ему причине, скрашивал томительные часы ожидания близких людей, Богумира и отца. Он часами мог вот так сидеть рядом и болтать без умолку, обо всем на свете, или петь частушки, вызывая краску смущения на девичьем лице и застенчивый смех.

— Хочешь я расскажу тебе как Лель Параскеву-Пятницу Велесу сватал. — Перешел на заговорщический шепот Орон. — Такая смешная история тогда приключилась. Умора. Со смеху помрешь...

Он не успел договорить, так как сорвавшимся потоком воздуха, материализовавшимся в полупрозрачную сложенную лодочкой ладонь, получил звонкий подзатыльник и совсем по человечески охнув, улетел в дальний угол дома, теряя по пути перья, где врезался в стену и сполз по ней на пол, но моментально взлетел вверх и с грозным видом, нахохлившись и сверкая гневными искрами взбешенных глаз, бросился на невидимого обидчика в драку.

Попытка атаки обиженному пернатому не удалась. Резко, по гусиному крякнув, он словно споткнулся и развернувшись вниз головой повис полметра не долетев до стола, рядом с которым на табурете медленно наливалась плотью сидящая фигура молодого парня, держащего перевернувшегося Орона в вытянутой руке за лапы и с улыбкой его, заинтересованно рассматривавшего.

— Я все равно клюну тебя в твой уродливый нос. — Каркал ворон трепыхаясь, и не прекращая попыток дотянуться клювом до лица обидчика, неистово размахивая при этом крыльями. — Нельзя так подло и безнаказанно поступать со священной птицей.

— Нельзя сплетничать о боге любви, да и вообще о любых богах за их спинами, в надежде, что они не услышат, за это по головке не погладят. — Хохотнул Лель ехидно прищурившись, а это был именно он. — Успокойся, черная курица, я ныне помог тебе избежать незавидной участи, кары праведной, прервав пахабщину из твоего болтливого клюва. Только представь, что сделает с тобой Параскева-Пятница, когда узнает о похабном вранье о ней?.. А у ж о Велесе и говорить боюсь, страшен скотий бог в гневе. Так что можешь уже угомониться и начинать благодарить своего спасителя.

— Обязательно отблагодарю, будь спокоен боженька, так отблагодарю, век помнить будешь. — Не сдавался Орон в попытке достать Леля. — Вот только клюну со всем почтением длинный, любопытный нос и тут же приступлю к благодарностям нахалу, по-своему, по вороновски...

Слава наблюдала за всей этой сценой широко раскрытыми глазами, в полной растерянности, слишком уж все произошло быстро и неожиданно. Поднятый крыльями рассерженного ворона моток шерсти слетел на пол и перепутался с последовавшими за ним веретеном и нитями, но девушка этого даже не заметила, поглощённая созерцанием необычного действия.

— Трепло. — Рассмеялся бог любви. — Все на этом. Хватит. Я не просто так пришел сюда из Прави, я по делу. — Он вдруг стал серьезен и разжал ладонь. Не ожидавший подобного и не успевший отреагировать ворон, со смачным шлепком, грохнулся на пол, но тут же взлетел, и вновь кинулся в драку, однако вновь был грубо отброшен божественной рукой в угол. — Я сказал хватит. — Рявкнул Лель. — Дело серьезное. Не до шуток мне.

— Что случилось? — Орон оставил попытки добраться до обидчика и тяжело дыша сел на стол, все еще злобно сверкая глазами.

— Богумиру твоя помощь нужна, у него неприятности. — Хмуро произнес Лель.

— Что-то серьезное?

— Он ранен? Жив?

Одновременно вскрикнули Ворон и Славуня.

— Пока ничего страшного не произошло, но надо поторопиться. — Успокоил их бог любви что, однако у него не очень получилось.

— Как же я уйду? На кого я девушку оставлю? Ты же знаешь, ей опасность грозит. — Орон округлил и так круглые глаза.

— Тут побуду, до твоего с внуком Перуна возвращения. Пригляжу, что бы чего не произошло, а ты отправляйся. — Махнул рукой Лель на ворона. — Все хорошо тут будет, не дам я Славу в обиду. Прослежу.

***

Удивление, наполнявшее пространство Прави, ощущалось вполне материально, словно живое, вязкое существо, такое, что можно протянуть руку и потрогать собственные чувства.

Даждьбог не скрывал своего удивления рассматривая пустой трон отца округлившимися глазами, а Морена, в отличие от него, пыталась выглядеть невозмутимой, но все равно нервная дрожь, пробегавшая время от времени по ее плечам, выдавала возбужденное состояние черной богини.

Перун вызвал семью к себе по срочному делу, ничего при этом не объяснив, но сам на месте не оказался, что было для него необычно, не позволял себе ранее громовержец ожидать того, кого призвал.

— Что-то мне не по себе. — Произнес Даждьбог не отрывая взгляда от трона.

— Мне то же. — Кивнула Морена. — Думаю, что сейчас отец появится и все объяснит.

— Хочется верить. — Буркнул в ответ муж.

— Верить в отца и бога, это правильно. — Воздух на троне сгустился, прострелив перекрещивающимися молниями, и вспыхнув голубым сиянием появился сидящий, угрюмый Перун. — Прошу прощения за ожидание. — Пробасил он. — На то были причины. Сейчас все поясню. — Он встал и подошел к застывшим в ожидании богам. — Жизни Богумира грозит опасность.

— Ты перепил хмельного, свекр? Какая опасность может грозить жизни бессмертного? — Довольно грубо перебила его Морена. — В лучшем случае воскреснет в Прави, в худшем на кромке, но я там его встречу и переправлю сюда.

— Напугал, отец. — Поддержал жену Даждьбог. — Сколько раз боги погибали, и вновь воскрешались?.. Не счесть. Мой сын не исключение.

— Помолчите. — Перебил Перун. — Вы ничего не понимаете. Я только что был над полем боя и смотрел на внука. В нем не осталось божественной энергии...

— Как?! — Воскликнули Даждьбог и Морена одновременно.

— Этого не может быть! — Черная богиня сверкнула обеспокоенно глазами. — Я недавно его видела, он был полон сил. Лишить его божественного начала может только женитьба на смертной, но этого не было, я точно знаю...

— Оказалось, что может. — Перун опустил глаза, но тут же поднял, в упор посмотрев на невестку. — Их души со Славой на столько сильно сплелись, что это покрепче чем узы брака. Внук, в прямом смысле врос в девушку нитями судьбы.

— Что же делать?... — Морена покачнулась и едва не упала, но Даждьбог поддержал ее под руку.

— Думать. — Прохрипел громовержец, и не дать умереть сейчас Богумиру. Он дурак в самое пекло лезет, все что-то доказать пытается.

— Тебе доказать! — Выплюнул слова в лицо отца Даждьбог. — Ты виноват! Зачем его в явь отправил? Исправится он там видите ли... Исправился? Что ты натворил отец?..

— Никто не мог подумать, что он умудриться там влюбиться в смертную девку, да еще человеческими чувствами. Такого никогда не было.

— Слишком часто я стала слышать это слово: «Никогда», оно меня пугает. — Выдавила из себя слова бледная Морена.

— Это все пустая философия. — Нахмурился Даждьбог. — Что делать будем? Надо ритуал над Славуней проводить, тогда все наладится...

— Как? — Вспылил Перун. — Она в столице, а он на поле боя и вот-вот схлестнется в сече... Какой может быть ритуал в таких условиях.

— И что, мы вот так вот будем стоять и ничего не делать? — На глазах Морены выступили слезы.

— Я отправил к нему Орона. — Перун вернулся на трон и сел как-то сразу став уставшим, разбитым жизнью стариком, изрезанным морщинами лет. — Он постарается помочь.

— А как же Слава? — Воскликнул Даждьбог. — Ей грозит опасность! Пернатый ее оберегал от Инглии? Мой сын не выдержит если что-то случится с невестой. Это просто другой способ его убить.

— С ней Лель. — Отрезал Перун, махнув рукой, словно посетовав на непонятливость сына. — Бог любви посильнее черного оракула будет. За девушку я спокоен. Остается надеяться, что внук не пострадает в предстоящем бою. Но на все воля создателя.

— Будем молиться Роду. — Всхлипнула Морена и опустила голову. — Он велик, он поможет.

— Да. — Устало кивнул глава пантеона, и прошептал, словно самому себе. — Нам только это и остается.

***

Огромное, укрытое подтаявшим, ноздреватым, весенним снегом поле, с шрамом вспученного начинающимся паводком льда русла небольшой, узкой речки, рассекающей местность крутыми берегами. С права и с лева еще темный, угрюмый, в предрассветных сумерках лес. Там засадные полки, они ждут своего часа, затаились и только нервное всхрапывание лошадей выдает их присутствие, но это далеко и не слышно.

Солнце еще не взошло, но горизонт уже налился кровавым заревом, предвестником предстоящей смерти. Только богам известно, кто по окончании сегодняшнего дня встретит закат, а кто обнимется с предками по ту сторону кромки, унесясь к ним в дымах погребальных костров. Скоро жребий судьбы выберет как одних, так и других, и спорить с ним бессмысленно. Одни будут радоваться, а другим станет все равно.

Вороны! Как они догадались? Кто им рассказал о жуткой трапезе, которой падальщикам предстоит в скорости насладиться. Зловещее: «Кар», мрачной стаи над полем. Нервы и так напряжены до предела, готовые порваться истерикой, а тут еще эти кликуши, подсвеченные первыми лучами еще невидимого солнца, окрасившего черно-серые крылья бликами огня. Мечутся под розовыми облаками на фоне предрассветного неба, и ждут своего часа. Уже скоро...

Мудры Рар и Перв. Более удобного ландшафта и времени для главного сражения не придумать. Атаковать они захватчика не собирались, на месте встретят, а вот обороняться в подобных условиях милое дело. Рыхлый снег сковывает движения вражеского войска, делает его медлительным и уставшим, а пересеченное оврагами поле словно создано для отражения атаки.

Враги. Вон они. Стоят напротив и что-то поют. Что не разобрать, далече, но видимо что-то взбадривающее и славящее своих жадных до чужого добра богов, выводят хриплыми глотками. Зачем пришли? Что не хватало им у себя дома? Зачем удобрять чужую землю собственными телами? Неужели жадность так затуманила разум? Или вседозволенность вскружила голову? Но им все одно страшно, вот и воют свою заунывную песню.

Страшно!!! Тут всем страшно, и молодому новику, в первый раз смотрящему в глаза врага, и изрезанному морщинами и шрамами угрюмому ветерану, не раз прошедшему по краю между жизнью и смертью. Не боится только дурак, тому все в радость, но тут ему не место. Стоят в ратном поле настоящие мужчины, те, которые умеют загнать свои чувства куда-нибудь очень далеко, в глубины суровой души, туда, где они не будут мешать взорваться адреналином лихой удали и отваге ведущей к славе и подвигам.

— Чего он хочет, не пойму? — Рар недоуменно перевел взгляд с размахивающего руками переговорщика на Гостомысла.

— Откуда же мне знать, княже? Лопочет что-то по-своему. То ли квакает, то ли стрекочет, не пойму. — Хмыкнул тот в ответ.

— Надо было с собой хоть одного купца взять. Они в чудных языках сведущи, пособили бы. Да кто же знал где упадешь... — Князь задумчиво рассматривал стоящего перед ним воина с зажатой в руке белой тряпицей. — Вот же напасть какая. Не думал я, что с ними болтать придется. — Он повернулся к стоящему справа Перву. — А ты что скажешь, может голову ему с плеч, вот и будет наш ответ супостату.

— Нет, не дело переговорщика жизни лишать, не по правде это, не по совести. — Мотнул тот головой.

— Тогда предложи, как эту вражину понять. — Усмехнулся Рар, но в его глазах не было веселья.

— Толмач нужен. — Отвел глаза воевода.

— Вот сам бы я до этого не додумался. — Огрызнулся князь, отвернулся и задумался. — Вот что... — Он вновь посмотрел на Перва. — Давай-ка своего будущего зятя зови. Дюже он, по слухам людским, не по-юношески мудрый, может что и присоветует. Молодая, умная голова, подчас получше умудренных да седых соображает. Чего застыл? — Рявкнул раздраженный Рар на замявшегося воеводу. — Кликай мальца быстрее!

Богумир стоял в строю прикрывающим левый фланг основного войска, на высоком, обрывистом берегу замерзшей реки. Рядом нервничал Храб, пританцовывая в утоптанном снегу, и бормоча себе под нос молитвы. На него изредка поглядывал стоящий рядом незнакомый воин, с рассеченным шрамом подбородком, раздваивающим посеребренную сединой бороду на двое, и улыбался, хитро щуря голубые глаза:

— Не боись, малец... Смертушка она не страшная. Миг один, и тебя уже красавицы Навьи под рученьки к Морене подводят, а она женщина добрая, того кто за правду преставился привечает. Да и кто знает, может судьбинушке угодно тебя в живых оставить. Тогда медку хмельного выпьешь, за голову ради жизни рода сложивших, и далее небушко синее коптить продолжишь. И этак хорошо и то неплохо. — Он рассмеялся и толкнул в плече кулаком парня. — Живи и не думай плохого, все хорошо будет.

Вот так, лицом к лицу с врагом, внук Перуна находился в первый раз в жизни. Это вам не с высоты Прави рассматривать суетящиеся в сражении войска. Оттуда это просто забавная, движущаяся картинка, сидишь в мягком и нежном облачке с кружкой хмельного нектара в руке, смотришь, гадаешь: «Кто, кого одолеет», и ничего тебе не угрожает, ты просто зритель, а тут стоит напротив воин, направив тебе в грудь меч, и в его взоре, из под стального забрала, застыло страстное желание убить, и никого-нибудь, а именно тебя.

Жуткое ощущение. Страшно до дрожи, но надо терпеть и стоять. Он отныне воин, один из многих, и от него, от его стойкости, от его смелости и отваги, как и от отваги и стойкости других, зависит победа и жизнь всего княжества. Жизнь его Славуни. Ради нее он готов идти на смерть, но не допустить врага бесчинствовать да грабить, обижать свою любовь.

— Богумир! Князь кличет! — Он не сразу понял, что зовут именно его. Посыльный крикнул громче еще раз, и только когда Храб толкнул его, под смешок словоохотливого воина, кулаком в бок, внук Перуна очнулся от своих дум и откликнулся.

— Вот. — Рар кивнул в сторону угрюмого, разочарованного переговорщика. — Может ты чего разберешь? Мы головы сломали. Не понимаем, чего он желает от нас?

Богумир развернулся и шагнул на встречу ожидавшему вражескому воину:

— Что ты хотел? Говори мне, я пойму и переведу. — Обратился к нему парень.

— Ну наконец-то. — В глазах переговорщика сверкнула радость. — Додумались толмача позвать.

— Я не толмач. — Мотнул головой Богумир. — Но это не важно. Говори, я понимаю.

— Чудо-то какое. — Раздался за спиной бывшего бога тихий шепот Гостомысла. — Говорит твой зятек по-нашенски, а тот супостат, мало того, что понимает, так еще и ответствует. Да еще и ворон этот, вечный спутник с плеча не слазает у парня. Чудно. Не прост твой малец. Ох непрост.

— Нашел время лясы точить, да сплетничать. — Огрызнулся тихонечко Перв. — Радуйся, что поймем наконец, что от нас вражина желает, да ответ через моего зятька ворогу дадим.

— А ну тихо! — Рявкнул на них князь. — Не мешайте слушать.

— Локк предлагает встретится и решить спор миром. — Между тем говорил посланник, а Богумир тут же переводил. — Вы умные люди, зачем проливать кровь, когда можно договориться?

— Вы пришли на нашу землю с разором, а теперь мира запросили? — Плюнул словами князь.

— От чего же мира? — Хмыкнул посланник. — Но я не в праве говорить с вами, я всего лишь донес слова своего владыки, и отнесу ему ответ. — Он сверкнул глазами. — Встретится Локк предлагает на берегу реки, в аккурат посередине, на нейтральной земле, не оружными. С нашей стороны трое и с вашей трое. Там все и обсудите... Я жду ответа. — Он опустил голову и безучастно замер в ожидании.

— Ну что скажете братья. — Рар окинул взглядом присутствующих.

— Не нравится мне это. — Угрюмо отвел взгляд Перв, и добавил едва слышно. — Очень не нравится. Не верю.

— А я думаю, что надо поговорить. — Не согласился с ним Гостомысл. — Послушаем, а соглашаться или нет с их предложением... Это наше право. За разговор мзды не взыщут.

— То же думаю, что встретиться надо. — Согласился князь. — Глянем на татей поближе, послушаем, мож чего надумаем. — Он махнул рукой Богумиру. — Переводи малец, согласны мы, через час встретимся с Локком на льду речки, как и условлено, но что бы без обмана, как и договаривались, безоружными и по трое, не то встрече не бывать.

Посланник выслушал перевод, склонил соглашаясь голову и развернувшись вскочил в седло стоящего рядом гнедого коня, уехал.

— Не нравится мне все это. Не верю я им. Рыбоеды те еще лгуны да обманщики, а князь их та еще скользкая сволочь. — Пробубнил недовольный Перв себе под нос, но решение было принято.

Встрече быть.

Глава 12 Я и этот пацан

Дни тянулись за днями в томительном, пиявкой сосущей из души неизвестностью силы. Нет ничего тяжелее, чем ждать, а ждать любимых еще тяжелее.

Лель, после разговора с Ороном исчез, растаял так же неожиданно, как и появился, лишь подмигнув на прощание добрыми, светящимися заботой глазами, словно прошептав: «Я буду рядом, не беспокойся красавица». Славуня чувствовала присутствие бога любви. Пусть он и был невидим, но все же незримо, и неустанно следил за всем, что происходит вокруг. Она это знала точно, чувствовала душой.

Утро сменял тягучий день, затем долгий вечер, а следом приходила бессонная ночь, и так изо дня в день, от восхода до восхода, нескончаемым потоком высасывающей силы тревоги. Ничего не менялось в жизни девушки, пока не произошел тот самый случай, который изменил жизнь, и отношение к ней окружающих людей.

В доме подходили к концу продукты питания, и Слава собралась на рынок, пополнить запасы, а за одно и прогуляться на свежем воздухе, подышать вступающей в свои права весной, и слегка развеять тоску.

В город, по последнему снегу, приехали торговые гости с востока, и бабы на улицах, собираясь кружком у колодцев, возбужденно размахивая руками, шумно расхваливали привезенные ими удивительные, тонкие как воздух красочные ткани, коих не под силу соткать местным умелицам. Почему бы и ей не присмотреться да не прикупить отрез на новый сарафан или плат? Удивить да порадовать Богумира и тятьку красочной обновкой, когда те вернутся с тяжелого похода.

Рынок гудел, ульем возбужденного торга наполняя гомоном городскую площадь. Поход за покупками, в те далекие времена, это как поход в театр или на крайний случай в кинотеатр в наше время. Одевали на себя лучшее, расчесывали волосы на голове и бороде, подкручивали усы, нарумянивали щеки, подводили угольками брови, начищали до блеска сапоги, выпаривали и разглаживали каждую складку на сарафане, надевали вычурные кокошники, пытаясь выглядеть лучше, чем есть на самом деле, дабы показать окружающим достаток семьи, которого может быть и не было вовсе. Но такова уж сущность человека, и сколько бы веков не прошло, она остается неизменной: «В первую очередь казаться». Не зря говорит поговорка: «Встречают по одежке», а уж как затем проводят, то только богам известно.

Славуня неторопливо шла по рынку, рассматривая товар.

В одном ряду славили рыбу, похваляясь ее свежестью, и тыча плавниками и хвостом в лицо, выпучив на покупателя честные глаза ни в какую не сбавляли слегка завышенную цену.

В другом нахваливали нежность и жирность мяса, убеждая, что лучшего куска убоины не найти во всем белом свете, и потому просто необходимо его купить именно здесь, и только ради такого покупателя, который почти брат, готовы уступить в цене, только купи.

Крестьянин, с испачканным в муке вывернутым изнанкой вверх тулупом, и мясистым носом, кряхтел, забрасывая в повозку тяжелый мешок, уверенно вещал: «Не сумлявайся, друже, лучшего, мелкого да чистого помола в округе не сыщешь. Только на моей мельнице стальные жернова, остальные каменными пользуются, а там крупинки да пыль на зубах скрепит, пакость да непотребство одно. Точно говорю: „Не прогадал ты, когда мне за хороший продукт переплатил“, — кушай хлебушек, да шанежки с моей мучицы и радуйся. Аппетиту тебе приятного».

А вот и восточные купцы. Кожа у них темная, солнышком до коричневой корочки опаленная, словно на дворе не конец зимы, а середка лета, бороды куцые, смешные, и глаза черные, что те угли, хитрые, с прищуром, что редкость в тутошних краях. Одежка тоже дюже мудреная, длинная, что бабий сарафан, плотная, узорами замысловатыми, завитушками чудными вышитая, красные кончики сафьяновых сапог, вверх задранные, из-под полы выглядывают, а на головах вместо шапки, гнездо птичье, из цветастой ткани накрученно. Одно слово: «Чужестранцы». Чудные. Говорят быстро, слова коверкая, и все время улыбаются товар расхваливая, но ни в какую цену кусачую не сбавляя.

Слава присмотрела голубенький отрез, волной спадающий с прилавка. Как раз такой и хотелось купить, дюже красивые обновки из него получаться. Остановилась неподалеку и, словно потеряв интерес, принялась ждать своей очереди, пока Любава, соседская девушка, дочка кожевенника Еремы, сторгуется с несговорчивым, восточным продавцом.

— Не могу, мамой клянусь, и так в убыток себе торгую. — Делал правильные глаза заморский купец. — Цена и так ниже честной, бери не сомневайся, дешевле на всем рынке не найдешь.

— Но как же так? Она стоит, словно из злата соткана. Не бывает так. Сбавь хоть немного, тогда куплю. — Умоляла покупательница, в отчаянии заламывая руки. Видно было, что ей очень хочется, но денег не хватает. Восточный гость это чувствовал, не в первый раз торгует, опытный, и сбавлять цену не собирался, и так купит, найдет чем заплатить.

— Вай, красавица. Зачем обижаешь? Товар стоит столько, сколько стоит. Не могу дешевле. И так душа кровью обливается. Почти задарма отдаю...

Слава тронула за плечо Любаву:

— Погоди. Давай ка я поговорю. — Она повернулась к продавцу. — Говоришь в убыток себе торгуешь? — Девушка брезгливо потрогала разложенную на прилавке ткань. — Ну да... Ну да... — Нахмурилась, изобразив на лице задумчивость. — Твоя правда. Совсем негожий товар. Такой действительно только с убытком торговать. Зачем только в такую даль вез?.. — Девушка вновь повернулась к удивленной, и не знающей что сказать Любаве. — Такой тряпкой ни стол вытереть, ни пол помыть, а на одежку вообще не годится, и летом в такой непутевой обновке замерзнешь. Не. Не гожая ткань. Пойдем лучше льняной у Костыля в лавке возьмем, у него плотная да прочная, я даже тисненную видела, за те деньги, что этот упырь просит, мы у нашенского ткача всю семью твою оденем.

Стоящие рядом зеваки, поначалу замершие в непонимании, от невиданного торга, взорвались хохотом, а опешивший от такого напора гость с востока, беззвучно раскрывая рот, зажав в руках понравившийся Любаве отрез, не знал, что и ответить.

— Зачем так говоришь! — Наконец пришел он в себя и засверкал гневом в черных глазах. — Ты посмотри. — Он едва не выпрыгнул из-за прилавка. — Нет, ты посмотри, да потрогай. — Он обиженно протянул Славуне отрез прямо в лицо. — Смотри, смотри? Не говори, что не видела. — Он быстро сдернул с пальца золотой, массивный перстень с рубином и протянул через него тонкую ткань. — Разве так ваш товар сможет? Нет, так только мой сможет. — Затараторил он. — А цвет? Где ты еще такой яркий и насыщенный цвет увидишь? Зачем неправду говоришь? Зачем обижаешь?

— Вот же чудной ты, иноземец. Я ткань беру на плечи себе одежку сшить, а не через колечко пропускать, да фокусничать, ты свой товар скоморохам предложи, им в самый раз будет, людей забавлять. А что до цвета, то и правда, яркий. Да только через неделю другую выгорит он на солнышке да поблекнет. Ты ужо к тому времени уедешь, а тряпка ненужная останется. Что с ней делать? И назад не вернуть, бракованную, и выкинуть жалко, деньгой заплачено. Валяется, место занимает. Неудобства одни. Кто за неудобства заплатит? Разор один с тобой? Возьму твой товар, только с доплатой за будущую обиду.

