Сладкая охота

Глава 1

Я всегда думал, что смерть приходит внезапно.

Без предупреждения. Без звука. Без возможности что-либо изменить.

Но в последнее время мне казалось, что она стала слишком громкой.

Она была в новостях, которые никто не хотел смотреть. В разговорах людей, которые привыкли пожимать плечами. В лицах тех, кто говорил: «Так было всегда».

Я услышал звонок, и на несколько секунд мне показалось, что это снова сирена.

Я резко открыл глаза.

Передо мной

только аудитория колледжа, десятки скучающих студентов и Лабберт, который смотрел на меня с привычной насмешкой.

— Руди, а может, ты когда-нибудь решишь спать ночью? — спросил он.

Несколько человек рядом обернулись. Видимо, мой очередной бой со сном был достаточно заметным.

Я провёл рукой по лицу и посмотрел на стол, где лежали мои записи, исписанные до последней страницы.

— Я уже забыл, как это делается, — тихо ответил я.

Лабберт покачал головой.

— Ты понимаешь, что нормальные люди ночью спят, а не готовят проекты и спасают мир?

Я усмехнулся.

— Проект по истории ещё не закончен.

— Конечно. А я уже надеялся, что ты хотя бы неделю поживёшь как обычный человек.

Я улыбнулся, но ничего не ответил. В словах Лабберта была доля правды, которую мне не хотелось признавать.

Я действительно почти перестал жить как обычный человек. Пока другие после занятий встречались с друзьями, ходили на вечеринки или просто отдыхали, я сидел над книгами, новостями и документами, пытаясь найти хоть какой-то смысл в том хаосе, который происходил вокруг.

— Ты когда-нибудь задумывался, что мир не развалится, если ты один вечер ничего не будешь делать? — спросил Лабберт, собирая свои вещи.

— Нет, — ответил я слишком быстро.

Он остановился и посмотрел на меня.

— Вот поэтому я и переживаю.

Я отвёл взгляд.

— Я просто не понимаю, как можно спокойно заниматься своими делами, когда вокруг столько всего происходит.

— А ты уверен, что можешь это изменить?

Вопрос прозвучал не насмешливо. Именно поэтому он задел сильнее.

Я уже хотел ответить, но звонок с конца пары заставил нас обоих подняться.

Студенты начали выходить из аудитории, разговаривая о предстоящих каникулах, экзаменах и планах на лето. Их голоса смешивались в обычный шум колледжа, но мне всё равно казалось, что за ним скрывается что-то другое.

Что-то, чего остальные просто не замечали.

Лабберт закинул сумку на плечо.

— Кстати, ты ведь помнишь, что скоро последний курс заканчивается?

— К сожалению, да.

— И ты всё ещё не знаешь, что будешь делать после колледжа?

Я промолчал.

Это была одна из немногих тем, на которые мне не хотелось отвечать.

Потому что впервые за долгое время у меня не было плана.

Лабберт ничего не сказал. Он знал меня достаточно давно, чтобы понимать: если я не хочу говорить о чём-то, то давить бесполезно.

Мы вышли из аудитории вместе с остальными студентами. Коридоры колледжа быстро наполнились шумом: кто-то обсуждал планы на каникулы, кто-то спорил из-за экзаменов, кто-то уже строил планы на вечер.

Обычная жизнь.

Иногда я завидовал людям, которые могли просто наслаждаться такими моментами.

— Слушай, — Лабберт слегка толкнул меня плечом. — Может, летом попробуешь сделать что-нибудь нормальное?

— Например?

— Не знаю. Сходить куда-нибудь. Познакомиться с кем-нибудь. Перестать выглядеть так, будто ты собираешься объявить революцию в любой момент.

Я усмехнулся.

— Очень смешно.

— Я серьёзно, Руди.

Его улыбка немного исчезла.

— Ты последний человек, которого я бы назвал безразличным. Но иногда мне кажется, что ты пытаешься исправить весь мир один.

Я посмотрел на него, но ничего не ответил.

Потому что, если честно, иногда мне казалось, что именно так и нужно.

Если каждый будет ждать, пока кто-то другой сделает первый шаг, ничего никогда не изменится.

Мы дошли до лестницы, ведущей к главному входу. На стене возле неё висел большой экран с новостями. Обычно студенты проходили мимо, даже не обращая внимания, но сегодня возле него стояло несколько человек.

Я остановился.

На экране была фотография мужчины в строгом костюме.

Под ней бегущей строкой проходил заголовок:

«Продолжается расследование убийства депутата Бундестага. Полиция не обнаружила подозреваемых».

— Опять это? — пробормотал Лабберт.

Я посмотрел на экран внимательнее. За последние месяцы таких новостей стало слишком много.

Сначала люди говорили, что это случайность.

Потом — что это политические игры. Теперь большинство просто перестало реагировать. И, наверное, именно это пугало меня больше всего. Не сами смерти. А то, как быстро люди к ним привыкали.

— Эй, Руди.

Я повернул голову.

К нам подошёл Густав. Его легко было узнать издалека: высокий голос, растрёпанные волосы и привычка говорить так, будто он всегда приносил какую-то срочную новость.

— Вы уже слышали?

Лабберт вздохнул.

— Если ты опять про убийство, то да.

Густав удивлённо посмотрел на него.

— Значит, слышали.

Он оглянулся по сторонам и немного понизил голос.

— Это уже пятнадцатое за последние полгода.

На секунду вокруг будто стало тише.

— Пятнадцатое? — переспросил я.

Густав кивнул.

— И самое странное — полиция до сих пор ничего не нашла.

— Может, это кто-то организованный, — сказал я после небольшой паузы.

Лабберт посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Началось.

— Что?

— Твой любимый момент, когда ты пытаешься найти скрытый смысл во всём происходящем.

Я нахмурился.

— А разве это неправильно? Пятнадцать человек за полгода — это уже не случайность.

Густав кивнул.

— Вот и я о том же. В интернете уже полно разных теорий.

— Например? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Кто-то говорит, что это политическая организация. Кто-то — что это месть. А некоторые вообще говорят про какой-то культ.

Я скептически посмотрел на него.

— Культ?

— Звучит глупо, знаю, — быстро добавил Густав. — Но люди любят объяснять непонятные вещи чем-то необычным.

Я ничего не ответил. Возможно, это действительно звучало абсурдно.

Но меня всегда удивляло другое: люди чаще готовы поверить в безумную теорию, чем признать простую правду.

Кто-то убивает.

И никто не может его остановить.

— В любом случае, — сказал Лабберт, поправляя ремень сумки, — я надеюсь, что полиция скоро разберётся.

Он посмотрел на часы.

— Нам пора. Если я сегодня опоздаю домой, моя мать решит, что меня похитили.

Густав засмеялся.

— А может, наконец-то появится причина сделать домашку вместо тебя.

— Вот поэтому я и не рассказываю людям о своих проблемах.

Мы вместе вышли из здания колледжа.

На улице было тепло. Летний воздух уже чувствовался в каждом порыве ветра, а возле входа студенты собирались небольшими группами, обсуждая планы на каникулы. Казалось, что мир продолжал жить как обычно. И именно это было самым странным. В новостях говорили об убийствах. Люди исчезали. Кто-то где-то умирал. Но здесь, среди смеха и разговоров, всё выглядело так, будто ничего не происходило.

— Ты ведь всё равно пойдёшь завтра? — спросил Лабберт.

Я сразу понял, о чём он.

— Да.

Его улыбка исчезла.

— Руди...

— Не начинай.

— Я даже не сказал ничего.

— Но я знаю, что ты скажешь.

Мы остановились возле ворот колледжа.

Лабберт тяжело вздохнул.

— Ты понимаешь, что однажды тебе может просто не повезти?

Я посмотрел на него.

— А если все будут думать только о своей безопасности, кто тогда будет говорить за тех, кому уже никто не поможет?

Он ничего не ответил. Потому что знал этот взгляд.

Я уже всё решил.

— Просто обещай мне, что будешь осторожен.

Я посмотрел на него и улыбнулся.

— Постараюсь.

Мы оба понимали, что это был не самый честный ответ.

Мы разошлись возле ворот колледжа. Густав первым попрощался и свернул в другую сторону, оставив нас с Лаббертом вдвоём.

Несколько секунд мы просто стояли молча.

— Иногда мне кажется, что ты специально выбираешь самые сложные пути, — сказал он.

Я усмехнулся.

— А иногда мне кажется, что ты слишком любишь лёгкие.

— Возможно.

Он улыбнулся, но ненадолго.

— Знаешь, что самое смешное? Я даже не думаю, что ты неправ.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Правда?

— Да. Он пожал плечами. — Просто я не уверен, что один парень с плакатом сможет что-то изменить.

Я посмотрел на дорогу перед собой.

— Может, один и не сможет.

Я сделал паузу.

— Но если каждый будет думать именно так, то ничего никогда не изменится.

Лабберт вздохнул.

— Вот за это я тебя и ненавижу.

Я поднял бровь.

— Ненавидишь?

— Потому что ты слишком идеологизированный

Я засмеялся. На несколько секунд всё стало как раньше. Просто два друга, которые стоят возле колледжа и разговаривают о будущем. Но потом мой взгляд случайно упал на улицу. На противоположной стороне дороги стояла полицейская машина. Обычно я бы не обратил на неё внимания. Но рядом с ней находились ещё две. А потом я заметил патрульных, которые разговаривали между собой возле перекрёстка.

Слишком много для обычного дня.

— Что-то случилось? — спросил Лабберт, заметив мой взгляд.

Я пожал плечами.

— Не знаю.

Но почему-то мне стало неприятно.

Будто город пытался сказать нам что-то, чего мы пока не понимали.

— Руди.

Я повернулся.

— Да?

— Просто будь осторожен завтра.

Я кивнул.

— Буду.

На этот раз я попытался сказать это убедительнее. Не получилось.

Когда я добрался домой, солнце уже начало опускаться за горизонт. Наша квартира встретила меня привычной тишиной. Иногда мне казалось, что после смерти матери это место перестало быть домом. Оно стало просто комнатами, соединёнными стенами. Отец почти никогда не был здесь. Работа в полиции забирала у него всё время, а когда он возвращался, мы обычно находились в разных комнатах и делали вид, что нам так удобнее. Я снял куртку и прошёл на кухню. На столе стояла кружка с давно остывшим кофе. Значит, отец всё-таки был дома утром. Я посмотрел на часы.

Странно.

Он обычно оставлял записку.

Сегодня — нет.

Я открыл холодильник, достал еду и сел за стол. Тишина давила сильнее, чем любой разговор. Я поел почти молча, не чувствуя вкуса еды. Раньше меня раздражала тишина в доме. Теперь я к ней привык. Я поднялся из-за стола и направился в свою комнату. Она была такой же, как всегда. Книги аккуратно лежали на полках. На столе были разбросаны конспекты, рядом стоял старый компьютер, а возле окна находился небольшой стеллаж с наградами за учёбу. Медали, грамоты, дипломы. Доказательства того, что я когда-то умел добиваться целей. Я посмотрел на них и неожиданно почувствовал раздражение. Все эти достижения ничего не значили, когда дело касалось настоящих проблем. Нельзя получить награду за то, что кому-то стало лучше. Нельзя сдать экзамен на спасение человека. Я открыл шкаф и достал длинный картонный тубус. Внутри лежал чистый лист бумаги. Завтра он должен был стать частью чего-то большего. Хотя я прекрасно понимал, что один плакат ничего не изменит. Я сел за стол и несколько минут просто смотрел на пустую поверхность. Странно. Иногда написать несколько слов было сложнее, чем написать целую страницу. Потому что слова могли показать, во что ты веришь.

Я взял маркер.

Сначала в голове появилась одна фраза.

Злая.

Резкая.

Такая, которая заставила бы людей остановиться и обратить внимание.

Я даже представил её большими буквами на белой бумаге.

Но потом вспомнил слова Лабберта.

"Ты хочешь изменить мир или просто хочешь, чтобы тебя услышали?"

Я медленно выдохнул и провёл первую линию.

В итоге на плакате появились слова:

"Конец смертям и войне".

Я отложил маркер и посмотрел на написанное.

Это не было решением. Не было ответом. Но иногда человеку нужно хотя бы показать, что он не согласен.

Я аккуратно свернул плакат и убрал его обратно в тубус. Уже собираясь лечь спать, я подошёл к окну. Город внизу постепенно погружался во тьму. Где-то далеко проезжали машины. Горели окна домов. Люди ужинали, разговаривали, смеялись. Обычная жизнь. Я почти отвернулся, когда заметил движение на дороге. Сначала я подумал, что это просто несколько машин.

Но потом увидел ещё одну.

И ещё.

Одна за другой по улице проезжали полицейские автомобили.

Слишком много. Я нахмурился. За несколько минут их стало больше, чем я видел за всё время жизни в этом районе. Что-то происходило. Я хотел задуматься об этом, но усталость оказалась сильнее. Последние дни я почти не спал. А завтра меня ждал митинг. Я закрыл шторы и лёг на кровать. Перед тем как уснуть, я снова услышал в голове то самое тиканье. Только теперь оно казалось не предупреждением. А отсчётом. Утро пришло слишком быстро.

Мне всегда казалось странным, как легко время может изменить своё ощущение: иногда несколько минут ожидания превращались в бесконечность, но когда тебе нужно подготовиться к чему-то важному, часы будто специально ускоряются, не оставляя возможности остановиться и подумать.

Я проснулся раньше будильника, хотя назвать это полноценным сном было сложно. Последние несколько часов я скорее лежал с закрытыми глазами, чем действительно отдыхал, постоянно возвращаясь мыслями к вчерашнему разговору с Лаббертом, к новостям об убийствах и к тому странному ощущению тревоги, которое появилось после колонны полицейских машин.

Я несколько минут просто смотрел в потолок, слушая тишину квартиры.

Раньше по утрам здесь всегда были какие-то звуки: мать готовила завтрак, отец собирался на работу, кто-то открывал воду в ванной, а из кухни доносились запахи кофе и свежего хлеба. Теперь же каждое утро начиналось одинаково — с пустоты, которая постепенно стала привычной настолько, что иногда я ловил себя на мысли, что уже не помню, какой была эта квартира раньше.

Я поднялся с кровати и подошёл к окну.

Город только начинал просыпаться. Серое утреннее небо медленно сменялось светом, машины постепенно заполняли улицы, а люди спешили по своим делам, словно каждый из них был частью огромного механизма, который продолжал работать независимо от того, сколько трагедий происходило вокруг. Я всегда завидовал этой способности. Умению просто жить. Я оделся и вышел на кухню. На столе стояла чашка чая, которую я приготовил себе скорее по привычке, чем из желания пить. Я сел на стул и некоторое время смотрел на поверхность напитка, наблюдая, как от него поднимается слабый пар. Иногда мне казалось, что моя жизнь тоже похожа на этот чай. Снаружи всё спокойно, но внутри постоянно происходит движение, которое никто не видит. Я уже собирался встать, когда заметил небольшой лист бумаги возле своей кружки. На нём был почерк отца.

«Буду поздно. Еда в холодильнике».

Всего несколько слов.

Никаких вопросов.

Никаких пожеланий.

Просто информация.

Я смотрел на записку чуть дольше, чем было необходимо, и сам не понимал почему.

Наверное, потому что даже такие маленькие вещи напоминали мне о том, насколько мы стали чужими друг другу.

Когда-то отец был человеком, который учил меня ездить на велосипеде, помогал с домашними заданиями и рассказывал истории о своей работе. Сейчас же между нами чаще были споры, чем разговоры, и каждый из нас будто пытался доказать другому, что именно он лучше понимает этот мир.

