Бр-Кузнецов

Скжаки

Глава 1. Господин упаковщик

Быт человека всюду легко засасывает. И по-хорошему, и по-плохому тоже. В сущности же — по-плохому почти всегда. Быт — болото, ей-богу, болото.

Даже когда из трясины ты, скажем, выбрался — из как будто родной и знакомой с далёкого детства, из днепровской, как будто бы чистой, но в некий момент зацветающей зеленоватой мутью и начинающей смрадно гнить, распространяя коричневую гангрену на добровольно в неё погружённые части тел, а уж которые люди погружены недобровольно — тех за лодыжки хватая, чтоб не барахтались. Даже когда ты счастливчик, ты с чмоканьем вылез из самого нижнего дна Днепра, извлекая с собой всю семью, а вернее, лишь малые дети тебя и вытащили, ты успешно прошёл налегке по болотистой почве до самой Вислы, где случился привал — ведь нельзя же совсем без привала, правда?! — и ты ждёшь на привале момента, чтобы вернуться, ждёшь, что вот-вот заболоченный Днепр для тебя очистят, но попробуй очистить (зачистить) такую клоаку Авгиеву!

Ты замечаешь, короче, что долго ждёшь. Ты в ожидании, а ведь болото не дремлет, оно ежедневно проверяет свои ловушки. Стоит ногой простоять в ожидании нового шага, глядь — а ты снова в болоте по самое горло. Причём в чужом.

Говорят, эмигрантские версии быта — совсем злокачественные. Я скажу, почему. Ибо их контролируют существа из чужой низшей демонологии.

Нет, ну не только они. Многие могут и порываются контролировать — как в демонических, так и в людских сообществах. Впрочем, ведь чисто людских в нашем мире и не бывает: как правило, смешанные.

Ну вот такой вам пример.

Польша. Мазовецкое воеводство. Логистический центр у дубового леса. Городок не случайно так и зовётся: Leśna; он почти погружён в этот лес — и жилыми "оседлами", и промышленной зоной. В той промзоне легко выделяется самый огромный ангар, по размеру примерно такой, как городская площадь. Надпись над входом «Schumacher und Spranger» — название фирмы. Да, с абсолютно не польско-звучащими именами. В том ангаре — конвейеры — неисчислимое множество. Разнонаправленные, переплетённые, причудливо извитые, порою ветвящиеся и многоуровневые; их проектировал, видимо, сумасшедший дизайнер. Лента в конвейерах движется постоянно. Неизвестно откуда, неизвестно куда — как и наша жизнь. А вокруг — белый свет без теней. Постоянный, искусственный, матовый.

В производственном цикле задействованы и люди, и роботы. Те и другие, как правило, вовсе не местные. Роботы прибыли с запада, люди с востока. Впрочем, не издалека, из-за ближних границ. Роботы — немцы, рабочие в большинстве с Украины. Впрочем, эти рабочие только недавно осознали себя рабочими. Раньше-то были учителями-филологами, программистами, мелкими клерками, ведущими инженерами, профессорами вузов. Некая внешняя сила их всех уравняла — под применяемый в Польше евростандарт. Низок он или высок — тут уж дело вкуса. Но одинаков для разношёрстного множества облагодетельствованных недополяков.

Вот, к примеру, Олег Коробейников. Не знакомы ли вы с Олегом?

Он, как и все понаехавшие учителя и профессора, ныне пакует её — бытовую технику. Собственно, весь его польский быт и вырастает из упаковки вещей для быта. Как и у всех, объединённых с ним общей судьбой конвейерного працовника.

Правда, в отличие от большинства из соседей своих по ленте, он как раз-таки инженер по образованию. Он способен окинуть своим профессиональным взором кое-какие технологические процессы. Описать производственную ситуацию, определить скорость ленты, норму коробок в час, вычислить вероятность ошибок, размеры штрафов, меру уместности требований бригадира — и за всеми подобными ценными вычислениями спрятать от осознания постоянную боль в кистях, непривычных к физическому труду.

Что, вы совсем незнакомы с Олегом? Давайте тогда знакомиться.

Лента перед Олегом шла с постоянной скоростью — один метр в секунду. Он давно подсчитал эту скорость — в первую же смену. Он постоянно считал, что помогало не думать. Или, точнее сказать, думать, но в форме счёта.

Шаг ячейки был равен шестидесяти сантиметрам. Светодиод над рабочей зоной моргал один раз в 2,8 секунды. И коробка должна была быть собрана им непременно за три сигнала. Три — это верхний предел. Выше которого сразу пойдут проблемы. Сложно распределить содержимое между двумя, тремя, четырьмя коробками, между пятью — вообще невозможно управиться, «дать им рады». Тут и сирена включается — громко, раскатисто, будто посмеивается. А с потолка на потуги твои безразлично взирает белый холодный свет — именно белый, лишённый какой-либо человеческой теплоты, изливающийся словно лишь для того, чтобы полней уязвить растяпу.

Что у Олега чаще всего вызывает проблемы в работе — это команды по-польски от бригадира или начальника смены. Чтобы суметь распознать их на фоне шума, он поневоле критически замедляется и вопрошает себя: чего от него хотят? Верно, хотят не того, чтобы он застывал и задумывался, но добиваются именно этого.

Вот и сейчас:

— Szybczej! — вскричал бригадир. Что по-русски значит «быстрее».

Чтобы понять, что работать надо быстрее, Олег, как обычно, начал работать медленней. Ох уж проклятый языковой барьер!

Хорошо ещё, указание выдалось односложным и вообще не застопорило процесс. Ладно, он понял: шибчей, так будет шибчей.

Лента ничуть не ускорилась, шла так же ровно, как шла. Но ведь в слове «быстрее» самом по себе, кажется, есть уже нечто такое, что, так сказать, добавляет оборотов твоей работе. Может, тебе и не кажется, но бригадиру — точно.

Стало быть, шибчей. Олег достаёт с медленно тающей стопки плоский картон, ловко складывает в трёхмерную форму, защёлкивает ей дно, внутрь кидает запаянные кульки с товаром, приехавшие по ленте, направляет коробку на склейку и drukowanie даты, после чего она уезжает в соседнее помещение.

Что за предметы он складывает в коробки? Некий ужасно необходимый elektroniczny sprzęt для gospodarstwa domowego, заключённый в совсем непрозрачные полиэтиленовые пакеты, под которыми можно прощупать пластиковые корпуса самых причудливых габаритов и форм. Вроде, детали какого-то музыкального центра, правда, настолько новейшего поколения, что не похожего ни на ощупь, ни с виду на музыкальный центр. Наполнение для корпусов делают здесь же, на предприятии «Schumacher und Spranger», но далеко впереди по конвейерной ленте, где работают более квалифицированные pracownicy produkujący, а не pakujący, как сам Олег. Он никогда не пытался пробраться в зону продукции — ведь всё равно ничего не понимает в электротехнике, у него совершенно другой инженерный профиль.

Вот в другой стороне — куда он направляет по ленте закленную коробку — для него всё плюс-минус понятно. В помещении рядом её тщательно взвесят на электронных весах, далее снимут с конвейера и сложат вместе с другими такими же, ей подобными, в девять рядов на деревянной палете, зафолиюют, взвесят опять — с палетой, после чего отправят уже на склад, чтобы по мере наполнения складских помещений полетами перегружать их на фуры и вон вывозить с территории предприятия…

Впрочем, куда исчезает коробка, его вообще не касается. Ведь перед ним уже новый картон, близнец предыдущего, снова картону Олег придаёт объём, снова защёлкивает, забрасывает товар…

Эти движения сделались правильными где-то на третий день.

А вот на пятый впервые случилось это…

На участок его завезли нестандартные стопки коробок. Слишком много позиций выходило в одной ячейке. Он удивился, но пан на elektronicznym wozke сообщил, что всё tak i powinno być.

Он усомнился, взглянул повнимательней на монитор. В эти коробки теперь предполагалось укладывать не четыре единицы товара, как раньше, а целых девять. Разного веса и с разным размером — но в одинаковые ячейки.

Эти предметы да в эти ячейки — никак не укладывались. Он же заранее понял, что не уложатся. Даже пытаться не стал, просто представил объём. Пересчитал — убедился: объём предметов основательно превышал объём упаковки.

Перемудрили поляки. Слишком уж плотная компоновка. Невозможно же будет коробку закрыть без деформации!

— Błąd, — промолвил он тихо. «Блонд» — это значит «ошибка».

Никто не отреагировал.

А коробка уже раскрыта. И лента не ждёт.

Ладно… Раз так уж хотите… он начал складывать.

Первая из позиций вошла идеально. Вторая — уже с натягом. Третья — не помещается. Он ведь с начала знал!

И не поместится. Слышал здесь кто-нибудь о геометрии?

Он продолжал упаковку единственно лишь для того, чтобы потом с уверенностью заявить: вся бесплодность стараний мною подтверждена на практике!

И вот тогда-то с коробкой случилось это…

Глупость какая: третий предмет сделался будто мягче в его руках. Не на ощупь — геометрически мягче, что бы ни значило это антинаучное выражение.

Вот что случилось: углы словно отступили, грани же сделались как бы терпимее к недостатку пространства.

Третий предмет не помещался, но поместился. Сам, без жестоких деформирующих воздействий. Ну а за ним аккуратно в коробку юркнули и остальные шесть — вновь без малейшего напряжения.

То есть, готово, можно картон заклеивать?

Нет же, не может такого быть! Абсолютно не может.

Ведь Олег инженер, он понимает в вопросе, он закончил с отличием инженерно-строительный и десять лет проработал по специальности.

Голова понимает, что невозможно, а руки меж тем — творят это вот самое и невозможное, и непонятное.

В недоумении он отправил коробку на drukowanie. Что ж, уложил, как сумел, если что-то не так — не взыщите.

Ну а по ленте бежали к нему очередные кульки с предметами. Что оставалось Олегу? Снова раскрыть картон…

Первый предмет, второй… Та же ведь ерунда!

Остановился в задумчивости, вынул второй предмет. Перевернул, повернул… Тьфу, всё равно не сходится. Некуда, некуда здесь заталкивать третий!

Но ведь taśma не ждёт. Подбегают по ней новые девять предметов, и снова девять. Некогда думать, пора упаковывать, а не то ты совсем утонешь в летящих в тебя кульках без надежды на выход.

Что ж, он опять попытается вызвать чудо. Как говорится, впихнуть невпихуемое, ранящий ум и пространство безнадёжный третий предмет.

И опять получилось: коробка его приняла. Так, как вода принимает камень.

Не трансформировалась, не порвалась. Идеально закрылась.

Всё? Ну тогда и за третью коробку, пока не поздно.

Неужели успел?

Походило на то. Светодиод важно мигнул третий раз, провожая коробку в дальнейший путь.

«Но ведь это неправильно!» — протестовало в Олеге его инженерное образование. Не бывает такого, поскольку не может быть.

Как инженер, он же твёрдо знает: объём конечен. Даже у жидких, не то что у твёрдых тел. Знает понятие «коэффициент заполнения». Сам ведь рассчитывал, делая чертежи.

Невозможно!

Но знания инженера опровергала следующая ячейка.

С той же историей. Ибо в неё влезали предметы, которые вовсе никак не должны бы влезть. Издевательски, нагло не соответствующие.

А коробки, которым пора бы давно порваться — почему-то не рвались, держали.

С их стороны это некий… пространственный мазохизм!

И ведь обычный картон: Олег проверял на ощупь. И толщина, соответствующая стандарту. Это стандарт для упаковочного картона, а уж никак не для наполнителя бронежилетов.

После пятой коробки Олег позволил себе оглянуться.

Слева — поляк, работал себе спокойно. Девушка справа — тоже. Загружали коробки, точно такие же, как у Олега, не выражали на лицах малейшего изумления.

— Wszystko w porządku? — спросила девушка.

Олег и кивнул.

Хоть, по правде сказать, в каком оно всё порядке? Но ведь не станешь доказывать девушке, что она нарушает физические законы: нужно ей больно знать о таких тревожных подробностях! Девушке незачем физику знать — и без того мила.

Но Олег-то не милая девушка.

Он знает и видит.

То, что он видит, вступает в серьёзный конфликт с тем, что знает.

Перед ним, таким образом, познавательная проблема. Хоть pracownik pakujący и не обязан её решать.

И к тому же он слышит — надо, конечно, прислушаться и хорошенько отвлечься от громкого шума машины, звучащего фоном.

Да, когда ставит на ленту заполненную коробку, в ней иногда (а возможно, что и всегда) что-то тихо постукивает. Будто предметы, уложенные Олегом, как-то по-новому там перестраиваются.

Или как будто их кто-то перекладывает изнутри.

Паранойя какая-то?

А однажды, когда он быстрей, чем обычно, сложил предметы, и бегущая лента уже уносила коробку, он улучил момент, чтоб заглянуть под конвейер — и увидел в зазоре между двумя металлическими опорами…

Трудно сказать, что увидел. Мелькнула тень. Маленькая, очень быстрая.

Точно не мышь. Слишком уверенная для мыши.

Выпрямившись, Олег встретился взглядом с паном Кшиштофом, бригадиром.

— To jest normalne, — промолвил пан Кшиштоф и мимо прошёл.

Что он имел в виду, Олег недопонял. Но уловил в слове «normalne» самое главное. Всё, что вокруг происходит — нормально. Для них нормально. И, раз нормально, не надо искать причины.

Ибо зачем им причины, когда выполняется цель? Состоящая в том, чтобы ленте ничто не мешало двигаться дальше.

Вечером он попытался воспроизвести ситуацию на конвейере в остроумном домашнем эксперименте. Положил в обувную коробку деревянные блоки и кубики из конструктора младшей дочки — приблизительно совпадающие по форме и по размеру — ну, с предметами, загружаемыми на работе.

Не влезало. Как и должно было.

Дома, однако, никто не посмел отменить физические законы. Здесь, как-никак, живёт инженер. Не pracownik pakujący, обязанный тупо молчать, веря во всякие бредни, указанные начальством, а человек, технически образованный. Значит, способный отслеживать факты, несообразные с закономерностями, установленными наукой. Значит, достаточно авторитетный, чтоб воспротивиться антинаучному мракобесию. Стало быть, тот, при котором реальность ходит по струночке и хорошенько подумает, стоит ли ей нарушать тот или иной закон.

Это дома. Но вот на работе те же законы либо совсем не работают, либо же действуют как-нибудь по-другому. Вовсе без строгости, без обязательности, без всеобщности.

Но отчего это так? С какой такой стати?

Как ни ответь — пострадает гордость. Ибо закон, исполняемый только дома — он далеко не всеобщий уже закон. Он всего лишь насмешка над верой в науку физику.

А ведь наука, как думал Олег доселе, вовсе не зря отличается от религии. В ней должны действовать не догматы, а эмпирические критерии. Это должны, а на деле выходит что? То и выходит: критерии не подтверждаются. И научная истина вдруг зависает, как необоснованный тезис — важный лишь в меру того, что включён в догмат.

С этой последней идеей Олег не хотел смириться. Долго сидел на кухне, снова и снова высчитывая объёмы. Ничего не сходилось, ну хоть ты тресни.

А ещё под окном кто-то думать ему мешал — всё бродил, всё шуршал, всё похрустывал сучьями, изредка будто взрыкивал. Может, зверь какой дикий, ведь рядом дубовый лес.

Нет, пожалуй, не зверь мешал. Этак ведь и танцору мешали ноги. Будь Олег убеждён в решаемости задачи, не сомневайся в достоинствах собственного ума — и ничего бы ни капли не помешало. Но, увы, и его инженерный ум оказался совсем не востребован в Польше, и задача — из тех, что «со звёздочкой», на любителя…

В спальне проснулась жена Ирина, заглянула на кухню:

— Там кабаны опять. Роют, вытаптывают…

Олег не ответил. Да хоть бы и кабаны: ему-то какая разница.

Он сейчас думал совсем о другом. О главном. Он применил — попытался — системный подход.

Если в системе возникло… вернее, систематически возникает нечто теоретически невозможное, что это значит? А то это значит, что в системе есть кто-то, который работает помимо его расчёта. Или даже помимо любого расчёта в рамках саморефлексии данной системы. Больше того, этот кто-то, наверное, и в штате не числится. Но влияет на результат — и посильнее, чем штатные упаковщики, чем начальники смен, чем бригадир, чем директор фирмы.

Ибо настолько силён, что меняет закономерности самого бытия, каковые уже и влияют на результат.

— Спать ложись, — посоветовала Ирина. — Утро вечера мудренее.

Да какое там мудренее? На работу вот-вот идти…

Смена уже подходила к концу. Времени оставалось намного меньше, чем в одной стороне 90-минутной аудиокассеты. Именно так — через милые образы устаревших кассет с песнями родом из школьного детства — Олегу и было намного приятнее, чем в часах и минутах, измерять финальные отрезки времени перед желанной свободой.

Лента на этих финальных отрезках не замедлялась, но, тем не менее, создавала у него впечатление, будто бы движется несколько тяжелее. Ну, как будто она и сама уставала к окончанию смены.

Ясно, не в ленте дело. Просто Олег испытывал особые ощущения от восьмого часа работы. В это время и каждый предмет словно весит больше, и картон ощущается как-то тупее, хоть при всей его тупости по-прежнему режет пальцы, да и свет начинает давить не на глаза уже, а на виски.

Именно в этот предфинальный период Олег получил очередную совсем невозможную комплектацию.

Круче чем в прошлый раз: десять позиций, всё разного габарита. И уверения, что программа не ошибается.

Не ошибается, да: меняет физические законы.

Он уже знал: всё, что влезть не должно, непременно влезет. Всё невпихуемое впихнётся. Можно сказать, само, хотя и при его соучастии. От него что зависит? Не возникать, молчать — и собирать, собирать детальки в картоны, как ни в чём не бывало.

Он и молчал. Но от этого было ему только хуже.

Словно сам соглашался с обманом, направленным против себя.

В раздражении он собирал намеренно медленно. Не чтоб кому-нибудь что-нибудь показать, но чтобы хоть мало-мальски удовлетворить тягу к упрямому поведению. Кроме того, хотелось… поймать момент.

И когда самый последний, десятый предмет лёг внутрь коробки, он специально не стал закрывать её сразу. Стоял и смотрел.

Простоял так столбом секунду как минимум — и ничего! А ведь любая секунда задержки бывает критической, так как Олег ну ни капли не виртуоз конвейерного труда.

И вторая секунда — опять ничего. Но на третьей…

Состоялся внезапно тихий… как будто сдвиг.

Даже не звук, хотя слово «тихий» намекает на слуховые эффекты. Более сложное ощущение от коробки. Будто бы в ней чуть уплотнился воздух, между тем как предметы без дополнительного человеческого участия сами нашли себе новое положение. Раз — и коробка с облегчением выдохнула.

Именно так это им и воспринималось.

Спохватившись, Олег резко захлопнул крышку. В этот момент и светодиод мигнул, намекая: пора отпускать коробку по ленте.

Беспокоится, гад! Но Олег был уж больно зол, чтобы любому сигналу униженно покориться. Нет, он не винтик технологичной системы. Он человек, наделённый и собственной волей.

Он задержал, не отправил коробку дальше. Вместо того — безотчётно перевернул, вовсе не опасаясь, что что-то внутри нарушится.

Нет, не нарушилось, просто коробка слегка приоткрылась снизу.

И тогда он увидел.

То, что на внутренней стороне нижней поверхности перевёрнутого картона — именно там, где проходит сгиб, вдруг на глазах его проступила тонкая линия. Не напечатанная, не процарапанная. Словно бы чем-то продавленная изнутри.

Или продавливаемая?

Собственно, знак. И Олег сразу понял, что это знак. Хоть назначения этого знака как раз и не понял.

Круг, довольно неровный, как будто прочерчен ногтем. Через него — диагональная линия. А на последней — три маленькие насечки.

Он провёл пальцем по знаку. Линия шероховата. При этом картон не прорван. Не заводская, поди, перфорация. Всё очень мелко, но очень точно. Хоть не машинная точность — уж больно неровный круг. Ну и кому бы взбрело эти линии здесь продавливать?

Снова защёлкнул дно. Кстати, снаружи подобного знака не было. Словно он предназначен для кого-то, кто не снаружи.

Снова раскрыл — сам не зная, зачем перепроверяя своё наблюдение.

И ведь не зря. Знак на сей раз исчез.

Точно, исчез. Картон идеально чистый. Чтобы Олег теперь думал, что всё померещилось? Не померещилось. Он здоров. И вообще не предрасположен к галлюцинациям.

Замер. Поёжился. Хмыкнул. А лента шла.

Сзади его кто-то толкнул в плечо:

— Co się stało? Co robisz?

Ах, да. Надо цо-то робить…

Что ж, он закрыл коробку, перевернул обратно, отправил дальше. На автомате сложил и отправил ещё четыре, чтобы наметившийся завал не парализовал работу.

Но на шестой из коробок снова позволил вольность. Или, вернее, исследовательский подход. С выполнением требования методической чистоты наблюдения — или эксперимента.

Раскрывая картон, Олег специально осмотрел его до укладки. Убедился, что нет никакого знака ни на внутренней стороне дна коробки, да и больше нигде. Чисто! Ну что ж, вот теперь можно будет складывать.

Невозможный объём снова легко утрясся. Снова случилось внутреннее движение. Ну, раз так…

Резким движением он распахнул коробку. Знак был уже на дне.

Знак — тот же самый, разве что малость чётче. Круг, перечёркнутый линией, три насечки. И ещё… То, что Олег только сейчас заметил: а от круга-то вниз отходила ещё коротенькая черта. Ну почти что как хвост.

Отправляя коробку, Олег машинально взглянул под конвейер.

Там, в темноте, между двумя металлическими стойками, куда свет с потолка почему-то не добивал, что-то как будто бы шевельнулось.

Не человек — некое низенькое существо. Очень лохматое, с маленькими блестящими глазками. Олег не увидел его — дорисовал в уме. Ведь в темноте этих подробностей и не приметишь.

То, что блестели глаза… Может, и не блестели они в темноте. Просто смотрели очень внимательно и разумно. Не угрожающе, вроде, но как-то требовательно и остро.

В общем, Олег был не то чтобы изумлён, он едва-едва не отшатнулся от такого пронизывающего взгляда. Но припомнил, что всё-таки он инженер. Инженерам не след отшатываться от реальности.

Потому он заставил себя нагнуться чуть ниже.

И на сей раз реально увидел… Увидел руку, высунувшуюся из темноты. Да, не лапу, а руку, хоть руку и нечеловеческую. Тонкую, с длинными пальцами, серую от пыли. Эта рука взяла и коснулась днища коробки снизу. Аккуратненько так и уверенно — движением мастера, проверяющего баланс конструкции.

И исчезла.

Коробка уехала вдаль по бегущей ленте.

Олег выпрямился.

Сердце его билось ровно. Но подозрительно ровно.

Так… за работу…

Но он посмотрел на свои ладони. В особенности на правую. Там на коже остались следы от картона. И один отпечаток. Странный такой.

Круг? Перечёркнутый круг! И на линии — три насечки. Словно бы кто-то знак с тех коробок приложил и к нему.

Он в испуге потёр пострадавшую руку о брюки.

След остался, не стёрся. Небось, на всю жизнь клеймо?

Смена закончилась через двенадцать минут.

— Pan może iść do domu, — сказал ему пан Станислав, заместитель начальника смены. В смысле, что пан упаковшик уже на сегодня свободен.

От обращения «пан» у Олега привычно расправились плечи, хоть и знал он, что в современной Польше панами зовут вовсе не только шляхту, но и любого хлопа — просто если хотят обратиться к нему повежливей. Вовсе не факт, что за вежливой формой стоит и реальное уважение.

На ладони панам уважаемым клейма, поди, не ставят.

— Idź do domu! — потребовал сменщик. Этот уж без церемоний. Он явился работать, функционировать на конвейере, и Олег ему хоть напрямую и не мешал, но без дела стоял возле рабочего места.

— Twoja zmiana dobiegła końca, — подтвердил бригадир.

Но Олег не заставил себя отправился в раздевалку. Он как будто не мог просто так отойти от линии. Опустившись на корточки, озабоченно заглянул под конвейер, посветил себе телефоном. Что там есть? Ничего особенного: кабели, пыль, металл. И обрывки картона на бетонном полу — аккуратненько выложенные. Почему аккуратненько? Да потому что из них — специально, поди, для Олега? — выложен тот же знак. Круг, линия, три насечки.

А рядом со знаком — маленькие следы.

Между прочим, босые.

А когда он уже отключил фонарик, в темноте — там, под лентой — что-то зашевелилось. И спокойно, без злобы, произнесло:

— Nie bój się!

В том, что звучало, Олег хорошо разобрал слово «не».

Остальное додумал.

Глава 2. А кто такие фиксики?

Бойся, не бойся… Олег, разумеется, предпочитал обо всём помалкивать, но не от страха, а от стыда. Ведь инженеры — серьёзные люди, инженеры таким не делятся. Ни на работе, ни дома. Ну а на исповедь инженеры не ходят. Ни к священнику, ни к экстрасенсу, ни к психоаналитику.

Инженеры должны разбираться самостоятельно.

Новую смену он отработал вовсе без паранаучных «экспериментов». По алгоритму, от звонка до звонка. Усыплял чью-то бдительность. Бригадира, начальника смены, людей в бригаде — но и неведомого существа. Пусть они все считают, что он смирился. А на деле, смириться ему, или нет — он ещё хорошенько подумает и решит.

В общем, он отработал. Никуда не смотрел, никому ни слова.

В раздевалке — промежуточной зоне между сферой работы и сферой личного быта — Олег отыскал и раскрыл дверцы двух своих шкафчиков; в левый отправил odzież ochronną do strefy czystej, а на себя натянул нестерильную домашнюю одежду из шкафчика правого, и лишь тогда обнаружил, что что-то не так, как было.

Но что именно? Он осмотрелся, принюхался, вслушался… Но увидел всё те же унылые дверцы шкафчиков для одежды. Пахло тоже привычно — потом, а также дешёвыми средствами для мытья полов. Слышались переговоры работников из отработанной смены — те, как обычно, спешили договариться, кто кого подвезёт, чтобы не ждать автобуса. Также звучали застарелые шутки — в основном по работе. Этот запах и этот тип шуток для Олега давно в обоюдонаправленной ассоциативной связи. В той, что лишь встретишь одно, мигом вспомнится и второе.

Ну так что изменилось? Совсем ничего? Но откуда же это невнятное ощущение… Ах, ну да! Олег присмотрелся к своей ладони: а ведь знак-то исчез. Дома вчера он пару часов потратил, чтоб его смыть — и с нулевым результатом, несмотря на сложнейшую комбинацию растворителей и мыльных растворов.

И на работе весь день знак был с ним, он наблюдал его, кажется, даже сквозь синюю ренкавичку на правой руке, и уж в точности — всякий раз, как резина рвалась и требовала замены.

А в раздевалке пропало клеймо. Будто само собой.

Может, на левой теперь? Нет, и на левой чисто.

Он сидел на скамейке, и, как дурак, пялился на собственные ладони. Левой ощупывал правую, ну и наоборот. Нет, след исчез. Кожа обычная.

Пронесло, так сказать? Но в каком, интересно, смысле?

Он усмехнулся. Над кем? Разумеется, над собой.

Ибо что он себе вообразил? Знака-то нет. И, возможно, его и не было.

А что было? Жестокая нервная перегрузка за целых восемь часов однотипных движений. Было такое функциональное состояние под названием монотония, истинный бич конвейерного труда. Был белый свет над конвейером — раздражающий, неприятный. В этом свете дурацком ещё и не то примерещится.

В общем, бывает. Такое бывает. Да.

Олег вышел на улицу. Вечер был очень сырой. Переходная стадия между туманом и моросящим дождиком окутывала пространство. Фонари освещали его, но добивали недалеко. Пахло мокрой листвой и дымом солярки из чьей-то домашней электростанции.

Ему предстояло идти где-то час с небольшим — через промзону, квартал новостроек, кусок настоящего леса. Можно бы было подъехать и на автобусе, делая очень неслабый крюк возле здешнего леса — это по времени вышел бы тот же самый час с небольшим — плюс иногда ожидание на остановке. Так веселей же идти напрямик, совершенно бесплатно.

В Польше, как в разных повятах и воеводствах уже подмечал Олег, часто отсутствует промежуток между лесом и городом. Кажется, даже леса подступают к домам слишком близко, хоть вероятней, всё же наоборот — города расширяются на территорию леса.

Ну а уж если твой городок даже зовётся Leśna, не удивляйся множественным спотканьям с разного рода дикой лесной природой. Правда, Олег лесных обитателей редко видел в лесу. Чаще в самом городке — там им труднее спрятаться. Или, к примеру, встретишь не их самих, а следы их активности.

Вот как на этот раз.

У соседнего дома толпились возмущённые люди. Собрались, как на политическую демонстрацию. Против какой такой власти? Ага, против власти грубой физической силы, бескультурья и варварства.

— Znowu dziki! — раздавались раздражённые возгласы.

В смысле, опять дикие кабаны. В смысле, опять порылись.

Клумба у самого дома была перекопана, вывернута наружу землёй. Все цветы — переломаны самым небрежным образом.

Старая тема. Но всё же Олег чуть замедлил шаг. Не сказать, чтобы из любопытства. Просто взгляд зацепился, что ли.

Ему показалось, что в клумбе земля разворочена не хаотично, не так, как роют животные. Он присмотрелся — и точно! Ну да, в самом деле…

В центре клумбы, на почве — тёмной и влажной — он обнаружил чёткий рисунок.

Круг. Да, неровный — но замкнутый!

Через него — диагональная борозда.

И внутри — три короткие углубления.

Очень знакомо, не так ли? Одно к одному…

Он окончательно остановился, стреноженный недоумением.

И соседка в домашнем халате сказала ему:

— Zobacz jak zniszczyli!

Верно, подумала, он ужаснулся, поглядев на цветы.

— Szkoda, — кивнул он соседке.

И правда, жаль. В смысле, было бы жаль, если б ему в тот момент было какое-то дело до порушенной клумбы.

Он уяснил, что рисунка на тёмной земле больше никто кроме него не увидел. Для остальных, кто пришёл посмотреть на клумбу, это были просто следы свинячьего рыла, ну и копыт раздвоенных.

Но невозможно же… Ну, чтобы борозды случайно сходились в рисунок с подобной точностью.

Кстати, следы кабанов здесь действительно были — глубоки, тяжелы, как природою им положено. Но сам знак, обнаруженный там Олегом, был как раз неглубок. Будто землю не рыли, а аккуратно раздвинули.

Олег подошёл и присел у знака, надеясь на то, что никто не решит, будто он вообразил себя Шерлоком Холмсом. Безотчётно дотронулся до борозды рукой, провёл пальцем по линии. В чём он хотел таким образом убедиться?

В том, что почва холодная? В том, что внутри проведённого круга почва как будто плотнее, будто её хорошенько прижали снизу?

Глупость какая! Ну нет! Он резко встал.

Кабаны. Разумеется, кабаны.

Исподтишка оглянулся: не наблюдает ли кто?

Польский мужчина лет сорока сказал ему по-английски:

— Wild pigs are very smart!

Он закивал. Подтвердил:

— Tak. Bardzo.

И, оторвавшись от клумбы, пошёл домой.

Дома, когда он вошёл, Ирина выглянула из кухни и сказала:

— Видал? Снова цветник им разрыли. Бедные люди!

— Кабаны, — сообщил он, снимая в прихожей куртку.

Старший сын Юра, не поднимая глаз от тетради, поправил:

— Dziki.

Как чемпион по интеграции в польскую жизнь.

Сын-чемпион, обещающий стать поляком… О «чемпионе» Олег подумал не без иронии, но вдруг отметил, что иронизирует по инерции. Произношение-то было почти что правильным. Юра теперь говорил по-польски намного уверенней, чем он сам. Преодолел свои сложности в польской школе, стал понимать учителей и сверстников.

А у Олега не столь высока skuteczność. Дауншифтинг в простые рабочие с ходу сбивает ему самоуважение, плюс ещё вызывает досаду на всё вокруг, а в таком настроении ему не на что и надеяться, всякая мелочь тупо мешает жить. Вот как с теми коробками — вроде, какое ему-то дело…

Нет, он не может освободиться от навязчивой темы.

Он сел за стол. Вновь положил перед собой коробку от детской обуви. Да, совершенно обычную, параллелепипедной формы. Он открыл её. Пусто, конечно. Внутри — ни малейших знаков. Трудно бы было и ожидать иного.

Загружаем детали конструктора… Сказано — сделано. Коробка полна.

А вот теперь — закрываем крышку.

И — в тот момент, как закрыл — показалось ему… Да, разумеется, показалось. Ну, что картон изнутри чуть прогнулся, будто бы кто-то нажал изнутри коробки.

Что теперь сделать? Резко раскрыть коробку?

Нет, он не будет. Оставит её закрытой. Ради того, чтобы не повести себя предсказуемо. Нет, не откроет, оставит так. Пусть удивится та сила, что с ним играет.

Чтобы коробку наверняка не открыть, он даже спрятал обе ладони за спину.

Но, перед тем, как их спрятать, исподтишка рассмотрел.

Не было знаков. На правой, на левой — не было.

Ночью проснулся от звука.

Не от кабаньего рёва и топота за окном, не от трубного гласа водопровода, не от звука падения в раковину воды — там, за стенами с очень плохой звукоизоляцией, но от совсем непривычного мерного стука.

Очень негромкого. Типа, чтоб не разбудить. Кажется, из-за окна, хоть Олег бы и не поручился.

Ясно было одно: что-то ритмично стучало. Сын бы сказал «coś pukało».

Ну а на что этот звук был похож, если на взгляд Олега? Походило на то, что кто-то как раз под домом аккуратненько складывал небольшие предметы. Перекладывал. Подгонял. И дышал — но дышал без надрыва, еле слышно, спокойно.

Может, Олег дыхания и не слышал. Просто подумал, что тот, кто стучал, должен же был дышать.

Встать, поглядеть из окна? Он понимал: бесполезно. Фонари далеко, под окном среди ночи никогда ничего не видать.

Он не встал, а лежал и считал интервалы.

Три секунды.

Пауза.

Две секунды.

Сдвиг.

Вроде того, как работает светодиод на линии. Заданный скучный рабочий ритм.

А у дыхания ритм тот же самый? Иди пойми… Ну, потому что не очень заметно дышит. Может быть, даже задерживает дыхание. Или форсирует — как бы ему определить точнее… Или дыхание было, но прекратилось?

В мыслях о том, что он слышит, а что не слышит, Олег и забылся — вновь накатил на него беспокойный сон.

Снился ему… Да опять тот же самый стук! Только во сне этот стук продолжался совсем недолго. Будто тот, кто работал — дышал и работал — никому-никому ни за что не хотел помешать.

И Олег в тишине продолжал напряжённо соображать, дышит ли то, что перед тем издавало стуки. Если не дышит, но способно стучать, значит это машина? Если не дышит, и не машина — то не должно бы стучать.

Утром всё было как обычно. Чтобы взбодриться, Олег пил горький кофе без сахара. Ирина собирала детей.

Старший чуть раньше проснулся, чтобы прочесть лектуру и повторить слова по-ангельски. Младшая — Юля — долго искала сбежавший ботинок. Средний же — Миша, Мишутка — зачем-то стоял у окна и смотрел куда-то в огрод. Изучающим взглядом.

— Папа, — сказал он. — Снова они приходили.

Олег понял не сразу, что он имел в виду. Переспросил:

— Кабаны?

— Нет, не они, — замотал головою Миша. — Другие, маленькие.

— Маленькие? — Олег подошёл к окну.

— Да, — подтвердил Мишутка, — я ж тебе говорил!

Говорил? Ну, возможно… Ну да: бывало уже такое, когда сын говорил, а отец отвлекался на что-то совсем другое.

Там, на дворе, наблюдались следы вчерашнего беспорядка. Развороченная клумба под домом соседей.

— Где? — спросил он.

— Да там! — Миша показывал пальцем.

В центре большого пятна из чёрной земли и грязи, разместившегося у дорожки, там, где вчера ещё мирно росли экзотические кусты, был заметен рисунок, чуть меньше, чем тот, на клумбе, но по манере и форме ему идентичный.

Круг.

Линия.

Три насечки.

Именно так. И понимай, как хочешь…

Впрочем… Ну нет: посложнее будет! Кое-какие детали Олег пропустил, не заметил. А в этот раз от круга вниз отходили слегка расходящиеся лучи.

Как ножи, показалось Олегу. Что-то тянуло его на сравнения не из добрейших.

Почему вдруг ножи? Он почувствовал, как внутри что-то сжалось.

— Это dziki, — сказал он Мишутке.

А тот:

— Кабаны не рисуют.

Да уж. Железная логика. Смысл кабанам рисовать идиотские эти знаки?

— Они роют, — решил настоять.

— Но не рисуют! — упёрся Миша.

Старшему Юре тоже взбрело поддержать малого.

— Dziki nie są artystami! — сообщил он

Миша добавил, и тоже по-польски:

— I to jest znak!

А Олег уже думал, что знаки ему одному мерещатся.

— Co to za znak? — Юлька с ботинком в руках тоже прилипла к окну.

— Ой, перестаньте! — закричала Ирина. — Одевайтесь скорей: опоздаете в школу!

— Мама, там znak! — не унималась младшая.

А Ирина им всем:

— На часах уже половина! Всем пора, ну хоть ты им скажи, Олег!!! — Ясно, Олег должен теперь послушаться и добавить её суждениям авторитета.

Но Олег её не порадовал послушанием. Стал по-новой расспрашивать Мишу:

— Ты сказал, они маленькие? Ты их, наверное, видел?

— Нет, не видел, — признался Мишутка. — Зато я слышал.

— Слышал? Что?

— Ну, как будто… складывают.

От последнего слова Олегу сделалось холодно:

— Что они складывают?

Миша плечами пожал:

— Пространство.

Он сказал это просто, без лишнего пафоса, словно бы речь шла, к примеру, о кубиках. Или, к примеру, об обувной коробке.

— Что там замешкались? — осведомилась Ирина. Юру и Юльку она уже в школу выпроводила, Мишка остался последним.

И продолжал стоять у окна, как зачарованный.

— Папа, ты знаешь, — промолвил он, — я так подумал, они вообще не злые. Они делают так… Ну, чтобы помещалось…

— Что помещалось?

Мальчик чуть не впервые перевёл взгляд на отца. И закончил со странной уверенностью:

— Мы.

После того миновала уже неделя. И Олег обнаружил за Мишей такую особенность: по утрам он теперь на минуту-другую застывал у окна. Верно, было ему нелегко оторваться.

Вот и в это очередное утро. Миша куртку уже надел, но опять подошёл к окну, чтобы взглянуть на последствия очередного бесчинства dziki. Кажется, знаков на сей раз и не было: все предыдущие спозаранку ещё разровняла дворничка, новых же «маленькие» не нарисовали.

Мишка опаздывал, но на мамины окрики реагировал слабо, ведь приближался уже к «трудному возрасту». А Олег его торопил односложно. Он себя попросту глупо чувствовал, когда начинал его «строить» с подачи Ирины. Кроме того…

Ну, он чувствовал, что у него и Мишки есть какая-то чуть ли не общая тайна. Правда, собственной частью тайны он не делился; Мишка зато был ещё пареньком открытым. И наделённым особым соображением. Что-то как скажет — и ты хоть садись, хоть падай. Потому что окажется — в самую-самую точку. Иначе, v punkt.

— Папа! — позвал его Миша.

Олег обернулся, глотая свой утренний кофе.

— Это как в «Фиксиках».

Олег лишь моргнул:

— Э… что?

— Ну, они маленькие. Тоже живут где-то внутри вещей. Чинят всё. Чтобы оно работало.

Юрка аж фыркнул:

— Ты опять со своими… — Он не проснулся ещё, так как шёл в этот день только на третий урок. Ну и спросонья не переходил на польский.

Мишка не обратил на него внимания.

А Олег подошёл:

— Погоди-ка, Мишутка… Мультик?

— Очень похоже на мультик, — кивнул средний сын. — Только это по-настоящему.

По-настоящему? Те мультяшные персонажи?

Кажется, он уже начал припоминать. Мультсериал по книге Успенского — да, Олег точно смотрел его — вместе со старшим сыном.

Нет уж, не стоит переносить эти продукты фантазии в реальную жизнь!..

— Миша, — сказал он. — Давай, не опаздывай в школу. Ночью в наш двор приходили не фиксики, а кабаны.

— Нет, не они, — спокойно ответил мальчик. — Кабаны же большие, а эти маленькие и быстрые.

— Ты их видел?

— Не видел. Но слышал…

Кажется, их разговор теперь повторялся, словно коробка на ленте конвейера. И Олег, хоть и в точности не припомнил свои прошлые реплики, но, тем не менее, наверняка именно их заново проговаривал.

— Слышал? Что именно?

А вот теперь Мишка немножко задумался, чтобы ответить чуть-чуть иначе:

— Они двигают. Двигают так, чтобы помещалось. И не ломалось. И не было пустоты.

— Что помещалось? — поехал Олег по колее минувшего диалога.

— Всё, — сказал Мишка.

Ну надо же: подкорректировал.

Странное дело: теперь для Олега приобрели особую, чуть не сверхценную важность диалоги со средним сыном. Словно он ждал от него какого-то озарения. Да и не «словно», а именно ждал.

Всё потому что — очень созвучный опыт.

Ясно, что Мишка ещё не ушёл из детства. Чтобы хоть как-то суметь объяснить реальность, пользуется материалом из мультсериалов. Впрочем, о «Фиксиках» можно как раз сказать, что сериал познавательный, популяризирующий науку… Ну, хоть в масштабах принципов действия всякого рода приборов бытовой техники.

Мишка таки молодец, что сумел ухватить рациональные зёрна оттуда. Правда, не смог отделить их от плевел иррациональности.

Но Олег-то, Олег… Кажется, встретившись на работе с необъяснимым, он не сумел и до этого-то додуматься.

Только и может, что указать на некое частное несоответствие происходящих событий теме мультяшных фиксиков.

Фиксики, вроде, не складывали пространство, а эти складывают. Если, конечно, поверить мишкиным тезисам.

Правда, им трудно поверить. Ведь есть очень разные версии.

Два варианта ответа Мишки на вопрос «что помещалось?» различались по мере всеобщности, это раз. И, во-вторых, по тесноте отношения.

«Мы» помещались? Это звучало тревожно. «Всё» помещалось — скорее, фундаментально. Хоть, вероятно, «мы» — частный случай всего. Но всё равно утешительно думать, что неведомые упаковщики пространства не направлены в самую первую очередь на упаковку тебя и близких.

Как-то Олег догадался спросить у Миши:

— А почему в первый раз ты сказал, что тем маленьким («фиксикам») важно, чтоб помещались мы, а во второй — чтобы всё помещалось?

Разговор состоялся не утром, а перед отходом ко сну, когда времени было намного-намного больше.

Миша ответил, не больно-то и задумавшись:

— Ты же сам говорил, что на твоей работе вещи такие, что не должны влезать!

— Я? Нет, ты путаешь. Не говорил я такого.

А Мишутка и опроверг:

— Говорил. Маме. Тихо.

Тут и Олегу припомнилось: да, говорил — тихим шёпотом. И давно уже, кажется, в первый раз. Это потом уж он стал осторожничать. Из опасений, что речи его будут звучать безумно. А при Ирине безумно — не надо. Не потому, что Олег ей не доверяет, просто зачем её зря тревожить.

Только подумать: одна, да в чужом краю, да с тремя детьми, да ещё с сумасшедшим мужем…

Нет уж, понятное дело, не стоит её беспокоить такими бреднями. Ведь напрасно: уж сам-то Олег уверен, что телесно здоров и вполне нормален психически.

— Да, говорил, — подтвердил Олег.

Мишка продолжил тогда:

— Вот. Ну, а эти, которые вроде фиксиков, делают так, чтобы влезало. И у них есть, как и в мультике, «большой-большой секрет».

Подмывало сказать, что строка о секрете — это из песенки Винни-Пуха и Пятачка в переводе Заходера, но Олегу казалось теперь очень важным и обязательным уж хоть второго-то мульта не приплетать. Хватит и «Фиксиков», правда?

Мишка к фиксикам ближе, чем к Винни-Пуху. Он вспоминает о них с детской счастливой улыбкой, вот и не надо сбивать ему эталон. Он ведь использует их для сравнения!

— Помнишь, у фиксиков — тоже особый знак!

Верно, Олег это помнил. В песне-заставке, где встретил он краденую строку, пелось о нём вот в таких выражениях:

«Есть у них особый знак — я узнал случайно.

Нужно пальцы сделать так — только это тайна».

Мишка же далее вёл:

— Только у них, ну, у здешних — секрет не на пальцах…

Верно, секретные знаки встречались Олегу на коробках и на земле. А впрочем, и на ладони.

— …и не про лампочки, — продолжал Мишутка. — А знаешь, про что?

— Про место, — сказал Олег.

— Вот! — молвил Мишка. — Ты сам это понимаешь!

А Олег вдруг заметил, что и Ирина прислушивается к разговору.

— Вот что, — сказал он, присев на корточки у раскладушки сына, — Миша. Послушай меня внимательно. Ночью под домом были, конечно же, кабаны. Ну а в цеху у меня — просто… такая программа. Это… нормально.

Последнее слово далось тяжело.

Миша кивнул:

— To normalne. Rozumiem.

И опять-таки где-то Олег подобное слышал. Именно в польском произношении, только совсем без акцента.

— Но, — добавил Мишутка шёпотом, — если это нормально, то почему ты боишься?

Нет, Олег не боялся, вот это точно. Просто порой не хотел попусту растревожить Ирину. А уж вот этих почти-как-фиксиков… Нет, не боялся. Он просто не понимал.

Надо будет когда-нибудь растолковать Михаилу самое главное: инженер не боится; инженер ищет объяснение. Даже если боятся — реально боятся все-все вокруг, инженер продолжает искать объяснение, и ему не страшно.

— И не надо бояться, — посоветовал Миша. — Не надо, папа. Ведь они же не злые. Они помогают, да. Чтобы помещалось.

— Что помещалось? — опять повторил Олег.

И Мишутка ответил опять по-новому:

— Чтобы ты поместился здесь.

Неожиданно. Только…

Ну… Здесь — это где? Неужели в Польше? Стало быть, это сейчас намёк на бытие эмигрантское? В смысле, на то, что сейчас от Олега сильно устала здесь и земля, и люд? Верно, устали — но ведь не от него конкретно. Он-то всегда был примерно вежлив, жить никому не мешал, не претендовал на лишнее, сторонился всегда истеричных шендеровцев… Лишь и того — задержался на целых четыре года. Вместе с другими uchodźcy слишком решительно изменил в ихнем паньстве этносостав. Ага… И «помогающие» «незлые» после этого специально чертят им на земле чёрт-те какие знаки, чтобы ввести в берега слишком нахальных uchodźcy? Или пуще того… Чтобы так их пугнуть, чтобы пятки сверкали, да?

Стоп. Неужели сынишка всё это имел в виду? Как-то ему не по возрасту… Переспросить? Так Олег и сформулировать затруднился. Политический же вопрос… Он никогда не обсуждал с сыновьями политику. Национальную там, или другую. Ну, потому что — ну её в баню, да? Все ведь политики чмошники, хоть ты возьми Украину, хоть даже Польшу.

Тут Ирина зашла с рюкзаком для младшей. И спросила чуть настороженно:

— Что это снова у вас?

Тишина уплотнилась с её появлением.

— Ничего, — пробормотал Олег несколько ненатурально.

А Мишутка, не отрывая взгляда от кабаньих разрытостей за окном прошептал с видом крайне, карикатурно таинственным:

— Большой-большой секрет.

— От меня? — оскорбилась Ирина притворно. Но за притворством стояла и подлинная обида.

Тут бы Олегу ей хоть намекнуть, что они с Мишкой всего лишь немножечко пошутили, да настроение было совсем не шутливое. И ещё…

Глупо, но взгляд его, как и у Мишки, зацепился внизу за узор на влажной земле. И показалось ему, что тонкая борозда вдруг углубилась. Сама собой! Будто бы кто-то не просто маленький, но и невидимый дорисовал знаку последнюю линию.

Глава 3. Встреча Ирины с необъяснимыми знаками

Чтобы полней осознать польский быт мигрантов, важно увидеть его глазами разных людей. Взять хоть Ирину, жену Олега, хорошо уже вам известного.

Между прочим, Ирине было совсем не сладко. Замечая, как Миша, а то и Олег застывали, уставившись из окошка во двор, она почему-то (z jakiegoś powodu) всякий раз испытывала совершенно необъяснимое беспокойство. Ну, как будто бы прикасалась к чему-то ужасному, хоть вокруг никакого ужаса, вроде не было.

Были, конечно, проблемы. Обычные, бытовые. Но ведь не ужасы. То есть, и ужасы были тоже — но где-то. Бытовые проблемы — приемлемая оплата за дистанцирование от ужасов. Справишься с ними — можно себя порадовать. Да и заранее можно порадовать, чтобы вернее справиться.

Как хорошо ей запомнился тот момент, когда поезд пересекал границу Польши! Географическую, то есть ещё до паспортного контроля. В поезде окна были закрыты ставнями — для конспирации, чтобы не разбомбили; люду же в нём было набито столько, что казалось, не может он всех вместить. Он и правда не мог — но проехал невидимую черту — и все люди, как по команде, расправили плечи. Будто выдохнули да расслабились, а из-за этого сразу же сделалось больше пространства. Стало легче дышать — это, кажется, все заметили.

А малышка проснулась на папином рюкзаке. И у Ирины спросила:

— Мама, а что означает знак? Ну, такой: там кружок и такая линия…

— Где ты видела знак?

— Прямо здесь.

— А, наверно, тебе приснилось.

Юлька и заупрямилась:

— Я не спала!

— Ну и ладно, — Ирина не стала своё доказывать, а посоветовала: — Вот и поспи.

Мало ли где увидала девчушка знак. В Польше-то знаки дурного, поди, не значат. Польша их всех должна от всего спасти. В смысле, от ужаса.

Как начиналась их жизнь в Польше на новом месте? Ну, с приезда. С приезда практически никуда. Это словно в падении без уверенности, что подхватят.

На вокзале они оказались в четыре утра. Не рассвело ещё. Было серо. Даже платформа у них под ногами была сера, хоть бетон и припорошило снегом.

Свежий воздух, в который они попали. Воздух свободы? Пока было непонятно.

Первым вышел Олег с рюкзаком. Принял большой чемодан у Ирины, подал руку младшей. Юлька с восторгом спрыгнула с нижней ступеньки. Ирина держала среднего за капюшон, чтобы не потерялся. С Мишкой бывает, он паренёк задумчивый. Старший же — Юрик — держал пакет с документами. Крепко держал, чтоб никто их не отобрал. Юрик у них в семье самый ответственный.

Что было дальше? Там, на перроне, стояли люди в жёлтых жилетах. А под навесом — коробки и термосы. Табличка с украинским флагом. Олег даже думал, что это украинцы подзывают своих, но оказалось — польские волонтёры.

— Witamy! — сказала им женщина и улыбнулась так, словно встречала родственников.

Ирина с Олегом кивнули. Знакомое слово.

Волонтёры им выдали чай в бумажных стаканчиках. Чай был горячим и слишком сладким, как показалось Ирине.

Впрочем, ей было не до того, чтобы и здесь продолжать худеть.

— Jak masz na imię? — спросил усатый поляк.

Юра полез было за документами, но не потребовалось. Надо было лишь перечислить их имена. Что ж, Олег их назвал, а поляк-волонтёр записал в телефоне. Женщина рядом записывала других.

— Proszę czekać na stacji, — сказал молодой парень. — Samochody wkrótce przyjadą.

Судя по жестам, он говорил о том, что на станции надо чуть-чуть подождать, и за ними прибудет машина. Чтобы везти… Ну, наверное, в какое-то место, где их семье можно будет легко и приятно выжить.

«Jesteście u siebie» — было написано на баннере перед вокзальчиком. «Вы у себя» перевёл кто-то из прибывших вместе с ними. Рядом висело два флага — украинский и бело-красный польский. Те и другие — одинаково «у себя»? Ирина поверила, но не на сто процентов, ну а муж вообще не поверил — по лицу же видать.

На вокзале они приготовились долго ждать; младшая Юлька сразу заснула на чемодане. Но пришлось разбудить её через час: на стоянку перед вокзалом быстро подъехало несколько самоходов, их водители тут же зашли в зал ожидания и подняли картонки с именами, нацарапанными фломастером. На одной из картонок по-русски было написано: «Олег и Ирина».

— Это за нами! — обрадовался Олег.

Тот поляк, что за ними приехал — его звали Войтек — извинился за то, что говорит по-русски. Мол, он всё понимает, но, к сожалению, не освоил пока украинского. Впрочем, если Олега с Ириной русский язык травмирует, он ещё может перейти на английский.

— Yes, I speak English, — сказала было Ирина, но Олег попросил:

— Давайте по-русски!

На него покосилось несколько рядом стоящих украинцев, говоривших подчёркнуто лишь на державной мове.

Но ведь здесь Польша, здесь русский язык ещё не запрещён. И помогают не по языковому признаку. Из человеческого сочувствия.