— Лжа! — Схватился за голову купец. — Неправду говоришь. Мой товар по всей земле знаком. Люди берут годами носят и радуются. Моей ткани сносу нет. Смотри. — Он резко рванул отрез в разные стороны, пытаясь разорвать, но тот не поддался. — Что на это скажешь, недоверчивая ты моя.

— Что тут сказать. — Хмыкнула Славуня. — И в правду крепкая, сносу точно не будет, такую только на обувку брать, на подметки сгодится, но уж больно тонка, каждую песчинку нога чувствовать будет. Не, не убеждай. Барахло ненужное твой товар, не куплю, и людям не посоветую. — Махнула она рукой, и собравшийся вокруг, привлеченный необычным торгом народ согласился с ней и загомонил. — Я, купец, лучше льняную, у Костыля куплю. — Она решительно развернулась и взяла за Руку Любаву. — Пойдем к ткачу, подруга, у него товар годный, не чета этому...

— Годный!!! — Взревел окончательно вышедший из себя продавец. — На бери так, за дарма, пробуй, сшей одежку, поноси. Но если понравится моя ткань, то всем поведай, что не права была, кривду говорила. Покайся!

Славуня снова повернулась к нему:

— А как же тот отрез, что моей подруге приглянулся? — Она задумалась. — Может и вправду я ошибаюсь?.. Но как проверить? За дарма брать не хочу, не по правде это, ты все же вез его из дальних стран, старался. — Она посмотрела ему в глаза и нахмурилась. — Давай так, купец. Два отреза, мне и моей подруге, в пол цены. И ты без прибытка не останешься, да и нам с ней, в случае чего, не обидно выкидывать будет?..

— Ах плутовка... Хитрюга... Ну как подвела... Да... Так меня еще никто не переторговывал. Уговорила. По рукам. Берите в полцены два отреза. Вот мне бы такую помощницу... — Зацокал он языком. — Цены тебе нет, красавица. Повезет тому, кто в жены возьмет... Иди за меня, третьей, любимой женой, будешь на шелке спать, персик кушать и нектар пить.

— Нет уж. — Рассмеялась Слава. — За отрезы, конечно, спасибо, но в жены... Есть у меня уже жених. И я у него одна, и ни с кем делить не собираюсь, не с третьей, ни даже с пятой женой. Прощай купец. Прибыльной торговли тебе. Не держи зла. — Поклонилась в пояс, коснувшись пальцами земли, развернулась, и ушла.

— Вот вроде и горбата, и лицо изуродовано, но до чего же красива и умна. — Прошептал ей в спину задумчивый продавец. — Только слепец такого не видит. Завидую я тебе, незнакомый жених. Белой завистью завидую. Храните вас боги.

Если ранее, до этого случая, Славуню уважали только как дочь воеводы, а так же, как невесту рассудительного жениха, то теперь почитали уже за собственную мудрость и острый ум. Самого хитрого восточного купца облапошила, это ж надо же?!!

К ней стали обращаться не иначе как Славуня свет Первовна, и за советами шли, а она никому не отказывала, всех привечала, но не возгордилась, чем еще более снискала всеобщую любовь горожан. Краснела, никак не желаля привыкать к всеобщему, излишнему вниманию, сомневалась в правильности своих советов, но всегда оказывалась права, в чем жители видели исключительное проявление божьего промысла, а также проницательность, и острый ум девушки, и от того еще больше стремились к ней, и еще больше уважали.

Шли в основном женщины, со своими сомнениями и тревогами, но иногда приходили и семейные пары разрешать вспыхивающие подчас конфликты. Бывало и такое. Всем помогала Слава, не отказывала никому.

***

Солнце, едва поднявшись над горизонтом, подожгло искрящуюся, слепящую дорожку подтаявшего, готового взорваться веселым ледоходом прозрачного покрытия весенней реки, когда шестеро воинов, непримиримых врагов, прожигая друг друга ненавистью во взглядах, встретились для тяжелого разговора.

Среди троицы рыбоедов, именуемых себя: племенем «Виксай», особо выделялся колоритный князь. Огромного роста, с выбивающимися из-под надетого на голову округлого шлема с бычьими, заточенными в острые пики рогами, рыжими, непослушными кудрями длинных, сальных волос, оттеняющих бледную кожу лица испещренного ритуальными шрамами и синими, с фиолетовым оттенком татуировками. Он нависал над собравшимися жуткой горой мышц, выпирающих даже сквозь посеребренную кольчугу, напоминающую чешую вытащенной на воздух, искрящейся на солнце фантастической рыбы-переростка.

Бесцветные, водянистые, холодные как лед глаза, смотрели с нескрываемым превосходством, а задранный вверх, бритый, квадратный подбородок, в обрамлении свисающих по обе стороны густых «казачьих» усов, по двум сторонам ехидно-тонких, хитрых губ, даже не смотря на смешной, маленький нос, напоминающий пяточек поросёнка, выражал гордость и уверенное самодовольство своего венценосного хозяина.

Богумир находился чуть сзади и сбоку своего князя, и стоящего рядом с ним будущего тестя. Рар лично позвал его с собой на эту встречу, не смотря на упрямое нежелание брать парня, Перва. Воевода отчаянно сопротивлялся присутствию изгнанного бога на переговорах, до последнего, но в конце концов вынужденно согласился перед убийственным доводом князя:

— А как, по-твоему, я пойму, что эти тати говорить будут? У меня другого толмача, окромя твоего Богумира нет. Или ты сам объяснишь мне их хотелки? — Он кивнул в сторону вражеских переговорщиков. — Или найдешь еще кого в округе? Что глазами лупаешь? Готов сам переводить?

— Если что-то с парнем случиться, мне дочка этого никогда не простит, — Пробубнил воевода в ответ, опустив глаза. — Любит она его...

— Так надо было дома, под юбкой у девки оставить, коли за сохранность боишься, там самое место тому, кто сечи боится. Зачем на войну притащил? — Хмыкнул ехидно князь. — Да и сейчас мы не на смертушку идем, а на разговор. Что там может случиться? Иль ты думаешь, что Рыбоеды закон порушат, и под белым флагом посмеют кровушку пролить? Да за это, им свои же вои голову с плеч снесут.

— Не верю я. — Не сдавался Перв. — Нет в них чести. Чего угодно от татей этих ждать можно. Муторно мне на душе. Плохое чувствую.

— Я, тоже не верю. Подлость в них чую. Но только не в этот раз. В нарушение договора они не осмелятся выступить, да и все одно идти надо, и пацана твоего все одно надо взять, толмача другого, кроме него, у меня нет. — Отрезал Рар. — Исполняй воевода волю князя, то долг, личные страхи на мирное время оставь, живы останемся, вот тогда и обсудим.

Вот так и оказался Богумир на льду реки, в составе переговорщиков. Стоял, слушал, переводил и думал.

— Не буду ходить вокруг, да около, скажу так, как есть. — Голос у Локка звучал глухо и хрипло. — Хочу забрать твое княжество Рар, под свою руку. Правильных богов привести, и истинную веру посеять средь заблудших душ. Нечего вам во тьме бродить.

Правила у меня простые, все по-честному: «Платите дань — живете, не платите — умираете».

Тебе, князь, стол сохраню, но отныне будешь моим вассалом, от моего имени суд вершить, а мне ответ держать, за все дела княжества. Воев своих под мою руку передашь, с воеводой и сотниками, мне нынче клятву верности дадут, прямо тут, на льду.

В том мое слово. Время на раздумья не дам. Соглашайся на условия, и разъезжаемся с миром. Ну а уж коле отвергнешь, то быть бою, в котором у вас шансов нет, у меня ратников поболее, и все они кровушки попили в досталь, матерые волчары, опытные, а у вас одни сосунки, вроде этого. — Палец Локка вытянулся в сторону Богумира. — Жду ответ. Можете отойти в сторонку да покудахтать недолго, посовещаться.

— Больно прыток ты, рыбий хвост. — Усмехнулся Рар. — Не бывать тому, чтобы князь Первоградский, сечи испугавшись, по доброй воле, татю под руку пошел. Воинов у меня может и поменее твоего, да и то не на много, богатыри мои уже не одну сечу прошли, и живые при этом остались, с победой вернувшись, что о многом говорит, опыту у них, жизнь отнимать, вдосталь, так что сече быть. Кровью умоешься тать-находник.

— Кровушки действительно много прольется. — Нахмурился Локк. — Но все одно моя победа будет, ты же знаешь это князь, и все одно на смерть идешь, одумайся. Сдай назад, миром разойдемся.

Богумир переводил, и хмурился терзавшим мыслям:

«Вот же напасть какая. Действительно, много прольется крови. Чья будет победа еще неизвестно, силы равны. Хорошо если Первоградцы одолеют... А ну как племя Виксай, верх возьмет, да после сечи, кровью одурманенные да боем разгорячённые, в столицу ворвутся, а там одни дети да бабы? Они же там такое сотворят, что даже представить страшно. Пожгут столицу, снасильничают. Надо что-то придумать. Победа нужна и желательно малой кровью. Тут не гонором да силой действовать надо, а хитростью. Думай бог... Думай. Ты уже столько живешь на этом свете, сколько не жили они все вместе собравшиеся. Должен же быть выход. Наверняка было уже что-то подобное в прошедших веках, только вспомнить надо».

— Дозволь мне слово сказать. — Богумир быстро поклонился князю, и не дожидаясь ответа, уверенно вышел вперед. Ни Рар, ни Перв не успели остановить, так как все произошло неожиданно. — Ты же не хочешь лишней крови своих людей Локк? — Обратился он к вражескому князю. — Когда-то давно, в стародавние времена, существовал один обычай. Выходили перед войсками два лучших воя, с двух сторон, и бились в сече. Не ухмыляйся, лучше послушай, что скажу. — Стрельнул он глазами на ехидно улыбнувшегося врага. — Смысл был в том, что заранее договаривались князья, бой затеявшие, что победа во всей войне достанется тому, у кого ратник сам в строй вернется, ну уж, а у того, у кого воин погибнет, или встать не сможет, ничего не остается как забрать свое войско и уходить восвояси, победу противника признав, и выполнив условия обговоренные ранее. Не хочешь традицию древнюю возродить?

Локк задумался, а на плечо Богумира опустилась ладонь Рара:

— Ты что себе позволяешь, щенок? Воперед князя своего в разговор влез?! Плетей захотел?

— Не серчай, княже, я для общего блага. — Поклонился покорно парень.

— Говори, что удумал, что этому татю такое сказал, что тот задумался? — Прорычал князь.

— Предложил двум воинам исход всей сечи решить, в честном бою, один на один. — Улыбнулся Богумир.

— А дело пацан предложил, слыхивал я, что ранее бывал такой обычай. — Задумчиво произнес Перв. — Я в поле выйду. Мне равных в бою нет. На том и война прекратится, и победим, и людей сохраним. Подумай княже.

Было над чем подумать. Время задумчиво потекло в тяжелом молчании, никто из переговорщиков не мог решиться дать первым согласие на такое предложение. Стояли, морщили лбы, взвешивали все за и против, но не решались сказать ни: «Да», — ни: «Нет».

— А ежели проиграешь? — Наконец выдавил из себя князь. — Мне что тогда, под руку этого упыря идти, княжество предав?

— Не веришь, княже? — Нахмурился Перв.

— Опасаюсь. — Буркнул тот в ответ. — Я не только за себя отвечаю, у меня людей тьма, за них боюсь.

— Мысль интересная. — Наконец заговорил и Локк. — Я не против, но только поначалу условия обговорим.

— Проиграете, уходите с моей земли, мы проиграем, в столицу вернемся, там осаду примем. — Рыкнул в ответ Рар.

— Хитрец. — Рассмеялся противник. — На таких условиях, и при моей победе война не закончится.

— Ты сможешь грабить княжество, я мешать не буду, только людей своих в крепости спрячу. — Выдавил из себя слова князь Первоградский, не нравилась ему эта затея.

— Идет! Но последнее слово будет за мной. — Рявкнул Локк и протянул руку для заключения договора.

— Добро. — Кивнул Рар.

— Стой. — Выкрикнул тут же Перв, но было уже поздно, руки сжались словно поставив печать. — Какое слово-то он скажет? Что же княже ты поторопился, не выслушал. Ох чую беду. — Прошептал он, опустив голову.

— Ну что? Тогда воинов пойдем выбирать? — Словно гора свалилась с плеч Рара. Действительно, чего он сомневался. У него есть Перв. Тот, за всю свою жизнь не проиграл ни одной схватки. Выйдет на лед, побьет супостата и домой все вернутся с победой.

— Зачем выбирать? — Рассмеялся в захлеб едва не закашлявшись Локк. — За мной «слово» обещанное, и вот оно: «Выйду я, и вот этот пацан» — Он ткнул кулаком в грудь Богумира. Все по-честному, как и договаривались ранее.

Гора отчаяния вновь навалилась на плечи Первоградского князя, едва не раздавив своей тяжестью сердце.

— Погиб. — Прошептали его побледневшие губы.

— Бедная Славуня. Доченька. Как же так...— Раздались за его спиной горечью тихие слова воеводы. — Что я ей теперь скажу?..

Глава 13 Горжусь тобой сын

Морена сидела в темном мареве мягкого облака у трона Перуна и задумчиво крутила на пальце черный перстень с кровавым камнем, символом смерти. Сам громовержец, откинувшись на высокую спинку, чистил урчащий от удовольствия посох, заботливо расправляя переплетенные в нем, подрагивающие наслаждением молнии, и хмуро, едва слышно бубнил себе под нос:

— Совсем запустил я тебя со всеми этими делами да заботами. Так ты и силушку свою потеряешь... Ничего, потерпи, сейчас выровняю твои стрелы огненные, омою древко энергией с перстов праведных, протру туманом нежной заботы, и вновь ты станешь новеньким, засияешь, вспышками молний меня радуя, таким обернешься вновь, как создал когда-то тебя Род.

— Знаешь. — Морена подняла глаза на свекра, перебив его поток слов. — Никак не пойму. Откуда в нем это?

— Что? — Не понял Перун и посмотрел удивленно на невестку.

— Я имею в виду человеческие чувства. — Вздохнула черная богиня. — Не должно быть у небожителя, видящего суть вещей такой, как она есть, без прекрас, ничего подобного, это противоестественно самой нашей божественной природе. Как могла поселиться обычная любовь смертного, в душе моего сына? Это неправильно, неестественно. Мы, боги, прагматичны, наша любовь может поселится в душе только к тому, кто ее воистину достоен, кто ради нее терпит лишения и боль, кто к ней стремиться и идет, свято веря, сквозь сомнения, но что бы вот так, просто, сразу, с одного взгляда... Так не должно быть. — Она тяжело вздохнула. — И самое главное к кому? К горбатой девчонке с изуродованным лицом. Которую сам же и попортил. Чего он только в ней нашел? Может это и не любовь вовсе, а что-то другое?

— Душу нашел. — Отвернулся Перун, вновь приступив к своему занятию. — Добрую, чистую, не замазанную меркантильной грязью душу, и ответную, искреннюю, настоящую любовь. Мы, боги, не смотря на всю свою возвышенность, слишком приземлены в своих чувствах, вначале взвешиваем все за и против, и только потом позволяем себе любить, а люди в этом, как это ни странно звучит, более возвышены, им чужды в чувствах рассуждения, они не задумываются: «Нужно это, или не нужно? Что даст? Что в ответ потребуют?». — Они просто любят и все.

Моему внуку, не смотря на весь трагизм ситуации, удалось то, что никому из нас. Он смог сломать устои, заложенные самим создателем, полюбить не за что-то, а просто так. Это новая эра в жизни богов. Незнакомая и неизведанная. Если сможет парень выжить в Яви, то нас ждут большие сюрпризы.

— Лишь бы только выжил. — Вздохнула Морена, смахнула слезу, и вновь посмотрела на свекра. — А как же я?

— Ты-то тут причем? — Улыбнулся тот. — Не ты же любишь, а он.

— Я не о том. — Мотнула головой богиня. — Ты не понял... Я же тоже люблю не за что-то, я люблю своего сына просто за то, что он есть. Почему это не является сломом устоев?

— Нашла, что сравнивать, дуреха. — Рассмеялся Перун. — То материнская любовь, она любому родителю Родом при создании мира в дар дадена, а любовь человека к человеку, мужчины да женщины, она другая, она как дитя, не спросясь нарождается, какая в муках, а какая искрой из чрева души выскакивая, у каждого по разному, и каждый ее по своему по жизни несет, один тут же уронит да забудет, а другой лелеет и потерять боится, заботой да добром укрывая.

— Мука это, а не любовь. Видела я что она с душами людей делает, радость от нее на боли да страданиях замешана. Не хотела я такой участи для своего сына. — Сжала упрямо губы Морена.

— Радости без боли не бывает. — Хмыкнул громовержец. — А без страдания и счастья не изведаешь. Не тебе-ли, богине смерти, этого не знать. Нарождается человек болью страдая, дабы потом жизнью в Яви радоваться, через муки счастье добывая, и умирает так же с болью, чтобы Навью затем, в посмертии насладиться. Но осознать все это можно только сравнивая.

— Я... — Морена хотела что-то сказать, но не успела.

Резкий хлопок разрывающего пространства не дал ей этого сделать, заставив вздрогнуть и вскочить.

В порванную дымку вспыхнувшего мраком портала, камнем влетел разрубленный пополам Орон. Он грохнулся к подножью трона бездыханной тушкой, залив ноги опешившего Перуна брызнувшей, шипящей кровью.

Темное облачко птичьей души тут же выглянуло из мертвого тела, выползло кряхтя по-стариковски, с брезгливым выражением, на том, что можно назвать у птицы лицом, наружу, и задумчиво зависло над трупом, покачивая обиженно головой. Горько вздохнуло, и налившись голубым сиянием, обволокло словно покрывалом, место недавней жизни мутным, клубящимся, покачивающимся бесформенным сгустком тумана, тут же внезапно заискрившимся, и выстрелившим во все стороны языками фиолетового пламени.

Ворон задергался, медленно соединив воедино разрезанные половинки, в одно целое, втянул пылесосом пролитую кровь, впитав ее в перья, и громко каркнув, выплюнув из клюва черный сгусток, подскочил на ноги и по собачьи встряхнулся:

— Терпеть не могу воскрешаться. До жути противная процедура. — Буркнул он, и вдруг, словно вспомнив что-то истерично заорал. — Беда, боги! Беда!!!

***

Солнце, отражаясь от зеркала льда, слепило неприятно глаза. Ярило во всю старался приблизить весну, заливая светом и жаром просыпающийся мир, даже не подозревая, что мешает при этом внуку Перуна.

Локк остался верен себе и обманул даже тут, выгадав более удобную для сражения позицию, и ведь все это сделал как бы не в значай, мимоходом, с ехидной улыбкой превосходства. Кивнул растерянному от всего происходящего парню, мол: «Туда вставай», — а сам занял позицию спиной к светилу.

Перв только горько вздохнул при этом, не смея вмешиваться, увидев подобную глупость. Как только поединщики вышли на лед, никто не смел им ни мешать, ни советовать, таковы правила. Противник и так превосходит, и силой, и опытом, и выучкой, а тут еще и свет в глаза. Конец всему, и парню, и княжеству, и свадьбе, и счастью дочери. Пустота безысходности в груди. Он отвернулся, чтобы не видеть смерти зятя.

Рар даже не стал ждать начала схватки, и с опущенной головой ушел за спину строя своего войска, обдумывать создавшееся положение. Нужно было слать гонцов по городам и селам, собирать люд под защиту крепостных стен столицы, оставив на разграбление все то, что те годами наживали. Было над чем подумать. Назад слова не возьмешь, раз дал то надобно держать, хочется этого или не хочется. Будь проклят тот миг, когда он согласился на эту авантюру. Жаль парня.

Рать княжеская угрюмо молчала, наблюдая как сейчас будут убивать понравившегося им новика. Но что тут поделаешь. Князья по рукам ударили, назад ходу нет. Виноват конечно Рар, что обмануть себя дал татю-находнику, сильно виноват, но слово есть слово, дадено — держи. Они пойдут с владыкой Арканаима до конца по дороге позора, ведь это их князь. Ему клятву давали, и потому не бросят в трудную минуту, сохранив только то, что и осталось — свою честь.

Страха не было, только тупая, пустая безысходность. Разочарование собственным промахом точило поганым червем душу. Он подвел всех. Хотел сделать как лучше, а получилось, что все только испортил. Нет ему прощения. Если в предстоящем до этого сражении был хоть какой-то шанс на победу, то теперь его и в помине нет.

Только то радовало Богумира, что Славуня в относительной безопасности. Не пустят врага в столицу, не будет он топтать поганым сапогом мощеных деревом улиц, а потому девушке ничего не угрожает, а также не полягут и воины в кровавой сече, сохранят жизни, дождутся жены и матери своих мужиков.

Пройдет время, уйдет захватчик восвояси, вволю награбивши, но крови не проливши, и восстановится со временем княжество, краше прежнего станет. Заколосятся златом обильного урожая нивы, отстроятся теплые да уютные дома, забегают по лужайкам со смехом счастливые дети... Жаль только, что он этого уже не увидит.

Время его закончилось. Он знал, что это конец. Чувствовал, что нет в нем более той божественной силы, что дарует бессмертие. Ушла она, медленно истаяла, заменившись любовью к простой смертной, но он этому только рад. Он сумел почувствовать то, что не чувствовал еще ни один бог до него. Он по-настоящему любил и был любим. Ради такого счастья, можно принять многое. Ну и пусть, что теперь он из-за этого умрет. Оно того стоило.

Богумир встряхнул головой, прогоняя горькие думы и улыбнулся, вынимая из ножен меч.

— Что лыбишься? — Внезапно занервничал Локк. Старый вояка, хладнокровный убийца, не мог понять, чему может радоваться человек, который идет на неминуемую смерть. Что тут смешного? Никак задумал что-то враг? Это нервирует. Противника, как бы он слаб не был, недооценивать нельзя, это та истина, которая не раз спасала ему жизнь.

— Солнышко сегодня дюже ласковое. — Богумир поправил шлем, звякнув бармицей. — Весна, скоро ручьи побегут, соловьи запоют, вишня зацветет, разве то не счастье? Такому и улыбнуться не грех.

— Только ты, щенок, этого не увидишь. — Рассмеялся князь рыбоедов. Страх так же внезапно прошел, как и пришел. Испуган юнец, не иначе головой тронулся, вот и радуется, не понимая, что сейчас делает свой последний вдох. — Ну что, готов встретится со своими богами? Время пришло. Могу дать время помолится.

— Ни к чему это. Не встретят меня ни дед, ни мать с отцом. Не дано мне в Правь возвернутся. Растает в небытие мой дух. Конец дороги. — Вновь улыбнулся Богумир.

«Окончательно сбрендил со страху пацан», — подумал Локк. — «Вроде как юродивого убивать и не положено. Но как сдавать назад? Нельзя позволить Рару другого соперника выбирать, может такого на бой выставить, что и не справишься, а умирать ой как не хочется», — он оглянулся, — «нет, не слышит никто бреда юнца. Вот и хорошо. Сплетен в нечестности схватки не будет. Зачем кому-то такое знать? Убью и все, словно не заметил больной головы. Боги простят, я им кровавым жертвенным подношением грех отмолю, человечиной порадую, младенца жрецам на заклание отдам. Что может быть желаннее души мальца?». — Он медленно достал меч из ножен.

— Приступим. — Князь виксай сделал шаг и выставил вперед жало клинка.

***

— Тяжко мне что-то. — Подошедшая Славуня, ставящая на стол угощение, неожиданно покачнулась, уронила на пол блюдо с рассыпавшимися по доскам бубликами, и села на лавку. — Голова закружилась что-то, и грудь сдавило так, что вздохнуть не могу.

— Погоди, я поддержу, на тебе лица нет, побледнела как снег и губы трясутся. Упадешь еще. — Подскочила к ней Любава.

Девушка, после того случая на торге, стала часто заходить в гости к дочке воеводы, подолгу просиживая с ней за чашкой взвара и угощением, коротая время, рассказывая все известные сплетни города, а знала она их много. Они очень сильно сдружились в последние дни.

Две совсем еще молоденькие девушки, обе невесты на выданье, ждущие своих женихов с войны и готовящие приданное. Вместе ткать, вязать, или шить под дружное пение, веселее, и время летит быстрее, и думы не такие страшные. Много у них было общего, многое связывало.