Я убрал записку в сторону и допил чай.

На спинке стула висела моя куртка, рядом стоял тубус с плакатом.

Сегодня всё должно было начаться.

Я прекрасно понимал, что наш небольшой митинг вряд ли изменит решение правительства или остановит войну, которая уже началась далеко от нас. Возможно, большинство людей даже не обратит внимания на несколько десятков человек с плакатами. Но дело было не только в результате. Иногда молчание становилось слишком похожим на согласие. Я взял тубус, проверил, всё ли на месте, и вышел из квартиры. Перед тем как закрыть дверь, я на секунду задержался. Странное чувство заставило меня оглянуться назад, будто я пытался запомнить этот момент.

Обычное утро.

Обычный дом.

Обычная жизнь.

Я запер дверь и направился к месту встречи.

С каждым шагом волнение становилось сильнее. Я чувствовал, как сердце бьётся быстрее, ладони становятся влажными, а мысли всё чаще возвращаются к тому, что сегодня может произойти. Но впервые за долгое время это была не тревога. Это было чувство, что я наконец делаю хоть что-то. Путь до места встречи занимал около получаса, но в тот день мне казалось, что дорога стала длиннее, чем обычно. Возможно, дело было не в расстоянии.

Когда ты идёшь навстречу чему-то важному, каждый шаг начинает ощущаться иначе. Ты уже не просто двигаешься по знакомым улицам, мимо тех же домов и магазинов, которые видел сотни раз. Ты будто приближаешься к моменту, когда твои мысли и убеждения должны столкнуться с реальностью.

Я крепче сжал ручку тубуса.

Внутри лежал обычный кусок бумаги с несколькими словами, но для меня он значил гораздо больше. Это был не просто плакат. Это было напоминание о том, что я всё ещё верю: люди могут выбрать другой путь.

Даже если сейчас большинство предпочитает просто закрывать глаза.

Улицы постепенно становились тише. Чем дальше я уходил от центра города, тем меньше людей попадалось вокруг. Большинство жителей в это время спешили на работу или занимались своими делами, не обращая внимания на происходящее вокруг. Я не винил их. Наверное, именно так и работает человеческая психика. Когда вокруг слишком много плохих новостей, человек сначала боится, потом злится, а потом просто привыкает. И однажды смерть становится не трагедией, а очередным заголовком на экране. Я уже почти дошёл до нужного квартала, когда услышал странный звук. Сначала я подумал, что мне показалось. Это был не крик и не разговор. Скорее глухой удар, который повторялся через несколько секунд. Я остановился. Звук доносился из узкого переулка между двумя старыми зданиями. Несколько секунд я просто стоял, пытаясь решить, стоит ли вмешиваться. Возможно, обычный человек прошёл бы мимо. Возможно, сделал бы вид, что ничего не услышал. Но я никогда не умел так делать. Я свернул в переулок. Сначала я увидел только силуэты.

Четыре парня стояли возле стены, смеясь и переговариваясь между собой. Они выглядели молодыми — примерно моего возраста, может, немного старше. Один из них держал в руке бутылку пива, другой прислонился к кирпичной стене и наблюдал за происходящим с таким спокойствием, будто ничего необычного не происходило. А потом я увидел, что лежало у их ног. Котёнок. Маленький, испуганный, почти неподвижный. На несколько секунд мой мозг отказался воспринимать увиденное.

Я хотел сказать что-то.

Остановить их.

Спросить, как человек вообще может получать удовольствие от такого.

Но слова не находились.

Внутри возникло только одно чувство — холодная, почти физическая ярость.

Как можно говорить о мире?

Как можно требовать прекращения войн?

Как можно верить в человечность?

Если некоторые люди способны причинять боль тому, кто даже не может защититься?

— Эй... — вырвалось у меня слишком тихо.

Один из них повернул голову. Наши взгляды встретились. Я понял, что ещё секунда — и они заметят меня полностью. Я сделал шаг назад. В этот момент моя нога задела пустую банку из-под пива. Металл громко ударился о камень. Звук показался мне оглушительным.

— Кто там?

Я не стал ждать. Я развернулся и быстро вышел из переулка, чувствуя, как внутри смешиваются страх, злость и отвращение. Я ненавидел себя за то, что ушёл. Но часть меня понимала: если я сейчас полезу туда один, ситуация может закончиться ещё хуже. Я остановился только через несколько улиц. Сердце всё ещё билось слишком быстро.

Я посмотрел назад.

Никого.

Только пустая улица и тишина.

— Какие же вы твари... — тихо сказал я.

Но почти сразу понял, что эти слова ничего не изменят. Никогда не понимал людей, которые считали жестокость проявлением силы. На самом деле жестокость всегда была самым простым выбором. Сложнее было сохранить человечность. Я продолжил идти. Настроение было уничтожено. Но я всё равно направлялся туда, куда собирался. Потому что если я откажусь только из-за того, что увидел сегодня, значит, именно такие люди и победили. Через несколько минут впереди появились первые признаки митинга. Белые плакаты, символы мира и небольшая группа людей, которые уже собирались возле дороги. Я остановился и глубоко вдохнул. Несмотря на всё произошедшее, я был там, где должен был быть. Место встречи выглядело совсем не так, как я представлял его в своих мыслях.

Когда я впервые пришёл на подобный митинг, мне казалось, что улицы будут заполнены людьми, что прохожие остановятся, прислушаются, а наши слова хотя бы на несколько минут заставят их задуматься.

Но реальность оказалась гораздо спокойнее.

Передо мной стояло несколько человек с плакатами в руках. Кто-то разговаривал между собой, кто-то раскладывал листовки на столе, а кто-то просто молча смотрел на дорогу, ожидая, что мимо пройдёт хотя бы несколько заинтересованных людей.

Нас было немного. Слишком мало для того, чтобы изменить что-то одним днём. Но достаточно для того, чтобы показать: не все готовы молчать.

— Руди!

Я услышал знакомый голос и повернул голову.

Ко мне быстро подошла Эмилия. Она всегда выделялась среди остальных не внешностью и не одеждой, а своей энергией. Казалось, внутри неё постоянно горел огонь, который не позволял ей остановиться даже тогда, когда остальные уже теряли надежду. Она поправила выбившиеся волосы и улыбнулась.

— Я уже думала, что ты не придёшь.

— Извини, задержался немного.

Я не стал рассказывать ей о переулке.

Почему-то мне не хотелось портить этот день ещё одной историей о жестокости.

— Главное, что ты здесь, — сказала она.

Эмилия посмотрела на тубус в моей руке.

— Новый плакат?

Я кивнул.

— Надеюсь, он не слишком скучный.

Она усмехнулась.

— Поверь, на фоне большинства наших лозунгов он выглядит почти радикально.

Я улыбнулся. Именно за это я любил этих людей. Мы могли быть разными. У каждого были свои причины прийти сюда. Но нас объединяло одно — мы не хотели принимать смерть как норму. Я поставил тубус возле стола и помог разложить листовки. На них были написаны простые слова:

«Мир начинается с человеческой жизни».

«Диалог вместо разрушения».

Простые слова. Возможно, даже слишком простые. Но иногда самые важные вещи звучат именно так. Через некоторое время людей стало немного больше. Не настолько, чтобы это можно было назвать толпой. Но достаточно, чтобы появилась надежда. Я заметил, как к нам подошли несколько прохожих. Большинство просто брали листовки и уходили, даже не читая. Некоторые смотрели с раздражением. Один мужчина остановился возле плаката и усмехнулся.

— Думаете, кто-то наверху вас услышит?

Я хотел ответить. Хотел сказать, что если никто не будет говорить, то никто никогда ничего не изменит.

Но Эмилия просто спокойно посмотрела на него.

— Возможно, нет.

Мужчина удивлённо поднял брови.

— Тогда зачем вы это делаете?

Она улыбнулась.

— Потому что молчание точно ничего не изменит.

Мужчина ничего не сказал и ушёл. Я посмотрел ей вслед и понял, почему она была одним из самых важных людей в нашей группе. Она умела говорить без злости. А я иногда забывал, что борьба за мир не должна превращать тебя в человека, который ненавидит всех вокруг. Через час мы начали выступление.

Девять человек возле огромного завода, который каждый день производил оружие для войны. Но я смотрел на этих людей и видел не количество. Я видел тех, кто всё ещё верил. Эмилия взяла микрофон. На секунду она закрыла глаза, словно собираясь с мыслями.А затем сделала шаг вперёд.

— Друзья...

Её голос разнёсся по улице.

— Сегодня мы собрались здесь не потому, что думаем, будто несколько плакатов смогут остановить весь мир от ошибок. Мы здесь потому, что каждая большая перемена когда-то начиналась с людей, которым говорили, что они слишком маленькие, чтобы что-то изменить.

Несколько прохожих остановились.

— Война всегда начинается с решений тех, кто находится далеко от её последствий. Но заканчивается она болью обычных людей. Людей, которые никогда не выбирали быть частью чужого конфликта.

Я слушал её и чувствовал, как внутри снова появляется то чувство, ради которого я пришёл сюда.

Надежда.

Пусть маленькая.

Пусть наивная.

Но настоящая.

Именно в этот момент я ещё не знал, что совсем скоро этот день станет одним из тех воспоминаний, которые невозможно забыть. Выступление Эмилии закончилось не громкими аплодисментами, как это обычно бывает в фильмах. Большинство людей просто немного постояли, а затем продолжили идти по своим делам. Но я не чувствовал разочарования. Раньше мне казалось, что изменение мира должно выглядеть как нечто грандиозное: огромные толпы людей, исторические речи, моменты, которые потом будут изучать в книгах.

Однако с каждым годом я всё больше понимал, что настоящие перемены начинаются гораздо тише.

С нескольких голосов.

С нескольких людей.

С тех, кто решил не отвернуться.

— Неплохо, — услышал я знакомый голос рядом.

Я повернулся. Лоренц стоял возле стола с листовками, засунув руки в карманы куртки. Его было сложно не заметить.

В отличие от остальных, которые старались выглядеть спокойно и сдержанно, он всегда будто находился на границе между решением проблемы и созданием новой. Худой, с растрёпанными тёмными волосами и постоянным выражением раздражения на лице, он выглядел человеком, который слишком долго злился на этот мир.

— Ты опять опоздал, — сказала Эмилия.

— Я пришёл вовремя.

— Ты пришёл через сорок минут после начала.

Лоренц пожал плечами.

— Значит, вы начали слишком рано.

Я невольно улыбнулся. Несмотря на его характер, рядом с ним было сложно долго оставаться серьёзным. Лоренц был одним из самых противоречивых людей, которых я знал.

Он мог часами говорить о справедливости, помогать людям, защищать тех, кого обижали, а через минуту сделать что-нибудь настолько необдуманное, что всем приходилось его останавливать.

Иногда мне казалось, что он не умел различать силу и ярость.

— Кстати, — сказал он, оглядываясь на здание завода за нашей спиной. — Вы правда собираетесь просто стоять здесь?

Я нахмурился.

— А что ещё мы должны делать?

Он посмотрел на меня так, будто ответ был очевидным.

— Люди проходят мимо. Они смотрят на нас несколько секунд, а потом забывают.

— Потому что мы не заставляем их слушать, — спокойно сказала Эмилия.

Лоренц усмехнулся.

— Нет. Потому что им всё равно. Он говорил жёстко, но я понимал, откуда это берётся.— Иногда нужно сделать так, чтобы тебя невозможно было игнорировать, — сказал он.

Мне не понравился его тон.

— Лоренц...

Но я не успел договорить. Он уже отошёл от нас. Сначала я подумал, что он просто решил прогуляться рядом.

Но через несколько секунд понял, куда он направляется. К стене завода.

— Нет...

Эмилия тоже заметила.

— Только не это.

Лоренц достал из сумки баллончик краски. Вокруг него сразу начали оборачиваться люди. Я почувствовал неприятный холод внутри. Я понимал его злость. Понимал его желание сделать хоть что-то. Но это было не то.

— Лоренц, остановись, — сказал я, подходя ближе.

Он даже не повернулся.

— Они строят оружие, которое убивает людей.

Первый слой краски лёг на стену.

— Люди умирают, пока кто-то зарабатывает на этом деньги.

Ещё один. Буквы начали складываться в слова.

"УБИЙЦЫ..."

— Это не поможет, — сказал я.

Теперь он посмотрел на меня.

В его глазах не было веселья.

Только усталость.

— А что поможет, Руди?

Я замолчал. Потому что у меня не было ответа. И именно это его раздражало.

— Вот видишь.

Он снова повернулся к стене.

— Мы все любим говорить правильные вещи. Мы любим думать, что достаточно быть хорошими людьми.

Он закончил последнюю букву.

— Но иногда мир понимает только тогда, когда ты заставляешь его посмотреть.

Эмилия подошла ко мне.

— Нужно что-то делать.

Я кивнул.

— Да.

Но прежде чем мы успели придумать решение, где-то вдали послышался звук.

Сначала тихий. Потом всё громче. Сирены. Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

Полиция. Звук сирен становился всё громче.

Несколько человек вокруг нас начали переглядываться. Кто-то отошёл в сторону, кто-то достал телефон, а кто-то, наоборот, остался на месте, будто ожидал, что сейчас произойдёт что-то интересное.

Именно это всегда поражало меня больше всего.

Через несколько секунд возле завода остановились две полицейские машины. Двери открылись почти одновременно, и несколько офицеров вышли наружу.

Я сразу понял: всё закончилось.

Иногда последствия приходят раньше, чем ты успеваешь объяснить свои намерения.

— Всем оставаться на месте! — крикнул один из офицеров.

Его голос был строгим, но без злости. Люди начали отходить от стены.

Лоренц, наоборот, продолжал стоять рядом с граффити, будто специально хотел показать, что не собирается убегать.

— Лоренц, хватит, — тихо сказала Эмилия.

Он посмотрел на неё. На мгновение мне показалось, что он действительно может послушать. Но потом он просто бросил баллончик на землю.

— Пусть знают, что мы были здесь.

Офицеры уже подошли ближе.

— Кто отвечает за это? — спросил один из них, указывая на стену. Наступила тишина. Я ожидал, что Лоренц сделает шаг вперёд. Но вместо этого он молчал. Но он не хотел, чтобы остальные пострадали из-за него.

— Я, — сказал он.

Офицер посмотрел на него.

— Имя?

Я отвернулся. Мне не хотелось видеть, чем это закончится. Не потому что я считал Лоренца невиновным. Но в тот момент мне было неприятно от мысли, что человек, который искренне хотел привлечь внимание к чужим страданиям, теперь будет запомнен только как нарушитель. Через несколько минут всё изменилось. Кто-то из офицеров узнал нас. Вернее, меня.

— Руди?

Я поднял голову. Передо мной стоял мужчина средних лет в форме. Я его уже видел. Не впервые. Он посмотрел на меня с выражением усталости, которое говорило больше любых слов.

— Опять ты.

Я слабо улыбнулся.

— Здравствуйте.

Он тяжело вздохнул.

— Ты когда-нибудь научишься выбирать более спокойные способы проводить свободное время?

Я хотел ответить, но не смог придумать ничего подходящего.

Потому что он был не первым человеком, кто задавал мне этот вопрос.

— Я ничего не сделал, — сказал я.

Офицер посмотрел на плакаты в моих руках, потом на стену.

— Я знаю.

В его голосе не было обвинения.

Только усталость.

— Но ты всё равно здесь.

Я опустил взгляд.

Через несколько минут выяснилось, что серьёзных обвинений мне не предъявят. Я не участвовал в повреждении имущества, а Лоренца забрали для объяснений.