А на стоянке, где Войтек с Олегом загружали их вещи в багажник тёмно-вишнёвой «мазды», Ирина услышала, как рядом семейство «украиноязычных» вслед за ними напрасно пыталось переходить на русский — для удобства общения с исключительно полькскоязычной и очень строгой женщиной-волонтёром лет пятидесяти, размещающей их в соседнем зелёном «фольксвагене».

— Rosjanie? — спросила она с нескрываемым удивлением.

— Нет, — ответил по-русски глава семьи.

— Ale mówisz po rosyjsku? — настаивала она.

— Tak, trochę, — подсказала пристыженному отцу его старшая дочь.

— Трохи так, — подтвердил он, — Але взагалі-то ні! Тобто, ми, саме так, як і ви, безперечно, засуджуємо цю мову…

Полька всё хмурилась, верно, конкретно она россиян не любила сильней, чем любила украинцев. То ли дело пан Войтек, улыбчивый, словно солнышко!

Впрочем, и Войтек несколько раз повторил, что, как и все, осуждает варварскую агрессию Русского мира. Вместе со всем цивилизованным человечеством. Повторял, потому что Олег делал вид, что его не слышал.

А привёз их пан Войтек в огромный спортивный центр, специально переоборудованный под приём пары сотен беженцев с Украины. В этом спортивном центре весь баскетбольный зал был очень густо уставлен раскладушками для ночлега, а в других помещениях громоздилась еда, питьевая вода, сэкондхэндовая одежда. В зале, конечно, каждый был на виду, то есть — совсем никакой интимности. Опыт не самый приятный для домоседов вроде Олега с Ириной. Также, как сразу подметил Олег, зал и подходы к нему, да и прочие помещения мониторились телекамерами — чтоб никому не позволить что-нибудь, скажем, стянуть у товарищей по несчастью. Залом командовали волонтёры-поляки в тесном сотрудничестве с местной властью, но и украинцы тоже самоорганизовались; заправляла здесь пара многодетных семейств родом с Западной Украины, хорошо понимающая по-польски. Эти старались следить не только лишь за порядком, но и за благонадёжностью: подходили, расспрашивали. Кто откуда, откуда именно. Русскоязычным они задавали особенно много вопросов — и всё о политике, которой Олег не любит. Были они, вероятно, не шендеровцами в полном смысле, но кто шендеровец, кто ещё не шендеровец, трудно понять в наше время: границы размылись, и кого как назвать — уже дело вкуса.

В результате такого повышенного внимания, русскоязычные поступали либо так, как Ирина — переходили на украинский язык, либо так, как Олег — замыкались в себе, говорили по-русски вполголоса, если не шёпотом. Взвоешь, конечно, от этой жизни, но недельку-другую выдержать, вроде, можно. Всё-таки кормят, и поят, и есть где переночевать, и из одежды, опять же, можно чего-то выбрать.

Войтек, который привёз их в спортивный центр, очень помог им в польской социализации. Всё рассказал: где и как надо выправить песель, где на какие программы помощи можно рассчитывать, как работу искать, как оформить детей в przedszkole и в школу, познакомил с семьёй, развивая украинско-польскую przyjaźń.

Также другие поляки вовсю волонтёрили: кто брал шефство над отдельными семьями, кто проводил с уходцами разного рода занятия: таэквондо, психологический тренинг, основы języka polskiego. Тут и Ирина, чтобы себя не чувствовать полным овощем в атмосфере спортивной ночлежки, тоже включилась, насколько могла, в волонтёрскую деятельность в отношении прочих уходцев — стала вести групповые занятия по английскому языку. В зале многие собирались из Польши в Британию, а в английском ни в зуб ногой. Так ведь Ирина же специалист, у неё, как-никах, диплом киевского иняза, правда, не долго работала по специальности, часто прыгала из декрета в декрет, но теперь-то, в подвешенном состоянии почему бы и не попробовать?

Но наиболее яркие впечатления всё же оставили у Ирины не собственные занятия, а психологический тренинг. Ух она и наплакалась! Хорошо ещё, над чужими, а не над своими горестями.

Там поляки-ведущие и со-ведущая с Украины побуждали рассказывать всех, что да с кем приключилось. Люди рассказывали, да такое, что волосы дыбом! Вот одна девушка из Черниговской области, у которой совсем разбомбили село — так она уцелела да переселилась к родичам в область Черкасскую, но и там разбомбили село — так она переехала в Ровенскую, но и там село разбомбили… Верно, какой-то злой рок преследовал эту несчастную. Правда, Олег потом усомнился, ву самом ли деле происходили бомбёжки в большинстве ею названных областей, но Ирине какая разница? Девушка та жаловалась очень искренне!

Да и другие… А вот сама Ирина — ей, как затем оказалось, вовсе и не о чем рассказать. Первенец Юрик тоже был в замешательстве — ведь получалось, что в целой группе только она и он не пострадали в войне — ну почти абсолютно.

— Может, что-то припомните? — намекала им со-ведущая.

Нет, ничегошеньки не вспоминалось. И квартира цела, и никого не убило из родичей и знакомых. Их не коснулась беда, надо это признать, если только не врать в глаза этим милым внимательным людям.

А закончилось тем, что со-ведущая принялась утешать её Юрика, впавшего в мрачное состояние духа:

— В том не ваша вина, — убеждала она, — что ничего у вас не случилось.

Ох, не сказать, чтобы совсем ничего, понимала Ирина. Но понимала и то, что вслух говорить об этом не следует. Ей и Юре скорее простят отсутствие личного горя, чем специфику ужаса, который они пережили.

Всё потому, что переживали аполитично.

Люди, которые выступали на тренинге, говорили не только об ужасе, но и о счастье: о несбыточном прежде счастье наконец-то попасть в Европу. В Евросоюз, всеми ими любимый горячо и заранее. А вот Ирине, пожалуй, сюда надолго и не хотелось. Правду сказать, покаталась она по Европе — в экскурсионных автобусах, но никогда и не думала здесь пожить.

Каково же ей было сейчас оказаться в Польше? Как-то совсем — «ни с того ни с сего». Именно так: ничего ведь не предвещало. Нет, предвещало, наверное, но только не ей. И не Олегу: он тоже не знал, что будет. Это потом он сказал, будто бы так и знал.

Так неожиданно всё это получилось… В городе Киеве жизнь у неё была трудная, но ведь не фронтовая. Не секрет, что на юго-востоке страны вооружённые силы пытались зачистить восставших людей, а они отбивались, опираясь на поддержку России. Это было ужасно, и ей бы хотелось думать, что всё это когда-то закончится, словно тяжёлый сон. Или, по крайней-то мере, на Киев не распространится. Не сюда, не на Киев, ведь здесь у неё семья! Очень талантливый, но неудачливый муж и их дети, малые дети. О войне ли ей думать, когда старшего Юрку из-за конфликта с классным руководителем надо скорее переводить в соседнюю школу, среднему Мишке — просто помочь в учёбе, так как он, лоботряс, очень съехал по успеваемости, ну а младшенькой Юльке помочь себя проявить на подготовительных занятиях к первому классу.

В целом семейство её было аполитичным. В Евросоюз не стремилось, в Россию тоже. В разгоревшейся битве между западом и востоком предпочитало сидеть на месте — пусть и задрипанное, но своё. Телевизор они не смотрели — не видели смысла. Правды не выяснишь, а настроение испоганят. В том убеждал её муж Олег, и Ирина с ним согласилась. Да и сама замечала: когда ей случалось бывать в гостях у родителей, где телевизор принципиально не выключался, то приходила оттуда взвинченная, полная самых глубоких обид и претензий к России. А ещё продвигала, как часто пенял ей Олег, «нарративы своей мамаши» — это были опять-таки политизированные нарративы, но с добавлением «глупой бабской истерики».

Жизнь текла, как обычно, пока не грянул год 2022-й. Киев теперь, несмотря на её заклинания, оказался как раз под ударом.

— Вот дураки: доигрались, — сказал Олег.

А вот её родители наперебой возмущались именно тем, что не успели агрессию спровоцировать. Вроде бы, даже хотели, да не успели.

Как бы то ни было, это было ужасно. Периодически объявляли о воздушной тревоге, и сирена звучала так страшно: «У-ууу-уууу-уу!». Кое-куда прилетели ракеты. Между прочим, в жилые дома — это самый ужас. А страшней было то, что жилые дома пострадали не от русских ракет, а от собственных действий криворукого ПВО. Но ужасней всего было о том проболтаться.

Но дома — лотерея. К тому же, Ирина их атакованными и не видела: за продуктами после начала военных действий отправлялся Олег, а она и все дети его ожидали дома и не подходили к окнам. Ужас, конечно, но всё же далёкий ужас.

А вот подлинный ужас начался из-за того, что всем желающим киевлянам пораздавали автоматическое оружие — чтобы они сопротивлялись агрессору.

По ночам было слышно и тяжёлые звуки ударов издалека, и гул от ответных залпов, но страшнее всего было вслушиваться в автоматные очереди. Тот, кто стрелял, наверное, видел, в кого стреляет. Или считал с перепугу, что что-то другое видит. По сообщениям СМИ, доходившим к ней от родителей, в городе вдруг развелось много русских шпионов. Эти шпионы, вроде, разбрасывали спичечные коробки, а одна из них — женщина — в зелёном пальто ходила. Как хорошо, что Ирина не выходила и не имела такого пальто!

И ещё, говорят, шендероцы искали шпионов. И, если думали, что в каком-нибудь доме живёт шпион, то на стене оставляли свой шендеровский знак. То есть, те знаки, которые на домах — не шпионские будто бы, а, скорее, антишпионские.

Ну так вот, как-то раз на их доме Олег этот знак увидел. И связал это с тем, что не ответил кому-то в соседнем дворе на шендеровское приветствие.

А и ответил бы… Олег был не очень-то компетентен в произношении слов на державной мове. Вряд ли ему покорился бы даже такой шибболет, как, например, «паляниця». Так кого же назначат русским шпионом, как не Олежку? Это и был бы тот настоящий ужас!

В общем, Олег тот шендеровский знак затёр. Но, тем не менее, подозревал, что не избавился от того, что за ним стоит.

Ей он так и сказал:

— Пока можно, давай уедем.

Благо, Олег — многодетный отец, и по текущим правилам пересечёт границу вполне легально.

— Значит, уедем.

Альтернативы и не было. Только отъезд — без особых надежд. Ибо им не мечталось о жизни в Евросоюзе. Ибо Олег был по-прежнему «недостаточно деревянный» для «легенды о поле чудес», предназначенной для украинских Буратино. Он не надеялся на успех, а избегал неудачи.

Говорил про «покинуть». Не говорил про «найти».

Тем, кто хотел бы жить и работать в Европе, война помогла: создала для них трамплин. Но вот Олег выезжал с нерешительным настроением. Люди вокруг громогласно ругали Россию, а Украине желали над ней победы, но большинство даже после победы не собиралось уже возвращаться.

— Смысл возвращаться, когда мы уже здесь? — говорили они.

Таких патриотов на родину в жизни не выкуришь. Им всего лучше побыть в Евросоюзе — и подождать, когда туда вступит и победившая Украина, чтоб вместе с нею порадоваться — издалека.

А вот Ирине с Олегом в спорткомплексе многие удивлялись. Им предлагали подаваться из Польши — в саму Канаду!

— Не интересно, — кривился Олег.

— Что, далеко? Так ещё есть Великобритания. Ира знает английский, это вам там поможет… — предлагали ещё вариант.

— Нет, не хотим! — отвечала Ирина первой. Чтобы Олег не выразился пожёстче.

— Ну… Ещё Дания.

— Нет, не нужна и Дания.

— Вам так понравилось в Польше?

— Пусть будет Польша.

— В Польше украинцев очень большой процент. Вы всё равно не хотите уехать дальше?

— Далеко возвращаться оттуда, — сказал Олег.

— Значит, вернётесь?

— Вернёмся.

— А когда?

— Когда всё закончится.

Чем всё закончится, он очень мудро не уточнял. Кто же мог знать об объективном будущем? А чего ожидаешь, пусть в сердце останется. Вопрос-то интимный. Так вам и скажет Олег.

И Ирина вторила ему:

— Да, вот как только закончится, сразу вернёмся. У нас квартира.

— А если вдруг разбомбят? Если некуда будет?

— Ну, не вернёмся, значит…

Тоже логично: если некуда, значит, нет.

Им подыскали квартиру - по специальной программе для беженцев “40+”. То есть, жильё было для них бесплатно, а хозяевам Польша платила по сорок злотых на человека в день - на его проживание и продукты.

После жизни “на хале” - в спорткомплексе - эта возможность вполне человеческой жизни так Ирину растрогала! Всё ей нравилось: и хозяева, и соседи. Все улыбались, все помогали - не за państwowe odszkodowanie, а от чистого сердца, чем только могли, не считая затрат. Завозили продукты из sklepu “Bedronka” - забивали полный багажник. О дополнительных разных программах давали знать: в разных формах воспомоществование беглым украинцам происходило на уровнях гмины, повята, воеводства, państwa polskiego, Unii Europejskiej, международных фондов неведомой этиологии. Ты обратишься куда-то - заплатят деньги, где-то ещё тебе выдадут крупы и овощи, в третьем месте - коробку шампуней и средств гигиены, в четвёртом - экологически чистые тайваньские одеяла, в пятом дадут полный кулёк сладких булочек…

То есть, украинский рай не на небе, а на земле, в полном его объёме. В нём и Ирине было вполне комфортно. Правда, Олег время от времени что-то ворчал о бесплатном сыре и мышеловках. Но ведь свою мышеловку хозяева здешней жизни, вероятно, могли бы захлопнуть и так. Было приятно, что хоть положили сыр.

Ей было просто приятно, а Олег удивлялся.

— Надо же, — он говорил, — мы зачем-то нужны полякам. Странно, что в нас они средства такие вкладывают. Что ожидают взамен? — Он, в отличие от Ирины, совершенно не верил в благотворительность. Правда, не очень-то убедительно сам отвечал на свои вопросы.

В Польше, как он полагал, демографический кризис, нужен приток работников… Но ведь приехал-то кто в большинстве: женщины и дети. Именно им Польша даёт самую главную помощь — «800+».

— Так на то и даёт, чтобы дети освоились, стали поляками. Будет работать не это, так новое поколение, ну и поднимет им экономику. В том расчёт.

— Но ведь поляки ждут, что война закончится.

— Ждут? Они разного, может, ждут.

Жаль, что Олег тоже ждал самого разного. То есть, по правде, не знал, чего можно ждать.

Получение песеля со специальной отметкой «укр» им позволяло устраиваться на работу. А работать-то им — и хотелось, и не хотелось. И у себя, и у Олега подмечала Ирина эти противоположные побуждения.

Ясно, работа нужна, чтобы быть независимым. Кто сам себя обеспечил, тот выше любых программ. Сможет, наверное, сам за себя решать, что здесь делать по жизни дальше… Только на самом ли деле нужны полякам этакие вот независимые украинские индивидуумы? И зачем: чтобы позволить им соперничать со своими, оттирать на обочину? Ведь поляки весьма обострённо чувствуют, кто поляк, а кто не поляк, они так привыкли за долгое время к моноэтничному государству.

— Не добьёшься здесь независимости, — говорил ей Олег. — Как ни крути, все рычаги у них. Как попустили, так и опять прикрутят. В Польше работать — это прежде всего подвергаться эксплуатации…

Странно, как быстро пришёл он к марксистским лозунгам. Никогда ведь им не сочувствовал. Ведь Олег инженер. Ему не было близко дело пролетариата.

Как понимала Ирина, всё дело в том, что у Олега не очень заладился поиск работы. В том, что ему предлагали, он не видел себя. То, что он предлагал, Польше было не очень нужно.

Прав был Войтек, что в Польше можно найти работу. Можно-то можно, но всё-таки есть нюансы. Соглашаться на что-то чуждое ради одной зарплаты стоит тогда, когда видишь какую-то перспективу, или тебе уже не на что дальше жить. Но неясна была перспектива, да и программы покуда действовали — что ж на себя самому надевать ярмо? Кто уже под ярмом, тот не много чего решает, на нём же пашут.

А вот Ирине как раз повезло. Профессиональный преподаватель języka angielskiego в Польше, как оказалось, нужен не меньше, чем где-то ещё. Только этот язык представляет собой универсальный ключ. Он открывает широкий доступ к общению в англосаксонской среде, накопившей неисчислимые блага. Чтобы на блага рассчитывать, надо вложиться в ключ.

Первоначально она подала аппликацию на курсы английского языка, но была перехвачена («с руками оторвана») гиперактивной пани-директором частной школы.

— Nauczyciel języka angielskiego?! — воскликнула пани. — Naprawdę mi potrzebny, jestem gotowa dobrze zapłacić! Pani z Ukrainy? Tym lepiej!

У Ирины тогда ещё не было опыта преподавания в средней школе. Со студентами вуза работала, но ведь это другое — студенты народ ответственный. Кроме того, ей пока было трудно и говорить, и понимать по-польски. Но экспансивную пани ничуть не смущали её затруднения, так что она, посоветовавшись с Олегом, решила попробовать: может, получится.

И получилось — конечно, не то, чтобы сразу. Всё-таки, дети, не взрослые. Кроме того, дети польские. Хоть ты с ними и разговариваешь в основном по-английски, но они-то чуть что переходят на польский — и понимают, что ты их не понимаешь. И «садятся на голову». Требуют:

— Mów po polsku!

Очень не сразу Ирина «дала себе с ними рады». Всё же была слишком мягким преподавателем.

У неё были классы четвёртые, пятые и шестые. И в четвёртых и пятых, а также в одном из шестых, она постепенно смогла навести porządek, но последний шестой оказался крепким орешком. Дети в нём, вероятно, не понимали, почему их учит английскому учительница с Украины. Или, верней двое из них не понимали вполне недвусмысленно, а все прочие — да, вероятно.

А потом у Ирины отобрали один из классов. Но не тот, с которым у неё были трудности, а почему-то как раз самый успешный класс. Мотивировок пани директор не предъявила. Знать, кроме неплохо известных ей трудностей было ещё много разных подводных камней, о которых она не догадывалась. Даже полякам их не просчитать, что уж пытаться научичелке с Украины.

Вместо учебных часов отменённого класса её догрузили другой работой. Сделалось больше писанины в отчётах на сайте школы. Как бы то ни было, но Ирина и с этим справилась. Было труднее с севшим на голову классом.

Эти ребята теперь рисовали в своих тетрадях какие-то непонятные знаки. Не для себя — для неё. Всякий раз, как сдавали sprawdzian (контрольную), пририсовывали внизу некий узор. Ирина не помнит уже, как он выглядел. Но у неё этот самый узор вызывал очень сильное беспокойство.

Ну, казалось бы, что в том такого: детишки балуются. Да, подвергают wątpliwość авторитет… Всё равно её ужас перед узорами был несоразмерно высоким.

С чем это связано? Может быть, с тем шендеровским знаком, который Олег специально стирал со стены их дома в далёком Киеве?

Нет же, не может так быть: тут поляки, а там шендеровцы. Ясно как день, что шендеровцы не поляки. Значит, всякая связь между киевским знаком, которого, кстати, она не видела, и тем знаком в тетрадках, который она точно видела, но — ах, ну надо же! — позабыла, существует лишь только в её фантазии.

Значит, и дети никак не могли узнать, какое их знак произведёт впечатление.

Не могли, но ведь именно им её доводили!

Этот знак их: о чём он, о польском сопротивлении? Непохоже как будто. И Ирине как следовало на него реагировать?

Игнорировать? Она попробовала. Сделала вид, что посторонние знаки в тетрадках для контрольных работ её не касаются.

Не помогло. Новый sprawdzian принёс ей опять урожай непонятных знаков. Если в эту игру включился весь класс, что он хочет ей высказать этим знаком? Против чего протестует, если это протест?

И она, когда справилась с сердцебиением и дыханием, осведомилась:

— What have you drawn in your works?

В смысле, что вы такое нарисовали в своих работах.

Класс молчал. И она задала им такой вопрос:

— Would you like me to show your work to Mrs. Director?

Мол, не хотите ли вы, чтобы я показала ваше творчество пани директору?

Этим вопросом детей она удивила.

— Нет, — сказали они, — не хотим.

По-английски сказали, или по-польски — Ирина потом не вспомнила.

Но с этих пор они ей ничего уже не рисовали. Да и класс в одночасье словно утратил энергию сопротивления. Что она им сказала? Как они это поняли? Не разобраться, но было приятно, что всё прошло.

И уроки с тех пор были — одно заглядение. Дети Ирину слушались. Взялись за ум, стали прилежно учиться. Всё у неё начало получаться. Ну, и к финалу учебного года она почувствовала, что стоит на ногах очень крепко как преподаватель.

Но на будущий год ей контракт всё равно не продлили.

Без объяснений. Тайна администрации.

Очень хорошая ставка Ирины в той частной школе помогла Ирине с Олегом переехать с бесплатной квартиры - по завершившейся к осени программе “40+” - на другую, уже не бесплатную.

Ей понравилось и на новой квартире, как до того на старой. Там ближе к центру, а здесь зато рядом лес, да и просторней комнаты. Было, к тому же приятно, что здесь они не из милости. Но тот момент, когда ей объявили, что контракт не будет продлён, всё равно основательно выбил Ирину из колеи.

Будто догадывалась, что первоначальных условий никогда уже не повторится.

Так и случилось. Она отыскала работу за половину прежней зарплаты. Вроде бы, можно было как-то свести концы с концами. Но, тем не менее…

Ой, да что говорить…

Кстати, ещё о новой квартире.

Что её здесь, откровенно сказать, пугало, так это dziki. Ну, то есть польские дикие кабаны. Эти животные по ночам забегали из леса на улицы городка - и творили бесчинства: в поисках вкусных корней перерывали газоны, портили клумбы, выворачивали аккуратные мусорники. Хорошо, что детей до школы сопровождал Олег, а не то было страшно подумать, что могло бы случиться. Ты идёшь по дороге - а навстречу зверюга дикая!..

Хорошо, что Ирина обычно встречала их не одна, а в компании.

А уж места, где свинья порылась, наблюдала она очень часто - бывало, что каждый день.

И вот однажды на разрытой кабанами земле она углядела знак. Снова знак, и, возможно, такой, как тогда рисовали ученики. Точно трудно сказать, ведь она его не запомнила. Но, увидев узор на земле, она вдруг поняла: этими знаками кто-то зверей приманивает. Может, и не пришли бы сюда никакие dziki, но через знак кто-то умышленно на них воздействует. Определённо, воздействует. Ибо Ирина-то ощущает, как этот знак влияет и на неё.

Страшное дело, и очень дурное - все эти знаки! Тем лишь страшнее, что значат - неясно что.

И вот теперь эти знаки нашли её дети. Не отвернулись, а стали с ними играть. А объясняют, что просто играли в “фиксиков”. Да и Олег в этих “фиксиков” начал верить… Нет, это слишком уже!

Может, и стоит порой потакать детским фантазиям. Но не таким, когда кто-то рисует знаки!

Глава 4. Точка зрения собеседника

Нет, ерунда. Олег же не верит в фиксиков!

Верит в другое: в коэффициенты. В допуски. В то, что если объём некой ёмкости ровно двенадцать литров, значит, в неё не должно поместиться четырнадцать.

Верит, поскольку имеет такое право. В Евросоюзе, типа, свобода совести. Верой своей никому он здесь не мешает, никому не навязывает, не так ли?

На работе в последнее время он вёл себя аккуратно. Больше ни разу не заглядывал под конвейер. Больше ни разу намеренно не задержал коробку. Делал всё быстро и чётко. Почти агрессивно, но без демонстраций.

Мол, не в свои дела он не лезет, верно? Значит, и в веру его тоже не надо вмешиваться, чтобы по справедливости. Но уж если какое начнётся вмешательство — нет уж, увольте, он его не допустит! Если, конечно, сумеет не допустить.

В этот день снова пришла невозможная комплектация. Что характерно, не перед финалом смены, а лишь на третьем её часу.

Да, комплектация — закачаешься. Монитор аж мигнул: одиннадцать, блин, позиций! Ладно, он справится… Не у него же проблемы!

Без колебаний и вздохов начал спокойно складывать. Или он только лишь думал, что складывает спокойно?

Вероятней, второе… В этот раз он немного спешил, не давал предметам «устроиться», жёстко их вдавливал и «уплотнял» в картоне. И картон-то скрипел, будто сопротивлялся, а то и жаловался.

Свет мигнул в первый раз. Во второй. Он коробку закрыл чуть пораньше, чем всё «улеглось». Властно отправил на склейку, прижал барабаном со скотчем, с силой её пропихнул под друкарку даты — всё, ты свободна, коробка, беги по ленте…

Нет же! Всего через метр коробка остановилась. Снова отъехала, но уж затем остановилась надолго. Ибо… Редкое дело: конвейер встал!

Бригадир… В общем, он выругался по-польски. И не где-то вдали, а у первой коробки Олега с немыслимой комплектацией, равной одиннадцати предметам.

Он подошёл к пану Кшиштофу, подозревая неладное.

Даже не подозревая, а наблюдая. Ведь коробка раздулась, как воздухом перекачанная. Нет, нигде не порвалась, но треснул скотч и выгнулись все края. Походило на то, что она изнутри сопротивлялась предписанной ей форме параллелепипеда. Или, вернее, Олегу сопротивлялась. Но почему?..

Он подчинился процессу, но чисто внешне, без внутреннего смирения. Вот и картон воспротивился изнутри. Может, затем и противится, чтобы ему указать: так не надо! Хоть, казалось бы, ну какое картону дело, что там у упаковщика на душе?

Нет уж, нечестно с его стороны так реагировать, подумал Олег.

И тогда — между прочим, не где-то внутри, а прямо снаружи, на отовсюду заметной верхней плоскости бракованной упаковки, проступил тот знакомый знак.

Круг.

И линия.

Три насечки.

А затем — лишь чуть-чуть погодя — дополнительная, четвёртая.

Интересно, пан Кшиштоф тоже всё это видит?

Бригадир наклонился к нему:

— Co to jest?

— Nic. — Олег потянулся к коробке, перевернул её.

Снизу-то знака не было. Только обычный картон — лишь основательно деформированный. Так бывает с коробками, куда нагрузили лишнего.

— Masz jakiś problem?

— Nie.

Что вы, какие такие проблемы? Где-то технический сбой, да коробка попалась неправильная. Типа как пчёлы для Винни-Пуха, у которых неправильный мёд. Главное что: ситуация поправима. Пусть и не слишком приятна для Олега и пана Кшиштофа.

Линия без проблем перезапустилась. Лента дальше пошла, но Олег-то успел почувствовать: это было ему предупреждение.

Он вмешался — система ответила. Пусть и вмешался на сей раз почти неосознанно.

Вечером шёл через лес быстрее обычного. Не из страха — из злости, не находящей выхода.

Он инженер. Он не позволит свою работу регулировать этим каким-то «маленьким».

Мишка считает, они не злые. Как же не злые, когда Олег чувствует нечто противоположное? Если он зол, как собака, не от того ли это, что и та сторона далеко не добра? И не хочет позволить ему сохранить достоинство.

Хорошо, хоть в лесу никого не встретилось. Ни зверей, ни людей.

И земля возле дома была спокойной — никаких тебе новых следов.

Он испытал облегчение. Знать, отстали.

Вошёл в подъезд, бодро стал подниматься по узкой лестнице на третий этаж.

Там у двери их квартиры лежала серая кучка строительной пыли.

Маленькая, аккуратная.

Ровно сметённая в круг.

Перечёркнутая.

С четырьмя насечками — да уж, теперь уж везде с четырьмя, что бы они не значили.

Он стоял и смотрел.

Дверь открылась и выглянул Миша. И спросил:

— Они сердятся? — Голос звенел участливо.

Олег посмотрел на сына с недоумением:

— Кто они? Никого же нет!

— Так отчего ты тогда стучишь зубами?

И Олег обнаружил, что нижняя челюсть его дрожит и отбивает еле заметные дроби о неподвижную верхнюю. Надо же, и отчего бы он вдруг: из-за сильного гнева, или таки от страха?

Олег нагнулся, указательным пальцем провёл по пыли — она и рассыпалась.

Убедился, что пыль обычная, не какая-нибудь магическая. Никакого свечения — как порою бывает в кинематографе, если в каком-то предмете находят источник магии.

Впрочем, не важно, на чём был начертан знак: на картоне, на чёрной земле, на серой цементной пыли… Важен сам знак. Терпеливый, настойчивый, повсеместный.

Этот знак, вероятно, адресован Олегу, раз встречается именно им и в быту и на производстве.

Ладно, примем как данность.

Хорошенько рассыпав знак, он вошёл в квартиру, закрыл за собою дверь.

И впервые подумал уже не о том, «как такое возможно», а о том, почему они очень сильно хотят, чтобы он поместился.

Но и на этот вопрос себе не ответил толково — как и на тот, предыдущий.

Через неделю Олег перевёлся. Официально — по медицинским показаниям. Смог объяснить пану Кшиштофу, что не выдерживает перенапряжения, что сильный шум и слишком быстрый темп линии негативно влияет на концентрацию. Что ж, бригадир и не возражал — у него-то и ранее не намечалось дефицита в работниках,

А Олега отправили в стрефу возвратов или ко-пакинга.

Там уже не было скорости. Зато там была проверка. Надо было вскрывать коробки, верифицировать содержимое, сверять с документами, перепаковывать.

Лента двигалась медленно. Можно было успеть хоть о чём-то подумать. Впрочем, не факт, что от мыслей ему становилось спокойней. Скорее наоборот. Разум его изнемогал от капканов — незавершённых гештальтов.

Вот от чего, определённо, спокойнее — от общения. Редко когда удавалось ему до того на предприятии «Schumacher und Spranger» поговорить с работниками с Украины не на ломаном польском, а на родном языке. В смысле, по-русски.

В первый же день на своём новом месте он увидел знакомого — Сергея Аристарховича Гончарова. Тот стоял у стола и вскрывал коробку, не особенно быстро, зато с аккуратностью — не обрывая, а разрезая скотч канцелярским ножом — будто конверт с экзаменационными билетами.

И Сергей Аристархович тоже его узнал:

— О, и ты здесь, Олег? — прищурился Гончаров. Очень по-преподавательски. Как тогда, на зачёте по педагогическому мастерству.

— Да, перевёлся — оттуда, — Олег неопределённо махнул рукой в направлении зоны своего предыдущего становиська.

— Значит, повысили, — усмехнулся Сергей Аристархович.

Олег не ответил, хоть и понимал, что в его переводе нет ни намёка на «повышение»: горизонталь есть горизонталь. Кроме того, кажется, здесь, на ко-пакинге, вовсе не требуется слишком высокая рабочая квалификация. Попадают сюда, видимо, те, кто не может большего.

Вот как Олег — он ведь ныне не только не инженер, но и на главной линии плохо справился.

Кстати, Сергей Аристархович выглядел тоже иначе, не так, как в инженерно-строительном университете. Там были — кафедра, костюм, убеждённая интонация. Здесь — потёртая роба, на локте пятно. Интонация тоже попроще. Но движения, жесты — прежние. Аккуратные, «академические». И лицо, интеллектом навеки «обезображенное».

— Да, повысили, — Сам Сергей Аристархович поспешил подтвердить свой тезис. — Здесь же едва не единственное на всё предприятие прибежище для чуждых интеллектуальных элит. А почему?

Олег лишь пожал плечами.

— Проще процесс. Остаётся время подумать, — объяснил Гончаров ему главную соль вопроса.

От него-то Олег и почерпнул ту истину, что возможность подумать — это ещё и важнейшее право. Где она есть — там становисько повыше. Да, объективно повыше, как бы его ни оценивали поляки.

Встреча на новом месте со старым знакомым, как ни крути, для Олега была утешительной.

Но от старых проблем убежать-то не получилось. Ибо проблемы — они были всё-таки не на линии, а в самых разных местах, но вокруг Олега.

Впрочем, как делалось всё яснее, не только вокруг него. Близ доцента Сергея Аристарховича Гончарова происходило примерно всё то же самое.

Это случилось всего-то спустя два дня, аккурат на третий. Гончаров вскрыл коробку — и замер. Олегу сказал:

— Смотри.

Он взглянул — и в груди его что-то сжалось. Там, в коробке лежали вещи, уложенные идеально плотно. Так идеально, что даже слишком, потому что в реальности места таким идеалам обычно нет.

— Представляешь, — заметил Сергей Аристархович, — клиент вернул. Знаешь, что написал в рекламации? «Не помещается в шкаф». — Он аккуратно вынул один предмет. Вынул второй… И когда он достал последний, то коробка сама — на глазах у Олега — вдруг сделалась меньше.

Именно так, и не смялась, теряя форму, а просто — сжалась.

— Тьфу! — нахмурился Гончаров.

— Что там? — тихо спросил Олег.

— Ну, ты видел?

— Нет.

— Показалось, — подвёл итог Сергей Аристархович.

Но итог он подвёл как бы не для себя — для Олега. Для себя же — прибег к эмпирическому познавательному действию, опровергающему только что произнесённый вывод.

Гончаров, не стесняясь Олега, посмотрел внутрь коробки, после чего сказал с торжеством:

— Ну вот!

И Олегу пришлось поневоле тоже туда взглянуть.

Что он увидел? Да то, что и ожидалось.

Там на внутренней стороне донного сгиба обнаружилась борозда, проследив за которой, увидишь и весь рисунок. До боли знакомый Олегу.

Круг.

Линия.

Пять насечек.

Ого, уже пять?!

Гончаров с раздражением провёл по рисунку пальцем. И сказал:

— Ты не видишь? А я вот да. И на ощупь вполне себе ощущаю.

— Нет, я-то вижу, — признался тогда Олег. — Наблюдаю явления. Но всё равно не понимаю их смысла.

— Что непонятно? — с сарказмом спросил Гончаров. — Мы с тобой в Польше. А в Польше живут поляки. Это другая, не наша этнокультура. В ней совершенно иначе используется пространство. Всё у них аккуратно. Всё непременно «вмещается». Всё по размеру. Решительно всё. Даже жизнь.

В первый момент Олег аж оторопел от прозвучавшей речи. Надо же: авторитетный преподаватель вуза, а говорит… Примерно о том, что и сынишка Миша, пересмотревший «Фиксиков». То ли Мишка столь крут, то ли Сергей Алексеевич деградировал после того, как разжаловали из доцентов…

А Гончаров продолжал:

— Ты не заметил? Здесь всё до конца рассчитано. Улицы, мусор, график движения транспорта, необходимый размер пособия, мера сочувствия. Здесь сострадание тоже переживают по графику. Не замечал? Что ты делал четыре года?

Что он делал?

Олег попытался, как мог, уклониться от обсуждения личного опыта:

— Так ведь порядок — примета, скорее, немецкая…

Но языкастых доцентов таким возражением не проймёшь.

— Верно, немецкая, — подтвердил Гончаров. — Но, смотри-ка, поляки давно существуют словно в зазоре между нами и немцами. Наших — российских, советских — порядков они не приняли, но от немецких они оказались почти беззащитны.

— Беззащитны?

— Ага. Но попросил бы тебя запомнить и слово «почти». Это важное слово — равно и в нашей концепции, и для самих поляков. — А концепцию-то доцент Гончаров создавал уже на ходу. — Вот, смотри: нынешний польский порядок ты не случайно ассоциировал с немцами. А почему? Польшу втянули в Евросоюз. То есть, иначе, в Четвёртый Рейх объединённой постгитлеровской Германии…

Тут у Олега мурашки пошли по телу. Что он болтает? А вдруг подслушивают? На предприятии же понатыкано видеокамер. Вроде, в беззвучном режиме съёмки, да кто поручится… Может, он думает, что русофобы из здешних спецслужб не понимают по-русски, либо поленятся слушать?

А бесстрашный доцент продолжал:

— В общем, как видишь, Олег, в нынешних польских порядках духа немецкого больше, чем собственно польского. Что у поляков с необходимостью вызывает очень понятный для нас дискомфорт. Ибо они прежде всего славяне.

— Дискомфорт? — усомнился Олег. — Мне казалось как раз, что полякам так жить комфортно: много работают, много и получают, рано встают — рано освобождаются, платят большие налоги — так есть у них много социальных программ. И огромные штрафы — их можно совсем не платить, если совсем не нарушать порядка…

— Это, ты мыслишь, возможно для славянина? Всю свою жизнь ограничить немецким таким порядком?

— Очень даже возможно, как я гляжу. — И блеснул по-студенчески: — Как говорят, всё действительное — возможно. — Ведь поляки не жалуются. Если даже и жалуются, то не всерьёз, а как будто играют роль. Значит, могут терпеть игру по немецким правилам. Могут играть, и хоть что-нибудь, но выигрывать…

— А почему, как ты думаешь? — быстро спросил доцент.

— Ну, я не знаю…

— Как странно: а я вот знаю. Это при том, что ты видел всё то же, что видел я. Чтобы справляться с порядками из Еврорейха, есть у поляков кое-какие способы… Я бы сказал, иррациональной духовной природы.

— Католическая религия?

— Нет. Как мне кажется, ныне она Еврорейху уже не помеха. Он же повсюду внедрял глобалистскую этику, жёстко боролся с традиционной религией, и поборол её, видимо, даже в Польше.

— Что же тогда?

— Некая местная архаическая чертовщинка.

— Чертовщинка?

— Ну, низшая демонология. Ты не пугайся, я не о сатанизме. Это традиция старая, дохристианская, то есть до наших времён она дожила ещё из языческого периода. Ну а теперь расцвела, так как ксёнзам не до неё. Видимо, нравственно индифферентная — но человеку-то ныне не выбирать. Мелкая сделка ему помогает выжить в Евросоюзе, а не отправиться по конвейеру дальше вперёд ногами.

А, догадался Олег. Он имеет в виду, вероятно, примерно то, что и Мишутка, когда говорит о «фиксиках». Но — в чём отличие образованного человека — в самом деле подвёл убедительную концепцию, а не совсем несерьёзный образ из мультсериала.

Да. Так яснее. Есть Евросоюз. В Евросоюзе есть жёсткий немецкий орднунг, распространяемый, в частности, и на Польшу. Польша не может позволить себе той криминальной анархии, что до какого-то времени процветала на Украине. Потому и не может, что Польша — prawdziwy stan, autentyczne państwo. Здесь (в отличие от) воруют с оглядкой, стеснительно, как-то робко; вся коррупция держится в рамках дозволенного государством, то есть в самом низу социальной лестницы воровать не на шутку запрещено. (Ясно, украинцы аж фонареют от этих запретов — в их субъективной реальности всякая мелочь взывает к экспроприации, ибо вовсе не красть означает почти не жить, но поляки привыкли, поляки запретам следуют).

Кстати сказать, так и раньше было. Польского хлопа редко когда захватывала стихия крестьянского бунта. Шляхта — та вовсе другое дело, поднимала мятеж без особых причин, чисто ради гонора. Хлоп же старался, на совесть работал и тщательно чтил законы — вместо чтобы следовать малороссийским паттернам, убегать от panszcziny на дикий восток и пополнять собой вольницу Запорожья. Что удержало его? Большой-прибольшой секрет?

Дальше. Поляки отучены воровать, но их самих постоянно обкрадывают. Там, наверху — na szczeblu rządowym — государство в значительной мере и есть коррупция, только вот за руку вряд ли кого-то схватишь. Их, вернее, хватают, но внешние силы — Amerykanie i Europejczycy, чтоб, аккуратненько прихватив на крючок, сделать своими марионетками. Это для новеньких, а большинство марионетками и родилось. Этих, последних, наверное, трудно назвать аутентичными коррупционерами, просто им кто-то платит из международных фондов.

Но ведь для прочих поляков существует закон. И почти ничего не перепадает из фондов. Как удаётся им выжить? Опять же — спасибо «фиксикам».

Нет, Гончарову спасибо. Умеет же растолковывать!

Вроде, всё ясно… Хотя таки нет, не всё.

— Но почему, — задал вопрос Олег, — мы встречаемся с этой их «чертовщинкой» только сейчас, а не четыре года назад?

— Видмо, из-за того, — усмехнулся Сергей Аристархович, — что и вся Польша не сразу смогла догадаться, что мы надолго. Помнишь, поляки в самом начале думали, что Россия вот-вот развалится — это им помогло бы побыстрее спровадить гостей. Но не тут-то было: не состоялся блицкриг! — Тут он ещё сильнее развеселился, не стесняясь Олега. — Но просчитались в Польше не только люди. Их существа из низшей демонологии тоже, поди, поначалу принимали нас за туристов. А туристов пугать — портить имидж страны.

— Что, эти маленькие — только своим показываются?

— Тем, кто работает, — предположил Гончаров, — видимо, только им… — И моментально себе же и возразил. — Ну и членам семей, на которых они зарабатывают. Всем, чья судьба напрямую сейчас зависит от работы в Польше.

А и в самом-то деле, подумал Олег, прежде-то не зависела. Было так много чего практически надурняк. Функцию этих «помощников» в отношении беженцев выполняли сами поляки. Только три года спустя они вдруг опомнились, начали деньги считать. И осознали, что все сообща работают на соседнее państwo.

Им было очень обидно, конечно, подобное осознать.

Впрочем, одних развели так надурняк работать, а другие — опять-таки надурняк — проливают кровь. Так что — совсем не вопрос, кого развели сильнее. Тем, кого только на деньги, ещё посчастливилось. Деньги — всеобщий эквивалент, жизни же — нет, их уж точно не конвертируешь в прочие блага.

Олег призадумался, распаковывая очередную коробку — впрочем, она не нарушала законов физики, можно было вполне заниматься ею, а размышлять о главном.

— А ещё, — проговорил Гончаров, отрываясь от формуляра, — эти явления демонического порядка могут быть связаны, ну, скажем так, с превышением меры отчаяния.

— Да, — согласился Олег. — В прошлые года три отчаянья было меньше.

— Может, не меньше, — поправил Сергей Аристархович, — но оно было минимально осознанно. Нас окружала здесь видимость благополучия. Многие просто расслабились, по течению плыли, не задавали себе вопроса, чем дело кончится.

— Между прочим, — заметил Олег, — поляки вели себя вежливо и красиво. И, по-моему, искренне. Можно сказать, приняли всей душой. Ну, в самом первом году здешнего нашего беженства.

Гончаров рассмеялся:

— Искренне, да. Но ни бельмеса не понимая!.. — Вытряс он из коробки последний предмет. — Пропаганда врала им про «неспровоцированную полномасштабную», вот они и вошли в состояние «добрых самаритян». Вжились в него, даже сами себе поверили… А украинцы, не будь дураками, поддерживали заблуждение. Кто-то от страха или в тревоге за будущее, кто-то хотел поживиться по старой доброй привычке. Многие даже и сами в агрессию верили, а, вернее сказать, верили, будто верят… В общем, они друг друга нашли — и принимающие, и уходцы. Но игра не могла продолжаться вечно.

— Только игра? — усомнился Олег.

— Разумеется, да. Игра. С чётким набором правил.

— Ну а вы-то, Сергей Аристархович… Вы об украинцах и поляках сейчас говорили в третьем лице. Словно в эту игру все играли, а вы не играли.

— Не играл, — подтвердил Гончаров. — Я с момента приезда был в этом принципиален. Не включался в чужую игру, старался держаться аутентично. Рвал шаблоны полякам, очень их удивлял…

— А результат?

— Никакого, — признал Сергей Аристархович. — Правила общей игры в «пострадавших украинцев» были сильней моего отказа вести себя по-игровому. Я удивлял их, и только. А правила не менялись. Лишь приспосабливались — более-менее гибко, но — я ведь видел — только вокруг меня. Верно, считали меня безобидным оригиналом — что, к сожалению, и оказалось правдой. — Он потряс над конвейером очередную коробку. В пустоту её он как будто гляделся сам.

Ой, да кто здесь добился какого-либо результата — за четыре года сидения.

Что немного претило Олегу, так это то, что доцент Гончаров мог любой разговор перевести на политику. Попросить его воздержаться от этих тем Олег не решался, всё же влияла былая субординация. Молча страдал, понимая, что Сергей Алексеевич говорит ему пусть и опасные, но и важные вещи.

Кое в какие, он, кстати, политику и не мешал.

— Знаешь, — сказал примерно на третий день, — у чертовщины, сидящей у нас в коробках, есть и широкий этнокультурный контекст. Что подтверждает: она — аутентично польская. Люди и нелюди входят в один «симбиоз».

— Что за контекст?

— Ты вообще замечал, Олег, — как любопытно поляки организуют пространство?

Олег промолчал, так как не понял вопроса.

Сергей Аристархович не упрекнул его в том, хоть и мог бы сказать: «Эх, инженер-строитель…».

— Вот посмотри-ка: поля, леса. Свободные расстояния. Пусто, просторно. Можно дышать…

— Ну, это да, — пробормотал Олег.

— А зайди в старый дом. Или даже и в новый — в них много старых пропорций. Лестница — словно в рудную шахту. Ступени крутые, узкие. Будто сантиметры жалеют.

— Точно, — сказал Олег. — В доме, где я живу — винтовая лестница. Не представляю, как можно по ней — скажем, на третий этаж поднять пианино… Правда, не вижу в том ничего любопытного. Ну, экономят. Я тоже бы экономил. — Олегу давно уж хотелось бы подвести хоть какой-нибудь общий знаменатель между собой и культурой Польши.

Но Сергей Аристархович продолжал о различиях:

— Ладно. А в склепах что? Между полками же не развернуться — всюду товара набито так, что плечами цепляешься. Будто тебя специально сжимают, да?

— Экономят, — опять предположил Олег.

— Нет, — Сергей Аристархович покачал головой, — это что-то другое. Понимаешь, поляки… Они ведь пространство не воспринимают как нечто нейтральное. Распределяют его. Ну, как ресурс. Где надо — расширяют, где можно — сжимают.

— Ну, может быть…

Тут Сергей Аристархович поглядел на него повнимательней и добавил:

— Людей, между прочим, так же.

Олег содрогнулся, как будто бы что-то шевельнулось внутри:

— В каком это смысле?

— Смотри. В начале — расширили. Ну, приютили, дали беженцам место. Искренне, да?

Он кивнул. Ну ещё бы: это его было слово: «искренне».

— А потом наступило что? Начали вновь сжимать. Без особенной злости, спокойно. Возвращать, понимаешь, форму.

— Нет, вы придумываете, Сергей Аристархович! — не утерпел Олег.

А доцент Гончаров лишь пожал плечами:

— Мне положено. Я же гуманитарий. — И продолжал: — Вот что мне очень странно: когда я иду по лесу, нет никакого ощущения давления. Там хорошо и приятно, на лоне польской природы. А в супермаркете — как в вагоне метро в час пик.

Олег вспомнил о знаке в коробке и о том, как предметы в ней перестраивались. Но перестройки — ведь это приметы технического прогресса.

— Может, — тихо сказал он, — всё дело в том, что лес просто старше?

А Сергей Аристархович:

— Ясно, старше. Всё старше. Лишь мы здесь — случайные, временные… — Он усмехнулся. — Кстати, ты, верно, заметил?.. Когда поляк говорит «u siebie», он имеет в виду не квартиру, а почву.

Слово «почва» на слух Олега прозвучало как-то тяжеловато.

Почва, да… И Олег вдруг вспомнил, как и в клумбе земля не просто была разрыта, а раздвинута.

И спросил, отчего-то забыв о своей нелюбви к политическим скользким темам:

— А вы сами хотите вернуться в какую почву?

— В свою.

— А она ещё ваша?

— А эта — твоя, Олег?

Тут между ними повисла тишина. Ну, не совсем тишина — в их цеху таки громко гудела лента.

Глава 5. Концепция польского быта последних лет

О, вы уже познакомились и с Сергеем? Ну, с Аристарховичем, с Гончаровым, с тем разговорчивым доцентом на распаковке. Да, понимаю: вас только что познакомил Олег, первый герой романа.

Но, возможно, знакомство через Олега — не лучший способ. Очень уж он ориентирован на себя и погружён именно в те проблемы науки и техники, каковые мешают ему подтвердить свой инженерный статус. Кроме того Олег утверждает, что он принципиально аполитичен, а глядеть на Сергея глазами аполитичного человека означало бы систематически отфильтровывать нечто фундаментальное для него.

Это при том, что Сергей, как сказали бы многие, политически неактивен. Однако не всё справедливо, что многие говорят. Что неуспешен — пожалуй, но что неактивен — враки. Просто активность его направлялась доселе куда-то мимо существующих социальных форм. Он презирал их и потому не желал тратить на них энергию. Предпочитал играть сугубо по собственным правилам.

В чём-то он прав: игра по чужим была бы заведомым потаканием чистому жульничеству. А не прав он всё в том же: любая его победа в игре наедине с собой не имела реального веса и не приносила большого толку.

…Этак пишу, да и думаю: а точно ли прав я сам?

Нет. Когда я говорил, что Олег принципиально аполитичен, а Сергей Аристархович — как раз-таки наоборот, я был, пожалуй, в плену обманчивой видимости. В сущности, наш инженер вовсе не столь уж и не согласен с бывшим своим преподавателем по педагогике и педмастерству. Просто Олег предпочитает молчать, а Сергей — относительно разговорчив.

Впрочем, снова не так. Не «разговорчив» он. Просто не позволяет себе помалкивать. Если молчишь, а вокруг происходит нечто — ты соучастник, пусть и непроизвольный. А для Сергея как раз важно не соучаствовать. Если не может предотвратить, то хотя бы обозначать позицию.

Правда, его позиция мало на что влияла. Не собирала сторонников. Воспринималась как артефакт.

«Наш Сергей, — говорили знакомые, — оригинал».

Он обесценивал подлые игры по внешним правилам, но не имел за собою достаточной силы и власти, чтобы их отменить. А ведь у игр было много энтузиастов. Так сказать, «Homo ludens», но не в значении Хейзинги.

Энтузиасты игры беззастенчиво распространяли свои порядки на внутренне значимые внешние территории. Он отворачивался от этих энтузиастов, так как они — на его-то вкус — дурно пахли и скверно выглядели. Он не впускал их во внутренний мир, но в глухой обороне войны не выиграешь. Мерзкие хари теснее сжимали кольцо, пьянея от безнаказанности. Он отступал, отступал.

И в своём отступлении докатился уже до Польши.

Вместе с толпами беженцев, появившихся здесь, как полагают они, совсем по другой причине. Этим сказали, что вдруг началась война.

Если по правде, Сергей в оккупации жил давно. Года так с 1991-го. Собственно, как повалили СССР, так для него и началась оккупация. В первое время неспешная, затем всё быстрее. На Украине было не так, как в скорых на взрывы горячих точках — эту лягушку не сразу засунули в кипяток, а постепенно варили в первоначально холодной воде, создавая превратное впечатление, будто отсюда сбежать — дело плёвое, но при этом не обязательное, даже неумное. Можно ведь жить и во внутренней эмиграции, не теряя квартиры, оставленной предками.

Но с каждым годом вода вокруг неуклоннейше горячела, и оставалось всё меньше лягушачьих пружинистых сил. А попытка побега напоминала уже суицид: ибо кто тебя ждёт, непрыгучее земноводное? Сможешь ли выжить в том месте, куда допрыгнешь? Нет, ну фантазия дело возвышенное, а с грубой реальностью как?

Глядь — а последние лягушачие поколения прыгать не прыгают, а только спинально скачут. И спинальность лягушкам лишь придаёт уверенности. Но не ума — разумеется, не ума. Без головы лягушка, считай, калека.

Тот же, кто с головою, но без прыгучести, с каждым годом терял и надежду, и шансы выжить.

Странно, как у Сергея хватило решимости хоть для единственного прыжка. Как смогли сократиться и выпрямиться дряблые мышцы ног.

Но вот на что не хватило его ресурса, это на выбор верного направления. Прыгнуть пришлось не туда, куда он желал, а туда, куда загоняли. Ведь не с твоим, Гончаров, лягушачьим счастьем, вместе с семьёй нелегально перескочить линию боевого соприкосновения.

Он попал за границу, но не за ту границу. Не объяснять же стерегущим её, скажем нейтрально, силовикам, что тебе не туда, а на другую сторону.

В Польше он ждал победы. Скорой победы.

Многие в Польше ждали скорой победы. Правда, он и они ожидали очень разных побед — но одинаково скорых. Под его ожиданием были, конечно же, куда более веские основания, но как потом оказалось, веские не настолько, чтоб оправдать предвосхищение и по параметру скорости.

Что остаётся Сергею? Да, терпеливо ждать. Сохраняя аутентичность вопреки окружению — как привыкал за последние тридцать лет. Но наблюдая опять усугубление ситуации. Ведь возлагает надежды не на себя.

На Украине Сергея давно бы уже не стало. Не желал адаптироваться, не скрывал нежелания. Несправедливые языковые законы откровенно имел в виду. Без толерантности относился к постепенной реабилитации Шендеровича и шендеровцев. Насмехался над всеми Майданами Неспроможности. Открыто приветствовал освобождение полуострова, без стеснения осуждал шендеровский режим за военные преступления в Новороссии. При избрании Голопупенко президентом уже предрекал, что его повесят, ибо ещё ведь заранее заслужил. И утверждал, что ничто Глолопупенко не поможет: ни наигранная клоуническая весёлость, ни виртуозность в игре на тромбоне через афедрон. Ибо не может, ведь правда, такой вариант игры претендовать на культурную ценность.