— Случилось что-то с ним. — Прошептала Слава.

— Что? — Не поняла ее Любава.

— С Богумиром. Нехорошее что-то. Душа не на месте, сердце у меня на миг остановилось, а теперь вот ноет. Тяжко. — Глаза девушки наполнились слезами.

— Что может случится-то? Он же новик, как и мой Вторушка, таких неопытных вперед в сече не пускают, я слышала их фланги прикрывать ставят, или в резерв, так вроде говорят, берегут их в общем, пока опыта не наберутся, да настоящими воями не станут. — Любава улыбнулась и обняла Славуню. — Не беспокойся подруга, все у него хорошо будет. Твой тятька его сбережет, он же воевода. Не допустит смертушки.

— Умом все понимаю, но вот сердце все одно беду чувствует. — Вздохнула Слава. — Придет она поганая в мой дом, вползет змеей подколодной.

— Да ну тебя, глупая. Ты словно кликуша. С такими мыслями и в правду горюшко в дом накличешь. — Отстранилась от нее подруга, и покачав осудительно головой, посмотрела в глаза. — Верить надо только в хорошее. Такая уж наша женская доля, верить да ждать.

— Пусть услышат боги твои слова, Любавушка. Услышат и помогут суженому моему в сече уцелеть. Ох не просто так у меня сердце болит, ох не просто. Помощь Богумирушке нужна, чувствую беду, змеюку поганую. В подмогу кинулась бы без оглядки, все бросив, да вот куда не знаю.

***

Сходились медленно. Взошедшее светило, весенним теплом подтопило лед на реке, покрыв его тонкой пленкой воды. Ноги скользили. Нужно быть осторожным, один неверный шаг, и подскользнешься, потеряешь концентрацию, а не дай боги еще и на ногах не устоишь, да упадешь, враг не упустит такой промашки, вмиг меч в тело противника вгонит.

Смерть скользит под ногами, надо по ней ласково ступать, не провоцировать торопливостью.

Богумир полностью сконцентрировался на схватке, оставив все сомнения. Он сделает все, что от него зависит, всю свою силушку приложит для победы, а уж как дальше будет, пусть так и будет. Опыта у него конечно нет, но не зря же будущий тесть гонял зятя «в хвост и гриву», воинскому ремеслу поучая, сил не жалеючи, без продыху, с утра до ночи, мечем да щитом владеть как сам умел, а он вояка опытный.

Главное под ноги не смотреть, на пустое не отвлекаться, там кочек да ям нет, сплошь ровный как стол лед. Скользко, это да, но и врагу скользко, тут они на равных. Жаль опыту маловато. Хорошо хоть пешими бьются, на конях вообще бы шансов не было, не выучился еще Богумир конем боевым владеть, времени не хватило.

Шаг вперед, по-кошачьи плавно, и тут же остановка, мечем на движение врага реагировать из-под кромки щита выглядывая, и от солнца щурясь. Плечи да кисти расслаблены, ноги полусогнуты, в позвоночнике пружина взведенная, но ее время еще не пришло.

Сблизились. Взмах меча друг от друга отделяет. Локк в ноги Богумира глазами стрельнул. «Хитрец», — прочел его задумку парень, — «лжой направление атаки указал, а сам в другое место ударит, ну да и я не прост, притворюсь, что повелся, пусть попробует».

Он резко опустил щит вниз и тут же вскинул вверх, с глухим стуком отразив удар, и тут же сам атаковал Локка в открытую грудь. Тот шагнул в сторону, не успевая прикрыться, и меч Богумира, по касательной, звякнув кольчужными кольцами, ушел в сторону и вверх. Оба соперника мгновенно скользнули назад, разорвав расстояние.

— Неплохо для новика. — Нахмурился Рыбоед ловкости соперника. — Очень даже неплохо, но конец все едино будет за мной. Черви тебя сожрут сосунок.

Они заскользили по кругу, друг на против друга, ожидая ошибки противника и подгадывая подходящий момент, для смертельного удара, дразня друг друга взглядами и ложными выпадами.

Богумир не спешил. Самому атаковать более опытного противника посчитал глупым, сконцентрировавшись на обороне. Бог Авось, был когда-то его другом, может поможет и в этот раз поймать врага на ошибке, пособит старому знакомцу, с которым бывало нектар хмельной пил. Всего-то и надо один разочек, а уж он не оплошает.

Но видимо бог в этот момент спал, или занят был чем-то более значимым, раз не пришел на помощь. Нога Богумира неожиданно скользнула, и поехала. На миг потеряв равновесие, парень вскинул руки и тут же меч врага, с противным скрежетом металла, раздирая кольчугу и разрезая тканный, плотный поддоспешник, вошел в самый центр груди, пробив тело на сквозь и выйдя кровавым языком из спины.

Никто даже не успел заметить, как за миг до этого между Богумиром и Локком материализовался ворон, но он уже ничего не смог изменить. Летящая в грудь сталь, разрезала почти пополам птичье тело, как режет масло поварской нож, даже не запнувшись при этом, птица мгновенно исчезла, так же, как и появилась.

Глаза Локка, которые только и видел в этот момент Богумир, победно сверкнули, а губы растянулись в ехидной улыбке победы. Он хотел что-то выкрикнуть, и уже даже раскрыл рот для этого, но не успел.

Из последних сил, теряя, с потоком хлеставшей из горла крови сознание, ватными руками, на одной только силе воли, стиснув от боли, до хруста крошащиеся зубы, внук Перуна, отбросив в сторону не нужный более щит, и перехватив меч двумя руками, ударил в эту поганую улыбку, с оттяжкой, потянув клинок на себя, как мясник разрезающий кусок парного мяса.

С все еще непонимающими произошедшего глазами, с открытым в попытке крикнуть ртом, рыжеволосая голова князя рыбоедов, стукнулась об лед стальным, рогатым шлемом, и покатилась, оставляя за собой дорожку красных капель, в сторону застывшего в ужасе вражеского войска. Огромное тело качнулось и рухнуло на треснувший от удара лед, дернулось несколько раз в конвульсиях, и затихло. Но Богумир этого ничего уже не видел.

Он, держась за рукоять торчащего из груди меча врага, шел покачиваясь, сквозь затухающее сознание, к ликующему строю родного войска, пытаясь, пока еще остались, и не растаяли последние силы, встать в единый строй ратников. Только тогда победа будет засчитана. То, что он после этого умрет, уже будет не важно. Условия выполнены, один из поединщиков вернулся, а другой остался. Конец набегу татей, конец войне. Победа. Славе больше ничего не угрожает.

Он дошел. Встал, опершись мечем о землю как о простую палку, улыбнулся окровавленными губами, поднял зажатую в кулак руку, попытался что-то выкрикнуть, но не смог, и упал.

Последнее, что увидел Богумир, было склоненное, рыдающее, перекошенное горем лицо Перва, а неподалеку стаявших кругом ратников княжеской дружины в скорбном ряду, с обнаженными, склоненными головами, и рухнувшим на колени, молящимся Раром. Последнее, что услышал парень, в полной, гробовой тишине, затухающие в сознании слова воеводы:

— Сынок. Как же так, сынок. Как же так. Я горжусь тобой. Горжусь тобой сын!

Тьма...

Глава 14 Перед выбором

— Подумаешь. Повезло просто ему, вот и все. Любой вой, на его месте поступил бы так же...

Телега скрипела обитыми железом полозьями по утрамбованному копытами коней, и ногами многочисленных ратников снегу. Обоз тянулся за княжеским войском. Настроение царило странное, от искреннего ликования, от одержанной победы и скорого возвращения домой, до глубокой грусти по скорбному грузу, бережно уложенному в плетущихся сзади санях.

Возницами ехали два молодых парня. Пришедший в столицу служить в дружине князя вместе с Богумиром Храб, и еще один вертлявый юноша, невысокого роста, с кучерявыми, цвета спелой пшеницы, непослушными кудрями, заботливо зачесанными назад, от чего его лицо, с длинным, слегка крючковатым носом, и маленькими на выкате, зелеными глазами, напоминало лицо сокола.

— Ну и завистливое у тебя нутро Жила. — Повернулся к напарнику Храб. — Тебе совесть не мешает, такие пакости говорить? Как скажешь что, так словно помоями из ушата окатишь. Богумир спас нас всех, а ты его за глаза хаешь. Вот погоди, очнется, он тебе поганый язык на кулак намотает, да оторвет.

— Проснется. — Хмыкнул Жила, но глаза отвел. — Покойник он. Ты видел, что бы трупы в себя приходили? Чудеса только в сказках бывают. Труп, он и есть труп.

— Жив он. — Храб развернулся, и со злостью ударил напарника в плечо. — Сердце бьется, так волхв, который его осматривал сказал, если бы не те слова, то сожгли бы мы его по недогляду, тогда еще, три дня назад, на погребальном костре со всеми почестями воинскими.

— Я специально ухом к груди прикладывался. Нет там никакого биения. Мертвый он. Лжа это. — Поморщился от удара, и потер ушибленное место Жила.

— Ты кого лжецом назвал, упырь?! Волхва княжеского?.. — Храб даже встал от возмущения во весь рост в санях, но те покачнулись на кочке, и едва не упав, парень вновь опустился на место. — Придержи свой поганый язык. — Рыкнул он, сверкнув гневом в глазах.

— Ничего я не называл, но волхв, он то же человек, и ошибаться может. — Не сдавался спорщик. — Недоглядел, и все дела...

— Помолчи лучше, не-то зашибу ненароком. — Прорычал Храб и замолчал отвернувшись. Не нравился ему напарник, больно завистлив.

Дальше ехали в тишине. Сани глотали версту за верстой, заснеженной дороги, ведущей к дому. Там встретит воинов радостью, спасенный стараниями одного человека, высыпавшимися на улицы, гомонящими, швыряющими в небо шапки жителями, Арканаим, и только в одном доме поселится горе утраты. Не будут смеяться от счастья только в доме воеводы.

Спереди, со стороны основного войска, отделилась фигура, и через некоторое время к саням, подъехал всадник, ведущий на поводу вторую лошадь. Лихо осадив коня, он перевел его на шаг, и воин с отвислыми седыми усами, склонившись, хриплым голосом обратился к Храбу:

— Воевода тебя вперед посылает с наказом. Ты же со Славуней из одной деревни, вот и поезжай, волю отца девушке передашь: «Пусть его комнату в тереме, приготовит для Богумира, а ему самому в комнате парня постелет». И еще... — Он слегка замялся. — Не трепись там особо, неча всем знать, придет время, княже сам люду подвиг богатыря поведает, да одарит богато героя, всему свое время. Да еще дочурку воеводскую успокой, мол волхв сказал, что все хорошо будет, очнется ее жених в скорости. Потерпеть надоть. А ты. — Он посмотрел на Жилу. — Остаешься тут один, вечером на стоянке поменяют. Вези со всем почтением. — Он погрозил кулаком. — Знаю я тебя.

Храб и посыльный быстро ускакали вперед, оставив недоверчивого парня в одиночестве.

— А что я, что не понимаю, что ли. Конечно, герой, да только просто повезло новику вовремя в нужном месте оказаться, вот и отличился, дали бы боги и я бы так смог... Везти аккуратнее. — Пробурчал он себе под нос и поморщился, словно лимон откусил. — Какая ему теперича разница, труп неудобств не чувствует, подумаешь, качнет немного вдругорядь, чай ни сахарный, не рассыплется.

— Я тебе качну, так качну, что до кустиков добежать не успеешь, и вовек науку не забудешь. — За спиной раздался хриплый, нечеловеческий голос. Жила вздрогнул от неожиданности и резко обернулся, вспыхнувший страх мгновенно прошел. У головы бесчувственного тела сидел огромный ворон. Он его знал, как знал и каждый житель столицы, верного спутника Богумира, причину неугасающих сплетен всех кумушек Арканаима, как в общем и всей округи. — Сможет он... То, что «может» поначалу отрасти, а уж потом размышляй. Вези аккуратнее. — Каркнула зло птица, и тут же склонилась над головой своего хозяина. — Как-же так тебя братишка угораздило-то? Вот ведь напасть какая. Весь пантеон на уши твой героизм безрассудный поставил, дед с мамкой места себе не находят. — Он сел рядом, совсем не по птичьи вытянув лапы. — Ну да ничего, вместе мы сдюжим. Потерпи чуток.

***

— Орон? — Удивленно воскликнула Славуня, спустившись утром из спальни и увидев того сидящим на засыпанном крошками столе, и клюющим оставленный с вечера, покрытый рушником ржаной круг хлеба, запивая куски из высокой кружки с хмельным медом. — Ты как тут? Ты же с Богумиром быть должен? Случилось что?

— Должен. — Кивнул тот, сглотнув, и вновь оторвав приличный кусок. — Вот всегда на жор пробивает, когда к жизни возвращаюсь. Напасть какая-то. Терпеть не могу воскрешаться. Жрать хочется после этого, как не в себя, кожа чешется, будто все окрестные блохи на мне собрались и хоровод водят, в животе жабы поют. Пакость. —Прошепелявил он набитым клювом, громко проглотил кусок хлеба, отхлебнул из кружки, взъерошился и по собачьи брезгливо отряхнулся. — Опоздал я. — Буркнул и отвел глаза. — Поздно предупредили.

— Рассказывай, как все было. — На стуле, напротив, неожиданно появился Лель. — До меня только слухи дошли, хотелось бы знать подробности, не отлучаясь тут сторожу, все дела позабросил, ради вашего семейства. От жизни оторвался. Говори уже. Что там? Не томи.

— Что тут рассказывать. — Недовольно каркнул Орон. — Неча рассказывать. Опоздал я. Появился, когда уже меч в грудь Богумира входил. Кинулся клинок в сторону отвести, да сам же под жало и попал. Располовинило мне тушку, в аккурат по середке, очнулся уже у трона Перуна... — Он хотел еще что-то добавить, но стук падающего тела, отвлек пернатого. Славуня потеряла сознание. — Чего застыл! — Рявкнул он на сидящего, растерявшегося бога любви. — Поднимай давай девчонку с пола, да на лавку неси, видишь дурно ей. Сейчас я ее... — Он взлетел и кинулся к стоящей в углу кадушке, где начал судорожно глотать воду. Лель подскочил к девушке, поднял и перенес на лавку, и замер не зная, что дальше делать. — Отойди, пихнул его в спину лапами подлетевший Орон. — Не мешай. — Из его клюва, в лицо Славы брызнула струя.

— Что с ним? — Открыла она глаза.

— Жив. — Каркнул ворон. — Жив твой герой, только в сознание не приходит, сердце раз в полчаса бьется, да дыхания нет. Меч из него вынули, рану заштопали, все как положено, теперича вот, сюда везут. Навьи, по указу матушки, жизненным нитям выплестись из души не дают. Ругаются девки, им положено их в клубок из тел выматывать, а они наоборот поступают, внутря запихивают. Ругаются страшно, но наказ исполняют. Перун, черный с горя, думками всю Правь затуманил, способ внука оживить ищет. Да тяжко делать, то, что как делать не ведаешь. Не терял еще до этого бессмертия никто из богов. Даждьбог следом за отцом, как привязанный ходит, и все молчит, то же думы думает, смурной как гроза, едва не дымится. Морена?.. Та все плачет. В общем скорбно все, но непоправимого пока ничего нет. Сдюжим все вместе.

Слава села, вытерев ладонью мокрое лицо:

— Я должна быть рядом. — Твердо произнесла она и встала. — Куда ехать?

— Будешь рядом. — Кивнул Орон. — Завтра привезут и будешь. Неча по лесам девке в одиночку мотаться. Ничего с твоим женихом не случится за это время. Есть кому позаботится. Ты лучше тут ему постель подготовь, да подумай, как кормить беспамятного да недвижного будешь. В том теперича твоя забота. Полежать парню придется, а сколько? Никто ответ не даст. Побереги силушки.

— У себя, в светелке уложу. Рядышком кровать поставлю, чтобы под приглядом любому быть. — Заволновалась Слава. — Надо на рынок сбегать, выбрать кроватку поудобнее да перинку на лебяжьем пуху, да одеяльце с подушкой, что помягче подобрать...

— А слухи не поползут, что необрученные в одной комнате? — Нахмурился Лель. — Оклевещут ведь злые языки так, что во век не отмоешься. Люди, они такие, охают не подумавши, а тебе ответ держать? Не боишься позором покрыться?

— Пусть. — Упрямо надула губы Славуня. — Плевать мне на них. Всем рты не закроешь, кто меня да Богумира знает, тот поймет, а остальные пускай злобой своей, да завистью подавятся, нет мне до них дела. Я себя знаю, и непотребств не допущу.

— Ну если так. — Задумался Лель. — То иди, делай то, что задумала. С моей стороны осуждения не будет. Поддержу, да подмогну с уходом, пока никто не видит.

— С моей тем более не будет. — Рассмеялся Орон. — Ну да ладно, загостился я. — Махнул он крылом. — Некогда мне с вами лясы точить, полетел я, мне наказ был: «Вам весть донести, и к Богумиру незамедлительно отправляться». — Ему ныне пригляд нужен, он сейчас хуже дитя малого беззащитен, любой обидеть может. Свидимся. — Был, и вот уже и нет его, словно и не было никогда, хлопок, и только каравай на столе расклеванный, покрошенный, да кружка с медом хмельным, недопитая, как напоминание.

***

— Прекрати дергаться. Ничем ты ему там не поможешь, только навредишь. Виданное ли дело, что бы боги среди такого количества людей с небес спускались. Не глупи. — Нахмурился Перун, сверкнув на невестку злобными глазами. — Все там без тебя уладится.

— Он мой сын! — Огрызнулась истерикой Морена, и сверкнула на свекра полным от слез взглядом. — Я не могу просто вот так наблюдать, как он умирает.

— Он не умирает, твои слуги не дадут ему этого сделать. — Жестко ответил громовержец. — Им твоя помощь не нужна, только помешаешь, отвлечешь своим присутствием и необдуманными в панике советами. — А ты что молчишь? Успокой жену, иначе она такого наворотит, что всем пантеоном не разгребем! — Рявкнул он на сидящего с опущенной головой Даждьбога.

— А что я? Она права, нельзя вот так просто сидеть и ждать. — Бог плодородия поднял наполненные безысходной тревоги глаза, посмотрел на отца, и снова опустил в пол. — Нельзя. Неправильно это. Делать что-то надо.

— Правильно, не правильно!.. Делать надо... — Зло передразнил сына Перун. — Вы еще разрыдайтесь тут, да в истерике головой биться начните. Дети малые, а не боги, право слово. Вот привезут Богумира в город... Одного, или, на крайней случай, вдвоем с невестой оставят, тогда и навестим, а пока ждите и не скулите, и так тошно без вашего нытья. — Нервно вышагивающий около трона Перун, резко развернулся и сел. — Вы думаете мне не тяжело? — Раздался его тихий, полный скорби голос. — Мне еще тяжелее чем вам, я еще и вину свою во всем случившимся чувствую. Вот же дернуло меня так наказать парня. Вроде все продумал, а вот на тебе. Судьба и над богами иногда шутит, но слишком уж жестоко на этот раз у нее получилось.

Тягостное молчание повисло в небе, накрыв Правь мутным покрывалом отчаяния. Черные змеи тревоги шевелились в нем, жаля души сидящих с опущенными головами небожителей ядом безысходности. И тут тонкий луч солнечного света проткнул покрывало, налился сиянием, уплотнился, и из него вышел бог солнца.

— Слышал ваше горе. — Он подошел к трону Перуна и остановился, склонившись к громовержцу.

— Что привело тебя ко мне, Ярило? Ты выбрал неудачное время для дел. — Тот поднялся на встречу.

— Дела у нас ныне общие. — Нахмурился тот. — Весть у меня нехорошая. Инглия пропала. Боюсь задумала что. Никак девка не успокоится.

— Час от часу не легче. — Перун тяжело опустился на трон. — Думаешь опять за Славуней пошла?

— А что мне прикажешь еще думать. — Вздохнул Ярило. — Дочка у меня упрямая, своего добьется если захочет.

— Надо ей другого жениха найти, да замуж выдать. — Буркнул громовержец. — Тогда отстанет от моего внука и его невесты.

— Думал уже над этим. — Кивнул бог солнца. — К Лелю присматриваюсь. Он один живет, неправильно это. Солнечный луч и любовь хорошую пару могут создать. Много добра в мир принесут. Поговори с ним, он тебя уважает. — Ярило с надеждой посмотрел на Перуна. — Может сладится у них...

— Добро. — Кивнул тот. — Поспособствую. Только опосля, сейчас не до того.

— Понимаю. — Согласился бог солнца. — Потому не тороплю, нам богам спешить нельзя... В общем, я предупредил, постерегитесь, да и я дочурку поищу. — Он вспыхнул заревом восхода и пропал.

— Еще одна напасть на мою голову. — Буркнул ему в след Перун. — Не представляю, что теперь со всем этим делать. Вот же натворил я делов со своим наказанием.

***

Лагерь спал тревожным сном. Потрескивали дежурные костры, едва разгоняя мрак безлунной ночи, прорисовывая ежащихся от сырого весеннего ветра часовых, и выхватывая из тьмы ветки ближайшего ельника.

Орон сидел у изголовья импровизированной из еловых веток кровати, с бледным и недвижимым, укутанным в шкуры и покрывала, Богумиром.

Кряхтели на ветру сонные деревья, постонывая, словно жалуясь на непогоду. Внезапно заморосил мелкий дождь.

— Вот же напасть. Погода хуже не придумаешь. Рановато вроде еще дождику, еще бы седмицы две и потерпеть мог. — Передернулся ознобом ворон. — Чего ему неймется торопыге. — Он сунул голову под крыло, пытаясь согреться и уснуть.

— Как тут у вас дела? — Раздался в темноте тихий шепот.

— Тара? — Вскинулся от неожиданности Орон.

— Не кричи, люд разбудишь. — Улыбнулась ему богиня леса. — Вы в моих владениях, вот и зашла посмотреть, что там с моим племянником?

— Плохо все. — Нахохлился ворон. — Умереть ему, да в небытие раствориться, Навьи не дают, но и подняться не дано, из-за любови своей. Смертным стал парень, умереть был должен давно, только по воле богов еще и дышит. Тупик. Ни туда, ни сюда.

— Скверно. — Задумалась богиня. — Слышала я, что есть возможность поднять человека, ежели еще одеревенеть тело не успело. Но не нравится мне тот ритуал.

— Говори. — Встрепенулся Орон.

— На крови он человеческой замешан. Одной искрой умирающей души, другую поднять.

— Человека в жертву принести? — Округлил глаза ворон. — Это какому же такому богу такое по нраву?

— Не богу. — Отвернулась Тара и вздохнула. — Самому безвременью вселенной.

— Хорошая мысль. — Из темноты вышла закутанная в черный плащ девушка. — Я даже знаю кого.

— Тебя только тут не хватало, Инглия. — Нахохлился ворон. — Не рады здесь тебе, уходи.

— Мне твоя радость без надобности. — Усмехнулась богиня солнечного луча. — Я на своего жениха посмотреть пришла.

— Он не твой. — Огрызнулся ворон.

— Это не тебе решать. — Инглия подошла ближе и склонилась над Богумиром. — Вот же до чего довели тебя эти заигрывания со смертными. Любви захотелось? Вот и лежишь тут теперь, бледный да жалкий. Ну да ничего, я придумаю, как тебя поднять, а заодно и соперницу изничтожить. Потерпи еще немного, я постараюсь побыстрее обернуться.

— Не дури. — Коснулась ее руки Тара. — Никогда он не будет твоим. Любит он. Смертную любит, да так, что жизнь отдал.

— Вот я и посмотрю, готова ли она, ради него, так же свою отдать. — Зловеще засмеялась Инглия засверкав в глазах огнем, и исчезла.

— Славуню спасать надо! — Вскинулась богиня леса.

— Там Лель, он не допустит плохого. Он хоть и ветренный парень, в мечтах своих заблудившийся, но в обиду девушку не даст. Верю я ему.

— Надеюсь ты прав. — Нахмурилась Тара. — Правда я богу любви не доверяю. Не серьезный он. Ну да что уж теперь поделаешь.

***

Слава сидела за столом, и смотрела на мерцающую свечу. Лель предлагал ей пойти поспать, убеждая, что это просто необходимо, впереди тяжелый день, и нужны силы. Но как тут уснешь?

Бог любви сидел рядом, смотрел на нее и молчал. Упрямая девчонка ни в какую не хотела его слушаться. Ну не силой же тащить ее в кровать?