Эмилия пыталась спорить, доказывая, что граффити было его личным решением и остальные не должны отвечать за него.

— Руди, — позвал меня офицер.

Я посмотрел на него.

Он указал в сторону машины.

— Твой отец знает, что ты здесь?

Я замер. Даже этот вопрос заставил меня почувствовать себя ребёнком. Не человеком со своими убеждениями. Не активистом. Просто сыном, которого снова вызвали из-за неприятностей.

— Нет.

Офицер посмотрел на меня несколько секунд.

— Скоро узнает.

Я уже знал, что он прав.

Глава 2

Полицейский участок встретил меня той самой тишиной, которую я знал слишком хорошо.

Странно было осознавать, что место, куда большинство людей приходило только в моменты страха, отчаяния или неприятностей, для меня стало почти привычным. Я знал этот участок лучше, чем некоторые сотрудники, которые работали здесь годами. Я знал, где в коридоре всегда скрипит старая половица, где стоит автомат с кофе, который уже давно стоило заменить, но никто почему-то этого не делал, и какие офицеры обязательно кивнут мне при встрече, а какие сделают вид, будто внезапно стали очень заняты своими документами.

Это было почти смешно. Для большинства людей полицейский участок был местом, куда они надеялись никогда не попасть. Для меня он стал чем-то вроде второго дома. Хотя, если честно, я бы предпочёл, чтобы мой настоящий дом не ощущался настолько пустым.

Я медленно прошёл по знакомому коридору, слушая привычные звуки вокруг. Здесь всегда царила одинаковая атмосфера: приглушённый свет старых ламп, серые стены, запах бумаги, пыли и дешёвого кофе, который будто навсегда впитался в мебель.

Люди вокруг продолжали заниматься своими делами. Офицеры проходили мимо, держа в руках папки с делами. Телефоны постоянно звонили где-то за стенами кабинетов. Двери открывались и закрывались, кто-то торопливо обсуждал очередное расследование, кто-то спорил о заполнении отчётов.

Я видел здесь слишком многое. Я видел людей, которые приходили сюда с разбитыми лицами после драк. Видел тех, кто дрожащими руками писал заявления, пытаясь объяснить то, что невозможно было объяснить словами. Видел тех, кто просто сидел в коридоре, уставившись в пол, потому что их жизнь только что изменилась, а они ещё не понимали, что делать дальше. Наверное, именно поэтому я никогда не мог полностью ненавидеть полицию. Даже когда спорил с отцом. Даже когда мне казалось, что система слишком медленная, слишком слепая и слишком равнодушная. Потому что за формой всегда были люди.

Я уже собирался пройти дальше, когда заметил знакомого офицера возле двери. Старик сидел на стуле, положив на колени раскрытую газету. Его внимание было полностью поглощено кроссвордом, словно от ответа на очередной вопрос зависело что-то гораздо важнее, чем просто несколько заполненных клеток. Ему было около пятидесяти. Возможно, немного больше. Его волосы давно начали седеть, а лицо покрывали глубокие морщины. Но эти морщины появились не только из-за возраста. В них были годы службы, бессонные ночи, тяжёлые вызовы и встречи с людьми, которых он наверняка предпочёл бы никогда не видеть.

Он несколько секунд смотрел на один вопрос, нахмурившись так сильно, будто пытался раскрыть государственную тайну.

Потом раздражённо выдохнул.

— Что-то не сходится...

Я остановился рядом.

— Проблема?

Он поднял взгляд и сразу узнал меня.

— А, Руди.

На его лице появилась усталая, но искренняя улыбка.

— Нет, просто пытаюсь победить эту маленькую бумажку.

Я посмотрел на газету.

Один вопрос был обведён ручкой.

"Имя, которым Одиссей представился Циклопу."

Я невольно улыбнулся.

— Никто.

Офицер поднял брови.

— Что?

— Ответ.

Я указал на клеточки.

— Никто.

Несколько секунд он просто смотрел на меня.

А потом медленно перевёл взгляд обратно на газету.

— Конечно... Он тихо рассмеялся и покачал головой. — Спасибо, Руди.

— Не за что.

Он закрыл газету, но уходить не спешил.

Вместо этого посмотрел на меня внимательнее.

— Опять из-за протеста?

Я слегка удивился.

— Все уже знают?

Офицер усмехнулся.

— Руди, ты даже не представляешь, сколько людей в этом здании знают о твоих приключениях.

Я неловко улыбнулся. С одной стороны, это звучало забавно. С другой — немного стыдно. Иногда мне казалось, что весь участок знает о моих проблемах больше, чем я сам.

— Я просто пытаюсь делать то, что считаю правильным, — сказал я.

Мужчина перестал улыбаться. Его выражение стало серьёзнее.

— Я знаю.

Он немного помолчал.

— Но иногда люди с хорошими намерениями оказываются в самых опасных местах чаще, чем те, у кого плохие намерения.

Я хотел что-то ответить, но дверь рядом открылась.

— Руди.

Голос отца.

Спокойный.

Ровный. Слишком спокойный.

Я сразу понял, что разговор будет тяжёлым.

Я повернулся. В дверях стоял мужчина с седой щетиной и уставшим взглядом. Его форма всегда делала его старше и строже. Для других он был офицером полиции, человеком, который должен сохранять порядок и принимать сложные решения. Но для меня он был просто отцом. И по его лицу я понял главное. Он не был злым. Он был разочарован. А иногда это было намного хуже.

— Заходи.

Я молча вошёл в кабинет. Здесь почти ничего не изменилось.

На столе всё так же лежали стопки папок с делами. Рядом стояла старая кружка с надписью «Лучшему офицеру Вилфриду», которую он никогда не выбрасывал, хотя давно уже появились трещины. На полках стояли фотографии, награды и маленькие вещи, которые рассказывали историю его жизни лучше любых слов.

Я сел напротив него. Несколько секунд мы просто молчали. Наверное, мы оба понимали, что этот разговор уже происходил раньше. И каждый раз оба надеялись, что в этот раз всё закончится иначе.

— И снова ты у меня здесь, — наконец сказал отец.

Его голос оставался спокойным. Даже слишком спокойным. Я отвёл взгляд.

— Давай просто закончим этот разговор, и я пойду домой.

Он нахмурился.

— Нет.

Он откинулся на спинку кресла.

— В этот раз ты меня выслушаешь.

Отец некоторое время смотрел на меня молча. Я знал этот взгляд. Он всегда так делал перед тяжёлым разговором, будто пытался подобрать правильные слова, но каждый раз понимал, что никаких правильных слов не существует.

— Ты понимаешь, почему я злюсь? — наконец спросил он.

Я пожал плечами.

— Потому что я опять оказался на митинге?

— Нет.

Его ответ прозвучал слишком быстро. Я поднял глаза. Отец вздохнул и провёл рукой по лицу.

— Меня не раздражает то, что ты имеешь своё мнение, Руди. Ты уже достаточно взрослый, чтобы самому решать, во что верить и за что бороться.

Он сделал небольшую паузу.

— Меня пугает то, что ты каждый раз идёшь туда, где могут случиться проблемы, и ведёшь себя так, будто с тобой ничего не может произойти.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что я осторожен, что понимаю риски, что ничего плохого не делал. Но эти слова показались мне слишком слабыми. Потому что отец был прав хотя бы в одном. Я действительно иногда забывал о последствиях.

— Я не могу просто сидеть дома, — сказал я. Мой голос стал тише, чем я ожидал. — Когда люди погибают, когда кто-то страдает, я не могу делать вид, будто это меня не касается.

Отец посмотрел на меня.

— А ты думаешь, меня касается?

В его голосе впервые появилась эмоция.

Я замолчал.

Он встал со стула и подошёл к окну.

— Ты думаешь, я каждый день надеваю эту форму только потому, что люблю правила?

Он указал на свою полицейскую форму.

— Думаешь, мне нравится приезжать туда, где кто-то потерял близкого человека? Видеть детей, которые больше никогда не увидят своих родителей? Слышать людей, которые уже не верят, что им кто-то поможет?

Его голос стал тяжелее.

— Я каждый день вижу то, против чего ты пытаешься бороться.

В комнате наступила тишина. Я не ожидал такого ответа. Обычно отец говорил о законе. О порядке. О правилах. Но сейчас он говорил не как офицер. Он говорил как человек.

— Тогда почему ты просишь меня ничего не делать? — спросил я.

Он повернулся ко мне.

— Потому что ты думаешь, что если будешь достаточно сильно хотеть, мир изменится.

Я почувствовал раздражение.

— А разве это плохо?

— Нет.

Он ответил неожиданно спокойно.

— Плохо то, что ты забываешь: мир не обязан быть справедливым только потому, что ты этого хочешь.

Эти слова задели меня сильнее, чем я ожидал.

— Значит, что? Просто смириться?

— Нет.

Отец покачал головой.

— Просто понять разницу между борьбой и саморазрушением.

Я отвернулся. Мне не хотелось признавать, что часть его слов была правильной.

— Иногда мне кажется, что ты уже заранее решил, что ничего нельзя изменить.

Отец посмотрел на меня с усталой улыбкой.

— А мне иногда кажется, что ты ещё не понял, насколько опасен этот мир.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Два человека, которые хотели одного и того же. Чтобы люди перестали страдать. Но один верил, что мир можно изменить. А другой слишком много раз видел цену попыток его изменить. Отец подошёл к столу и взял пачку сигарет. Он достал одну, но не сразу закурил.

— В этом мире есть три типа людей, Руди.

Я уже слышал эту фразу раньше.

— Овцы, волки и охотники.

Он посмотрел на сигарету в руке.

— Овцы идут за всеми и надеются, что кто-то их защитит. Волки используют слабость других. А охотники пытаются остановить волков.

Он сделал паузу.

— Но самое сложное — понять, когда ты становишься волком, думая, что ты охотник.

Я нахмурился.

— Я не такой.

— Я знаю.

Его ответ был тихим. И именно поэтому он прозвучал тяжелее.

— Но хорошие люди тоже могут перейти черту.

Отец закурил и посмотрел в окно. Дым медленно растворялся в воздухе.

— Я не прошу тебя перестать верить в свои идеи.

Он посмотрел на меня.

— Я прошу тебя не заставлять меня однажды опознавать твоё тело.

В комнате стало тихо.

Эти слова были слишком прямыми.

Слишком настоящими.

Я отвёл взгляд.

Потому что впервые за весь разговор мне нечего было ответить.

Отец тяжело вздохнул.

— Я знаю, что ты думаешь о моей работе. Знаю, что ты считаешь меня человеком, который просто следует приказам.

Я хотел сказать, что это не так. Но он продолжил.

— Но я потерял твою мать.

Его голос изменился.

Всего на секунду.

Но я заметил.

— И я не хочу потерять ещё и тебя.

Я сжал пальцы. Воспоминание о матери всё ещё было слишком болезненным.

— Если бы бог существовал, — тихо сказал я, — он бы уже нашёл того, кто её убил.

Отец замер. Я сразу понял, что попал в больное место. Он отвернулся к окну.

— Не всё в этом мире получает ответ сразу.

— Или никогда не получает.

Он ничего не ответил. И это молчание было хуже любого спора. Я не помню, сколько времени мы ещё просидели в кабинете после этих слов. Наверное, всего несколько секунд. Но иногда самые тяжёлые моменты в жизни длятся именно так — короткое мгновение, которое потом остаётся в памяти на годы.

Отец больше ничего не сказал.

И я тоже.

В нашем разговоре больше не было смысла продолжать спор. Не потому что кто-то победил, а потому что мы оба сказали то, что слишком долго держали внутри. Он хотел защитить меня. Я хотел доказать ему, что могу защищать других. И самое неприятное заключалось в том, что оба мы считали себя правыми.

Наконец отец потушил сигарету в пепельнице и посмотрел на часы.

— Уже поздно.

Я кивнул. Это были первые обычные слова за весь вечер. Я поднялся со стула и направился к двери.

— Руди.

Я остановился. Обычно я ожидал услышать очередное предупреждение. Очередную попытку убедить меня быть осторожнее. Но отец сказал другое.

— Просто... возвращайся домой.

— Хорошо.

Я вышел из кабинета.

Коридор участка встретил меня привычным шумом. Телефоны снова звонили, офицеры разговаривали между собой, где-то печатал принтер. Жизнь продолжалась.

Странно.

Даже после тяжёлых разговоров мир никогда не останавливается.

Он не даёт тебе времени разобраться в своих чувствах.

Он просто продолжает двигаться.

Я прошёл мимо старого офицера с кроссвордом. Он поднял голову и улыбнулся.

— Всё нормально?

Я задумался над ответом.

Можно было сказать «да».

Это было бы проще.

Но почему-то мне не хотелось лгать.

— Не знаю.

Он понимающе кивнул.

— Иногда это лучший ответ.

Я попрощался и вышел на улицу. Вечерний город выглядел совсем иначе, чем утром. Днём он принадлежал людям, которые куда-то спешили. Работникам, студентам, водителям, продавцам. Ночью же он становился тише. Фонари освещали пустые улицы, редкие машины проезжали по мокрому асфальту, а окна домов светились маленькими прямоугольниками чужих жизней. Глядя на них, я иногда думал, сколько всего происходит за этими стенами. Кто-то сейчас смеётся с друзьями. Кто-то ужинает с семьёй. Кто-то впервые за долгое время чувствует себя счастливым. А кто-то, возможно, прямо сейчас переживает самый тяжёлый день своей жизни.

Мы все живём рядом. Но каждый человек словно находится в своём отдельном мире.

Я шёл медленно.

Не потому что устал.

Скорее потому что мне не хотелось сразу возвращаться домой. После разговора с отцом квартира казалась ещё более пустой, чем обычно.

Там не было никого, кто мог бы отвлечь меня от мыслей.

Только тишина.

Я прекрасно знал дорогу домой. Если бы пошёл привычным маршрутом, то уже через двадцать минут оказался бы у знакомых улиц, где каждый перекрёсток, каждый магазин и каждый фонарь были частью моей повседневной жизни. Но разговор с отцом затянулся дольше, чем я ожидал. Часы показывали почти шесть вечера. Летний день медленно угасал, и солнце уже опускалось к горизонту, окрашивая крыши домов в густой золотисто-оранжевый цвет.

Мне не хотелось задерживаться.

Я решил сократить путь через переулки.

Наверное, это было первое решение за сегодняшний день, о котором мне действительно стоило пожалеть.

Сначала всё казалось совершенно обычным. Узкие улочки, стиснутые глухими стенами старых каменных зданий, казались почти безжизненными. Где-то далеко, за пределами этого каменного мешка, ещё гудел и сигналил большой город, но здесь, между высоченными фасадами, эпоха которых угадывалась в облупившейся штукатурке и вычурной лепнине, звуки приглушались, словно кто-то накрыл мир тяжёлым одеялом. Мои шаги раздавались глухим, тягучим эхом, которое каждый раз возвращалось ко мне, слегка искажённое, будто кто-то дразнился, повторяя мою походку. Солнце, прежде щедро заливавшее улицы, теперь пряталось за острыми крышами, и длинные, неестественно вытянутые тени медленно и настойчиво ползли по брусчатке, будто невидимый исполин тянул свои костлявые пальцы, пытаясь ухватить меня за щиколотки. Воздух, нагретый за день, начал постепенно остывать, и в этом охлаждении чувствовалась странная, почти осязаемая сырость, которая обычно бывает перед грозой, хотя небо оставалось чистым.