Много-много чего успел наговорить при свидетелях. Среди которых желали ему добра, в общем-то многие, но не то, чтобы все — даже среди ближайших соседей по этажу. Собственно, лишь криворукой попытке шендеровца-соседа устроить ему суд Линча, он и обязан успешным отъездом в Польшу. Так-то он думал отправить туда семью, а самому в одиночку дождаться скорого освобождения города Киева… Эх, фантазии! Месячишко-другой он, пожалуй, и продержался бы, не отсвечивая на улицах — но уж тут стало ясно, что месячишки в запасе нет; шендеровец-сосед вниманием не оставит, да и по городу силовики уже много к кому стучатся, а к нему не зашли лишь по той причине, что у них он явно не первый в очереди.

Поезда с Украины в Евросоюз шли переполненные, как банки со шпротами. В них доминировал женский пол, так как мужской готовили к мобилизации и выпускали в особых случаях: если мужчина старше шестидесяти, или является многодетным отцом (то есть имеет троих и более несовершеннолетних детей), или сумел порешать свой вопрос за круглую сумму в иновалюте… Для Сергея, не вышедшего ни годами и ни богатством, стали спасительными именно детские руки… Как не просто их было подчас удержать в беспокойной толпе, например, в ситуации пересадки во Львове на убитейший дизель до Пшемышля. Надо было добраться по заполненному битком подземному переходу, не растеряв ни друг друга, ни вещей, ни загранпаспортов. Даже в дизеле, медленно, но неуклонно переползающем из опасной зоны в относительно безопасную, Зина, жена его, всё ещё по инерции пересчитывала детей.

А вот в Пшемышле, где утрамбованную биомассу из дизеля досмотрели и растасовали по нескольким поездам «Интерсити» — чистеньким, светлым, европейским и непривычно просторным, дали в руки билеты — совершенно бесплатные — но с пропечатанными местами — здесь-то и состоялся для беженцев подлинный переход! Очень контрастный — настоящая трансценденция через гигиеническое Чистилище из отвратительной зоны Ада в благолепную зону Рая.

Даже Сергей ощутил обаяние этого момента — хоть по Евросоюзу ни разу не вожделел — и теперь не планировал поддаваться на искушения. Как ни крути, а режимы в Евросоюзе вражеские, это стоит учитывать, не сбрасывать со счетов. Больше того, именно это надо учитывать в самую первую очередь.

Украинцы кругом никак не могли нарадоваться. Всё им здесь нравилось, многих тянуло на разговоры. Говорили о радости, что успешно спаслись, о пережитых дома кошмарных страхах. А боялись чего: ну конечно же, русских бомбардировок. Каждого лично чуть не достали ракетами!

Страхи по поводу зверской мобилизации были в ту пору ещё не актуальны…

Нет, актуальны. Просто не каждый тогда признавался себе, что покидает концлагерь.

От поездки на запад Сергей изначально не ожидал окончательного спасения. Собирался дождаться падения киевского режима — и назад, поскорее назад. Потому-то не стал заезжать в далеко в глубины Евросоюза, наперебой искушающие типичных «настоящих» украинцев уровнем жизни или размером пособий. Он предпочёл остановиться в Польше, выбрал её из соображений географической близости к Украине, Белоруссии и России. Ну, чтобы после всего не пришлось ему ехать на родину через добрую половину Европы.

Мотивация, как можно заметить, ровно та же, что и у Олега. Только, пожалуй, сформулирована почётче. Гуманитариям легче бывает мотивы свои формулировать.

Легче и правильно выбирать собеседников. Выбор неверный бывает порой последним, это Сергей понимал отлично. После того, как множество раз ошибался в Киеве, и какой-то из этих случаев чуть не стал для него фатальным.

Он, опять же, умел и молчать — не хуже Олега. В поезде, скажем. Слушая речи соседок по радостному купе, оказавшемуся в Евросоюзе, Зина прилежно охала, он же — молчал. Ибо зачем портить праздник себе и людям?

Ну и дальше успешно молчал. Не светил комсомольским билетом, как молодогвардейцы-подпольщики. Тех, кто в злобе ораторствовал, вовсе не разубеждал — но и не поддерживал. Пользовался кое-какими навыками педагогического мастерства, каковое во многих аспектах близко к актёрскому.

Среди его собеседников мало было украинцев. Больше — поляков. С ними общаться было ему и безопасней и интересней. И удивлялись они часто совсем по-другому — чистосердечно. Не потому, что имеют привычку противостоять.

Он и польский язык удосужился выучить, чтоб говорить по делу. Потому его польский — уж точно не бытовой. И в словарном запасе почти не присутствуют слова, подходящие, чтоб заказать в кафе jedzenie i napoje, но зато туда быстро вошли «ofensywa», «atak», «defensywa», «obrona», «mięso armatnie», «czołg», «myśliwiec», «śmigłowiec», «bezzałogowy statek powietrzny», «obóz», «Oświęcim», «naziści», «szenderowci», «masakra», «przestępstwo», «zbrodnia», «ludobójstwo», «morderstwo», «Stany Zjednoczone», «wywiad», «zamach stanu», «papież», «prometeizm», «idee piastowskie i jagiellońskie» и т. д.

Зина, которая польскому обучалась несколько более традиционным путём, говорила по-польски получше, но совсем о другом. Не о самом главном.

В общем, Сергей не пассивно ждал русской победы. Он, так сказать, приучал к большей гибкости польский ум. Ну и попутно наблюдал изменения в настроениях zwykłych Polaków и отношениях их к украинцам. Надо сказать, изменялись они точно так же, как он ожидал. Подтверждали теоретическое ожидание.

Он ожидал, что процесс этот будет стадиальным, а может, фазовым. Так и случилось, ему как исследователю оставалось лишь уточнить содержание фаз и предложить соответствующие названия.

Первая фаза: гостеприимство без понимания.

Фаза вторая: усталость. Усталость и всё.

Третья: активное недовольство.

Может, затем и четвёртая тоже будет. В смысле, когда недовольство перерастёт…

Первую фазу — гостеприимство без понимания — Сергей описал бы так.

Польша открыта. Польша щедра на всё. На бесплатный проезд в поездах «Колей Мазовецких». На коробки с одеждой. На горячий чай на вокзале. Всюду тебя встречают волонтёры с табличками. Говорят: «То jesteście u siebie.» — Вы у себя. И это — довольно искренне.

Но в квартире потом хозяева удивляются:

— А вы почему говорите по-русски? — Не обвиняют, но не понимают. (Русские люди сбежали от русских бомбардировок? Разрыв шаблона).

Кто-то из беженцев сразу тушуется, встретив непонимание. Но Сергей объясняет с видом наивной естественности:

— Это язык большинства обитателей Украины.

Но всё равно удивляются. Трудно вместить в шаблон.

В польских фантазиях все украинцы должны сами хотеть говорить по-украински. По аналогии с тем, как сами они предпочитают общаться по-польски. Что, разумеется, крайне наивный подход. Опирается он на стереотипы моноэтничной нации.

— Ukraińcy są różny, — объясняет Сергей сотрудникам по работе. Но пока не способен убедительно показать, в чём и насколько «ружны», так как по-польски ему легче rozumieć, чем mówić.

И сотрудники без большого труда избегают нежелательных осознаний.

…Кстати, тогда он работал не на производстве, а в музее археологии. О, счастливая первая фаза, полная необычайных возможностей!

Должность его называлась pracownik techniczny, но вот сами обязанности были близки к основному роду его занятий: сфера культуры, просто в другом аспекте. Он следил за сохранностью экспозиции и водил по wystawie посетителей с Украины и Белоруссии, каковым сообщал интересные сведения о вельбарской и о пшеворской археологических культурах (речь соответственно о готах и о вандалах в этнокультурном смысле). Названные ископаемые культуры вовсе ни разу не встретились с праславянскими, то есть нет вообще никакой преемственности между ними и современными нам поляками, но реконструкция их отношений с другими современными им культурами тут же выводит на любопытные параллели с современностью нашей.

Висла подобна Днепру в том аспекте, что и по ней проходил важный торговый путь — Бурштиновый (янтарный) шлях. Только вёл он не в «греки», не в Византию, а в Рим, поставляя туда янтарь с берегов Балтийского моря. Ну а что шло назад, из Римской империи? Ясно, продукты самых высоких тамошних технологий! Рим поставлял римским варварам очень ценные стеклянные бусы, пользуясь тем, что вандалы стекла не плавили, а только железо.

Как, знакомый подход? Мы не застали Древнего Рима, но кое-какие паттерны действий его по отношению к «варварам» оказались вполне живучи. Не Манхеттен ли куплен американцами у простофиль-индейцев за связку стеклянных бус? Ноу-хау откуда: из Рима, вестимо. Тот же обман, искушение, провоцирование карго-культа среди туземцев.

И последний шажок: не относятся ли современные цивилизаторы к современникам, ныне живущим в бассейне Вислы, как-то подобно тому, как ловко дурил здешних вандалов высокомерный Рим?

Вот такая вам историческая рефлексия. Впечатлившая, кажется, множество посетителей: украинцев и белорусов. Но не поляков — пока что. Сергея порой удручало, насколько он затрудняется адекватно перевести кое-какие смыслы.

Ну и ещё к первой фазе. Те характерные сцены, в которых Сергей не участвовал лично, а стало быть, не повлиял на предмет наблюдения.

В школе учительница говорит его сыну:

— Ваша страна ведь давно мечтала о независимости и о вступлении в Евросоюз и НАТО?

Мальчик молчит — он не знает, как ей объяснить кое-какие исторические связи.

(Да и Сергей — он ведь тоже не факт, что знает. Не хватает ни знания польского, ни — каков парадокс — педагогического мастерства. Он промолчал бы, не стал затевать дискуссии).

А потом волонтёр приносит продукты жене и говорит ей с улыбкой:

— Самое главное, что теперь вы свободны и в безопасности.

Зина кивает. Но свободы не чувствует, только потерю. И не может расслабиться, чтобы поверить в свою безопасность. И кивки её из-за этого напоминают поклоны.

А на складе с гуманитарной помощью поляк говорит, хорошенько прислушавшись к разговорам в очереди:

— То есть все они русские? А где же тогда украинцы?

Это не злость. Это непонимание. Большинство из поляков не русофобы. Бытовой русофобии в Польше нет как массового явления. Есть лишь оторванные от жизни фантазии, некритично воспринятые идеологические послания — те, что звучат из каждого утюга.

Идеология эта зовётся прометеизмом — и побуждает поляков в любых суждениях о восточных своих соседях с максимальною жёсткостью отличать от русских украинцев, чтобы одних ненавидеть, других — любить. Больше того, призывает этих вторых любить, чтобы использовать их как орудие против первых. Что характерно, прометеизм далеко не нов, это в основе своей старая идеология, происходящая из того несчастливого для поляков ХlХ века, когда Польши как государства не существовало, и та часть, что вошла в Российскую империю в результате разделов, начинала себя вести антисистемно, химерно, интриговала, заигрывала с кем попало, хоть бы и с теми, с кем явно не по пути.

Дальше проходит ХХ век — очень печально проходит для отношений украино-польской дружбы — но установки прометеизма возвращаются вновь, насаждаются столь же искусственно, как установки шендеровцев, чью убогую идеологию тоже как раз отряхнули от старой пыли.

И теперь обновлённый прометеизм побуждает поляков совершать необычное. То есть поддерживать идейных наследников и продолжателей дела собственных же палачей. И желать их увидеть практически в каждом из украинцев, чтобы верней поддержать. Ясно, такого осознанно не захочешь. Вот от того-то и массовое непонимание. (Мы теперь с Шендеровичем? Шендеровцы хорошие? Шендеровцам надо помочь?) Та картина, в которую пытаются верить поляки, и сама-то вместе не держится, но реальные украинцы ещё пуще её расшатывают.

Именно тем, что на деле они то и вовсе не шендеровцы, то шендеровцы чисто по внешнему принуждению. Или даже — внезапно — сторонники Русского мира. Польша платит и им. И не хотела бы, может, но правительство (rząd) не находит надёжных критериев для выборочной дискриминации.

Но пора уже дальше.

Вторая из фаз — усталости — наступает лишь через год. Странно, как долго держались поляки в гостеприимном образе. Но, во-первых, ну сколько можно? Не захватив за три дня Украины, Россия должна была на четвёртый уже и пасть, а ведь не падает, крепко стоит и начинает сердиться! А, во-вторых, люди в Польше живут интеллектуально не слабые. Нелогичные вещи, в которые надо верить, их раздражают, расстраивают. А когда нелогичность доктрины тебя же ввергает в состояние бедности, искренних слов для уходцев не остаётся.

Может, мы перестарались, соображают теперь поляки.

Мысли, возможно, закрадывались и раньше, но лишь через год кардинально меняется тон в общении. Помощь не исчезает, но становится как-то тише.

Появляются фразы, но сказанные не в лицо, а висящие где-то в ничейном пространстве безадресной речи:

— To trwa już bardzo długo. — Это длится уже очень долго.

— Jak długo to może trwać? — Сколько это может продолжаться?

— Ile lat musimy znosić? — Сколько лет мы должны терпеть?

А ещё по всей Польше в полный голос звучит русская речь. Это на первом году здесь говорили по-русски всё больше шёпотом. Страхи пропали: полякам какое дело до выполнения беженцами чужих дискриминационных законов?

Также поляки теперь устают от новостей с долгой-долгой войны на территории Украины. Главная новость всё та же: она продолжается. Монотонно, неспешно. И такой парадокс: именно в этой усталости и начинается понимание. Ну, потому что совсем исчезает романитика волонтёрства — и подступает быт. На бытовом, не очень контрастном фоне и замечают поляки конкретных людей с их особенностями. Отношения переходят из героического регистра в добрососедский.

А на работе Сергея как раз в эту пору поляки-сотрудники начинают серьёзно прислушиваться к тому, что он старается высказать.

Раньше доцент Гончаров мог сморозить глупость. На вопрос, как украинцы относятся к Польше, отвечал, что они завидуют. Но, добавлял он, украинцы разные. В смысле, что если завидуют, то не все.

Вроде, всё верно. Но говорил он по-польски весьма приблизительно и отрывочно, создавая порой свои собственные слова, неведомые полякам. Им было очень легко выбирать из словесной крошки именно то, что укладывалось в их фантазии, а остальное спокойно списывать на несовершенный польский Сергея.

Он, таким образом, лишь укреплял их фантазии, вместо того, чтобы разоблачать.

Но всё то было раньше, теперь уже в меру сил приступил и к разоблачению.

На вопросы насчёт ожиданий, желаний, отношений украинцев он сперва говорил, что украинцы все разные. Скажем, есть запад и есть восток. Те и другие подобны в основном по названию. Позже ещё говорил, что есть запад, восток и центр, но всё несколько взболтано и перемешано.

Впрочем, и географический принцип долго не продержался. Он постепенно пришёл к более содержательной типологии. Говорил теперь так:

— Украинцы бывают в различных смыслах: в языковом, в общеэтническом, в политическом — или просто по паспорту. — И лишь в этой модели наконец-то нашёл себя. В самом последнем типе.

— Скажем, украинец по языку — это кто: представитель одного из достаточно крупных языковых меньшинств на территории Украины. В том, что он пользуется украинским языком, нет ничего объективно плохого, или хорошего. Но основания пользоваться может иметь самые разные. Может быть, это просто родной язык, или воспринятый в качестве обязательного, или даже — из ненависти к родному.

— Tak, — восклицала Навойка, его сотрудница. — Ukraińcy rzeczywiście bardzo się od siebie różnią!

— Нет, погоди, — говорил он, — это ещё не всё. Мною представлен пока только первый тип… Ну, ко второму. Украинец этнический — это который опознаёт себя как украинца и, вероятно, имеет родителей, которые тоже себя отождествили именно с этим этносом. Отождествление не означает обязательства знать и использовать соответствующий язык, ибо оно — решение внутреннее — и не нуждается в ритуалах, будь то вербальных, или же невербальных. Украинцу этническому вовсе не обязательно требуется отдельное государство.

— Naprawdę? — Навойке не верилось. — To dlaczego walczą za niego na froncie?

— Вовсе не факт, что из желания воевать. Многих забрали очень не по желанию. Впрочем, бывают и украинцы в политическом смысле — те, вероятно, хотят, чтоб государство такое было; но вот каким они желают его увидеть — это зависит уже от конкретных политических взглядов, каковые вытягиваются в континуум от умеренно-трезвых и до кроваво-пьяных. Собственно, до шендеровских.

Тему шендеровцев Навойка не развивает. Не потому, что считает её не важной, просто не хочет её трепать. Это тема больная и очень интимная для поляков.

— Наконец, украинец по паспорту может не только не быть украинцем, но никогда и не желать им быть — он и паспорт-то принял по лености, избегая издержек одинокой борьбы за выбор иного гражданства. К сожалению, это гражданство сейчас таково, что из него невозможно по желанию выписаться. Потому как на Украине произошёл рецидив крепостного права.

Фаза вторая длится довольно долго. Потому что поляки честно стараются преодолеть усталость. А ещё осознание требует времени. Слишком обширны и многоаспектны kłamstwa rządzących polityków.

Третья же фаза происходит уже сейчас. Для Сергея она связана и со сбывающимися надеждами, и со сбывающимися опасениями. Наконец-то полякам стало невмоготу. Перестают перепуганно и стыдливо закрывать глаза на то, как их нагло дурят — и не неделю, не месяц, а нестерпимый четвёртый год.

В Польше, как тут же отметил Сергей, появилась свобода слова. Может, и раньше была, но ему до сих пор не случалось набрести на неё в Интернете. До сих пор он смотрел только русских блогеров и аналитиков, а от польских добра не ждал — ну и язык понимал где-то пятое через десятое; так зачем себя мучить, чтобы выслушать всякую гадость?

Но теперь-то, на третьей фазе, совсем иначе. Стали, во-первых, заметней те блогеры-русофобы, которые более не поддерживали Украину. Потому что на ней раскомандовались шендеровцы, а они не только убийцы в не позабытом прошлом, но и сейчас объедают и обкрадывают поляков. Ненависть этих блогеров распространялась на русских и на украинцев, но, если первых они ненавидели по привычной обязанности, то вторых — от души. Достали!

В-вторых, появились и блогеры — не русофобы. Среди последних было особенно много профессоров, ну и просто людей хорошо образованных, вернувших себе право свободно мыслить. Эта myśl polska разоблачала пугалки и kłamstwa о русской угрозе; отмечала прогрессирующую утрату Польшей субъектности (podmiotowość państwowa) в Unii Europejskiej; подвергала сомнению экономический смысл отказа правительства от дешёвого русского газа и обещаний никогда-никогда к нему больше не возвращаться, находила опасными заблуждения неопрометеизма, а мечты экспансивного ягеллонизма о распространении на восток — нереалистичными и несбыточными. В то же время идея Piastowskа, признающая Польшу как niepodległe państwo в современных её границах, представляла собой основу для взаимопонимания со всеми соседями. Почему бы и нет?

В-третьих, появились каналы, где предлагался объективный анализ działań wojennych na Ukrainie, вызывающие среди поляков большой интерес. В комментариях большинство из них недвусмысленно выражало поддержку России. Кто же, как не она, обеспечит денацификацию идейных наследников Шендеровича.

Кстати, украинцы в своём большинстве тут же почувствовали изменение умонастроений поляков. Самые умные с этим смирились и просто сидели себе тихонечко. Но заметней всего, как всегда, оказалось обидчивое меньшинство — его представители начали проводить демонстрации в поддержку себя, на Stadion Narodowy выперлись с чёрно-коричневым шендеровским флагом. А добились чего: депортации на любимую родину. С перспективами лично повоевать.

Справедливо? Ну да, справедливо.

Правда, и сам Сергей именно в этой фазе недовольства поляков украинцами внезапно лишился подходящей ему работы. Не по причине претензий лично к нему. Просто настала пора «усправедливить» подзадержавшихся в Польше uchodźcy. А справедливость порою немилосердна.

Раньше Сергею не приходилось искать работу. Предлагали — а он соглашался. Или не соглашался. Не на зарплату смотрел, а на возможность творческой самореализации. Он же по убеждениям идеалист. Не желал «продаваться». Он вообще презирал чисто наёмный капиталистический труд — заодно с протестантской этикой.

Но вот теперь он столкнулся с проблемой, которую творчески не разрешишь… Поиск работы стал для Сергея даже несколько более унизительным, чем он надеялся изначально. Ибо что предлагали поляки уходцам: труд физический, низкоквалифицированный. А педагогов-доцентов здесь и своих предостаточно — без проблем с языком и нострификацией документов.

Ситуация живо ему напомнила ведущую тему из украинской литературы ХIХ века — он проходил её в школе, в 9-м классе. Как вспоминалось ему, все события в этих произведениях развивались на фоне труда — тяжелейшего, подневольного, не осмысленного — на какого-то пана: поляка, а то и немца. А уж насколько безрадостно выглядели кульминации: бедные наймычки непременно, топились, вешались — сами себе перекрывая воздух.

Да и что может ждать украинцев в разочарованной Польше, перестаравшейся в благотворительных акциях? Тип отношений, который когда-то был. Пана с работником.

Но ведь я русский, возмущался Сергей. Украинская литература — ничуть не моя. Да и век ХIХ, если на то пошло, проходил для России всяко успешнее, чем для Польши, поделённой «заборами» между тремя империями.

Но увы, здесь работает чуть иное правило общей судьбы. Важно покуда, не кто ты этнически и культурно, а кто ты по паспорту. Значит, и эта твоя регрессия в Польше в ХIХ век обретает оттенок не владетельный русский, а украинский подневольный.

В этаком вот настроении Сергей и попал на предприятие фирмы «Schumacher und Spranger». То есть, к немецкому пану попал. Даже не к польскому.

Для Сергея попасть упаковщиком на конвейер было сродни нисхождению в ад. Потому он ничуть не удивился и не встревожился, обнаружив, что там обитают некие адские существа. Ибо каких обитателей мог ожидать он встретить в аду? Не прекрасно-возвышенных серафимов с архангелами.

Правда, заметил он их далеко не сразу.

Первое время его унижала механичность процесса. Компульсивность, навязчивость, монотонность. Производимый набор операций находил в его опыте только один аналог — старую-старую компьютерную игру под названием «Тетрис». В ней игрок тоже старательно и на скорость укладывал блоки, переворачивал их, если требовалось. А для чего? Чтобы заполнить ряд. Ну а ряд этот требовалось заполнить лишь для того, чтобы он исчез — и тем самым открыл для новых рядов пространство.

Собирание ровных рядов — это, типа, гармонизация. Но результат её тут же убирается вон. Как в наёмном труде, где результату ты не хозяин. Это не значит, что игрока не манит успех. Кто успешней играет, тот проработает дольше. А неудачника так и завалит не стыкующимися блоками. Всё, ты уволен без выходного пособия!

Среди компьютерных игр есть сюжетные, стратегические; каждая — хочет она, или нет, что-то в тебе развивает. Но бывают такие, которые упаковывают игрока в определённый процесс технологический. Кстати, иные такие процессы недурно бы роботизировать, в смысле, совсем исключить из них человека. Не исключают, наверное, лишь потому, что человек дешевле обходится. Кроме того, человек обучаем и мотивируем. И способен для пользы дела ограничивать свою сложность.

Да, среди множества жанров компьютерных игр именно «Тетрис» представляет собой тренировку для упаковщика.

Но ведь Сергей — упаковщик лишь в силу поворота судьбы!.. Впрочем, а есть ли вокруг упаковщики по призванию?

Необычные факты, помогающие работе, он сначала истолковал в терминах «читерства». Дальше с коротким испугом подумал об оборонных нанотехнологиях — ведь упаковщики загружают в коробки — сами не знают что. «Как? Неужели же я по дурости поступил на оборонное производство НАТО?»…

Не походило на то. Не было сложной системы допуска. На предприятие по твоему электронному ключу — хоть и нельзя, но проходи, кто хочет. Здесь, наконец, не просеивали сотрудников. Если бы да — Сергея с его активностью в Интернете с ходу бы и отсеяли …

От не очень-то близких ему «техногенных» истолкований он затем перешёл к традиционно гуманитарным. И убедился — работают.

Нечисть? Ну да. Этнодемонология.

Он никому не обязан в неё не верить. Он же не инженер.

Глава 6. Речи фанатика

Как-то раз Гончаров сообщил Олегу:

— Завтра и послезавтра здесь буду не я, а молодой человек по имени Арсений, по фамилии Троценюк. Я с ним стараюсь не совпадать в одной смене.

— Да? Почему?

— Не люблю молчать. Но говорить не хотел бы в его присутствии.

Н-да, хорошенькая рекомендация для молодого человека. Вроде, понятно, в чём суть. Но Олег возжелал подробностей:

— Он провокатор?

— Наверное, нет. Скорее, фанатик.

— В смысле, шендеровец?

— Думаю, нет. Но, возможно, близок. Он из русскоязычных майданных кастрюлеголовцев; перепуганный тип и больной на голову. Одновременно уверен в победе и понимает, что врёт. И от этого злится. В общем, держись подальше. Мало ли как и когда его перемкнёт.

Скользкий, короче, случай.

— Может и мне отказаться от смены на завтра? — хмыкнул Олег. — Или перенести…

— Не разрешат, — покачал головой Сергей Аристархович. — Или поставят на вылет. Ты перешёл к нам на возвраты не так давно, так что ты снова на испытательном сроке. Да ещё с негативным отзывом от бригадира Кшиштофа.

В самом деле, Олег не подумал. Значит, придётся вытерпеть скользкого типа.

— Да тебе не впервой. Ты же и так молчишь.

Гончарову спасибо, что предупредил. Правда, Олег умеет и сам к людям присматриваться, но экспертное мнение со стороны часто бывает ценным. Две головы часто лучше, чем только одна.

Юный Арсений, с которым он пересёкся наутро, сразу ему не понравился. Слишком лицом был похож, во-первых, на кролика, а во-вторых, на одного украинского политика. В-третьих, фамилия Троценюк напоминала Троцкого. Кроме того, Арсений почаще, чем было положено, уходил на релакс, оставляя Олегу и его и свои коробки. Демонстративно — и это его настораживало. Вызывает на разговор?

Нет же, Олег делал вид, что его не касается. Он успевает с коробками справиться, вот и прекрасно. А образ действий напарника он обсудит потом — с бригадиром. Хоть и не любит ябедничать…

Жаль, бригадиром здесь, на возвратах, был не поляк, а украинец — Петро — и не торчал на рабочем месте, как тот же пан Кшиштоф, а постоянно куда-то завеивался, благо, возвраты не требовали мелочного контроля. Что же, он станет Арсения вразумлять? Скорее всего, не станет.

Кончилось тем, что Олег сам задержался со своего перерыва. Непроизвольный протест, он его не планировал. И Арсений, вот чмо малолетнее, стал возмущаться.

Тут уж Олег посоветовал:

— На себя посмотри! Мне за тебя сколько раз приходилось работать?

А Арсений в ответ:

— У меня уважительная причина!

Оказалось, он вынужден постоянно покидать рабочее место, так как навязчиво смотрит сводки с театра военных действий. У него в телефоне есть сколько-то там очень любимых блогеров, он смотрит их стримы, ни одного не пропускает.

— Почему бы это не делать в своё свободное время? — хмыкнул Олег и осознал, что попал. Ну, потому что беседа с Арсением завязалась. Не промолчал, как Гончаров советовал — теперь выгребай.

Пафосно, с вызовом, Арсений теперь вещал:

— Я постоянно жду нашей победы над москалями! А ты не ждёшь?

Если ответить «без комментариев», он ведь понятно, как истолкует.

— Все ждут победы, — высказался максимально нейтрально. — Но мало кому это мешает работать.

— Что, на поляков гнуть спину? А поляки нас предали! Помощь урезали так, что дышать не можно! Мы умираем за них, а благодарность где? В дупе их благодарность, в чёрной поганой дупе!

— Ты зачем это мне говоришь? Я тебе что, поляк?

— Я, — Арсений сощурился, — пока что не знаю, кто ты!

О, началось, догадался Олег. И не ошибся.

— Ты-то вот сам военные сводки смотришь?

— Ну, смотрю.

— А кого конкретно из блогеров?

— Разных смотрю, — уточнил Олег. Так и назвал он ему их имена!

— Так скажи мне тогда, где сейчас линия фронта?

Хм, на ответе на этот вопрос как бы не проколоться. Линию фронта русские блогеры и украинские проводят на картах очень по-разному.

— Кто её знает, — сказал Олег. — Я же смотрю не настолько часто.

Хоть вообще-то справлялся едва ли не каждый день. Только в свободное от работы время.

— Ну так знай же! — проговорил с превосходством Арсений. — И устроил типичную проукраинскую политинформацию, затянувшуюся надолго.

Хорошо, что Олег умел отвлекаться, не слушать.

Но на коробки, которые его отвлекали, он смотрел теперь едва ли не с нежностью. Ведь коробки — нейтральны, как минимум. Не преисполнены злости.

— Но тебе, как я вижу, по барабану, — завершил затянувшийся спич Арсений. — Ты, я вижу, из тех украинцев, что хотели бы стать поляками. Боль своей нации ты теперь воспринимаешь издалека. Будь же ты проклят!

Быстро, однако, дошло до проклятий, да?

— Извини, — буркнул Арсений. С отвращением буркнул, без уважения.

Олег не ответил. Ни на слова, ни на тон. Плевать.

Лента медленно подтянула следующую коробку.

Олег вынул нож, аккуратно разрезал скотч. Снова в коробке всё было уложено плотно, да настолько, что воздуха между предметами не оставалось.

Знака Олег не увидел, но сразу почувствовал. Словно бы он соткался из воздуха над предметами.

Круг.

Диагональная линия.

Шесть насечек.

Шесть? Почему-то на сей раз их шесть.

Он подумал, что тот «кто-то маленький» подгоняет пространство. Не для того, чтобы его удержать, но для того, чтобы он временно поместился.

Именно временно. До того, как закончится.

Чем закончится, он-то прекрасно знал. Определённо, не тем, чего ждал Арсений. Одного лишь не знал — сколько насечек успеет появиться на знаке.

Эти насечки — наверное — отмечают время. Или какой-то другой необратимый процесс? Ибо количество их только растёт, никогда не снижается.

«Не провокатор», предполагал Сергей Аристархович. Нет, провокатор! Ещё какой. Этот Арсений на следующий день пытался общаться, как ни в чём не бывало. Но Олег-то помалкивал — под предлогом обиды — собственно, на проклятие.

— Нет, ну ты зря обижаешься, — утверждал Арсений. — На обиженных воду возят, и всё такое. Кроме того, я же, ты знаешь — из патриотических чувств!

Но Олег всё равно не прерывал бойкот патриота.

До тех пор продержался, пока Арсений не увидел знакомый знак. И, как подметил Олег, не случайно увидел, а лишь потому, что смотрел внимательно. То есть, Арсений, наверное, знал про такие знаки.

Он вскрыл коробку, вынул товар, сразу привычно проверил артикулы, и уже после того задержал взгляд на знаке.

— А, — произнёс он спокойно, — опять вот это.

Машинально Олег повернул к нему голову, Арсений же ткнул вглубь картона пальцем.

Там был круг.

Линия.

Семь насечек.

Ну, да.

— Тоже видишь? — спросил Олег. Хоть не стоило спрашивать.

Арсений плечами пожал:

— Ну конечно!

Он провёл по линии ногтем:

— Уже третий раз попадается. Здесь, на возвратах, это бывает часто. Видно, какая-то производственная метка.

— Это не метка, — сказал Олег.

Арсений ответил:

— Всё в нашей жизни — метка. Вопрос только в том, кто её ставит, зачем и для кого. — Слишком умно ответил, как для Арсения. Вероятно, воспроизводил чей-то чужой ответ. В прошлый раз, может быть, сам у кого-то спрашивал, да и запомнил. Память, поди, хорошая.

Он заклеил свою коробку, отвлекаясь уже от темы. Но вот Арсения тема не отпускала:

— И, если честно, — продолжил он, — это меня вообще не интересует.

Очень существенная информация! Олег почувствовал раздражение.

— То есть, тебя не волнуют, что вещи то не помещаются, то помещаются?

— Нет.

— Почему?

— В мире есть вещи куда поважней геометрии.

Ах, ну да, геометрия — тоже москальская лженаука. И о вещах поважнее заранее всё понятно: кто о чём, а висельник о верёвке.

А Арсений уже театрально понизил голос:

— Ты хоть новости-то просматриваешь?

Снова? Олег помотал головой.

— Ну и зря! — Значит, вот-вот джерело новостей откроется.

Но Олег отвернулся, чем перекрыл джерело.

И Арсений тогда опять заговорил о знаке. Мол, впервые увидел его где-то с месяц ещё назад… Уловил, провокатор, важную тему для собеседника.

Факт, Олегу хотелось ответить. Но промолчал.

Арсений же вновь посмотрел на коробку.

— Кстати, — добавил он равнодушно, — знак стал сложнее. Раньше в нём было всего пять насечек. Теперь их больше.

— Ты замечаешь, — заметил Олег.

— Замечаю. Но мне всё равно. — Арсений взял следующую коробку. — Пусть хоть руны рисуют. Главное, чтобы мы победили.

Он произнёс это как аксиому. Уныло, почти без злости.

Но Олег-то уже замечал, как легко у этого собеседника появляется злость и до какой доходит истерики. Стало быть, снова попробовал промолчать.

Он молчал, а Арсений вовсю фантазировал на тему его политических взглядов. После, небось, будет клятвенно утверждать, что от него это и услышал.

— Думаешь, я не понимаю тебя? — тоном морального превосходства вещал Арсений. — Хорошо понимаю. Много есть вас таких. Вы теперь в Польше, вас родина не колышет. С Польшей, мы типа, против России в одном окопе… Но не в одном же, понимаешь ли ты, не в одном!!! Польша прислала нам боеприпасы, но в окоп не полезла. Мол, вы сражайтесь пока, а мы включимся аккурат, когда вы закончитесь… Да, говорили они другое, но думали — только так! В том вековечная польская подлая хитрость. Понял, Олег: Черчилль не зря их назвал гиенами! Что ты сказал?..

Ничего. Ему показалось. Только Арсений вещал, а Олег — молчал.

— Ты жалеешь поляков, — «прочёл его мысли» Арсений. — Ты считаешь, они хорошие, добрые люди. Но ты не знаешь, как эти добрые люди относятся к нам на деле. Почему было столько гуманитарной помощи? Да потому, что они хотели от нас откупиться. Чтобы мы в одиночку там москалей разбили, чтобы до Польши «арматы» их не дошли, чтобы у нас всё сгорело, а здесь осталось всё чистенько! Вот она, суть польского гостеприимства! Что, ты не видишь, как отовсюду теперь вылезает суть?

Олег раскрывал очередную коробку, не нарушая ему театральной паузы. Если бы этот Арсений брал у Гончарова уроки по основам педагогического мастерства, был бы, наверное, не настолько уж нарочит в своей проповеди.

— Ты вот, я вижу, намылился здесь остаться. И это понятно. Ты освоился в Польше. Живёшь на природе, здесь рядом лес. Дети твои ходят в польские школы четвёртый год. Дети твои, спорю на что угодно, уже говорят по-польски лучше тебя, но уверен ли ты, что они не забыли ещё украинский? А почему, как ты думаешь, в польских школах его не учат? Ясно же, почему. Если не ты, так они-то уж точно станут поляками. Скажут, что наш Шендерович — уже не герой. Скажут, что нашим героям уже не слава… Да, так и скажут, Олег, можешь не сомневаться. Это в самом начале поляки под нас подстраивались, а теперь-то уже начинают петь по-другому! И такие, как ты, ассимилированные украинцы, будут петь вместе с ними, попомни мои слова!

В паузах, становящихся всё длиннее, Арсений как будто выслушивал возражения. Может, и правда выслушивал — но от внутренних голосов. И, вероятно, какие-то из голосов ему говорили дело.

— Ты вот, конечно же, вбил себе в голову, что Украина сейчас концлагерь. Что ребята из ТЦК грубо вылавливают уклонистов. Что дорога на фронт для обычных украинцев — это дорога в один конец. Да. Для обычных. Но герои — бессмертны! Их не берут ни «Калибр», но «Орешник», ни москальская пуля! — говоря о героях, он как будто отслеживал взглядом траектории вражеских пуль: дескать, мимо, и мимо, и мимо, и снова мимо.

А затем — ну словно услышал упрёк от Олега:

— Да, ты, конечно же, в чём-нибудь тоже прав. Я, как и ты, не пошёл добровольцем на фронт, а уехал в Польшу. Да, мне хотелось здесь хорошо пожить. Но… — Он воздел к потолку указательный палец. — Всё-таки я не абсолютно такой, как ты. Я от тебя хоть немножечко, но отличаюсь. Чем отличаюсь? Да тем, что ещё не утратил совести!

Ишь какая пошла исповедальная достоевщина! В троценюковском изводе.

— Понимаешь, Олег, концлагерь — это не про заборы. Это когда навязывают чужую картину мира. Жёстко навязывают, или не сильно жёстко. В Украине вот жёстко. Ну а здесь — всё мягко. Вежливо и с улыбкой. Но тоже своё навязывают. Скажешь, что лично тебе никто ничего не навязывает? Так потому что уже навязали, понял?..

Хорошо, что Арсений периодически выдыхался. Трудно, небось, говорить на таком надрыве, да ещё всё продумывать за обоих участников диалога.

Или, быть может, избыточный гнев, не находящий выхода, перекрывал фонтан его красноречия.

О! Вот он снова заткнулся. Но, к сожалению, ненадолго.

Потому что Арсений как будто не существует, пока молчит.

В новой коробке он опять обнаружил знак, и к Олегу тотчас — уяснил уже, балабол, что Олег на знаки такие отзывчивый:

— Вот, ну видал? Ну не концлагерь, что ли? — Он достал все предметы и в ярости тряс коробку. — Эти чёртовы знаки — навязывают опять… Кто их рисует? Шпана же какая-то местная… Чтоб украинец смотрел и пугался: ой, что это значит!.. Ой, семь насечек… Тебя задевает, я вижу, ага, Олег?.. А почему задевает? А потому задевает, что ты у них на крючке! Тебе важно, так важно, что о тебе поляки подумают! Тебе важно, а мне вот пофиг! Ты слышал, пофиг! Ты понял, пофиг!!! — И в припадке особенно острого пофигизма он ударами кулака начал сминать коробку, знак на которой вызывал безразличие, в бесформенный блин.

Глядя на парня, которому «пофиг», Олег промолчал. Однако подумал, что, возможно, и прав Гончаров, что все эти знаки с насечками… В общем, видятся многими, но действуют избирательно. Посильнее всего — на того, кто находится в актуальном конфликте (то ли в Польше остаться, то ли стараться не привыкать). И слабее — на тех, кто уже выбрал одну «предпочтительную реальность» и отказался от всех остальных — альтернативных данной.

— Вот! — молвил Арсений, со странным удовлетворением глядя на получившийся у него блин из упаковочного картона. — Так будет с каждым, ты понял Олег? С каждым из хитрозадых! С каждым, кто, сволочь такая, в Польше теперь, как дома. С каждым, кому всё равно на революцию нашей гидности. С каждым, кому фиолетово Майдан!..

Тут Арсений в который раз начал карабкаться по лестнице возбуждения, и, по подходу судя, хватить его обещало ещё надолго, но Олег поглядел на часы на стене и возрадовался: девяносто минут до окончания смены!

То есть, ровно одна аудиокассета на девяносто минут…

Кстати, а что там записано на кассете? О, в нашем сборнике первым номером группа «Queen» и неподражаемый Фредди Меркьюри, которые специально ради Олега и вопреки Арсению исполняют сейчас «Богемскую рапсодию»:

«Is this the real life? Is this just fantasy?

Caught in a landslide, no escape from reality.

Open your eyes, look up to the skies and see…»

— …а ради чего, как ты думал, стоял Майдан? — между частями песни прорывается голос Арсения из параллельной реальности — бледной, неинтересной даже самой себе, а не то что Олегу.

«I see a little silhouetto of a man,

Scaramouche, Scaramouche, will you do the Fandango.

Thunderbolt and lightning, very, very fright’ning me!»

Во как в тему возражает Арсению лирический герой этой могучей песни!

О, а дальше там как:

«Spare him his life from this monstrosity.

Easy come, easy go, will you let me go».

Это запрос уже не только к Арсению. Это уже и к предприятию «Schumacher und Spranger», и к приближающемуся, но не особо спешащему к Олегу финалу смены, и к существам, вырисовывающим знаки на картонных коробках.

— «Oh mama mia, mama mia. Mama mia, let me go», — подпевает Олег квинам; краем глаза он наблюдает, как взгляд Арсения наливается буйной яростью, но ни на мгновение не спотыкается о посторонний буйно яростный взгляд, а продолжает слушать хорошую песню на кассете, играющей в воображении.

Кстати, как раз о неколебимой настойчивости Олега-слушателя Фреди споёт уже в следующем треке. Это будет, конечно же, «The Show Must Go On»…

— Будь ты проклят! — рычит Арсений под звуки проигрыша.

Хм, повторяется. Определённо, когда-то всё то самое он уже пожелал Олегу.

— Сам будь проклят! — отвечает Олег мимоходом, не останавливая внимания. Ибо любая мелодия тоже существует во времени, и никакая мелодия не любит искусственных пауз и не захочет ждать.

И лишь когда затихает последний аккорд, Олег видит, что на Арсении попросту нет лица от животного ужаса. Что-то случилось?

— Ты!.. Меня проклял?! Меня!!! — Он закатил глаза.

Как в анекдоте, однако. Вот в этом: «А нас за що?».

До конца «девяностоминутной кассеты» Олег дорабатывал в одиночестве, так как Арсений сбежал. Сбежал, как ошпаренный. Может, и к лучшему. Ну, подумаешь, больше работы. Зато мирно, спокойно и в голове звучит самый разный любимый саунд. Никакие шумы ему не помеха.

На последней минуте к нему подошёл бригадир Петро.

— Той, Олеже, — сказал он, — а чи знаєш ти, що на тебе Арсеній скаржиться?

— Да? Что такое?

Ну вот. Арсений-то первый наябедничал. Не колебался, поди. Не переживал, что будет выглядеть глупо и некрасиво.

— Та каже, що ти на нього дуже нагримав. З отими, з прокльонами… Перелякав бідолаху. Він тепер в роздягальні сидить, боїться.

— Я ответил, — признался Олег. — Но он меня первый проклял. И не однажды.

— Ну то й що? Щось у тебе в житті змінилось з його прокльонів?

— Нет, всё нормально. — Плечами пожал. — Я не придал им большого веса.

— Та отож… Ти, напевно, не знав, що Арсеній же у нас дурнуватий! Він, розумієш, усе сприймає дуже серйозно. Соромно ображати таких людей.

— Да, я не думал, — вздохнул Олег, — он не казался настолько нежным.

— Добре. Так я йому можу сказать, — предложил Петро, — що ти відміняєш свої прокльони.

— Хорошо, отменяю.

— І на коробках не будеш писати поганих знаків?

— В смысле?

— Ну, тобто ті нацарапані кола з лінією та насічками…

— Я не писал их.

— А хто ж їх тоді писав?

— Да откуда мне знать? — Олег лишь развёл руками. — Знаю только одно: их действительно кто-то пишет. Верно, балуется. Но я сам — никогда, ни разу.

Благоразумия ради Олег не упомянул о фиксиках. Всё же Петро мог такое упоминание слишком превратно истолковать — в качестве скороспелой и лихорадочной, а потому и неубедительной версии самооправдания.

Собственно, да: нехорошо получилось. Надо бы было поаккуратнее, чтобы не дать недвусмысленного повода для обиды. Глупость же вышла — и вышла ему же боком. И проработал более часа, как полный дурак, и за себя, и за того парня, и в результате всего — сам же кругом виноват.

Вот ведь умеют выкрутить некоторые…

Так он раздумывал в сильной досаде, покидая рабочую зону. А вот потом…

Первое, что Олег услыхал, заходя в раздевалку, это такая фраза:

— Я вважаю, що треба перестрити його у лісі.- произнесённая звонким козлетоном Арсения Троценюка где-то в дальнем ряду шкафчиков для переодевания.

— Ти вважаєш, що нам тут усім більше робити нічого? — полюбопытствовал незнакомый голос.

А Арсений на то:

— Благаю, провчіть його, хлопці!

Ну ничего себе поворот! Ни на мгновение не усомнившись в том, кого именно предполагается проучить, Олег тихо шмыгнул к своим собственным шкафчикам, загородился их дверцами слева и справа на всякий случай — ну и стал слушать дальше. Чтобы заранее знать, чего теперь опасаться.

— Чого сам не провчиш? — спросил голос, показавшийся Олегу знакомым.

— Він сильніший за мене, — пожаловался Арсений.

— То йому пощастило, — промолвил ещё один неплохо знакомый Олегу голос. Только память пока не пускала назвать имён — но, как говорится, на языке вертелись.

— Його треба провчити! — стоял на своём Арсений. — Він лихий чоловік… тобто лиха людина. Батьківщини не любить, не шанує рідної мови… — Кстати сказать, сам Арсений болтал по-украински определённо не лучше Олега. Где-нибудь так, как президент Голопупенко ещё до избрания. — Присягаюся, хлопці, шо цей негідник і криптокацап всіх нас ненавидить і потаємно боліє, сволота, за Руський світ!.. — Ну на каких основаниях сделал он этот вывод? Разве Олег что-то такое ему говорил? Да Олег вообще никогда никому ничего такого!..

— То він сам тебе втаємничив? — спросил Микола из бывшей бригады Олега с откровенным сарказмом.

Пазл сложился: так вот кого этот гад Арсений подбивает встретить его в лесу! Ясно, ребят из бригады под управлением пана Кшиштофа. Там почти все подобрались украиноговорящие, вот Арсений и принял их за украинствующих — за озабоченных патриотов, таких, как он сам.

Только, похоже, ошибся. Вроде, совсем никому из собеседников провокатора не нужны дополнительные проблемы. Ведь работящие люди, а не шендеровская массовка. Не возникает у них большого желания кого-то встречать в лесу, да ещё человека, который их знает по именам. И вообще, ну кому бы была охота ни с того ни с сего нарываться на депортацию по хулиганке?

Понял, урод?

Хотя нет. Он не понял, он слушает лишь себя. Будет ныть и скулить, пока все вокруг не устанут и не пошлют его лесом куда подальше.

Ладно, раз всё разъяснилось, пора домой.

Быстро переодевшись, Олег аккуратно вымелся из раздевалки, не дожидаясь конца их беседы. По коридору прошёл к турникету, приложил электронный ключ, бросил привычное «Do widzenia!» дежурным охранникам в холле, вышел за дверь, торопливо прошествовал мимо автостоянки, после чего вдруг задумался…

Точно ли стоит сегодня идти через лес? Или уместнее проявить осторожность, и сразу свернуть к остановке автобуса?

Чёртов Арсений там, в раздевалке, не преуспел. Пока. Однако навряд ли легко теперь успокоится. Мало ли с кем и когда он договорится…

Может, даже уже, а Олег-то как раз ушёл.

По итогу пошёл хоть и привычным путём, но в непривычном, ускоренном темпе. И озирался в лесу: никто ли не догоняет? Та ещё вышла прогулочка по лесу, да.

А наутро загадочно осведомлённый, привычно мудрый и всласть отдохнувший Сергей Аристархович с недоумением ему выговаривал:

— Вижу, Олег, все мои предупреждения тебе впрок не пошли. Зацепился ты с этим Арсением, очень неслабо так зацепился. Парень, определённо, пошёл вразнос. Он кому только не нажаловался. Ты специально, что ли, его провоцировал?

— Нет, — бормотал Олег неуверенно. — И в мыслях такого не было… А откуда вам всё известно?

— Мне рассказали Ярек и Яцек, охранники. — Гончаров и не думал скрывать имена своих информаторов. — Этим ребятам я первый сказал, что в Киеве правит шендеровский режим нацистский, с этих пор они сильно меня уважают.

— Что, и к ним подходил Арсений?

— Да, и к ним, и к бригадиру Кшиштофу, и к Станиславу, начальнику смены. Говорят, и до zastępcy kierownika тоже рвался…

Вот уж маньячина этот Арсений! Никого из «своих» не подбил напасть на Олега в лесу — так старается хоть опорочить перед начальством, а то и добиться, чтобы отсюда его уволили. Знает, подлец, что если таки уволят — Олегу придётся плохо. Ведь опять же начнётся знакомый уже геморрой с поиском новой работы, а не найдёшь — за квартиру хозяевам задолжаешь…

— Что он сказал им? — изумился Олег. — Опять про политику? Было бы странно: они же поляки, а он себя мнит шендеровцем. Он же сам их сейчас ненавидит и не выносит…

— Так зачем ему их выносить, если надо просто нажаловаться? А сказал очень даже простые вещи, но и важные для добрых католиков. Он говорил, будто ты сатанист и чаклун.

— Будто я знаки на этих коробках рисую?

— Не только. Он говорил, что ты лично при нём самому Вельзевулу молился вслух…

— Я?! Вельзевулу?! Ну, буйная у парня фантазия… — Всё ведь, собака, придумал, и лишь для того, чтоб досадить Олегу.

Что-то, однако, мешало его уверенности.

Вельзевул… Почему ни с того ни с сего — Вельзевул?

И припомнил: ага, это имечко было упомянуто группою «Квин» в «Богемской рапсодии», несколько строк из которой он и пропел при Арсении.

«Beelzebub has a devil put aside for me, for me, for me

So you think you can stone me and spit in my eye?

So you think you can love me and leave me to die?

Oh, baby, can’t do this to me, baby»…

Вот, значит, что Арсением принято за молитву!

А затем в перерыве — размазанной вишенкою на тортике — странный такой разговор с паном Кшиштофом, предыдущим бригадиром Олега. Странный, поскольку пан Кшиштоф задал ему некий вопрос по-польски, да ещё в исключительно быстром темпе — ибо спешил с перерыва, и Олег, как бывало не раз, почти ничего не успел понять, но наугад ответил. Так и ответил:

— Nie…

— To jest dobre, — промолвил пан Кшиштоф и удалился.

А Олегу осталось догадываться, с чем он конкретно не согласился.

В обращённом к нему вопросе он, как будто, узнал ключевое слово «umowa» — ага, договор, контракт. Но о каком таком договоре мог спросить у Олега пан Кшиштоф? Неужели и правда о том, что заключается с Вельзевулом? Глупо, но именно так ему показалось — он в тот момент был под впечатлением, так сказать.

Но не имел ли пан Кшиштоф в виду трудовой договор — umowę o pracę? Может, он спрашивал, важен ли для Олега его контракт с предприятием «Schumacher und Spranger»? Нет, не мог так спросить: он же уже не его бригадир! То есть формально уже не его начальство.

Или пан Кшиштоф имел в виду договор неформальный — с теми маленькими человечками, из-за которых Олег тогда от него ушёл?

Трудно понять. Очень трудно понять.

А труднее всего понимать полудурков вроде Арсения.

Глава 7. Рассказ гидравлика

Всё одно к одному! Раньше Олег никогда не тревожился из-за каких-то иррациональных предчувствий. Но вот теперь, когда несколько факторов словно нарочно собрались под ногами и над головой — как колодцы и маятники…

Ох, не случайно пан Кшиштоф с ним разговаривал…

Если он потеряет эту работу, никто ему не поможет уже в будущем месяце оплатить аренду квартиры. А легко потерять: чай, никому не нужны слишкои проблемные, неуживчивые сотрудники. Что начальство подумает об Олеге, если он не сумел удержаться ни в бригаде у пана Кшиштофа (больше всех надо ему было на те коробки со знаками?!), ни теперь на возвратах (взял, разозлил очевиднейшего придурка и в довершение спел ему очень подходящую песенку!)…

— Представляю, — промолвил Сергей Аристархович, — как ты себя чувствуешь. Словно попал между двух огней?

Между двух?

Ах, ну да, между двух. Там с одной стороны — непонятные существа, попирающие законы науки физики. А с другой — этот глупый маньяк Арсений.

А между ними — Олег, и с Олегом тоже, похоже, не всё в порядке. Что-то нашло на него, как говорится. Кто его дёрнул, к примеру, запеть при шендеровце песню про Вельзевула? Он, вообще-то, себя таким и не помнил, чтобы песни горланить у себя на рабочем месте, да ещё с именами, обидными — как для добрых католиков, так и для православных. И добро бы не знал, так жена Ирина все слова этой песни перевела ему в дотошных подробностях — пусть и давно, «в прошлой жизни» почти, но ведь он хорошо их запомнил…

Да, запомнить — запомнил, а вывода не извлёк. Не подумал о безопасности, вёл себя, словно заупрямившийся ребёнок.

В чём причина такого его поведения, самому теперь трудно представить. Да, вероятно, Арсений его спровоцировал. Но, положа руку на сердце, кто он таков, этот плюгавый типчик, чтоб самолично выбить из колеи трезвого, хорошо образованного инженера?