Полночь. Не его время, он больше любит вечер, когда солнышко заходит, и мир накрывается таинственным полумраком романтики. Время заката, нарождающейся луны, свиданий и любви. Его время. Он улыбнулся, предавшись мечтам.

— Сидите? — Из дальнего угла шагнула темная фигура. — Сидите, а Богумир в это время умирает. — Она вытянула указательный палец в грудь обернувшейся Славуне. — Из-за тебя умирает. Что смотришь. Любит он тебя, а ты пользуешься. Надеялась с его помощью жить послаще, горб выправить, да шрам на роже расправить? Все думали, что ты к нему страстью пылаешь. Дурачки, я-то тебя сразу раскусила. Подлая ты и меркантильная.

— Зачем ты так. — Лель встал между девушками, заслонив Славу от гостии. — Она действительно его любит, я же вижу.

— Любит? — Ехидно рассмеялась богиня солнечного света. — Что в том толку? А вот на что она готова ради любви? Готова жизнь отдать, так как ради нее Богумир?

— Готова! — Сверкнула глазами Славуня. — Я, ради него и душу отдам.

— Вот и докажи. — Рявкнула Инглия. — Его к жизни вернуть может только человеческое жертвоприношение.

— Не дури. — Остановил приготовившуюся поклясться Славуню Лель. — Она тебя провоцирует. Подумай, сможет ли Богумир без тебя жить? Не делай глупостей. — Он резко развернулся. — Умерь свою злобу, ты же богиня рода света, тебе положено людям добро нести и любовь, а ты что творишь? Нет ведь в тебе никаких чувств к Богумиру, только уязвленное самолюбие бурлит. Остановись. Одумайся. Другого найди себе жениха, ты ведь девушка красивая, дочь самого бога солнца, тебе любой будет рад.

— И ты? — Стрельнула глазами Инглия.

— Почему бы и нет, давай вместе посидим, подумаем, что принесет нам такой брак хорошего, а что плохого. Может и выйдет что из этой затеи. Ты одна, да я один. Оба людям добро нести созданы. Шансы есть.

— Шансы. — Задумалась Инглия, заинтересованно рассматривая Леля. — Может и есть, да только ей. — Она ткнула пальцем в грудь, поморщившуюся от боли Славуню. — Я Богумира не отдам. Не дождется. Ну так что? Готова жизнь ради любви отдать? — Шагнула она, вплотную приблизившись и заглянув в глаза девушке.

— Да. — Ответила та. — Но отдать жизнь, ради того, чтобы убить любимого не готова. Уходи.

Глава 15 Любить и верить

Ужас. Нравится это вам, или не нравится, но он существует, и каждый из нас когда-то сталкивался с ним. Он не спрашивает разрешения, он приходит, когда пожелает, и душа при его появлении, мгновенно стукнув сбившимся сердцем, подает, куда-то очень глубоко вниз, оставив после себя лишь липкое от пота тело, и нервную дрожь.

Вот пришел он и к Славе, заявился во сне. Навалился всей своей жуткой мощью на девичью душу, но не вышло у пакостника ничего. Выручил ее и разбудил негромкий стук в дверь. Что снилось? Уж и не вспомнить. Только пелена расплывчатых теней в еще не полностью проснувшейся памяти. Так бывает. Просыпаешься от собственного крика, покрытый липким потом, и не ничего уже и не помнишь, да и не понимаешь. Только знаешь, что снилось что-то до дрожи жуткое, но что?.. Да только то, что приходило к тебе что-то этакое, что не дает дышать, затормаживает движения, делая тело ватным, то, что наваливается на грудь, неторопливой злобной тварью, которую прогнать из сна и памяти может только пробуждение. Слава богам, разум отказывается запоминать такое, иначе он может не выдержать испытания и померкнуть.

Когда улетел Орон, она за разговорами с Лелем, так и не заметила, как уснула. Прямо сидя за столом, уронила голову на сложенные руки, глаза затуманились усталостью, и сами собой закрылись, вот и пришли они, ночные находники — кошмары. Спасибо незнакомцу, вовремя постучавшему в дверь. Но кто же пришел к ней спозаранку?

За окном только начинало сереть раннее утро. Даже хулиган петух еще не пропел свое: «Кукареку». Свеча давно погасла, догорела до дна плошки, на которой стояла, оставив после себя слезу застывшего воска, и погрузив комнату в полумрак. Леля не было, видимо скрылся, почувствовав приход нежданного гостя, но он где-то рядом, она это чувствует. Слава вздохнула, и поднялась с табурета:

— Проходи, гость дорогой. — Крикнула она. (Двери в те времена не закрывались, случаи воровства были на столько редки, что их вспоминали как забавные байки). — Никто не вошел. Девушка вздохнула и пошла открывать.

За порогом переминался с ноги на ногу Храб. Грязный с дороги. Усталые, красные с недосыпа глаза смотрят в сторону. Он все пытается что-то сказать, но не может решиться, морщит лоб, тяжело вздыхает, но у него не получается донести страшную весть, никак не находятся нужные слова. Тяжело сказать человеку, который ждет то, что тот уже не дождется, того кого ждал. Не любят у нас вестников, приносящих боль, почему-то считая их виновниками свалившихся бед.

— Проходи. — Славуня сделала шаг назад, пропуская гостя в дом.

— Тут такое дело. — Храб вошел, остановился на входе, словно споткнувшись о порог, и опустил глаза в пол. — Нехорошая у меня весть, Слава. — Он сглотнул. — Ты бы присела.

— Я все знаю. — Вздохнула девушка. — А также знаю, что он жив, остальное не важно.

— Откуда? — Храб, не смотря на неловкое положение гонца беды, даже удивился. — Я первый из похода вернулся. Меня твой тятька послал предупредить. Не мог меня никто опередить.

— Мог. — Девушка подошла к столу и села. — Орон рассказал. — Проходи, не стой идолом деревянным. Присядь.

— Орон? Но его же не было с нами? Но он же оставался с тобой. Как он мог узнать? — Парень все так же стоял в нерешительности на пороге.

— Поверь, он многое знает. Да пройди ты наконец, не выстужай дом. — Девушка кивнула на лавку. — Присядь, да рассказывай, что там тятька повелел? И как с Богумиром такое случится могло. Знаю только, ранен он тяжко, да что бездвижен да бесчувственен.

Храб наконец решился и вошел в дом. Сел на табурет, напротив девушки, и рассказал, как все произошло с ее женихом.

— Комнату свою Богумиру велел приготовить воевода, у него попросторнее да посветлее, а сам на его место перейдет. — Как будто поставив точку в конце рассказа, закончил он.

— Нет. Богумир в моей спаленке выздоравливать будет, под моим приглядом и заботой. — Упрямо мотнула головой Слава

— Как так? Вы же не женаты. — Удивленно вскинул глаза гость. — Как-то это... — Он задумчиво почесал затылок, но не нашел слов, чтобы дальше выразить свою мысль.

— А вот так. — Улыбнулась девушка. — Он жених мой, и со мной рядом будет.

— Сплетни поползут. Охают тебя. — Храб не знал, что и сказать. С одной стороны неправильно такое, а с другой...

— Что мне до сплетен? Они душу рвут тому, кто вину за собой чувствует. Мне до них дела нет. — Зло выкрикнула девушка, но осеклась, и ее глаза наполнились слезами. — Когда его привезут?

— К полудню должны. — Гость встал. — Еще воевода велел передать, что бы ты не переживала, все наладится, поднимется Богумир, ему волхв обещал, время только надо, да уход. Пойду я. Устал вусмерть. Ночь не спал. Всю дорогу в седле, без продыху. С ног валюсь. Не обессудь. Еще обмыться надо... — Он махнул рукой, словно хотел еще что-то сказать, но передумал, быстро развернулся, и хлопнув дверью ушел.

Слава осталась одна. Надо приготовиться к встрече. Обед сварить, батька голодный приедет, баньку стопить, усталость парком прогнать, да помыться мужикам с дороги. Много забот еще впереди, а времени до полудня не так и много осталось. Но все потом, а пока...

Девушка поднялась в спальню. Там уже стояло рядышком две аккуратно застеленные кровати. Она подошла к одной из них, и погладила дрогнувшей рукой тугую подушку:

— Жду тебя родной. Все у нас хорошо будет. — Беззвучно прошептали губы, и одинокая слеза скатилась по щеке. — Я это точно знаю...

***

Солнце давно поднялось к полудню, и безуспешно пыталось пробиться сквозь свинцовые тучи, затянувшее небо, едва разгоняя сумрак густого тумана, опустившегося еще с ночи на столицу.

Шел мелкий, нудный дождь, холодом затекая под доспехи недовольных, морщащихся воинов. Рать входила в сырой город, и тот, ни смотря на непогоду, ликовал, приветствуя возвращение своих защитников, недоуменно разглядывая хмурые лица. Но грусть не то чувство, которое на долго поселится в душах.

Близкие люди, их счастливые улыбки, объятья жен, сестер и матерей, скупые приветствия отцов, плохо скрывающих свою радость и гордость, колокольчики детского смеха, все это быстро растопит лед в душе. Совсем немного времени, и вот уже неприятности остались в прошлом, а счастье светится в глазах. Все, что было забыто, и быльем поросло. Их ждали, и они вернулись живыми, так что же грустить.

Одинокие сани, прямо от ворот, свернули в сторону от основного войска, и поскользили прямо по грязным весенним, с примесью снежной крошки лужам, скрипя полозьями, к дому воеводы. Возницей сидел сам Перв. Князь дозволил ему, в этот день не исполнять обязанностей, а заняться собственными делами. Встретиться с жителями, и донести им радостную весть о великой победе может он и сам, а вот привести дочери скорбный груз лучше отцу.

Сидящие по обе стороны от Богумира сопровождающие ратники соскочили у крыльца, в мокрый снег, не дожидаясь остановки. Не смотря на ком в душе, воевода улыбнулся.

Родной дом. Сколько всего видели эти стены. Здесь он был счастлив со своей Хавроньей, и здесь же закрыл ей глаза. Отсюда сбежал с маленькой Славуней, пытаясь скрыться от терзающей душу боли утраты, спрятаться от потери, но вновь вернулся через много лет в надежде на счастье, теперь уже дочери. Здесь мечтал нянчить в будущем внуков, и отсюда, в окружении близких, уйти в конце пути дорогой предков к Калиновому мосту, но вновь беда постучалась в дверь.

— Да стой же ты, холера. — Хлопнули брызгами дождя и натянулись поводья. — Приехали ужо. — Сани качнулись и встали. — Перв обернулся к воинам. — Погодите чуток, дочку предупрежу, и тогда занесем. — Он спрыгнул в мокрый снег, и ловко вбежав по ступеням, толкнул дверь. — Мы дома, Славушка. Встречай. — Но тут же осекся, едва не присев от неожиданности.

Мелькнувшей тенью, взъерошив волосы на непокрытой голове воеводы, в дом неожиданно влетела огромная черная птица, и сделав почетный круг по комнате, каркнув и зацокав острыми коготками, на крышку стола опустился Орон.

— И где мой каравай? — Склоненная голова с выпученными недоумением глазами, выразила всю глубину возмущения пернатого. — Ну что за люди? Никому верить нельзя, ничего оставить нельзя. Даже дома сопрут.

— Куда же ты грязными лапами. — Рявкнул Перв подхватив из угла веник, размахнулся и резко запустил его в наглую птицу. Но не попал.

— Подумаешь, чистюля какой. — Ловко увернулся Орон. — Ворон птица священная, такое обращение с ней непотребно. Ей особый подход нужон. Обходительный. — Возмущенно прокаркал, но все же слетел со стола и опустился на лавку.

— Веди себя прилично, блохастый, тогда никто трогать и не будет. — Глядя на происходящее ни смог не улыбнуться Перв.

— На себя посмотри... Обувку не стряхнул, грязь в дом занес, полы испачкал, а мыть кому?.. Я не согласный. Вот всегда так у вас людей, в своем глазу бревна не видите, а в чужом соринку разглядеть готовы. — Каркнул, как ни в чем не бывало ворон, и принялся чистить перья.

— Папка! — По лестнице из спальни сбежала Славуня и повисла на шее отца.

— Доченька. — Прижал тот ее к груди, погладил и поцеловал волосы. — Как ты тут одна?

— Где он? — Она не ответила на вопрос, словно не слышала, и отстранилась. Ни капли слез в глазах, только грусть. С этого момента плакать нельзя. Надо быть сильной. Всю волю в кулак. Верить. Только вера поможет, и еще ждать, как бы это не было трудно. Раскиснуть значит сдаться, тогда конец. Она будет рядом, примет и переживет все вместе со своим Богумиром.

— Тут. — Опустил глаза Перв. — Сейчас вои занесут... — Он вздохнул. — Ты приготовила мою комнату?

— Нет. Богумира положат у меня. — В глазах решительность и упрямство, и ни капли сомнения в голосе.

Отец сразу все понял. Спорить с дочерью бессмысленно. Она приняла решение, и уже не отступит.

Он кивнул и вышел из дома. С улицы раздался его голос. Что говорит воевода, за закрытыми дверями не разобрать, но и так понятно, что распоряжается.

— Правильно. — Неожиданно каркнул ворон. — Только так и ни как иначе. — Любовь, вера да упрямство победит любую напасть.

Слава ему не ответила. Зачем сейчас слова.

***

Из всех проявлений природы, весна занимает особое место. После долгой стужи приходит наконец долгожданное тепло. Возвращаются сбежавшие от морозов птицы, наполняя мир щебетом возрождения. Зеленеют легкой дымкой проклевывающейся травы и распускающейся листвы луга и лес. Облака зацветающей вишни в жужжании пчел на фоне голубого, бездонного неба наполняют мир. Первые, еще робкие цветы, радуют нежностью глаз, а теплый, все еще влажный, наполненный ароматами пробуждения ветер, ласкает кожу и гладит волосы. Время зарождения любви, и рождения жизни.

Слава редко выходила из дома, все время проводя рядом с женихом. Дни шли за днями, но ничего не менялось. Он все так же лежал бледный, как полотно, и не шевелился. Она частенько припадала ухом к его груди, и слушала как бьется очень редко и тихо, словно боясь разбудить своего хозяина сердце. Дыханье вообще не было, но частенько посещавший их волхв — Сирко, сказал, что парень дышит, и в доказательство поднес к его приоткрытым губам отполированный нож, на котором тут же проступили капельки остатков следов дыхания.

— Рана вроде затянулась, и жизнь в парне есть, это видно. Должен был бы давно прийти в себя, но от чего-то не поднимается, словно его держит на кромке что-то. Ума не приложу, в чем дело. — Мотал головой угрюмый Сирко. — Напои его вот этим. — Он отвязал от пояса маленькую деревянную флягу, и протянул Славуне. — Вчера полночи по болту лазил, травку нужную собирал, потом варил в полутьмах, до самого рассвета, она, видишь ли ты, травка эта, только в полночь силу свою чудодейственную набирает, при молодой луне. Едва не утоп в топях. Ты пяток раз Богумира напои. Если в себя не придет через день, то тогда уж я бессилен, тогда только боги парня поднять смогут. Молись, девочка и верь.

Снадобье не помогло. Богумир все так же лежал, едва дыша, и все так же редко билось его сердце. Черные нити отчаяния начали потихоньку оплетать душу девушки, сдавливая сердце.

Перв, так тот давно махнул на все это лечение рукой:

— Душа из него ушла. Не поднимется он уже никогда. Тело без души, оно как, то свежеспиленное дерево, с виду сок вроде и есть, а вот жизни уже нет. Жаль пацана. Геройский был. — Он посмотрел в мокрые от слез глаза Славуни. — Ничего не поделаешь, дочка. Судьбу надо принимать такой, какой ее нам боги дают. Парня мы не бросим. Совесть не позволит, и люд столичный не простит.

— Любовь не позволит. — Слава вытерла глаза и посмотрела на отца так, что тот понял, она ни за что не отступится. — Если ему и суждено будет умереть, то и я жить не буду, уйду следом.

— Не дури дочка. Ты что удумала? Жизнь нам богами дадена. Самой себя лишать ее, это грех великий, такое не прощается. — Округлил глаза ужасом воевода.

— Богумир бог! — Зло выкрикнула Слава. — Он ради меня отказался от бессмертия. На все пошел, ради любви ко мне. И я пойду, а он, там на кромке, встретит, и не даст моей душе во грехе погибнуть.

— Как же так, доченька? — Вздрогнул, обхватил ее за плечи Перв, и припал губами ко лбу. — Не пугай меня родная. У тебя жар, вон как щечки разгорелись. Какой он бог?.. Он найденыш. Не уж то ты в те сказки, что он рассказывал поверила. Ты посиди тут немного, я за волхвом сбегаю, он травки какие-нибудь даст, ты выпьешь, и все пройдет. То рассудок у тебя с горя помутился. Ты только не удумай чего, пока меня нет, я быстро. — Он отстранился, готовый вот-вот выскочить из комнаты.

— Сядь отец. — Голос дочери прозвучал жестким приказом, и отец непроизвольно повиновался, присев на краешек кровати Богумира. — Орон! — Девушка позвала птицу, приоткрыв дверь. — Лети сюда, немедленно. Надо поговорить.

***

— Вот оно как... Перв отправил дочь на рынок. Не то, что бы в доме закончились продукты, нет, всего было в достатке. Надо было дочери погулять, подышать воздухом весенним, с людьми поговорить, чуток душой воспрянуть. Довела себя кровинушка. Бледная стала, похудела так, что кости гремят. Не дело это. Ей силы нужны, а ни что не придает сил так, как чистый, весенний воздух. — Все одно не верю. Птицу можно и выдрессировать, видал я как скоморохи медведей танцевать заставляют, а ворон посмышленее будет. Нет, не верю. Виданное ли это дело, чтобы бог, средь людей жил. Привиделось это все дочке. Приснилось.

Воевода сидел на табурете у изголовья Богумира, и не отрываясь смотрел на бездвижное тело:

— Что же ты не встаешь парень? На себя наплевать, так хоть девку бы пожалел. Извелась ведь вся, измаялась. Не спит ни ест, сидит около тебя, как привидение. Вот-вот рассудком оскудеет.

— Не встанет он. — Голос прозвучал из-за спины на столько неожиданно, что воевода подпрыгнул и резко развернулся, готовый вступить в бой. Сзади стоял высокий, крепкий седой старик, и хмуро смотрел, морща лоб, мимо него на Богумира. Он опирался на голубой посох. Воздух в комнате сгустился запахом озона. — Я голову сломал, как ему помочь, но все без толку. Только один способ есть, но я на него пойти не могу, да и Богумир не примет такого исцеления.

— Ты кто? — Пришел в себя воевода. — Как тут оказался? — Странный посетитель, ни пойми как вошедший в спальню, внушал страх, но одновременно уважение, и трепет. Что-то в нем было такое, чего воевода не мог понять. Что-то неземное, не человеческое.

— Я-то? — Гость перевел взгляд с Богумира на Перва, и тот вздрогнул. На него посмотрели жесткие, мудрые, с искрами молний в зрачках глаза. — Дед я его. Перун.

— Громовержец? — Воевода едва удержался на ногах. — Так значит права была дочка, и ворон тот действительно не дрессированный, а истинный. А я-то дурак все сомневался. Значит Богумир во истину бог?

— Хватит причитать. Сядь. — Рявкнул Перун. — Внук он мне, а значит бог. Навестить его пришел, думал тут Славуня, а тут ты оказался. — Но все к лучшему.

— Погулять я ее отправил. — Почему-то смутился Перв. — Надо ей воздухом подышать, извелась совсем девка.

Перун согласно кивнул, и присел на край кровати:

— Ты только не пугайся, сейчас здесь еще мать его появится, да отец. Почему-то от вида невестки моей, люди в обморок падают. И чего в ней страшного?.. Как по мне, так красавица. Но до их появления, время у нас еще есть. Так что покаяться хочу. Виновато наше семейство перед тобой, и дочерью твоей. Сильно виновато. Не знаю, простишь ли.

В уродстве Славуни, мой внук повинен. Утащил он у меня как-то осколок посоха, поразвлечься ему приспичило, поглядеть, на страх, да суету людскую. — Он горько вздохнул. — Швырнул молнию, да промахнулся, в идол попал, вот и поломало обломками твою дочь.

Я старый дурак помочь ей мог, но не стал, решил внука наказать, отправив его к тебе на перевоспитание. — Он вновь вздохнул. — Кто же знал, что у них такая любовь приключится, а любовь человеческая для бога — это смерть.

Ты не сомневайся, я бы вылечил твою дочурку, но чуть по позже. Обязательно бы вылечил. Волхва нужного подослал, с нужной молитвой да заговором, и все бы наладилось. Только поначалу свою проблему решить хотел. — Он вздохнул в третий раз. — Вот и решил так, что теперь и не знаю, как быть.

Перв не ответил, и отвернулся. Противоположные чувства бушевали в его груди. С одной стороны злость, на того, у которого он просил помощи, и надеялся, и который слышал, но молчал, с другой жалость к убитому горем старику, пусть и богу, которого пожирало отчаяние.

— И что ты сейчас, от меня хочешь? — Тихо спросил воевода, не поворачивая головы.

— От тебя? Сейчас? — Пожал плечами, словно не понимая вопроса Перун. — От тебя ничего. Просто покаяться хотел, ты должен знать правду. Простишь, буду рад, проклянешь, пойму. Время, оно все на свои места расставит. Сейчас же, только внуку хочу помочь, и ничего более, а вот как, не знаю.

***

Слава шла по рынку, рассматривая разложенный на прилавках товар, но не видела его. Все мысли девушки были в другом месте.

Она могла помочь жениху. Надо лишь провести ритуал, и она была готова к этому. Что стоит ее жизнь, без Богумира? Ничего. Она готова ее отдать, лишь бы он поднялся. Но и он ведь такой же, он тоже не станет без нее жить. Вот если бы он все забыл... Забыл ее. Забыл, что было...

— Помоги. — Дрожащая ладонь коснулась плеча Славы, вернув ее в реальность. — Прошу. Помоги...

— Что? — Не поняла девушка, и обернулась.

Перед ней стояла маленькая, горбатенькая, старушка, с залитым слезами лицом, в темно-зеленом, в желтый горошек платочке, в облинявшей овчинной безрукавке, поверх затасканного серого сарафана и стоптанных, сырых валенках.

— Молю. О тебе не зря народ молвит, что мудра ты не по годам. К князю с жалобой идти не хочу, боюсь, лют он на суд да расправу, покарает моего внучка, а ты сможешь все решить мирно. Уговорами. Поставь мальчонку на путь истинный, образумь, не дай свершиться страшному. На колени встану, ноги целовать буду.

— Да что ты бабушка? С ума сошла? — Не дала ей упасть Слава. — Расскажи потолковее, что произошло, я может, что и присоветую.

— Не совет нужен мне. Разговор нужен. Посовестись внучка моего надо. Со свету ведь меня сводит. Житья не дает. Сил ужо терпеть нет. Пойдем милая, я провожу, тут недалече.

— Не могу, жених у меня сильно болен. Нужна я ему. — Славуня не знала, что делать, и идти нельзя, и не пойти невозможно. Стояла, не решаясь, как поступить.

— Мы быстро, милая. Тут рядышком. Верста всего до моей избы, она в ельнике, на отшибе стоит. Ведунья я, меня люди боятся, вот рядом с деревней селится и не дозволяют. Но ты-то девушка мудрая, понимаешь, что все страхи их пустые. Вреда от меня нет. — Потянула она настойчиво за руку. — А я тебе медку лесного. Ароматный медок, как слеза. Сама взварчику попьешь, да жениха напоишь...

— Только если быстро. — Сдалась наконец девушка. — Поговорим и я тут же назад. А медок, это лишнее. Не за плату я помогаю.

Как вышла Славуня за ворота города, люди видели, а вот зачем и с кем, рассказать уже не могли, словно им память стерли. Морок навели.

Глава 16 Побег

Тошнило, и болела голова. Слава пришла в себя: «Что происходит, где она находится?» Какое-то помещение, но на столько темное, что ничего не видно. Странное сочетание запахов сена, навоза, хлеба, и еще чего-то кислого и неприятного, чего-то знакомого, но в данный момент не разобрать, да и не время об этом думать, слишком страшно, но все же: Если — это конюшня, то причем тут хлеб? Если изба, то причем навоз? Одни загадки, да еще страшная боль терзает голову, стучит в виски, словно гвозди забивает.