После того тягучего разговора с отцом внутри меня вдруг установился странный, зыбкий вакуум. Мы по-прежнему не пришли к общему знаменателю, наши взгляды на жизнь расходились так же далеко, как восток и запад, но впервые за долгое время я не чувствовал после наших слов пустоты или обиды. Я ощущал только усталость и какое-то странное облегчение, словно наконец-то выплюнул тот камень, который носил внутри. Именно поэтому я перестал обращать внимание на детали вокруг, мои мысли уплыли далеко за пределы этих серых стен, и я шагал на автопилоте, практически не контролируя свои ноги. Эта улица, этот переулок, в котором я сейчас стоял, были мне совершенно незнакомы. Я остановился как вкопанный, словно натолкнулся на невидимую стену, и снова, уже осознанно, огляделся по сторонам. Я видел выщербленный кирпич, закопчённые окна, ржавые водосточные трубы... Но ни одного узнаваемого ориентира. Ни одной вывески. Ни души на улице. Ни одного случайного прохожего, который бы скрасил это жуткое одиночество. Я не слышал даже лая собак или криков птиц. Тишина стояла неестественная, ватная, давящая на барабанные перепонки.

Я уже развернулся, твёрдо намереваясь убраться из этого проклятого места, как вдруг почувствовал лёгкий поток холодного воздуха. Он был настолько ледяным и контрастным по отношению к тёплому вечеру, что у меня мгновенно перехватило дыхание, а по коже, начиная от шеи и до самых пяток, пробежали тысячи игольчатых мурашек. Этот холод пах влажной землёй, плесенью и чем-то ещё — металлическим, резким, незнакомым, отчего ноздри рефлекторно раздувались. Я замер, не в силах двинуться дальше, и медленно, словно во сне, повернул голову вправо, пытаясь определить источник этого ледяного дуновения.

Источник находился прямо передо мной, хотя секунду назад я мог бы поклясться, что там ничего не было. Огромное здание, почти полностью скрытое тенью соседних построек. Даже сейчас, в своём запустении, оно сохраняло остатки былого величия.

Плющ и мох агрессивно цеплялись за постамент, пробивая корнями микроскопические трещины в камне, а некоторые окна были выбиты, и из их тёмных зевов свисали клочья грязных штор, похожие на лоскуты савана. Балконы, некогда поддерживаемые фигурными консолями, сейчас висели на честном слове, угрожая обрушиться в любой момент.

Здание выглядело мёртвым. Заброшенным как минимум полвека. Но именно из его нутра, из-за той самой тяжёлой, дубовой двери, которая маячила в конце широкой лестницы, исходил тот самый противоестественный холод.

Любой здравомыслящий человек, оказавшись на моём месте, просто заставил бы себя пройти мимо. Он ускорил бы шаг, натянул бы воображаемый капюшон и выбросил бы эту странность из головы. Но я никогда не отличался железной логикой, когда дело касалось тайн и неизведанного. Любопытство — вот мой главный грех.

Движимый этим животным, почти патологическим интересом, я начал подниматься по широким каменным ступеням. Ноги мои ступали по поверхности, покрытой миллиметровым слоем рыхлого мха и въевшейся грязи. Каждый шаг сопровождался мерзким скрипом — это осыпался мелкий камень и песок, изъеденный временем и сыростью. Я видел, как между трещинами пробиваются стебли сухих трав, и слышал, как где-то внутри, в глубине этого монстра, что-то капает — кап-кап-кап

Наконец я остановился перед массивной дверью. Дерево, когда-то плотное и крепкое, сейчас было покрыто глубокими трещинами, похожими на морщины столетнего старца. Оно было старым, потрескавшимся, обугленным то ли солнцем, то ли пожаром. Я уже приготовился к тому, что придётся искать обходной путь — окно или подвал, — потому что был практически уверен, что увижу массивный замок, висящий на ржавой петле. Но мой взгляд упал на стык двери и косяка, и я увидел, что засова нет. Более того, дверь была приоткрыта. Совсем немного, буквально на ширину ладони. Так обычно оставляют дверь, когда выходят проветриться или когда кто-то только что, секунду назад, бесшумно скользнул внутрь

Несколько вентиляционных отверстий под самым потолком пропускали последние лучи заходящего солнца. Их оказалось достаточно, чтобы серый полумрак не превратился в абсолютную темноту.

Я затаил дыхание и осторожно толкнул дверь. Древесина издала протяжный, почти человеческий стон — это был скрип, полный боли и нежелания. Она поддалась с неохотой, открывая предо мной тёмный зев лестницы, уходящей вниз. В подвал. Ступени были каменными, выщербленными и влажными. Единственный источник света — это несколько вентиляционных отверстий, пробитых в толще стены почти под самым потолком. Сквозь них пробивались последние лучи вечернего света, разрезая серый полумрак тонкими пыльными полосами. Этого едва хватало, чтобы не сломать шею на первой же ступеньке, но тьму свет не разгонял — лишь делал её ещё более густой и тревожной.

Я сделал всего один шаг внутрь, переступив порог этого древнего строения... И в ту же секунду весь мир, как я его знал, перестал существовать. Словно меня выдернули из реальности и швырнули в самое пекло кошмара. Моё сердце, только что бившееся часто, но ровно, словно остановилось. Я перестал чувствовать собственное тело. Я видел только то, что было внизу. Оно покрывала бетон густыми тёмно-красными лужами, стекала по стенам длинными полосами, собиралась в трещинах, блестела в последних лучах солнца так, словно весь подвал был выкрашен одним единственным цветом.

Запах ударил в ноздри мгновенно, с силой кувалды. Это был не тот лёгкий, металлический запах, который бывает при порезе пальца. Это был тяжёлый, горячий, сладковато-тошнотворный смрад, который вбивается в лёгкие и остаётся там навсегда

Так пахнет скотобойня, где разделывают туши

Так пахнет смерть.

Желудок болезненно сжался.

Меня едва не вырвало.

Желудок мой болезненно сжался, и меня резко вывернуло наизнанку, хотя я не ел ничего с самого утра. Я судорожно закрыл рот и нос ладонью, другой рукой вцепившись в косяк, чтобы не упасть. Меня колотил озноб, и тошнота подкатывала к горлу обжигающей волной.

Но хуже запаха, хуже этой маслянистой лужи под ногами было то, что лежало в центре этого кровавого бассейна. Четыре человека. Вернее, то, что от них осталось. То, что когда-то было людьми. Я не сразу понял, что это люди — настолько сильно были изуродованы их тела. Это были куски мяса, обглоданные до костей, с вывернутыми суставами и неестественно выгнутыми позами. Одежда на них превратилась в кровавые лохмотья, которые прилипли к открытым ранам. На сером, влажном бетоне среди всего этого месива виднелись обломки костей — рёбра, фаланги пальцев, осколки черепов. Мой взгляд перескакивал с одного тела на другое, и разум отказывался воспринимать увиденное, упрямо твердя, что это просто дурной сон, просто игра света и тени, что такого просто не может быть в реальности. Один человек ещё едва двигался. Его грудь судорожно вздымалась, будто каждое дыхание причиняло невыносимую боль.

Но затем я заметил, что один из них всё ещё жив. Крайний, лежащий практически у моих ног. Его грудная клетка судорожно, с кровавым хрипом, вздымалась — каждый вдох давался ему с неимоверным трудом, и я слышал, как булькает жидкость в его разорванном горле. Он медленно, неимоверно медленно повернул ко мне голову. Его лицо представляло собой месиво, один глаз заплыл и отсутствовал, но второй, дикий, полный агонии и нечеловеческого страха, смотрел прямо на меня. Его единственная уцелевшая рука, ободранная до мышц, медленно, с ужасной дрожью, приподнялась над полом. Пальцы, лишённые кожи, судорожно сжимались и разжимались, пытаясь схватить воздух. Его губы шевелились, пытаясь что-то прошептать, но из разорванной глотки вырывалось лишь влажное, хриплое бульканье.

«...сп...»

Он пытался сказать:

«Спасите».

Я хотел броситься к нему, хотел перевязать его раны, наложить жгуты, сделать хоть что-нибудь, чтобы остановить это ужасное кровотечение, чтобы сохранить ему жизнь. Я уже сделал шаг вперёд, в эту вязкую лужу, но вдруг замер. Из глубины помещения, из той тьмы, куда не проникал свет, раздался звук. Размеренный, неторопливый, спокойный. Это были шаги. Кто-то шёл по этому подвалу с лёгкой, грациозной поступью, не спеша и не прячась.

Будто человек вовсе не спешил. Будто человек прогуливался в парке, а не по месту кровавой бойни.

Затем на вытянутую руку умирающего, на его дрожащие пальцы, медленно, почти невесомо опустилась чья-то нога. Я увидел изящную лодыжку, обтянутую тонким чёрным чулком, и туфельку на высоком каблуке. Она наступила на пальцы с небрежной, почти танцевальной грацией. Раздался влажный, мерзкий хруст ломающихся фаланг. Человек на полу даже не смог закричать, он издал лишь сиплый, булькающий выдох, и его тело обмякло, перестав подавать признаки жизни.

Из темноты вышла она. Девушка. Молодая, на вид лет двадцати, не больше. На ней было длинное, струящееся чёрное платье, которое почти касалось пола, и на котором замысловатыми, алыми узорами были вышиты ветвистые линии, при ближайшем рассмотрении напоминавшие кровеносные сосуды или засохшие струи крови. Её движения были настолько плавными и текучими, что казались нереальными, словно она плыла, не касаясь ногами земли. Последние лучи заката, проникая через узкие щели, мазнули по её лицу, и я смог разглядеть её черты. У неё были тонкие, бледные черты лица, высокие скулы и чуть приоткрытые, влажные губы. Но самым страшным были её глаза. Ярко-красные, сияющие в полумраке, как раскалённые угли. Это были глаза не человека.

В них не было ни злости, ни ярости.

Только холодное любопытство.

Так смотрят люди на случайно попавшее под ноги насекомое, если вообще удостаивают его взглядом. Нет. Так не смотрят даже люди. Так смотрит хищник, стоящий на вершине пищевой цепочки, на свою потенциальную добычу, которая ещё не осознала своей участи.

Она несколько секунд молча разглядывала меня, склонив голову чуть набок. Она изучала меня, будто я был редким экспонатом, случайно попавшим к ней

Потом её тонкие губы дрогнули в улыбке — нежной, почти девичьей, и полной очарования. И вдруг она... хлопнула в ладоши. Звук раздался неожиданно резким и громким, словно выстрел. Это эхо, многократно усиленное каменными стенами, прокатилось по подвалу, больно ударив по барабанным перепонкам. Я вздрогнул всем телом, словно меня ударили током. В ту же секунду воздух вокруг меня сгустился и исчез. Я попытался сделать судорожный вдох, но мои лёгкие не слушались, они сжались, будто в них вогнали кол, и я захрипел, хватая ртом пустоту. Меня накрыла паника удушья.

Девушка, заметив мои конвульсии, слегка наклонила голову набок и виновато, почти кокетливо улыбнулась. Её голос прозвучал удивительно мягко, с бархатными нотками, словно она извинялась за случайно разбитую чашку.

— Ой... как неловко получилось... — пропела она, и в её тоне не было ни капли раскаяния, только лёгкая, игривая досада. — Я совсем забыла закрыть дверь... Так неаккуратно с моей стороны.

Она перевела свой безмятежный взгляд на тела, разбросанные по полу, и на её лице появилась озабоченная гримаса, как у хозяйки, обнаружившей беспорядок в гостиной после шумной вечеринки. — Какая неприятность. Ну надо же, как всё запущено.

Она выдержала короткую, тягучую паузу, а затем снова посмотрела на меня. Её улыбка стала шире, почти до ушей, обнажив ровные, жемчужно-белые зубы, которые, как мне показалось, были чуть острее, чем у обычных людей.

— Хотя... — протянула она мечтательно, и её взгляд стал задумчивым. — Пять трупов выглядят гораздо симметричнее, чем четыре. Согласитесь? Композиция становится завершённой.

Именно слово «пять», произнесённое с такой будничной интонацией, окончательно разрушило остатки моего самообладания. Мой мозг, который до этого момента пытался анализировать ситуацию, искать логические объяснения и выходы, просто перегрелся и выключился. Остался только животный, первобытный ужас, который перекрыл все остальные чувства. Мной управлял только один инстинкт — бежать.

Я развернулся на пятках так резко, что чуть не поскользнулся на мокрых ступенях. Ноги сами собой сорвались с места, неся меня вверх, к спасительному выходу, к свету, к воздуху. Я бежал, не оглядываясь, не понимая, куда бегу, просто перебирая ногами с бешеной скоростью. Я слышал только гулкий стук собственного сердца в ушах, заглушавший все остальные звуки.

Мне казалось, что она уже стоит за моей спиной.

Что в любой момент я почувствую её руку на своём плече.

Я бежал так быстро, что воздух разрывал лёгкие.

Я бежал, не разбирая дороги, казалось это длиться вечность, пока наконец не споткнулся о выпирающий из земли камень. Я кубарем покатился по мостовой, обдирая ладони и колени о жёсткий асфальт, и с силой рухнул на землю, потеряв дыхание. Я лежал, чувствуя, как песок и мелкая крошка въедаются в кожу, и пытался сделать вдох, но лёгкие отказывались наполняться.

— Руди!

Голос был знакомым. До боли родным. В нём звучала тревога, смешанная с неверием.

— Руди, что случилось?!

Я поднял голову. Сквозь пелену слёз и пота я увидел перед собой отца. Он был в своей обычной форме, но его лицо было бледнее, чем я когда-либо видел. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, и на его лице застыл ужас.

Я не выдержал. Вся бравада, все попытки казаться сильным рассыпались в прах. Я буквально вцепился в него, судорожно сжимая пальцами его мундир, прижимаясь к его груди, чтобы услышать биение нормального, живого сердца. Я пытался сделать хоть один ровный вдох, но всё тело колотила крупная дрожь, а по щекам сами собой текли слёзы — горячие, солёные, безудержные. Я плакал, как маленький мальчик, хотя даже не заметил, когда именно начал плакать.

Отец мгновенно всё понял. Он не стал задавать дурацких вопросов, не стал требовать отчёта. Он просто крепко, до хруста обнял меня

Рядом с нами остановился один из офицеров, высокий мужчина с суровым лицом. Он бросил короткий, оценивающий взгляд сначала на меня, растерзанного, покрытого грязью и кровью, затем перевёл глаза в сторону того переулка, из которого я только что выскочил. Его челюсть напряглась.

— Я проверю, что там, Вилфрид, — сухо сказал он, хотя в его голосе уже сквозила тревога.

Отец лишь молча, едва заметно кивнул, не разрывая объятий. Полицейский тут же сорвался с места и скрылся в тени между зданиями, его шаги затихли.

Минуты тянулись мучительно долго, как часы, наполненные вязким страхом и неизвестностью. Я слышал только собственное, сбивчивое дыхание и то, как быстро, неистово колотится моё сердце о грудную клетку. Я смотрел в одну точку, пытаясь успокоиться, но тело не слушалось.

А потом, словно удар молнии, на поясе отца ожила рация. Из динамика донёсся голос того самого офицера, но теперь в нём не было ни капли прежнего спокойствия. Он срывался на хрип, в нём звенел неподдельный, животный шок, который невозможно подделать.

— Всем экипажам! — кричал он, и его голос эхом разносился по пустым улицам. — Срочно ко мне, к заднему проходу, возле полицейского участка! Я насчитал четыре трупа! Повторяю: четыре подтверждённых трупа! Состояние критическое, тела изуродованы! Немедленно запрашиваю подкрепление и бригаду скорой!

Отец медленно застыл, превратившись в каменное изваяние. Я почувствовал, как его руки, ещё секунду назад так крепко сжимающие мои плечи, едва заметно дрогнули, а потом безвольно опустились. Он перевёл взгляд в сторону того проклятого переулка, и в его глазах мелькнуло что-то, чего я никогда раньше не видел.