Нет, не в Арсении дело. Системный эффект какой-то.

Или, к примеру, его и придурка Арсения играючи спровоцировали на конфликт и довели до высокой степени эскалации — эти вот самые «маленькие» существа. Как Гончаров их обозвал по-научному: «низшая демонология»? Что ж, вероятно, очень на них похоже. Надо думать, что им, существам, несимпатичны оба — что Арсений, что сам Олег. И втихаря развлекаются, обоих подзуживая.

— Верно, — сказал Гончаров, — такое бывает. Мелочные конфликты в быту и на производстве — это естественная среда для приложения сил представителей низшей демонологии.

— Вот как… И как это можно предотвратить?

— Надо сперва понять, чего они добиваются.

Светлая мысль! Так чего добиваются эти «маленькие»? Очень похоже, что сильно хотят оболгать Олега. Он им, должно быть, не нравится, так как он инженер. Или они ему, как инженеру, не нравятся… Как бы то ни было, эти загадочные существа норовят на него перекинуть ответственность за свои же проделки. Вот и внушают Арсению, что это он, Олег, и на коробках рисует, и Вельзевулу служит…

Типа, что он виноват, а они не при чём…

— Нет, — покачал головой Сергей Аристархович после того, как Олег это всё изложил. — Про «уход от ответственности» — по-моему, мимо. Не демонический это путь, а человеческий. Демоны запросто могут тебе подложить свинью, но не из-за того, что сами чего-то боятся. Вероятно, они имеют другую цель.

— Ладно, я понял. Но как её определить?

— Ну, я тебе говорил уже, — припомнил доцент Гончаров, — что это демоны польские, с определённой этноспецификой. Мы отмечали также, что их способности связаны со вмешательством в пространственные отношения. Видимо, где-нибудь в этой сфере надо искать и то, чего хочется им достичь. Скажем, кого-то «вместить» куда-то. Или кого-то куда-нибудь «не вместить».

Сергей Аристархович как раз доставал из картонной коробки предметы — ну никак в неё не вмещаемые с точки зрения физики. Этим предметам, как Олегу теперь казалось, существовать вне коробки становилось гораздо легче.

Но предметы одно, а Олег — другое. Он как раз не хотел бы, чтобы фирма «Schumacher und Spranger» в ближайшее время его перестала вмещать.

— А если сам ты имеешь другие цели?.. Что тогда делать?

— Можно… попробовать договориться, — предположил доцент. Правда, не самым уверенным тоном. Не самым доцентским.

— Как? — тут же спросил Олег. И моментально вспомнил spotkanie с паном Кшиштофом, слово “umowa”.

— По-хорошему, — посоветовал Гончаров. — По-плохому — лучше не надо.

Ишь, поспешил пойти от противного.

— А! — догадался Олег. — «По-плохому» — это как я общался с Арсением?

— Да, например. Или как он с тобой. Я о любом разговоре «с позиции силы». Чтобы пытаться заклясть и подчинить своей воле демоническое существо, надо сначала иметь эту силу, правда?

Да уж, Олег за собою силы былой не чувствовал. Только позорную слабость перед всяческим мракобесием.

— Правда, — вздохнул он. — «Знание — сила» — это всего лишь лозунг.

Думал, доцент Гончаров согласится. А вот и нет!

— Правильный лозунг, — сказал он, — если, конечно, под знанием не понимать одну физику и только её. Ты почему так слабо влияешь на ситуацию? Да потому что толком не знаешь её участников. Даже не знаешь, как их зовут, не так ли?

— Ой, а как их зовут?

— Откровенно скажу — не знаю. Но что точно скажу, догадаться об имени демона должен сам человек. Тот, у кого проблема.

Да, у меня проблема, признался себе Олег. Да, у меня.

— Ну а хотя бы примерно… Как могут их звать?

— Я-то могу привести засвеченные аналоги, но они из других культур. Скажем, немецкого демонического человечка звали именем Румпельштильцхен («Хламушка»), а английского — Том Тит Тот. Их имена в наше время проникли даже в массовую культуру.

— Это не может быть кто-то из них?

— Вот не надейся. Здесь всё-таки Польша, — напомнил Сергей Аристархович. — Ею, конечно, сегодня рулят вовсю и англичане, и немцы — но не на низшем этнодемоническом уровне, а на уровне верхнем, просто посредством контроля её элит.

— Где же найти имена этих польских демонов?

— Посмотри в Интернете, — предложил Гончаров.

Ой, большое спасибо… Ну да, в Интернете есть всё. Правда, всего там, пожалуй, уж больно много. Лишнего точно отыщется больше, чем было надо. Но неужели секретное имя демона запросто выдаст поисковик?

Нет уж, Сергей Аристархович. Ваш последний совет — посмотреть в Интернете — слишком похож на «пойди туда, не знаю куда»…

Так-то Олег не облёк свои чувства в слова, но на лице, надо думать, вполне полноценно выразил. Дал понять Гончарову, что тот переводит стрелки. Мол, в Интернете смотри, а у меня не спрашивай?

Так получается? Так?

И собеседник почувствовал: надо придумать что-то ещё. Что-то такое, чтобы реально помочь, а не просто отделаться.

— Есть ещё вариант: поговори с поляками. Но с настоящими, не с «европейцами», — выдал доцент последний совет под занавес долгой смены. Словно Штирлиц, который считал, что последняя фраза лучше запоминается.

Потому, вероятно, что её заболтать не успеешь.

К этому времени Олег, мягко сказать, устал. Как собака, устал — не от работы, от переживаний. Даже не прямо о том, что хотят эти человечки выразить знаками на картоне и на земле, и не о подлом клеветнике Арсении как таковом, и не о том, каким именно образом человечки могут влиять на Арсения и на него — но, пожалуй, о том, что, по-правде, заранее неизвестно, то ли с работы тебя увольняют, то ли всё-таки нет. Так-то — должны бы за месяц предупредить, но если он теперь на испытательном сроке…

О критериях, по которым ему отличить настоящих поляков от европейцев, Олегу теперь даже спрашивать не захотелось. Хоть Гончаров и ответил бы, вероятно. Было ясно, что сам он без труда отличает одних от других.

Скажете, плёвое дело — в Польше найти поляка? Всё-таки нет, ведь не каждый же подойдёт. Чтобы ответить Олегу на толком не сформулированный вопрос о неизвестно чьём имени, этот поляк должен быть настоящим, аутентичным. Тем, который не скажет, что на газоне под домом просто порылись dziki, а сумеет вписать нарисованный знак в традиционный контекст.

Кто настоящий поляк, а кто европеец — по гончаровской версии? Чтобы ответить, Олегу бы не мешало для начала хоть что-нибудь понимать в польской политике. Или спросить у Сергея, чего он уже не сделал.

Ладно, попробуем, что ли, сами решить вопрос. Чай, не бином Ньютона.

В общем-то, если подумать, критерии сами напрашиваются. Те поляки, которые слишком уж «европейцы» — те живут как бы полностью в актуальной для них современности, то есть давно позабыли о всякой истории. Голосуют за Туска и «Обывательскую платформу» — и готовы на многое ради подачек из Евросоюза. Ясно, что эти поляки в области этнодемонологии будут скорее всего не очень-то компетентны. Им подавай искушения от принципиально других демонических сил — глобалистских, ассоциированных с богатством и вседозволенностью. Тамошних демонов долго кормили, они теперь очень упитанные. Румпельштильцхен, к примеру, давно разжирел настолько, что был вынужден продвигать бодипозитивные эталоны демонического совершенства. Только такие и привлекают европоляков, а на свою худосочную мелочь им и глядеть противно.

Силой, противостоящей «Платформе» на выборах, является партия «Право и Справедливость» Ярослава Качиньского, претендующая на то, что выражает чаяния польских националистов. Но и она предлагает Польше вассалитет — правда, находит других сюзеренов — не из евронемецкого ковена, только из англосаксонского. Стало быть, этих кормят с руки англосаксы и Том Тит Тот.

Кто остаётся? Простые поляки, не составляющие большинства. Самые экономически обделённые. Им, чтобы выжить, приходится обращаться к нижнему слою польских народных демонов. Хоть и не жирных, зато своих. А, чтобы с ними общаться более-менее продуктивно, надо знать имена, ибо иначе существа не ответят.

Вроде бы, нет ничегошеньки сложного, да?

Но вот Олег с перепугу не разобрался.

Было совсем недосуг поразмыслить по пути через лес. Ибо снова спешил. Ибо снова оглядывался. Бережёного Бог бережёт, как он убеждал себя.

А на деле-то был не бережёным, а растревоженным.

Ну а что растревоженного преследует, как не его же тревога?

Впрочем, политика — призма Сергея, а не Олега. Можно было прийти к аналогичному результату по другому пути, не поминая ПО и ПиС. Всё-таки демоны аутентично польские в большинстве политически неактивны; рулят не польские, рулят совсем другие; аутентичных поляков тоже высаживают из политики, в ней привечают только марионеток. Значит, разумней искать людей, компетентных в демонических именах в некоторых альтернативных сферах.

Но что же Олег? Он, по правде сказать, не пошёл никаким путём. Не искал со свечой человека, как Диоген.

Но дошёл куда надо. Ему повезло.

Правда, первые же предпосылки везения очень сильно его не обрадовали. А уж насколько они не обрадовали Ирину…

Ибо речь о трубе, в которой случилась течь.

В тот же день, между прочим, как Олег поговорил с Гончаровым и вернулся домой в довольно расстроенных чувствах.

Ночью Ирина проснулась от звука падения капель. В первый момент предположила: соседи моются. В доме их было настолько неважно с изоляцией звуков, что по ночам не услышать, как кто-то моется, было намного трудней, чем услышать.

Звуки, однако, не напоминали душ. Слив из бачка тоже не напоминали. Больше того, ей казалось, кто капли падают где-то рядом. Протекает стиралка? Посудомоечная машина? Встала, проверила — нет, всё сухо. Холодильник? И с ним никаких проблем.

Может, бельё на сушилке не выкручено и капает? Нет, не капает. И не могло: это ж она его после стирки развешивала.

Но вот когда заглянула в ванную, сразу вступила в лужу. И вслед за тем обнаружила… словно капли дождя, падающего с потолка прямо на голову. Дождь? В помещении? Как это может быть?!

Не в силах остаться наедине с этим ужасом, Ирина разбудила Олега.

Он подхватился, решил, что уже вставать на первую смену.

— Нет, не работа, — сказала она. — Что-то произошло!.. Что-то течёт: в ванной большая лужа!

— А, — молвил он. — Ты подставила тазик?

— Сейчас подставлю!.. — Надо же: он ещё не проснулся, а уже сориентировался.

Но куда его ставить? Казалось, что дождь идёт равномерно по всей łazienkę.

— С лампы течёт, — определил Олег. — И из того угла.

— А вон туда?

— Туда только брызгает. Нужно два тазика.

Где искать тазики, ясное дело, Олег не знал. Но, лишь только Ирина их перед ним материализовала, сразу нашёл им самое лучшее положение. Самый большой поставил под люстру, так как с неё больше всего текло. Тазик поменьше поставил под умывальник. По телефону засёк время их наполнения, вычислил скорость.

— Кстати, — сказал, — уже послабее капает. — Хорошенько проверил: — Ну да, уже перестаёт.

— Дождь? — спросила Ирина. Она до сих пор не осознала, что это было.

— Нету дождя, — возразил ей Олег. — Видишь, на небе звёзды? Это, должно быть, сосед наш с чердачного этажа. Он принял душ, а теперь уже спать ложится.

— Да? А нам делать что?

— Нам тоже ложиться спать. А поутру — что-то делать на свежую голову.

И Олег после этого лёг и заснул спокойно. А Ирина всё слушала: неужели не каплет? До утра не спала. Утром как раз потекло опять.

— Ничего не прошло, — пожаловалась Ирина.

— Надо, — сказал ей Олег, — известить хозяев. Может, договорятся с водопроводчиком.

Переговоры, конечно, легли на Ирину. Сам он, конечно, уже собирался к себе на смену. Да и по жизни Олег в общении не силён. Что бы он делал, если бы не Ирина? Тазик подставить — это ведь не решение.

Что ж, проводив его на работу, она сделала вдох и выдох — и достала смартфон.

Так и случилось, что в скором времени Олег повстречал одного из настоящих поляков. Звали его Ян Ковальский, он был гидравликом. Что означает по-польски — «водопроводчик», хоть на типичного украинского водопроводчика польский гидравлик совсем не похож — ни внешне, ни по поведению. Слишком интеллигентный, недостижимо вежливый, неожиданно ярок в глазах огонёк ума.

Он пришёл тем же вечером — из-за протечки. Позвонил в домофон, сообщил:

— Dzień dobry! Nazywam się Jan Kowalski, jestem hydraulikiem. Macie jakiś problem? — В смысле, здравствуйте, зовут меня Ян Ковальский, я гидравлик. У вас проблема?

— Добрый, — ответил Олег, впуская его в подъезд.

Невысокий сухой старик с седыми усами поднялся к нему по лестнице. На плече — аккуратного вида ящик с инструментами, в руках стремянка.

Глаза светлые, очень внимательные, пронзительные. Такие глаза — словно привыкли искать источники течи где-то там, за стеной.

То, что и надо, подумал Олег, подразумевая обеспокоившую их с Ириной проблему по водопроводному профилю.

Но и в другом-таки смысле, о котором он позабыл, тоже ведь было именно то, что и надо — в смысле, намедни подсказанном Гончаровым. Вот о каких поляках он говорил, предлагая услышать от них имя низшего демона. О таких, как вот этот вот Ян Ковальский. То есть, не мистик, не сказочник, а старик, который как минимум сорок лет чинил трубы. Он хорошо разбирался, в том, как течёт вода. Значит, ему было ясно и то, как течёт пространство.

— Mamy rurę… w łazience… woda z sufitu… — выдал Олег необходимую информацию. В смысле, труба. В смысле, в ванной. И вода с потолка.

— Tak. Ja wiem, — намекнул Ян Ковальский, что можно расслабиться: не обязательно излагать ему эту историю, спотыкаясь на каждом слове.

Он разулся, прошёл на кухню, в лазенку. Поглядел, как вода медленно капает с потолка. Сказал:

— To jasne. — Для Ирины сказал, она как раз заглянула в лазенку с сильной тревогой во взоре. Раз гидравлик powiedział, że to jasne, значит, ей можно не волноваться.

Правда, на деле, покуда не всё ему было ясно. Ибо немедленно поинтересовался:

— Gdzie dokładnie przebiega ta rura? — Где конкретно проходит труба?

— Мы не знаем, — сказал Олег. — Мы не хозяева. Мы арендуем квартиру четвёртый год, но не знаем где трубы проходят: здесь всё зашито.

Он это выдал по-русски в надежде, что кто-то переведёт.

Его первенец Юра — как эксперт по польскому языку — действительно принялся переводить, но гидравлик его почти сразу остановил, словно и так, с полуслова, Олега понял. Да и в самом-то деле: все слова, кроме «мы не знаем» здесь были лишними.

— Stamtąd kapie! — сообщила Ирина, указывая на люстру.

Впрочем, всем было видно, что каплет как раз оттуда.

— Dziękuję bardzo, — сказал гидравлик. — Będziemy musieli zdemontować ten żyrandol. Proszę zgasić światło w łazience przy panelu elektrycznym.

— Отключено уже, — проговорил Олег. — Prąd już jest wyłączony.

— Okej. — Гидравлик Ковальский расставил стремянку, достал отвёртку и стал откручивать люстру, привинченную к навесному потолку лазенки.

Отвинтил. Из открывшейся там дыры вода побежала потоком в подставленный таз. И Ирина сказала:

— Я же вам говорила, что оттуда течёт… że stamtąd kapało.

— Tutaj jest dziura w suficie, — пояснил для неё Ян Ковальский, — dlatego woda przez nią leci. Ale dlaczego na suficie jest cała kałuża wody? Ponieważ gdzieś nad sufitem pękła rura.

— Он говорит, тут дыра в потолке, — перевёл Юра, — и потому вода сквозь неё и льётся. Там, наверху, собралась большая лужа воды, потому что над потолком лопнула труба.

— Rura kanalizacyjna, — добавил Олег важный аспект события.

— Tak, to jest rura kanalizacyjna, — подтвердил и гидравлик.

Но остался вопрос, где конкретно та рура проходит. Первый вопрос, который он задал им после того, как увидел текущую воду.

— Ой, погодите! — вскричала Ирина. Давайте-ка я спрошу у хозяев. Может, они смогут вспомнить, как именно пробегает та рурка.

Перезвонила. Хозяева не припомнили. Но остались на связи, чтоб контролировать ситуацию.

— Значит, придётся ломать весь потолок, чтоб до трубы добраться?

— Czy zatem będziemy musieli rozbić cały sufit, żeby dostać się do rury? — перевёл для гидравлика Юра.

— Być może uda mi się wyciąć tylko potrzebną część sufitu. Ale będziemy musieli mieć szczęście. W końcu nie wiemy dokładnie, gdzie biegnie rura. — Может, мне удастся вырезать только необходимую часть потолка. Но для этого нам должно повезти. Ведь мы не знаем, где точно проходит труба.

Эти слова гидравлика были доведены и до хозяев квартиры. Он их сам повторил им в телефонную трубку.

Что ж, хозяева покорились неизбежности. Дескать, раз надо что-то ломать, значит, надо ломать. Но чем меньше ломать, тем им, конечно, лучше.

А Ян Ковальский уже просил:

— Czy mógłbyś poprosić sąsiadów mieszkających wyżej, aby w najbliższej przyszłości nie włączali pralek i nie brali prysznica? — Не могли бы вы попросить соседей сверху, чтобы они в ближайшее время не включали стиральной машины и не принимали душ?.

Ну, чтобы не было никакого дополнительного потопа.

Что ж, Олег сходил лично к соседям сверху и, как мог объяснил, чего делать не надо. Те тут же zgodzili się, mówiąc, że wszystko jest dla nich jasne — но потом, как на зло, в самый неподходящий момент — машинально, наверное — в душе включили воду.

Впрочем, всё то уже мелочь. Пора рассказать о главном.

Чтобы совсем не ломать потолок, Яну Ковальскому требовалось угадать, где ему вырезать из потолка фрагмент, расположенный в точности под местом протечки. Но, поскольку ему неоткуда было узнать — и не только о месте протечки, но и о том, как вообще проходит труба, то могло повезти сильно не с первого раза.

И Олег себе в красках уже представлял, как такое бывает. Вырежет Ян методом тыка первый фрагмент потолка — и вообще не найдёт никакой трубы. Срежет тогда столь же рандомно второй фрагмент — и попадёт на трубу, но в том её месте, где нет протечки. Стало быть, вырежет третий квадрат — и опять не то. Вот на четвёртом — на пятом впервые начнётся везение. То есть, гидравлик, наконец, догадается уже и откуда вода протекла, то есть, где надо участок трубы заменить на новый.

Или и вовсе не догадается. Либо же догадается слишком поздно, когда легче снести во многих местах продырявленный потолок, чем стараться его аккуратно отремонтировать.

Именно в этот момент в действиях Яна Ковальского ясно забрезжил магический элемент.

Он на минуту примерно ушёл из лазенки. Просто так, без какой-то понятной Олегу цели. После чего вдруг вернулся — и вновь осмотрел потолок. Методично, квадрат за квадратом, не выделяя заранее более «вероятных» участков.

И внезапно сказал:

— To tutaj! — С неясной Олегу уверенностью.

На стремянку поднялся, потрогал… казалось, саму трубу — через потолок.

— Starе. Zmęczonе.- пробормотал сочувственно.

Старое, дескать. Уставшее. Будто себе сказал.

И добавил уже для Олега с Ириной:

— Tam właśnie cieknie. — Вон там течёт.

— Nie, stamtąd (Нет, оттуда), — сказала Ирина.

— Tam w suficie jest dziura, — пояснил гидравлик. — Kiedyś przykręcali do niej żyrandol i przeciągali przez nią kable. Ale rura nie przecieka tam, tylko tam, gdzie ci pokazałem.

— Там дыра в пололке, — перевёл маме Юра. — Там лампу прикручивали. Но труба протекает в том месте, где я показал… То есть, он показал, — Юра кивнул на гидравлика.

Ян Ковальский меж тем, вооружившись ножовкой, вырезал уже из потолка квадрат — неизвестно чем для него подозрительный. В самом деле: как раз в том месте с потолка не текло — ну вообще ни разу.

Нет, ну теперь-то как раз потекло — раз уж на весь подвесной потолок распространилась лужа.

Он угадал. С первого раза, что было не очень-то и вероятно. Запустил в свежевырезанное отверстие руку и моментально нащупал дефект трубы. Тут же и выкрутил пострадавший участок. Сообщил:

— Kiedy budowali dom, próbowali oszczędzać na drobiazgach, które teraz wracają, by ich prześladować.

— Когда строили дом, — перевёл за ним Юра, — сэкономить старались на таких мелочах, которые ныне… короче, выходят боком.

После гидравлик поехал за новым участком трубы в sklep z artykułami budowlanymi — ненадолго уехал, но именно в тот момент беспечальный сосед, предупреждённый Олегом, там, наверху, включил по ошибке воду.

Снова цунами, снова вода с потолка хлещет потоком в тазики, снова Олег объясняетсоседу с чердачного этажа — собственно, всё то же самое.

А гидравлик по возвращении исправляет трубу в две минуты.

И всё?

Только и było problemu с водной стихией.

Только в финале визита гидравлика опомнившийся Олег наконец-то заговорил о главном. Не о проблеме, которая решена, а о чём-то таком, что её решило:

— А как вы поняли, что в том месте протечка?.. Юра, переведи.

— Skąd pan wiedział, że w tym miejscu jest przeciek?

Ян Ковальский ответил, прищурившись:

— Czy Pan widział znak?

Знак? Неужели и здесь, в лазенке?

Гидравлик взглянул прямо в глаза Олега. В настороженные глаза.

— Jaki to znak? — быстро спросил Олег без помощи Юры.

И тогда Ян Ковальский, не сходя со стремянки, нарисовал его пальцем на потолке.

Круг.

Линия.

Насечки.

Всё точно так, как там, на коробках было.

Что характерно — знак рисовался без всякой таинственности, даже обыденно. И рука у гидравлика не дрожала. А вот Олег ощутил, как в груди его что-то ухнуло.

— Значит, вы этот знак увидали на потолке в нужном месте?.. Юрка, эй, не ленись, переводи! — Сын перевёл, почему-то как будто нехотя.

— Tak! — отвечал Ян Ковальский.

— Но кто же оставил знак? — Голос Олега звучал теперь очень взволнованно.

— Ale kto go zostawił? — скучая, тлумачил Юра.

— To są dzieci ziemi. Skrzakowie.

— Это дети земли… — перевёл было Юра. Но не до конца. Затруднился, как видно, как раз в tłumaczenie самого главного — имени.

— Co to jest — «Skzhakove»?.

— Nie, to jest «Skrzakowie». Inaczej mówiąc, Skrzaki. Rozumiesz?

— Nie.

А уж как эту фонетическую особенность родового имени польских демонов нам передать в кириллическом написании?!

«Скржаки» — ну, нет. Выйдет простая калька. «Скршаки» — тем паче нет. «Скшаки» — так это должно бы звучать по-польски, если учесть написание на латинице (Ян Ковальский это слово специально проспелил по просьбе Юры). Вроде, должно звучать именно так — но звучит иначе. Если бы эти Skrzaki звучали, как просто skrzaki (скшаки) — переводились бы попросту как «кусты».

Вроде бы, «Скжаки» — вот так?.. Пожалуй, что тоже нет, но эта версия, кажется, самая близкая. Но если снова переводить на польский, это, казалось бы, лучше писать как “Skżaki”… А всё-таки нет: царапучая буква “r” в написании необходима.

Правда, вопрос, как точнее назвать этих «детей земли» остро стоял для Олега, поневоле — для Юры, но не для гидравлика Яна Ковальского. Он произнёс это имя совсем без пафоса. Как название инструмента.

Впрочем, Олег всё равно догадался, что это имя и чьё это имя. Юра — тот тоже, как будто бы, догадался, но и догадавшись уже, не был готов признать. Переспросил:

— Skrzaki… Czy to są krasnoludy?

— Nie. Krasnoludy to bajka, ale Skrzaki to prawdziwa historia. — Нет. Краснолюдки — сказка, а скжаки — быль.

— Bardzo interesujące, — сказал от себя сын Юра, хоть ему, как показалось Олегу, было не так уж и интересно. На часы уж посматривал, верно, куда-то спешил.

Хорошо, что не очень спешил Ян Ковальский.

Он уселся на табурет и начал:

— Dawno temu, gdy rosły tu tylko lasy, Skrzaki pilnują wszystkich miejsc. Aby zapewnić wystarczająco dużo miejsca dla jeleni, żubrów, łosi i kozic, wilków, dzików i lisów. Później ludzie osiedlili się w tym lesie. I stopniowo miejsca w lesie było coraz mniej. Skrzakowie więc planowali ich wypędzić, ale ci pierwsi ludzie byli bardzo sprytni i zdołali dojść do porozumienia ze Skrzakami. Dlatego to nie jest już las, ale miasto zwane Leśną. I dlatego to miasto nadaje się do życia. Skrzakowie dotrzymują umowy. Robią miejsce. Gdy jest za dużo ludzi. Gdy brakuje powietrza. Gdy coś jest nie na miejscu.

Он подбирал слова не поточней, а попроще — для иностранцев. Юра в начале рассказа собирался уйти, но Олег не позволил.

— Вызвался — переводи!

Юра и перевёл — относительно близко к тексту.

— Давно, когда здесь были только леса, скжаки следили за всеми местами. Чтобы места было достаточно для оленей, для зубров, для лосей и серн, для волков, кабанов и лис. После того в здешнем лесу поселились люди. И постепенно в лесу стало мало места. Скжаки поэтому собирались прогнать людей, но те первые люди были очень умны, и сумели со скжаками договориться. Потому-то здесь больше не лес, а город Лесная. И потому в этом городе можно жить. Скжаки чтят договор. Они делают место. Когда слишком много людей. Когда мало воздуха. Когда что-нибудь не на месте.

Так состоялся рассказ гидравлика. Так его понял Олег в переводе сына.

Впрочем, и в переводе Олег понимал не всё. Он инженер, а не собиратель фольклора. Не разбирается он в разных таких легендах.

Главное — имя, которое он услышал. И основной смысл истории, который у него постепенно складывался.

— Скжаки чтят договоры, но озабочены местом. Почему? — Юра всё перевёл.

Ян Ковальский пожал плечами:

— Jeśli coś nie pasuje, to pęka.

— Если что-то не помещается — оно лопается, — перевёл Юра.

Ага, как труба.

— Значит, скжаки не любят, когда у них что-то лопнет?

— A komu się to podoba? — А кто это любит?

И правда: никто…

— Знаки всегда одинаковы? — Czy znaki są zawsze takie same?

Старик ответил:

— Jeśli znak rośnie, oznacza to, że potrzeba więcej miejsca. — Если знак растёт, значит надо побольше места.

— Для кого? — Dla kogo?

— Dla tych, którzy chcą się zmieścić. — Для тех, кто хотят поместиться.

— Поместиться, — пробормотал Олег, — это значит, самим не лопнуть?

— Czy przez dopasowanie rozumiemy nie pękanie? — чуть изменил в переводе Юра.

— Tak, — усмехнулся Ковальский. — Ludzie są trochę jak rurki.

— Да. Люди чем-то подобны трубкам, — Юра выразил на лице, что бесполезность ангельского терпения превышает уже меру его бесконечности.

Тут гидравлик добавил вдруг:

— Wojny powodują również, że przestrzeń kosmiczna pęka.

— Войны тоже приводят к тому, что пространство лопается.

Войны? От этих последних слов у Олега холодок пробежал по спине.

— Они помогают и в войнах? — спросил он. — Czy pomagają w wojnach?

— Nie. Po prostu równoważą sytuację. — Не помогают. Уравновешивают.

Ладно. И то хорошо. А то помощь в войне ясно к чему иногда приводит. Скажем, к тому, что никто не хотел бы уже воевать, а ему помогают и помогают. До смерти.

В общем, отлично, что именно уравновешивают. Не насылают помощь.

А последняя фраза гидравлика адресовалась Олегу, только ему одному, так как Юрка уже сбежал.

Он открыл уже дверь, когда Ян на пороге ему сказал:

— Jeśli ktoś nie chce, to Skrzakowie zazwyczaj go nie zmuszają.

То есть… Если кто-то не хочет, скжаки обычно не заставляют.

Дверь закрылась. Из комнаты выглянул Миша. И спросил у Олега:

— Он знает? — Мишутка кивнул на лестницу, по ступеням которой удалялись шаги гидравлика.

А Олег:

— Ты ведь слышал. Да.

— Ты поверил теперь, что они хорошие?

Миша уже не использовал слово «фиксики», но пока не решался произнести слово «скжаки».

Олег поглядел на потолок, с которого больше не капало.

На пространство лазенки, расширившееся в отсутствии тазиков.

И сказал:

— Они точные.

— Точные. Да, — подтвердил и Миша.

Точность. Уравновешенность. Место в пространстве. Ну да. Ну да…

Кажется, у Олега и Миши наклёвывалась важная тема для обсуждения, но в этот момент из кухни вышла Ирина.

— Все как с ума посходили с этими вашими знаками! Вроде, гидравлик — на вид положительный человек, а и он, оказывается, туда же.

В общем, не стали они ничего обсуждать.

Не при Ирине.

Глава 8. Скжаки и знаки

— «Скжаки», — промолвил Олег вместо приветствия. Только на смену пришёл, сразу и выложил, не объяснив никаких оснований или контекстов.

— А? — отозвался Сергей.

— Я теперь знаю их имя, и это Скжаки!

— Круто, — сказал Сергей. — А откуда пришла информация?

— От гидравлика. Это, по-нашему, водопроводчик.

Лишь в последний момент Сергей удержался от скептического замечания, а гримаска — так даже и выползла на лицо.

Что это он? Сам же Олегу советовал… Неужели не думал, что тот совету последует?

Правда, Олег молодец. Он нашёл человека, который был знаком с «человечками» не по наслышке. Из «низов» человека. Воспринимающего демонизм напрямую, от польской земли, а не по директивам Unii Europejskiej.

— Эти скжаки — как дети земли. Так сказал гидравлик.

— Да, — подтвердил машинально Сергей, — хтонические существа.

— В нашей Leśnej они, понимаете, были всегда. Когда тут ничего, кроме леса, в помине не было.

— Верно, — сказал Сергей, — так и должно было быть. Вся эта хтонь намного древней человека.

— Вот, а когда появились тут первые люди, то заключили со скжаками договор.

— Кстати, почти европейский подход, — отметил Сергей. — Как же без договора? Кстати, о чём договор?

— Вроде, о том, чтобы здесь поместились люди…

— Поместились куда?

— Ну, в дубовый лес… — Олег призадумался. — Кажется, что-то я упустил или перепутал. Мне гидравлик сказал, что поместиться важно, так как если вдруг кто не поместится, может, лопнуть. Ну, как труба… — По лицу его было видно, что бесспорная ранее информация от гидравлика вызывала теперь у Олега сомнения.

Не Сергей ли его сомнениями заразил?

— Нет, ну это понятно. Труба — метафора.

— Верно, метафора! — тут же обрадовался Олег. — И ещё он, я помню, всё это связал с войной. Ну, как будто во время войны тоже лопается пространство…

— И по-моему лопается, — подтвердил Сергей. — Этот гидравлик, как видно, и мудр, и опытен. Он их знает по имени и привлекает к своей работе?

— Скжаков? Ну да. Они сообщают ему точное место протечки.

— Просто так сообщают, или он заключал с ними договор?

А вот этого-то спросить у гидравлика Олег и не догадался.

— Я не знаю, — сказал он. — А как это должно делаться?

Так и Сергей ведь не знает подробностей этих практик. Был бы юристом — может, и догадался бы. Понимал бы подводные камни хоть человеческих договоров. Да и то бы навряд ли позволило хорошо подготовить Олега к предстоящим переговорам с этими скжаками.

— Кстати, — Олег вспомнил о главном, — раз я узнал об их имени, что мне теперь делать дальше? Вызвать на разговор, заключить договор?

— Погоди-погоди, — попросил Сергей. — Самое главное — дров бы не наломать. Не форсируй событий. Не спеши заключать договор, пожалуйста. Слишком поспешные сделки выходят боком.

Тут во взгляде Олега мелькнуло разочарование. Но не врать же ему, спасая авторитет. Надо Сергею ещё хорошо поразмыслить, а уж затем что-то советовать.

— А зачем я тогда узнавал их имя? — спросил Олег. Словно не по случайности встретил того гидравлика, а искал его целенаправленно.

— Ну… Имя демона знать никогда не вредно, — успокоил его Сергей.

Он признался себе, что о польской низшей демонологии до сих пор размышлял как бы издали, несколько отстранённо. То есть, и вовсе не предполагал общения. Вроде, зачем, если можно соседствовать с этими «скжаками», не мешая друг другу, словно как в параллельных мирах, без прямого взаимодействия.

Он замечал их, но не испытывал беспокойства, так как не видел в них ни друзей, ни врагов. Он понимал о них что-то — больше, чем, скажем, Олег, но понимание не воплощал в какие-то действия. Максима: сам к ним не лезь, и тебя не тронут — представлялась ему достаточно справедливой. Польские низшие демоны — это же вроде как часть этнокультурного наследия Польши. То есть, «транзитной» страны, вовлекаться в судьбу которой он изначально не предполагал, да и теперь продолжал сопротивляться ассимиляции.

Это стремление «не вовлекаться» не исключало возможности понимания. Он понимал, иногда даже тоньше и полноценней, чем активно ассимилирующиеся украинцы. Но его понимание строилось на наблюдении культурных различий.

Что у поляков несколько странные отношения с пространством, он заметил уже в первые дни по прибытии, да и потом продолжал наблюдать знакомые паттерны. Где-то пространства ничуть не жалели, где-то сжимались в точку. Не жалели, казалось — в постройке жилых домов. В Польше нигде, даже в самой Варшаве, не приветствовалась высокоэтажность спальных районов, по большому контрасту с киевским образом градостроительства. Польские города, таким образом, не разрастались ввысь, а исключительно вширь, не стеснялись в захвате пространства. Но внутри этих самых домов Сергею сплошь и рядом встречался обратный принцип. Лестницы здесь делали слишком узкими, а ступени крутыми — попробуй-ка поднимись! Потому что на переходы жалели места.

Или взять sklepy — по нашему, магазины. Часто Сергей замечал, что теснота там такая — не протолкнёшься между товарами. Будто заботятся только о том, чтобы всё разместить, но при этом не очень-то ждут живых покупателей. Прямо как в наших — не магазинах, а именно склепах, то есть которые встретишь уже на кладбище.

Или взять упаковку предметов в коробки на конвейере в фирме «Schumacher und Spranger». Здесь отношение между пространствами внутри и снаружи примерно такое же, как и в польских склепах. В поддержании этого отношения скжаки, возможно, и не единственные участники. Даже не главные, вроде. Почему он так думает? Да потому что они реализуют некий более общий принцип. В градостроительстве, в интерьерах торговых точек, на конвейерном производстве — ведь не везде же скжаки?!

Скжаки, должно быть, ответственны за некий один участок. Смотрят за тем, чтобы в коробки всё нужное помещалось. Но кому это нужно? Вряд ли самим же скжакам. У предприятия «Schumacher und Spranger» есть где-то немецкий хозяин, есть польский менеджмент — здесь, на месте. Видимо, с польским dyrektorem всё у скжаков и договорено. С тем, кто ответственен, чтобы всё было хорошо, несмотря на любые пространственные несоответствия.

Да, конечно, с директором, а не с отдельными pracownikami. В противном случае получился бы хаос: кто-то, к примеру, договорился, а кто-то нет. Значит, и чудо-коробки у кого-то бы упаковывались, а у кого-то — систематически нет. Если б задача стояла единственно только в селекции самих работников, это тогда бы имело какой-то смысл: скажем, кто не сумел с этими скжаками договориться, тот вылетает… Но ведь подобный подход неминуемо дезорганизовал бы работу всего предприятия. Что и указывает на то, что Олегу заключать договор — и вовсе не обязательно. Не на ответственности упаковщиков такие дела.

— Так когда… к договору-то? — снова спросил Олег.

— Не спеши, — урезонил его Сергей, — ты же не доктор Фауст.

Но Олегу по-прежнему было весьма нелегко расслабиться. Он опасался, что пока он откладывает заключение договора с этими добрыми местными «фиксиками» по имени Скжаки, где-то там, наверху его уже увольняют. Ибо фанатик Арсений, ими настрополёный, всё на Олега начальству капает, капает… Ну и накапает, а у него договора со скжаками нет — только с самим предприятием. Вот и решат руководители, что им не нужно с Олегом лишних проблем…

— Погоди, — попросил Сергей, — а с чего ты взял, что Арсений тебя преследует не по собственному почину?

— Чувствую так, — пояснил Олег. — Ну и простая, элементарная логика… Этот Арсений ведёт себя глупо, нерационально. Ладно, он, но ведь и я!.. Я повёл себя так, будто какая-то сила мною командовала.

— Стоп. Люди частенько ведут себя иррационально. А уж если они вовлечены в конфликт…

— Нет! — Олег замотал головой. — Началось-то с чего? Я доискивался причин, почему упаковываются коробки. Я был зол на коробки, что они упаковываются вопреки всем законам науки и техники. То есть, по правде, не на сами коробки, а на ту силу, которая их выводит из-под власти законов…

— То есть, на скжаков, — подытожил его разглагольствования Сергей.

— Да, на скжаков. И понимаете, Сергей Аристархович, так получилось, что скжаки меня как бы вежливо останавливали — несколько раз подряд. Остановят, тихонечко так намекнут, что так больше не надо, а я… Я, получается, всё равно…

— Понимаю, — кивнул Сергей. — Конфликтная ситуация сохранялась. Потому-то и у тебя сохранялся конфликтный стиль поведения. Действия скжаков продолжали тебя оскорблять. Оскорблять тебя именно в качестве инженера…

— Вот! — подтвердил Олег. — И я чувствую сам, как я сильно им досадил. И они мне, и я им. Я из-за того и не смог дальше работать на прежнем месте. Вроде, пытаюсь что-нибудь сделать нейтрально, а выходит — на зло… Ну и после того прихожу я сюда, на возвраты…

— Поначалу, — напомнил Сергей, — в нашем отделе ты вообще не имел никаких проблем.

— Рядом работали вы, — пояснил Олег. — А у вас характер уравновешенный. Потому рядом с вами — спокойствие, безмятежность…

Вот как Сергей воспринимается со стороны! А изнутри-то — какое спокойствие? Да и мятеж-то — буквальнейший, более явный, чем у Олега. Лишь и того, что выходит наружу — в словах, в словах…

— …А вот работая рядом с Арсением — всё же наоборот!

— Ты считаешь, это твои, а не его проблемы?

— Общие! — замотал головой Олег. — Вы же сами сказали, системный эффект. Ну, или я говорил, а вы тогда подтвердили… Вышла такая — патологическая система, в ней почему-то все странно себя ведут. В эту систему вошли скжаки, Арсений и я. Скжаки мне пишут знаки свои даже под дверью дома, подлый Арсений ходит клевещет, я реагирую тоже неадекватно… И, мне кажется, я — первый отсюда выпаду. Ну, потому что Арсений не успокоится, а у меня самого со скжаками нет договора.

Дался ему тот договор, однако!

— Вот что, — сказал Сергей. — Для начала тебе надо бы провести различие между договором и переговорами. Договоров со скжаками тебе точно не надо подписывать. Всё, что, наверное, надо — просто поговорить.

— Поговорить? — неизвестно чему удивился Олег. Даже один из предметов позабыл в распечатанной им коробке.

— Что тебя так напрягло в этом слове?

— Ну, просто не знаю, как с ними разговаривать… Кроме того, я не очень-то хорошо говорю по-польски…

— А они? — усмехнулся Сергей. — Ты слыхал, чтобы сами они говорили?

— Да, — припомнил Олег, — однажды такое слышал. Кажется, в первый раз, как я их вообще увидел. Скжак мне сказал тогда из-под конвейера: «Nie bój się!»…

— Вот и не бойся! — решил подтвердить Сергей.

— Так ведь это давно уже было. Тогда говорили не бойся, теперь вот нарошно пугают… Знак перед дверью нарисовали: это ж они намекают, что знают, где я живу.

— Чтоб не пугали, просто поговори. Лучше с улыбкой — мультик не помнишь про крошку Енота? Если по-польски не можешь, давай по-русски.

— Так не поймут же!

— Откуда ты это знаешь? В общем, разумней всего поступить будет так: для начала заговорить по-русски. Не поймут — перейти на ломаный польский. Если вновь не поймут, значит, польский придётся подтягивать… Хоть я не очень-то верю в непонятливых демонов.

— А о чём говорить?

— Ну, о том, что ты им не желаешь ничего, кроме добра… Или это не так? — Сергей испытующе поглядел на Олега.

— Так, — подтвердил Олег.

— Важно, чтоб это звучало и было искренне.

— А когда?

— Что когда?

— Ну, когда с ними лучше заговорить?

— Можно прямо сейчас! — На лице у Олега мелькнул испуг. — Можно выбрать удобный случай.

Да, вот с удобным Олег, по-видимому, внутренне согласился. Даже не стал специально спрашивать, что удобный, а что не удобный.

Но Сергей всё равно уточнил — во избежание:

— Если увидишь знак на коробке, это и будет значить, что наступил подходящий случай, чтобы вступить в общение. Или любое другое проявление скжаков.

— Понял, — кивнул Олег.

Что интересно, «особых» коробок, требующих вмешательства потусторонних сил, после того к ним на возвраты не приходило до завершения смены.

Может быть, скжакам не очень хотелось переговоров с Олегом. Или они над ним так, из озорства подшучивали?

Главное, сам Олег постоянно менялся в своём отношении к этому их мораторию на активность. То он стоял недовольный или расстроенный — мол, он готов к общению, а они игнорируют. То неожиданно облегчённо вздыхал — мол, ну и ладно, ну и не надо. То, как будто, тревожился и желал, чтобы скжаки подольше не проявлялись. То репетировал что-то — не вслух, про себя. Видимо, долгую речь по-польски на тему pragnienie przyjaźni i dobrego sąsiedztwa.

Перегорит в ожидании, в какой-то момент подумал Сергей. И попытался отвлечь — но куда там! Олег был уж слишком сосредоточен на предстоящем.

Скжаки… Скжаки… Что знает о вас Интернет? И что известно учёным — историкам и археологом с места прошой работы Сергея?

Это дома уже, в небольшом перерыве между рабочими сменами, Сергей сразу засел за компьютер — между прочим, в ущерб здоровому сну — лишь бы что-то ещё дополнительно вызнать о скжаках.

Поисковик выдавал посторонние темы. Знать, имя «Скжаки» само по себе ему мало о чём говорило. Сайты услуг по вопросам обрезки кустов и насаждения живых изгородей, кажется, были не так уж чужды проблематике перераспределения места в пространства, но уводили решительно прочь от всякого демонизма.

Собственно, так и должно было быть. Oczywiście! Чтобы секретные демонические имена были свободно выложены в Интернете? Те, что уже рассекречены — ну куда не шло, но уж точно не действующие сейчас.

Ну а если Сергей уточнит, что он ищет сведения о демонах? Он написал: «Скжаки, польская низшая демонология». Нет вариантов. Гугл предполагает: «Возможно, вы имели в виду: Сказки, польская низшая демонология». Нет уж, не сказки. В том-то и дело, что не они.

Ну а если включить режим искусственного интеллекта? Выдало: «В польской низшей демонологии скжаки (или скшаты, пол. skrzaki, skrzaty) — это существа, относящиеся к категории домашних духов и демонов-опекунов. В народных поверьях они часто выступают как помощники по хозяйству, но их природа двойственна и может граничить с вредоносной».

Стало быть, вот оно что!

Но вопрос: не впадает ли он в иллюзию, доверяя такой «фактической» информации? Одно дело — найти имя демона в бумажном издании энциклопедии «Мифы народов мира», а другое — строить фундамент на грунте, где порылся ИИ.

И ещё. В том, что помощники могут в какой-то момент причинить и вред, состояла исходная установка Сергея. Не считал ли искусственный интеллект продвижение данной идеи как собственную задачу — мог же считать по его предыдущим действиям!

Так и Трампу ИИ сообщил: «Разбомби Иран. И тогда ты разрушишь великую цивилизацию».

Ну а если набрать свой запрос по-польски?

Гугл выдал ответ, правда — не в множественном числе: «Skrzak — inna nazwa to skrzek. Według wierzeń z terenu Wielkopolski demon opiekuńczy, dbający o gospodarstwa. Jest uważany za negatywnego demona, ponieważ po śmierci swego pana zabierał jego duszę. Jego siedzibą było ognisko a do domu wchodził przez komin».

В переводе всё это значило: «Скрек (или визг) — другое его название — это демон-хранитель из Великой Польши, который, как считается, отвечает за уход за фермами. Он считается негативным демоном, потому что после смерти своего хозяина похищает его душу. Его обиталищем был очаг, и он проникал в дом через дымоход».

Что, подтвердилось? Вроде бы, да, и источник назван: «Bibliografia B. i A Podgórscy — Wielka Księga Demonów Polskich: leksykon i antologia demonologii ludowej, str. 411»… Но что это за еле заметная надпись в верхнем углу страницы: «Sztuczna inteligencja jest źródłem, dzięki któremu to się uzupełnia»… Ну, если жрёдлем есть штучна интеллигенция, то это ещё вопрос, обнаружишь ли ты в реальной библиотеке указанный ею источник про польских демонов.

И ещё: почему-то нигде на открытых Сергеем страницах скжаков не связывали с перекомпоновкой пространства. Помогать по хозяйству, за фермой ухаживать, обитать в очаге, проникать через дымоход — это, вроде, и близко, но ведь не без натяжки. И при этом Сергей был уверен: достаточно лишь направить такой запрос, где возможности скжаков спроецированы на пространство, как ИИ подтвердит его и даже расскажет, почему это так.

Перед отходом ко сну — оставался часок поспать — он направил по электронной почте письма Малгожате, Навойке и Анджею из Музея Археологии. Всё же это учёные из относительно близкой сферы. Может, они отзовутся. Может, им слово «skrzaki» скажет что-нибудь новое. Что-то такое, что может помочь Сергею. Ну и Олегу.

Наступил уже новый день с новой сменой у них на возвратах, а скжаки по-прежнему не выказывали активности. Тут-то Олег забеспокоился не на шутку. Сергею сказал:

— Это что-то да значит, что они теперь даже не желают показываться. Не хотят со мной разговаривать… Что-то такое в уме у них, верно, зреет…

— «Не хотят», — передразнил Сергей. — Как ты узнал, Олег, что они не хотят?

— Так ведь они специально теперь не высовываются! А почему? Да потому что мне надо к ним обратиться!

— То есть, — подметил Сергей, — им известно, что тебе надо к ним обратиться? — Олег кивнул. — Что ж, если так, то ты с ними уже в диалоге. Ты известил их о своём желании, а они тебе даже ответили. Что перестали активничать — это ведь тоже ответ.

— Получается, так, — удивился Олег. — Только что он значит?

— Трудно бывает интерпретировать знаки, связанные с отсутствием.

— А с присутствием? — осведомился Олег.

— С присутствием — легче.

— Например?

— Ну, возьмём хоть те знаки, которые мы видели на коробках…

— Разве их можно понять? — усомнился Олег.

— А почему бы и нет? Всякий знак — сообщение. Всё, что было отправлено, можно и получить. Всё непонятное расшифровать. Логично?

Знаки действительно оказалось понять много легче, чем отыскать достоверную информацию о тех, кто их оставляет.

Надо сказать, что секреты скжакского знака поддались не Сергею и не Олегу, а обоим — в проблемно поставленном диалоге. Каждый из них внёс что-то своё в истолкование, опираясь на личный, а то и профессиональный опыт. Скажем, Сергей видел в знаке систему и власть. Ну и ответ пространства на несоответствие. А вот Олег… Он сначала читал значение знака, как инженер — в терминах «допуска» и «перегрузки», но затем убедился, что данный аспект далеко не единственный, ибо знаки у скжаков полисемантичны, после чего обнаружил множество смысловых параллелей в непонятной Сергею, но очень полезной для дела науке о сопротивлении материалов.

Вот что стало понятно.

Знак для скжаков — не символ в религиозном смысле. Это схема. Схема вмешательства в пространственные отношения. Вроде как инженерный чертёж. Если бы инженер схематически прочертил, во-первых, границы, во-вторых, напряжение материала, в-третьих, то место, где нужно перераспределить объём.

В общем, в том ничего нет непостижимого для инженера-строителя вроде Олега. Надо только учесть, что скжаки не просто рисуют знак, а отмечают состояние конкретного места.

Знак как целостность и означает примерно следующее: «Здесь пространство перераспределяется, так как есть угроза разрыва». То есть, речь не сугубо о расширении или сжатии, а о балансировке.

Кстати, о том говорит и разбор элементов знака: обязательных (круг, линия и насечки) и дополнительных («хвост» и «ножи»).

Круг (а вернее, окружность) задаёт границы пространства, очерчивает в нём локус. Эта граница — не географическая. Скорее — функциональная. То есть, в этих границах — одно состояние пространства, а за ними — другое. Также круг в ряде случаев знаменует область, который желательно удержать. Некий объём или площадь, имеющую границу. Это может быть клумба, коробка, комната, дом, даже сам человек. Ну, человек — не во всех отношениях, а только в плане объёма.

Линия, прересекающая окружность, задаёт основной вектор конфликта. И не случайно она выглядит «диагонально». Именно ею указано место, где пространство трещит. Место, где наблюдается несовпадение смысла, объёма, присутствия. Место, где может случиться разрыв — и случился бы, кабы не скжаки. Линия, кстати, никогда не бывает идеально ровной, она как бы живая, не линия даже, а длинный штрих.

Насечки — попытки перераспределения. В каждой насечке фиксируется некий акт подгонки, корректировки, вмешательства. Все вместе насечки — история этих вмешательств. Стало быть, чем тех насечек больше, тем, во-первых, сложнее сама ситуация, а, во-вторых, тем больше работы над нею скжаки уже проделали.

«Хвост» возникает как связь с землёй. Он заземляет, но не в ограниченном электротехническом смысле. Так как работает не на одной поверхности, но и в глубинных слоях — исторических, доисторических — полноценно задействуя память места. Он подключает начертанный знак и к подземелью, к мощной хтонической польской стихии — а также готической и вандальской. Место запомнило всех — и славян, и предшественников. И людей, и предшественников людей. Если знак без хвоста, то происходит просто локальная пространственная коррекция, ну а с хвостом подключаются все глубины.

Что осталось? «Ножи». Выглядят они грозно. Но «ножи» — это не оружие. Или оружие, но в совершенно особом смысле. В том, что они самый жёсткий преобразующий компонет скжачьего знака. Это линии, применяемые как орудия для радикальной переукладки. Речь о том, что иной раз пространство бывает нельзя просто подвинуть — и приходится разрезать логически и заново пересобрать.

Вроде, всё просто, ведь правда? Если не испугаться и научиться читать.

Ну а теперь: как работает знак? Об этом легко догадаться уже из перечня основных и дополнительных элементов.

Круг — основа для знака — фиксирует пространственную проблему. Линия обозначает напряжение и задаёт напряжению вектор. Все насечки — пробы решения. Каждая новая проба получает определённый порядковый номер. После пяти насечек последует шесть и семь, но не четыре и три. Ну, если время само не обратится вспять. Можно сказать, что насечки — последовательность вмешательств.

Это для общего случая. Ну а в особенных — подключаются «хвост» с «ножами». «Хвост» задаёт глубину — смысловую, земную и историческую. «Ножи» — перекраивают. Если иначе нельзя. В смысле, осуществляют радикальную перекомпоновку.

Собственно, всё. Что с тем знаком ещё непонятного?

Глава 9. Мишка и всякое разное необычайное

Мишка не сразу узнал, кто такие скжаки. Первое время, как только приехал в Польшу, думал, что там никого вроде скжаков нет. Но это всё до тех пор, как увидел знаки. Знаки, которые начинают легонько двигаться, если на них очень долго смотреть. Мишка потом догадался, что знаки не сами, их кто-то двигает. Кто-то, возможно, настолько маленький, что и не разглядишь. Или же кто-то настолько быстренький, что неуловимый для взгляда. Но при этом настолько весёлый, как те человечки-фиксики, которых в ещё мультсериале показывали.

Позже, когда человечки ему показались, Мишка увидел, что внешне они на фиксиков не похожи. Правда, не сразу: он долго не мог их как следует рассмотреть. Больше даже не из-за того, что слишком уж быстрые или невидимые, а по причине высокой лохматости мордочек. Вот ведь как заросли — потому что без парикмахерской!

Но человечки показались ему потом, а началось-то со знаков. Конечно, с них. Знаки тоже прикольные.