Ноги и руки связаны. Она лежит на чем-то жестком, по всем ощущениям грязном деревянном полу. Из прошлого помнит только, что пошла помогать незнакомой бабуле, поговорить с ее жестоким, глупым внуком. Помнила, как вышла из ворот города, и как шла за своей старенькой провожатой, забавно семенящей косолапящими ногами. Потом та внезапно остановилась и села никуда не свернув, прямо на тропе в грязную лужу:

— В валенок что-то попало... Ты иди милая, я догоню, прямо по дорожке ступай, тут совсем недалече, как увидишь ельник, там-то домишко мой и будет. — Лепетала старуха, стягивая мокрую обувку.

— Я помогу. — Славуня присела перед ней, но та замахала руками.

— Что ты, что ты! Сама я. Неча белы рученьки марать, вон сколько на ходунках грязи-то налипло. Иди милая, я сама справлюсь. Сучек видать попал, вот и колется, ступать мешает. Вытряхну да догоню. Иди, не сумлявайся. Я скоренько.

Слава пожала плечами. Зачем навязываться тому, кто от помощи отказывается, неприлично это. Поднялась да пошла в направлении, указанном бабушкой, тут не заблудишься, тропка одна, других нет.

Последнее, что запомнила девушка, так это то, как показался на взгорке еловый лес. Только и успела подумать: «Действительно недалеко». — И мир мгновенно погас.

Темно и страшно. Ее видимо похитили, и только один человек, а вернее богиня, это могла сделать — Инглия. Только один есть у Славы враг, могущественный, страшный и жестокий. Пощады не будет, и помощи ждать неоткуда. Лель ушел, как только появился Орон, а тот куда-то улетел, каркнул, и как пес с цепи сорвался, только и видела его. Никто не знает теперь куда ушла девушка, где искать. Надятся ей теперь можно только на себя.

Что-то зашуршало в темноте, затопало семенящими шажками, заохало, быстро приближаясь, и споткнувшись о вытянутые ноги Славы, упало грохнув металлическим звуком то ли кастрюли, то ли ведра об пол.

— Да чтоб тебя упыри сожрали!... Чтоб тебе пусто было!.. Какого лешего ты тут растянулась?... Другого места отдохнуть не нашла? И вообще. Чего тебе тут понадобилось? — Писклявый голос, заверезжал, изрыгая проклятия.

Слава даже ничего не успела ответить, как зажегся тусклый фонарик, осветив маленького мужичка, ростом с грудного ребенка, с всклокоченной рыжей бородой, в потертом тулупчике из шкуры непонятного, в силу засаленности, животного, в холщовых, широких, оранжевых штанах, с грубой красной заплаткой на коленке, сношенных лаптях на голую ногу и зимней шапке «треухе», с опущенным вниз одним ухом, а вторым, торчавшем вверх как ухо насторожившегося кролика, с которого свисали лохмотья квашенной капусты. Красные глаза сверкали праведным гневом, а нос-сарделька, пыхтел и сопел, выражая всю степень обиды.

В одной руке тот держал какое-то убогое подобие чугунной сковороды, с оставшимися там остатками капусты, а в другой, вытянутой вверх — огромного светляка, с вытаращенными от испуга глазами, открытым в ужасе беззубым ртом, и раскрытыми, трепещущими от страха крыльями.

— Ты говорил, что тут нет никого! — Истерично заверещал тот, тонюсеньким голоском взволнованного сверчка, до которого пытался достучатся дятел. — Говорил: «Бабка в город ушла. Возьмем закуски, по-быстрому, и айда домой, никто не узнает». — А теперь что? Теперь эта девка нас сдаст. Пропали мы. Не за грош сожрут.

— Не мельтеши. — Мужичек, вытер грязной ладонью бороду, собрав застрявшую там капусту в щепоть, и закинув в несоразмерно большой, относительно головы и тела рот, показав крупные желтые зубы, захрустел, громко чавкая. — Не сдаст она никого. Вон глянь, сама тут связанная лежит, пленница она.

— Чавой-то бабка девок воровать принялась, совсем свихнулась тут в одиночестве? — Светляк, тут же успокоился, лихо расправил задумчиво, одной из шести лап короткие жесткие нитки усов, и направил луч света, из светящегося пуза, на пленницу. Присмотрелся, расправил крылья и слетев с ладони своего спутника, завис над девушкой. — Связанная, значит не опасная, — кивнул утвердительно, и сел той на грудь, внимательно всматриваясь в глаза. — Ответствуй. Кто такая? Зачем тута?

— А вы знаете, что воровать, это грех? Нехорошо это. — Не смотря на всю сложность положения, Славе вдруг стало смешно. Она одновременно нахмурилась, выражая напускное осуждение и улыбнулась, не в силах сдержаться от вида незатейливых воришек, пойманных на месте преступления.

— Кто воровал? Кто воровал?! — Подпрыгнул и запищал возмущенно мужичек. — Мы только мальца, на пробу и взяли. Вдруг перекисла капустка?.. Как без пробы-то? Без контролю? Всего-то и горсть... — Он не успел договорить, потому что Слава его перебила:

— Сознайся, что украли? Ведь украли же? — Едва сдержав смех, сощурила глаза девушка. — Ладно. — Примирительно продолжила она. — Так и быть, я никому не расскажу о вашем нехорошем поступке, а за это вы меня развяжите, и расскажите, куда я попала.

— Развязать?... — Задумался Мужичек. — А драться не будешь? Вам людишкам веры нет. Вы на обиду скоры.

— Не буду. Зачем мне. Я драться не люблю. — Славуня сделала честные глаза. — А вы кто, вообще?

— Я Филька — домовой, а он Светозар — светляк с кромки. Сбежал оттуда, теперича у меня прячется. Боится, что назад возвернут, не нравится ему тама. — Мужичек подошел ближе и склонился над девушкой. — А ты сама-то кто такая будешь, и какими такими коврижками, тебя сюда заманили?

— Славуня я, невеста бога Богумира. — Решила девушка повысить свою значимость перед новыми знакомыми. Одно дело просто человек, а другое избранник божий, другое отношение. — Шла к бабуле, с внучком ее поговорить. Уговорить быть поласковее, не обижать старушку.

— Это с кем поговорить? Это с Лихом что ли? Сдурела девка совсем? Страх потеряла? — Филька выпучил глаза, но внезапно сел на корточки и схватившись за живот захохотал. — Вот уморила... Бабуля... Это же надо так обозвать... Первый раз слышу, что бы так кикимору величали. Ведьмой слышал. Образиной слышал. Чучелом слышал, даже навозом болотным разок называли, было дело, но вот что бы бабулей!.. Не, не было такого на моей памяти. Ты бы ее еще милашкой назвала...

— Хватит. — Рявкнул на него светляк. — Чего разошелся-то. Тут дело сурьезное. Ноги надо уносить, пока старуха с внучком не заявились. — Он задумался. — Чего с девкой-то делать? Видела она нас тут. Сдаст. Как пить дать сдаст...

— Делов-то. — Пожал плечами домовой. — Развяжем, да с собой возьмем. Там под кривой елью, я нору барсучью видел. Кикимора с Лихом барсучий дух не переносят, не сунуться. Там укроемся, да переждем чутка, пока все не успокоится. Затем тропинку, как к городу идти, девахе укажем, восвояси спровадим, да расстанемся на этом. Вот и все. Подними-ка руки красавица, я путы перегрызу. Только не брыкайся, я быстренько.

***

Орон выглядел растерянным, и угрюмо опустив голову, вздрагивал, выслушивая гневную отповедь Перуна, а тот, с взлохмаченной потрескивающей электричеством бородой, метал из глаз молнии, которые разбиваясь о птичьи перья, заставляли тело пернатого, вспыхивая на кончиках синими искрами, дымится. Но что только не вытерпишь, коли виноват, а он очень сильно провинился.

Морена сидела неподалеку, обхватив голову руками, и монотонно раскачивалась. Перед ней на коленях стоял Даждьбог, и пытался успокоить, держа ее за плечи, но она этого даже не замечала, и бормотала себе под нос.

— Сыночек... Как же так-то. И что же теперь? Сначала ты, а теперь еще и Славуня. За что же нас так-то?..

Отчаяние нависало над семейством Перуновым, мутной пеленой.

Славуня пропала. Пошла на рынок, по просьбе отца, и пока тот разговаривал с богом грома в ее спальне, у кровати Богумира, исчезла. Как в воду канула. Слуги князя, по просьбе воеводы, обыскали весь город, опросили каждого жителя, но так ничего и не выяснили. Славуню видели многие, но куда она пошла не знал никто, только пожимали плечами и морщили лбы.

Послали гонцов по округе, по деревням да весям, и снова ничего. Как под землю девушка провалилась, ни слуху — ни духу.

Орону, который должен был с нее глаз не спускать, приспичило в тот самый момент пропажи, увидеть ворониху, да такую красивую, что зоб у пернатого перехватило. Не смог он сдержаться, и наплевав на свои прямые обязанности полетел знакомится. Любовь она такая, здравому смыслу не поддается, на какие только преступления, из-за нее проклятущей не идут, а тут всего лишь на минуту отлучится. Что тут, в центре города случится-то может? Люди кругом. Ни один тать непотребство в таких условиях совершить не посмеет.

Познакомился Орон с воронихой. Договорился о скором свидании с угольно-черной красавицей, на зорьке, на березе, что у заводи. Восхитился, со всем почтением удивительному, так соблазнительно изогнутому клюву, знаку благородных кровей, и игривыми, зазывными глазками, с искоркой плутовства. Поболтал недолго, а как без этого? Без этого некрасиво получится, и незамедлительно назад, а Славы и след простыл.

Он туда, он сюда, а нет нигде невесты Богумира. Он домой... Может туда вернулась, а там воевода с Перуном. Едва со злости, в два кулака не убили священную птицу, на силу увернулся. Вот теперь принимает заслуженную кару. Но что толку... Девушки как не было, так и нет.

— Как ты мог! — Ревел в бешенстве Перун. — Тебе дитя доверили, от ее жизни, жизнь моего внука зависит, а ну как поднимется он? Что сказать? Как винится? Любви ему захотелось... — Он привстал, и не сдерживая злости выпустил особо жирную молнию, которая, врезавшись в ворона, обволокла того огненным шаром, и рявкнув громовым раскатом, взорвалась.

— Ну виновен я, каюсь. -Встряхнулся и поднял виноватый взгляд Орон — Но чего громыхать то зазря, кто еще, кроме Инглии девку скрасть мог. Богиню солнечного луча пытать надо. Пусть говорит, что сотворила. Может не поздно еще?

— Ярил! Явись мне! — Перун встал, величественно вытянув руку.

Бога солнца явно разбудили. Он вышел прямо из воздуха раздраженно потирая глаза, и еле сдерживая зевоту.

— Звал, Великий? Чего в такую рань понадобилось? Мне до восхода еще часа полтора отдыхать можно было, а тут твой зов. — Голос его звучал недовольно.

— На работе передохнешь, я тебя тучками прикрою. Покемаришь немного. — Перун пошел ему на встречу. — Что же дочь твоя никак не успокоится? Просил же я тебя, поговорить с ней.

— Инглия? — Удивился и нахмурился Ярило. — Чего она опять сотворила?

— Невестку сына моего скрала, да спрятала. — Подскочила к нему разъяренная Морена, едва не кидаясь в драку. Даждьбог бежал за ней не успевая удержать.

— Инглия. — Рявкнул бог солнца. — Ну-ка поди сюда немедленно, противная девчонка.

Рыжая девушка, появившись, встала напротив, и не произнеся ни слова, посмотрела так недовольно, словно в слух спросила: «Чего вам еще от меня надо?»

— Ты по что же татьничаешь? Куда девчонку подевала? Просил же отстать от Богумира, не нужна ты ему. Что тебе неймется? — Сверлил недовольным взглядом отец дочь.

— Ничего я не крала. — Возмутилась богиня. — Навет это. Давно уже на них рукой махнула. Пускай сами своей любовью подавятся. Мне Лель предложил вместе жить, думаю согласится. Он бог молодой, перспективный и веселый, с ним хорошо будет.

— Не бреши отцу. — Подошел к ней Перун. — Грех это.

— Правду говорю. Можешь в душу заглянуть, ради такого дела я ее даже открою. — Развернулась к нему богиня. — На, гляди. — Она раскинула в разные стороны руки. — Мне скрывать неча...

— Тогда кто. — Растерялся бог грома, растерянно оглянувшись на Ярило. — Мы были уверены, что это твоей дочери работа?

— Откуда же мне знать? Я не следила за ней. — Возмущенная Инглия демонстративно отвернулась. — Если это все, то я могу идти? Мне еще лучи в косу заплести надо успеть до восхода.

— Иди. — Махнул рукой Перун. — И ты Ярило иди. Извини, что доспать не дал. Как и обещал, днем тучкой грозовой прикрою, дам отдохнуть твоему жару.

Дочь с отцом растаяли, а угрюмый бог грома вернулся на трон:

— Что за напасть такая? Что еще за новый тать в Яви появился? Девок красть. — Он сел и задумался. — Ума не приложу, что делать? И ведь никаких следов. Кто у нас так морок накладывать умеет, что даже богам след не видно? — Он посмотрел на сына и невестку. — Думайте боги. Славу выручать надо. Без нее Богумир жить не будет. Что же это за напасть такая?..

***

— Преквати квутится. Ф гвазах ябит. — Ругался на светляка Филька, усердно работая челюстями. — Где ставуха только таку феефку раздобыфа, не поддаефся никак.

— Зубы надо по утрам точить, а ты все: «И так сойдет, и так хорошо», — грызи теперича и не бурчи. — Недовольный Светозар порхал над склонившимся перед Славуней домовым, и пытаясь помочь светил на руки, но только мешал, слепя глаза.

— Да уйди, ты наконец, кромочное недоразумение. — Домовой сплюнул под ноги кусок веревки и поднялся. — Ну вот. Давай девица, поднимайся, пора ноги уносить отсель. Чую скоро кикимора заявится с внучком, она на долго не уходит. Тяжко ей в других местах, а тут ее болотце, прямо у порога.

Он вбежал по крутым ступеням, и скрипнув дверью, выглянул наружу. — Времечко сейчас неподходящее, смеркается ужо. Для лихих дел, оно, конечно, хорошо, ежели что украсть, а вот от нечисти спрятаться, оно как-то совсем плохо. Тяжковато нам придется, да что уж теперича делать. Выбору все едино нет. Давайте скоренько за мной. — Он быстро выскочил наружу, и Слава бросилась за ним следом.

Избушка Кикиморы действительно стояла на самом краю огромного, квакающего жабами болота. Зачавкал сырой мох, мгновенно промочив ноги. Солнце тонуло, где-то далеко, в мутном, розовом горизонте, в подернутую клочками тумана, жиже трясины,. Вечер медленно опускался на смурной ельник. Туда-то и бежал домовой, не разбирая дороги, и увлекая за собой спутников.

«Ухал» словно сожалея о прожитых годах вылетевший на охоту филин. Гадко смеялся сыч — ночной кошмар слабых нервов. Где-то завыл волк, и зубастая стая, подхватив его песню, погнала несчастную добычу по пути прощания с жизнью. Страшно до дрожи, но надо бежать, выбора нет.

Барсучья нора оказалась тесной и наполовину залитой грязной, холодной, не прогретой еще весенним солнцем, талой водой. Озноб тут же холодом пробежал по телу девушки, но деваться некуда, остается только терпеть, иначе смерть.

— Ни звука. — Сверкнул глазами Филька. — Чую их, рядом они, в погоню ужо кинулись. Как так быстро сподобились-то? — Он обернулся к светляку. — Да погаси ты наконец свое пузо, сверкаешь как начищенный самовар на солнышке. Выдашь нас.

— Волнуюсь я, от этого света во мне много. Не по силам мне потухнуть, да еще и темнеет, самое мое время. — Огрызнулся тот дрожащим то ли от страха, то ли от холода голосом.

— Вот ведь напасть какая. Ну да не обессудь, Светозарушка. — Филька резко запустил руку в раскисшую на стене глину, и размазал ее по вздрогнувшему от неожиданности другу, который тут же, мгновенно потух. — Так-то лучше. Все. Смолкли все. Бабка с внуком на подходе. Тише мышей сидим, и зубами не стучи, знаю, что зябко, но терпеть надо, коли жить хочешь. — Зло шикнул он на Славу.

Девушка зажала во рту краешек платка, повязанного на голове. Теплее, конечно, не стало, но барабанную дробь зубы издавать перестали. Филька довольно кивнул:

— Молодец. — И замер.

Послышались шаги. Кто-то грузный шлепал по хрустящим иголкам, ковром, устилающим землю елового леса, а следом семенили, похлюпывая влагой, маленькие ножки.

— Сюда она побежала, не могла далеко уйти. — Знакомый голос бабули, оказавшейся злобной кикиморой, раздался совсем рядом. — Догоним, не сомневайся. Давай присядем, передохнем чуток. Умаялась я за сегодня. Столько сил на морок в городе извела, что ноги не держат. Одно радует, девчонка глупая попалась, на ложь легко повелась, но вот цельный город обмануть, это тебе не высморкаться. Глянь, вон ствол поваленный. Посидим чуток, и далее побежим. Никуда она в ночи, от нас не денется, догоним.

— Вечно с тобой одни проблемы. — Глухой, басистый голос, словно говоривший из пустой бочки, зазвучал недовольством. — Не могла получше связать? Не бегали бы теперича.

— Хорошо я связала. Крепко. Ей веревки перегрызли. — Буркнула обиженно бабка, и мгновенно сменила тему, видимо затягивая разговор, давая больше времени отдыху. — Вот скажи мне, чего тебе именно эта девка понадобилась? Ведь горбатая, да по роже словно плугом прошлись. Деревенскую себе подобрать не мог, такую, чтобы кровь с молоком, румяную, статную, да пригожую. Да и рядышком все, вон вокруг поселений сколько. Бери не хочу. Так нет же, как удумаешь что, так бабке работа лишняя. Умаялась вусмерть. Надумалось же тебе, недорослю ожениться...

— Крыс потравить надо. Развела в подвале гадюшник, вот и расплодились. — Пробурчал в ответ голос. — А что на счет красоты, ты бабуля не туда смотришь. Я как ту девку в воротах городских издали увидел, так как ведром пустым по голове. Тебе стать, да пригожесть на роже нужна, а мне душа безгрешная, непорочная, да чтобы гордости побольше, все как у нее, все как мне любо. Те, деревенские что? Квашня, квашней. Что скажешь, то со страху и сделают, а эту еще обломать надо. Вот в чем удовольствие, так удовольствие. У тебя от старости мозги мхом поросли, вот и не понимаешь ничего.

— Думай, что говоришь, дурень. С бабкой ни как со своей разговариваешь. Поймаем девку, вот ей и хами, а мне не смей. А что на счет крыс, то нету их у меня, отродясь не водились, змей они бояться, дюже гадюки да ужи их кушать любят. Не они виновны, тут этот воришка, Филька постарался. Повадился гаденыш у меня капусту жрать. Я его не трогала, немного брал, скромничал, да прибирался за это в подвале. Но теперича не спущу. Капкан на татя поставлю, а попадется, супчик с него сварю, наваристый, да ароматный. — Она громко сглотнула наполнившую рот слюну.

— Меня на обед позвать не забудь. — Рассмеялся голос. — Ладно... Отдохнули... Пошли ужо далее, не то убежит далече, тащи ее потом на себе. Еще и брыкаться удумает. Эх, хороша девка, люблю таких.

Шаги неторопливо удалились, и Слава наконец спокойно попыталась вздохнуть, но резкий кашель, не дав этого сделать, вырвался из груди. Она несколько раз пыталась еще вдохнуть, но легкие не слушались, выплевывая воздух назад. Мир от удушья медленно погас в глазах, тьма и покой завладели разумом и телом девушки.

Глава 17 Огневица

Перв пил пятый день подряд. Самозабвенно, не переставая, не вставая из-за стола, и поднимая голову со сложенных рук только для того, чтобы налить очередную чарку, проглотить ее единым махом, и вновь упасть на залитые слезами, вздрагивающие ладони. Если не было другой возможности унять боль, то он решил утопить ее в хмельном угаре. Помогало плохо. В те краткие мгновения, когда разум возвращался в действительность из небытия, проклятая тяжесть утраты вновь сдавливала сердце, доставляя невыносимую боль.

— Дочь. — Шептали бледные губы, и он вновь окунался в мрак, туда, куда сам мечтал уйти навеки.

Спасибо Любаве. Все дела по дому, и уход за Богумиром, подруга Славуни взвалила на свои плечи, не ожидая никакой благодарности и награды от спивающегося, ничего не понимающего воеводы, который только и мог, что рыдать в коротких промежутках возвращающегося сознания.

Девушка только что перестелила постель Богумира, и спустилась вниз. Нужно было прибрать со стола кувшин с хмельной отравой. Хватит уже воеводе пить, пора браться за ум, этой гадостью делу не поможешь, ни дочь не вернешь, ни зятя не поднимешь, а сам сгинешь, спустив все то, что годами нажито. Видела она таких, с напастью этой приставучей не справившихся. Жалкое зрелище.

В печи булькали, напариваясь, свежие щи, по крыше стучал холодный дождь, зарядивший еще три дня назад, и никак не желающий прекращаться.

В двери настойчиво постучали. На пороге стоял высокий, коренастый мужчина, в надвинутом по самые брови капюшоне, коричневого, судя по ткани, очень дорогого плаща. Лица не было видно, но Любаву это не обеспокоило, на улице льет, как из ведра, и многие жители столицы ходят именно так.

— Я могу увидеть воеводу? — Приятный баритон глухо прозвучал из глубины капюшона, и гость поклонился.

— Ему нездоровится. — Загородила двери девушка. — Приходи в другое время.

— Это ничего. — Хмыкнул гость. — У меня лекарство есть, специально от его недуга приготовленное. Вмиг на ноги поставлю.

— Ты от князя? — Догадалась Любава. — Ты лекарь? Тогда проходи. Пятый день из-за стола не встает, боюсь умом тронется. У него и так беда за бедой.

В доме было чисто и тепло, потрескивала печь, в зеве которой ухали наливающиеся ароматом щи, наполняя воздух комнаты запахами наваристого бульона, и даже Перв, ни смотря на долгий запой, выглядел аккуратным. Как это удавалось делать девушке, непонятно, но она справлялась, поддерживая достойный порядок.

Гость хмыкнул, и как показалось Любаве, довольно улыбнулся. Постучал яловыми, красными сапогами о порог, стряхнув без остатка воду и грязь, что у него довольно лихо получилось, и вошел. Не задерживаясь ни на миг, так и не снимая плаща и не показывая лица, он подошел к воеводе. Остановился, нависнув над тем немым укором, покачал осуждающе покрытой капюшоном головой, постоял недолго, а затем положил на затылок отца Славуни ладонь.

Перв вздрогнул, зашевелился, и поднял голову, уставившись на незнакомца красными с перепоя и слез глазами:

— Ты кто? — Прохрипел он сухим с похмелья голосом, и икнул. — Чего надоть?

Гость, все также не снимая плаща, и не показывая лица, опустился рядом на табурет, вытащил из-под полы прозрачный, высокий кувшин, наполненный розовой жидкостью, и поставил на стол.

— Принеси-ка милая нам две чистые кружки, и щец, что так аппетитно пахнут, да еще пару плошек к ним, и хлеба краюху. — Произнес он в сторону воеводы, не поворачивая головы, затем ловко достал из-за голенища сапога деревянную ложку, положил ее рядом с кувшином и только тогда развернулся к Любаве. — Ты поспеши девица, а как приготовишь все, так и домой ступай, там тебя мамка потеряла, беспокоится. Неча тут уши греть, у нас разговор мужской будет, тебе слушать невместно.

Вроде негромко сказал, даже можно сказать ласково, но девушке спорить с ним, а уж тем более возражать, почему-то не захотелось. Уж слишком властно у него получилось приказы раздавать, знать право имеет. Сразу видно, высокого полета птица. Любава ловко накрыла на стол и быстренько выбежала вон. Пусть мужики поговорят, да обсудят с глазу на глаз, дела свои, а она действительно давно дома не была, влетит ей от мамки, с папкой за долгую отлучку.

— Ты не ответил. Кто таков? — Перв попытался подняться, но ноги отказывались держать, и он безвольно вновь рухнул на табурет.

Незнакомец молча взял кувшин, и наполнив кружки до краев, одну из них пододвинул воеводе. Тот непонимающе, осоловевшими глазами, проследил за его действиями, хмыкнул довольно, и опрокинул жидкость в себя. Крякнул, и блаженно улыбнулся. — Добре, а чего сам-то не пьешь? Али брезгуешь? — Гость, качнул головой, словно отрицая навет, откинул капюшон, немного отпил из чарки, и поставил на стол.