Он смотрел туда, где исчез офицер. И впервые за всю свою долгую жизнь, за все годы, когда он казался мне несгибаемым и абсолютно бесстрашным, я увидел в его взгляде холодный страх.

Глава 3

Я сидел в кабинете отца, сжимая в ладонях кружку с водой. Пальцы дрожали так сильно, что вода выплескивалась через край и капала на деревянный пол. Маленькие капли разбивались о доски с неожиданно громким стуком.

Таблетка успокоительного прилипла к языку. Несколько секунд я просто смотрел на неё, будто не понимая, что нужно делать дальше. Потом сделал глубокий вдох и залпом выпил всю воду. Сердце продолжало колотиться так, словно я всё ещё бежал по тому коридору.

Перед глазами снова вспыхнула та комната.

Кровь.

Я видел разорванные, изуродованные тела, которые когда-то были живыми людьми, и слышал тот ужасный, булькающий хрип последнего умирающего.

И, конечно же, эти глаза — ярко-красные, горящие в полумраке звериным, нечеловеческим огнём

Я резко, с усилием распахнул веки, словно пытаясь физически стряхнуть с себя это наваждение, и уставился в одну точку на стене, заставляя себя дышать ровнее.

— Руди... — голос отца прозвучал глухо и вязко, словно доносился из-под толщи воды. Он опустился в кресло напротив меня, и я услышал, как жалобно скрипнула под его весом старая обивка. Он пытался говорить ровным, спокойным тоном, но тяжёлая, свинцовая усталость, въевшаяся в каждую морщинку его лица, выдавала бессонную ночь, проведённую в разборах бумаг и бесконечных отчётах. Его пиджак был небрежно расстёгнут и сидел на нём мешком, рукава белоснежной рубашки закатаны до локтя, обнажая жилистые предплечья, а на подбородке уже проступила колючая, серая щетина, которая делала его старше и беззащитнее, чем я привык его видеть. — Ты можешь рассказать мне всё. Решительно всё, до самой последней мелочи, что сможешь вспомнить.

Я молчал, чувствуя, как слова застревают в гортани, превращаясь в колючий, сухой ком, который невозможно проглотить. Я сжимал кружку так сильно, что костяшки пальцев побелели, и смотрел куда-то сквозь отца, не в силах встретиться с ним взглядом. Когда я наконец разлепил губы, мой голос прозвучал хрипло, надломленно, будто принадлежал не мне, а какому-то старику, пережившему тяжёлую болезнь.

— Я... — выдавил я из себя, и звук сорвался, превратившись в жалкий, мокрый кашель. — Я видел девушку.

Отец ничего не ответил.

Он просто продолжал смотреть мне в глаза.

— Она была одна... Она... она убила их всех.

На несколько томительных секунд кабинет погрузился в звенящую, абсолютную тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов и моим собственным, сбивчивым дыханием. Отец тяжело, со свистом выдохнул и устало потёр переносицу, массируя виски, словно пытался избавиться от головной боли.

Красные глаза снова вспыхнули перед моим мысленным взором с такой отчётливой, пугающей яркостью, что мне показалось, будто она стоит прямо сейчас за спиной отца, заглядывая мне через плечо. Я знал, что не ошибаюсь. Моя память могла исказить лица погибших, она могла стереть запахи и звуки, но этот образ — он был выжжен во мне калёным железом.

— Что показывают камеры наблюдения? — спросил я, и мой голос неожиданно окреп. — Вы же проверяли записи. Что там?

На этот раз отец не ответил сразу. Он поднялся с кресла, подошёл к запылённому окну и долго смотрел на серое, пасмурное небо, которое уже начало затягиваться вечерними сумерками. Он провёл широкой ладонью по своему лицу, будто стирая с него пелену усталости, и лишь затем медленно, почти нехотя заговорил, не оборачиваясь ко мне.

— На записи, которую нам удалось достать с уличных камер, чётко видно, как несколько вооружённых мужчин, по внешнему виду — явно криминальные элементы, входят в здание через главный вход. — Он сделал паузу, и я услышал, как скрипнули половицы под его ногами. — Однако... никто из них оттуда не выходит. Мы проверили каждый миллиметр периметра, каждое окно, каждую дверь, каждый вентиляционный люк. Здание было пустым. Мы нашли следы борьбы.. но не нашли никого, кто мог бы это совершить.

По спине медленно пробежал холод.

Если камеры не соврали...

Значит...

Я был единственным человеком, который видел её.

Перед глазами снова возникло бледное лицо девушки.

Чёрное платье.

Красные, словно рубины, глаза.

И та жуткая, почти детская улыбка.

Я невольно отвёл взгляд.

Я должен поверить, что это действительно был просто ночной кошмар наяву, что мой собственный мозг, защищаясь, нарисовал эту странную фигуру, чтобы я мог объяснить себе увиденный ужас. Но чем больше я пытался убедить себя в этой лживой теории, тем яснее я помнил её пристальный, изучающий взгляд. Он был абсолютно реальным, он не принадлежал плоду больного воображения.

Прошла неделя. Целых семь долгих, тоскливых, пропитанных тревогой дней. За эти семь дней я почти не покидал своей комнаты, превратив её в добровольную клетку, в бетонный саркофаг, отгораживающий меня от внешнего мира. Я просыпался ближе к полудню, когда солнечные лучи уже пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, и подолгу лежал, уставившись невидящим взглядом в белый, идеально ровный потолок

Но сон, этот предательский и жестокий союзник, не приносил мне отдыха. Стоило мне лишь задремать, как мой разум, словно заезженная пластинка, снова возвращал меня в тот проклятый подвал. Иногда я видел только стены, залитые багровой краской, по которым медленно, тягуче стекали капли, будто там шёл кровавый дождь. Иногда я видел безжизненные куски тел, разбросанные по углам. Но чаще всего, в самые тяжёлые, вязкие моменты этого кошмара, мне снились только глаза. Красные, горящие, немигающие. Они смотрели на меня из темноты, они преследовали меня по лабиринтам сна, пока я не просыпался с криком, весь мокрый от холодного, липкого пота, и долго сидел на кровати, прижимая колени к груди и пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Днём было не легче. Тишина в пустой квартире стала моим палачом. Каждый резкий, неожиданный звук — скрип половиц за дверью, звон посуды на кухне соседей, гул проезжающей мимо машины — заставлял меня вздрагивать и вслушиваться в тишину, ожидая услышать за этим шумом чьи-то крадущиеся, лёгкие шаги. Мне казалось, что я слышу, как скребётся кто-то за стеной, как дышит в замочную скважину. Несколько раз я ловил себя на том, что бессознательно, на автомате, проверяю, заперта ли дверь, хотя прекрасно помнил, что закрывал её на все замки всего три минуты назад. Я почти перестал верить самому себе, собственным глазам и ушам. Может быть, отец действительно был прав, и моя психика, не выдержав перегрузок, просто сломалась, начав продуцировать эти пугающие галлюцинации?

Единственным человеком, с которым я решился заговорить об этом за пределами семьи, был Лабберт, старый друг отца и опытный детектив. Он внимательно, с неподдельным сочувствием выслушал мой сбивчивый, полный эмоций рассказ, но в конце лишь тяжело, с присвистом вздохнул, покачивая головой.

— Руди, — сказал он мягко, но твёрдо, положив свою тяжёлую ладонь мне на плечо, — я, честное слово, не знаю, что ты видел. Мой разум просто отказывается укладывать это в рамки логики. Но есть одно «но». После такого адреналинового шока, после того, как ты смотрел смерти в лицо, любой человек мог перепутать реальность с порождением собственного воображения. Это нормальная реакция психики на ненормальные обстоятельства.

Он говорил абсолютно искренне, и именно эта искренняя, человеческая забота делала его слова ещё более болезненными. Я понимал, что никто не пытается объявить меня сумасшедшим, никто не желает мне зла.

Просто все вокруг искали объяснение, которое укладывалось бы в привычную картину мира. По этой причине было принято решение объявить для общественности, что преступники в результате конфликта убили сами себя,

А моя история в неё совершенно не вписывалась.

Город тем временем постепенно зализывал раны. Полиция усилила ночные патрули, но новых убийств не происходило, и паника, охватившая было жителей, начала понемногу утихать. Новости, ещё неделю назад пестревшие кричащими заголовками о кровавой резне, теперь переключились на политические скандалы, спортивные достижения и смену сезонов. Казалось, весь мир, за исключением меня, уже сделал шаг вперёд, оставив тот ужас далеко позади. Я же продолжал жить в том дне, прокручивая его снова и снова, как заезженную пластинку с застрявшей иглой.

В то утро отец ушёл на работу раньше обычного, накинув на плечи плащ и бросив на меня быстрый, обеспокоенный взгляд. Он задержался на пороге на пару секунд, явно желая сказать что-то важное, но в итоге лишь вздохнул и выдавил из себя:

— Руди, попробуй сегодня хотя бы немного выбраться из этой комнаты. Выйди во двор, подыши воздухом. Даже если просто постоишь на крыльце.

Я прекрасно понимал, что он говорит это не из-за заботы о моём здоровье и свежем воздухе. Он видел, в какую пропасть я скатываюсь, он видел, как я таю на глазах, и пытался любой ценой вернуть меня в колею обычной жизни, заставить снова почувствовать себя человеком. Но я не был уверен, что готов к этому возвращению. Я лишь слепо кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова. Через несколько мгновений за входной дверью щёлкнул замок, и квартира снова погрузилась в ту самую гнетущую, ватную тишину, которая стала моим постоянным, назойливым спутником.

Раньше одиночество было моим убежищем, моим спасением от шумного мира. Но теперь эта тишина ощущалась совершенно иначе — она была враждебной, она прятала в себе угрозу. Каждый шорох за дверью заставлял меня навострять уши, каждый звук с улицы, проникающий сквозь стеклопакеты, казался подозрительным и опасным. Я пытался отвлечься всеми возможными способами: брал в руки книги, но буквы расплывались перед глазами; включал музыку, но она превращалась в какофонию; запускал старые фильмы, но сюжет ускользал от меня, уступая место навязчивым образам.

Я сам не заметил, как оказался перед компьютером. Наверное, где-то внутри я хотел найти подтверждение словам отца. Хотел увидеть доказательство того, что всё произошедшее было результатом страха и паники, а мой разум просто попытался объяснить ужас, который я пережил.

Не помня, как я оказался за компьютером, я включил монитор. Где-то в глубине души я всё ещё надеялся найти подтверждение словам отца — какое-нибудь чёткое, железное доказательство того, что мои воспоминания были ложными, что за этим ужасом не стояло ничего сверхъестественного. Но правда заключалась в другом: я хотел не просто опровергнуть свои страхи, я хотел убедиться, что я не схожу с ума, что моя голова ещё способна отличать реальность от иллюзии.

Первым делом я открыл новостные порталы. За прошедшую неделю статьи о массовом убийстве сползли с первых полос, но архивные материалы всё ещё были доступны. Под ними кипели бурные обсуждения: одни пользователи гневно обвиняли полицию в бездарности и халатности, другие строили конспирологические теории о террористических ячейках

Я долго смотрел на раздел с именами и фотографиями погибших, чувствуя, как нарастает тошнотворное напряжение. Мне не хотелось нажимать на ссылку, потому что я знал: стоит мне увидеть их лица, как я снова, всеми чувствами, провалюсь в ту самую комнату. Но любопытство, моё вечное проклятие, вновь взяло верх над здравым смыслом.

Один за другим передо мной стали появляться снимки людей, чьи жизни навсегда оборвались в том мрачном здании. Сначала я просто скользил по ним взглядом, испытывая лишь неприятное, давящее напряжение. Но затем моя память, словно включившись по сигналу, начала доставать из своих закромов знакомые лица и детали. Я видел этих людей. Я видел их за несколько минут до трагедии, когда они толпились у входа. Вот тот лысоватый мужчина, который громко, раздражённо разговаривал по телефону, размахивая руками. А вот второй — молодой парень, который нагло, развязно смеялся вместе с приятелями, пиная пустую банку из-под пива. И третий — сутулый человек в потёртой кожаной куртке, стоявший у стены и молча куривший, пуская кольца дыма в вечернее небо.

Но видел я их и до этого.

В памяти всплыл тот вечер.

Тот самый двор.

Тот самый маленький белый котёнок, который случайно оказался рядом с ними.

Если я действительно видел ту девушку, если она не плод моего воображения, то где-то в этом мире, должно быть, сохранились ещё доказательства её существования. Не могут же четыре трупа появиться из ниоткуда.

Я переключился на сайт с городскими камерами наблюдения в реальном времени и начал искать нужный район в архивах трансляций.

Пальцы мои всё ещё мелко подрагивали

Когда нужная улица наконец загрузилась, на экране появилась сухая, официальная надпись о том, что камера временно отключена по распоряжению городской полиции. Я тяжело выдохнул, чувствуя разочарование. Это было ожидаемо: после такого резонансного дела они, разумеется, не хотели, чтобы толпы зевак пялились на место преступления.

Я уже собрался закрыть вкладку, как вдруг изображение на экране странно, неестественно моргнуло. На пару секунд оно потемнело, покрылось мелкой рябью помех, а затем вместо отключённой камеры появилась совершенно другая трансляция. Я не сразу понял, что произошло. На экране была обычная, ничем не примечательная улица в нескольких кварталах от моего дома. Народ возвращался с работы: мужчины в серых пиджаках, женщины с сумками, дети с рюкзаками. Автомобили медленно, в тянучке, ползли по забитой проезжей части. Кто-то стоял возле круглосуточного магазина, о чём-то оживлённо беседуя. Обычная, скучная городская жизнь.

Обычный вечер.

Именно поэтому я сразу заметил её.

Среди этой безликой, серой толпы она выделялась, как кровавое пятно на белой скатерти. Чёрное, струящееся до пят платье с алыми, пульсирующими узорами резко контрастировало с джинсами и плащами прохожих. Она не спешила, не оглядывалась по сторонам, не обращала внимания на спешащих людей. Она просто шла вперёд лёгкой, парящей походкой, словно она была призраком, а не человеком из плоти и крови.

Внутри меня всё похолодело, превратив кровь в лед. Сначала я пытался убедить себя, что это просто совпадение, что я ошибаюсь, что плохое качество камеры и мой разыгравшийся страх играют со мной злую шутку. Ведь камера висела высоко, изображение то и дело рябило, а расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть детали лица. Но я уже знал. Глубоко, в самой сути своего существа, я знал, что это она. Та самая. Та, что стояла над трупами. Та, что хлопнула в ладоши.

И тут случилось то, что окончательно разорвало тонкую нить моей реальности. Девушка остановилась ровно посередине улицы, застыв неподвижно, как статуя. Люди обтекали её потоком, но она не обращала на это внимания. Затем она медленно, с чувством, с толком, подняла своё бледное лицо, увенчанное короной чёрных, как смоль, волос, и уставилась прямо в объектив камеры. В мою сторону. Через экран, через километры проводов, через всё пространство, разделяющее нас, она смотрела прямо мне в глаза.

Несколько секунд, которые длились целую вечность, мы просто смотрели друг на друга. Я не мог пошевелиться, не мог моргнуть, не мог вдохнуть. Воздух в лёгких превратился в свинец. Я видел, как на её тонких, бледных губах медленно расплывается улыбка. А затем она грациозно, по-кошачьи, подняла руку и, приветственно шевельнув пальцами, помахала мне. Не объективу. Не случайному прохожему. Именно мне, Руди, сидящему в своей комнате в ужасе перед монитором.