Кстати, когда это с ним случилось впервые? Может, на третьем году по приезде, может, и на втором. Самые первые знаки он увидал на земле. А потом ещё в школе. А после — во сне. Или, вернее, во снах, так как неоднократно. Ну и дома под дверью тоже однажды те знаки были: он один стёр, так тот появился снова. Ну, потому что его должен был видеть папа. Знак рисовали для папы, а не для Мишки. Потому что зачем? Мишка и так уже прочно в них верил, в тех человечков, даже почти что с ними дружил, ну а папа ещё сомневался.

Кстати, у папы и на работе всё то же самое: знаки. Знаки и скжаки. А также, как он признавался, ещё и вещи. Вещи, которые постоянно влезают в коробки. Сами влезают, хотя не должны влезать. Папа всегда по их поводу расстраивался. Он отвернулся, а вещи залезли — он же не виноват! Он вообще не причём, это вещи сами!

Папа, конечно, поздно заметил знаки. Вещи, наверно, и раньше влезали, но он не видел. Он же не думал, что вещи начнут влезать. Вещи обычно совсем никуда не лезут, да?.. Мишка-то понял, что вещи там двигают те же микроскопические существа, из-за которых и знаки умеют двигаться.

Но по порядку. Сначала были рисунки, начертанные на земле, вывороченной кабанами. В школу идти — непременно на них наткнёшься. Где кабан ни пороется, там отыщешь и знак. Или где знак, там и кабан пороется. Трудно понять, что там было сначала, но кабаны редко рылись дважды на том же месте, а вот знаки — похоже, всё время двигались. Переползали, что ли, по разрытой земле. Отвернёшься — так точно заметишь: пока не глядел, сместились. Сам не поверишь, спросонья протрёшь глаза… Глядь, а в знаке самом длинная линия уползла из центра — совершенно тебя, наблюдателя, не стесняясь.

Если же долго смотреть, то знаки начнут подмигивать. Нет, не мигать, а подмигивать. В смысле, кривить щекой. Надо, конечно, сначала представить, что это смайлики.

Вот как много всего можно там углядеть, в разрытой земле. А прохожие только носами вертят и недовольно ворчат: «Dziki! Dziki!». Они правда не знают, что dziki там поработали не одни.

Кстати, и Миша об этом узнал не сразу. Думал сначала: вот умные кабаны!

Кабанов у них в городке проще увидеть, наверное, чем не увидеть. Правда, пока они жили на первой квартире, сами dziki им не показывались: что-то где-то в ночи разроют — и сразу дёру. Может, это из-за соседства с шумной трассой аж на Варшаву (как говорят, с оживлённой дорогой, хоть никто её не оживлял). Да и не слишком удобно туда добираться пешком от самого леса.

Но вот когда переезжали на вторую квартиру — то есть, на ту, где они и сейчас живут, dziki впервые себя показали Мише. Ведь рядом лес!

Сам переезд был «поворотом семьи к самостоятельной жизни» — так назвала его мама. Ну, потому что на новом месте им за аренду уже приходилось платить самим. К счастью, гораздо дешевле, чем в разных других местах. А дешевле — как раз из-за dziki. Незадолго до них в новом mieszkaniu поселилась одна украинка с маленькими детьми, но немедленно съехала — из-за того, что испугалась дикого кабана, мирно идущего вдоль по улице.

Мама Ира сказала тогда:

— Может, и нам к кабанам не надо? Они же дикие!

Папа Олег возразил:

— Их поляки совсем не боятся. И мы привыкнем.

Миша тоже подумал тогда: ну да, пора привыкать. Если кто-то родился кабаном, а не человеком, это ж не повод на него обижаться. Или так: ну и что, что кабан. Главное, чтобы человек был хороший.

С перевозкой вещей их семье, приготовившейся совершить «поворот к самостоятельной жизни» помогли ещё волонтёры — муж и жена, на двух легковых samochodach — на «шкоде» и «митсубиси». Помощь была очень кстати, так семье за полгода в Польше не удалось не «обрасти вещами» — по выражению папы.

Женщина-волонтёр открыла багажник «шкоды». Муж её стал помогать укладывать их багаж. Он и она сомневались, что всё поместится.

Чемоданы отправились внутрь самыми первыми. Не идеально легли — под небольшим углом. Папа заметил, поправил. В результате пространства для сумок сделалось больше. И влезло всё.

— Я рассчитал, что все вещи поместятся в два багажника, — сказал папа. Он, как обычно, всё правильно рассчитал. Он умеет.

— Pan jest budowniczym? — спросила женщина.

Кроме старшего брата — Юры — никто не понял прозвучавшего слова. Он перевёл с гордым видом:

— Строитель.

Папа кивнул. Не уточнял, что не просто строитель, а инженер. Скромность ведь тоже людей украшает, правда?

Все уселись. Машины тронулись, выехали на ту улицу, что переходит в Варшавскую трассу, возле «Бедронки» свернули направо, снова свернули, не доезжая до юлькиного przedszkole, но мимо мишкиной школы как раз проехали, после того неподалёку от «Жабки» и бензоколонки опять свернули, миновали ещё одну скоростную трассу — и запетляли по узеньким улочкам, чем-то похожим на лесные тропинки.

Остановились у bloku mieszkalnego на самой последней улице перед лесом — очень высокого, трёхэтажного с чердаком. Повыгружали все сумки, чемоданы, рюкзак. Попрощались с любезными волонтёрами.

После того папа, Юра и мама начали переносить вещи с парковки, Юлька — мешать им, ну а Мишу они оставили посторожить.

В этот момент из тёмного сквера рядом с детской площадкой вышел кабан. Он остановился точно на границе света и тени. Посмотрел на их вещи, на отъезжающие машины — и ушёл обратно, в ту темноту, из которой и появился.

Папа и мама его не заметили.

Миша заметил. Но ничего не сказал.

Он же не будет по пустякам беспокоить маму.

После того кабаны встречались ему не однажды. И лисицы, и лоси. Особенно часто — серны. Вся эта живность попадалась ему не в лесу, а по дороге от дома к школе. Или, может, в лесу попадалась тоже, но там она лучше умела прятаться, ну а в городе — спрячься, попробуй, если ты лось или дикий кабан.

В общем, дорога в школу превращалась для Мишки в увлекательное путешествие. Правда, для Юльки не так — она кабанов боялась. Ну и Юрке зверьё тоже «на нервы действовало». Он кабанов, лосей, лисиц и серн в первый год ещё на телефон сфотографировал, и с тех пор они стали ему не нужны: типа, напрасно бегают. Типа, ну что они здесь забыли, да?

Кстати, потом, когда Юлька уже выпустилась из przedszkole и пошла в первый класс, она постепенно привыкла и к сернам, и даже к dziki. Можно сказать, она присмотрелась к ним с чуть другой стороны. С отпадно весёлой. Вместе с подружкой Стефчей она сочинила такую фантазию, ну, как будто бы в Польше принят новый закон, по которому каждый прибежавший из лесу dzik имеет право на самые разные льготы. Первым долгом ему выдаётся так называемая «karta dzika». По предъявлении этой карты дикий кабан имеет законное право топтать газоны и портить клумбы в абсолютно любых городках и весях Мазовецкого воеводства, не исключая даже самой Варшавы. Больше того, ни один житель Польши не имеет право не пустить владельца подобной карты do ogródka przed domem. Никакая własność prywatna не является оправданием для отказа! Самое главное — чтобы dzik был счастлив. Но, разумеется, «karta dzika» не выдаётся навечно. Всякий dzik по прошествии срока действия карты, непременно обязан подтвердить, что он именно dzik, что с прошлого раза так и остался dzikiem, а не успел превратиться в зебру или жирафа.

Добрая вышла фантазия, ну ведь правда?

В польскую школу ходить Мишке с одной стороны легко, а с другой очень трудно. Легко — потому что в киевской его школе программа была намного-намного сильнее, особенно по математике.

Трудно — по той лишь причине, что польский язык. В самом начале он вообще ничего не понимал по-польски. Позже стал понимать — мама Ира сказала, что это зовётся техникой погружения.

Да, погрузили. Сказали, что кому хочется всплыть живым, тот должен уже под водой отрастить себе жабры. Кстати, они отрастают на самом деле — мама права. Но, пока отрастут, нахлебаешься вдоволь речной воды.

Многие nauczycieli говорили так быстро, что угнаться за ними Мишка не успевал. Больше того — не успевал даже списать с доски. Потому что на ней писали, потом вытирали, после писали снова — а у него в самом начале вытертый первый текст.

Ну совсем неудобно было вот так учиться! Да к тому же, стало не сразу ясно, есть ли какой-то смысл прилагать старания. Мишка учился в школе не только в польской, но и в украинской — в режиме онлайн. Правда, в режиме онлайн его сильная-сильная школа стала совсем бессмысленной. Учителя не надеялись их научить. Надеялись выжить. А, чтобы выжить, ну что можно требовать от ученика, если он учится в первую очередь где-то в Евросоюзе?

Мишка за эти четыре года очень «скатился» по успеваемости. Да и кто не скатился? Из Киева — все скатились. Ну, потому что плоскость была наклонной.

И вообще. В смысле образования средняя школа ему давала не так уж много — ни украинская, ни польская. Та и другая — не на родном языке. Та и другая — без чётких надёжных смыслов. С тем, что он позже когда-нибудь назовёт «расхолаживающим пониманием временности происходящего». Типа, ну выучишься — и что?

Что дала школа — нескольких польских приятелей. Прикосновение к некоторым секретам польской учебной традиции. Наконец, осознание, что городок, в котором он оказался, представляет собой как бы особый мир.

В этом мире всё не случайно. Всё на своём обязательном месте. И прибегающие из лесу дикие кабаны, и любопытные свойства оставленных ими (не ими?) знаков. Знаков, которых на дух не переносит его мама Ира, но которые, как оказалось потом, имеют прямое отношение и к школьному образованию.

Не ожидали? Так вот.

Как-то раз на карткувке (самостоятельной) по математике Марек, польский приятель Мишки, сказал загадочно:

— Założę się, że dostanę szóstkę? — Типа, спорим, я получу шестёрку? (А в польской школе шестёрка ведь высший балл!)

— Как ты её получишь, если ты не решил последней задачи? — не понял Мишка. — Jak dostaniesz szóstkę, jeśli nie rozwiązałeś ostatniego zadania?

— To bardzo proste, — ответил Марек. — Ucz się! Teraz narysuję ten symbol w zeszycie! — Мол, очень просто. Учись! Я сейчас нарисую в своей тетради такой вот знак!

И Марек действительно нарисовал на полях тетради — между прочим, тот самый знак, что и на клумбе, изрытой дикими кабанами. В смысле, окружность и линию. И насечку. Только линия — строго внутри окружности, не выходит наружу.

— Разве это тебе поможет? — Pomoże ci to?

А Марек:

— Zobaczysz! — А вот увидишь!

Миша и правда увидел. Не далее как następnego dnia. И глазам своим не поверил, когда это вдруг сработало. Да, шестёрку товарищ его получил. А вот сам он — как раз пятёрку, и ровно за то, что тоже тогда не успел решить ту же самую злополучную задачу.

— No i widzisz? — спросил его Марек.

— Nie rozumiem! — признался Мишка.

Неужели же можно совсем не учиться и получить высший балл?

Марек сказал, что совсем не учиться пока не пробовал — и никому не советует так наглеть, но уверен, что на небольшую помощь, ну совсем на немножечко силы знака должно хватить. На кусочек урока, не до конца тобой выученного.

— Nauczyciel nie widział znaku, ale zobaczył wykonane zadanie.

— А откуда ты знал, что это сработает?

Марек признался, что узнал этот трюк от одного старшеклассника — Кубы, а тому показал выпускник Доминик, а Доминику его дядя Кароль, а тому Каролю его старшие братья Кшисек и Каспер, ну а им — в своё время ещё более старший Мачек, ну а дедушке того Мачека, вроде, обо всём рассказали сами маленькие человечки; это было уже давно, но школа ещё стояла.

Надо же — Мишка не знал, не гадал, что в его польской школе есть такая традиция, по-настоящему древняя!..

А тут Марек ему:

— Czy сhcesz spróbować sam?

Мише хотелось, но он не решился попробовать. Ведь у него чуть другие резоны, не как у Марека. Может с учителем всё и сработает, может, учитель и не заметит ни странного знака, ни нерешённой задачи. Но в тетрадку его непременно заглянет и мама, а уж её-то не проведёшь. Вряд ли она с пониманием отнесётся к увиденному. И не о задаче речь. Очень уж мама не любит такие знаки.

Никакие знаки не любит. Кроме, конечно, английских: она лингвист.

Марек не знал, как зовут маленьких человечков. И, конечно, даже примерно не знал всего, что они умеют. Самое главное, что он о них рассказывал — это тайные знаки, а ещё загадочная способность контролировать кабанов.

— Dlaczego wszystkie dziki w naszej Leśnej są spokojne? Bo kontrolują je mali ludzie.

Кроме того, он подтвердил наблюдения Мишки, что есть люди, которые видят знаки, и другие, которые их не видят. Почему? Да не суждено.

Между прочем, в семье у Мишки не суждено было маме, папе и Юрке. Ну а маленькой Юльке, наверное, суждено, только с ней по-секрету не поговоришь: на языке ничего не держится.

Потому-то Мишке было и не с кем дома поговорить. В смысле, о главном.

Потому-то ему самому приходилось изучать человечков и знаки. Как он их изучал? Ну, как мог, так и изучал. Проводил смысловые параллели с мультипликацией. Пересмотрел с этой целью весь-весь сериал про фиксиков. Даже книжку нашёл — «Гарантийные человечки», только мультсериал выглядел достовернее.

Из сериала было понятно, почему человечки скрываются. Им же ведь тоже надо спокойно жить, без особо преувеличенного людского внимания. Если их видит один только мальчик — это дело одно, ну а если бы все подряд?

К сожалению, Мишка не был тем мальчиком, которому человечки показывались. Может, они опасались того, что слишком ему интересны. Или считали, что знаков вполне достаточно; коли есть знаки, зачем же показываться самим?

Он их не видел ни разу, но, правда, частенько слышал. Если настроиться, сосредоточиться, можно заметить, как тихо они шуршат. Где пошуршат, там потом оказываются их знаки. Мишка даже какое-то время называл человечков шуршунчиками, но потом он решил, что, наверное, всё-таки фиксики. Слишком уж многое совпадало. Засекреченность, знаки, предполагаемая величина…

Кстати, он с Юлькой сначала открыто смотрел тот сериал про фиксиков, а потом стал смотреть без Юльки и по секрету. Всё из-за мамы Иры. Это её отношение изменилось. Вдруг, неожиданно. Со спокойного на нетерпимое. Из-за того, что она обнаружила: фиксики крутят руками какие-то знаки. Фиксики крутят, а Мишка и Юлька всё это смотрят — такой вот ужас.

И тогда мама Ира сказала им строго:

— Это что ещё за масонство?

Ясно, масонством чего-то хорошего не назовут. Называют какие-то тайные общества. И хоть они, как Мишка потом специально смотрел в Википедии, вовсе совсем не про маленьких человечков, но, когда тайны не знаешь, становится трудно судить, о чём эта тайна. Мама, наверное, не только не знала, но и боялась узнать — и потому опасалась знаков настолько, что с настороженногстью относилась даже к тому безобидному сериалу.

Но ведь Мишке не трудно смотреть своих «Фиксиков» не при маме!

А потом как-то раз он узнал, что все тайные знаки видит теперь и папа. Раньше не видел, но вот посчастливилось. Где-то там, на его работе.

Значит, Марек напрасно ему говорил про «суждено» и «не суждено»? Значит, людям свойственно прозревать?

Правда, свежепрозревшие люди делают много ошибок. Папа, к примеру, по недомыслию и неопытности как-то раз рассказал обо всём маме Ире. Неужели он думал, она поймёт?

Мишка случайно услышал. Он обычно не слушал, о чём по ночам шептались родители — можно было нарваться на всякие глупости и неловкости, а оно ему надо? Но в этот раз папа с мамой не обжимались, говорили по делу.

— Знаешь, — промолвил папа Олег, — у меня на работе происходит такое, что просто ум заходит за разум.

— Польша, — вздохнула мама Ирина. — Здесь на разных работах бывает всё не как у людей.

— Я, — сказал папа, — не про порядки людей. Я про законы физики. Ты вот представь: перед нами на упаковке стоит задача распределить в картонной коробке больший объём предметов, чем в неё помещается. Глупо?

— Ну да!

— А в результате выходит ещё глупее: нам всё равно удаётся этот объём вместить. Самое скверное, что даже мне не понятно, как всё это поместилось.

— Ты инженер, — объяснила мама, — потому и переживаешь. Ты стараешься тщательней всех изучить законы природы! — Мама частенько использует лесть, иногда неприкрытую.

— Дело совсем не во мне, — возразил ей папа. — Дело в реально происходящих процессах сверхъестественного порядка. Их производят какие-то неуловимые существа, которые — ты представляешь, рисуют на коробках такие знаки…

Вот о знаках папа и вовсе напрасно упомянул. Мама ему даже договорить не позволила. Перебила:

— Не надо о знаках, всё это глупости! — И поскорее стрелки перевела: — Завтра в «Бедронке» надо купить молока, свеклы, халвы, булочек-кайзерек, яек, земняков, хербаты, паперу туалетовего…

Тут и до папы дошло: о знаках при маме не надо! Мигом придаст преувеличенное значение.

Но ведь с Мишкой-то можно! Мишка-то разбирается. Мишка смотрел сериал. А ещё ему про человечков много чего приснилось.

Вот такое, к примеру.

Будто брат Юрка читает польский учебник истории, а он сам заглянул ему через плечо и вдруг видит знакомый знак. На картинке, на стене одного из соборов готических.

Юрка ему говорит:

— Ну чего уставился?

А Мишка ему:

— Я видал этот знак. На треснувшей плитке у старого склада.

— Это история! — пренебрежительно молвит Юрка.

А он понимает, что этот знак вообще не про прошлое. Он о том, как возможно хоть что-то построить дальше.

— Правильно мыслишь, — говорит ему человечек.

В смысле, Мишутке. А Юрка считает, будто бы тот говорит ему. Нос задирает.

Или такое.

Будто бы мама следит, чтобы знаков поблизости не было. Чтобы никто их не видел и не рисовал. Не помогает, ведь знак сам себя рисует. В самых разных местах.

Во-первых, в лесу — там он случайно вырыт задумавшимся кабаном, из кармана которого (ну да, из кармана брюк) наружу торчит синий пластиковый уголок — karta dzika. Во-вторых, в тетрадке у школьника (тот уверяет, что это «случайный штрих»). В-третьих, на стройке, где кран произвёл царапину на металлической балке (это же кран, какие к нему претензии?). В-четвёртых — на папином чертеже (будто бы кто-то на нём порезвился с зелёным фломастером).

Мама следит, знаки кругом появляются, человечки хихикают.

Мишка кричит:

— Бесполезно! Не уследишь!

А в кульминации папа Олег сам наносит таинственный знак на какой-то технический план. И объясняет начальству:

— Это не магия. Это признание факта неровности данной плоскости.

— Неравномерности, — поправляет его начальство.

— Нет, неровности, — настаивает Олег. — наша архитектурная задача требует введения принципа осознанного несовершенства, что и позволит строению нашему жить и дышать. Идеально верная форма мертва, потому что вся без остатка подчинена закону.

— Верно, — кивает начальство, — подчиняться закону — это не наша практика.

За спиною начальника синхронно кивает и так же смешно надувает щёки никому не заметный маленький человечек.

Или такое.

Их снова везут — в смысле, Олега, Ирину, Юрку, Юльку и Мишку — на другую квартиру, так как прошлая оказалась za dużo просторной. Но везут их не люди, а маленькие человечки. И говорят человечки:

— Наверняка поместитесь.

А привезли их к старинному шкафу, стоящему среди дубового леса.

— Здесь поместиться? — хмурится папа Олег.- Нет, этот шкаф — на одного человека.

— Много поместится! — хихикают человечки. — Надо только сложиться по принципу деревянной матрёшки.

Папа на то:

— Данный принцип действительно экономит объём, но едва ли он применим при упаковке живых организмов.

Тут человечки воскликнули:

— Мы пошутили! Мы пошутили! — И отвезли их семью к нормальной квартире для совершенно живых людей.

Странные шутки у фиксиков, да? Но поучительные, наверное. В них ведь о чём: о том, как человеку бывает важно куда-нибудь поместиться на новом месте.

Папа не очень-то слушал Мишку. Кажется, думал, что он сочиняет. Странно: ведь сам же не сочинял — а наблюдал на работе и около дома всякое-разное.

Взять, скажем, знаки. С чего бы ему не признать, что их рисуют маленькие человечки? А у него — то человечки, то dziki, то так, то сяк. И, как будто бы, честно хотел узнать, что Мишка об этом думает, но, заслышав о фиксиках, тут же терял интерес. Пунктик у папы на фиксиках, как у мамы на тех узорах.

А ведь Мишка ничуть не претендовал на название «фиксики», просто не знал, как их ещё назвать — этих милых весёленьких человечков.

Хорошо, что однажды пришёл к ним Януш Ковальский и назвал настоящее имя тех человечков — «скжаки».

Ну, разумеется, скжаки! Мишка, как только услышал, сразу словно прозрел. Словно узнал смутно знакомое слово, которое слышал довольно часто. Не от Марека, вроде. Но, например, от других ребят в том же самом мишкином классе. Томек, Якубек, Казик и Франек пользовались этим словом.

Кстати, пан Януш — не волшебник, не маг, а обычный гидравлик. Он прожил очень долгую жизнь в контакте с водой, с подземным её давлением. Слово «скжаки» к нему донесло предание. Он не видел тех сжаков. Он чувствовал их, как изменение давления в трубах. Когда Мишка спросил его:

— Вы верите в скжаков? — Януш ответил, прищурившись:

— Wierzę w wodę. I ona zawsze znajdzie swoją drogę. — Я верю в воду. А она всегда найдёт свою дорогу. — Но не оставил у Мишки малейших сомнений, что действительно верит в скжаков.

Если б не верил, не пользовался бы знаками. Теми, на потолке.

Мишка с гидравликом разговаривал лишь урывками. Несколько раз подходил, что-то спрашивал, но не при Юре, чтоб тот не начал дразниться, и не при маме — чтобы в её глазах не скомпрометировать пана Януша. Но впечатление от урывков сохранилось, как от целостного разговора. Мишка, конечно, много чего додумал.

Но ведь не всё: Януш Ковальский задал ему основу.

Если бы этой основы не было, Мишка бы сам очень не скоро додумался, что всё-таки скжаки — никакие не фиксики.

Дело не только в том, что фиксики — про бытовую технику, а скжаки — про место. Скжаки — они вообще посерьёзней будут.

Скжаки не просто дети земли. Их называют ещё «духи перекоса». Появляются там, где пространство перекосило, или на старом построено новое. Или чужое пришло, чтобы нарушить укоренённое. Или земле навязана форма.

Говоря о происхождении скжаков, надо ещё понимать, что они не лесные, но и не домашние, а те и другие — существа перехода.

Скжаки не добрые и не злые. Они балансируют. Функция их — устранять напряжение между новым и старым, чужим и своим, формой и содержанием.

Если перекос чересчур велик, они начинают пакостить: вдруг ломается техника, теряются документы, люди по пустякам начинают ссориться. Это не злость, а перераспределение.

Скжаки бывают немного разные. В том числе по размеру. Те, которые старшие — очень большие, и сидят они где-то в земле, а точней, в подземелье, а наружу совсем не выходят — там им не спрятаться. Младшие — маленькие, те постоянно торчат на поверхности, но немедленно прячутся если чуют чьё-то внимание. В общем-то, младшие мало чего решают. Все договоры с людьми заключают, конечно, старшие. Например, самый первый ещё договор между лесом и городом.

Меж кабанами и скжаками симбиоз. Кабаны — проводники воли старшего слоя скжацкого общества. Скжаки не то чтобы управляют ими, но используют. Ну, чтобы город не сильно давил на лес. Если баланс очень сильно нарушен — то кабаны выходят бродить по улицам. И разрушают газоны и клумбы, когда перекос критичен. Там разрушают, где им поставят знаки.

Можно сказать, что применение кабана представляет собой тяжёлую форму коррекции. Скжаки-малютки — более тонкую.

Именно маленькие человечки расширяют или сужают места в пространстве, но никогда не из чистого озорства, а по приказу кого-то из старших. Это ведь старшие ведают договорами.

Важно, что скжаки не расширяют пространство до бесконечности — знают меру. И не помогают в человеческом смысле. То есть, не выбирают сторону.

Но вот единственному непременно препятствуют — разрывам в пространстве. Они не дают разорватся пространству, в чём бы не состоял договор.

Кстати сказать, договор… Скжаки действуют по договору. И договор заключается с человеком — не с кабанами же. Не с человечеством, а с человеком. С определённым, конкретным. И договор накладывает обоюдные права и обязанности. Скжаки обязаны что-то куда-нибудь поместить.

Миша спросил:

— Czy Pan Janusz zawarł taką umowę? — Заключал ли пан Януш такой договор?

Тот покачал головой:

— Jestem katolikiem. — Я — католик.

Значит, не заключал. Значит, католикам с этими скжаками договариваться не след. Видимо, скжаки не очень богоугодны.

Но и не богопротивны, наверное. Всё-таки Януш-гидравлик со скжаками не боролся, а к ним приспосабливался, адаптировался. Ну и использовал знаки их с пользой для дела.

Кто бы подумал тогда, что тот самый вопрос, «точно ли надобно заключать договор со скжаками?», в скором времени появится и у папы…

Глава 10. Договор?

Вот интересно: от договора со скжаками Олега в какой-то момент стал отговаривать не только Сергей Аристархович, но и его собственный сын Мишутка. Это притом, что у обоих сперва, кажется, было другое мнение, но — независимо друг от друга они быстро его поменяли.

Даже Мишутка, который так фанател от «Фиксиков». Что он теперь говорил:

— Скжаки — не фиксики. Они посерьёзнее человечки. Лучше бы не иметь перед ними никаких обязательств.

— А то что?

— А то что-то потребуют по договору.

Так ведь у Олега, поди, совсем ничего и нет.

— Ладно-ладно, — сказал он сыну, — ты убедил, я не стану с ними ничего такого подписывать. Но что мне надо (вот правда, надо!), это с ними по душам потолковать. Потому что мне кажется, что скжаки меня не поняли.

Чтоб с человечками потолковать по-польски, Олегу и требовалась помощь среднего сына Мишки. Если б другая задача, он обратился бы к Юрке — кто, как не он лучше всех знает польский język? Ибо круглый отличник. Но, как представишь, что Юрка ему ответит… Ясно, как день, что сразу начнёт выделываться. Типа, у папы наклёвывается контакт чуть ли не с внеземными цивилизациями. Или с земными? Или ещё с подземными? Папа, ты что, серьёзно?

Мишка — иное дело. Он хоть и троечник, но зато и не станет над отцом нависать с тем дурацким обесценивающим высокомерием. Да и в скжаков он верит, и знаки их видел — кто поможет лучше него.

— Ну, в общем так… — начал Олег. — Что мне нужно сказать… — Сын внимательно слушал. — Прежде всего надо сказать: «Не бойтесь! Я пришёл с миром. Не причиню вреда».

Мишка, как мог, перевёл:

— «Nie bój się! Przychodzę w pokoju. Nie mam złych zamiarów»… Записать на бумажке?

— Погоди, — покачал головой Олег. — Лучше скажи, как такое начало: нормально?

Мишка его похвалил:

— Даже круто, по-моему. Только… уверен ли ты, что скжаки тебя боятся?

Он, подумав, изрёк:

— Кажется, нет. Но всё равно очень важно сказать, что пришёл я с миром.

— А куда ты пришёл?

— Ну… на их конвейер. Вот что скажи: «Я не хочу портить им их работу».

Сын перевёл:

— «Nie chcę rujnować pracy twojej społeczności»… Неужели они могут подумать, что ты им хотел бы что-то испортить?

— Ой, да кто их поймёт, что они могут подумать? — пробормотал Олег. — Это ж не люди. Нечеловеческий разум.

— Ну, не скажи, — возразил Мишутка. — Скжаки ведь рядом с людьми, не на другой планете. Значит, должны понимать людей. Ну хоть более-менее.

— Точно, должны, — рассмеялся Олег. — И людей, и кабанов, наверное. Значит, ты думаешь, мне специально не надо им говорить, что не хочу ничего плохого?

— Важно сказать, чего ты от них хочешь, — предположил Мишутка.

Надо же, мудрый малец у Олега растёт.

Что же мне нужно от скжаков, задумался он. Сразу и не придумаешь… А, ну вот это: «Оставьте меня в покое!»… Нет, грубовато. Потоньше бы сформулировать.

— «Я бы хотел спокойно работать на предприятии. Чтобы и я никому не мешал, и никто не мешал бы мне. Чтобы было всё честно и справедливо».

— «Chciałbym pracować w firmie w spokoju, — откликнулся Мишка. — Nikomu bym nie przeszkadzał i nikt by mi nie przeszkadzał. Wszystko byłoby uczciwe i sprawiedliwe».

— Да, — прикинул Олег, — мне это нравится. Ты мне запишешь все эти фразы, да?

— Что, это всё? — удивился Мишка.

— Я бы хотел покороче, — сказал Олег. — Длинного текста, боюсь, наизусть не выучить, а в бумажку подсматривать… Скжаки, поди, не поверят.

Мишка тогда посоветовал:

— Может, ты лучше всё скажешь по-русски?

— Лучше по-ихнему, — покачал головой Олег. — Так-то уж точно услышат. И к тому же… Да кто этих скжаков поймёт, может, они русофобы.

— Не думаю.

Но почему бы не подстраховаться?

В новой бессонной ночи в Интернете Сергей попытался расширить свои представления о таинственных скжаках. Не ради общей осведомлённости — в помощь Олегу. Чувствовал: нависает над инженером туча неясных пока очертаний.

Туча, в которой именно скжаки составляют основу.

Вновь прошёлся по тем же интернет-страницам, что и вчера. Там информации стало ни меньше, ни больше, чем было. Хочешь верь, хочешь нет, а о скжаках искусственный интеллект знает именно это. Но лишь стоит Сергею прийти к какой-нибудь новой мысли, так ИИ подтвердит: мол, разумеется, так и есть. И попробуй пойми, кто тут кому подсказывает.

А хотелось бы под ногами нащупать материал понадёжнее собственных шатких гипотез, фантазий и предрассудков. Ну, чтобы знать, что твои рассуждения о природе, истории и мифологии скжаков строятся не без фактического фундамента.

Скжаки… Вот снова они отражают тебя в себе, а себя в тебе. Хоть растворись в коридоре из отражений.

Ладно. А версия «скжаты»? О, да тут что-то есть. Но, представьте себе, далеко не польское. «Skrzaty — ogólne określenie istot niewielkiego wzrostu, opiekujących się ludzkim domostwem. Skrzaty w folklorze szkockim i walijskim…» — вот интересно-то: польское слово «Skrzaty» словно затем и придумано, чтобы как-то назвать мелких демонов Шотландии и Уэльса. Так-то шотландцы звали скжатов как «brownie» (брауни), а валлийцы как «bwca» (кто разберёт, как это должно звучать?). Но в переводе на польский то и другое — «Skrzaty».

В этом слове, должно быть, подумал Сергей, имеется и намёк на существование польских аналогов шкото-валлийских реалий, но поди разберись, где тут чьё, когда Польша интерпретирует не себя.

«Skrzaty w folklorze słowiańskim» — ну наконец! Только вот Skrzaty в фольклоре славянском зовутся совсем не Skrzaty. «Słowianie zwali je w zależności od regionu ubożętami, domowikami, kikimorami, rodami, plonami, chobołdami. Z gronem tych istot po części spokrewnione są także niemieckie krasnoludki, które zadomowiły się również w słowiańskim folklorze», — прочитал он на одной из польских страниц.

Вот оно что: эти скжаты — домовики, кикиморы, краснолюдки и всякое разное прочее. Чересчур обобщённо, bardzo ogólnie, н-да.

А вот Олегу нужна бы как раз конкретика.

А у Мишки как раз через день произошла незапланированная замена. В польской школе, где он не ходил ни на урок «религии», ни на «основы европейского воспитания» — так как можно было anulować обе сии дисциплины по выбору — неожиданно заболел преподаватель истории, и Михаил неожиданно для себя оказался на скучном уроке у пана księdza.

Кажется, этот урок был скучен для всех, даже для польских детей католического вероисповедания. В общем, осталось порадоваться тому, что единственный раз — это не раз в неделю.

Мишка честно скучал — стараясь не очень баловаться. Занимался своим, но соблюдал приличия. Здесь же «чужой монастырь», даже не православный. Что же он будет вмешиваться в устав?

И хорошо, что он вёл себя тихо и сдержано. Потому что, когда завершился урок, у него вдруг возник вопрос. И причём специальный вопрос — из тех, что задают священнику или ксендзу.

Впрочем, он начал издалека. Зато вежливо.

— Извините, ксендз… Меня зовут Михал Коробейников. Могу ли я задать вам вопрос? — Рroszę księdza… Nazywam się Michał Korobejnikow. Czy mogę zadać panu pytanie?

— Korobejnikow, Michał? Nie ma cię na liście moich uczniów. — Коробейников, Михал? Тебя нет в моём списке учеников.

Мишка на то:

— Я не хожу на религию. Я не католик. Но я хотел бы спросить, знает ли пан что-нибудь о скжаках? — Nie chodzę na lekcje religii. Nie jestem katolikiem. Ale chciałem zapytać, czy pan wie coś o skrzakach?»

— Сoś o krzyżakach? — Что-то о крестоносцах? — переспросил было ксендз.

— Nie, o skrzakach, — упорствовал Мишка. — Albo o skżakach…

Ксендз помрачнел:

— Tak, wiem o skrzakach. Jest legenda o starej kaplicy, którą pomogli zbudować w naszym mieście. Chcesz jej posłuchać, czy masz jakieś inne pytanie? — Да, я знаю о скжаках. Есть предание о старой часовне, которую они помогли выстроить в нашем городе. Хочешь услышать её, или у тебя какой-то другой вопрос?

— О, легенду… Да, я бы хотел бы… Но главный вопрос: как вы относитесь к скжакам? — O, legenda… Tak, chętnie… Ale główne pytanie brzmi: co pan sądzi o skrzakach?

Ксендз лишь плечами пожал:

— Skrzaki to złe duchy. Kontakt z nimi ma negatywny wpływ na duszę. A jeśli ktoś podpisze kontrakt ze skrzakami, opętają jego duszę po śmierci. — Скжаки — нечистая сила. Общение с ними нехорошо отражается на душе. Ну а если найдётся такой человек, что подпишет со скжаками договор, то они после смерти владеют его душой.

— В смысле — владеют? — Co pan ma na myśli, opętać?

— Zabierają ją pod ziemię, w otchłań piekła. Trzymają ją w więzieniu, dręczą, zmuszają do darmowej pracy. — Забирают к себе под землю, в глубокий ад. Держат её в заточении, издеваются, заставляют бесплатно трудиться.

Ну ничего себе добрые милые фиксики!

Миша забыл расспросить ксендза о старой часовне, но зато Сергей Аристархович в Интернете независимо от него набрёл-таки на эту легенду.

Вот в каком виде её выложил в сеть некто под ником «Dzik Schumacher».

«Лешна. Земля здесь не любит прямых вещей. Если сделаешь что-то слишком прямым — неминуемо треснет.

Старый текст говорит, что ещё в XVI веке в этих лесах стояла часовня — деревянная, чуть кривая. Даже заметно кривая. Но стояла долго.

Говорят, её строили быстро, уж слишком быстро. Скажем, деревья срубили как раз в новолуние, а это плохое время. Камень тот взяли (стащили) на древнем кургане. Наконец, о фундаменте. Его, говорят, поставили слишком ровно.

Через год это здание стало «дышать». Пол шёл волной, доски скрипели — под ногами и просто так, на ветру и без ветра. Наклонялось распятие.

Местные говорили: не приняла земля. Пригласили мастера, чтобы он выровнял всё, что надо. Он же — не стал выравнивать. Больше того, он на ладонь сместил центральную балку — совершенно намеренно.

И часовня тогда перестала трещать.

Люди решили, что это чудо. Назвали её Перекошенной. И с тех пор приходили к часовне за исцелением. Не к святому, которому посвящалась часовня.

К самому перекосу.

Добрый католик вам скажет, что это язычество. Он будет прапв.

Ведь ещё говорят, что при первой постройке часовни строители прогневили скжаков, а тот мастер, который её чинил, как-то со скжаками договорился. Наверное, так и было.

Но всё равно: должно ли криво стоять христианской часовне? Как полагают, не должно. Как полагают, и все исцеления — прелесть. Ибо они угодны не Богу, а скжакам.

Когда в 19 веке часовню ту разобрали, место её осталось. Что подтвердило: здесь место само было важней часовни. В этом месте и лес был гораздо гуще, и здоровее деревья. И кабаны собирались сюда со всего остального леса.

Именно там и поставили наш логистический центр».

День шёл за днём. Скжаки никак себя не проявляли. Может, они успокоились, думал Олег, и расхотели со мною конфликтовать? Нет, не похоже. Настрополёный ими Арсений не угоманивался. Сколько нашёл на предприятии мало-мальски начальственного народа, стольким уже на Олега успел накапать. И, говорят, не однажды — по многу раз. Соображает, гадёныш, что капли те точат камень.

Хорошо, хоть Сергей Аристархович Олега поддерживал. По ночам он сидел в Интернете, выяснял кто такие скжаки — чтобы наверняка. Сам Олег как-то раз попытался проделать то же, но убедился, что в польском фольклоре про демонов, как говорится, сам чёрт ногу сломит. В истолковании от Гончарова ещё можно надеяться что-то понять, а вот его инженерная специальность совсем про другое, факт.

Скжаки молчали, коробок не перестраивали — но ведь могли снова активизироваться буквально в любой момент. Получалось, что надо всегда пребывать в готовности. Ну, чтобы высказать им заученную по-польски речь о желательности примирения.

— Подозреваю, — сказал Сергей Аристархович, — что уже не появятся до католической Пасхи. Там у нас будет большой перерыв в работе…

А после Пасхи, подумал Олег, уже точно уволят. Но ведь не стоит читать свою речь абсолютно пустому месту — месту, где скжаки не появились!

Да и, нельзя не признаться себе, что пустому месту он этот текст уже прочитал — и далеко не единожды. Репетировал — так, чтобы в нужный момент само от зубов отскакивало. Именно здесь репетировал, прямо на taśmie конвейера, где же ещё.

Значит, уже после Пасхи…

Когда он возвратился с большого — обеденного — перерыва, в маленьком их цеху по возвратам словно бы тишина висела. Не тишина — ощущение тишины.

Так-то по прежнему неумолчно гудела лента.

Но Сергей Аристархович, обернувшись к нему, произнёс:

— Я только что видел знак. Опять. Девять насечек.

— Значит…

— Ну да. Скжаки для нас обозначили своё присутствие.

Вот как. Пора вспоминать и произносить свою речь.

Перед тем, как начать, он обернулся к доценту:

— Сергей Аристархович, может, дадите мне какое-нибудь напутствие?

— Будь корректен и вежлив, — предложил Гончаров. — Говори с достоинством, но и не требуй того, чего не в состоянии дать пространство. Также учти, что скжаки на нашем конвейере — в своём праве. Пусть рисуют, меняют объёмы — тебя не должно касаться. Понимаешь, пространство — это политика. Кто его контролирует, тот и прав. Кто не согласен, тому бесполезно спорить…

В этот момент Олегу стало казаться, что Сергей Аристархович уже произносит для скжаков речь — вместо него, Олега. Правда, по-русски, а не по-польски, но по длине эти речи могут уже соперничать.

— Хорошо, — перебил он доцента, — я понял.

— Правильно, — похвалил его Гончаров. — Перехватывай инициативу. Давай!

И Олег, уставившись в ленту конвейера, тут же отбарабанил свою речугу. Выглядел глупо, наверное. Не как народный трибун. Чувствовал себя очень скованно. Произносить на неродном языке речь перед тем, кого вообще не видишь, и далеко не на сто процентов уверен в его присутствии…

Но он справился, вроде. Сказал и о добрососедстве, и о взаимной пользе сотрудничества. Может, тезис о пользе сотрудничества следовало бы ему поподробнее развернуть, но, с другой стороны, заинтересуются — переспросят.

Выступил, да. Ну и что? Ну и ничего. Тишина, висящая над конвейером не рассеялась, даже, по-видимому, стала гуще. Что это значит?

Похоже, что ничего. Ничего хорошего.

Скжаки его не услышали. Не захотели услышать.

— Как вам, Сергей Аристархович, ну… моя речь?

Тот от Олега не стал скрывать:

— Слишком официальная. Словно бы Горбачёв говорил или Черномырдин. Или какой-то ещё политик такого типа.

— Было так плохо?

— Ну, сказано было гладко. Но создавалось такое впечатление, что, понимаешь, не от души. Станиславский бы выслушал и объявил: «Не верю!».

— Так ведь по-польски ораторствовать…

— А кто тебе запрещал говорить на родном? Неужели я? — Да уж, с фигурой доцента Сергея Аристарховича точно никак не проассоциируешь такие запреты.

— Что же мне делать?

— Да ты соберись. И скажи пару слов — самых важных. По-русски.

Ладно. Олег уже понял. Он соберётся.

Да, он собрался. Он снова заговорил. Начал с самого главного:

— Я работник ответственный. Раньше я отвечал за весь цикл создания важных объектов — зданий, мостов и несущих ферм — от проекта до расчёта нагрузок, руководства строительством и сдачи в эксплуатацию; я обеспечивал прочность, безопасность и долговечность зданий. Я проектировал вещи, которые держат вес. Ныне я занят другим — укладываю предметы в коробки. Но, как мне кажется, я по-прежнему строю мосты и здания — здания из картона, мосты из пустот и подлежащих расчёту нагрузок на пространство и время…

Импровизировал на ходу. Не боялся сморозить глупость. Скжаки, поди, не станут хватать за язык. Вообще неизвестно, понимают ли человечки по-русски.

— И ещё я подумал, — продолжил Олег после короткой паузы, — что фирма, где я работаю — это машина по установлению равновесия. Равновесия в сложных, почти невозможных условиях. Ведь приходит задача, которая не подлежит реализации, а предприятие всё равно обязано выполнить. Кто способен такое осуществить? Только вы, уважаемые Скжаки!

Вот, это правильно: наконец-то ввернул в новый текст обращение. Без него адресаты могли подумать, что Олег обращается к Гончарову.

— Совершать чудеса по-плечу немногим, а такие — наверное, никому, кроме вас. Но и вам это трудно, наверное. Я так думаю. Представляю, каково вам приходится, когда раз за разом от вас требуют нового и нового чуда. Вас заставляют переполнять пространство, лишать пустот. А пустота — это тоже важнейший момент конструкции.

О, отлично. Теперь, когда скжакам он воздал и похвалу, и сочувствие, можно опять ненавязчиво вспомнить и о себе:

— Я бы мог вам помочь. Я умею рассчитывать, я поэтому бы мог оптимизировать и наборы предметов, и потоки коробок. Правда. Сделать так, чтобы ваши особые, волшебные, необычайные чудеса здесь перестали воспринимать, как рутину и повседневность, как дополнительные инструменты, постоянно сопутствующие главному технологическому процессу. Я бы помог сбалансировать нагрузку пространства.

Это было пока о возможностях. А теперь о незаменимости:

— Почему я? — задал вопрос притихшей конвейерной тасьме. — Потому что я специалист по нагрузкам. Я ведь строил мосты. Я ведь чувствую и перегрузку, и равновесие. Я понимаю, как устроена система перераспределения времени, пространства, энергии. Я знаю, что каждая идеально собранная палета усиливает поток. Каждый сбой — он, конечно же, ослабляет. Всё ослабляет. И предприятие, и город, и лес.

Хватит, пожалуй. А то, как начнёшь говорить о разном, так, поди, заболтаешь все основные смыслы.

— Как? — обернулся он к Гончарову.

Тот поднял большой палец вверх:

— Как на тренингах по продажам рабочей силы. Но на неслабых, дорогостоящих.

Скжаки, однако, опять не ответили. Совещаются, что ли?

Из музейных работников с прошлой работы Сергея, которым он давеча написал по электронной почте, отозвалась одна Навойка, и та не сразу. Малгожата и Анджей проигнорировали запрос. Может, решили, что общение в Интернете на тему скжаков может как-нибудь повлиять на научную их репутацию. Может, боялись, что скжаки — лишь повод, а настоящие цели уволенного сотрудника — это, к примеру, просить у них денег взаймы, либо на что-нибудь политически сагитировать.

Но Навойка ответила. Да, сообщила она, ей известны скжаки. Кто они таковы? Малые духи земли и дома. В польском фольклоре они помогают хозяйству — но лишь тогда, если их уважают. Если не уважают — пакостят…

…Тут Сергею припомнился фильм «Крестный отец» и слова Корлеоне-Брандо: «…но ты просишь без уважения»…

Кажется, и мафиози подобны скжакам, да и скжаки — это та ещё мафия!

«Что-то ещё интересно о скжаках?» — спрашивала Навойка. Ясно, спросила по-польски, но он подключил tłumacz elektroniczny — для быстроты понимания.

Сергей написал: «Правила взаимодействия».

Как оказалось, Навойка была осведомлена и об этих правилах:

«Главной идеей есть то, что магия должна иметь цену. Их нельзя просить напрямую, ибо просьба — это давление. Скжаки могут помочь, если это идёт не в ущерб балансу. Если же человек сознательно нарушает баланс, скжаки перестают исправлять привычные мелочи. И тогда мир становится жёстким. Дикие звери могут вести себя агрессивно, выполняя роль скжацких посланников.

Скжаки легко понимают любой язык. Но отвечать предпочитают действием. Их ответы — переставленные предметы, закрытые двери, начертанные знаки.

Скжаков нельзя вслух благодарить. Это тогда превращает их помощь в сделку. Также нельзя разрушать их метки — всякие линии на перекопанном грунте».

Сделка? А чем же бывает опасна сделка?

Сергей написал, Навойка ответила:

«Сделка опасна тем, что человек навсегда теряет свободу. Скжаки считают себя обязанными помогать ему по хозяйству до самой смерти (не своей, а его), но и ему с ними тоже до смерти не расплатиться. А после смерти уже начинается самое страшное. Трудно сказать, что конкретно, но так говорили».

«Кто-то сейчас заключает сделки со скжаками?» — задал вопрос Сергей.

«Думаю, многие, — предположила Навойка. — В Польше слабеет влияние католичества. Мало кто искренне верит в загробную жизнь. Из-за этого скжаки не имеют отбоя от желающих заключить umowę».

Вот и Олег, похоже, собрался встать в хвост этой очереди.

«Стало быть, верно, что скжаки потом забирают душу? — спросил Сергей. И дописал: — по условиям заключённой umowę».

«Да. Об этом свидетельствуют достоверные документы от века XVI и раньше».

Чем древнее источник, тем достовернее, усмехнулся Сергей. Вот она, профдеформация археолога. Впрочем, в делах магических это оправданное суждение. Чем древнее, тем ближе к началу времён. То есть, к тому моменту, на который и опирается магия.

Кстати… А в курсе ли пани Навойка о легенде про ту капличку XVI века?

«Да, такая была, — отвечала она. — Но на фундаменте старого языческого капища. К сожалению, трудно сказать, к какой из культур оно принадлежало: может, к пшеворской, может к вельбарской. На этом месте стоит логистический центр. Там и фундамент залили поверх древнего круга».

А наутро был день, когда Сергей и Олег в крайний раз выходили на смену накануне сравнительно длительных, как для Польши, выходных — świąt wielkanocnych (католической Пасхи). Праздник — особое время, когда труд останавливается; даже, по слухам, не движется лента конвейера. Люди заранее находятся в предвкушении; они потому не оставляют «на завтра» каких-либо новых циклов работы, а дорабатывают до конца старые партии.

В этот-то день охранники на проходной — Яцек и Ярек — предупредили Сергея, что у Олега сейчас состоится spotkanie с пани Агнешкой. Дескать, она только что проходила через турникет и, вероятно, направляется к ним на возвраты.

Кто же такая эта пани Агнешка? Сергей это имя впервые слышал.

— Zastępca dyrektora w kwestiach specjalnych, — пояснил ему Яцек.

Что за такие специальные-то вопросы у пани к бедняге Олегу? Может быть, речь о его увольнении? Сергей уточнил:

— Czy ona nie zajmuje się zwolnieniami pracowników?

— Nie, ale oferuje pracownikom aneksy do ich głównych umów, — сказал Ярек.

(Нет, но предлагает работникам дополнения к основным договорам).

— Jakie aneksy? — насторожился Сергей ещё больше.

— Oddzielne umowy z pracownikami w imieniu Skrzaków na pomoc w pracy, — буднично так пояснил ему Яцек.

Но Сергею опять показалось, что он не понял. То есть, пани Агнешка заключает с работниками договоры от имени скжаков?

Ярек и Яцек согласно кивнули, но он всё же не постеснялся переспросить опять.

— Zgadza się, — сказали охранники. — Umowy ze Skrzakami są oferowane pracownikom przez panią Agnieszkę.

Мол, он всё верно понял. Договоры со скжаками предлагаются сотрудникам через пани Агнешку.

Хм… Значит, скжаки Олегу сегодня ответят на его вчерашние речи.

Ибо кто эта пани Агнешка, как не их ответ.

Наскоро переодевшись (подзадержался на проходной), он поспешил поскорее на рабочее место, в отдел ко-пакинга. Но по пути не забывал оглядываться на сотрудников — не заметит ли среди них незнакомой пани, держащей путь к ним на возвраты. Что-то ему подсказывало, что человек, предлагающий заключать Umowy ze Skrzakami, должен быть сам неординарным, особенным человеком. Тем кто способен вести переговоры и с людьми, и с отнюдь не людьми, разговаривать и на языке бумаг, и на том языке, что выражается местом в пространстве.

Он угадал эту пани, хоть выглядела она и не особенно ярко, внешне не выделялась. Роба стандартная, рабочая шапочка на причёске. Папка в руке — тоже стандартная — с такими же ходят и бригадиры, и начальники смен. Невысока, лет сорока двух — сорока пяти, с хорошей осанкой. Главной её особенностью, как по Сергею, был способ движения. Шла она, вроде, стремительно, но и неторопливо — так, будто всё, что вокруг, её не касалось, будто ни сканеры не пищали, ни лента конвейерная не мчалась, не оглушал кумулятивный производственный шум z hali produkcyjnej; ей удавалось идти словно по тихому коридору непроизводственного учреждения.

Пани шла, будто бы ничего и никого не видя, но все рабочие — много их шло со смены и на неё — перед нею расступались автоматически. Не из страха, а вроде того, как вода расходится перед лодкой. То есть, она никого не толкала, никому не кивала начальственно, но проход сам собой освобождался. Даже лента конвейера — не замедлялась ли она, проходя рядом с пани Агнешкой? Чтобы ускориться снова, когда пани минует данный её участок.

Может, догнать её? Сергей было ускорил шаг, но всё равно сильней и сильней отставал от пани.

Когда он, чуть запыхавшись, добрался к себе на возвраты, пани Агнешка уже разговаривала с Олегом.

Смена сегодня началась с небольшой запарки, а Сергей Александрович как раз по случайности задержался, так что Олег отдувался за них обоих.

Было шумно вокруг — на возвратах обычно гудят ретроградные механизмы. Но в какой-то момент шум как будто ушёл — сохранился лишь где-то на заднем плане. Странное ощущение, словно бы тишина накатила сзади. Но Олег обернулся лишь после того, как покончил с разбором очередной коробки.

Рядом стояла пани в робе администратора. Пани сказала:

— Nazywam się Agnieszka Jastrzębska. Czy pan Oleg mógłby poświęcić mi trochę czasu? — польская речь её была быстрой, но чёткой, вполне понятной.

Правда, навряд ли она хорошо выбрала время…

— Tak, — ответил Олег, с удивлением обнаружив, что w kolejce коробок, предназначенной к обработке, не осталось уже ни одной. А секунду назад — громоздились же друг на друга.

— Pan Oleg idealnie się wpasował, — улыбнулась пани. После чего перешла на русский — сразу, без паузы: — Хорошо, что у вас есть для меня минутка.

Слово «минутка», произнесённое с лёгким польским акцентом, создало впечатление, что этот отрезок времени можно легко свернуть и положить в карман.

Кстати, она не повышала голоса. Шум ретроградного механизма словно бы обтекал её речь, но возвращался в моменты, когда говорить предстояло Олегу. И дышать рядом с пани было как будто легче. Словно вокруг неё располагалась сфера метрового радиуса, где пространство за счёт упорядоченности воспринималось просторней.

Пани была не красивой, но и не страшной. Что сказать о лице? Вроде, правильные черты — но не запоминаются. Лишь выражение: внимательное терпение. Как у нотариуса, переставшего удивляться человеческой глупости, или ещё — у учительницы младших классов. Губы тонкие, способные внезапно тепло улыбаться, когда не ждёшь. Глаза — кажется, серо-зелёные; зрачок не кошачий.

В общем-то, странностью веяло от этой пани. И компетентностью — крайне опасной, дарующей власть.