Красивое лицо сорокалетнего мужчины, с русой кудрявой, словно специально завитой бородой, умными, но жесткими и цепкими как колючки, голубыми глазами, посмотрело на Перва с любопытством, и немного с осуждением.

— Отец я его. — Как-то обреченно произнес незнакомец.

— Кого? — Не понял его воевода.

— Богумира, кого же еще. — Мотнул тот головой в сторону спальни. — Поговорить вот с тобой пришел, да познакомится поближе, а ты тут в состоянии овоща на грядке. — Он посмотрел в глаза внезапно смутившегося собеседника. — Никак сваты мы с тобой, а не видались еще ни разу. Ты еще кружечку-то выпей, не стесняйся. Вижу что хочешь, так чего себя неволить. В Яви такого не попробуешь, то «Нектар», из самой Прави, напиток божественный, он тебя быстро на ноги поставит, мозги прочистит, лишь легкое головокружение останется.

— То же бог значит? Сваты говоришь... — Горько усмехнулся Перв, и выпил еще заботливо пододвинутую Даждьбогом кружку. — Какие мы сваты? Дочь моя сгинула, сын твой поленом бесчувственным лежит. Какая уж тут свадьба...

— И дочь твоя жива, и Богумир поднимется. Я это точно знаю. Веру терять просто не надо. Вера она горы сворачивает, моря осушает, а реки вспять оборачивает, это я тебе как бог говорю. — Он еще немного отпил из кружки, и грохнул ей об стол. — Верить надо, а не раскисать.

— Что же вы, боги, такое с детками нашими допустили, и теперича ничего уже поделать не можете? — Осуждающе посмотрел на него воевода. — Или не хотите? Как связался я с вами, так горе-горькое поселилась в моем доме. Нет от вас счастья. Беда одна, да слезы.

— В чем-то ты прав, да только рано выводы делаешь. Не познав беды лихой, и вкус счастья не изведать. — Улыбнулся Даждьбог. — Ты отец той, кого небеса признали и принять готовы. Тебе веру терять никак нельзя, не по чину теперь. Время пройдет, а вместе с ним и беда с обидой, вот тогда тебе, за хулу в словах своих, стыдно станет. Так, что думай и верь...

Перв нахмурился:

— Слышал я, что сына твоего жертва человеческая, кровавая, на ноги поставить сможет. — Он посмотрел в глаза собеседника. — Мою возьми. Мне все едино, я жизнь ужо прожил, а Богумир тогда встанет, он же мне теперича почитай, как сын. Дочь вернется, он уж и здоров. Свадебку справят... Заживут в радости... — Воевода не смог договорить, голос сбился, и глаза наполнились слезами, он отвернулся.

— Вот Богумир обрадуется, узнав, что у отца жены жизнь отнял, ради того, чтобы свою хворобу изгнать. — Ехидно хмыкнул Даждьбог, и еще отхлебнул нектара. — А уж как Славуня-то рада будет тятькиной смерти, вот ей жить-то после этого сладостно будет. Вот счастье-то... — Он положил руку на плечо воеводы. — Думай, что говоришь сват, и пей теперича поменее, а еще лучше вовсе брось, тебе еще внуков поднимать да нянчить, кто как не ты им науку воинскую преподаст, кто уму-разуму научит? Правду, от кривды кто отличить поможет? Нет у них на земле другого деда, кроме тебя, а те, что на небесах, те далече, и туда смертным ходу нет. Иди прямо сейчас к князю, да потребуй работы поболее, да потяжелее. Пусть тебя делами загрузит, да так, чтобы домой только доползти и смог. За трудами тяжкими, и мыслям дурным места в голове не будет. Жди воевода и верь. Все наладится. Вернутся дети и счастливы будут. Это я тебе как мужчина, как отец, и как бог говорю.

***

Очнулась Славуня в странном маленьком, жарко протопленном, сухом помещении. Тусклый свет, от куда-то с боку, выхватывал из полумрака бревенчатые не ошкуренные от потрескавшейся коры, бревна стен, и потолок, неаккуратно сработанный из тесанных, неструганных досок, в щелях между которыми торчали пучки желтого, сухого мха. Пахло хвоей и медом. Рядом кто-то тихо разговаривал.

Трое сидели за столом. Два малюсеньких мужичка, один из которых, рыжий. Он был ей смутно знаком, но она не помнила от куда его знает, и кто он такой, память отказывалась вспоминать, вырезав безжалостно прошлое. Никто она, ни что было ранее, девушка не знала.

Второй — сухонький, какой-то корявый, дерганый, похожий на сухую ветку можжевельника, в вязанном синем, залатанном бесчисленными, разноцветными лоскутами свитере, надетом прямо на голое, светло-коричневое тело. Зеленые волосы, зеленые глаза, зелёная борода, больше похожая на густой кустарник, вытянутая, похожая на запятую голова и длинный нос, похожий на раздвоенный в конце сучек, и вывернутыми наружу ноздрями.

Третьим, прямо на столе, сидел здоровенный светлячок, источник освещения всего дома, и расправив в блаженстве, трепещущиеся крылья, лакал, похрюкивая, из глиняной плошки тягучий мед.

Слава прислушалась.

— Вот что ты думал, Филька, когда ее ко мне тащил, что дальше делать будешь? Никогда еще человек не бывал в моем доме. — Бухтел зеленый. — Неча ей тут делать.

— Что же мне ее, в барсучьей норе, бесчувственную бросить надо было? — Нахмурился тот, кого назвали Филькой. — Не правильно это. Мы вместе от кикиморы бежали, вместе беду встретили, вместе и к тебе за помощью пришли.

— Правильно, не правильно. — Возмутился зеленый. — Да только что делать то теперича?

— В город ее надо. — Поднял измазанную медом мордочку светлячок, и облизнулся, закатив выпученные глаза. — Она говорила, что невеста бога, вот пусть людишки ее богам и представят, даже если и соврала, все едино примут, они своих не бросят.

— Дурень. — Рявкнул на него зеленый. — А кто ее в город потащит? На виду-то у всех. Виданое ли дело, чтобы вот так, перед народом объявляться? Нам духам, да нежити, прятаться от глаз положено, а не шастать по столицам.

— Да не ругайся ты, Сучек. Все мы понимаем, но и бросить ее не могли. Померла бы она там, в яме с ледяной водицей. Огневица весенняя у нее в груди поселилась. Дышать не давала. Спасибо Светозару, знал как кашель укротить. Теперича ей покой да уход нужен, а где его искать, как не у тебя, не у кикиморы же. — Он рассмеялся собственной шутке. — Медком, да взваром с травками лечебными попоим, на ноги поставим. Поднимется, да сама в город уйдет. Не пужайся, не выдаст она твою избу, у нее совесть есть, такие как она добра не забывают. Не продадут.

— Какой медок? Какие травки? Огневицу без волхва и лекаря не одолеть. Помрет тут у меня болезная, я еще и виноват перед богами останусь, что не уберег. — Сучек едва не подпрыгнул от возмущения на лавке.

Слава внезапно закашлялась, и вся троица подскочила, и мгновенно склонилась над ней.

— Очухалась, красота моя? — Рыжий дотронулся до лба девушки. — Во какая жаркая, самовар распалять можно, вмиг вскипит.

— Вы кто? — Прошептала Слава.

— Во дает. — Засмеялся домовой. — Филька я, не уж-то запамятовала? Вон того вон червяка, с рожей медом измазанной, Светозаром кличут, ну да ты же нас знаешь, чего попусту еще раз знакомиться. Ну, а вот этот корявый, что зыркает недовольно, то леший местный, мы у него в гостях. — Ты чавой так гляделки-то вытаращила, не уж не помнишь? Не пужай так.

— Правда, не помню ничего... А я кто? — Девушка попыталась приподняться, но не смогла, и без сил упала на лавку, на которой лежала и потеряла сознание.

— Ой беда, беда, беда. — Запричитал Филька, закачав сокрушенно головой. — Вот же тя угораздило-то. Как же так-то? Че делать-то теперича? Как без памяти-то ей?

— В город надо. — Нахмурился Сучек. — В коем веке со светляком я согласный. — Ума не приложу, что делать? И идтить нельзя, и не идтить нет возможности. Вот же загадку загадала нам болезная. Чтоб и вам отныне такие гости приходили, да почаще. — Зыркнул он злыми глазами на домового. — От всей души проблем желаю.

— Есть у меня одна идейка... — Филька пропустил пакостное пожелание мимо ушей, и задумался. — Я сейчас по-быстрому сбегаю, а вы пока деваху травками попоите, попробуете жар сбить, да выносите ее под елку кривую, что на опушке в прошлом годе молнией изувечило. Положите там ее на лапник, да прячьтесь. Поторопиться нам надо, не то сожрет болезную огневица, еще до того, как людишки придут, да помогут. Эта зараза любит, когда пожарче внутри и похолоднее снаружи, такая она пакость эта, и откуда только в барсучьей яме объявилась, ума не приложу?

— Ты что задумал?! — Воскликнул Сучек, но домовой уже выскочил из дверей. — Вот же вляпался я с вами. Таких как вы друзей иметь, врагов не надоть. — Посмотрел он угрюмо на светляка. — Ну чего глазенками лупаешь, тащи плошку с медом, да кипяток, девку взваром поить будем, выхаживать.

***

Велимир крался по лесу с наложенный на тетиву стрелой, готовый мгновенно натянуть лук. Только что мелькнул полинявший уже в серое заяц. Весной, конечно, не дело бы охотится, чего там со скотинки оголодавшей взять? Кожа да кости. Но припасы, после долгой зимы, уже подъедены, новых брать пока негде, а дома мамка захворала, не то, чтобы сильно, но ей бы бульончику мясного, понаваристее надо, в миг оживет. Она у него одна, да он у нее один, беречь друг-дружку надобно. Батька помер давным-давно, когда Велемир еще грудь сосал. Так и осталась мамка одна, не нашла вдовая себе нового мужа. Говорит любила сильно, и от того другого не надобно было. Так вдвоем и жили.

Жениться парню пора пришла. Да кто же за бедняка дочку отдаст. Он вроде и рукастый, и не урод какой, но богатства не нажил. Наследство получить не с кого, а сам еще заработать не успел. Семнадцать годов всего, только жить начинает. Но он знает, что все у него получится. За что бы не взялся, везде толк. И в кузню вон уже подручным, в ученики зовут, и Пров к себе в помощники по хозяйству приглашает, у того ферма богатая, коровушек много развел, а рук не хватает, долю с продаж готов предложить, за помощь рукастого парня. Дочку с удовольствием бы свою за него отдал, да не дали боги девки, одни пацаны, да и те не в батьку ленивы.

Все будет у работящего паренька. Велимир не лентяй, да и умом не обижен. Женку бы только похозяйственнее...

Заяц грыз молоденькую осинку, и так увлекся сладкой корой, что и не заметил, как подкралась, да выглянула на кончике стрелы, из-за дерева, его смертушка. Лук медленно натянулся...

— Кхе. — Раздалось сверху. — И не жалко животинку -то гробить. Чего с нее есть-то будешь, там и мясца только на понюхать.

Велимир от неожиданности вздрогнул, стрела, визгнув обидой, улетела мимо цели, воткнувшись в ту же осинку, которую только что глодал заяц, а тот, с испугу, уже петлял наутек куда-то в ближний кустарник, пойди догони косого.

— Чтоб тебя! — Выругался парень. — А ну ка объявись, кто таков? И по что под руку крикнул, да помешал? Я таким насмешникам обычно ребра ломаю.

— Ой напужал. — Рассмеялся голос. — Сам смотри деру не дай, в догонку за косым, когда меня увидишь. Частенько с нечистью-то разговариваешь?

— Да будь ты хоть лихо лесное, а спуску не дам за обиду. — Нахмурился и сжал кулаки Велимир. — Вылазь говорю!

— Хорош. — Хмыкнул голос. — Уважаю. Да только я по делу тут, а не лясы точить. Помощь нужна.

— С каких это пор, духи у людей помощи просят? Это мы обычно к вам с дарами обращаемся? — Удивился парень.

— Да не мне помощь-то нужна, дурень. Мне от тебя не надо ничего. Деваха тут в лесу огневицей захворала. Беспамятная, в бреду лежит под елочкой. Не ровен час помрет, а мне век грехом маяться. Ей лекарь, али волхв нужен. Ты мужичек крепкий, отнеси ее к людям. Помоги, а... — Голос едва не заплакал. — А я тебе за это свой треух подарю, он у меня знатный, а в последнее время еще и капусточкой квашеной попахивает, аромат такой, что слюни сами собой бегут. Давай, соглашайся. Не стой столбом. Времечка нет.

— Мне твой треух без надобности. Я и так помогу болезной, в беде не брошу. Показывай, куда идти. — Велимир все пытался разглядеть говорившего, но кроме веток ничего не видел.

— Я тебе направление указывать буду, из травинок да сучков на землице выложу, сам не покажусь, не гоже это. Иди смело, не заплутаешь. — Трава неподалеку смялась, и образовалась из нее корявая стрела, указавшая направление. — До места дойдёшь, там деваху и увидишь, она, конечно, не красавица, ну так что же из-за этого, помирать что ли? Ну а я твою доброту не забуду, будет надобность, Фильку на четыре стороны кликни погромче, я приду да пособлю.

***

— Ты дома, матушка? Встречай гостей. Помощь нам нужна. — Велимир толкнул ногой низкую дверь, и пригнувшись вошел в дом, неся на руках девушку.

— Это чего это у тебя? — Худая женщина с бледным лицом, и болезненными синяками под глазами, в сером, потрепанном переднике, испачканным мукой, обернулась к сыну. — Что за беда приключилась?.. — Всплеснула она руками. — Это кто же это?..

— Да вот, девушку в лесу подобрал. Худо ей, еле дышит и горит вся. — Парень быстро вошел и положил Славу на низкую лавку около печи. — Помочь надо, жар сбить.

— Так чего встал-то тогда. Беги к бабке Елке, на выселки. Расскажи все, да веди сюда. — Захлопотала женщина.

— Так она без платы не пойдет. — Нахмурился Велимир.

— Это да. — Согласилась мать. — Жадная, спасу нет. Чего предложить и не знаю.

— Я сейчас. — Улыбнулся и подхватился парень. — Тулуп ей свой, волчьей выделки в оплату отдам, сейчас уже тепло, мне пока без надобности, а по осени новых шкур настреляю. Пошью обновку лучше прежнего.

— Жалко. — Вздохнула женщина. — Новый совсем, да теплый такой удался, но да что уж теперь поделаешь. Девчушку спасать надо, не-то сгорит огневицей. Беги скоренько, веди лекарку. — Дверь за сыном хлопнула, а она присела рядом с лавкой на низкий табурет, и вздохнула. — Ох беда, беда. Кто же ты такая, голубушка. — Она погладила Славу по шраму на щеке. — Эко как тебя жизнь-то смолоду обидела, и как тебя в лес-то в одном сарафанчике занесло? Ну да ничего, полежишь тут, поправишься, да сама все и расскажешь. У нас хоть и бедно, но голодать не будешь. У меня сынок рукастый, на кусок хлеба всегда заработает, за ним не пропадешь. Проживем как-нибудь. А там и лето, ягодки, грибочки, да огород созреет. — Она вздохнула и поднялась. — Все хорошо у нас будет.

Глава 18 Без памяти

Человек без прошлого, он как свеча, еще до конца не догоревшая, но уже погасшая. Капельки воска на ее боках, они как напоминание о чем-то безвозвратно потерянном, о забытом, провалившемся в омут смысле прожитой жизни, которая вроде, как и была когда-то, но которой больше нет, а впереди новое осознание самого себя, и нового пути. Это страшно начинать все с нуля, постоянно оборачиваясь, и безуспешно пытаясь разглядеть растворившуюся в пустоте жизнь.

Слава медленно выздоравливала. Маленький, бедный, но уютный домик стал отныне ее новым местом жизни.Анисья, мать Велимира, была женщиной доброй и заботливой. Ее красивое, но изможденное трудной жизнью лицо казалось строгим, что в общем-то и соответствовало ее довольно жесткому и требовательному характеру, но в то же время глаза всегда светились душевным, внутренним теплом, которое как не прячь под натянутой на внешность маской, но оно все-равно пробьется во взгляде.

Девушка как могла помогала по хозяйству. Голова не помнила прошлого, но руки... Они послушно вспоминали, все, что знали когда-то, за что брались, и что делали. Как истопить баню, как убрать, до идеальной чистоты дом, даже как испечь пироги или хлеб, все помнили девичьи ладони, стоило только начать. Вот такие вот выкрутасы человеческого сознания. Может это и звучит как выдумка автора, мол не бывает такого, что бы руки отдельно от головы существовали, но это та истина, которая есть, правда не дай вам бог испытать подобное.

Анисья многое запрещала Славуне, заботясь о еще очень слабом здоровье своей выздоравливающей гостии, а когда та не видела, то задумчиво улыбалась, и думала: «Вот бы мне такую невестку. Это ничего, что горбата, главное душа чиста, как хрусталь, нет ни темных помыслов, ни скрытой подлости, ни в отведенном в сторону взгляде зависти, ни что не затеняет блеска голубых глаз, и хозяйка она, пожалуй, получше меня будет. Эх Велимир, Велимир... Не в ту сторону ты смотришь, сынок. Все тебе попригожее надоть, а счастье-то, вон оно рядышком ходит, только глаза подними».

Лекарка Елка изредка заходила, приносила травы, заставляла открывать рот, и внимательно рассматривала горло, довольно пыхтя, и улыбаясь при этом. Прикладывалась ухом груди, постукивала крючковатыми с вывернутыми артритом пальцами, довольно кивала собственным мыслям, и уходила, пробормотав на прощание:

— Богами ты девка отмечена, только с их помощью и выжила, я уж думала: «Все, тулупчик назад возвращать придется, за невыполненную работу, а вот поди ж ты. Выкарабкалась. Знать долго проживешь. Жаль горбатенькая, тебе бы парня хорошего. Силы в тебе женской много вижу, деток много здоровых нарожать можешь, да только кто же на убогую глаз положит?». — Вздыхала, подходила к дверям и оборачивалась. — А память она что, она как тот голубок, улетела, да вернется в скорости, когда уж и ждать перестанешь. — Махала рукой, и выходила вон из дома.

Имя Славуне дали новое, единственное, которое на ум пришло в подобных обстоятельствах. Назвали девушку, не помнящую ни прошлого, ни как зовут, и найденной в лесу — Найденой. Велимир, как-то незаметно, за время проживания ее в его доме, стал заботливым братом. Большой, сильный, всегда готовый подержать и помочь. Он не гнушался, и натаскать воды, и даже замесить при случае крутое тесто на хлеб, не брезговал, отличался он этим от всех деревенских мужиков, считавших, что это бабье дело хлеб печь, и вот, что удивительно, ни от кого парень не скрывал своей не мужской, по тем временам работы, и в ответ ни кто его не осуждал за непотребное занятие, и даже не ехидствовал за спиной. Уважали сына Анисьи в деревне, уважали, и побаивались крепкого парня, в сходке «стенка на стенку», выходившим всегда неизменным победителем.

Весна подходила к концу, медленно вываливаясь в долгожданное лето. Цвели во всю яблони, жужжа роями сладкоежек пчел, обещая богатый урожай. Солнце прогрело землю, и поля давно были засеяны рожью да пшеницей, а в огородах, уверенно поднимались над грядками побеги будущих овощей, и ягод. Жизнь шла своим ходом, глотая дни за днями, неторопливо, по-деревенски, без потрясений и невзгод.

Вечера, как всегда, коротали втроем. Анисья пряла пряжу, и что-нибудь напевала при этом, или рассказывала забавную сказку. Слава слушала и вязала, ловко перебирая и постукивая спицами, а Велимир резал ложки на продажу, из заготовленных по зиме баклуш.

— Вот, что детки. — Анисья приподняла как-то взгляд от веретена. — Собирайтесь-ка завтра поутру, да ступайте в город. Деньжат у нас немного скопилось, надо-бы Славуне новую одежку, да обувку присмотреть, второй месяц девка в одном и том же ходит, словно нищенка какая, да тебе сынок, сапоги новые нужны, приоденьтесь там. Заодно, кое чего попродадите на рынке, скопилось у нас тут и пряжи немного, да ложек Велимирушка нарезал. Расторгуетесь, принарядитесь, да погуляете заодно по стольному граду немного, развеетесь, может скоморохов увидите, они там частенько народ веселят. Делов по дому сейчас немного, сама управлюсь, вот и сбегайте, пока время есть, отдохните.

Сказано — сделано. Едва солнышко улыбнулось из-за горизонта первыми лучиками рассвета, вышли по утренней зорьке, по первой росе, молодые в путь-дорогу.

Путь петлял, объезжая овраги и переправляясь через встречающиеся речки, и ручьи бревенчатыми мостами. Радовали глаз путников поля, подернутые первыми всходами, услаждали слух поющие птицами леса, первый жаворонок в голубом небе, суетящиеся ласточки. Как же это прекрасно, вот так идти вперед, босиком, по мягкой от теплой пыли дороге, болтать ни о чем с верным, добрым спутником. За спиной заплечные мешки. Они хоть и объемны, но весу в них не много, что может быть тяжелого в пряже да деревянных ложках?

— Мы как два колобка с этими мешками, по дорожке катимся. — Смеялся Велимир надувая щеки изображая из себя довольный жизнью шарик.

— От всех убежали. — Вторила ему Славуня. — Только бы лису впереди не встретить. Очень не хочется достаться куме на обед.

— Да вон она, впереди. На обочине сидит. — Парень вытянул руку, указав на еле различимый, показавшийся впереди силуэт, чего-то ожидающего, или отдыхающего человека. Кто таков, издали не разобрать — Нас поджидает. Готовься. Можешь слегка себя солью посыпать, а я себя поперчу. — Весело Велимиру, и девушки с ним легко и весело.

При приближении путников, на встречу, поднялась маленькая, сгорбленная, смотрящая в землю бабушка.

— Дня вам доброго, путники. Я тут сижу, жду кого-нибудь. Помощи просить хочу. Дверь у меня в избе переклинило, не открыть старой. Тут рядышком в ельнике, совсем недалече. — Она подняла глаза, и словно споткнулась о лицо Славуни. Глаз у бабки дернулся узнаванием, и испугом, но она тут-же взяла себя в руки, сообразив, что ее не помнят, и продолжила обычным ласковым голосом. — Помогите, бога ради. Я вам за это медку духмяного налью...

— Да ты никак Найдену узнала, старая? — Не осталось незамеченным странное поведение бабки от Велимира.

— Нет, что ты, касатик, что-ты, что-ты. Обозналась я. — Старуха отвела в сторону взгляд. — На внучку мою, покойную, похожа немного спутница твоя, вот и ошиблась. Ну так что? Поможете бабушке? — Повернула она полные мольбы глаза в сторону парня.

— Ежели недалече, да не на долго, то, от чего же и ни сделать доброе дело. — Легко согласился тот. — Показывай дорогу.

***

— Как сквозь землю провалилась. — Лель сидел прямо на полу у подножья трона и крутил в ладонях свирель. — Все видели, что была, но никто не видел куда ушла. Словно растворилась в воздухе. Чудеса, да и только. Чего только в этой Яви не происходит, то ли дело у нас, тишь да благодать.

— Даже духи городские ничего не знают. — Вздохнул в ответ Перун. — Банник, что у князя пар гоняет, говорит, что почуял он в тот день, вроде как вкус лесной, необычный для города, но на столько легкий, что не придал тому значения, мало ли охотников на рынок приходит, а с ними и запашок появиться мог. — Он еще раз вздохнул. — Как бы знать, кто столицу посещал из чащобной нечисти, смотришь, и след бы Славуни отыскался, а по нему бы и вышли на пропажу.

— Так чего у хозяйки лесов не узнаете? Она-то наверняка всех своих знает, для нее тайны во владениях нет. — Лель рассматривал свой музыкальный инструмент, не поднимая глаз.

— Ты имеешь в виду Тару? — Откинулся на спинку трона Перун. — Спрашивали уже, да только и она тоже не ведает ни чего. — Он задумался. — Ну вот так не бывает, что бы человек в воздухе растаял, ветром развеялся, как дух бесплотный. Напасть какая-то на нашу семью.