В этот самый момент я забыл, что такое дышать. Разум отказывался принимать то, что видели глаза. Это было невозможно. Она не могла знать, что я смотрю на неё. Она не могла видеть меня через эту чёртову камеру. Но выражение её лица, этот уверенный, почти насмешливый жест говорили об обратном. Она знала. Она ждала этого момента. Она ждала меня.

Я резко, словно меня ударило током, оттолкнулся от стола, с грохотом опрокинув на пол кресло. В голове билась только одна, первобытная, животная мысль — закрыться, спрятаться, воздвигнуть между мной и ней непреодолимую стену. Я почти вылетел из комнаты, путаясь в собственных ногах, и влетел в прихожую. Руки тряслись так сильно, что я никак не мог попасть ключом в замочную скважину, царапая металлом дверь. Только с третьей, отчаянной попытки мне это удалось, и замок наконец щёлкнул, отсекая меня от внешнего мира. Я прислонился спиной к холодной, твёрдой поверхности двери, сполз по ней на пол и прижал колени к груди, пытаясь унять судорожное, хриплое дыхание, разрывающее лёгкие.

Только через несколько минут, когда паника немного отпустила, я заставил себя подняться и, словно в тумане, вернуться в комнату, чтобы взглянуть на монитор. Камера продолжала показывать ту же улицу. Люди всё так же шли по своим делам, машины стояли в пробках, где-то лаяла собака. Но её уже не было. Она исчезла так же внезапно, как и появилась, словно её и не существовало, словно она была галлюцинацией, порождённой моим больным сознанием.

Я смотрел на пустой экран, и мой мозг лихорадочно перебирал варианты, пытаясь найти хоть одно логическое объяснение произошедшему. Может быть, камера просто переключилась на другую улицу, и эта девушка была случайной прохожей, которая просто посмотрела вверх? Может быть, мне это только показалось из-за некачественного изображения и моего иррационального страха? Но каждая попытка самообмана разбивалась об одну простую, ледяную деталь: она посмотрела прямо в объектив, она улыбнулась именно мне, и она помахала мне рукой. Она знала, что я здесь. Она знала, что я смотрю.

И впервые за эту неделю я осознал одну пугающую, неоспоримую истину: я перестал быть просто случайным свидетелем. С того момента, как я переступил порог того подвала, я стал частью этого. И она только что дала мне это понять.

Я ещё долго сидел на полу возле двери, обхватив голову руками, пытаясь привести в порядок разбегающиеся мысли. Мой внутренний голос, тот самый, что отвечает за здравый смысл, продолжал шептать рациональные объяснения, цепляясь за соломинку логики.

Страх, который я испытывал тогда, в подвале, был детским, инстинктивным страхом быть съеденным. Но теперь он трансформировался во что-то другое, более глубокое и липкое. Раньше я боялся того, что увидел. Теперь я боялся того, что она знает обо мне. Она видела моё лицо. Она знает моё имя. Она знает, где я живу.

Я поднялся с пола и снова сел за стол. В груди моей всё ещё билась лихорадочная дрожь

Я поднялся с пола и снова сел за компьютер. Страх никуда не исчез, но вместе с ним появилось что-то ещё. Желание понять, что происходит.

Я устал бояться того, чего не понимаю.

Я начал лихорадочно перекапывать интернет в поисках любой информации, связанной с произошедшим. Сначала результаты были бесполезны — те же самые статьи, те же официальные заявления полиции о неизвестных обстоятельствах, отсутствии подозреваемых и продолжающемся расследовании. О девушке не было ни слова. Конечно, кому поверит человек, утверждающий, что видел убийцу с красными глазами?

Я уже хотел захлопнуть ноутбук, как вдруг заметил одно старое видео, опубликованное на местном новостном портале примерно месяц назад. У него было смехотворно мало просмотров, оно затерялось в глубине поисковой выдачи, и его заголовок выглядел почти как кликбейт: «Свидетель первого происшествия рассказывает о том, что он видел».

Я нажал на воспроизведение. Видео было снято на скверную камеру дрожащей рукой. Перед объективом стоял измождённый мужчина лет сорока, с глубокими тенями под глазами и всклокоченными волосами. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. Он постоянно оглядывался через плечо, говорил сбивчиво и тихо, то и дело облизывая пересохшие губы.

— Я был недалеко от здания, когда услышал крик, — рассказывал он, и голос его срывался на фальцет. — Сначала я подумал, что кому-то нужна медицинская помощь, что там какая-то авария. Я побежал туда, чтобы помочь, и я увидел...

Он замолчал, уставившись в одну точку, и на его лице отразился неподдельный, животный ужас. Журналист за кадром настойчиво попросил его продолжать.

Мужчина судорожно сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Я увидел силуэт человека, который быстро, почти бегом, удалялся в сторону соседней улицы. Я не разглядел лица, было слишком темно и далеко, но я видел, что на нём была длинная, тёмная одежда. А внутри, когда я заглянул в дверной проём... внутри уже лежало тело. Одно, не четыре. И оно было мёртвым. Очень мёртвым.

Я замер, вслушиваясь в каждое его слово. Детали отличались, но суть была пугающе схожей: тёмный силуэт, уходящий с места преступления, и жертвы, оставленные в здании. Я несколько раз пересматривал этот короткий ролик, пытаясь найти несостыковки. Но чем дольше я всматривался в испуганное лицо этого человека, тем сильнее нарастало внутри меня тянущее чувство тревоги.

Я был не первым. К сожалению, я был далеко не первым свидетелем её «работы».

В углу видео мелькнула подпись с именем журналиста, а затем и имя самого свидетеля. «Райан Вагнер».

Я открыл поисковую строку и ввёл это имя. Результат появился почти мгновенно. Страница в социальной сети с фотографией того самого мужчины, который несколько минут назад рассказывал свою душераздирающую историю. Я кликнул на его профиль. Последняя запись, оставленная не им, а его родственниками, была датирована месяцем ранее. Короткий, сухой текст, выражающий скорбь, и траурная фотография, на которой он улыбался, ещё не зная о своей судьбе.

Я почувствовал, как внутри меня всё оборвалось. Райан Вагнер был мёртв.

Я начал читать комментарии под тем самым постом. Большинство людей выражали банальные соболезнования, но среди потока стандартных фраз то и дело попадались обрывки обсуждений, от которых кровь стыла в жилах. Некоторые писали, что он так и не оправился от пережитого шока, что он изменился до неузнаваемости, замкнулся в себе и боялся даже собственной тени. Другие утверждали, что после того дня он постоянно твердил о человеке в чёрном, который явился ему в видениях.

Я продолжал прокручивать ленту вниз, пока не наткнулся на один комментарий, который заставил меня остановиться. Он был написан лаконично и пугающе отстранённо. «Жаль, что он так и не смог забыть того, что увидел. Это съело его целиком».

Потом я лихорадочно начал искать официальную причину смерти Райана Вагнера. Она фигурировала в нескольких скупых строчках местных газетных заметок. Самоубийство. Выстрел из револьвера

— Значит, такая участь ждёт и меня... — прошептал я в пустоту

Я не хотел думать об этом, не хотел признавать очевидного, но теперь у меня был наглядный, пугающий пример. Человек, который её видел. Человек, который пытался жить дальше, притворяясь, что всё в порядке. И человек, который, не выдержав этого психологического груза, свёл счёты с жизнью ровно через месяц.

Я медленно закрыл ноутбук. Экран погас, превратившись в тёмное зеркало, в котором отражалось моё собственное лицо. Осунувшееся, бледное, с глубокими кругами под глазами. Всего за одну неделю я будто постарел на несколько лет. Я долго смотрел на своё отражение, пытаясь найти в нём хоть что-то знакомое, но вместо себя видел человека, которого уже почти не узнавал.

В комнате стояла абсолютная тишина. Только настенные часы размеренно отсчитывали секунды, будто напоминая, что время продолжает идти независимо от того, насколько сильно мне хотелось его остановить.

Я снова подумал о Райане Вагнере.

Месяц назад он стоял перед журналистами. Живой. Напуганный. Такой же растерянный, каким сейчас был я. Он рассказывал о силуэте, уходящем с места преступления, постоянно оглядывался по сторонам и выглядел человеком, который боялся вовсе не камеры, направленной на него, а чего-то, что могло стоять прямо за её объективом.

А потом прошёл месяц.

И его не стало.

Я невольно представил, как проходили его последние недели. Наверное, сначала он тоже пытался убедить себя, что всё увиденное было следствием шока. Потом, скорее всего, начал просыпаться среди ночи от кошмаров, вздрагивать от каждого неожиданного звука, всматриваться в лица прохожих, надеясь и одновременно боясь снова увидеть тот самый силуэт. Он, наверное, тоже говорил себе, что время всё исправит, что однажды станет легче. Что стоит лишь потерпеть ещё немного.

Но легче не стало.

Страх не исчез.

Он поселился внутри него, медленно вытесняя всё остальное. День за днём. Неделя за неделей.

Я не знал, действительно ли Райан покончил с собой только из-за пережитого ужаса. Возможно, у него были и другие причины. Но одно я понимал совершенно отчётливо: после той встречи он уже никогда не стал прежним человеком.

И я тоже не стану.

Если она могла найти меня даже через городскую камеру, то что мешало ей прийти прямо сейчас?

Я машинально посмотрел на закрытую дверь комнаты. Затем на окно. Потом снова перевёл взгляд на тёмный экран ноутбука.

Я ведь уже начал жить так же, как Райан.

Перестал выходить из дома.

Начал бояться каждого шороха.

Запирал дверь даже тогда, когда понимал, что обычный замок не способен остановить того, кто без следа исчезает с места массового убийства.

Я уже проигрывал.

И вдруг до меня дошла одна простая мысль.

Если она действительно решила прийти за мной, то спрятаться не получится.

Можно не выходить из дома неделю.

Можно месяц.

Можно вообще никогда больше не открывать дверь.

Но разве это изменит хоть что-нибудь?

Нет.

Это лишь подарит страху ещё больше времени, чтобы медленно уничтожить меня изнутри.

Я вспомнил Райана.

Он ждал.

Ждал, пока кошмар закончится сам собой.

И дождался только собственной смерти.

Я не хотел закончить так же.

Даже если впереди меня ждало нечто ещё более страшное.

Я медленно опустил руки и снова посмотрел на своё отражение.

Теперь я видел в нём не только испуганного парня.

Я видел человека, у которого больше не осталось выбора.

Можно продолжать прятаться, считать дни до того момента, когда она вновь появится, и каждое утро просыпаться с мыслью, что именно сегодня всё закончится. А можно самому сделать первый шаг. Пусть без плана. Пусть почти без надежды на успех. Но хотя бы перестать сидеть и ждать собственной участи.

Возможно, именно этого она и хотела.

Чтобы я боялся.

Чтобы постепенно сломался так же, как Райан.

Чтобы однажды сам поставил точку в своей истории.

Я медленно сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Нет... — едва слышно прошептал я.

Я не позволю страху решить всё за меня.

Если мне всё равно суждено встретиться с ней снова, то пусть это произойдёт не тогда, когда она сама этого захочет. Я должен узнать, кто она. Что она такое. Почему выбирает именно этих людей. Почему оставила в живых меня.

Пускай ответов окажется больше, чем вопросов. Пускай эта дорога приведёт меня к смерти.

Но сидеть и ждать я больше не собирался.

В этот момент я окончательно понял одну вещь.

Я больше не был случайным свидетелем.

Я стал частью этой истории.

И теперь мне предстояло выяснить, чем она закончится.

В этот момент в квартире раздался звук открывающейся двери.

Я вздрогнул так сильно, что чуть не упал с кресла.

— Руди?

Голос отца.

Обычный.

Знакомый.

И впервые за долгое время он не вызвал раздражения или желания закрыться.

Наоборот.

Он успокоил меня.

Глава 4

Я медленно вышел из комнаты. Отец стоял в коридоре и снимал с плеч тяжёлое осеннее пальто, и каждое его движение было наполнено той глубокой, въевшейся в кости усталостью, которая появляется не после одного тяжёлого дня, а после целой череды бессонных ночей и бесконечных, безрезультатных допросов. Он выглядел старше, чем сегодня утром, — на его лице прорезались новые морщины, а под глазами залегли тёмные, синюшные тени, которые делали его взгляд тяжёлым и потухшим. В воздухе витал запах улицы и табака, смешанный с едва уловимым ароматом старой бумаги и типографской краски, который всегда сопровождал его после работы.

Пальцы мои непроизвольно сжались в кулаки, когда я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, задал вопрос, который мучил меня все эти долгие, томительные дни

— Есть новости? — спросил я, глядя прямо в его усталые глаза, пытаясь прочитать в них хоть каплю информации

Отец задержал на мне взгляд на несколько долгих, тягучих секунд, и я заметил, как в его зрачках мелькнула тень удивления. Наверное, он ожидал от меня привычной апатии, желания спрятаться в своей комнате и отгородиться от мира.

Однако он ничего не сказал по этому поводу, только тяжело, с присвистом вздохнул, словно сбрасывая с себя невидимый груз, и, покачивая головой, направился в гостиную, устало опускаясь на старый, продавленный диван, который жалобно скрипнул под его весом.

— Нет, — ответил он глухо, уставившись в одну точку на противоположной стене. — Никаких зацепок. Ни одной внятной ниточки, за которую можно было бы потянуть. Всё, что мы имеем, — это четыре трупа, которые появились из ниоткуда, и показания моего собственного сына, которые звучат как бред сумасшедшего, но которые я, чёрт возьми, не могу игнорировать.

Я сел напротив него, и впервые за всю эту проклятую неделю я заговорил не как испуганный, загнанный в угол сын, который ищет защиты и утешения, а как человек, который с холодной головой пытается распутать клубок этого кошмара.

— Отец... — начал я, выдерживая паузу, чтобы придать словам вес. — А сколько времени прошло между первым и вторым убийством?

Отец медленно поднял на меня взгляд, и на его лице отразилось искреннее удивление. Было видно, что он ожидал от меня совершенно иного вопроса, возможно, даже не ожидал, что я заговорю о деле вообще. В его глазах мелькнула искра интереса, смешанная с тревогой — он видел, как я меняюсь на глазах, и не знал, к чему это приведёт. Он несколько секунд молчал, обдумывая мой вопрос, а затем, собравшись с мыслями, произнёс:

— Между первым и вторым случаем прошло около двух месяцев. Потом, примерно через месяц, произошло третье убийство. А последний случай был всего две недели назад.

Отец внимательно посмотрел на меня. Он явно заметил, что это уже не тот разговор, который был у нас несколько дней назад.

— Между первым и вторым случаем прошло около двух месяцев, — наконец сказал он. — Потом через месяц произошло третье убийство.

— То есть промежутки становятся меньше? Сначала два месяца, потом месяц, теперь две недели.

Отец провёл рукой по своему усталому, осунувшемуся лицу, и я услышал, как его пальцы заскрипели по щетине.

— Возможно, — ответил он, и в голосе его прозвучала та же тревога, которую я чувствовал внутри себя. — Но этого недостаточно для выводов. Данных слишком мало. Иногда убийства происходят с разницей в несколько дней, иногда между ними проходят годы. Мы не знаем, выбирает ли этот человек время осознанно или просто ждёт стечения обстоятельств, момента, когда жертва будет наиболее уязвима.

— Вы тоже думаете, что это один человек? — спросил я, пристально глядя ему в глаза, пытаясь выудить из него больше информации, чем он собирался мне дать.

Отец на мгновение задумался, и я видел, как в его голове происходит сложная внутренняя борьба — он решал, стоит ли делиться со мной всей правдой или лучше придержать её, чтобы не напугать меня ещё сильнее.