Имя Агнешка Ястжембска ничего ему не сказало. Кстати, оно же было написано и у неё на бейдже. А ещё на том бейдже, под именем — словно царапина.

Круг.

Линия.

Насечки…

Ага! Вот что за пани эта Агнешка Ястжембска! И она поняла, что он понял, поскольку кивнула. Дескать, ну да: скжаки, скжаки…

— Я предлагаю пану Олегу подписать один договор, — Агнешка раскрыла папку, стала листать бумаги.

В этот момент в одной из коробок, возврата с которой успел поработать Олег, но не переправил дальше, что-то тихонько, едва-едва слышно щёлкнуло. Словно там кто-то маленький встал… типа по стойке смирно.

Да, так и есть. Договор. Договор со скжаками. О котором уже пару раз заходила речь. Два экземпляра по-польски и два по-русски. Не по-украински, как в основной umowie o pracę. Всё для Олега, ради удобства его понимания.

Пани Агнешка Ястжембска отсчитала необходимые экземпляры и протянула Олегу. Шапка гласила: «Договор о временном размещении, допуске и взаимном неразрыве».

«Неразрыве»? Что-то Олега кольнуло.

— А мне обязательно заключать этот договор?

— Не обязательно, — улыбнулась она. — Скжаки ни разу никого не обязывали. Договор заключается только по доброй воле. Он предназначен для оптимизации отношений. Скжаки так поняли вашу вчерашнюю речь, что вам искренне хочется оптимизации. Вам ведь хочется?

Точно… Вчерашняя речь. Что-то сегодня Олег уже не был уверен, что её так уж стоило произносить.

— Не волнуйтесь, — произнесла она снисходительно, — кровью давно никто не подписывает.

Глава 11. Договор?!!

А ведь к моменту, когда на рабочее место пришёл Сергей, бедный Олег был уже в миллиметре от подписания договора. Ловкая пани Агнешка ему и экземпляры вручила, и даже ручку достала на всякий случай.

На Сергея Олег, погружённый в чтение обязательств сторон, даже не сразу отреагировал. Что он там вычитал, в этих бумагах, читатель?

Прямо с порога Сергей закричал, перекрывая шум:

— Dzień dobry! Czy pani przyniosła nam jakieś dokumenty?

Но слова его словно в воде потонули. У них на возвратах сегодня механизмы работали необычно громко.

Лишь когда он возник в узком клочке пространства между Олегом и пани Агнешкой, он и она соизволили обратить на него внимание.

— О, Сергей Аристархович! — обрадовался Олег. — Пани Агнешка Ястжембска принесла мне текст типового договора со скжаками!

— Да, — подтвердила пани по-русски, — я принесла.

— Как интересно! — воскликнул Сергей. — А договор… обязателен к заключению?

— Не обязателен, — с лёгким неудовольствием сообщила гостья. — Пану Олегу об этом я уже говорила.

— Что ж, это радует! — веско сказал Сергей. — Если не обязателен, я бы тогда настоятельно посоветовал коллеге Олегу его не подписывать.

— Я, — заметила пани Агнешка, — вовсе не предлагала прямо сейчас подписывать этот текст. Я предлагаю пану Олегу с ним ознакомиться дома, в удобное время, в обстановке спокойной и располагающей. Дело серьёзное, надо вчитаться в текст, прежде чем принять окончательное решение.

И ушла, сославшись на занятость.

Чем она занята? Предлагает такие же договоры другим рабочим?..

Пани ушла, а текст договора оставила.

У Олега хватило ума произнести:

— Большое спасибо!

Сам ведь почувствовал, что Сергей его спас.

— Можно взглянуть?

— На договор? Пожалуйста!

Что предстало пред взором Сергея, когда он вчитался? Странная смесь трудового контракта, фольклорного текста и корпоративного абсурда. Вряд ли такой договор мог иметь законную силу в правовой системе Rzeczypospolitej Polskiej (хотя он не юрист, он не очень-то знает, ну мало ли). Ну, хотя бы по той причине, что скжаки не представляют собой ни физических лиц, удостоверяемых паспортами, ни полномочных представителей юридических лиц, зарегистрированных в Польше.

Но всё равно… ведь не все договоры защищены государством. Договор доктора Фауста с Мефистофелем, определённо, не заверялся нотариусом. А договоры со скжаками, как бы они не выглядели, всё же близки к нему; они тоже находятся не в государственном поле, а, скажем так, в богословском и метафизическом.

В заглавии документа было написано: «Договор о временном размещении, допуске и взаимном неразрыве». Ниже, курсивом и в скобках, следовало разъяснение: «(неофициальное приложение к трудовым отношениям, действующее в пределах видимого и невидимого пространства объекта)». Ишь, о чём договор: о видимом и невидимом. Это при том, что твёрдых критериев существования того или иного невидимого события суду не предъявишь.

Далее: «Настоящим нижеподписавшийся Олег Коробейников, паспорт (такой-то), песель (такой-то), проживающий (там-то), далее именуемый как Сторона Человеческая, с одной стороны, и совокупность местных (локальных) сил, малых хранителей допусков, мастеров размещения и устранителей трещин, далее именуемых, как Сторона Скжачья, с другой стороны, заключили настоящий договор о нижеследующем…»

Круто, не правда ли?.. Стороны чётко прописаны. Только вот у Человеческой стороны дан и паспорт, и песель, и адрес проживания в Польше, ну а вторую-то сторону по всей Leśnej ищи-свищи…

Ладно, параграф 1: «Предмет договора»… В нём, в подпункте 1.1, Сторона Скжачья предоставляет Стороне Человеческой ограниченное право… Вот на что: временно помещаться, дышать в пределах разумного, проходить в иноразмерные подпространства без излишнего сжатия, складывать предметы в объёмы, кажущиеся недостаточными, окончательно не теряться. А в ответ, в подпункте 1.2, Сторона Человеческая признаёт, что пространство не является пустотой, а представляет собой кем-то занятое, чувствительное и местами смертельно уставшее состояние.

Н-да… И всё это надо было прописывать?

Ну а что там в параграфе 2 — «Обязанности сторон»? Куча подпунктов, всё больше на тему вежливости. Там о том, что нельзя оскорблять пространство ни словом, ни делом: и вот так вот нельзя, а уж так — вообще нельзя. Речи такого и вот такого типа признаются предосудительными. Скажем, нельзя говорить: «У нас было лучше». И на пол плевать нельзя. И намеренно портить воздух. Ну и про знаки: нельзя, понимаешь ли, трогать знаки. Или пинать коробки, уже заклеенные.

Ну а в ответ обещается… «размещение предметов, людей и мыслей без разрушения тары» — однако, двусмысленно. Также «предупреждение о нарастании жёсткости пространства — посредством шорохов, знаков, лёгких смещений, кабаньих набегов». И «не пугать детей без причины» — вот это важно. Что? И «не прятать систематически второй носок»… А о главном-то? Ах, да вот оно: «спокойная, богатая и безбедная жизнь». Странно, как это не выделили жирным шрифтом! Собственно, жри, что дают, и будь вежливым: как-то так. Но разве нельзя без договора быть вежливым?

3-й параграф — «О знаке». О том, что он не подлежит оскорбительному толкованию, а является просто отметкой операционального плана. И о том, что количественный показатель насечек отражает необходимую степень корректировки, а не чью-либо личную вину или провинность. О, что-то новое: «перечёркнутые насечки». Означают «сопротивление материала, либо характера».

Дальше — параграф 4. Он об ответственности сторон. Чем угрожают? Человеческой стороне — «ощущением тесноты в широких местах», «задержками в очередях» и невнятным подпунктом «иное (посмертное)». Скжачьей — «лишением уважения и доброжелательного упоминания»…

Здесь «иное (посмертное)» — особенно важный подпункт, на него надо сразу же указать Олегу.

5-й параграф — срок действия. До смерти, или нет? Трудно понять. Вроде бы даже не до смерти… Но ведь там, выше, имелся подпункт на ответственность после смерти? Как сочетается вместе вон то — и это?

Да и 6-й — расторжение… Вовсе не ясно, возможно оно, или нет.

Дальше ещё 7-й — толкование спорных пунктов. Что это значит: «в пользу того, кому стало теснее»? Или то, что «всё окончательное пересматривается временем». Или такое, что «ничто временное не является ложным».

Что? Да никак, окончание смены?

— Верно, — напомнил Олег. — Сегодня — короткий день. Ведь у поляков же близится Пасха.

И точно…

Честно сказать, Олег ещё не решил, заключать договор, или таки не стоит.

В самом начале доцент Гончаров его напугал, но потом преспокойненько сам стал разбираться с текстом. Даже нашёл в нём для себя что-то не то интересное, не то поучительное. До конца укороченной смены смотрел в договор, а с коробками управлялся почти машинально. Это при том, что над их содержанием важен придирчивый мониторинг: всё ли вернулось назад от заказчика, целы ли предметы.

— В общем, тебе повезло, что не подписал, — заключил Сергей Аристархович. — Правда, я текст не дочитал до конца. Я возьму экземпляр с собой, если не возражаешь. Или давай лучше два: русский и польский.

— Хочется в переводе попрактиковаться?

Доцент Гончаров прищурился:

— Сомневаешься в том, что для тебя стараюсь? Зря сомневаешься. А впрочем, и к лучшему. Не доверяй — ни мне, ни пани Агнешке.

— А кому доверять?

— Себе. Доверяй себе.

Но достоин ли ныне Олег своего доверия?

Дома вначале он никому не сказал о предложении пани Агнешки. Даже текст договора долго не пересматривал. Смысл это делать, если решил не подписывать? Вроде бы, нету смысла… Да к тому же Сергей Аристархович наверняка разбирается; он-то получше Олега во всём разберётся. Всё потому что он педагог и гуманитарий.

Но потом он подумал: одна голова хорошо, а две — вдвое больше количественно. Глупо свалить всё на Гончарова, чтоб самому не чесаться.

В общем, заставил себя полистать договор, вчитаться. Было непросто: нарастало сопротивление. Ведь за каждой формулировкой могло таиться что-то, ведущее не к добру.

Или не было там чего-то совсем недоброго?

— Что ты читаешь? — спросила Ирина.

Олег отмахнулся:

— Да так, по работе!

Не хватало ещё, чтобы жена помогала ему принимать решение. Он-то знает заранее, к чему Ира склонится.

К добрым надеждам на лучший заработок. Ну к чему же ещё? Спросит его: почему не подписываешь? Душу свою потерять боишься — так разве ты верующий? Разве не инженер? Скажет, такого уж от Олега не ожидала. Дети почти голодают, а он — посмотрите-ка на него! — душу продать боится. Да хоть бы её у него купили…

— Пап, что читаешь? — А это Мишка.

— Это, сынок, типовой договор. Со скжаками.

— Круто… — пробормотал Мишутка. Как-то невесело пробормотал.

Стало быть, «круто» — не здорово. Это излишне круто…

— Подписать не советуешь?

— Нет, — покачал головой Михаил.

— Почему?

— Я ж тебе говорил. Скжаки — не фиксики. Договор может плохо кончиться. Как у Фауста, помнишь?

Начитанный он пацан.

— Фауст — дело такое… — Олег производит неопределённый жест. — Жалко, что я не подробно тогда расспросил гидравлика. Ну, о его договоре со скжаками.

— Он его не заключал. Потому что католик.

— Ты-то знаешь откуда?

— Я спрашивал. Договоры со скжаками можно не заключать, а результатами пользоваться. Ну, как палёным программным обеспечением. В школе у нас, между прочим, тоже никто не продал своей души. Но почти все научились, ты знаешь, каким-то трюкам. Это порою не гарантировано: может быть, вывезет, а может, и нет. Но платить за лицензию, да ещё душой…

— Я тебя понял, — сказал Олег. — Я тоже так думаю.

Но уверен ли он, что так думал, как Мишке сказал?

Мишка благоразумно не рассказал отцу о разговоре с ксендзом. Ну потому что подумал, что скажет Олег: «Вот кто тебя надоумил!» — а на деле не так. Тот католик-священник — лишь один из людей, у которых он спрашивал мнения. И, хоть все они были тоже плюс-минус католиками, Мишка ничуть не проникся католической идеологией. Впрочем, не факт: чтобы это ему утверждать, надо сначала сравнить католичество с православием, а ведь уроков православной религии у них в киевской школе вовсе никто не вёл.

Он о скжаках расспрашивал главным образом сверстников. Прежде всего — из своего же класса. И говорили они… ну, по делу всё говорили. Парни в их классе — вовсе не дурачки.

Томек рассказывал о философии скжаков. Может, она не совсем философия, просто Томек так говорит. Но он слышал от скжаков действительно мудрые мысли, а точнее, он слышал мелкие стуки и лязг, но почувствовал, что способен всё это перевести на человеческий. Вот в чём их философия (в tłumaczeniu Томека):

— «Чужое может прижиться. Новое не обязано быть разрушенным. Но! Любое вторжение требует достаточно места — для дыхания».

А Боженка считает, что скжаки не столько про место, сколько про перекос — это когда что-то куда-нибудь перекашивает. И перекос даже важнее места. Перекос обязательно должен быть снижен, но не устранён. Мир без перекоса мертвеет. А потому она, когда вырастет, обязательно сделается архитектором и будет строить чуть-чуть перекошенные дома.

А Рафал говорил о том, чего скжаки не могут: это спасти от войны, изменить решения государства, вернуть страну. А почему? Ибо работают в масштабе метровом — не километровом. В этом их сила.

В общем, ребята всегда хорошо отзывались о скжаках. Но тем не менее каждый из них считал, что подписывать с ними какой-либо договор может лишь тот, чьи глаза жиром заплыли от жадности. Да настолько заплыли, что мира уже не видит.

Миша всё слышал о скжаках — и хорошее, и плохое.

Доброго больше, но ведь и злое есть.

Дома Сергей снова, на свежую голову, перечитал типовой контракт — между прочим, четыре листа, набранных мелким кеглем. Дочитав до конца, обнаружил весьма любопытный пункт. Там указывалось, что договор вступит в силу по посещении Человеческой Стороной санитарно-эпидемиологического кабинета.

Но зачем? Заключение эпидемиолога в Польше требуют лишь у того, кто поступает на работу, непосредственно связанную с питанием. Не с электрическим, с человеческим. Те же предметы, которые упаковывает Олег, определённо, ничуть не съедобны. Не кулинария.

А не в том ли секрет, что заключение эпидемиолога требует сдачи целого ряда медицинских анализов, а именно кала, мочи и …крови?

Кровь, как известно, субстанция, обязательная для скрепления договоров кое-какого типа. Очень определённого.

Важная тема всплыла; надо её прояснить.

А ещё прояснить разночтения по вопросу о происхождении скжаков. Кто они, всё-таки: «дети земли» или «духи перекоса»? То и другое, как будто бы, близко, но не одно и то же. Словно бы две конкурирующие концепции.

В первой концепции скжаки работают на гармонию. Ради неё и изменяют метрику локальных пространств строго вокруг себя. Очень хотят, чтобы было, как лучше, чтобы все «поместились». Очень не любят, когда не хватает места.

А во второй — скжаки работают на перекос. То есть, им сам перекос почему-то важен. Он должен быть строго определённым, заданным. Слишком большой, вероятно не допускается, но и отсутствия полного — тоже они не терпят. Даже в часовне, в культовом сооружении, устремлённом к Богу, скжакам важна богохульная кривизна. «Дети земли» к вертикалям бы не цеплялись…

Чтобы верней разобраться, Сергей написал Навойке. Может быть, взгянет на почту — ну, пусть не сразу, так по прошествии выходных, то есть po Świętach Wielkanocnych.

Но Навойка ответила сразу. Видимо, тема о скжаках саму её зацепила.

«Да, — писала она, — в самом деле имеется две концепции. Только принадлежат они к разному времени, к разным культурам. „Дети земли“ — это концепция скжаков явно дохристианского происходжения. Создана в пору самодовлеющего язычества.

Что же до «духов перекоса», то такими скжаки предстали уже в христианскую пору. Эта концепция, определённо, противостоит христианству. Есть в ней что-то мятежное, конкурирующее, еретическое. Нечто такое, для чего кривизна — залог выживания. Кривизна вертикалей, всего пространства, а также души».

Нет, не поддамся, думал Олег, отходя ко сну. Лезть в кабалу — не то, что пожизненную — навечно?!.. Эта пани Агнешка Ястжембска, что ли, naprawdę решила, будто нашла дурака?

Снилось, однако, нечто противоположное.

Будто бы скжаки к нему больше не стали подсылать эту пани Ястжембску, а по-хорошему сами пришли — поговорить по душам. Трое пришли, самые-самые главные. Скжацкие старосты — или кто-нибудь в этом роде. Волохатые, маленькие — но не важно. Важно, что мудрые, умные и понятливые.

Семечки грызли, лушпайки в кармашки прятали. Чтобы не мусорить, стало быть, у Олега на кухне… Но не суть. Главное, что пришли.

И вот как раз в этот самый момент всё прояснилось. Все разноплановые недоразумения, как оказалось, легко разрешимы. Именно потому, что разговор напрямую, без лишних посредников.

Им, оказалось, действительно хочется только сотрудничества. Равноправного, по-хорошему. Без потери его эксклюзивного права на личную душу. И, главное, взаимовыгодного.

Почему они могут помочь Олегу? Потому что хотят. А хотят потому, что Олег не просит. Он пытается лишь понять, и вот это им очень нравится.

Ну а Олег чем им может помочь? Он единственный среди людей видит структуру в её пространственном перекосе. Правда-правда, такой он один — особенный. И способный выравнивать — и по науке, и по наитию.

Скжаки тоже выравнивают, но иначе, чем он. И в какой-то момент его метод выравнивания поэффективней будет, а потому между ними возможно сотрудничество.

Ну, при условии, если он лучше поймёт польскую их специфику.

А понять-то не трудно. Для этого даже не обязательно становиться поляком. Ибо на предприятии, где упаковщиком служит Олег, скжаки не защищают «польское» от чужого. И «немецкое» тоже… Они защищают ритм. Если Олег просто впишется в этот ритм, возражений не будет.

Ну а если не впишется? Тоже совсем не страшно. Скжаки не вмешиваются, если можно не вмешиваться — это их принцип спокойной силы.

— В общем, подписывай наш договор и не боись обязательств! — заключил самый старший из скжацких старост.

Разговор завершился, но сон Олега продолжился. Просто в других декорациях.

Где-то на стройке, на воздухе. С широчайшей такой перспективой — ну, как была у коммунистических строек.

…Нет, ну не то чтобы речь о коммунизме. Совсем даже нет. Но сходный масштаб — ну размахнулось немецкое предприятие «Шумахер и Шпрангер»!

Так размахнулось — что чуть не на целый лес.

Да. Руководство планирует расширение. Количество линий должно увеличиться кратно, площади склада — на целый порядок. Новые линии насквозь пройдут через лесной массив. Это плохая идея. Если её воплотят и ангары достроят, всякий баланс нарушится окончательно. Скжаки об этом предупреждают. И кабаны. Их почему-то руководство не слушает; слушает немцев, которые здесь хозяева.

Скжаки и кабаны протестуют. Но их протест — это лишь пакости по мелочам, не способные по-настоящему повлиять.

А вот Олег может вмешаться в этот проект по-настоящему конструктивно. Как инженер. Не магически.

Он получает временную должность на соответствующем техническом участке. Не по знакомству, а благодаря своей же внимательности. Он замечает ошибку главного инженера строительства — и начальство теперь абсолютно во всём полагается на него.

С этих позиций он и помогает скжакам. Им-то уж точно не помешает маленький саботаж. Ради предотвращения.

Он обнаруживает план самой первой из новых линий и подсчитывает: если отклонить угол установки несущей балки всего на три градуса — то и энергиия этого технологического потока возьмёт и рассеется. Каким образом? Чисто магическим.

Вот. И тогда он сознательно вносит эту ошибку. Это риск, ведь если всё обнаружится, угрожает ему увольнение и депортация. Но на риск он идёт — ради скжаков, за правду скжаков. Героически так рискует.

А потом, когда линию запускают, в первые же секунды во всём ангаре, выстроенном под новую линию, гаснет весь верхний свет. Аварийный работает, но освещает так тускло-тускло. Вовсе не белым, jak zwykle, а жёлто-оранжевым.

И кабаны выходят из леса. Поначалу просто обходят новое здание. Но те люди, которые в здании, не решаются выходить — dziki так на них смотрят…

И возникают открыто скжаки — маленькие фигурки так и шныряют между палетами. Эти ребята пришли сюда, как хозяева.

Правда, лес уничтожен. Нигде его больше нет. Есть лишь новая линия — и при ней до горизонта склады. Линия ныне не функциональна, но место-то занимает. Кажется, что-то Олег сделал не так.

Он подошёл к самому амбициозному скжакскому лидеру — звать его Скарамуш — ну, как в «Богемской рапсодии» Фредди Меркьюри. Признаёт:

— Извините. Немножечко просчитался.

Скжак Скарамуш отвечает ему:

— Да зачем нам тот лес? Наши теперь этот склад и вон та новая линия!

А ведь и правда: та линия и тот склад в результате совсем незаментного саботажа Олега — не уничтожены. Верно, не то, чтобы прямо-таки уничтожены. Они вписаны. Хорошенечко вписаны в реальность скжаков. Там без скжаков теперь ни taśma не сдвинется, ни картон не раскроется. Ну, потому что скжаки всему хозяева.

— То есть, вы мной довольны? — Он спрашивает Скарамуша.

— Да! Ты герой, — восклицает амбициозный скжак. — И теперь в нашем бывшем лесу ты уже не гость. Будь в нём, как дома!

А Олег понимает, расчувствовавшись: и ведь верно! Отныне его задача — не вернуть старый дом, а встроить свой новый в чужую землю. Так, чтобы она его приняла.

А Мишутка как раз в католические пасхальные выходные — правда, под самый конец их — впервые увидел скжаков. То есть, он — если уж точно — и раньше их видел, но то во сне, а то наяву.

Произошло это так. На выходных он пару раз заходил к своим школьным приятелям. К Мареку с Томеком — с ними он резался во многопользовательские игры. Ну так вот, возвращаясь от Марека, он и встретил в подъезде скжаков. Точно таких же маленьких волохатеньких человечков, каких наблюдал во сне. Звали их Лёлек, Болек и Скарамуш. Скарамуш — самый старший, с замашками командира. То-то и имя он взял французское, а не польское. Чтобы сильнее выделиться. Но человечком был милым. Самым из них пушистеньким.

— Cześć, Michale! Długo czekaliśmy na spotkanie z Tobą! — То есть, Михал, привет, долго ждали встречи с тобой. Типа, они тут сидели и ждали, а он всё никак не идёт?

Он ответил им:

— Cześć! Miło Was wszystkich widzieć.

Он их увидеть был, вроде, действительно рад.

— Chcemy opowiedzieć Ci o sobie, Michale, — сказали скжаки. В смысле, хотят ему рассказать о себе.

И рассказали — все трое, наперебой. Ради того и встречались. Рассказали, что скжаки являются маленькими очень весёлыми человечками. Всё, что им нужно по жизни — людям бы помогать. Убирать бы, чинить да настраивать — в том основное их назначение и интерес. Это враньё, будто кто-то из них что-то хочет взамен. Душу забрать? Это ксендзы придумали! Ну, потому что ксендзы католики, а, соответственно, скжаки — народец совсем языческий. Но ведь и Михал же не католик! Что ж ему слушать ксендза? (Надо же, скжаки, оказывается, наслышаны о разговоре после того урока религии!).

Чем занимаются скжаки по жизни? Ну, помогают людям. Всё по хозяйству — оно же присмотра требует. Чинят, когда у людей что-нибудь поломается. Или подсказывают, как починить что-то такое, что не подлежит ремонту — и в результате оно будто само налаживается. А иногда — анекдоты просто рассказывают. Правда, такие, что сами вовсю хихикают, а вот людям ещё не смешно — до них дольше доходит.

В общем, живут они очень весело, без проблем. Правда, с собаками часто не могут найти понимания. Есть у них, скажем, знакомый мальчик Деметриуш, так они не смогли с ним наладить контакт. А почему — так живёт у Деметриуша piesek Gryzek, и вот z tym małym pieskiem совсем невозможно договориться. Лает на скжаков, гоняется, вечно мешает работать, служить добру. А ведь люди — ну, кроме нескольких избранных, да? — ничего не должны знать об их существовании (это у скжаков такое правило безопасности).

Люди, которые избранные — это, как правило, дети. Но и взрослые тоже, только со взрослыми всё сложнее: с ними приходится заключать договор. Без договора им скжаки не доверяют. Кстати, и с мишкиным папой они заключили бы договор, с радостью бы заключили. Он-то и сам бы — они понимают — хотел его заключить, но колеблется. Из-за каких-то напрасных тревог и страхов. Верно, откажется и не войдёт в число избранных. Очень зря. Избранным легче живётся, а почему? Так отвлекаться не надо на мелочи жизни, можно на главном и интересном сосредоточиться.

Слушая, Мишка, вот чему удивлялся: скжаки, оказывается, всё же похожи на фиксиков. Может, и не настолько, как думалось поначалу, но много сильнее, чем это казалось ему в последнее время. Так же милы, веселы, всё им легко, всё умеют, также слегка насторожены в отношении мира взрослых.

А потом обнаружил и вовсе разительные совпадения: мальчик Деметриуш — это же польский Дим Димыч из «Фиксиков»! А его piesek по имени Gryzek — это ж собачка Кусачка! Совпадения слишком буквальны, что подозрительно…

Но вот когда Скарамуш заговорил о своём грозящем сорваться договоре с папой Олегом, все эти странности тут же моментально встали на свои места. Вот оно что: эти скжаки не зря так стараются показать, что похожи на фиксиков, а специально, чтобы заставить его повлиять на папу. Даже обидно, что приняли Мишку за дурачка.

— Ладно, — сказал он, — спасибо; я знаю, что надо делать. Кстати, по-русски сказал, скжаки прекрасно поняли, сразу же в такт обрадованно закивали,

А Мишутка поднялся в квартиру и сразу сказал Олегу — тот собирался как раз на ночную смену:

— Папа, не заключай договора со скжаками, ладно?

Глава 12. Договор, нападение, злое дикое свинство

Сразу po Świętach Wielkanocnych у Сергея с Олегом в harmonogramie стояла ночная смена. Время, конечно, не самое подходящее для визита в цеха кого-либо из административных работников. Но Агнешка Ястжембска — особый случай. С неё станется и в ночи заявиться к Олегу за решением по договору. Было же сразу заметно, что пани весьма неравнодушна к результату его колебаний. Чтобы Олег подписал тот контракт… В общем, невесть почему ей это очень надо.

А самому-то Олегу? Он, вроде, и сам не решил, надо ему или нет. Им владело, похоже, чувство противоречия. Что ни скажет ему Сергей — ищет контраргументы.

Надо же: не поверил в анализ крови.

— Пани Агнешка сказала: «кровью давно никто не подписывает».

— Стало быть, ты поверил пани Агнешке?

— Нет. Не поверил. Но не станет же она врать, будет же ясно в момент, когда ставить подпись.

— Подпись, наверное, будет чернилами, — предположил Сергей. — Но договор всё равно будет считаться скреплённым кровью. Ты ж её сдашь в кабинете санитарного эпидемиолога. Не сможешь не сдать.

— Посмотрим, — сказал Олег.

— Стало быть, ты надумал поэкспериментировать?

— Нет, не надумал. Вы правы, Сергей Аристархович. Но не пойму, почему меня все отговаривают…

— Все?

Оказалось, что «всех» ровно двое: сам Сергей да ещё мальчик Миша, сынок Олега. Миша, по уверениям недоумевающего отца, прежде был прямо неугомонным болельщиком скжаков, но в последнее время его будто подменили.

Видно, парень взрослеет, раз больше не верит в фиксиков. А Олегу хотелось бы видеть его малюткой.

Пани Агнешку Ястжембску Олег ждал к началу смены. Гончаров сомневался, а он ожидал. Чтобы уже окончательно… ну, отказаться от заключения договора. Или принять его? То Олегу казалось, что всё он уже решил, то иначе казалось.

Нет, на первых минутах она не пришла…

— Может, она в конце смены как раз появится?

— Что ж, вероятно, — соглашался Сергей Аристархович.

Смена ночная закончится рано утром. Самые неравнодушные из административных работников могут и подойти…

Подошла. Но не в конце, а в середине смены. Выбрала время — самое неожиданное. Наиболее шумный час, когда много коробок идёт на возвраты.

Перед тем, как она появилась, Олегу явился знак. Не на коробке — на плане эвакуации, размещённом как раз над рабочим местом, на особом щите. План был сложным и мелким — ну да, он включал весь ангар, — так что Олег (как строительный инженер) был вероятно, одним из немногих, кто бы сумел по нему сориентироваться в час опасности. Но теперь — вот как раз поверх мелкого чертежа — щит был грубо, неаккуратно помалёван толстенным маркером. А Олег-то и не заметил, кто это сделал; только помнил: в начале смены рисунка не было.

Кстати, узор — ровно такой, как и ожидался.

Круг.

Длинная линия.

Десять насечек.

Но почему же на плане эвакуации? Это такой намёк?

— Угрожают, — заметил Сергей Аристархович. — Увольнением угрожают. Планы эвакуации с предприятия чертят не для коробок — для персонала.

— И готовы исполнить угрозу?

— Не обязательно. Всё же не скжаки на фирме самые главные. Но используют страх, чтобы загнать в коридор. Выбор предопределить.

Нет уж, Олегу не хочется, чтобы его решение не от него самого зависело. Что-то уж слишком настырны скжаки. Этак они добьются противоположного.

Вновь поглядел на план эвакуации… Надо же: знак-то с него незаметно исчез. Будто его и не было. «Мы пошутили, мы никому и не угрожали», да?

В этот-то самый момент и подошла пани Агнешка. Вежливо поздоровалась и спросила, принято ли решение.

А Олег и замялся.

— Я приму любой вариант, — пообещала пани.

То есть, если Олегу взбредёт отказаться, пани Агнешка насильно его не заставит. Уже кое-что.

— Я, — сказал он, — решил, что… не буду заключать договор.

Нерешительно как-то произнеслось.

— Я догадалась уже. — Пани Агнешка красноречиво взглянула на Гончарова.

— Это я сам решил, — поспешил заверить её Олег. Но вряд ли она поверила. — Я готов, — продолжал он, честно выполнить всё, что ожидается от Человеческой Стороны, но — просто так, добровольно, без письменных обязательств.

— Что ж, такое возможно, — вздохнула она.

— Кстати, — вмешался Сергей Аристархович, — у нас вышел спор с Олегом. Не просветите ли нас, пани Агнешка, z jakiego powodu к договору скжаками обязательно прилагается документ из санэпидкабинета?

— Да, разумеется, просвещу, — ровно ответила пани, — дело в анализе крови. Собственно, как вы и сами уже додумались.

— Пани, но вы же мне говорили… — пробормотал Олег.

— Я говорила, что подпись не кровью ставится. Но не сказала ни разу, будто кровь не нужна.

— Для чего?

— Для скрепления договора. А вы как думали?

— Но для чего, — продолжал недоумевать Олег, — скжакам нужна моя кровь?

— Ясное дело, — промолвила пани, — для свидетельства права на душу. Не ожидала, что вам, пан Олег, так уж жалко своей души. Вы ведь, как будто, совсем не католик. И вообще не практикующий христианин.

Пани Агнешка, должно быть, надеялась, что ему станет стыдно. Нет же, не стало: он чувствовал с каждой секундой сильней, что решение верное.

— А для чего скжаки используют души? — Это спросил у пани Агнешки Сергей Аристархович.

— Для перепродажи, — честно призналась она.

— Вот как? Кому, интересно?

— Сонму верховных демонов. Например, Вельзевулу — он главный заказчик фирмы. Платит гораздо дороже других, уважает качество… Ну и скжаки не станут сбывать ценный товар по дешёвке кому попало.

— Я так и думал, — заметил Сергей Аристархович. — Польские демоны, как и сами поляки, наверняка bardzo sprytny w handlu.

Пани Агнешка вновь обернулась к Олегу:

— Ваше решение не изменилось? Не передумали? Жаль. Мне придётся теперь заключить договор с паном Арсением. А ведь так того не хотелось…

В тоне её, кажется, прозвучала и угроза в адрес Олега, и откровенное недовольство по поводу предстоящего разговора с Арсением. Зная Троценюка, пани Агнешку можно понять. Знать, не такую ей душу хотелось заполучить. Не троценючью.

А на Сергея произвела впечатление честность пани Агнешки. Пусть слегка запоздалая — да не суть. Ведь спокойно могла не признаваться ни в том, что контракты скрепляются лабораторной кровью! Или всё-таки не могла?

И о перепродаже душ самому Вельзевулу — был ли это пиар, или скрытое предостережение? Ну, пиаром прикрытое, чтоб никому бы к пани не прикопаться?

Что они вообще знают о регламенте действий пани? А о целях её — деловых и внеделовых. Строго сказать, непонятно и то, кто она такая.

Ясно, посредничать в договорах между людьми и скжаками не доверят кому попало. Только тому, кто в мире тех и других достаточно весит.

Может, она полукровка — потомок союза, например, человека-мужчины и скжакской женщины? Что ей и позволяет выступать медиатором между мирами места и бюрократии, существом, равно принятым обеими сторонами — Скжачьей и Человеческой. Попросту в силу происхождения.

Или она человек, но посвящённый в традицию, да и в различных делах своей фирмы настолько опытный, что снискала авторитет равным образом у людей и скжаков. Скжаки ей верят, поскольку она чтит их традицию и не обманывает; самое большее — недоговаривает или молчит.

Или она человек совершенно обычный, но работает рядом со скжаками слишком долго, и из-за этого стала уже составным элементом связующего механизма.

Нет, ну различные версии могут быть.

Сергей поделился своими соображениями с Олегом, тот покивал, пробубнил что-то односложное. Облегчение от того факта, что решение уже принято, для Олега, по-видимому, омрачало одно: имя важного демона, упомянутого пани Агнешкой.

«Вельзевул». Ну, подумаешь, Вельзевул. Мало ли кто служит вокруг Вельзевулу?

Но Олега, похоже, смущало не то, что вокруг, а воздействие некоей внутренней силы. Той, что ему подсказала выбрать нужную песню, да ещё ненароком её пропеть, да ещё в тот момент, когда вообще не надо.

— Да расслабься! Ты думаешь, это тебя Вельзевул попутал?

— Разве не он?

— Высоко себя ценишь. Скжаки попутали — демонята попроще. А продажу души мы с тобой и твоим сынишкой совместными действиями худо-бедно предотвратили. Значит, встреча твоя с Вельзевулом пока отменяется.

А Олег:

— Хорошо, коли так.

Под конец этой третьей, но судьбоносной смены к Олегу пришёл дополнительный знак. На коробке пришёл, не на плане эвакуации. Но по смыслу — едва ли не эвакуационный.

Там был круг.

Была линия.

А насечек — одиннадцать. Но последняя — перечёркнута. Что означало не то неудачную, не то просто не принятую, не признанную попытку.

Сердятся, понял Олег, собираясь уже домой. Ясно, что сердятся.

Но и его эти сердитые скжаки должны понять. Он им не собственность, чтоб Вельзевулу за злотые скармливать его душу. Лучше пусть душу Арсения скормят. Подходящее блюдо.

Так он подумал всего за пару минут до момента, когда это блюдо попалось ему навстречу. И прошипело — с лицом, перекошенным от беспокойной, бурлящей ненависти:

— Что, пожалел душонку свою вонючую? А я вот не пожалею! Я заключу этот самый контракт со скжаками. Не испугаюсь, ты понял? И когда заключу — помяни моё слово, тебе не жить!!!

— Брысь! — односложно отозвался Олег и прошествовал мимо.

На душе его сделалось несколько неспокойно.

Чуть погодя, то есть на первой смене, на каковую пришёл Арсений, состоялся его разговор с пани Агнешкой Ястжембской — официальный и ровный с её стороны, крайне заинтересованный — с его. Пани Агнешка предлагала ему для начала ещё подумать, но Троценюк, ничуть не раздумывая, сразу вписал в бланк договора имя, и расписался (только спросил, где ставить podpis czytelny, а где parafkę) — и с благодарностью принял направление do badania w sanepidu.

Вот как ведёт себя человек, которому по-настоящему очень надо!

— Ну й навіщо? — спросил у него Петро. — Тільки щоб занапастити того Олега?

— Да, ради этого, — подтвердил с ожесточением собеседник. — Олегу теперь не жить! Будет знать у меня, гнида позорная!..

Надо, кстати, отметить, что из этих двоих на украинской мове достаточно чисто не говорил никто. Бригадир (тот, который Петро) происходил с Волыни, и родным для него был украинско-русский суржик, на котором он и изъяснялся, не заморачиваясь вопросом о чистоте государственного языка. Но при этом его не-совсем-украинский говор всё же звучал намного естественно, чем любая попытка Арсения заговорить по-украински — этот-то был неустранимо русскоязычным.

Зато по вопросу о том, кто из них более страстный сторонник украинской мовы и государственности — несомненно, Арсений вырывался вперёд, а Петру это было даже, пожалуй, не слишком надо.

— Ну й навіщо? — повторил он опять. — Що такого зробив тобі той Олег?

— Не мені — Україні! — В особенно пафосные моменты Арсений, как правило, вспоминал, что он Троценюк и переходил на державную мову. Но лишь точечно, чтобы не выглядеть слишком комически, ведь на какой-то минуте украиноговорения у него во рту начинал заплетаться язык.

— То й що він зробив Україні?

— Он ей враг. Очень подлый и скрытый враг, — пояснил Арсений, переходя на русский.

— Він слабак, — сообщил Петро. — Справжній ворог країни в нашому відділі зовсім не він, а Сергій Аристархович, я рахую. Він за Олега набагато сильніший та розумніший. То чому ж тебе в печінках сидить не Сергій, а якийсь Олег?

— Этот Сергей — откровенный враг, — возразил Арсений. — Он вообще не скрывается — не считает для себя обязательным. А потому он и не очень-то страшен. Много страшнее как раз такие, как чёртов Олег. Они спрячутся, тихо сидят, не отсвечивают. Но они-то, Петро, и распространяют гниль… — Непроизвольно Арсений принюхался, хотя их в помещении находилось двое — и никого из присутствующих он и не собирался обвинять в распространении гнили.

— Та таких більшість, — подметил Петро. — Тих, які не отсвєчівают.

— Вот и надо их сделать меньше! Надо работать над уменьшением, понял? Мне и тебе, Петро. — Протестующую гримасу Петра он предпочёл проигнорировать. — Ну и скжаки тоже помогут, чем только смогут. Я ж тут на днях среди них попиарил за Украину — так впечатлил кой-кого. Среди них, представляешь, Петро, есть понимающие ребята. Очень такие, ты знаешь, амбициозные. Да один Скарамуш скрутит того Олега в бараний рог!

Но Петро не позволил заговорить себе зубы:

— Ти для себе обрав тут найслабшого ворога, чи не так, Арсеній? То й питаю тебе: навіщо? Легких шляхів шукаєш?

— Ну так всё правильно, — не сдавался Арсений. — Надо всегда начинать с простого. И Шендерович для первых своих аттентатов тоже выбрал не самых сильных врагов, а кого послабее…

Недолгий период меж католической Пасхой и православной Арсений провёл и нтенсивно, с толком — в смысле, который он сам подразумевал. В частности, съездил в Варшаву и сдал все анализы в санитарно-эпидемиологическом кабинете — разумеется, крови, а также мочи и кала. После этого акта его договор со скжаками оказался надёжно скреплён — и, вероятно, не только кровью.

Кстати, за Сторону Скжацкую договор со счастливым Арсением Троценюком подписал очень даже конкретный скжак — тот, по прозванию Скарамуш.

Именно он, Скарамуш, кстати, единственный из тринадцати скжацких старост местного леса и города, посчитал для себя полезным и очень желательным сотрудничество с Арсением. Всё почему? Остальные-то — ретрограды, постоянно сидящие где-то внизу, в глубинах земной коры. Очень большие, неповоротливые, помнят традиции, но к современности не приспособлены. А Скарамуш — совершенно другой, он из маленьких скжаков, то есть, из тех, кто обычно не попадают в большие начальники — и уж почти никогда не включаются в ограниченное число старост здешнего места. Но попал. Почему? Очень, видать, хотелось. Ну и полезным казалось, что парень ловит тенденции современности. Там, в современности, много чего случилось od czasów Polskiej Rzeczypospolitej Ludowej, то есть, с тех самых времён, как выходил на поверхность na spacer последний их староста.

Даже лидерам скжаков полезно порой прояснять, куда ветер дует. Кто же о том им поведает, если не Скарамуш — маленький, вёрткий, амбициозный и, это самое, ну, когнитивно гибкий.

Скоро уже и православная Пасха, а настроение что у Сергея, что у Олега такое, будто и вовсе не факт, что она наступит. Дело не в том, что на Украине снесли Православную церковь — всё-таки где Украина, а где они. Дело в их собственной неготовности праздновать. В том, что победа опять и опять отодвигается — чуть ли не за естественную границу человеческой жизни, а без неё, без победы, всякий праздник имеет оттенок пира во время чумы. Пира о том, что покуда живы. Пира в непрочном и ложном польском благополучии, в мнимом спасении мнимых украинцев от Украины. В позолоченном быте, скрывающем тот неприглядный факт, что и Польша глядит с интересом в тот же самый украинский ад. И без устали поливает Поле Чудес разномастными инвестициями.

Польша исходно в той самой игре упоротых, просто прячется «в домике», а не на поле боя — и, вероятно, обидится, если ей прилетит в ответ. И со слезами обиды воскликнет: «A dlaczego my?». Но на кого обижаться ей, если не на себя? «Домик» её состоит из сомнительных игровых конвенций. Из очень сомнительных. Жаль, простые поляки сомневаться в них стали не так давно, жаль, выбирают в свой rząd всё тех же марионеток — и пока вообще не влияют на вопросы войны и мира.

Кстати, и тех, усомнившихся, давят, как только могут, наваливаются всем скопом. Время от времени разгоняют по телевизору и Интернету фейки о русской угрозе. То прилетят с Украины подчёркнуто «русские» дроны, то спецслужбы разыщут предположительно русских шпионов, то русофобские партии примутся обвинять друг друга в самом варварском русофильстве.

А на фирме «Schumacher und Spranger» как раз ещё пуще активизировался Арсений. Стал уже официально проводить свои политинформации — прямо в обеденные перерывы. С тою же мерою злости, упоротости и дебильности.

Он ведь не зря заключил договор со скжаками — к явному неудовольствию пани Агнешки Ястжембской. Там, в договоре, как оказалось, был пункт… Что-то такое нейтральное об «информировании». Так Троценюк моментально потребовал реализации этого права. Чтоб ему, дескать, собрали аудиторию, вывесили афишу, выделили переводчика (парень желал осчастливить ещё и поляков)… Но персонал не обязан же собираться в нерабочее время — так предложили ему обеденное; верно, надеялись: может, не согласиться. А в переводчики пани Агнешка предложила себя, чтобы хоть как-то проконтролировать.

Но ведь в обед слушать Арсения Троценюка — это слишком. Лучше совсем не обедать, чем портить себе аппетит. В первый же день Олег и Сергей увидали афишу, просекли, что к чему, да и сместили свои обеденные перерывы так, чтобы на эту лекцию не попадать. И между прочим, они не одни — не протолкнуться было в столовой от желающих пообедать в тишине и спокойствии. Там был пан Кшиштоф и пан Станислав… Ой, да кого-только не было. Прежде всего — поляки, ради которых Троценюку понадобился переводчик.

Неужели никто не пришёл на политинформацию?

Ох и весело стало Олегу! Но веселился рано.

Олег шёл с работы по весеннему лесу. Было светло, ведь возвращался он с первой смены. Было солнечно, но при этом немного сыро. Зябко кутаясь в тоненькую ветровку, он предвкушал уже встречу с «теплом очага» и не сразу отреагировал на шуршание и тяжёлые шаги где-то справа.

В общем-то, он даже думать забыл о возможности нападения. Люди, которых тогда старался подбить Арсений, вроде, сказали последнему своё веское слово и не поддались. Кто бы хотел заслужить депортацию на любимую родину?

Правда, Арсений — парень неугомонный, будет, как пить дать, снова кого-то искать, но кого бы ни уговорил… Это же полная глупость — напасть ни с того ни с сего, при таком ярком солнечном свете…

Мысли о том, что он «думать забыл» и о «полной глупости» промелькнули в тот самый момент, когда стоило бы их не думать, а действенно реагировать.

Ибо он совсем близко услышал сопение и сердитый такой треск кустарника.

А потом на него из-за старого толстого дуба вылетел дикий кабан. Он показался ему огромным — словно такой себе шкаф на коротких ножках. С красными злыми глазками, с рылом, как будто бы выточенным для скандалов.

А до чего лицом похож на Троценюка! Только с клыками такими — вполне конкретными.

Ну ничего себе! Не иначе, как чудом Олег в последний момент умудрился отпрыгнуть в сторону.

Разогнавшаяся щетинистая комета пронеслась мимо человека, но затем взрыла землю копытами, развернулась — легко, с неожиданной ловкостью, и пошла на второй заход.

Тут уж Олег метнулся к ближайшему дереву и спрятался за стволом. Dzik ударил в кору с таким звуком, словно что-то имел не только к Олегу, но даже к дубу. Как рекетир, посланный выбить долги — всё равно с кого.

— Сволочь, отстань! — закричал Олег, не уверенный, впрочем, что тварь понимает по-человечески.

Впрочем, должны эти dziki хоть что-нибудь понимать. Их же используют скжаки, причём как посланников. Правда, не тех, кто способен что-либо передать на словах…

Зверь не отстал. Хоть Олега и понял — по морде видать, оскорбился на слово «сволочь». Ну а как его можно назвать — нападать на людей среди бела дня, да ещё так упорно…

Он, чтоб достать Олега, обежал его дерево. Но и Олег, соответственно — тоже.

Так кружили они несколько долгих минут. С одной стороны — разъярённый лесной танк, с другой стороны человек, утомлённый мирный цивил, оттрубивший очередную первую смену на перепаковке. Кабан фыркал, скрёб землю копытами, бил боком в ствол и периодически атаковал, ожидая, что первому жить надоест человеку.

Да вот Олегу, понятное дело, не надоедало. Он аж вспотел в своей тонкой ветровке. И с основательного перепугу сам чуть не озверел.

Он ругал кабана, что он ещё мог противопоставить? Только слово. Именно то, чем силён человек. Разумеется, dzika его слова ещё пуще злили.

И Олег понимал, что слова его как-то не так работают, но от страха и ярости просто не мог остановиться. Оскорблял атакующее животное, как только мог. И — раз уж начал кричать, то как можно громче.

Может быть, кто-то услышит, думал исподтишка. Нет, бесполезно: никто не ходил поблизости. Стоит ему совершить ошибку… Первой ошибки будет как раз достаточно.

Он кричал, уклонялся, кричал, уклонялся, опять кричал…

А потом вдруг нащупал в словарном запасе нужное выражение. Вроде бы, даже мало чем отличное от предыдущих:

— Чтоб ты лопнул и сдох, проклятый вонючий Арсениум!

Не стопроцентно уверен, но что-то такое сказал. Да, при этом он имя Арсения вспомнил и переиначил. Слово «арсениум» по латыни — мышьяк, то есть, такая штука, что и в самом-то деле, как примешь, так сдохнешь.

Но не имя «Арсениум» так повлияло на dzika, а слово «проклятый». После него атаки остановились.

Дикий кабан моментально застыл на месте. Как вкопанный.

В тишине где-то там, наверху, в ветвях нервно чирикнула птица.

Dzik стоял и смотрел на Олега проникновенно. Что любопытно, не с яростью, а с детской обидой. В красных глазах его так и блестело знакомое выражение. Точно то самое, что и тогда у человека-Арсения — ну, в тот давнишний раз, когда Олег возвратил ему вспять его собственное проклятие.

Как в анекдоте. Вот в этом: «А нас за шо?»…

Ишь, проняло животину. Олег, закрепляя успех, повторил.

— Да, проклятый!!! А почему: потому, что нечего безобразничать! Моду завёл, свиномордый урод, на людей кидаться! Скжаки тебя не учили вежливости?

Dzik аккуратно переступил с ноги на ногу…

— Смотреть на меня!!!

Он посмотрел. Взгляд его был виноватый.

— Марш домой! — приказал Олег чуть потише да поспокойнее.

Зверь тихо хрюкнул, неловким движением развернулся и с пристыженным видом ушёл в кусты, стараясь и там не шуметь.

А Олег поправил ветровку, отдышался — и дальше пошёл. Уверенно так. Не оглядываясь, но при этом — прислушиваясь.

Из лесу долго ещё доносилось шуршание — словно бы кто-то крупный старался идти незаметно. То есть, преследовал всё-таки. Но — в отдалении.

Может, хотел попросить, чтоб Олег с него снял проклятие? Если даже хотел, то не мог: dziki не разговаривают.

Глава 13. Обещание пани Агнешки

Встреча Олегом необычайно агрессивного дикого кабана… В общем, она очень неслабо его встряхнула. Даже успех — пристыдил животное, вынудил отступить — не показался ему полноценной победой, волей слепого случая, не Олега. Слово, которое так проняло кабана, им-то самим не воспринималось как что-то грозное.

Под впечатлением тотчас же, как из лесу вышел — перезвонил Гончарову, постарался как можно логичнее всё изложить. Правда, не не смог убедительно выразить основную идею — о несомненном тождестве кабана и Арсения, так что доцент его понял немного иначе, в другом контексте.

— То есть, ты связываешь нападение dzika с тем, что намедни не подписал договор? — уточнил Сергей Аристархович. И добавил, не предоставив Олегу достаточно времени на ответ. — Это похоже на правду. Здесь, возле Лешной, живут очень смирные dziki, почти ручные. Самое большее, что они делают — портят клумбы, да и то, как мы выяснили, лишь с позволения скжаков. Если скжаки кому-то из них позволили на человека напасть, это по-моему, повод поговорить с пани Агнешкой. Перезвони-ка ей: там, в договоре, был указан её телефон…

— Перезвоню, — пообещал Олег. — Но мне всё-таки кажется, что виноваты не столько скжаки, сколько Арсений. Он-то как раз подписал договор…

— И что?

— Он же активная сила. Как в пропаганде, так и теперь в терроре. А лохматые скжаки ему по договору обязаны. Вот и снабжают, чем только могут. Правом на агитацию в перерывах, пани Агнешкой как переводчиком. Особенными способностями… Он, я забыл рассказать, и угрожал мне как раз перед этим…

— Угрожал, а потом кабаном обернулся и побежал вдогонку? — переспросил Гончаров, наконец, уловив основную суть. — То есть, ему договор со скжаками обеспечил способность к оборотничеству?

— Именно так, — убеждённо сказал Олег.

— К прежнему ряду чудес взять да добавить ещё и это? — усомнился Сергей Аристархович. — Нет, ну можешь, — поспешил он добавить, — порасспрашивать пани Агнешку, но представляю заранее, что она скажет… В чём ты усматриваешь связь кабана и Арсения: в поведении, внешности, в эмоциональности?

— Да во всём понемножку. В том, что и как остановило dzika. Слово «проклятие»…

— В общем-то, это действительно сильное слово, — сказал Гончаров. — Так что не только Арсений может его бояться. То, что Арсений тебе предварительно угрожал — так он давно тебе, кажется, угрожает… Но я не уверен, что угрозы его в компетенции пани Агнешки.

Факт, не в её компетенции, молча признал Олег. «С этим — в полицию», скажет она. И будет права. Но и в полиции вряд ли примут такой запрос. «Нападение оборотня? Без доказательств? Пан весело шутит».

Олег позвонил-таки пани Агнешке Ястжембской. И, что бы там ни говорил Сергей Аристархович, она его поняла.

— Да, — сказала она, — что-то подобное стоило предполагать.

В красноречивой паузе он услышал невысказанный упрёк. Дескать, сам же и отказался от договора, потому-то теперь и беззащитен перед Арсением, который его подписал — специально, чтобы напакостить.

— Но ведь вы говорили, что скжаки ничего не навязывают…

— Так и есть, — вздохнула она. — Речь не о том, что вами, Олег, договор не подписан. Речь о той власти, которую приобрёл Троценюк по подписании договора. Он же, вы знаете, агитатор. И большинство наших маленьких скжаков, к сожалению, внемлет его речам. А среди них, между прочим, один из старост…

— Но ведь это нечестно! — заявил ей Олег.

Пани Агнешка и согласилась:

— Вы правы, нечестно. Противоречит скжацкой традиции.

Но ведь сама же участвует в пропаганде Арсения! Что ей приходится переводить в обеденные перерывы? Не от хорошей, наверное, жизни но…

— Мне было сразу ясно, — повторно вздохнула пани, — что с этим Арсением точно не стоило подписывать договор, На него приходили уже неоднократные жалобы от человеческого персонала фирмы…

— Так почему же?..

— Я, к сожалению, не вправе ему отказывать. Он уже заручился поддержкой самого младшего и активного из тринадцати скжацких старост — Скшибыслава по прозвищу Скарамуш.