— А что с Богумиром-то надумали? — Бог любви поднял наконец глаза. — Есть какие-то мысли, как внука с небытия вытащить?

— Ничего пока. — Перун вновь тяжело вздохнул. — Нет у нас никакого решения, только и остается, что помереть окончательно внуку не дать, да не раствориться. На чудо только и надеемся. Только это одно и остается, ждать да верить.

Бог любви отвернулся и поднес к губам свирель. Музыка, осязаемая на столько сильно, что можно было потрогать ее руками, вдохнуть полной грудью, разлилась по бесконечности Прави. Нежная, и грустная, она журчала звенящим ручейком, вздыхала волнами томного океана, переплеталась нежностью весеннего ветра, и трелью соловья вливаясь в душу.

У Перуна на глазах выступили слезы. Как бы не суров был бог грома, каким бы не выглядел жестоким, непоколебимым, и суровым мужем, но даже его сердце растопила божественная музыка любви. Столько накопилось тревоги в пережившей века душе. Столько комом в горле застряло невысказанной боли, что потекли чувства по божественным щекам, и бороде, и закапали на сложенные на коленях грубые ладони.

Не надо стесняться слез. Они не слабость, они лишь доказательства того, что ты все еще жив, и никакие важные заботы, и дела, и никакие обстоятельства, не убили еще окончательно душу, осталось еще что-то в тебе от прежнего, ранимого ребенка, которого ласкают теплые и нежные руки матушки.

Не надо стесняться слез, боги, они тоже живые, и они тоже имеют право, как и люди плакать.

Внезапно все поменялось, и Перун стал обычным Перуном, строгим и справедливым богом, главой пантеона. Воздух внезапно взорвался белесой кляксой и оттуда, в Правь, влетел взлохмаченный, взвинченный до состояния взведенной пружины Орон. Каркнул, словно поперхнувшись собственным криком, и заорал, срываясь в хрип:

— Есть Славки след. Учуял я ее. У большого болота, с тиной перемешанный запах, и рядом еще мужской, человеческий, и духов каких-то, но не разобрать, словно покровом морока укрыто все.

— Так чего же ты сюда-то? — Подпрыгнул мгновенно Перун, засверкав молниями в глазах, и сжав заискрившийся посох. — Надо было туда незамедлительно лететь, вдруг снова потеряется. Где твои мозги были? Курица ты общипанная, а не оракул. Показывай, где это... Бегом туда...

— Чего курица-то сразу. — Обиделся ворон. — Я не воин, молниями как некоторые швыряться не умею. От куда мне знать, что там за нечисть такая завелась, что покрывалом морока Явь накрывать может. Вдруг с ней драться придется...

— Хватит болтать. Обиделся, видите ли, он. — Махнул на него рукой Перун. — Дорогу показывай.

***

Тропинка вела в угрюмый ельник, и все больше чавкала под ногами болотной влагой. Велимир недоуменно оглядывался, не понимая: «Чего это бабку занесло селится в столь странном месте, подальше от людей и недалеко от большого болота?»

— Сюда, касатики. Сюда. — Семенила мокрыми валенками впереди старуха. — Совсем чуток осталось. Дверку мне откроете, а я вас взварчиком попотчую, угощу на славу. Там обсохните да обогреетесь. У меня дом сухой да теплый. Вы не смотрите, что болото рядом, лекарка я, тут травы нужные собираю, да и от людей подальше. Недолюбливают наше племя людишки, вот и поселилась я к травкам поближе, да от завистников подалече. — Успокоила недоверие Велимира бабка.

Домишка оказался покрытой тростником лачугой, с большой, жарко пылающей печью посередине. Дверь оказалась настежь открытой.

— Ой! Чавой-то видать просохла, дверка-то, да сама и открылась. — Сконфузилась бабка. — Не подперла я ее, когда уходила. Но все одно, вы проходите, да присаживайтесь, касатики. Тута хорошо у меня, сухонько да уютненько. — Она как-то зябко передернула плечами, едва не поморщившись. — Сейчас за медком в подвал скоренько сбегаю, налью плошечку. Он у меня духмяный, сам в рот просится. — Она повернулась к Славуне, и мило, заискивающе улыбнулась. — Ты мне не поможешь ли, красавица? Темно там, лучинку зажженную подержишь, да посветишь бабушке, не то я сослепу еще мимо пролью, а медок-то добрый, жалко будет на землицу выплеснуть.

Они ушли, а Велимир сел на лавку, вытянул уставшие ноги и прикрыл глаза. Бабка ему не нравилась, суетливая, глаза бегают, казаться хочет добренькой, но ложь из нее так и сочится. Что-то с ней не так, но волноваться нечего. Что может плохого сделать старый человек молодому, крепкому парню. Да может ему только кажется бабкина лживость, а на самом деле все не так? Не идут в травницы да лекарки люди с злобными сердцами, не к лицу им это, они добро несут, да здоровье. За этими мыслями он не заметил, как уснул.

— Спишь? Дурень. А Славку тем временем уже веревками скрутили, сейчас и по твою душеньку заявятся. — Резкий писклявый голос прозвучал прямо под ухом, заставив Велимира вздрогнуть, мгновенно проснуться, и подскочить от неожиданности.

На лавке стоял, и возбужденно махал на него руками, малюсенький мужичек с всклокоченной бородой, и в зимнем потертом треухе, источающий резкий запах квашенной капусты, на плече у него сидел неестественно огромный светлячок, и пытался застрекотать, широко открывая беззубый рот, выкатив огромные глаза, но у него получалось только шипеть, вырывающимся из горла воздухом.

— Вы кто такие? — Парень сжал кулаки, готовый дать отпор разбудившей его нечисти.

— Это я тебе, к девушке тогда дорогу показывал. Домовой я Филька, а этого, что никак заорать не может, и лишь пасть разевает, Светозаром кличут. Но это все сейчас не важно, пустое это все. Там кикимора Славу усыпила и связала, а сюда Лихо несется, чтобы с тобой значится разобраться, да в болотце-то утопить, больно уж ему наша красавица приглянулась, а ты помеха. Я прошлый раз девчушку отседова вытащил, спас значит, а теперича вы, добровольно к кикиморе в дом заявились, вот ей старой удача-то привалила, а внучку счастье. Беги теперича парень, девке ужо не помочь. Старуха глаз с нее не спустит. Отдаст внучку на потеху.

— Так значит сестренку мою названную Славой кличут, а мы то ее Найденой назвали. Ну что же, спасибо за науку, теперь знать буду, а на счет Лиха, так я не тот человек, чтобы в беде друзей бросать да шкуру свою страхом спасать. Отобью девушку, или сгину. По-другому поступать не обучен. А ну-ка, с лавки брысь!

— Дурак!!! — Прорезался наконец голос светляка. — Он здоровенный как гора, сильный как дюжина медведей, а у тебя только нож засапожный. Беги дурак! Сгинешь.

— Брысь сказал с лавки. — Велимир махнул рукой и скинул духов на пол. — Сами бегите. — Он поднатужился, и вырвал с кусками досок, прибитую лавку от пола. — Хорошая вещь, крепкая, дубовая.

— Ну уж нет. — Захохотал неожиданно домовой, такого я не пропущу. Сбегу, век себе не прощу, что такое удовольствие пропустил.

— Ты что? Сдурел или капусты кикиморовской обожрался. — Взревел и сорвался в визг, затрясшийся от страха Светозар. — бежим отседова поскорее. — Жить хочу!!!

— Заткнись козявка. Сиди, смотри, да наслаждайся, если этот пацан проиграет, мы в подпол прыгнем, и уйдем норой кротовой, вон, смотри он какую дырку, лавкой проколупал, туда таких как я трое в ряд пролезут.

Между тем, на улице зачавкали по сырому мху тяжелые шаги, засопело хриплое, сбившееся длительным бегом дыханье, и рванув двери, в помещение, пригнувшись, влетело одноглазое чучело.

Здоровенный, полтора человеческих роста, полностью лысый, бледный до синевы мужик, одетый в грязную и мокрую, серую холщовую рубаху, такие же порты, и с голыми ногами (обувку на такие не подобрать, размер у них такой, что три Велемировых поместятся).

Плоское лицо с одним, по середине, состоящим из единого зрачка, поблескивающего красной искрой, глазом, крохотным, вздернутым вверх носиком, с вывернутыми наружу волосатыми ноздрями, и малюсеньким, ртом, с вытянутыми, как для поцелуя, синими губами. Вытянув длинные руки-грабли, с обгрызенными грязными ногтями, такое чудище ворвалось в дом.

Вот по этим самым губам, и по этому чудному носику, под хохот Фильки и визг Светозара, влепил со смачным звуком, и во всю мощь своих неслабых, привыкших к кузнечному молоту мышц, выдранной дубовой лавкой, Велимир.

Лихо резко хрюкнул, ноги его оторвались, и он, взлетев над полом, устремился в полет назад, где спиной вынес закрывшиеся за ним до этого двери, и чавкнув болотной жижей, растянулся, раскинув в разные стороны руки.

— А вы говорите: «Гора... Дюжина медведей...». -Вышел следом за ним Велимир, отбрасывая в сторону лавку и отвязывая от пояса веревку. — Против лавки дубовой, и медведи, беспомощны, как те поросята, али лягушата. — Хмыкнул он, и присел над монстром, ловко скручивая тому руки и ноги. — Показывайте, теперь, где кикимора? Пойду и бабулю заодно с внучком приласкаю. — Обернулся он к вышедшим за ним духам.

— Ой!!! Мамочки!!! — Заверещал, панически расправив крылья и выпучив глаза Светозар. — Бежим отсель Филенька, бабка в истинный облик обернулась. Сожрет тут нас всех, за внучка сваво!!!

Абсолютно бесшумно, практически не касаясь ступеней, из погреба поднялась мерзкая тварь. Темно-зеленое существо, длинное и худое, с накинутым на покатые плечи длинным плащом, сотканным, из болотной, подопревшей, с признаками белесой плесени тины, с которого струились на стоптанные валенки совсем еще недавно безобидной бабули, ручейки коричневой жижи. Корявые, пальцы с длинными черными когтями, целились в Велимира, а из них тянулись полупрозрачные нити, желтого цвета, проникающие в грудь парня. Красные, маленькие глаза светились злобой, длинный нос, нависал крючком над тонкими губами, открытыми в вопле, напоминающем плачь младенца, а с острых как пилы зубов капала зеленая слюна.

Велимир только и успел, что обернутся в ту сторону, куда смотрел бившийся в истерике светляк, да так и замер. Обездвижившая парня волшебная сила кикиморы, окутала тело парня, спеленала желтым облаком дурмана, и он, закрыв глаза, погрузился в глубокий, сладкий сон, отразившийся блаженной улыбкой на губах.

Глава 19 Конец кикиморы

Слава открыла глаза. Едва освещенное входной дверью сырое подвальное помещение, пропитанное бьющим отвращением в нос резким, кисло-сладким запахом, что-то знакомое, но стертое из памяти, и точно связанное со смертельной опасностью, но что?.. Не вспомнить. Проклятая память отказывается служить, но она здесь точно уже была, нет никаких сомнений, чувств не обманешь. Надо быть осторожной.

Бабка не так проста, и только прикидывается добренькой. Это точно. Не зря старая сюда заманила девушку. Славуня не помнила, теряла она когда-либо ранее сознание, или нет, но внутренний голос услужливо говорил: «Нет», — значит ей в этом помогли, и сделала это именно старуха, другого никого тут кроме них не было.

Девушка встала, тихонечко поднялась по ступеням, и аккуратно выглянула наружу, благо дверь была открыта. Темный ельник едва пропускал тусклые лучи полуденного солнца, вытягивая длинными тенями разворачивающееся, жуткое действие, около бабкиного дома.

Ее Слава сразу опознала по стоптанным валенкам, других таких, наверное, во всем белом свете не существует. Не было больше той доброй, гостеприимной старушки, просящей помощи. Едва касаясь плесневелой хвои, парил над землей темный монстр, а то, что увидела девушка дальше, заставило ее сердце на мгновение сбиться с ритма, и заколотиться вновь, едва не выпрыгивая из груди:

У дверей избушки, лежал на прелой хвое Велимир, и блаженно улыбался во сне, а над ним, склонился огромный лысый мужик в грязной холщовой одежке, и стягивал ему веревкой руки. Рядом покачивался еще один, малюсенький, в забавном треухе на голове, с всклокоченной бородой, явно скованный в движениях неизвестной силой, а на его плече, сидел с выпученными глазами, и открытым в беззвучном крике ужаса ртом, огромный замерший светлячок.

— Побыстрее. — Прошипела бывшая бабушка. — Чего ты возишься. — Тебя девка ожидает. — Жуткий смех сотряс воздух. — Лысый вздрогнул и обернулся, вожделенно улыбнувшись. Слава едва не вскрикнула, на столько уродливо выглядело его лицо, с единственным глазом посередине, в котором сверкала похотливая жестокость.

— Не. — Захохотало чудовище. — Подождет деваха, мне отобедать надо. — Оно поднялось и пнуло спящего Велимира. — Сегодня мяса столько привалило, что я слюной захлебываюсь. Перекушу, тогда и твоей гостей не торопясь займусь, бабуля. Надо все неспешно делать, растягивать удовольствие.

— Тебе лишь бы жрать. — Хохотнула та. — Ну да и я, то же проголодалась, тем более Фильке обещала, поджарить его на медленном огоньке и подать к столу под соусом, из внутренностей светляка. Ну а этого молодца опосля разделаем, на косточках супчик сварим, а из филе котлет нарублю, он парень мясистый, на много хватит. Ты его не убивай пока, пусть поживет, полежит связанный, живехонький он подолее свежим будет, а трупом быстро протухнет на жаре. Не люблю тухлятину. В подвал его потом бросишь, а пока сбегай за дровишками березовыми, подалее от болотца, там их поболее, да по-сушее, а то от местных один дым, да копоть, и никакого жару.

— Ты только их сырыми не сожри. — Нахмурилось лихо. — Знаю я тебя, в прошлый раз, пока за дровами бегал, от того пацаненка, что в деревни скрали, одни косточки, да черепушка сталась, ни осьмушки мясца. Как пес глодал.

— Ну так тот молоденький совсем был, молочный. Мясо как масло. — Сглотнула кикимора. — Само в рот просилось, не сдержалась, а над этими повозится придется, поварить, иль пожарить. А домового без мухомора сушеного, вообще жрать не станешь. Все, хватит болтать, беги скорее.

Лысый недоверчиво покосился на кикимору, но спорить не стал, убежал, оглядываясь по дороге, а бывшая бабка подошла к домовому:

— Ну что, любитель капусты, доигрался, и чего тебе приспичило в мои дела лезть? Воровал бы себе потихонечку, да за порядком в подвале приглядывал. Зачем девку-то освободил? Напакостил мне? Теперь ответ держать будешь. Чего молчишь? — Она приподняла голову домового кривым пальцем за подбородок, проткнув тот когтем, слизнула выступившую кровь длинным сиреневым, раздвоенным языком. — Ах да, я же чары наложила. Ну да ничего, потерпи, сейчас внучек вернется, я тебя на сковородку кину, и освобожу от заклятья. Наорешься еще. На всю свою оставшуюся недолгую жизнь накричишься. — Она хрипло рассмеялась. — Постой пока тут, обожди, а я посуду подготовлю, ради такого случая даже помою. — Она скрипнув дверью, ушла в избу.

Славуня тихонечко вышла, оглянулась и на цыпочках, осторожно подкралась к Велимиру, присела над ним. Парень открыл сонные глаза, зевнул и улыбнулся:

— Такой сон мне сестренка жуткий приснился. До дрожи. — Он еще раз зевнул, и тут же осознал, что все, что случилось с ними, это совсем не сон.

— Сейчас. — Слава схватилась развязывать узлы, стягивающие руки. — Развяжу и убежим. Тугие очень, веревки, крепкие. Сил не хватает. Я зубами, она нагнулась, но парень ее остановил.

— Не надо, не поможет это, ни ног не рук уже не чувствую, дюже крепко передавили жилы мне, не поднимусь. Пока в чувства приду, вновь спеленают. И мне не поможешь и себя загубишь. Лучше беги в столицу, тут недалече осталось, и сразу к князю в ноги кидайся. Расскажи, что нечисть на болте завелась, пусть дружину поднимает и волхва с собой обязательно, а я уж, дай боги, дождусь вас. Авось милостив, помолюсь ему, откликнется боженька.

Не хотелось Славе бросать связанным названого брата, но тот был прав. Заупрямится, и все одно веревки распутывать начать, значит погубить всех, а прислушаться к его совету, то появится шанс выжить. Она смахнула предательскую слезу со щеки:

— Я скоренько. Ты потерпи. Постарайся миленький.

***

Начало лета, а жара стоит словно за середку перевалило. Арканаим обезлюдел, и у кого не было неотложных дел отдыхал дома, пережидая полуденный зной. Часовой, на надвратной башне, приткнув в уголок лук, маялся бездельем, перешучиваясь со стоящим на страже у поднятых ворот копейщиком.

Мир и покой царили в княжестве, можно и расслабится, и не столь рьяно нести службу. Вдалеке, неторопливо пылила по высушенной дороге повозка, крестьяне стягивались к завтрашнему дню. Наступал день большой ярмарки.

Прибыли уже скоморохи, и пара гусляров поселились в харчевне, даже один заморский певец заявился, в надежде завладеть сердцами горожан, и разбогатеть на этом. Тяжко в последнее время у них в княжествах заморских, прошлый год неурожайным был, вот и тянуться к Рару, кто в батраки, а кто своими умениями на хлеб зарабатывать.

— Глянь-ка. — Усмехнулся часовой, обращаясь к своему напарнику снизу. — Деваха от леса бежит, да так шустро, словно волки за ней гонятся. Вот дурная. Померещилась ей видать что-то, а зверь-то в эту пору сытый, на людей не кидается. Что медведь, что серый разбойник, они сторожатся, в сторону от духа нашего уходят. Видимо за земляничкой пошла, да чего-то ей померещилась. Поднимайся сюда, пошутим над непутевой, когда добежит, да посмеемся. — Он перегнулся через жердину. — Давай, чего боишься. Тихо в округе все. Воевода с сотником по домам сидят, никто браниться не будет.

— Чего боюсь-то сразу. — Показалась голова в остроконечном шлеме. — Ничего и не боюсь. Грузный воин в сверкающей кольчуге со шитом за спиной, поднялся на верх. — Показывай деваху, от коль бежит?

— Да вон она. — Махнул в сторону леса лучник. — О, глянь, еще и бабка следом за ней появилась. Может что и правда случилось? А старуха-то, глянь, догоняет, вот и верь после этого в старческую немощь, вон как ходилками-то перебирает, а самой-то лет за сто перевалило. Шустра бабуля. — Он рассмеялся и внезапно осекся, и закашлялся. Кулак напарника врезал ему по спине:

— Бегом к воеводе, дурачина. То дочка, Перва пропавшая домой возвращается. Узнал я ее, до сих пор в памяти стоит, как она с купцом иноземным торговалась, смеху тогда было... Ох бойка девка. Ох умна... Беги, а я ей на встречу двинусь, может, что и вправду случилось, и помощь нужна. Поспешаем друже.

— А как же пост? Бросим? Накажут! — Растерялся лучник.

— Какой пост, к лешему. Беги давай шустрее. Перв извелся уже, вести о дочке ждет. Он тебе на радостях, и проступок простит, и наградит еще к тому богато. — Напарник уже шустро спускался по лестнице. — Поспешай, не тяни времечко.

Воин подхватил прислоненное к бревенчатой стене копье, и устремился на встречу приближающейся девушке, быстро сокращая расстояние.

Видно было, что она сильно устала, раскраснелась, и тяжело вдыхала воздух, широко раскрытым ртом, с трудом переставляя ватные ноги, едва не падая. Следом бежала, и кричала, требуя остановиться бабка. Вот та не запыхалась ни сколечко, и выглядела так, словно только что встала после долгого отдыха с лавки, а не летела быстрее ветра, семеня стоптанными валенками.

«Не нравится мне эта бабка, — подумал часовой. — Какая-то она не правильная». — Он поднял руку, пытаясь привлечь внимание девушки, крикнуть, что бы та бежала к нему на встречу, под защиту, но внезапно замер, и упал в траву словно замороженный. Все слышал, все понимал, но только и мог, что двигать глазами, тело отказывалось слушаться.

Мимо него пробежала, тяжело дыша дочка воеводы, а следом просеменила старуха.

— Остановись девка, не доводи до греха, прибью ведь, до смерти уделаю. — Послышался ее шипящий голос. — Вернись в избу, к внучку моему, живой останешься. Вот чего удумала, в бега податься? Видимо не крепко я тебя приложила, надо было побольше сонного заклинания влить. Стой дурная. Лихо вернется в избу, а тебя нет. Осерчает, а когда он злится, то дюже лютый становится, разум отключается, разорит ведь из-за тебя, дурехи, в гневе окрестные деревеньки. Всю жизнь себя винить будешь, за невинно загубленные души. Стой, говорю непутевая. Вернемся назад, я твоего парня отпущу, обещаю, не надобен он мне.

Но девушка не слушала, и бежала вперед и вперед, стремясь к городским воротам, к спасению, а оттуда уже выскакивал радостный воевода. Крик счастья в перемешку со слезами вырывался из его груди. Он спотыкался о кротовые кучки, едва не падая, но не обращал на это никакого внимания и несся вперед, не разбирая дороги.

— Доченька. — Летел впереди него голос. — Кровинушка моя! Вернулась. — Но внезапно, споткнувшись об очередную кочку, он упал, да так и остался лежать обездвиженным.

— Все. — Прошипел голос старухи за спиной девушки. — С меня хватит. Найдешь себе другую забаву сынок, а эту я убью. Видимо не судьба тебе с ней позабавится. Слишком много видела, и слишком много знает глупая. Нельзя ей назад, в город, к людям. Беда будет.

В единый миг бабка превратилась в болотную тварь. Только что бежала маленькая старушка, и вот уже несется над лугом болотная ведьма. Рука ее поднялась, рот ощерился вот-вот готовым сорваться заклинанием.

Но тут воздух сгустился. Черная туча, вывалившаяся из неоткуда, в единый миг заслонила солнце, погрузив мир в кромешную тьму. Молния, громыхнув раскатом оглушающего грома, сорвалась из нее зигзагами, разорвав пространство, и полыхнула, окутав огнем так и не успевшую применить колдовство кикимору, вновь, в тот-же миг, превратившуюся в горбатую бабулю.

— Перунушка! Да за что, так-то? — Заверещала та, запрыгав по полю, и уворачиваясь от сыплющихся на нее нескончаемых молний, оставляющих после себя в земле дымящиеся воронки. — Да откуда же мне знать-то было старой, что она невеста внука твово. Да ежели бы я только догадывалась, да ежели бы только хоть одним ухом, хоть одним глазочком, да не уж то я бы посмела?! Пощади, батюшка. Клянусь более с болота не вылезу. Жабой стану, ужом утоплюсь, но не покину трясины. Отпусти старушку назад в топи. И внучка своего с собой заберу, только помилуй, не наказывай до смертушки. Не губи старую!!!

Она бежала в раскатах и блеске молний, в сторону ельника, пытаясь там укрыться, но ей на встречу, уже несся огромный черный ворон. На полыхающих огнем крыльях, он нес ледяной ливень, потоками срывающийся с небес. Со всего маху, как дубовый таран, он ткнул вытянутыми лапами, с выпущенными стальными когтями в голову старухи, и та, кувыркнувшись несколько раз, встала на колени, подняв к небу обреченные глаза.

— Не знала я. — Прошептали бледные губы старухи. — Как же так-то?

Из тучи медленно вытянулась длинная молния, налилась могучей силой праведного гнева, превратившись в переливающийся искрами, потрескивающий электрическими разрядами, огромный меч. Взмах невидимых рук, и божественное оружие, опустилось на шею округлившей ужасом глаза кикиморы, и та, взорвавшись смердящим, белесым туманом, опала на землю зеленой слизью, и коричневыми, шевелящимися пиявками.

Не стало ведьмы, а вместе с ней и тучи, и грома, и молнии, и ворона с дождем, и наложенного нелюдью морока. Засияло, словно и ничего не было солнце, мгновенно согрев замерших на стенах города в ужасе горожан. Поднялись стражник и воевода, недоуменно оглядываясь, а Слава упала, обессиленно рыдая в траву.

— Доченька! — Подбежал к ней Перв, поднял и обнял. — Где же ты была, кровинушка моя!