— Мы не знаем наверняка, — наконец произнёс он, и голос его звучал осторожно, взвешенно. Но по его лицу я видел, что он думает об этом уже очень давно. — Но вот что странно: все погибшие так или иначе не связаны между собой. В обычных преступлениях мы всегда ищем мотив — деньги, месть, личную неприязнь. Но здесь всё иначе. Здесь нет ни одной понятной нити. Но можно выявить что большинство убитых: убийцы, насильники, люди, которые ушли от правосудия или получили смехотворно мягкие приговоры

— Но вы не можете защитить их всех? — спросил я, поднимая глаза на отца, и в моём голосе послышалась едва сдерживаемая боль. — Если вы знаете, что она выбирает преступников, почему вы не можете просто взять их под охрану?

Отец усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья — только горькая, безысходная ирония человека, который слишком хорошо знает границы своих возможностей.

— В этом вся проблема, Руди, — сказал он, глядя на меня с той особенной, тяжёлой серьёзностью, которая бывает только у людей, столкнувшихся с неразрешимой задачей. — Германия — это не один маленький городок, где мы можем перекрыть все выходы. Ты представляешь, сколько людей подходит под это описание? Сколько убийц и насильников вышли на свободу? Сколько дел до сих пор рассматривается в судах, а обвиняемые ходят на свободе? Мы собрали список потенциальных целей, но он слишком огромен.

Я молча кивнул.

Он был прав.

— Отец... — начал я, чувствуя, как в горле пересыхает от напряжения. — Если она действительно убивает через определённые промежутки... если интервалы сокращаются... то когда будет следующее убийство?

Я видел, как он понял, к чему я веду.

Он не хотел отвечать.

Но всё же ответил.

— Если брать только последние случаи... — произнёс он, и в его голосе послышалась та самая обречённость, которую я так боялся услышать, — то, вероятнее всего, в ближайшие дни.

В комнате снова повисла та самая звенящая, ватная тишина, которая стала моим постоянным спутником за последнюю неделю. Эта информация должна была меня напугать — и она действительно пугала, заставляя сердце биться чаще, а ладони покрываться холодной испариной.

Я понимал, что где-то прямо сейчас, возможно, в этом же городе, находится следующий человек из её списка. И я ничего не мог сделать. Я был бессилен.

Внезапно тишину разорвал резкий, настойчивый звонок телефона, стоящего на столе. Мы оба вздрогнули, выныривая из тягучей пучины наших мыслей. Я перевёл взгляд на экран — и моё сердце пропустило удар, когда я увидел имя: Лабберт. Несколько мгновений я просто смотрел на светящийся дисплей, и в груди моей разлилось странное, почти тёплое облегчение. Это был обычный звонок от обычного человека, от друга, который не был частью этого кошмара. Это была та самая ниточка, связывающая меня с нормальной, прежней жизнью, которая ещё теплилась где-то далеко, за гранью этого липкого ужаса.

— Я отвечу, — сказал я, и, не дожидаясь ответа отца, поднялся наверх, в свою комнату. Закрыв за собой дверь, я нажал кнопку ответа и прижал трубку к уху.

— Привет, Руди, — раздался в динамике голос Лабберта — привычный, немного хрипловатый, но в нём всё равно чувствовалась та осторожная, настороженная нотка, которую я так хорошо научился распознавать за последние дни. Он знал, через что я прошёл, и боялся сказать что-то не то.

— Как ты? — спросил он, и в этом коротком вопросе было столько искреннего участия, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Уже лучше, — ответил я, и, странное дело, это была не совсем ложь.

— Рад это слышать, — сказал Лабберт, и я услышал в его голосе искреннее облегчение. — Слушай, я хотел спросить... завтра ты свободен?

Я посмотрел в окно, где за стеклом медленно сгущались вечерние сумерки, окрашивая небо в багровые и фиолетовые тона, и в груди моей шевельнулось что-то похожее на предчувствие.

— А что? — спросил я, хотя уже догадывался, что он скажет.

— Завтра предлагаю повеселиться, праздник летнего солнцестояния. Костры, музыка, люди. Я собирался пойти, и подумал... может, составишь компанию? Тебе ведь не помешает немного отвлечься.

Я задумался. Я знал об этом празднике — Лабберт рассказывал о нём уже несколько раз, с энтузиазмом человека, который любит традиции и старые обычаи. Я никогда особо не интересовался подобными мероприятиями, предпочитая проводить летние вечера в тишине или за чтением книг. Но сейчас, после всего, что случилось, идея оказаться среди людей, услышать музыку, увидеть огонь и просто на несколько часов притвориться, что мир не рухнул, казалась почти спасительной.

Часть меня, та самая осторожная, напуганная часть, твердила, что нужно отказаться, что безопаснее остаться дома, за закрытыми дверями, и ждать, пока весь этот кошмар закончится сам собой. Но другая часть, та, что начала просыпаться во мне после разговора с отцом, понимала: если я продолжу прятаться, если я позволю страху запереть меня в этой комнате, то она уже победила. Она забрала у меня слишком много: мой покой, мою уверенность, мой сон. Я не хотел отдавать ей остатки своей жизни.

— Да, — сказал я, и, к собственному удивлению, в моём голосе послышалась твёрдость. — Я пойду.

Я даже улыбнулся в трубку, чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое тепло.

— Отлично, — обрадовался Лабберт, и в его голосе послышалось облегчение. — Тогда завтра в пять часов у моего дома. Я покажу тебе, как мы тут отдыхаем.

— Договорились, — ответил я и, попрощавшись, положил трубку.

Ещё несколько минут я сидел на краю кровати, глядя на тёмное небо за окном, и чувствовал, как внутри меня медленно утихает дрожь. Страх никуда не исчез — он притаился где-то глубоко, в самой основе моего существа, ожидая своего часа.

Завтра будет обычный день.

Праздник.

Люди.

Музыка.

Может быть, хотя бы на несколько часов я смогу забыть обо всём.

На следующий день я проснулся раньше обычного, открыл глаза и, к собственному удивлению, не почувствовал той привычной свинцовой тяжести, которая давила на меня все последние недели. Я несколько секунд лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к утренней тишине, в которой уже начинал просыпаться город. Я сам удивлялся тому, насколько сильно мне хотелось сделать вид, что всё нормально, что последние недели не существовали, что я не видел девушку, которую никто больше не видел, и не искал информацию о людях, чьи жизни были разрушены её появлением. Наверное, человеку свойственно цепляться за обыденность, за привычные ритуалы, когда вокруг рушится привычный мир.

Я встал с кровати, подошёл к шкафу и выбрал одежду, которую редко носил — светлую льняную рубашку, кофту и тёмные брюки. Впервые за долгое время я подошёл к зеркалу и привёл себя в порядок не потому, что нужно было куда-то идти, а просто потому, что мне самому этого хотелось. Я включил тихую, меланхоличную музыку, открыл окно настежь и впустил в комнату свежий, утренний воздух, наполненный запахами зелени и влажной земли. На несколько минут я действительно почувствовал себя обычным человеком — не свидетелем чудовищного убийства, не одержимым страхом юношей, а просто Руди, который собирается на праздник.

Когда я спустился вниз, отец уже сидел на кухне с чашкой кофе. Увидев меня, он поднял брови и слегка улыбнулся — той редкой, осторожной улыбкой, которую я почти забыл за последнее время.

— Выходишь? — спросил он, и в его голосе послышалась осторожная надежда.

— Да, — ответил я, и сам удивился тому, как легко это слово слетело с губ. — Лабберт позвал меня на праздник.

Отец кивнул, и его улыбка стала немного шире, хотя в глазах всё ещё читалась та привычная тревога, которая не покидала его последние дни.

— Это хорошая идея, — сказал он. — Тебе нужно возвращаться к нормальной жизни.

Я ничего не ответил на это, потому что сам не был уверен, что у меня ещё есть та самая «нормальная жизнь». Но спорить не стал. Мы оба понимали, что эта попытка вернуться в реальность может быть как целительным бальзамом, так и очередным ударом, и никто из нас не знал, чем закончится этот день.

К пяти часам вечера я уже стоял у дома Лабберта. Он ждал меня возле своей старой, потрёпанной машины, и выглядел неожиданно бодрым и весёлым. На нём была лёгкая клетчатая рубашка и джинсы, а на лице сияла та искренняя, мальчишеская улыбка, которая появлялась у него только в дни, когда он чувствовал себя по-настоящему счастливым.

— Ну что, готов наконец выбраться из своей пещеры? — спросил он, хлопнув меня по плечу.

Я усмехнулся, чувствуя, как напряжение, накопившееся за последние дни, начинает понемногу отпускать.

— Очень смешно, — ответил я.

— Я старался, — подмигнул он и открыл дверцу машины. — Поверь, сегодня тебе понравится. Я знаю, что говорю.

Мы сели внутрь, и вскоре город начал постепенно исчезать за окнами автомобиля. Чем дальше мы уезжали, тем реже становились высотные здания и шумные улицы, уступая место бескрайним зелёным полям, маленьким деревушкам с каменными домами и старым, увитым плющом церквям, которые стояли здесь, казалось, несколько столетий. Воздух за окном становился чище, наполняясь запахами свежескошенной травы и полевых цветов, и я поймал себя на том, что впервые за долгое время дышу полной грудью.

Когда мы приехали, я увидел, что место проведения праздника было скорее открытым полем, раскинувшимся у подножия невысокого холма, рядом с несколькими старыми домами, чем настоящим поселением. Но именно это и создавало ту особенную, почти магическую атмосферу, которая не поддавалась описанию. Повсюду горели небольшие фонари, развешанные на ветках деревьев, слышалась живая музыка — кто-то играл на скрипке, кто-то на аккордеоне, а воздух был пропитан запахом жареного мяса, свежего хлеба и дыма от больших костров. Люди разговаривали, смеялись, дети бегали между взрослыми, кто-то уже танцевал под ритмичные звуки народных песен. Многие пришли в необычной одежде — кто-то в традиционных костюмах с вышивкой, кто-то в масках животных или мифических существ.

Я стоял рядом с машиной и просто смотрел на это зрелище, чувствуя, как внутри меня медленно, неохотно, но всё же просыпается что-то тёплое и живое. Странное чувство. Я почти забыл, как выглядит место, где люди просто веселятся, где нет страха, крови и мыслей о смерти. Где всё подчинено простым, человеческим радостям.

— Видишь? — сказал Лабберт, подходя ко мне. — Я же говорил. Ты только посмотри на это. Настоящая жизнь.

Я хотел ответить ему, разделить его энтузиазм, но в этот момент он обронил имя, которое заставило меня напрячься всем телом, словно от удара током.

— Кстати, — сказал он небрежно, — сюда ещё должен приехать Маркус Майер. Я слышал, он каждый год участвует в празднике. Ещё тот весельчак, хоть и с тёмным прошлым.

Я медленно повернул голову, чувствуя, как внутри меня всё холодеет.

— Маркус Майер? — переспросил я

Лабберт посмотрел на меня с лёгким недоумением.

— Да. А что? Знаешь его?

Я несколько секунд молчал, пытаясь убедиться, что правильно услышал.

— Разве это не тот самый парень, который сбил человека, когда был пьян? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо, почти обвиняюще.

Улыбка с лица Лабберта мгновенно исчезла, и он вздохнул, проводя рукой по лицу.

— Умеешь ты испортить настроение, — сказал он с лёгкой досадой. — Да, он. Но, Руди, это было несколько лет назад. Он отсидел свой срок, он вышел, он пытается жить нормальной жизнью. Не стоит судить человека по одной ошибке.

Мы направились в самую гущу праздника, пытаясь раствориться в этой живой, шумной толпе. Первые часы действительно принесли мне облегчение. Я разговаривал с незнакомыми людьми, смеялся над шутками Лабберта, пробовал местную еду, и на некоторое время мне почти удалось перестать думать о девушке, о её красных глазах и о том кровавом подвале. Музыка, огонь, люди вокруг — всё это создавало иллюзию, будто кошмар остался где-то далеко, за пределами этого круга, очерченного пламенем костров. Но я знал: он никуда не исчез. Он просто ждал.

С наступлением вечера воздух стал прохладнее, и солнце медленно, неохотно опустилось за горизонт, окрасив небо в густые, бархатистые оттенки тёмного багрянца и фиолетового. Лабберт ушёл танцевать, оставив меня у одного из костров, и я впервые за долгое время видел его таким искренне счастливым. Он кружился в танце с какой-то девушкой в ярком платке, смеялся и явно забыл обо всех проблемах. Мне было приятно видеть его таким, и именно поэтому я решил не говорить ему, что внутри меня всё ещё кипит напряжение.

— Я хочу пить, — сказал я, подходя к нему, когда музыка на мгновение затихла.

Он повернулся ко мне, раскрасневшийся и запыхавшийся.

— Пойдём, там должна быть лавка. Я знаю, где продают хороший местный напиток.

Мы направились туда вместе, пробираясь сквозь толпу. Рядом с небольшой деревянной стойкой стояла огромная бочка, на которой были выставлены бутылки с мутноватой жидкостью. Я сначала подумал, что это просто часть украшения, но затем заметил, что рядом действительно продавали алкоголь. За столом неподалёку сидели двое мужчин — один из них сразу привлёк моё внимание. Это был Маркус. Я узнал его по фотографии из новостей, по той странной, чуть нагловатой улыбке, которая застыла на его лице. Он выглядел совершенно обычно — пил пиво, смеялся с другом, что-то обсуждал. Но почему-то я не мог избавиться от того липкого, холодного чувства, которое поселилось у меня под ложечкой — ощущение, что что-то уже началось. И именно это заставляло меня нервничать ещё сильнее.

Я подошёл к продавцу, не сводя глаз с Маркуса.

— Что-нибудь покрепче есть? — спросил я, чувствуя, как внутри меня нарастает та самая безрассудная, отчаянная решимость.

Лабберт удивлённо посмотрел на меня.

— Руди, ты же почти не пьёшь. Что на тебя нашло?

Я ничего не ответил, только протянул продавцу деньги. Продавец, ни о чём не спрашивая, достал бутылку мутного, резко пахнущего напитка.

— Korn, — сказал он. — Местный.

Я взял бутылку и несколько пластиковых стаканов. Лабберт всё ещё не понимал, что я собираюсь сделать, но в его глазах появилась тревога. А я уже направлялся к столу, за которым сидел Маркус.

Я остановился у их стола, и Маркус первым поднял на меня взгляд. Он прищурился, оценивающе осмотрел меня с ног до головы, и на его лице отразилось лёгкое недоумение. Его друг тоже перевёл взгляд в мою сторону, и я почувствовал, как внутри меня всё сжимается от напряжения. На мгновение я почувствовал себя полным идиотом. Что я вообще делаю? Я подошёл к совершенно незнакомым людям, поставил перед ними бутылку дорогого алкоголя и собираюсь заставить их пить только потому, что у меня есть дикое, ни на чём не основанное подозрение. Если посмотреть на это со стороны, я выглядел как безумец. Но я уже сделал шаг, и отступать было поздно.

— Не против выпить? — спросил я, ставя бутылку корна на стол с таким видом, будто я был хозяином этого вечера, а не случайным прохожим. Я даже подмигнул Маркусу, чувствуя, как внутри меня разливается то самое озорное, мальчишеское веселье, которое появляется только в хорошей компании и после пары бокалов.

Маркус удивлённо поднял бровь, но его лицо быстро расплылось в широкой, простоватой улыбке, которую я сразу окрестил про себя «улыбкой пьяного добряка».