Пани лишь подтвердила своё бессилие, о котором Олег смутно уже догадывался. То, что не вправе — понятное дело. Скарамуш и Арсений на чём-то саму её подловили. Вот и приходится гордой пани Агнешке переводить для поляков политинформации.

— А аннулировать можно? — спросил Олег. —

— Его договор? Нет, невозможно, — с особенной грустью вздохнула пани. — Такой договор, к сожалению, метафизически нерасторжим; действует даже в посмертии одной из сторон.

Ясно, какой. Ведь другая, поди, бессмертна?

— Значит, он так и будет оборачиваться кабаном и на людей бросаться?

— Кто, Арсений? Да что вы: то был не он. Это был просто кабан под управлением Скарамуша. А Скарамуш… Он, я уверена, больше не будет — я расскажу обо всём кругу старост, они не допустят!

В голосе пани Агнешки звенела надежда, но и тревога. Скорее всего — за неприкосновенность скжацких традиций. Всё-таки, то, что староста по прозванию Скарамуш уже натворил, ни в какие ворота не лезло. Эти двое — с Арсением — видать, не случайно спелись, а в полном смысле друг друга нашли.

— Извините, Олег, — быстро промолвила пани в конце разговора, в спешке мешая слова из двух языков. — Далее я не могу разговаривать. Близится перерыв na kolację у рабочих на drugiej zmianie, я буду снова задействована в переводе. А по вопросу предотвращения нападений dziki — я сама наберу вас, не беспокойтесь, proszę!..

Звонок упаковщика Коробейникова, как говорится w rolnictwie, упал на удобренную почву. Не поменял настроение пани Агнешки, лишь обострил, усилил уже существующее.

Чувство небезупречности — вот что владело ею уже неделю, с подписания договора Арсением Троценюком. Сложное чувство, причудливо сочетающее раздражение, стыд, бессилие и вину — с лёгким оттенком уныния — переживания, особенно вредного в административной работе.

И ведь задолго ещё перед тем было неясное предощущение, предвосхищение некоей неотвратимой ловушки. Пани Агнешка — не полукровка, как многие думают, но она очень долгое время провела на особом месте — на немного двусмысленном административном посту, на перемычке между двумя мирами, человечьим и скжацким. Не мудрено, что такое место обострило в ней административную интуицию.

Будет беда, определила она, впервые заметив Арсения в коридоре. А когда он пришёл испрашивать бланк договора, поняла: началось!

Раз началось, бесполезно препятствовать: это неотвратимо.

Но она попыталась. Предложила сперва заключить договор Коробейникову — эта бумага стала бы для него хоть какой-нибудь, да защитой.

Нет, Коробейников не поддался. Может быть, он и прав.

Впрочем, устойчивость он приобрёл тоже под внешним влиянием. Старший коллега — пан Гончаров — испугал Коробейникова перспективой потери души. Так бы бедняга в жизни не вспомнил о теологии.

Если одна из сторон в конфликте между сотрудниками защищена договором, а другая не защищена, остаётся надежда на что? На уравновешенность скжаков.

Только есть ли она в настоящее время, уравновешенность?

Их ведь активно и небезуспешно раскачивает пропагандист Арсений…

Скарамуша Арсений сагитировал самым первым. Пани Агнешка вполне себе представляет, на чём он его словил. Сам Скарамуш — это тот ещё интриган и манипулятор, он как рыба в воде в искушении сотрудников фирмы всем доступным ему набором завидных благ (и недоступным, сказать по секрету, тоже). Но такие, как он, уязвимы и сами к материалу своих интриг. Им, чтоб других соблазнять, надо сначала самим поверить, а ведь доверчивые — тоже добыча пропагандистов.

Думает скжак, что он самый sprytny, просто редкостный молодец, dumny z tego, что ловко поймал Арсения, а на деле — ещё вопрос, кто кого поймал. Но не задаст себе Скарамуш такого вопроса, да и пани Агнешку слушать не станет. Он в заблуждении, он в предвкушении мощного транша от Вельзевула…

А пани Агнешка, которая всё понимает, угодила в другую ловушку — служебных обязанностей. Как Арсений прижал её строками договора:

— Вот, смотрите! — нахальным движением ткнул он в нещадно помятый свой экземпляр, да ещё и местами карандашом подчёркнутый. — Здесь так и написано: «Работник имеет право информировать сотрудников о разного рода событиях»!!!

Пани Агнешка взяла документ двумя пальцами, как подозрительный гриб (да в её кабинет — очень уютный, чистенький и аккуратный — сроду таких непотребных бумажек не заносили) и сказала, вчитавшись в указанную строку:

— Тут написано дальше: «…о событиях, влияющих на график труда и его организацию, на безопасность и бытовые условия».

— Ну так события, — с твёрдостью заявил Арсений, — бывают разные. Все политические события тоже влияют на безопасность, условия и так далее.

— Дух документа, — сказала она, — не предполагает…

— Политические события, — перебил её Троценюк, — точно влияют на настроение персонала, а настроение точно влияет на безопасность труда. Зря сомневаетесь, пани: мне разъяснил Скарамуш!

Пани Агнешка долго смотрела на посетителя. После — в окно. После — в свою судьбу. Ей не положено спорить со старостами. Положено выполнять. Руководить выполнением.

— Что ж, — произнесла она медленно, — если смотреть на вопрос чисто формально, то… формальное право информировать своих сотрудников у пана есть.

Арсений аж просиял от лёгкой победы:

— …однако, — заметила пани Агнешка, — имеется и проблема. — На предприятии нашем не все сотрудники пана поймут достаточно хорошо. Пан, как я знаю, не в совершенстве владеет польским!

— Тогда предоставьте мне переводчика! — усмехнулся Арсений.

Надо же, выход нашёл. Пани Агнешка невольно вздрогнула.

А Арсений уже тыкал пальцем в свой замусоленный экземпляр договора:

— Вот, девятый подпункт: «Администрация содействует коммуникации между сотрудниками»! А содействие предполагает…

Пани Агнешка закрыла глаза, чтобы верней сладить с гневом:

— Хорошо, — сообщила решение. — Я приставлю к пану переводчика на всё время его выступлений.

— А кого? — Троценюк оживился.

— Себя, — промолвила сухо, по деловому. И добавила: — Чтобы лично следить, во что пан превратит наш обеденный перерыв.

Да, ради этого. Кроме того, разумеется, из соображения экономии: всё же на предприятии переводчик — не постоянная должность, за любой перевод придётся платить… И её засмеёт человеческое руководство, если возьмёт и допустит перерасход — просто по личной глупости.

После, когда и афиша была готова — извещавшая всех сотрудников фирмы об ожидающей их в обед «культурно-просветительной программе», — пани Агнешка вдруг поняла, что договор, столь обильно цитированный Арсением — это совсем не тот договор со скжаками, что находится в её компетенции, а основной договор с администрацией фирмы; с ним, вообще-то и обращаться полагалось не к ней, а к другому заместителю директора, пану Сильвестру.

Что ж она так наивно позволила себя обмануть? Определённо, не обошлось без магии состояния — скжаки горазды и на такую; им всё равно, в какое пространство вмешиваться, хоть в физическое, хоть в психическое…

Эх, Скарамуш, Скарамуш… Так со своими совсем нечестно…

Ну хорошо же, подумала мстительно, я вам с Арсением переведу…

Скажет Арсений: «Международная обстановка…» А она сообщит: «Пан Арсений озабочен погодой и коллегам рекомендует отдеваться теплее».

Ha, nie spodziewałeś się takiego tłumaczenia?

Правда, потом пани Агнешка опять передумала. Всё-таки, откровенное надувательство с переводом — это слишком по-детски, да? Что ж она будет сама Скарамушу уподобляться, если ей важно найти на него управу? Наоборот, ей желательно выглядеть и взрослее, и строже. Так, как она разговаривает с людьми-соискателями договора.

На перерыв — якобы выслушать речи Арсения, но на деле, так попросту на обед — в первый день собралось народу довольно много. В основном украинцы. Поляки — примерно на четверть. Также пани Агнешка намётанным взглядом легко замечала любопытные мордочки скжаков, что выглядывали из-под столешниц, из-за шкафов и кофейного автомата, из раковин.

Скжаков, пожалуй, было намного больше, чем в обычные дни; знать, Скарамуш постарался, целый свой клан позвал.

— Начинаем? — спросила пани Агнешка.

Засмущавшийся вдруг Арсений запихнул себе в рот круасан с подноса, наскоро прожевал его (не подавился!) и поднялся, проговорив:

— Прошу тишины!

— Proszę o ciszę, — перевела она. Тихим, спокойным, незаинтересованным голосом. Пусть Скарамуш не возмущается. Это не саботаж.

Стало ли тише? Пожалуй, но ненамного. Если Арсений кого-то хотел отвлечь от еды, то самому не мешало бы больше стараться и громче кричать.

Или, к примеру, на табурет вскарабкаться.

— Я вам хочу рассказать, — сообщил Арсений, — о героической Украине, о варварской злой России, о находящихся под угрозой цивилизованных странах, включая Польшу…

Эта повестка дня мало кого вдохновила. Люди пришли пообедать, а не послушать, чем они и занимались. И Троценюк как оратор был явно слабее Троцкого; кажется, он даже сам себя плохо слышал. И tłumaczeniе, ясное дело, не помогало: кто бы заставил пани Агнешку переводить зажигательно?

В общем, людское внимание Троценюк не привлёк. Только все скжаки внимали с благоговением. Как же иначе — при Скарамуше, старосте клана?

Правда чего — на десятой примерно минуте — от людей удалось добиться, так это почти гробовой тишины. Но не Арсений добился. Добились скжаки.

В некий момент староста свесился с люстры и написал рукой и ногой в воздухе тайный знак — для сородичей. Так тишина наступила лишь после того. Зато сразу. Как по команде, все ложки в столовой перестали стучать по дну всех тарелок с супом. Речь не о том, чтобы люди вдруг перестали есть. Нет, просто звук их еды больше не доносился. И посторонние разговоры примолкли — не потому, чтобы люди не разговаривали. Просто у каждого столика собралось по четверо скжаков. Это они-то и обеспечивали звукоизоляцию.

В тишине голоса пана Арсения и пани Агнешки зазвучали совсем неестественно. Будто в колодец кричали; им отвечало эхо.

Но опять-таки: люди не слушали. Единственно скжаки, да, впрочем, и те не по доброй воле.

Пани Агнешка надеялась, что одним неудачным опытом всё и закончится.

Только где там: как оказалось, Арсений поймал кураж!

Если кто слышал одно выступоление Троценюка — это значит, что все их тем самым услышал. Всех выступлений было так много — намного-намного больше, чем хотелось бы пани Агнешке. Впрочем, она не считала их, чтоб не расстраиваться.

Начиналось всегда с того главного тезиса, что бывают страны хорошие, а бывают плохие, но одна лишь страна хуже всех плохих. Это и есть Россия. Чем так плоха — да по определению. Всё-таки нет у всего цивилизованного мира более злого врага недемократичного. И к тому же Россия всегда спит и видит, где бы устроить неспровоцированную агрессию. Лучше всего где-то в Евросоюзе. Потому что не любит ни прав человека, ни европейских ценностей, и вообще она плохо относится к цивилизованной цивилизации.

Кстати, когда Россия пойдёт нападать на цивилизованные государства великого Запада, непременно пройдёт через Польшу, это надо иметь в виду. Может и просто на Польшу напасть, например: почему бы и нет? Польше, поэтому, лучше напасть самой. Это тогда будет не так обидно.

Больше того, Россия на Польшу давно бы уже напала, если б не маленькая, но отважная Украина. Ей, Украине, ничего так не хочется, как защищать от России поляков и европейцев. Ясно, полякам о том стоит не забывать. Кстати, большое спасибо за гостеприимство.

В общем, всё честно: поляки платят, Украина воюет. Не за себя — за Европу, а также Польшу.

Им, полякам, нельзя говорить, что это не их война. Просто они в ней пока не воюют, а это жаль. Вместе с поляками дело пошло бы быстрей, так как поляки тоже люди отважные.

Но не воюют, так не воюют. Так пусть не жалеют денег и вооружения! Потому что когда Россия совсем уничтожит свободную и независимую Украину, тут же и вторгнется на территорию Польши. Просто затем, чтоб не ходить два раза.

Люди не слушали выступлений Троценюка. Больше того, они — если только им позволял рабочий процесс — переносили свои обеды. Основной адресат ораторства, то есть поляки, самыми первыми догадались не приходить. Спрашивается, для кого переводила пани Агнешка?

Все украинцы и так понимали по-русски, поляков не было, скжакам доступен и вовсе любой язык.

Кстати, вот скжаки, пожалуй-то, и составили пану Арсению благодарную аудиторию. Поначалу пани Агнешке казалось, что они повинуются Скарамушу, но затем обнаружила: часто бывает и так, что старосты рядом нет, а на их поведении это не отражается. И всё чаще приходят скжаки из прочих кланов. Надо же, как втянулись. Не притворяются — слушают ведь, внимают. С подобострастием на лохматых мордочках.

Эй, панове, да вы не в своём уме! Это ведь вы, а не пан Арсений, настоящие демонические существа!

В день, когда пани Агнешка впервые стала подозревать, что малютки поддались пропаганде, и состоялось нападение дикого кабана на пана Олега.

Пани Агнешке было нетрудно связать одно и второе.

Выполнить обещание перед паном Олегом пани Агнешке было не так легко. В самом-то деле, попробуй-ка повлияй на старосту Скарамуша, если все прочие старосты кланов сидят под землёй, на поверхности не показываются, пани Агнешке совсем никогда не случалось спускаться под землю, а передать через кого-то из маленьких скжаков тревожную весть… Как убедиться, что весть будет доставлена кругу старост, если всех маленьких так и накрыл колпак пропаганды пана Арсения?

Ей повезло. У неё всё же был на примете один подходящий скжак — очень тугой на подъём, самый из них ленивый. Именно он — в этом пани Агнешка была уверена — не посетил абсолютно ни разу обеденных сходбищ. Он почти постоянно дрых в тёмной подсобке при magazynie.

Кроме того Скжатомир — так того скжака звали — был кое-чем и пани Агнешке обязан. За былые провинности — он когда-то проспал целых десять палет некондиционных коробок — угрожало ему наказание, а она ухитрилась его отмазать, перекинула всю ответственность на человечью сторону.

Правда, ленив Скжатомир, может порой не дойти, заснуть на пути-дороге. Но она сообщила ему, что Скарамуш не только сам распоясался и готов затравить неугодных людей дикими кабанами, но и его, Скжатомира, хочет опять подставить. В смысле, точь-в-точь, как и в прошлый раз.

— Да, — прокряхтел Скжатомир спросонья. — В прошлый раз Скарамуш меня не разбудил. А теперь что он скажет?

— Он скажет, что это ты неверно направил dzika.

— Что за dzika?

— Да вот того, которого Скарамуш уже раз посылал гоняться за человеком. Если dzik человека догонит и уничтожит, на кого Скарамуш покажет?

— Ну да, на меня…

На Скжатомира и правда легко возвести напраслину. Спит почём зря, не противодействует.

Выходя из его подсобки, пани Агнешка прислушивалась. Если снова услышит храп…

Нет, не услышала. Значит, она Скжатомира неплохо-таки взбодрила. Значит, отправился на глубину. Значит, есть шанс, что в круге старост получат весть.

Глава 14. Битва пропагандистов

Незаметно прошла православная Пасха. В Польше она всегда проходит малозаметно, хотя здесь и имеется настоящая Польская православная церковь. При горячем желании можно бы было поехать в Варшаву да посетить православный храм — он находится неподалёку от Dworca Wileńskiego. Можно было, как в прошлые годы, подбить Зинаиду испечь пасхальный кулич, или хотя бы окрасить варёные яйца луковой кожурой. Можно — но это пришлось бы не только стать самому инициатором и эпицентром праздника, но и поспорить с нежеланием домочадцев. И получилось бы снова, как в прошлый раз, что Сергею они сделали одолжение. Ради чего: чтобы любой ценой соблюсти внешнюю форму обряда?

Нет, не нуждается он в подобном самообмане. Праздник ведь можно переживать и внутри. Кроме того, в виртуале — в Интернете на русском форуме… Но и тут у Сергея нашлись другие дела. В этом году отвлекло — стыдно сказать — изучение польской этнической демонологии. Не вопрос, это было действительно необходимо, чтобы помочь горемыке Олегу — тот ведь попал в отчаянную ситуацию. Но метафора вышла достаточно красноречивой. Хочешь — не хочешь, но если сидишь в аду (внешнем ли, внутреннем ли, в данном случае не существенно), светлое празднество требует неординарного героизма. То есть, того, чего беженцам недостаёт по определению. Вот и выходит: кому-то не светит Пасха, так как проблемы с демонической мелочью застилают весь взор.

Ладно, ему извинительно. Всё-таки душу спасал человеческую — Коробейникова Олега. Не по-нарошку спасал. Тот, разумеется, чересчур серьёзно воспринял угрозу увольнения с предприятия. Его тоже можно понять: денег в обрез, не хватает и так на аренду квартиры — но ведь не стоило это кабального договора со скжаками, да? А Олег был в таком состоянии, что самому ему не удалось бы разобраться, что стоит, а что не стоит. Или сумел бы всё же?

Так или нет, но Сергей безусловно прав, что не оставил в беде товарища.

Кстати, как раз на православную Пасху в этом году проиграл свои выборы Орбан. Что, разумеется, не могло не вдохновить всех русофобствующих европейцев, не исключая польских. Новый-то венгр будет, поди, сговорчивей. Значит, Европа сможет сильнее вовлечься в войну, быстрей эскалировать…

Ха, ну раз так, нужно скорее народы к войне готовить. Чтобы скорей, надо снова пускать волну, что Россия вот-вот нападёт. Раз нападёт, значит, надо вооружаться. Но, если лень воевать самим, все свои деньги и вооружение лучше отправить на Украину. Это ж не страшно — производить для Украины дроны…

А в ответ смельчакам прилетает… пока что лишь список из двадцати предприятий-смертников на территории Евросоюза, оглашённый по данным русской разведки Минобороны — образующих дистанционный украинский тыл.

Этот список Сергей несколько раз проверил, чтобы не ошибиться и быть абсолютно уверенным, что предприятие «Schumacher und Spranger» в нём не указано. Сам он и раньше не раз приглядывался к изделиям фирмы — из-за того, что они, если честно, ни на что не похожи. Ни на дроны (что радует), ни на музыкальные центры (что настораживает). Но, раз разведка в свой список отнюдь не внесла сего производства, значит, и совесть Сергея чиста по-прежнему. Не занимается он упаковкой в коробки чего-то военного, производимого с террористической целью и несущего смерть соотечественникам по Российской империи.

В самый первый рабочий день по православной Пасхе Сергей чуть пораньше пришёл на работу — думал успеть и спокойно переодеться, и что-нибудь съесть в столовке, не дожидаясь обеда. Вместо того, уж так получилось, побеседовал с охранниками на проходной.

Яцек и Ярек всегда к нему обращались, как к политически грамотному — он не мог отказать. Ибо зачем обращались: чтоб он им расплёл мозги, заплетённые польскими средствами массовой информации.

Вот и на этот раз. Время-то было какое: поражение Орбана блекло на ярком фоне. Трамп и Израиль с садистским усердием бомбили Иран, а иранцы в ответ обнуляли могущество США в Персидском заливе и заодно супербогатства арабских нефтедолларовых монархий, находящихся вроде бы под защитой американстких баз… В Польше агрессию США и Израиля осуждали почти что единодушно, а иранский ответ признавали оправданным — хоть и боялись подорожания топлива.

В целом театр военных событий на Ближнем Востоке Яцеком, Яреком и Сергеем оценивался сходным образом. Он и они — за Иран, против Трампа и особенно państwu z literą «I», все довольны, что Польша, как и другие европейские страны НАТО, наглого Трампа — взяла и не поддержала.

Но вот ближний театр — Украина — не вызывал у них точно такого единодушия. Там ведь и Польша участвует — хоть и неофициально: деньгами, вооружениями, логистикой, добровольцами, всякими мерами экономического, политического, идеологического давления. И у поляков не так уж и много шансов передумать и спрыгнуть, хоть самым умным, как знает Сергей, давно бы уже хотелось…

Яцек и Ярек были как раз сравнительно умными представителями zwykłych Polaków, понимающих, в чей карман залезают rządzący, когда высылают на Украину, что только могут. Ибо зачем им так сильно тратиться на чужую войну, принимать чужих беженцев, тупо поддерживать санкции обоюдоневыгодные — а при этом соседнее państwo даже не извинилось за зверства в период II wojny światowej, а зажралось, желает всё больше подачек, и всё ему мало.

— To nie jest nasza wojna, — привычно отметил Ярек. Мол, не наша война.

— Tak, nie twoja, — подтвердил Сергей, как всегда подтверждал ему и до этого.

— Jeśli Ukraina prowadzi wojnę, dlaczego powinniśmy ją wspierać? — продолжал с возмущением Яцек. — Если войну ведёт Украина, почему мы должны поддерживать?

А вот здесь пора возразить:

— Tej wojny prowadzi nie Ukraina.

Этот ответ Сергея то и дело забывается Яцеком, вот и приходится напоминать. Не потому забывается, что он не согласен различать Украину и шендеровский режим, а потому, что не хочется признавать, что его Польша в войне не «помогает», а соучаствует. Правда, поставками денег и sprzętu, а не мяса и территории.

— Arsenij powiedział nam, — сообщил ему Ярек, — że Polska powinna pomóc Ukrainie, żeby Rosja po niej nie zaatakowała Polski.

Да уж, и здесь порылся этот Арсениум. И ничего ведь такого им не поведал, чего бы не слышали по польскому телевидению. А ведь Сергей рекомендовал им каналы в Ютубе: «Myśl polska», «Strajk», «Wbrew cenzurze»…

Ладно, придётся опять самому повторять:

— Co ma Polska, czego nie ma Rosja? Czy ma jakieś roszczenia terytorialne wobec Polski? Nie. — Что есть у Польши, чтоб у России такого не было? Разве она имеет к Польше территориальные претензии? Нет.

— Czyli Putin nie zaatakuje? W ogóle? Nie wyśle swoich czołgów? — Значит, Путин не атакует? Вообще? Не пришлёт свои танки?

— Nie zaatakuje pierwszy. Może wyśle coś w odpowiedzi. Ale nie czołgi, tylko pociski hipersoniczne. — Не атакует первым. Может что-то прислать в ответ. Но не танки, а гиперзвуковые ракеты.

О ракетах, которые невозможно перехватить, Яцек и Ярек наслышаны. Даже знают их имена, например, «Орешник». Потому понимающе умолкают.

Но из боковой двери появляется пани Агнешка, хорошо понимающая по-русски. Вот она-то и продолжает их разговор, как бы «с той самой цифры».

— То есть, Россия может ответить ракетами?

— Может, конечно, — подтверджает Сергей. — Но, разумеется, Польша способна легко избежать такого поворота событий .

— Да?

— Разумеется. Надо всего лишь самой не включаться, не подставляться. Лушче всего — вообще сохранять нейтральность.

— Польша член НАТО и Евросоюза, — напомнила пани.

— Может, вам стоит подумать над тем, чтобы покинуть эти объединения?

— Нет, не покинем. При современных rządzący политиках — нет.

— Может, успеете переизбрать, — успокоил её Сергей.

Не успокоилась.

— Значит, и к нам на фирму может прилететь такая ракета?

— Я надеюсь, — ответил Сергей с предельною честностью, — что мы здесь не занимаемся ничем предосудительным. Если я прав, значит, «Орешник» не прилетит.

— Не занимаемся?

— Нет.

— А если вдруг да?

— Тогда прилетит «Орешник».

Разговор об «Орешнике» интересен полякам. Неравнодушных людей у проходной постепенно становится слишком много — для такого совсем не просторного помещения. Будто сама собой возникает пробка.

— Czas, aby panowie przejęli swoją zmianę, — напоминает пани Агнешка.

Люди — за вычетом Яцека с Яреком — тут же с готовностью покидают проходную, но ещё долго сопровождают Сергея в пути до отдела возвратов.

Каждый хочет услышать гарантии, что «Орешник» не прилетит. Будто Сергей их сам запускает! Каждому любопытны новинки российского ракетостроения. Это ж с ума сойти, что за скорости у сверхзвуковых штуковин! И не собъёшь, и толком не убежишь, не спрячешься…

— A Warszawa też jest zupełnie bezbronna? — удивляется пан Станислав, бывший начальник смены Олега.

Что тут ответишь, кроме короткого слова:

— Tak.

А пана Кшиштофа, который там бригадиром, интересуют конкретные скорости тех или иных pociski hipersoniczne и переводы махов в секунды в час.

Сергей отвечает:

— To pytanie do pana Olega, którego pan zna. Jest inżynierem, więc będzie mógł udzielić bardziej precyzyjnej odpowiedzi.

Группа вокруг него постепенно редеет, каждый идёт в свой отдел. Но, покуда не разошлись, продолжают активно спрашивать. И уточняют на будущее:

— Kiedy pan będzie miał swoją pierwszą 15-minutową chwilę relaksu?

Сергей отвечает, когда, понимая уже: беседа продолжится. Люди изголодались по информации. Но не по той, которую им доставляют теперь на обед.

Кроме людей замечает по ходу движения и нескольких скжаков — те сидят на конвейерной ленте, о чём-то шепчутся. И на Сергея поглядывают несколько исподлобья. Как представители конкурирующей партии. Хм, неужели они вдохновились теми речами Троценюка?

Вряд ли. Ведь скжаки, как знает Сергей, политически индифферентны.

Скжаки локальны. Они не сепаратисты. И не националисты. То есть, они не то, чтобы слишком узкие в помыслах. Просто точные. Скжаки — хранители даже не Польши, а самой идеи разделяемого пространства. И уж тем паче — какое им дело до пожеланий Украины и Евросоюза?..

Соблюдая приличествующую её статусу дистанцию, в ту же сторону, на возвраты, но чуть позади, шла и пани Ангешка. Перед самой уже дверью в отдел, когда группа внимающих окончательно рассосалась, пани его окликнула.

— Вам, пан Сергей, как я мыслю, будет важно узнать, — сообщила она, — что по поводу нападения dzika на пана Олега собирался уже круг из тринадцати скжацких старост. Круг указал Скарамушу на недопустимость подобного поведения. Так что теперь я уверена, что таких нападений больше не будет. Старосты недвусмысленно приняли вашу с паном Олегом сторону и уже сомневаются, что Скарамуш достоин столь высокого статуса.

— Значит, Олегу можно расслабиться? — Сергей поглядел на пани Агнешку внимательно. Что-то в её интонации мешало ему поверить в окончательность этой победы. И на лице выражение — не абсолютной уверенности, так сказать.

— Я бы так не сказала, — вздохнула она. — Младшие скжаки решением старост не очень довольны. Скарамуш среди них популярен, Арсений тоже. Что-то, мне кажется, назревает…

— Революция?

— Скорее, Майдан. Наподобие украинского. То есть, «цветная», злокачественная революция. За Скарамушем стоит Вельзевул, если вам что-нибудь говорит это имя.

— Благодарю за прогноз и анализ, — кивнул Сергей под впечатлением от осведомлённости пани. А по-польски добавил: — Wielkie dzięki za ostrzeżenie.

То, что пани Агнешка предупредила, весьма дорогого стоит.

На самом первом релаксе, 15-минутном, к Сергею пришло где-то с десяток интересующихся сотрудников — если не только все поляки, то главным образом. Среди них затесался, должно быть, только один украинец — бригадир Петро.

Снова интересовались «Орешником». Снова выказывали любопытство по поводу его разных тактико-технических характеристик. Ну и о том беспокоились, как бы всё это не прилетело в Польшу.

— Twierdzą, że kluczem do bezpieczeństwa naszego kraju będzie zwycięstwo Ukrainy nad Rosją, — проговорил пан Казимеж из отдела палетизации.

Да, говорят. Польские официальные СМИ и Троценюк Арсений.

— Gdyby tak było, powiedziałbym, że bezpieczeństwo Polski jest więcej niż wątpliwe. — ответил Сергей. — Если б так было, я бы сказал, что безопасность Польши более, чем сомнительна.

— Dlaczego?

— Bo Ukraina nie może wygrać.

— Tak, — согласился Казимеж. — Ponieważ Rosja jest nuklearnym mocarstwem.

— Czy to znaczy, że nic nie uratuje Polski? — с беспоком спросил пан Кшиштоф. — Значит ли это, что Польшу ничто уже не спасёт?

— Polska jest w stanie się uratować, — сообщил Сергей. — Польша вполне может сама себя спасти.

— Na polu bitwy? — поспешил уточнить пан Станислав.

— Nie, przy stole negocjacyjnym. — Нет, за столом переговоров.

— W przeciwnym razie Rosja nas zaatakuje? — А иначе Россия на нас нападёт?

— Nie, w przeciwnym razie Rosja w pewnym momencie odpowie Polsce. — Нет, иначе Россия в какой-то момент по Польше ответит.

— Ale to nie Polska jest w stanie wojny z Rosją, tylko Ukraina. — Но ведь с Россией воюет не Польша, а Украина.

— To nieprawda. Ukraina nie istnieje już jako niepodległe państwo i o niczym nie decyduje. Teraz Unia Europejska walczy z Rosją, tyle że za pośrednictwem sił zastępczych. Wykorzystuje darmowe mięso armatnie. — Неправда. Украины уже не существует как независимого государства, и она ничего не решает. Сейчас против России воюет Евросоюз, просто чужими руками. Пользуется бесплатным пушечным мясом.

Именно так. Выражение «не наша война» — лишь заклинание. В том то и дело, что Польша уже забралась в неё по уши. И вполне может быть истолкована как законная цель, что бы сама она об этом не думала.

— Czy naprawdę nie da się uniknąć ataku na Polskę? — Неужели удара по Польше не избежать? — опечалился пан Станислав.

— Jeśli Polacy chcą uniknąć niebezpieczeństwa, powinni negocjować z Rosją. — Если поляки хотят, избежать опасности, им стоит об этом договориться с Россией.

Ведь от кого же, как не от них самих Россия узнает об их желании?

За один перерыв на релакс обо всём рассказать не вышло — что такое пятнадцать минут. Кое-какие вопросы остались на перерыв обеденный. А ведь на нём ожидалась по-прежнему политинформация от Арсения.

— Можна зібратися там, у буфеті, — предложил Петро. То есть рядом с Арсением, сразу за стенкой от той столовой, где он по новейшей традиции выступает.

— Полагаю, не стоит, — возразил Сергей этому хитрому предложению. — Лучше по времени разнести.

Типа, если кому-то надо успеть и к Арсению и Сергею, чтобы ему между ними не разорваться.

Собственно, так и доселе уже поступали люди, которым желалось бы пообедать, а не послушать. Вот и сейчас — только с тем различием, что до приёма пищи и не дошло. Что поделать, коль так уж сильны познавательные интересы!

И о чём говорили на этот раз? О разном. Об Украине, России и Польше по преимуществу. Об оккупациях явных и мнимых. О государствах, которые есть и которых нет. Об отношениях между народами в рамках империй и унитарных паньств. И, между прочим, о литературе.

Кстати, как раз литературным вопросом заинтересовались лохматые скжаки. Знать, потому, что Сергей говорил о пространстве, о восприятии места:

— В украинских текстах из позапрошлого века чуть ли не громче всего прозвучала — трагедия найма. Беспросветность судьбы. Беспомощность. Теснота. Там герои не ломали ограничения, а ломались сами… Русская литература — совсем другая. Там широта, бесконечность. Степи, поля, леса, русская тройка несётся вскачь. И герои другие. Спорят и с Богом, и с государством, и с собственной же судьбой. Там пространство не жмёт, а распахивается — даже тогда, когда это пространство ссылки. И ещё. Там всегда есть выход. Даже если наружу выхода нет, остаётся ещё выход внутрь. Внутренний выход — он самый главный.

Скжаки внимали, похоже, вполне нейтрально. Не выражали ни негодования сказанным, ни поддержки. Взгляды, которые человечки бросали с трубы вентиляции, Сергей истолковывал как сдержанный интерес. Но и то хорошо. Ведь по мнению пани Агнешки масса маленьких скжаков поддалась пропаганде Арсения.

Так-то они — демонический древний народец. Даже самые мелкие долго живут, много дольше отдельных веков человеческих. Потому, вероятно, многое помнят.

Помнят разделы Польши между тремя «заборами». Помнят смену империй — не по наслышке, сами. Стало быть, могут империи сравнивать между собой и с рассказом о них Сергея. Помнят, наверное, и трагические аспекты смены прежних границ. Опасаются тех, кто хотел бы границы переиграть, мысля пространство в категориях «чьё это было». Потому опасаются, что прогнозируют нарушение равновесия.

Специально для скжаков Сергей заговорил об империи. Чтоб не боялись её понапрасну, не брали дурного в голову. Польша в имперском качестве не состоялась — и что с того? Ведь не Россия не отпустила Польшу, Польша сама себе не позволила спокойно уйти. Сколько живёт, продолжает оглядываться. Будто желает себе и другим доказать, что достойна быть жертвой прилёта «Орешника».

Вера Сергея — не в границы, начертанные на карте, а в широту горизонтальной основы конструкции. Скжакам её может быть интересно постигнуть, ибо им в основном знакомы пространства малые. Эти знакомые им пространства всё время нервничают — из-за того, что малы. Им просто кажется, что их всё время хотят отнять. Потому они режут всё своё на узенькие участки. На заборы. На чёткие правила. Ну и лестницы требуются крутые, чтобы пространство не расползлось.

И с государствами то же. Малые государства всё время боятся иных, потому и сужают своё пространство. А империя не боится, поэтому и расширяет.

В данный момент Россия берёт своё. Что не своё — не берёт, если оно не просится. Просьбы, понятное дело, бывают разными. Задираться к России — это и есть проситься. Польше в Россию не надо… Ну так зачем?

Нет, может, есть бессознательная потребность. Мазохистского плана: ощутить на своей территории сапог чужого солдата. Но ведь империя — не сапог. Это широкая рамка, в которой можно дышать свободно. Империя очень сильна, но не тем, что всех уравнивает, а именно тем, что допускает различие. В ней выживают самые разные этнокультуры. Если в Российской империи где-нибудь есть поляки — она выдержит их, не превращая в другой народ. Если есть скжаки — пусть будут и скжаки. Империя выдержит.

Но, вероятно, полякам комфортней всего будет жить в независимой Польше. Да? Ну тогда независимость им бы недурно вернуть… В чём тут проблема? Наверное, в том, что независимость — это часто товар. То есть её обретают не страны, а лишь элиты, поднявшиеся на торговле, и лишь затем обретают, чтоб подороже продать. Тот, кто успешно продаст — обеспеченная марионетка. Тот, кто перепродаст — ещё более обеспеченная. Но, вероятно, имеется некий лимит для перепродажи. Украина к нему подошла побыстрее, Польша идёт со степенностью государства с древней историей. Но ведь никто не обязывает к этой яме идти!

Очевидно, Сергей увлёкся. Всеми людьми он был понят, но скжаками — похоже, что нет. Или тех, что сидели на трубе вентиляции и внимательно слушали, в некий момент посетил Скарамуш?

Так или этак, но взгляды их вдруг, как по команде, стали враждебными. (От Скарамуша команда? От Вельзевула?)…

Ладно, наверное, хватит ему напрягать пространство. Всё, до чего он додумался, вроде бы, высказано. Надо чего-нибудь съесть и идти работать. Он, как-никак, здесь упаковщик, не агитатор.

— Już kończymy naszą rozmowę. Dziękuję wszystkim za uwagę.

Но легко сообщить, что закончил, труднее закончить. Люди не отпустили его: слишком много висело невыясненных вопросов. Мол, ну как это совместить, что, с одной стороны, Россия не нападёт, а с другой стороны — вероятность войны высокая. И Сергей отвечал: так ведь Польша может напасть — вопреки своим интересам. Так зачем это ей? В том-то и дело, что незачем. Но нельзя гарантировать, что не случится. А почему? Из-за того, что сегодняшний польский rząd — не особенно польский, то есть отстаивает не польские интересы. В тех интересах, которые он отстаивает, можно пожертвовать не одной Украиной, правда?

— Bardzo zła wiadomość, — проговорил Казимеж с палетизации. Но с благодарностью в голосе проговорил.

А вот скжаки от бурного негодования уже не могли усидеть на месте. Очень обиделись за недостаточно популярную среди сотрудников фирмы точку зрения Арсения Троценюка.

Хоть какое им дело до человеческих идеологий?

Вечером на возвратах он вскрыл очередную коробку. Там укладка была аккуратной, такой, как надо. Перевернул картон. Знак был там. Двенадцать насечек, но одна — перечёркнута. Что это может значить? С этой коробкой скжаки совсем ничего не делали, но поставили знак. Для кого? Для него. Знать, не коробку — его самого не приняли.

Сергей долго смотрел, потом усмехнулся.

— Вот и всё, — молвил он. — Не принимаете, ну и не надо.

Он взял маркер на стойке для канцелярских принадлежностей и рядом со знаком скжаков нарисовал свой собственный. И прямую черту — вертикальную. Разделяющую. И добавил:

— Я не часть вашей системы.

А коробка в ответ чуть заметно дрогнула — ну, как будто бы кто-то маленький снизу прикоснулся к картону. Не враждебно, но с сильным сомнением.

Собственно, всё. Лента легко унесла коробку.

Олег всё это видел, но ничего не сказал. Но лицо у него было такое, словно он только что ощутил тревогу не за себя. За Сергея, который активно не хочет сюда помещаться.

Да, он не хочет. И скжакам это не нравится. Потому что пространство-де не обязано расширяться до бесконечности.

Факт. Испугались предложенной им широты.

Та коробка, которую он отправил с дорисованным знаком, пересекла границу соседнего помещения. В этот момент лента конвейера чуть замедлилась. Без сигнала, без явной причины.

На секунду-другую коробки даже застыли. И Сергей углядел…

О, они отвечают! На боках сразу нескольких подоспевших коробок располагались едва заметные одинаковые царапины.

Три штриха внутри круга.

Теперь целых три штриха!

Новый знак? Другая метка «владельца» пространства, локализованного в коробке?

Нет. Сергей чувствовал: обращаются-то к нему.

С несогласием — он почувствовал это переживание. Несогласием так и веяло от нового знака. Просто-таки протестом.

Хорошо ещё, не с враждебностью. С несогласием будет легче работать.

Правда, пора проявить осторожность. До враждебности тоже, пожалуй, недалеко.

Глава 15. Скжаки бесчинствуют

Кстати, враждебность на скжаков накатывала и просто так, вне доступной пониманию связи с какими-либо действиями Сергея. Верно, имелся какой-то иной источник.

Это случилось назавтра в небольшом магазинчике на оседле. Не в «Бедронке», где Сергей с Зинаидой закупались обычно. Там, в «Бедронке» пространство подчинено удобству её посетителей — и почти никогда не сужается ради удобства товара. Слишком это большая сеть, подчинённая общим правилам.

Он зашёл после смены, чтобы купить только хлеба и дешёвого сыра по акции.

Магазин, как ни странно, был переполнен. Всюду люди, тележки, промоции, холодильники, выкладки новых товаров в ущерб проходам, штабеля минеральной воды и туалетной бумаги до потолка.

Он всегда раздражался в таких недружественных интерьерах.

— Как они в этом живут? — бормотал он, протискиваясь между палетами. Этим палетам точно не стоило там стоять. Как мимо них добраться до холодильников?

Полки были забиты так плотно, что товары стояли под очень заметным углом к горизонту; как они только с тех полок не падали? А проход — как коридор в общежитии, только вчетверо уже.

Перед ним какая-то женщина долго, придирчиво выбирала йогурт.

Сергей подождал, а потом попытался её обойти. Ага, размечтался. Только что, вроде, можно было протиснуться между нею и холодильником. Но он сделал всего лишь полшага и убедился: уже не может.

Потому что проход стал уже — не метафорически, а реально.

Ладно. Раз так, он шагнул назад. Что, и снова не получилось? Плечо моментально упёрлось в металл стеллажа. Развернулся — так с другой стороны стояла палета. Путь оставался всего лишь один — тот, где у холодильника остановилась женщина.

Не заснула ли эта пани, медитируя над баночкой йогурта?

— Przepraszam, — сказал ей Сергей.

Прозвучало слегка резковато. Впрочем, женщина не обернулась. Вообще не отреагировала. Пани в процессе выбора йогурта, и пусть мир подождёт.

Сергей сделал вдох с целью верней успокоиться — и заметил, что, вроде, и воздуха стало меньше. А шум магазина как будто бы отдалился.

— Pani, przepraszam… — Но не было больше пани!

Там, впереди, стояла её тележка. Причём поперёк, полностью перегораживая проход. Попытался её чуть подвинуть — да где там, упёрлась крепко!

А сзади уже кто-то тоже прижался.

— Proszę szybciej! — услышал он раздражённый голос.

И очень явственно ощутил, как проход сжимается.

Полки не двигались, но расстояние между стеллажами и холодильниками на глазах становилось меньше. Люди, однако, этого не замечали.

— Proszę przejść szybciej, — повторил раздражённый голос. Там, за спиною Сергея, собралась уже целая очередь. Словно бы все покупатели магазина вознамерились именно здесь пройти.

А ещё показалось, что и грудная клетка встретила некую невидимую преграду. Он поднял обе руки — просто так, проверить. Пальцы коснулись металла с обеих сторон. Невозможно, явилось на ум словно кем-то подсказанное слово.

Будто кто-то чужой от него ожидает паники.

Нет, не дождётся. И «невозможно» — слово отнюдь не из его лексикона. Хоть, разумеется, надо признать: когда он заходил в этот ряд, расстояние было больше.

Но — такое возможно. Как научила Сергея жизнь, возможно самое разное.

Окрылённый своим представлением о возможности, он даже сделал шаг.

И вот тогда он увидел.

Прямо на жёлтом ценнике, между цифрами скидки, был процарапан знакомый знак… Или, вернее, похожий, но незнакомый. Скжаки такого ему прежде не рисовали.

Круг.

Три сходящихся линии.

Сходятся — это о чём? Очевидно, о том, как пространство прямо сейчас его ужимает… Ладно, он понял. Что дальше?

Сморгнул — знак не исчез. Это не предупреждение, а нападение?

Воздух вокруг уплотнился, стал тяжелее. Грудь аж сдавило от тяжести этого воздуха. Скжаки желают вызвать паническую атаку?

Нет, не дождутся. Сергей сейчас же расслабится. Но попробуй расслабить свою же грудную клетку, когда мышцы её держит — должно быть, спазм.

— Что за чёрт? — выругался по-русски.

Впрочем, он знает прекрасно, что это, блин за чёрт. Скжак Скарамуш или его подручные. Марионетки вонючего Вельзевула, властителя мух.

— Proszę! — сзади опять толкнули его тележкой.

И в этот миг давление отпустило. Снова проход стал обычным — обычно узким, уже без гротеска. Шум вернулся. Женщина с йогуртом возвратилась к своей тележке и вместе с нею ушла. И за спиной рассосалась уже kolejka.

И стеллажи находились на месте. Только он почему-то стоял, держась за металл и дышал тяжело, долго не мог успокоить дыхание.

Кстати, и знака на ценнике больше не было. Только цена — 7,99 zł уже со скидкой. A oferta jest taka, że jak kupisz 3 sztuki to taniej.

Из магазина Сергей вышел с тем, с чем зашёл. Не купил ни сыра, ни хлеба — как-то ему расхотелось в нём что-либо покупать. Хоть понимал — дело не в этом sklepie. Если бы он у себя на работе скжаков не раздразнил, ничего бы такого не было.

А вот на улице было просторно и даже пусто. Воздух был лёгок и свеж, им отлично дышалось. Лёгкие без затруднений его прокачивали.

Только на ум приходила мысль, относительно коей Сергей не был уверен на сто процентов, что она ему не подсказана: «Пространство тебя не обязано принимать, если ты сам не желаешь в нём помещаться».

Кто сделал этот вывод? Кто-то другой, не он. Самокритика — далеко не конёк Сергея. Значит…

Кто-то из скжаков, но, кажется, не Скарамуш. Тот недалёк — а фраза довольно умная, словно из круга более мудрых старост.

Ладно, воспримем её как переговорную позицию оппонирующей стороны.

Хорошо, когда силу, конфликтующую с тобой, есть основание признать оппонентом. Это даёт надежду договориться.

А наутро на смене Сергей был немного рассеянным. Пробормотал ни с того, ни с сего:

— У тебя бывает… — И замолчал. Вроде, не собирался делиться с Олегом переживаниями.

— Что?

Сергей поглядел на конвейер, на стены, на стопку картонов перед собой. Как бы проверил, достаточно ли ему места.

И закончил вопрос:

— Бывает ли ощущение, что тебя здесь аккуратненько так… ужимают?

Олег долго смотрел на него. Словно не только сам, но и кому-то давал приглядеться его глазами.

А потом вдруг спросил:

— В магазине?

Именно так: «в магазине», не «w magazynie», что означало бы просто «на складе».

Но откуда Олег может знать про тот магазин?

— Ты откуда?..

Олег перебил:

— Чушь какая-то. Переработался. Теснота…

И Сергей, и Олег неизвестно о чём болтают… Нет, известно о чём, но неизвестно зачем.

— Мишка как-то сказал, — вдруг припомнил Олег, — что они, то есть скжаки, не любят, когда кто-то злится на место.

Точно, не любят. Сергей эту тему тоже встречал в своих изысканиях. Но от кого и кому прямо сейчас послано сообщение?

Ясно, кому — Сергею. Ясно, и от кого. Не от Олега, тем более, не от Мишки. Это сейчас через Олега с Сергеем скжаки ведут переговоры. И выбирают, что надобно вспомнить Олегу и что сказать.

— И в договоре было написано, — припомнил Олег, — что на пространство запрещено ругаться. — И пояснил. — Если ругаться, пространства становится меньше.

— Правда? — спросил Сергей. У Олега спросил.

— Ой, — сказал тот, — я, по-моему, глупость сморозил. Нет, конечно, пространство не может стать меньше при данных условиях.

Этот ответ Олег, определённо, дал от себя, а не от имени скжаков.

А вот теперь… С чуть изменившимся выражением на лице Олег произнёс:

— Вру. Место может стать меньше. Это когда ты не хочешь в нём быть.

Это уже от скжаков, не от Олега.

Что ж, Сергею самое время и им ответить.

— Разве я злюсь? Разве ругаю ваше пространство?

Тут же przenośnik taśmowy начал работать совсем беззвучно. Лента бежала по-прежнему, но стало так тихо-тихо.

Тишина ощутимая, осязаемая. И в ней… где-то под полом кто-то подобный по мощи Атланту или Самсону тихо так переставил с места на место невидимую опору, из-за чего содрогнулось всё здание.

Предупреждающе ли? Угрожающе ли? Поди разбери.

Но Сергей вдруг задумался: а не злится ли он на пространство?

Сам задумался. Изнутри никто не подсказывал.

Нет, он не злится. Вернее, не на пространства. На правящие политические элиты. Правда, как это доказать существам из низшей демонологии?

Через день он снова пошёл в тот магазин. Не за продуктами, не за какими-либо доказательствами. Кто-то другой непременно бы стал проверять: что это было — психосоматика, истерическая конверсия, простая усталость? Но Сергею причины не так важны; важнее смыслы.

Ему надо распространиться на это место. Пересилить его. Сделать его неопасным, непатогенным. И, таким образом, перестать испытывать злость. Победить эту злость, а победу закрепить в ритуале.

Он вошёл в тот же ряд, где стеллажи, холодильники и палеты. Ширина прохода была невелика — но вполне обычна. Он развёл даже руки — не вверх, а в стороны. Демонстративно развёл. И сказал себе:

— Видишь, совсем ничего! — Ибо и впрямь ничего не происходило.

Можно бы было спросить себя, почему. Можно было решить, что в тот раз в магазине скжаки присутствовали, а сегодня их просто нет. Но ведь его не интересуют причины.

Медленно двинулся вдоль холодильников — с йогуртами, сырами. Правым плечом он нарочно касался переполненных стеллажей. Нет, ничего не сжимается и не давит.

Остановился на середине прохода, закрыл глаза, сфокусировался на дыхании. И произнёс на спокойном уверенном выдохе:

— Я имею право быть здесь. — И повторил по-польски: — Mam prawo tu być.

Что, и теперь пространство ему не ответит? Ну нет, так нет.

Он сделал шаг вперёд, и в этот момент с обеих сторон кто-то сдвинул тележки. Нет, ну не то чтобы прямо синхронно. Не театрально. Просто люди остановились и независимо друг от друга принялись выбирать товар.

Но расстояние-то сократилось, это Сергей моментально почувствовал.

Стало быть, скжаки ему намекают… На что? На отсутствие права? Мол, это наш магазин, а чужие здесь пусть не ходят?

И чего они ждут: подчинения этим правилам? Нет, ребята, нечестно. То, что Сергей находится в Польше, не злоупотребление. Польша не просто сама пригласила. Польша участвовала в создании той ситуации, в результате которой на Украине ему невозможно жить.

Он решил: не уступит. Расправил плечи.

Он стоял неподвижно. Проход в магазине не двигался тоже. Правда воздух опять, как и в прошлый раз, уплотнился. Вроде как перед грозой.

— Это не аргумент, — сказал он. — Это попытка давления.

Больше на польский не переводил: скжаки поймут и так.

И добавил:

— Это не только ваше. Это не может принадлежать только вам. Человеку — любому — надо где-нибудь помещаться.

А в ответ…

— Proszę się przesunąć! — с большим раздражением выдохнул кто-то сзади.

Сергей не подвинулся. Вежливость необходима, но он решает более важный вопрос. Не с человеком — со скжаками… Он продолжал стоять.

И тогда начались другие ответы. Незаметные поначалу.

Свет в магазине мигнул — очень коротко. Гул холодильников сделался ниже, плотнее. Дальше — давление прямо в груди Сергея. Не ощущение сжатия, пришедшее в прошлый раз, а впечатление, будто бы кто-то придирчиво проверяет его контуры в направлении изнутри. Как коробку на линии. Скажем на тот предмет, соответствует ли объём заявленному.

Он стиснул зубы. Сказал уже громче:

— Я не буду подстраиваться.

Женщина справа взглянула на него насторожено:

— Wszystko w porządku?

Он тогда резко шагнул вперёд — проход и освободился. То есть, тележки разъехались. Больше никто не держал его. Никто не мешал.

Когда вышел на улицу, то сердце его колотилось. Было страшно? Пожалуй. Но злость перекрывала страх.

Злости, пожалуй, было побольше, чем надо.

Да, Сергей был действительно преисполнен сильнейшей злости. Той, о которой и скжаки предупреждали, что она у них вроде как под запретом.

Но когда и откуда она появилась? Из самого же процесса взаимодействия. Скжаки его спровоцировали — определённо, так. Если бы не было провокаций, не было бы никакой «неспровоцированной агрессии».

Он с полгода уже работал на фирме «Schumacher und Spranger», и ни скжаки ему не мешали, ни он им в ответ. Было вполне обоюдно комфортное добрососедство. А с чего начались эти всякие недоразумения? Ясно, с политики.

Но политику на предприятие первым принёс не он. Дело в Арсении: вот кто исподтишка пропагандировал среди скжаков. Больше того, довёл их до жутких крайностей. Чудом Олег от того кабана ушёл…

В общем-то трудно после такого рассчитывать на нейтральность. Кстати, с обеих сторон, обозначенных в типовом договоре.

Впрочем, не нонсенс ли это: политически ангажированные скжаки? Ну не должно им быть дела до людских политических разногласий.

Или Сергей чего-то не понимает?

Он списался с Навойкой из Института археологии; та подтвердила: нонсенс.

«Скжаки, — писала она, — никакие не „националисты“. Не хранители „польскости“, обозлённые на чужих. Они просто хранители плотности места. Любого места».

Так и Сергей думал точно так. Он никого не дразнил, говоря о Российской империи: ни людей, ни демонических человечков. Первым он просто давал информацию для размышления, а вторым объяснял, что Арсений лжёт.

Скжакам совсем не должно быть малейшего дела, до имперского Русского мира, так как они существуют в различных, а не в одном измерении. Что есть империя? Горизонтальная широта. Скжаки же — дети земли, хтоническая вертикаль. Встретиться могут, но ведь у тех и других достаточно места, чтоб разойтись им без споров и потасовок.

Ну так зачем?

Там Навойка писала ещё: «Они принимают не идеологию, а честность проживания». Вот о чём скжаки.

А честен ли в проживании сам Сергей?

Вроде бы, да, но поручиться трудно.

Может быть, дело не в пропаганде Арсения, а только в нём? И потому на него так реагируют эти скжаки…

Как бы то ни было, с ними ещё возможно договориться о мирном сосуществовании. Незачем даже менять политическую позицию. Надо лишь убедить их, что политика и пространство — это разные сферы жизни.

Трудно придётся, ведь геополитика эти сферы как раз-таки связывает. Что ж, он попробует их разделить.

Но для того, чтобы для скжаков звучать убедительно, Сергею придётся сперва изменить свой типичный способ присутствия, что бы это не значило, в сторону большей внутренней чесмтности.

Ладно, за способ присутствия можно ещё подумать.