***

— Жестко ты ее. — Довольный Орон сидел на подлокотнике трона и чего-то пытался найти в идеально чистых перьях. — Не ожидал я, что ты на столько страшен можешь быть. — Он скосился на хмурого Перуна, и отвел немедленно глаза. Тот не очень-то был рад случившемуся, и не скрывал этого.

— Не должен был я лишать ее земной жизни. Морене только забот добавил. — Он вздохнул. — Ломает теперь бедная голову, что над неупокоенным духом делать. Застряла кикимора на границе кромки, болтается там, туманом поганым, воняет мерзостью, и ни туда, и не сюда, не войти ни выйти не может. За что в последнее время не возьмусь, все криво выходит. Вот и сейчас, дал волю гневу, а это неправильно. Бог должен холодный рассудок иметь, судить по чести да справедливости, а я сорвался. Стар видимо стал, на покой пора. Нового бога люду Яви надо. Более рассудительного.

— Ну уж и стар. — Ворон хмыкнул. — Силушки в тебе еще ого-го. — Равного во всем мирозданье не найти. — Он вытащил чем-то непонравившееся ему перышко из крыла, плюнул его, проследил, как оно растает, став белым облачком, подхваченным внезапно налетевшим ветром, и унесется в небо, обернулся и вновь посмотрел на главу пантеона. — Чего с Лихом-то одноглазым удумал сделать? Как накажешь?

— Причем тут силушка, я про рассудок говорю, глупая твоя голова. — Горько улыбнулся Перун. — А что до убивца этого болотного, то по лесам ему от ныне, неприкаянным бродить, и боятся любого окрика людского. Справедливо так-то будет. Жизнь ему, его поганую сохранил, но такая жизнь, со страхом в душе нескончаемым, пострашнее смертушки. — Он вдруг резко развернулся, и привстал. — Заходи, не мнись в портале. Рассказывай.

Из воздуха шагнул Лель. Огляделся, склонил голову в приветствии и подошел к трону.

— Садись. — Перун махнул посохом и напротив появилась парящая в воздухе красная атласная подушка. — Не томи. Как она там. Вспомнила чего?..

— Нет. — Присаживаясь выдохнул бог любви. — Ничего не помнит. Перв тех людей, что ее приютили, к себе, домой перевез, думал поможет это, но нет... Парня, что Велемиром кличут, в кузню, учеником-подмастерьем устроил, из того толк выйдет, рукастый и с головой, мать по хозяйству, в воеводском тереме осталась, Славуне помогает, видать приглянулась она Перву, мне ли это, как богу любви не видеть, да только сторожится старый чувств своих, боится старую любовь предать. Но да не долго сопротивляться будет. — Лель усмехнулся собственным мыслям.

— Что ты мне про них байки травишь. -Нахмурился Перун. — Ты мне про невестку мою будущую глаголь. С ней что?

— Так я же говорю. — Стал серьезным бог любви. — Все по-старому, не возвращается память. Сидит около Богумира сутками, не отходит. Лицо ему гладит, волосы расчесывает и причитает: «По что же так-то. Люблю ведь тебя до смертушки, а вспомнить былое не могу. Кого помощи просить не ведаю. Сжальтесь боги, или память верните, или убейте. Сил терпеть нет.».

— Вот же как ее огневица приголубила. — Задумался Перун. — Надо бы девицу в лес, с волхвом толковым направить, к той яме барсучьей. Пусть дары на краю разложит, огневицу рунами да молитвой выманит, а я с ней болезной договорюсь, что бы отдала, то, что забрала. Мне не откажет. Должна мне проказница. — Он поднял глаза на сидящего напротив Леля. — Спасибо хочу сказать тебе.

— Это за что такая благодать? — Усмехнулся тот.

— Не юродствуй, это серьезно. За парня того, что Славку из леса вынес, да за Фильку со Светозаром. Вовремя ты тогда подоспел, еще немного, и побил бы их лихо в гневе.

— Делов-то. — Смутился Лель. — Чуток ему мелодию, успокаивающую на свирели, поиграл, он и уснул, даже палец сосать пристроился, аки младенец, чавкал так, что жабы заслушались, а за это время, и чары кикиморовы спали, да и веревки я перерезал.

— Хочу домового тоже отблагодарить, и светляка. Где они? — Перун встал и расправил плечи.

— Не поверишь!.. — Засмеялся Лель. — Там же, у воеводы пристроились, в подвале, капусту жрут, и квасом запивают. Там со старым домовым Филька спелся, теперь вместе за домом присматривают, и на удивление даже не дерутся.

— Поди ж ты. — Рассмеялся бог грома. — Видимо так на них любовь деток моих действует. Вот силища то где, несовместимое вместе жить заставляет. Хоть одна радостная новость, за последнее время. Ладно, засиделись, заболтались, пора и честь знать. У меня совет высших на восходе, подготовится надо, а вы по своим местам расходитесь, головами мне за внука, и его невесту отвечаете.

Глава 20 Побороть страх

— Садись сынок, покушай. Целыми днями ты в своей кузнице, скоро и ночевать домой приходить не будешь. — Анисья ласково провела рукой по всклокоченным волосам сына. — Ты случайно Перва не встретил по пути, что-то задерживается воевода, остынет все?

— Не... Пробубнил набитым ртом Велимир. — Совет там у них какой-то с князем, так мужики говорят. Что-то там строить затеяли, вроде как башни надвратные усилить хотят. — Он поднял глаза на мать, и хитро сощурился. — А чего ты так беспокоишься о нем? Голодным не останется, в харчевне попотчуют. Раскраснелась вся, и глаза вон горят, и платок новый, и передник?..

— Да ну тебя дурной. — Анисья отвернулась, чтобы скрыть смущенную улыбку.

— Чего тут удивительного, дело молодое. — Сидящий на краю стола Орон отхлебнул из кружки и загорланил:

На душистом сеновале,

Мы с милёнком ночевали.

Теперь вспомню я едва ли,

Как в стожок мы тот попали.

— Замолчал, моргнув с глубоким смыслом Велимиру, отхлебнул еще, но тут же взлетел к потолку, уворачиваясь от полетевшей в него поварешки.

— Ишь чего удумал. — Покрасневшая как свекла Анисья возмущенно уперла руки в бока. Не было у меня с воеводой ничего, он благодетель наш, вот и все.

— Ну так я о том и говорю. Конечно благодетель, кто же еще? — Порхал Орон под потолком не смея опустится назад, и с вожделением поглядывая на оставленную кружку. — А Филька, он тот еще балабол, ему не в жизнь верить нельзя, он все про тот сеновал вчерашний придумал, и Светозара подговорил, поддакивать, чтобы брехать сподручнее было, они те еще проказники. Другое дело воевода, он не по тому сегодня проспал, что гулял полночи, а просто за думами тяжкими засиделся до поздна. Кругом вранье, только мне верить и можно. Как жить, а? — Он посмотрел на Анисью, и закаркал смехом. — Как ты думаешь, мудрая женщина?

— Я на бочку с капустой замок амбарный повешу. — Буркнула мать Велимира, и покраснела еще больше, хотя вроде бы уже было некуда. — А домовенку этому болтливому, язык-то вырву.

— Чего! Какую капусту? Зачем капусту? Что за несправедливость такая! Не тронь святое! Не тронь капусту! — Выскочил откуда-то из угла Филька. — Мне светляка кормить нечем будет, заботится о домашних животных надо, они без пригляду чахнут.

— Это кто еще животное? — Возмущенный Светозар взлетел с плеча друга, и завис, стрекоча крыльями напротив его лица. — Это я-то животное? Да я поумнее некоторых, и язык за зубами держать умею, и глупостей ради квашеннки, не делаю. И вообще!..

— Что тут за балаган? — В дом вошел улыбающийся Перв. — Столько крика, и гама, что на улице слышно?

— Орон байку про сеновал рассказал, а Анисья его за это половником. — Пожаловался Светляк. — А еще меня этот недомерок. — Он кивнул в сторону домового. — Животным обозвал. Вот. — Он высунул длинный язык, и показал возмущенному Фильке.

— Подвал заколочу наглухо, и капканов на грызунов наставлю. — Покраснел воевода.

— А Анисья еще на бочку с капустой замок повесит. — Заржал ворон, обхватив себя за живот крыльями, словно руками, но перестав махать, тут же грохнулся на пол, откинулся на спину, и задрал лапы в верх. — Конец тебе Филька, с голоду сдохнешь. — Зашелся он смехом и умирающим голосом добавил. — А мне меда срочно, не то помру!

— Это, что? Правда? — Велимир посмотрел сначала на мать, потом на Перва. — Ну и дела... Не было бы счастья, да несчастье помогло. Я рад за вас. Когда только сговорились? Свадьба-то когда?

— Нету спешки. Сначала дочь за Богумира отдам, тебя опосля оженим, тогда уж можно, и о себе подумать. — Улыбнулся смущенный воевода.

— Эх проказники. — Взлетел на стол ворон и опустил голову в полупустую кружку. — Грешно, по сеновалам не венчаными-то, ночами шастать. — Донесся оттуда глухой чавкающий голос.

— Подглядывать да сплетничать грешно, а нам с Анисьей, жизнь праведную прожившим, и согрешить немного не помешает. — Хмыкнул Перв

— Точно. — Филька безуспешно пытался залезть на лавку, поближе к тарелке со щами, которые поставила на стол мать Велимира, но нога у него соскакивала, и он неуклюже сваливался на пол. — Смотрю на вас, и аж тошно от святости становится, словно и не люди вы вовсе, а после сеновала, греха хлебнув, так вроде и на человеков похожи... Да помогите же кто-нибудь! Сил нет как пахнет, слюной захлебываюсь.

***

Знаю я этот дом, пакостный он. — Сирко рассматривал бывшее жилище кикиморы, и хмурился. — Лет сто назад, тут лекарка жила, с дочкой, красивой девкой, такой, что глаз не отвесть.

Жили на отшибе, людей редко видели. Человек, он что? Болото не любит, и если и зайдет, то только по надобности, ежели только приспичит. Вот однажды и пришел один, на хворь жаловаться, молодой староста, с дальней деревни. Высокий, статный, за словом в карман не лезет, любят таких бабы. Вот и обрюхатил девку, опозорил. Обещал женится, да то, что уже женат рассказать забыл, а как только о дитяти узнал, так морду колодой сделал, мол: «Знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Не мое дитя и все! Врет ведьма!». — Ну так и его вроде понять можно, дома-то женка, с тремя мальцами осталась, бабенка вздорная, на расправу скорая, дочка кузнеца, в отца статью пошла. Вмиг голову свернет. Понять можно, но что-то не хочется. Сумел набедокурить, так сумей и ответ держать.

Мне мой дед ту сказку рассказывал, когда мы от занятий по волховству отдыхали, как пример зарождения в мире Яви нежити, в данном случае кикиморы и лиха.

Ну так вот... Деваха та, головой тронулась. Родила пацана, да в болте и утопила безгрешного, а себе на шею петлю накинула, да еще и жилы вскрыла, чтобы значит наверняка. Матушка ее вернулась (в город бегала, травками торговала), а тут такое дело, богам неугодное. Осерчала сильно. Не знаю, что она удумала, да только, и староста тот вскорости помер, сгорел лихоманкой в три дня, и женка его с горя рожать раньше времени принялась, да так вместе с младенцем и преставилась, и троих сыновей родичи, что из города приехали, забрали, да говорят до дома так и не довезли, тати по дороге напали, ограбили, да побили всех. В общем всю семью бабка извела, а сама в доме этом закрылась, и более не выходила, там видать так с голоду да жажды померла. Да только вот загадка. Тело исчезло, а вместо него нечисть болотная появилась: кикимора с внучком.

— Печальная история. — Выполз из-под коряги и хлюпнул носом Филька. — Все умерли. Бедолаги, злые вы люди. — Он вытер слезу, стекающую с бороды, и задумался. — Видимо бабка, при жизни так капусту квасить научилась. Жаль ее. Не угостится более, а у воеводы не такая ароматная. Вот чего подохла раньше времени, и рецептик не оставила?

— Чур тебя возьми. — Вздрогнул волхв. — Изыди нечисть. Откуда только взялся. Напугал. — Махнул он на домового рукой. — Все тебе только жрать!

— Ну и жрать. — Огрызнулся Филька. — Можно подумать, что ты сам, только воду пьешь.

— Вы еще подеритесь, молодежь. — Каркнул с плеча Славуни Орон, останавливая надвигающуюся ссору.

Невзлюбили друг друга Филька и Сирко, с самой первой встречи. С того момента как волхв едва не сел на последнего, в полутьмах с недогляда, и не раздавил. Надо отдать должное, домовой не растерялся, и чтобы избежать подобной участи, воткнул волхву иголку, которой штопал в тот момент порты, расположившись именно на нужной лавке, в скрамное место.

— Мы сюда по делу пришли, а не ругаться. Пошли к норе барсучьей. Пора невесте Богумира память возвращать. — Зыркнул Орон на домового. — Раз уж увязался за нами, то дорогу указывай.

***

Полдень, это самое подходящее время для проведения ритуала изгнания злобного духа. Темные силы попрятались, избегая животворящего света Ярило, а светлые силы, наоборот, чувствовали себя превосходно, наслаждаясь льющейся с небес благодатью.

Сирко расставил по краю наполненной наполовину водой ямы, деревянные обереги, положив около каждого, краюху ржаного, хлеба и миску меда. Задобрить ту, что вылезет из барсучьей норы необходимо, чтобы она, не ровен час, не кинулась еще на кого-нибудь, не натворила бед.

Воевода стоял рядом и придерживал бледную от волнения Славуню за плечи. Орон сидел на ближайшей ветке, а Филька, с неизменным другом на плече, Светозаром, пытался заглянуть в яму, и не соскользнуть в нее при этом.

— Приступим. — Сирко втер выступивший пот на лбу. — Подходи, девица, да вставай от меня по правую руку, остальные в сторону отойдите, шагов на пять, и не мешайте, да огневицу не соблазняйте на вас кинуться. Злобная она, и непредсказуемая, а ну как дары наши, ей не по нраву придутся.

Дождавшись, когда его требования выполнят, волхв поднял вверх руки, и торжественно запел:

— С ветру пришло — на ветер поди!

С Воды пришло — на Воду поди!

С лесу пришло — на лес поди!

Сгори, сотлей, пропадом пропади,

Яко не было, яко не жило!

Слово моё твердо,

Огнями не опалимо,

Водами не размовимо,

Ветрами не иссушимо!

Да будет, как речено! Гой!

— Поверхность воды в яме дрогнула рябью. Волхв бросил туда щепоть соли, и продолжил петь, еще более громко, и торжественно:

— Скорбные болезни,

Порчи и уроки,

И зёвы, и переполохи!

Обороните, Сварог-Отец да Лада-Матушка, Ото всяка зла.

— От центра норы, побежала волна, оттолкнулась от глинистых стен, рванула на встречу друг-другу, закипела, забулькала паром, и метнувшись вверх скрутилась полупрозрачной змеей, с огненными глазами. Посмотрела на вздрогнувшего волхва, и зашипела, как кипящий чайник. Сирко бросил в нее еще одну щепоть соли, и зашептал, словно убеждая:

— Ты, Огневица, охладись!

Не то заморожу тебя. Лютым морозом!

Ты, Ломотьё, сожмись!

Не то сокрушу тебя Алатырным каменем!

Да будет, как речено! Гой!

— По что пришел, слуга Перуна? Что понадобилось воину света от стража тьмы? — Змея выглядела раздраженной, подергивая поднимающим волну, на который опиралась, хвостом.

— Милости просить хочу. — Склонился Сирко. — Верни девице то, что украла.

— Я не воровка! Я выше этого! — Зашипела возмущенная огневица. — Оскорблений не стерплю. — Она сильнее скрутилась пружиной, готовая вот-вот кинуться в драку.

— Нет в моих словах оскорблений. — Не испугался Сирко. — В них только просьба. Мы уважаем даже врага, если он достоен, и потому, принесли дары. Отведай, и смени зло на милость. Помоги Славуне.

Змея скосилась сначала на девушку, потом на миску с медом.

— Купить меня дешевой подачкой хочешь, смертный? Не выйдет! Я никогда не отдаю того, что забрала. — Она резко распрямилась и прыгнула.

Все произошло мгновенно, никто даже ничего не понял, и не успел испугаться, и что бы то ни было предпринять. Летящая стрелой змея, врезалась в появившейся неожиданно голубой, с поблескивающими в нем молниями щит, сползла по нему, оглушенная, и упала на землю, но тут же взлетела вверх, с зажатой в невидимой ладони шеей.

— К тебе по-хорошему пришли, с просьбой и дарами, а ты что творишь? — Заговорил воздух голосом Перуна. — Не гоже гостей, с миром пришедших, так встречать.

— Ты мне не указ. — Прошипела задыхающаяся огневица. — Я пантеону не подчиняюсь, у меня свой бог — великий Род. Он меня создал для страха, для противопоставления вашей сопливой любви, для осознания человеком своей смертности.

— Никто и не оспаривает твоей сущности, но хочу тебе напомнить, что ты мне должна. — Голос прогремел гневом. — Или ты этого не помнишь?

— Я ничего не забываю. Отпусти. — Она стрельнула глазами по пустому месту, словно видя там что-то. — Не трону людишек. — Невидимая ладонь разжалась, и огневица медленно, словно состояла из воздуха, опустилась на землю, вновь свернувшись спиралью. — Говорите, что вам надо? Исполню в уплату долга. — Полыхнули огнем ее глаза.

— Память Славе верни, не мучь девицу. — Склонился волхв.

— То не в моих силах. Кикимора заклятье наложила. Девушка и лихо повязаны желаниями. Один очень хочет, чтобы его простили, а другая вспомнить прошлое. Вдвоем они справятся, и помогать этому никто не смеет. Один на один встретятся, и договорятся. Если, конечно, девица не струсит, и не сбежит. — Огневица зашипела смехом. — Ее здоровье в ее руках. Это все, чем я могу помочь. — Она посмотрела в глаза Сирко. — Я все сказала. Дары оставьте и уходите. Тошно на вас смотреть, и не ужалить. Здоровые, не хворые люди противны глазу.

Сирко взял стоящую рядом Славу за руку, махнул остальным, и пошел в сторону избы кикиморы.

— Ты все слышала. — Угрюмо говорил он на ходу. — Твоя судьба, в твоих руках. — Я более не помощник. Тебе надо самой найти лихо, и с ним поговорить. Не испугаешься?

— Испугаюсь. — Кивнула девушка. — Но выбора у меня нет, поэтому не отступлюсь. Только вот где его искать, это чудище лесное?

— Я помогу. Ждите у дома, я найду, вернусь, и укажу дорогу. — Каркнул Орон и взмыл вверх. — Я быстро! — Донесся его тающий в небесах голос, и растворился меж облаков.

***

Лихо сидел на трухлявом пне, выковыривал из него личинок короеда, закидывал их в рот и отрешенно жевал.

Жизнь пролетала у него перед глазами. Он не помнил, как был когда-то человеком, маленьким мальчиком, едва рожденным, и тут же утопленным в болоте собственной матерью, но помнил все остальное.

Он не осуждал ее за это. Он ненавидел не ее, а других, тех, кто довел до этого состояния ту, что подарила, и отняла у него жизнь. Он ненавидел людей. Мерзких, лживых, похотливых тварей, виновных во всех бедах. Спасибо бабке, вернувшей ему, пусть и не настоящую, но жизнь, и научившей мстить. Теперь и ее у него отняли. Один как перст остался на всем белом свете, а в груди поселился страх.

Лихо закинул еще одну личинку в рот, раздавил между зубов и не почувствовал вкуса. Надо дальше жить, а как он не знает, только чувствует, что помочь ему в этом должна та девушка, которую приволокла ему совсем недавно, на потеху бабка, и которая сбежала два раза, и унесла с собой все то, к чему он привык.

Она должна простить преступление, и подсказать новый путь. Он это знает. Но как с ней встретится, когда боишься высунуться из леса, шугаешься даже от человеческого запаха? Лихо горько вздохнул своим думам, выковырял еще одну личинку из-под коры, и замер. Кто-то идет. Осторожные, легкие шаги. Слышно, как они трусливо хрустят по хвое. Это женщина. Только она может так ходить. Мужик, как бы не старался красться, все одно топает уверенно и грузно.

Надо бежать? Но он почему-то знает, что сейчас этого делать нельзя, надо перебороть зарождающийся в груди ужас, и встретить гостью. Внутренний голос говорил, что это правильно, а лихо привык ему доверять.

Шаги все ближе и ближе, а нервная дрожь все сильнее и сильнее. Только бы не вскочить с пня. Как только он поднимется, то ноги тут-же рванут на утек. Нет, он вытерпит, чего бы это не стоило. Он сможет.

Ветка кустарника, славно стена обступающая место, где прятался лихо, качнулась и вышла она. Та самая, кого он хотел видеть. Хотел и боялся. Пришла сама. Встала и смотрит, а у самой в глазах ужас. Ей то же страшно, но она держится, ей что-то от него надо. Тогда, и он не сбежит. Надо поговорить.

— Не ожидал тебя здесь увидеть. — Дрогнул голосом лихо, но с пня не встал, ноги отказывались слушаться. — Не боишься? Зачем пришла?

— Боюсь. — Кивнула гостья. — Очень боюсь, но мне нужна помощь. — Она сделала маленький шажок на встречу и покачнулась. — Тебе тоже нужна помощь. — Она посмотрела в единственный глаз чудища, кивнув уверенно.

— Да. — Согласился лихо. — Мне кажется, что только ты сможешь избавить меня от поселившегося в груди ужаса. Нам обоим страшно, но мы терпим. Подойди ближе, присядь рядом. Я постараюсь выдержать, и не убежать. — Он пододвинулся, освобождая место на пне рябом.

— Ты прав. — Улыбнулась Славуня. — Я тоже постараюсь не дать деру. — Она осторожно подошла, и присела рядом.— Расскажи мне, что ты хочешь?

— Прощения. — Отвернулся лихо. — Твоего прощения, за все содеянное. Почему-то кажется, что в прощении спасение.

— А ты, готов простить? — Она коснулась его плеча, и оно вздрогнуло от неожиданности.

— Кого? — Не понял вопроса лихо.

— Людей, причинивших тебе боль? — Слава погладила чудище, и оно мелко задрожало, так как никогда еще в жизни не испытывало ласки. — Я знаю, что тебе пришлось пережить, знаю, и даже понимаю, почему ты и бабка стали такими. Но злоба не приводит к счастью, а месть не доставляет удовлетворения, порождая только ненависть у всех, кого она касается, и правых, и виноватых. Прости их.

— Это сложно. — Лихо не поворачивал головы.

— Конечно. — Согласилась Слава. — Очень сложно, так же, как и мне простить тебя, но я смогла. Я увидела причины, по которым ты поступил так. Все поняла и простила.

— Ты простила? — Лихо резко развернулся и в его единственном, нечеловеческом глазу блеснула слеза.

— Да. — Улыбнулась Слава. — Если захочешь, то сможешь и ты. Просто прости, забудь и иди смело дальше. Прошлое, каким бы оно жутким не было, останется позади, а впереди новая жизнь. Делай людям добро, помогай, и они быстро забудут то, чего было плохого, и будут тебя благодарить, оставляя вместе с благодарностью вкусные дары.

— В прощении спасение? — В глазах чудища вспыхнула надежда.

— Конечно. — Еще раз улыбнулась Слава. — Прости и поверь в себя. — Люди, они не плохие, и зачастую творят зло из-за страха. Пойми это, и тогда будешь знать, как жить дальше.

— Спасибо. — Лихо встал, и поклонился в ноги сидящей девушке. — В груди и вправду стало легче, он вновь сел на пень. — Что ты хочешь взамен, за науку?

— Верни мне память. — Вздохнула Слава. — Огневица сказала, что она у тебя.

— У меня? — Удивился лихо. — Но у меня ничего нет! — Он задумался. — А что именно ты хочешь вспомнить?

— Как меня нянчил отец, как я встретила первый раз Богумира, он был такой забавный, в своей легкой одежке зимой. Такой несчастный, потерянный. — Она вдруг осеклась и вскочила. — Погоди! Я помню все это! Все помню! Спасибо тебе, доброе лихо. — Она обхватила сидящее рядом чудище за плечи, прижало к себе и поцеловало в лоб. — Как я счастлива.

— Оказывается, добро творить тоже приятно. — Смутился лихо. — Мне понравилось, и страх прошел. Я больше не боюсь людей. Будем дальше жить, красавица.

— Будем. — Кивнула Слава и рассмеялась.