— А с чего такая щедрость, незнакомец? — спросил он, и в его голосе послышалось скорее любопытство, чем настороженность. Праздник, алкоголь и общее веселье делали своё дело — все вокруг были настроены дружелюбно.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть как можно более беззаботно, и наклонился к столу, опираясь руками о его грубую, потрескавшуюся поверхность.

— Да просто праздник, мужики! — воскликнул я с таким энтузиазмом, что сам удивился своей смелости. — Иванов день, огонь, музыка, красотки вокруг... Почему бы не отметить? Я тут подумал: вы вроде нормальные ребята, сидите, пиво пьёте, а у меня как раз бутылочка на примете. Давайте, выпьем за лето, за удачу, за то, чтобы у всех всё было хорошо!

Я чувствовал себя невероятно хитрым и ловким — я, скромный Руди, который ещё пару недель назад боялся выйти на улицу, сейчас стоял и лихо разливал спиртное, придумывая тост на ходу. Лабберт, стоявший позади меня, смотрел на всё это с открытым ртом, но я лишь подмигнул ему через плечо, давая понять, что я в порядке и знаю, что делаю. Он, кажется, начал догадываться, что я просто развлекаюсь, и хотя его взгляд всё ещё был настороженным, он не вмешивался.

Маркус и его друг, недолго думая, придвинули стаканы, и я с театральным шиком разлил корн — ровно по половине пластикового стакана, как заправский бармен. Я поднял свой стакан, принюхался к резкому запаху зернового спирта и, сдерживая улыбку, скомандовал:

— Ну, за здоровье! Пусть этот огонь сожжёт все наши печали!

Мы чокнулись, и я, сделав вид, что залпом опрокидываю содержимое в себя, ловко вылил корн под стол, на траву, чувствуя, как влага холодит пальцы. Маркус и его друг выпили свои стаканы до дна, и я с удовлетворением заметил, как их глаза начали быстро стекленеть — корн был крепким, а они уже были навеселе. Я же продолжал улыбаться и шутить, чувствуя себя настоящим трикстером, который только что обыграл обоих.

Маркус тем временем всё больше расслаблялся. Он начал говорить громче, размахивать руками, несколько раз ударил ладонью по столу от смеха. А потом вдруг, неожиданно, его голос оборвался на полуслове, и он замер, уставившись в одну точку перед собой. Его взгляд стал расфокусированным, стеклянным, а лицо побледнело.

— Что-то... — пробормотал он, но не договорил.

Его голова медленно, словно в замедленной съёмке, опустилась на стол, и он глухо стукнулся лбом о деревянную поверхность. Я замер, чувствуя, как кровь отливает от лица. Его друг сразу изменился в лице, наклонился к нему и начал трясти за плечо.

— Эй, Маркус! Ты чего? Вставай!

— Ого, похоже, парень перебрал, — сказал я как можно более невинно, хотя внутри меня распирало от гордости за свою ловкость. — Бывает, сам такой. Давайте, я помогу его довести до машины, а то так и останется здесь до утра

— Чёрт... — пробормотал его друг, в панике оглядываясь по сторонам. — Простите, он вообще не умеет рассчитывать свои силы. Похоже, перебрал.

Я помог другу поднять тяжеловесного Маркуса, поддержал его под локоть, чувствуя себя чуть ли не супергероем, спасающим человека от самого себя. Через минуту они уже ушли в сторону парковки, оставляя меня стоять у стола с победной улыбкой на лице. Я проводил их взглядом, пока их фигуры не скрылись в темноте, и только тогда позволил себе громко рассмеяться — от души, с облегчением и восторгом.

— Что это вообще было? — раздался за моей спиной голос Лабберта. Он подошёл ближе, и в его голосе слышалось не столько осуждение, сколько искреннее, почти детское любопытство. — Ты специально это сделал? Напоил его?

Я повернулся к нему, чувствуя, как в груди разливается то самое тёплое, игривое чувство удачи, которое бывает после хорошо выполненного трюка. Я широко улыбнулся, хлопнул его по плечу и ответил с той долей самоиронии, которая появляется, когда ты понимаешь, что только что выкинул нечто совершенно безумное:

Я молчал.

Потому что не мог сказать ему правду.

«Я думаю, что его убьёт девушка с красными глазами, которую никто не может увидеть».

Звучало безумно.

Даже для меня.

— Ну конечно, специально! — воскликнул я, и в моих глазах, наверное, плясали те самые озорные чёртики, которых Лабберт не видел во мне уже много лет. — Я, чёрт возьми, герой сегодняшнего вечера. Спас этого парня от самого себя. А что? Он бы напился и так, я просто чуть ускорил процесс и помог ему уйти домой пораньше.

Лабберт смотрел на меня с недоверием, но я видел, что в его взгляде начинает проскальзывать улыбка. Он явно заметил моё приподнятое настроение, мою браваду и то, как я наслаждаюсь своей маленькой игрой.

— Герой? — переспросил он с усмешкой. — И в чём героизм, если не секрет? Ты просто напоил парня до отключки.

— А вот и героизм! — ответил я, разводя руки в стороны

Я рассмеялся, чувствуя, как алкоголь и азарт продолжают кружить мне голову, делая меня смелым и безрассудным. Я не думал о девушке с красными глазами, не думал о страхе — я просто наслаждался тем, что я здесь, сейчас, могу пошутить и почувствовать себя ловкачом. Лабберт, видя моё состояние, покачал головой, но улыбка уже тронула его губы.

— Ладно, Руди, — сказал он, потрепав меня по плечу. — Ты сегодня просто в ударе. Давай тогда, раз ты такой герой, пойдём к костру, покажу тебе настоящий танец. А то мне кажется, у тебя слишком много энергии для одного вечера.

Я последовал его взгляду. Огромный костёр уже вовсю разгорелся, бросая тёплые, оранжевые отблески на лица людей. Вокруг него танцевали, смеялись, пели песни. Огонь освещал всё вокруг живым, пульсирующим светом, и на несколько мгновений я позволил себе забыть о тревоге.

Мы подошли ближе, и музыка стала громче. Люди вокруг танцевали в традиционной одежде, многие были в масках животных или мифических существ. Это выглядело странно, но одновременно красиво — как живая картина из старых легенд. Лабберт быстро влился в атмосферу, начал танцевать и смеяться с незнакомцами, и я видел, как он по-настоящему счастлив. Мне стало тепло от этого зрелища. Последние недели я слишком часто заставлял окружающих переживать из-за меня, и сегодня хотя бы один человек должен был радоваться.

Музыка неожиданно изменилась, став более плавной и ритмичной, и люди начали становиться в пары. Этот танец напоминал старый вальс — партнёры менялись каждые несколько минут, и каждый новый человек становился частью общего, непрерывного движения. Я никогда не умел танцевать, но в этот момент, под воздействием тепла костра и всеобщего веселья, мне вдруг захотелось попробовать. Возможно, потому что впервые за долгое время я чувствовал себя живым.

Я взял её ладонь и позволил ей вести меня в танце. Я смеялся, чувствуя, как огонь греет лицо, как музыка окружает меня со всех сторон. Мы кружились, менялись партнёрами, и я успел потанцевать с несколькими девушками — у одной были тёмные волосы и короткая стрижка, другая улыбалась широко и заразительно, третья была в маске оленя и молчала. Я почти расслабился, забыв о своей тревоге.

Закрыв глаза, я приготовился к следующей смене партнёра, даже улыбнулся в предвкушении. Странно, но ещё недавно я боялся выйти из комнаты, а теперь стоял среди толпы и просто наслаждался моментом.

Я почувствовал прикосновение к своей руке — чья-то холодная ладонь легла на мою. Но что-то было не так.

Но что-то было не так.

От этого прикосновения по моей руке пробежали мурашки, и я почувствовал, как внутри меня снова просыпается тот самый, знакомый ужас.

Я открыл глаза.

Сначала я посмотрел вниз, на её руку, сжимающую мою ладонь, и увидел длинные, тонкие пальцы с идеальным маникюром, но с неестественно бледной кожей. Затем я перевёл взгляд на её одежду — и сердце моё остановилось. Чёрное, струящееся платье, на котором алыми, пульсирующими узорами были вышиты линии, похожие на кровеносные сосуды. Те самые узоры, которые я видел в том подвале, в том проклятом месте, где начался весь этот кошмар.

Медленно, почти против своей воли, я поднял взгляд выше. И увидел её лицо, скрытое под маской лисы — острой, рыжей, с узкими прорезями для глаз. Но даже сквозь эти прорези я видел их. Красные глаза, светящиеся в темноте костра, как раскалённые угли. Те самые глаза, которые преследовали меня в моих кошмарах последние две недели.

Она стояла передо мной, и в её взгляде не было ни злости, ни ярости — только холодное, почти любопытное спокойствие. Она была здесь. Она нашла меня.

Я не мог пошевелиться. Всё вокруг продолжало двигаться — музыка играла, люди смеялись, кто-то проходил мимо, случайно задевая нас плечами. Огонь трещал, выбрасывая вверх снопы искр. Но для меня весь мир остановился. Я видел только её — девушку, которая должна была быть невозможной, которая не должна была существовать в реальном мире.

Я пытался заставить себя сделать хоть что-нибудь — отойти, отпустить её руку, позвать Лабберта, закричать. Но тело будто одеревенело, перестало подчиняться. Моя рука всё ещё находилась в её ледяной ладони, и она держала меня не сильно — в этом не было необходимости. Она прекрасно понимала, что я не двигаюсь, что страх парализовал меня, сделал беспомощным.

На её лице, скрытом маской, я видел улыбку — спокойную, почти довольную. Она заметила мой страх, и ей это явно нравилось. Она дышала на меня холодом, и её присутствие было таким же неестественным

Всё вокруг продолжало происходить так, будто ничего необычного не случилось. Музыка играла, люди смеялись, кто-то проходил рядом с нами, задевая плечами других участников танца. Огонь продолжал трещать, выбрасывая вверх маленькие искры.

Музыка продолжала играть, и она сделала шаг вперёд, заставляя меня продолжить танец. Мои ноги двигались сами собой, по привычке, пока мои мысли метались в панике. Я смотрел по сторонам, надеясь увидеть хоть кого-то, кто заметит происходящее, кто поймёт, что рядом со мной стоит сама смерть. Но люди проходили мимо, улыбались, танцевали, разговаривали — никто не обращал внимания на нас. Будто она была просто ещё одной девушкой среди сотен людей, будто её присутствие было нормальным и обыденным. И от этой мысли, что она может быть невидимой для всех, кроме меня, становилось ещё страшнее.

Я пытался понять только одно.

Почему она здесь?

Почему она пришла именно ко мне?

Она наклонила голову, рассматривая моё лицо с любопытством

Затем тихо рассмеялась — почти по-доброму, почти нежно. Не громко, не зловеще, а так, словно мы делили с ней какую-то шутку. И именно это пугало больше всего — её спокойствие, её невозмутимость в то время, как я внутренне сгорал от ужаса.

Мой взгляд метнулся к Лабберту. Он стоял неподалёку, и в отличие от остальных он смотрел прямо на нас. Его лицо было напряжённым, бледным, а в глазах застыл неподдельный, животный страх. Он видел её. Лабберт действительно видел эту девушку — и это было одновременно облегчением и новым ударом. Я больше не был один в своём безумии.

Я собрал все силы, чтобы открыть рот и позвать его.

— Ла...

Но я не успел договорить. Девушка подняла свободную руку и приложила свой ледяной палец к моим губам. Прикосновение было холодным, почти обжигающим, и я замер, не в силах произнести ни слова. Она медленно покачала головой

Её лицо приблизилось к моему, и я почувствовал ледяное дыхание на своей щеке, хотя вокруг горел огромный, жаркий костёр.

— Мы ведь не закончили наш предыдущий разговор, — прошептала она, и голос её был мягким, почти нежным — совсем не таким, каким я представлял голос убийцы.

Я не мог ответить. В горле застрял ком, слова застряли где-то в груди, не в силах вырваться наружу. Она слегка отстранилась, но не отпустила мою руку.

— Хи-хи... Знаешь, мне нравится твоя настойчивость, — сказала она, и в её тоне послышалась лёгкая, почти одобрительная насмешка. — Ты ведь решил вмешаться в мою игру. Напоил Маркуса, чтобы он ушёл раньше времени.

— Как... — выдавил я, и голос мой прозвучал хрипло, чуждо.

Она наклонилась ещё ближе, и её дыхание коснулось моего уха.

— Неважно, — прошептала она. — Но я могу помочь тебе в твоей маленькой игре. Ты хочешь найти меня? Хочешь понять, что происходит? — прошептала она, и в её интонации слышалась лёгкая насмешка, будто она дразнила котёнка. — Тогда ищи в главном соборе города. Там, где каменные своды касаются неба.

— Но эта подсказка будет действовать только в том случае, если ты выживешь, — добавила она и отстранилась.

Я резко, из последних сил, отдёрнул руку, сделал несколько шагов назад, чувствуя, как мои ноги дрожат, а сердце колотится где-то в горле. Она не пыталась остановить меня, не сделала ни одного движения, чтобы преследовать — она просто стояла на месте, глядя на меня с той же странной, спокойной улыбкой, которая не вязалась с тем хаосом, что творился у меня внутри. А затем, под звуки скрипок и звон бубнов, она начала танцевать — одна, среди пёстрой, шумной толпы.

Она двигалась с неестественной, почти механической грацией, словно старинная кукла на невидимых нитях, чьи шарниры были смазаны маслом, — каждое движение было отточено до совершенства, но в нём чувствовалась пугающая, безжизненная кукольность. Её руки поднимались и опускались с ритмичной точностью маятника, корпус поворачивался резко, но без малейшего усилия, будто её вела не собственная воля, а чья-то невидимая рука, дёргающая за тонкие лески. Голова слегка наклонялась то вправо, то влево, и в этом движении было что-то от заводной игрушки, которую завели на полный оборот. Чёрное платье струилось вокруг неё, но даже его складки подчинялись этому механическому ритму, словно ткань была частью того же кукольного механизма. Длинные тёмные волосы колыхались от ветра, но их движение казалось слишком синхронным, слишком идеальным, чтобы быть случайным. А огонь костра отражался в её алых глазах, придавая им тот самый зловещий блеск, от которого у меня мурашки пробежали по спине.

Она выглядела не как человек, танцующий в радости, а как ожившая марионетка, которую кто-то невидимый заставил двигаться в такт музыке, — и этот контраст между её пугающей кукольностью и живой, дышащей толпой вокруг был настолько ошеломляющим, что я на секунду забыл о собственном страхе.

Но затем инстинкт самосохранения взял верх. Я больше не мог оставаться здесь ни секунды. Я развернулся и побежал к Лабберту, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Уходим! — выкрикнул я, и в голосе моём звучала паника, которая смешивалась с тем странным, почти гипнотическим образом, что только что запечатлелся в моей памяти.

Мой голос дрожал. Я чувствовал её взгляд на своей спине — тяжёлый, пронизывающий, словно она смотрела сквозь меня, и я знал, что даже сейчас, когда мы удалялись, она видит нас

Когда мы сели в машину, Лабберт дрожащими руками заблокировал двери и завёл двигатель. Я повернулся и посмотрел в окно. Среди людей у костра стояла она — девушка в чёрном платье, с маской лисы в руках. Она смотрела прямо на нас. А затем, так же, как тогда на камере, она подняла руку и помахала мне.

— Руди... что это, чёрт возьми, было?

Я молчал, глядя в боковое зеркало, где огни костра становились всё меньше и меньше, пока наконец не исчезли совсем.

Теперь я больше не мог убеждать себя, что всё это происходит только у меня в голове.

Она была настоящей.