А вот это случилось ночью. Возможно, во сне. Хотя и не факт.

Будто Сергей в три часа проснулся, услышав какие-то звуки. Попытался заснуть, но не смог. Было и душно, и жарко, и звуки не утихали. Кто-то, предположительно, dzik, бесцеремонно ходил по двору, в газонах копался. Кто-то другой громко кашлял за тонкой стенкой. И по трубам w łazience шумно текла вода.

Кто-то в огроде дважды призывно всхрюкнул.

Может, подумалось, приглашают на разговор? Если так, то, пожалуй, не стоит отлынивать, надо идти. Предъявить свою честность и уравновешенность в отношении пространственного пребывания.

Он поднялся с постели, стараясь не разбудить Зинаиду. Натянул в темноте одежду, прошагал через всю квартиру, не зажигая света.

Ночью квартира ощущалась куда просторней, чем в дневные часы, когда ты по ней перемещаешься не один.

Он спустился во двор.

Клумба, которая под фонарём у соседнего дома, ныне была нещадно изрыта przez dzika.

Знак был там — скжацкий знак той самой недавно введенной формы, не наблюдавшейся ранее.

Круг.

Три сходящихся линии.

Без насечек. Совсем. Зато линий — три.

Он не стал трогать землю. Материально вмешиваться. Просто напротив встал.

И вдруг понял, что может значить это послание.

Не обязательно ведь стремление «ужимать». Может быть — и сфокусироваться поточнее, в единой точке. То есть, и знак — не про физическое воздействие, а про внимание как основу познавательного процесса.

Если всё так, то Сергей им сейчас докажет…

Где-то за автостоянкой кабан предостерегающе всхрюкнул. И ветерок тут же несмело зашелестел.

Сергей понял: ответ. Им не нужны аргументы.

Но правда-то им нужна. Правда не слов — самого состояния.

Тут он внезапно припомнил себя в аудитории — на заключительной лекции курса педагогического мастерства. Как он учил студентов — по Станиславскому: «Не играйте смысл. Живите в обстоятельствах».

Ну а сам-то сейчас?

Он закрыл глаза.

Что ж, предлагаемые обстоятельства… Вот, пожалуйста. Чужая страна. И страна за спиной — ещё более неродная. Ожидание новостей оттуда. И надежда на то, что за спиной неродное пространство очистится.

Впрочем, нет… Что оставил ты за спиной, твоё личное дело. Скжаков оно не касается. Не должно.

Значит, по-новой: Чужая страна. Снятая квартира. Ожидание новостей — но не оттуда, а именно здесь-ожидание. Денег в обрез. Потому конвейер. Гордость. Упрямство. Отказ признавать давление. Собственно, даже тот самый «отказ вмещаться».

Если бы он был не собой, а персонажем в таких обстоятельствах, то чего бы ему хотелось?

Ясно, вернуться. Но только не в качестве проигравшего. А человеком, который ничего не утратил.

При словах «не утратил» он внутренне содрогнулся.

В этом конфликт. Он утратил, и много чего. Статус. Аудиторию. Языковую среду. Почву своей уверенности.

— Я не враг, — произнёс он из этого состояния. Не земле, и не «детям земли», а себе и условному залу внутри исполняемой роли. — Но я и не ваш. — Сделал долгую театральную паузу. — Я здесь временный. Но временное — не ложное.

Он открыл глаза. Ничего не произошло?

Ветер прошёлся по клумбе. Но только ветер.

Он шагнул к знаку.

Теперь перед ним — задача и сверхзадача. В чём она? Не победить, не расширить и не разрушить.

Собственно, в способе не-разрушения всё и дело.

— Я признаю глубину, — произнёс он твёрдо. — Но широта, это тоже реальность.

Он не пытался кого-нибудь убедить. Он существовал в собственной речи.

Станиславский его бы одобрил, наверное. Правда, решают здесь скжаки, не Станиславский.

И тут вдруг земля под знаком слегка осела.

Не провалилась — это было бы слишком похоже на чудо, но как будто бы почва приняла на себя новый вес.

Что-то про плотность? Про тему давления и выдавливания? Или о том, что пространство теперь перестанет его выталкивать?

Может, не приняло полностью, но — допустило.

Тут ему вспомнилось важное педагогическое правило, применяемое им к студентам и втолковываемое им всегда «от противного».

Понимание нельзя навязать, можно только создать условия, чтобы оно состоялось.

Он опустился на корточки и дорисовал в круге четвёртую линию.

Не перечёркивая, не разрушая. Добавляя.

Это по Юнгу. Четвёртого нет — значит, было вытеснено.

О! Теперь внутри круга сходилось уже четыре штриха.

Расширение композиции.

Когда он вернулся, под окнами коротко хрюкнул кабан. Согласился? Кто знает… Но землю он больше не рыл.

— Я, — сказал как-то раз Сергей Аристархович, — с этими скжаками, кажется, договорился. Вышел к ним в три часа ночи, всё обсудили.

Выглядел он, откровенно сказать, беспокойно. Может, из-за того, что той ночью не выспался. Или был не уверен в исходе переговоров.

Как заметил Олег, скжаки не просто его самого в покое оставили, а в какой-то момент на Гончарова переключились. Дикими кабанами его не запугивали, но имели в своём арсенале множество разных каверз.

Кажется, дело было не только в том, что Гончаров за Олега вступился. Он ведь ещё стал с Арсением конкурировать, перебивать всю кампанию этому пропагандисту. А за него-то как раз и вписались малютки-скжаки.

Кстати, о нём, об Арсении, странную сплетню донёс бригадир Петро:

— До Варшави поїхав Арсеній, — сказал он. — І всім повістив, що накладе на себе руки. Чи то у Віслу з моста шувбастне, чи то з Палацу культури й науки додолу плигне, тож більше його не побачимо. А чому, як гадаєте?

— Да откуда нам знать? — отозвался Олег. — Его жизнь, его выбор.

— Як вам не соромно!.. Бо ж ви обоє дорослі люди, а сіромаху Арсенія так образили, що він жити далі не може, тільки й думає, що з собою такого зробити на знак протесту!

А Гончаров:

— Говорят, на обиженных самоубийцах где-то в аду воду возят.

Грубовато, но справедливо. Впрочем, скжаки могут иначе подумать. Как бы не начали мстить за страдальца опять по-новой…

Чтобы сгладить допущенный Гончаровым острый момент, Олег успокоил Петра такими словами:

— Не беспокойтесь. Арсений уж сам-то себя не обидит. Хваткий он юноша. Он ещё и нас с вами переживёт.

— Юноша? — хмыкнул Петро. — Та йому вже за сорок років!

— Да? Хорошо же он сохранился…

И за сорок-то лет ни разу ещё не умер.

Сирена завыла как раз в 18.00, будто кто-то нарочно выбрал такое время. Звук у неё был такой, словно всему предприятию выговаривал за предстоящий простой. Много бывает сирен, но лишь эта терзает слух с неким, что ли, оскорблённым достоинством.

Просто таки не сирена, а Троценюк Арсений.

Вместе с началом сирены моментально погас белый свет и зажглось аварийное освещение. Красные лампы замигали под потолком, а на стенах зажглись жёлтые светодиоды. Переменчивый жёлто-оранжево-красный свет преобразил интерьеры до неузнаваемости.

— Как в аду, — прокомментировал Гончаров, когда оба они выглянули из цеха. Плотные толпы людей спешили к эваковыходам, как… ну, не совсем уж по аду, но как по другому миру сравнительно с тем, в котором работали — по безусловно враждебному техногенному миру из кинематографа катастроф.

Да и сами то люди в изменчивом свете смотрелись гротескно: потекли как единый поток из предметов ярко окрашенной спецодежды: курток, кошулек, камизелек, шапочек, касок…

— Выждем минутку, — предложил Сергей Аристархович. — Там у дверей наверняка собираются пробки.

Да, будут пробки. А люди довольно нервные. Издали слышалась ругань, хлопки дверей. Кто-то пытался выяснить:

— Что случилось? — Но не по-деловому, с истеричными нотками в голосе.

И ему отвечали совсем под стать:

— Наверное, к нам прилетел «Орешник»…

Эти люди не шутят, с изумлением понял Олег, а всерьёз так решили.

Гончаров, как ситуативный эксперт по русским ракетам, попытался воззвать к их рассудку:

— Если бы правда попал «Орешник», здесь больше некому было бы о нём разговаривать!

Его тезису не возразили, но и не осознали.

После того, как прозвучало слово «Орешник», люди ускорились. То есть уже не спокойно шли, а почти бежали. Можно подумать, что от «Орешника» убежишь, будь он даже ещё далеко-далеко на подлёте.

— Переждём-ка в своём цеху, — предложил Сергей Аристархович. — Через минутку выйдем себе спокойно.

Он был прав. Люди, похоже, уже миновали порог панического состояния и, как казалось Олегу, даже неслись не туда.

Кстати, куда им выходить надо по правилам?

Чтоб уточнить, он подошёл к своему рабочему месту и взглянул на висящий как раз над план эвакуации. Снова взглянул. Встряхнул головой, поморгал глазами…

Он гордился когда-то, что с лёгкостью может его прочитать, но теперь, в переменчивом свете от аварийных ламп, план смотрелся иначе, казался каким-то новым. Будто некий шутник изменил в нём все несущие стены и все направления, не говоря уже о точках эваковыходов.

— Стоп. Соберись, инженер-строитель! — приказал он себе. И тогда, вглядевшись в него чуть внимательней, обнаружил, что — нет же, план тот же, что раньше был.

— Что ж, пора выходить, — предложил Сергей Аристархович. — Основная-то масса народа, как будто, схлынула… Нам идти прямо, прямо, налево, направо, направо, по лестнице вниз?

— Да, — подтвердил Олег.

Но почему-то засомневался, замешкался. Перепроверил: ну точно, совсем не так. Надо будет сначала два раза налево, потом направо…

Жаль, Гончаров уже вышел, пока он перепроверял.

— Эй, Сергей Аристархович! — крикнул ему вдогонку. Но сирену дурацкую разве перекричишь?..

Побежал догонять Гончарова по ошибочному маршруту, на который его сгоряча направил. Но не нашёл. Может, он всё-таки правильно эвакуировался?

Ладно, вернулся на верный путь. Гончаров, уж поди, не заблудится.

Шёл, похоже, в числе уже самых последних. В три минуты огромный ангар опустел… Нет, в какие там три? Миновало восемь!

Он пришёл к тому выходу, что был указан в эвакоплане — и обнаружил, что дверь-то как раз и заперта. Дёрнул два раза — так нет же, не открывается.

Кажется, люди в паническом состоянии бежали правильно.

К двери, в которую все выходили, покидая рабочую зону, он добрался не одним из последних, а самым последним. Далеко впереди в неё вышел пан Кшиштоф — активизировал персональным электроничным ключом фотоэлемент, створку стальную толкнул, створка захлопнулась.

Почему-то Олег чуть не крикнул вдогонку пану:

— Poczekaj na mnie!

Но устыдился, не крикнул. К чему эта паника? У него же есть точно такой персональный ключ…

Есть? Должен быть… Он похолодел. Ключ у него, как у всех, на шее висел, на смыче. Но теперь его там почему-то, однако, не было. И не в карманах. В пути обронил? За такое положен особый штраф, очень не маленького размера.

Может, вернуться, да поискать?

Нет, поищет потом. Надо сперва добраться до двери и постучать; может, ему откроют?

Он подошёл постучал, прислушался… Стук-то был громкий, вот только с ответом глухо. Не мудрено. Все ушли, а последним — пан Кшиштоф.

Значит, единственное, что осталось — это вернуться и поискать.

Взглядом обшаривая каменный пол, Олег двинулся снова к себе на возвраты. А вокруг между тем останавливались конвейеры. Постепенно, один за другим: сперва дальние линии, потом ближние. После застыли, вздыхая гидравликой, тяжёлые подъёмники для палет. Будто пришла им пора умирать, а они не хотели… Что за дурацкие ассоциации?

Ключ обязательно надо найти. Обязательно. Ведь без него — никогда не выйдешь! А никогда — это бывает ужасно долго…

Сверху, из-под несущей балки, донёсся тонкий смешок.

Скжаки? Ну да, эти не эвакуировались.

Он поднял голову. Да, с балки свесился маленький да лохматый. Ростом с ребёнка трёхлетнего. Вроде, безрогий, хоть точно того не скажешь. Весь он — как будто закутан аж по макушку в старую шубу. Только уши из шерсти торчали: остренькие, внимательные. И глаза излучали веселье, довольство, злорадство.

В лапке весёлое существо покачивало на шнурке пластиковый персональный ключ. Ясное дело, уведенный у Олега.

— Отдай!

Скжак показал язык, свесился вниз головой — и уронил его ключ на бегущую ленту. Кстати, на ленту того единственного конвейера, который ещё не остановился.

— Ах ты… — Олег рванулся, но не успел зацепить шнурок. Ключ проехал мимо него и отправился дальше — в направлении линии упаковки.

Скжак прыгал рядом по поручням и дразнился, визжал от счастья. И подталкивал ключ ногою, чтобы он не застрял. А Олег бежал следом — мимо множества опустевших рабочих мест, мимо стопок коробок раскрытых и нераскрытых, мимо мигающих светодиодных табло с надписью «Ewakuacja!», мимо других, немигающих, на которых надолго застыла дата произошедшей сегодня аварии.

Лента закончилась у сортировочного узла. Ключ, наконец, соскользнул с неё, но до прихода Олега не задержался; падая, он ударился о ролики, из-за чего перескочил на другой транспортёр. Тот, как будто стоял, но в этот миг поехал, словно включил его ключ. Словно ключ — эстафетная палочка.

Новая taśma влекла его ключ уже в сторону склада.

— Стой! — закричал Олег то ли скжаку, то ли судьбе.

И помчался вдогонку. Лохматое чучело тут же его обогнало — с диким пронзительным хохотом, на четвереньках.

Ишь, у кого-то весёлое приключение…

Склад встретил их полумраком и штабелями палет аж до самого потолка, а потолок-то повыше пятиэтажки! Супервысокие башни, построенные из коробок, стояли рядами, будто кварталы в городе.

Автопогрузчики спали с опущенными вилами — будто хищники в стойлах для домашних животных.

Если… Но нет, он не станет скжаку подсказывать!

Ключ на шнурке мелькнул между ящиками. Олег нырнул следом за ним.

Скжак был повсюду: то пятка сверкает за стеллажом, то коготки застучат по металлу, то вдруг сверху посыплются бобины стреч-плёнки. Он появлялся всего на мгновение и исчезал, но каждый раз уводил Олега всё глубже, глубже.

Но Олег не сдавался. Ведь он в неплохой физической форме. Он пребольно ударился плечом о палету, сбил ногой целый штабель упаковочных лент, то и дело поскальзывался на разбросанных под ногами кусках картона, но и не думал, что надо остановиться.

В самой дальней оконечности склада ключ опять блеснул впереди — теперь уже возле зоны прессовки отходов от производства.

Воздух там пах сухой пылью и мокрой бумагой. Преогромнейший гидравлический пресс тупо молчал с приоткрытой пастью. Рядом лежала гора худо сложенного картона. Скжак вскочил на неё, словно царь горы.

— Эй, отдай по-хорошему! — вновь прохрипел Олег.

Скжак внимательно так посмотрел на него — словно впервые увидел, а потом аккуратным движением бросил ключ точно в узкий проход между двумя большими листами картона, поставленными вертикально.

Щель была шириной с плечи Олега. Скжак ожидает, что он туда не полезет. Нет, он полезет. Но перед этим скажет:

— Хана тебе, Скарамуш!

Да, он полез, хоть ключа там уже не видел. А, вон он где: впереди, в темноте. Там что-то слабо блеснуло, возможно, ключ.

Он продвигался между листами картона, словно попал в коридор, а картонные стены шуршали и гнулись — неприятное ощущение.

Сзади послышался мягкий прыжок. Вон он где, Скарамуш? Он специально шумит, чтобы отвлечь Олега. Ключ же, наверное, всё-таки впереди.

А потом кто-то оттуда, снаружи, потянул край одного листа. И проход, по которому двигался он, стал чуть не вдвое уже. Надо вперёд, но уже не пролезть — застрянешь!

Что остаётся? Олег дёрнулся хоть назад — и почувствовал, что картонные стены коробчатые чуть подались, чтобы затем сомкнуться плотнее. Вовсе лишая пространства — для плеч, для рук.

Кстати, сирена, похоже, давно умолкла. Если бы выла, то было бы повеселей, ведь без неё — слишком мёртвая тишина. Как в картонной могиле.

Шли часы. Ничего не менялось. Застрявший Олег слышал только своё дыхание. Плюс иногда вдалеке еле слышно шуршал картон и раздавалось чьё-то сопение где-то рядом.

Глава 16. За кулисами

В ночь того дня, когда папа Олег не пришёл со смены, Мишка спал довольно-таки тревожно.

Не удивительно: мама Ира почему-то решила, будто отца растерзали dziki. И бормотала себе под нос:

— Это ужасно, ужасно…

В dziki-агрессоров Мишка не очень верил, но всё равно поддался её настроению. Снилось поэтому всякое нехорошее.

Снилось, что там, на работе, папина линия останавливается. Шум затихает и в тишине слышны звуки леса.

Папин коллега Сергей Аристархович идёт посмотреть куда-то вперёд по конвейеру и, возвращаясь, свидетельствует:

— Затор. Кабаны перекопали землю.

Папа Олег тоже идёт посмотреть и убеждается: перекопали. И почему-то строго по прямым линиям — это, наверное, очень важно.

— Значит, конвейер уже не запустят? — Нет, запускают.

Дело пошло. Но конвейер гудит, как восточная мантра. Папа со скепсисом слушает это гудение, знает, что дело добром не закончится.

Точно! Коробки вдруг начинают падать сами собой, складываясь в причудливые фигуры. Папа Олег и Сергей Александрович смотрят на них и, не сговариваясь, произрекают:

— Эврика! Это просто «Тетрис»!

А потом отец говорит:

— «Тетрис» — метафора упаковки. Сколько тех блоков не запакуй, куда-то деваются.

А Сергей Аристархович:

— Нет. «Тетрис» — метафора эмиграции. Постоянно искать, где ты подходишь — вот в чём весь смысл.

— Смысл, — возражает папа Олег, — в несущих конструкциях.

В этот момент мимо него проходит мама Ирина и глядит на него испытующе — будто бы проверяет, держит ли он конструкцию. Вроде бы, держит, но где гарантия?

Что может он гарантировать — на чужой-то земле.

Пробегает и Юлька. И говорит:

— Я лучше завтра буду уроки делала!

Выражение «буду делала» вместо «буду делать» — знак постепенной ассимиляции…

— Только не знак! — восклицает мама Ирина. — Только не знак!

Старший брат Юрка степенно подходит и спрашивает:

— Пап, так ты теперь просто рабочий?

— Я всегда был рабочим, насколько могу припомнить.

— Не инженер?

— Ах, ну да, инженер…

Папе Олегу грустно и совестно. Да, он забыл уже, что инженер. Только бы дети его не запомнили в этой роли.

Мишка кричит:

— Я запомню тебя инженером! — Но просыпается. Слишком громко кричал.

Надо снова заснуть, досказать отцу всё, что собрался. Но не может заснуть, сон к нему не идёт. К счастью, сон продолжается и тогда, когда Мишка проснулся.

Кто его видит, если не Мишка? Папа?

Только похоже на то, что это и раньше был папин, а вовсе не мишкин сон.

Ой, если так, хорошо бы ему… проснуться.

Хорошо быть читателем. Или писателем. Но не героем, факт. В пору, когда основные герои спят, или же бодрствуют, но пребывают в неведении, тот, кто находится в мета-позиции, может заглянуть за кулисы.

Там, за кулисами, кучно толпятся скжаки. И Вельзевул — в глубине кулис. И Петро иногда заходит. И Арсений сидит — он безвылазно там сидит. Весь его внутренний мир находится за кулисами. Мы до сих пор его видели лишь на сцене, а за кулисы-то и не заглядывали, это факт. Кто там ещё, за кулисами?

Пани Агнешка Ястжембска? Нет, она — если чего и спрятала, то за другой кулисой. А за той, где Арсений, спрятан ещё Недотыкомка.

Спрятан в сердце Арсения, именно там.

Кто он такой, Недотыкомка? Ясное дело, демон.

Но не из скжаков. Совсем из другого сообщества. Не из того, что имеет прямое отношение именно к Польше.

Но к славянам — имеет. «Недотыкомка» — имя славянское. Да и демон-то сам — принадлежность Русского мира. Правда, поскольку он низший демон, а попросту — мелкий бес, то не следует удивляться тому, что его отношение к Русскому миру… Ведь ясно, что ненавистническое?..

Кстати, впервые в отечественной художественной литературе того Недотыкомку описал Фёдор Сологуб в произведении «Мелкий бес» — дело было в Серебрянном веке, помните? Но и сейчас этот бес — Недотыкомка — актуален, как никогда. Потому-то не удивляйтесь и тому, что А. Ю. Казаков, советник первого главы ДНР Александра Захарченко, посчитал очень важным ввести данное понятие уже и в политологический дискурс, объясняя проделками Недотыкомки действия нынешнего киевского диктатора Голопупенко (истинная фамилия Капительман).

В свете той истины, что Недотыкомка — демон, скрытно сидящий в сердце Арсения Троценюка, лично мне куда легче понять и мотивацию действий последнего, и и специфическую успешность его в общении с польской низшей демонологией.

Ведь Недотыкомка много любезнее Вельзевулу, чем какие-то скжаки — заскорузлые в местном, локальном традиционализме.

Все заскорузлые — кроме, единственно, прогрессирующего Скарамуша. И потому-то для Скарамуша был очень важен контракт с Арсением. И, как он чувствовал, очень взаимно важен…

Значимость для Арсения сделки со Скарамушем было действительно трудно переоценить. Речь ведь шла даже не о выгоде, а о большом человеческом счастье. Нет, ну о выгоде тоже — не без того. Но счастье важнее.

В старом совковом фильме, нелюбимом Арсением (ну, как и решительно всё слишком русское и советское, не исключая даже когда-то родной язык), говорили, что счастье — это когда тебя понимают. Но чего не учли — это ненависти. Для Арсения самое важное в человеческой жизни — это когда твою ненависть разделяют. Ради этого можно подписывать самый любой договор. Даже такой, в котором теряешь душу.

Кстати, Арсений-то душу свою по договору не потеряет. Он немножко схитрил.

Сердобольный Петро его отговаривал:

— Та навіщо тобі та халепа з отим контрактом? То тепер тобі не потрібна душа… А як знадобиться?

— Не понимаешь, Петро! — усмехался Арсений. — Для меня ж это самый выгодный договор. Скжаки на что так наивно надеются? На возможность перепродать после смерти душу, правда? А ради этого там в договоре обещают для фраеров самые разные ништяки, ну, заманухи, да?

— Так, обіцяють. Та є ж і твоя обіцянка. Тільки помреш, її скжаки одразу й перепродадуть, оком не встигнеш моргнути!

— Ну, во-первых, когда это будет. А во-вторых, мне и после смерти всё-таки есть, чем их удивить, — отвечал Арсений загадочно.

А самого так и распирало раскрыть загадку. Но ведь нельзя: чтобы при скжаках — никак нельзя. Он ведь надеется их после смерти кинуть.

Позже когда-нибудь он по секрету расскажет, что на душе его скжаки не разбогатеют лишь потому, что она давно им была заложена.

Что его, между прочим, инициировали на Майдане. И что не кто-нибудь там — а сам Мустафа в ту счастливую пору ему подселил хозяина.

А у хозяина с Вельзевулом прямая связь.

А потому Вельзевул ничего не заплатит скжакам.

Что, Скарамуш, будет обидно, да?

Ничего личного, просто торговля душами на доверие.

Это всё было о важности договора. А о процессе его заключения? Что ж, закулисные сплетни хранят и это.

Чтоб сдать анализы крови, мочи и кала w gabinecie sanitarno-epidemiologicznym, Арсению Троценюку специально пришлось прокатиться в Варшаву. В город, который, по правде сказать, пробуждал в нём ненависть. Из-за чего? Из-за единственного строения, но ведь центрального, видного издалека — называемого «Pałacem Kultury i Nauki», хоть какой он палац? Типичная сталинская высотка! Того самого типа, что выстроены и в ненавистной Москве. Ладно, в Москве — это хоть понятно — но в Варшаве никак не ожидаешь такой засады!

В первый раз, как Арсений увидел это «чудо архитектуры» — дело было как раз в 2022-м — три знакомых поляка его горячо уверяли, что теперь это здание очень скоро должны снести; что властями вопрос решён, остаётся лишь заручиться поддержкой люда; и действительно, там же, как раз у подножия здания несколько групп волонтёров собирали подписи — в смысле, за снос. Здорово: ведь и Арсений за то же самое! Расписавшись у каждого в списке — ровно четырежды, он ожидал, что вот-вот неприятный ему небоскрёб уже и начнут сносить. Но пролетело четыре года — поляки не чешутся. Даже фасад подновляют и продают билеты на 30-й этаж — на taras widokowy, чтобы оттуда, с москальского здания любоваться панорамой Варшавы. Что тут сказать? Одним словом: тьфу!

Правду сказать, ключевого момента — ну, того, как его договор со скжаками в силу вступил, Арсений не отследил. На Майдане-то было совсем иначе. Там был подъём, продажа души впервые, инициация в полном смысле этого слова, ну и знакомство ещё с личным демоном — Недотыкомкой. Это ж его ему там подселили, да?

Польская низшая демонология в миг заключения связи проявлялась гораздо мягче. Ну, или сдача души для Арсения просто утратила прелесть былой новизны. Вроде как двадцать седьмая потеря девственности.

Ладно, как бы то ни было, договор, уж наверное, поможет Арсению разобраться с Олегом! Надо бы сразу со Скарамушем потолковать…

— Не спеши! — проговорил из сердца его Недотыкомка.

— Почему не спешить? Ты жалеешь проклятого ухылянта?

— Никого не жалею. Но он — твоя личная месть. Надо сперва сделать что-то для Украины.

— Что ж, я готов, — молвил он тоном, исполненным благородства. — Что прикажете делать?

— То, что ты лучше всего умеешь. Займись пропагандой.

— Так я ведь и так…

— В кругу украинцев, — заметил бес, — а поляки от рук отбиваются, и они-то тобой до сих пор вообще не охвачены.

Пообещал:

— Охвачу!

Правда, как их охватишь?

Хорошо, Недотыкомка научил.

И тому, что сказать Агнешке Ястжембской, и тому, о чём надо ему говорить потом. И о том намекнул, что поможет ему агитировать среди скжаков. Если скжаки поверят ему, то все вместе за ним пойдут. И тогда они сами всё сделают — и над Олегом, и над Сергеем.

— И над Сергеем?! — переспросил Арсений.

И Недотыкомка в сердце его кивнул.

А ведь об этаком счастье он и заикаться боялся. Чувствовал: этот Сергей ему не по зубам. Больно уж умный, больно морально сильный.

Всем раззвонить, что Олег теперь пострадает, а в итоге всего лишь пойти испросить у пани Агнешки право вести бесплатные политинформации?

В этот момент Арсения стали жалеть украинцы-соратники.

— Що, все марно? — спросил бригадир Петро. — Та я ж казав, що контракт з тими скжаками тобі ні до чого. Не допоможуть вони помститись тому Олегу. А все інше ти міг би зробити і без контракту.

— Ничего-ничего, — проворчал Арсений. — Я ещё выдумаю, как отомстить. Скжаки помогут, как миленькие, помяни моё слово. А пока… А пока я займусь кое-какими, скажем так, информационными операциями.

— Ну ти ЦІПСО! — хохотнул Петро. Но без иронии, уважительно. — Будеш записувать роліки для Ютуба?

— Нет, буду здесь, на самом предприятии, просвещать персонал…

— Тобто полякiв? — решил уточнить Петро.

Ну, потому что прекрасно знает: всех своих, украинцев, идейный борец Троценюк и без того под неусыпным прицелом держит. Ну, фигурально — прицел-то информационный.

— И поляков, и скжаков, — ответил Арсений честно.

Да, в самом деле. И тех и других. Чтоб не отлынивали от войны с москалями.

Ну, потому что ведь видно: уже отлынивают.

— Та ти ж польською мовою не спілкуєшся, — уколол Петро. — Як же ти зможеш їх агітувати, га?

— Мне дадут переводчика, — начал он фантазировать. — Точно: пускай дают, мне ж положено по контракту…

Честно сказать, он не очень-то помнил, что там в контракте написано… Но и не надо особенно помнить, раз есть Недотыкомка. Он — как искусственный интеллект: поддержит, подскажет.

Точно, один подскажет, другой поддержит. Как же не выслушать, что говорит тебе сердце?

Верно, Арсений займётся теперь пропагандой. Где? Да в столовке: почему бы и нет. Каждый день на обеденном перерыве по полчаса — и на своей, и на чьей-то смене…

Да не на чьей-то, а только на той, где Олег. Этот мерзавец и ждун теперь не зайдёт в столовую! Ну а зайдёт — пусть, собака, Арсения слушает. Это уж точно попортит ему аппетит. Будет давиться куском и жалеть, что живой остался.

Круто! Он видит уже, как всё это будет!

Дня не прошло, а идея осуществилась. В смысле, Арсению разрешено прямо в столовой попроповедовать. Он посетил Агнешку Ястжембску и обо всём, о чём надо, договорился. То есть, о чём Недотыкомке надо, но и Арсению тоже.

Всё разрешили. И даже идея о том, чтобы приставили специальную пани tłumaczyć, вовсе не стала поводом отказать или отложить. В переводчицы он получил не какую-то там неизвестно кого, а саму же пани Агнешку. А ведь она заместитель директора (ну, по скжакам). Это же круто! Это, однако, уровень. А не хухры-мухры.

Ой большое спасибо — bardzo dziękuję — понятливой администрации!

А у Арсения тоже ведь накопилось очень много чего сказать. И полякам, и скжакам, и украинцам тоже. Жаль, только пани Ястжембска по-украински не всё разумела. Сообщила, что переводить для поляков сможет единственно с русского.

То есть, его просветительство не возьмёт за живое самую соль земли — украиноязычных украинцев. Только местных — людей и демонов. А свои будут лишь плеваться, слыша язык агрессора. Жутко обидно — с одной стороны, однако с другой… — гора с плеч, извинительные обстоятельства. Ведь Арсений совсем не мастак ораторствовать по-украински, это тоже прискорбный факт…

И Недотыкомка не мастак. Скверно звучит на мове.

Он старался, пропагандировал. Но поляки не оценили. Да и пани Агнешка в своих тлумачениях саботировала потихоньку.

Скарамуш помогал — но он властен только над скжаками, не над людьми. А Недотыкомка даже не помогал, но потом убеждал, будто подталкивал Скарамуша.

В общем, Арсений столкнулся с тем, что людей на обеды стало ходить всё меньше. Ясно, из-за чего: из-за подспудного намерения Троценюка унизить. Ясно, за что: за то, что он требовал для Украины помощи. Так ведь и помощь предоставляют совсем не они, а политические элиты. Им бы те деньги и так не достались, наверное.

Скжаки исправно ходили послушать Троценюка, но вот людей становилось всё меньше. На третьем сеансе политинформации не набралось и два десятка, а на четвёртый к нему заглянул только один Петро.

Зла не хватает, когда встречаешь людей, беспокоющихся только о собственном брюхе. А уж если стараешься встетить, но всё равно не встречаешь…

Только милые Скжаки, ведомые Скарамушем, позволяли Арсению всё-таки не отчаяться. Как они пылко переживали, каждое слово ловили острыми ушками!

А потом догадались — сами, он не подталкивал — что у Арсения есть заветное намерение, некая светлая, но не сбывшаяся мечта.

— Да, — признался Арсений, — я очень мечтаю проучить Коробейникова.

— Так ничего нет проще! — заверил его Скарамуш. А остальные скжаки наперебой стали подсказывать способы.

Ну и фантазия обнаружилась у этих малюток!

Он восхищался малютками, но всё же потом решил: польские демоны — не чета украинским, по сравнению с ними они какие-то, что ли, беззубые. Лишь один Скарамуш — из всего сообщества скжаков — воспринимался Арсением, как почти ровня себе… Нет, не ровня, конечно же, но боевой соратник.

Это его — Скарамуша — Арсений тогда убедил разобраться в лесу с Олегом. Сам-то он, даром что староста, очень мелкий — и не сумел бы Олегу лично накостылять, но зато хорошо управляет лесными тварями. Подходящими для террора, такими, как dziki.

Между прочим, охоту dzika на Коробейникова Арсению посчастливилось увидеть в реальном времени. Эту возможность ему обеспечил во-первых, сам Скарамуш, способный смотреть на мир из кабаньих глаз, а во-вторых, Недотыкомка, угнездившийся в его собственном сердце. Так вот и шла передача: из головы кабана через источные силы двух демонов — и в сердце Арсения, веселящееся до упаду.

Как Арсений нахохотался, глядя на перепуганные вражеские ужимки! Просто до слёз, до слёз. У кабана небольшой обзор, видение просто-таки туннельное, так как глаза мелковаты, да и башка не очень-то гибко сидит на туловище, но наплевать! Ведь основное Арсений видел: как уворачивается Олег, как за дерево прячется, как от страха и собственного бессилия пытается накричать — и на кого? На дикое же животное! Можно подумать, оно его понимало…

Правда, потом, отсмеявшись, Арсений поймал испуг.

Потому что Олег исхитрился и закричал ему в самое сердце:

— Чтоб ты лопнул и сдох, проклятый вонючий Арсениум!

Как? И снова он проклятый?

И — тоже странно — ну как догадался Олег, что Арсений смотрит?

Позже он понял, что Коробейников не обязательно и догадался. Просто болтал что попало в лицо кабану. Ну совсем что попало! Но в тот момент…

В общем, Арсений не выдержал и захотел поскорее прервать контакт. Но сгоряча не подумал, что можно уйти самому, а Скарамуша и dzika оставить доделать дело. Нет, он с концами сбежал, прихватив и Недотыкомку со Скарамушем, так что кабан в результате был предоставлен лишь самому себе. И перестал нападать. Кабаны-то в районе Лешной нагловаты, но неагрессивны — почти совсем.

Вот. А потом и доделать не получилось. Всё потому что тот чёртов Олег Агнешке нажаловался, а Агнешка взяла, да раззвонила о происшедшем всему кругу старост. И наутро те старосты Скарамушу сказали так: «Слушай, приятель, завязывай-ка с кабанами. Мокрое дело при помощи кабанов — не по понятиям».

Или ещё как-нибудь, но в таком же смысле.

— Ты поспешил, дурачок, — прямо из сердца сказал Недотыкомка. — И оттого насмешил. И меня, и скжаков.

Что ему надо? Арсений старается. Честно проводит политинформации. А что поляки не ходят, так это в поляках дело. Он же не может вместо них захотеть!

— С пропагандой среди людей, — пояснил Недотыкомка очень мрачно, — уже вряд ли что выгорит. Скжаки малые наши, наши уже и так, но у людей теперь новенький воспитатель.

— Кто? Неужели Олег?

Оказалось, Сергей. Это к нему пошли люди — даже без приглашения.

— Но я уверен, что скжаки не поддадутся…

— Скжаки не дрогнули. В этом ты молодец.

В смысле, что он молодец исключительно в этом.

— Что же мне делать? Террор преждевременен, агитация неэффективна…

— Почему бесполезен? Террор-то полезен всегда. Если хочешь, ты можешь просить о нём Скарамуша. Он, как мне кажется, быстро вошёл во вкус.

Но Скарамуш объявил Арсению:

— Всё. Кабанов мы с тобою больше не трогаем. Я обещал.

Ну да. Старичью обещал подземному. Ретроградам.

— Как же тогда мы того Олега…

— А никак! — отрезал кудлатый скжак.

— Так ведь наш договор…

— В договоре нигде не записано, что я что-то такое обязан тебе с Олегом.

Это правда. Молчит договор на такие темы. Всё, чем помог Скарамуш — это только по дружбе, из личного расположения. Не потому, что какой-нибудь пункт обязывает.

Правда, навряд ли хитрющий скжак был бы к нему по-настоящему расположен, если б не думал сорвать порядочный куш с Вельзевула за перепродажу его души.

Впрочем… Какое там «расположен»? К звонкой монете за душу Арсения — вот он к чему расположен, польский брехливый демон-контрабандист! Нет, не по дружбе является он ежедневно сюда, на возвраты, к нему на рабочее место.

Делает вид… Как и Арсений делает. В этом своём поведении они даже похожи — ну, как любой не особенно глупый демон и человек, уникальный в своём уме…

— Значит, Олега совсем никогда не трогаем? — хмуро спросил Скарамуша Арсений. Тот ушёл от прямого ответа. Точнее, промолвил так:

— Позже, когда-нибудь. Я не уверен, но может быть.

— Через неделю?

— Нет, позже. Потом. После того, как Вельзевул заплатит…

— В смысле, за душу?

— Ага.

— А немножечко раньше можно?

Польский демон замялся:

— Ну, разве совсем немножечко…

— В смысле, когда?

— Ну, непосредственно перед смертью.

— Перед моей?! — с содроганием вымолвил. Здорово так проняло.

— А то перед чьей же? — кивнул Скарамуш. — Мне Вельзевул заранее не заплатит.

Этот момент Арсений уже просёк. Старосты скжаков будут куда сговорчивей после того, как Вельзевул заплатит. А не заплатит — не сможет тогда Скарамуш рассчитывать на снисхождение.

Кстати, а ведь Вельзевул — говоря по секрету — и не заплатит. Он же не дурень второй раз платить за одно и то же. Раз заплатил Недотыкомке, скжаков уж точно кинет. То есть, Арсений их кинет, не Вельзевул…

— Что, не спешишь умирать? — захихикал скжак.

— Позже когда-нибудь, — попросил отсрочки Арсений.

Но отсрочка ему нужна не навечно. Лишь до того, как они с Недотыкомкой кое-чего придумают. А придумают, как Скарамуша вернее надуть.

Ну, чтоб Олег пострадал, а Арсений нет.

Как бы так умереть, чтобы не умереть? Вот о чём думал Арсений — а Недотыкомка то помогал, то подначивал.

Да, надо вырвать у Скарамуша твёрдое обещание, что Олега он похоронит.

— Только его? А может, двоих?

— Не распыляйся!

Ладно, Сергея и так невзлюбили Скарамуш и его подручные. А вот Олега навряд ли пристукнут по собственной инициативе.

— Ну, понимаешь… — Арсений устал уже разглагольствовать, но приходится. — На Скарамуша влияют другие старосты. Чтобы они согласились, он должен им доказать, что заработал круто на сделке — с самим Вельзевулом. Но Вельзевул, как он знает, просто так не заплатит. Только за душу, за милую душу. А получить её сможет он только лишь после смерти, после чего и собирается заплатить — всё равно не заплатит, но это уже детали.

— Нет, заплатит, — хихикнул бес, — просто заплатит мне!

— Вот! Так зачем же ему, Скарамушу, преждевременно гробить Олега, если деньги за душу он сможет получить лишь только тогда, когда я помру?

— Незачем, незачем! — бесу-то было весело.

— Значит, он аж до смерти моей не убьёт Олега, а после смерти моей опять-таки не убьёт, так как поймёт, что мы с тобой его кинули.

— Нет, покуда не кинули, — прозвучало из сердца. — Главный кидок впереди.

О, Недотыкомка редкий мерзавец! Как здорово он придумал! Инсценировка самоубийства — это самое то.

Хитрый Арсений его анонсировал среди людей и скжаков. Объявил, что ему больше жизнь не мила, вот и хочет он с ней покончить, но красивенько — в знак протеста. Против чего протестует? Да против того, что в Варшаве стоит сталинская высотка. Этот Палац — с позволенья сказать — культуры… и совковой науки в придачу, оскорбляют сердца всякого русофоба, будь то польского или украинского. Потому-то Арсений и намерен оттуда броситься. Прям вот поедет, поднимется, осуществит — не сомневайтесь, соратники.

И вот к этой-то акции надобно и привязать обещание Скарамуша! Потому что убиться у него не получится. Как у того, другого Арсения, что постоянно пускал себе «кулі в лоб».

Вот и получится, что Троценюк чудом выживет, Коробейников — нет, а Скарамуша и скжаков его Вельзевул оставит без золота.

Warszawa, Śródmieście, скамейка под самым Палацем. Страшно взглянуть, до чего он высок. Выше в Варшаве и по сей день ничего не поставили. Впрочем, лохматое существо, что сидит рядом с Арсением, задирало башку без малейшего содрогания — ведь не ему же оттуда падать.

— Значит так, — говорил Скарамушу Арсений перед решительным актом. — Ты устраиваешь Олегу заслуженное возмездие, и как только оно происходит, я покупаю билет на taras widokowy, поднимаюсь на тридцатый этаж и выпрыгиваю из окна. Сразу после того, ага?

Скарамуш безмятежно:

— А почему бы не перед тем?

— Чтобы придать мне решимости, — пояснил Арсений.

— То есть, решимости недостаточно? Ну, коли так, что ж я буду спешить с предосудительным смертоубийством?

— Нет, я как раз человек решительный! Я готов хоть сейчас на тридцатый этаж подняться и броситься вниз, очертя свою голову! Просто мне, Скарамуш, требуются гарантии…

— Ну, гарантии будут, — ответствовал Скарамуш. — Обещаю.

О, обещание скжака — это серьёзно. Это как клятва у человека.

Между прочим, Арсений знал, что блефует он безопасно. Бес Недотыкомка выдал ему крайне полезное сведение. То, что Pałac Kultury i Nauki защищён от незадачливых суицидентов. Там, на окнах террасы, кругом решётки. Да и на прочих-то этажах невозможно найти окна, откуда возможно сброситься.

То есть, никто никуда не вылетит. Максимум — в форточку покричишь о своём протесте, да и обратно, к здоровой и сытной жизни.

— Ладно, идём, — сказал Скарамуш. Вроде, всё выяснили.

Скжак забрался к Арсению прямо в карман плаща. Оба прошли в главный вход дворца, встали у кассы в очередь. И — миновало лишь полчаса — поднимались уже наверх в скоростном лифте.

Вот и стоят наверху. Ночной город вовсю сияет огнями, ветер гудит в щелях — сильный сквозняк.

Окна и правда закрыты стальными решётками, в их квадратных ячейках теряются все надежды самоубийц.

Что ж, всё верно. Арсений приободрился и сказал:

— Видишь сам, Скарамуш. Судьба не даёт…

— Не при чём тут судьба, — из кармана ответил скжак.

Он подпрыгнул, взобрался на подоконник и щёлкнул волосатыми пальцами.

И Арсений почувствовал странное изменение метрики мира. Потолок, и без того высоченный, резко уехал вверх. А ботинки внизу стали лодками. А пуговицы — щитами. За секунду всего он уменьшился до размера кота не из самых крупных. А потом — до размера чайника. А уж там — до размера тревожной мысли.

И решётка как раз перед ним превращалась тоже. Превращалась — в ворота!

— Погоди! — завизжал Арсений. — Это вне регламента!

Скарамуш, что стоял на подоконнике рядом с ним, поклонился со всей учтивостью, и ненавязчивым лёгким движением подтолкнул самоубийцу к проёму.

Он надеялся мёртвой хваткой вцепиться в решётку — не получилось. Проскользнул, словно конвертик в почтовый ящик. Исчез наружу.

Больше ни с кем из скжаков он не общался. Только с одним Недотыкомкой — тот ведь летел вместе с ним.

Самые первые две секунды полёта пролетели в молчании. От неожиданности он позабыл о речи. После начал кричать. Дальше снова молчать. Под конец же — кричать с аргументами.

Он обнаружил, что Недотыкомка катапультировался из его обречённого сердца — и летел уже больше не в теле, а рядом с ним. Первоначально — в расплывчатом образе духа (смрадного духа, будто бы кто-то испортил воздух), после он принял облик недоброй летучей мыши. Боком летящей, засунувши лапки за спину, да ещё умудряющейся посматривать вниз с философским таким интересом.

— Ну, проиграли, бывает, — сказал утешительно бес.

— Сволочь, спаси меня! — завопил Арсений.

— Я бы рад, — отвечал Недотыкомка, — но ведь мы же за честную сделку.

Они пролетели стрелой мимо каменных мощных карнизов, мимо совсем равнодушно глядящих социалистических статуй, мимо окон, за которыми пили herbatę i kawę счастливые люди, абсолютно не знающие, как оно в жизни бывает.

В ту секунду, когда он уже приземлялся, Арсений услышал ещё вежливый голос от Скарамуша, кричащего сверху:

— Услуга по Коробейникову Олегу будет выполнена в течение трёх рабочих дней. Благодарим вас за выбор нашего ада!

Глава 17. Упакованный

Что там случилось, на фирме «Шумахер и Шпрангер», толком не объяснили самим сотрудникам. Только сказали, что, дескать, была тревога учебная. Правда, произошедшее точно не выглядело как «школение». Если, к примеру, тебя тренируют быстро найти путь для эвакуации, то зачем же тогда два часа всех держать во дворе под стенами предприятия и, тем более, после того отправлять по домам.

Предприятие остановилось почти на сутки. Это ж ущерб-то какой, навсегда недополученая прибыль! Ради того, чтобы потренироваться?..

В толпах сотрудников, кучковавшихся под ангаром, Сергей понапрасну искал Олега. Перезвонил — не дождался ответа. Позже ещё раза четыре перезвонил… Их-то как раз угораздило потерять друг друга при выходе; он ожидал, что товарищ его нагонит, но почему-то этого не случилось. Но ведь не мог же Олег остаться на остановившемся предприятии! Определённо, не мог, ибо зачем ему?

Но не мог и уйти с территории предприятия сразу. Раньше уйдёшь самовольно — тебе не заплатят, хоть бы никто не имел для тебя никакого дела.

Вот когда отпустили, сказали явиться на новую смену согласно хармонограмму, тут уж Олегу и должно было уйти. Как всегда, через лес, или же — после недавнего случая с dziki — к остановке автобуса.

Нет же, среди всего люда, который рассасывался, снова не Сергею удавалось его заметить.

Скжаки? Ну, нет. Скжаки с Олега переключились. Это Сергею от них теперь надобно ждать какой-нибудь каверзы.

Но опять-таки — не такой, чтобы ею накрыло всю фирму.

Сергей не из тех, кто заранее разгоняет панику. Он, скорее, из тех, кто реагирует позже, чем надо. Всё размышляет, когда уж давно пора.

Но, когда он явился на новую смену, а Олега опять не встретил — тут стало ясно, что некуда отступать. Правда, на смене ему предстояло как раз работать, причём за двоих. За себя с Олегом.

Тем не менее, перерывы-то на релакс — это святое, это прописано накрепко в трудовом кодексе Польши. Это право не отчуждаемо под угрозой серьёзных штрафов. Несколько бесцеремонно оставив вместо себя Петра — своего бригадира — он отправился в раздевалку, где и стал вызванивать сначала Олега, потом пани Агнешку.

Пани Агнешка ответила. Как оказалось, она в курсе множества новостей, проливающих свет на недавное происшествия.

Оказалось, Арсений уехал в Варшаву и там не на шутку убился. Он обещал — понарошку — броситься вниз в знак протеста с самого высоченного здания в центре города. Вряд ли кто думал, что это ему удастся — но удалось. Верно, кто-то из скжаков, скорее всего Скарамуш, пособил ему в том, чтоб просочиться через решётки. Скжаки такое умеют, они виртуозно управляют параметрами пространства.

Также, как выяснилось, аккурат перед смертью Арсения Скарамушем последнему было дано обещание. То обещание напрямую касалось Олега; Скарамуш обещал, что его похоронит. Вот и похоронил?

Больше того, оказалось, Арсений надул Скарамуша. После смерти его Скарамуш не нашёл, что ему перепродать Вельзевулу. То есть, арсениева душа очень давно уже не принадлежала Арсению. Скарамуш ожидал, что от Вельзевула ему поступит богатый транш; транш поступил, но не к нему, а мимо.

«Ну и где деньги?» — спросили его коллеги. «Не перечислены».

А обещание данное надо же выполнять…

— Он Олега убил?

— Похоронил. В картоне.

— Что это значит, пани Агнешка?

— Он обязался похоронить. А убивать всё же не обязался.

Час от часу не легче. Олег не убит, но уже похоронен. То есть, заживо похоронен? И в каком-то картонном гробу.

— То есть, он похоронен в обычной картонной коробке?

— Я не знаю наверняка, — призналась пани Агнешка. — И боюсь, что уже не смогу ни у кого спросить…

— Почему?

— Это знает один Скарамуш.

— А его расспросить?..

— Не получится. Скарамуш в эту ночь был низложен из старост. За поведение, несовместимое с этим званием.

— И поделом, что низложен. Нельзя, что ль, вопрос задать?

— Так Скарамуш оскорбился и тут же покинул сообщество скжаков. Только его и видели…

— То есть, придётся искать самого Скарамуша?

— Ну, это долго искать. Он, должно быть, у Вельзевула. Верно, на фермах его убирает теперь за мухами. И уж точно, ни с кем разговаривать не захочет.

— Стало быть, проще найти самого Олега в картоне?

— Мыслю, что так. Проще Олега, чем Скарамуша.

Проще — не проще, а без суеты не обошлось. Шутка ли: отыскать человека в картонной коробке. Этих коробок на предприятии пруд пруди.

Значит, Олег может быть во всех?

Нет, не во всех. Только в тех, что запечатаны в день «аварии». Но и этих, поди, ужас, как многовато.

Может быть, Скарамуш ту коробку с Олегом прислал на возвраты? Это было бы оригинально, изящно, что ли… Впрочем, нет, такое изящество жеста не в стилистике Скарамуша. Этот скжак примитивен, ему вообще не до эстетики. Он просто выскочка, он карьерист, и в карьерной борьбе потерпел фиаско.

Он не убил Олега, но всё равно что убил. Ибо похороны вследствии смерти почти равнозначны смерти вследствии похорон.

Сергей забежал на возвраты — но не сменить Петра. Справиться, не было ли неких странностей в пришедших коробках. Нет, ни в одной? Значит, ему надо мчаться дальше…

— Ти куди? — возмутился Петро. — Я ж не мушу за тебе тут працювати!

— Человека спасаю, — сказал Сергей. — Поработай, Петро, обращаюсь по-человечески.

— По-людськи, по-людски… — проворчал бригадир Петро. Но качать права по-серьёзному не посмел. Чувствовал, что Сергей ему может ещё и не так ответить.

А Гончаров уже нёсся к отделу палетизации. Там собираются все коробки. Там и искать человека похороненного в картоне. Или там, или уже на складе.

Хорошо ещё, с паном Казимежем, что на палетизации, Сергей предварительно свёл знакомство. Не специально, а так получилось — в ходе недавних расспросов на тему «Орешника».

— Czy ktoś się tu zgubił? Jakaś osoba? — удивился Казимеж. — Jak to możliwe, że w moim dziale można się zgubić? — Он указал вокруг самым широким жестом, приглашающем удостовериться: в отделе не спрячешься. Всё на виду.

— Gdzieś w pudełku, — сказал Сергей.

Скепсис, с которым Казимеж поглядел на него, стал откровенным, но всё же держался в пределах приличия.

— Skrzaki go zmniejszyły.

Пан прикинул, кивнул:

— To możliwe. Niestety.

Сергей рассказал ему, что Олег оказался в одной из коробок в тот день, когда персонал был эвакуирован.

— A więc go tu nie ma. Wszystkie pudełka w moim dziale są z dzisiaj. To musi trafić do magazynu.

Что ж, значит, надо идти на склад, раз уж коробки в отделе Казимежа все сегодняшние.

Склад был заполнен коробками, зафолиёванными на палетах в восемь рядов, аж до потолка. Двое поляков на автопогрузчике были совсем незнакомы Сергею. Ни один, ни другой не обращались к нему за политической информацией.

И ребята-то крепкие. Не поверят Сергею — уж точно никак не позволят устроить поиски. Вежливо, но без малейшего сантимента просто попросят отсюда вон.

— Muszę sprawdzić pudełka, — сказал он им. — Нужно проверить коробки.

— W jakim celu?

Он заикнулся о скжаках, но понял: ошибка. Парни не знают о скжаках. Совсем. Значит и в то не поверят, что человек в коробке.

Что же в коробке — бомба?

Только не бомба! Она станет поводом к эвакуации, после клоторой никто никого не найдёт.

А, вот что надо искать! Пропущенный брак!

Кстати, его потому-то и пропустили, что в тот день состоялась внезапная эвакуация…

— Ach, pamiętam, — промолвил один из них. — Magazyn był w kompletnym chaosie rano po ewakuacji!

Тут был хаос?

— Ale dzisiaj wszystko zostało posprzątane, — похвалил их Сергей.

Только он их теперь попросит вернуться в хаос. Но ведь элиминация брака — это святое! Парни должны понять…

— Здесь как слоны порезвились! — К ним подошёл уже третий работник склада. — Были вон там и вон там все коробки раскиданы. Мы их с Миколой вдвоём собирали, еле за час управились. Там, в закутке, автопогрузчиком не проедешь…

— Где те коробки?

— Они… Где-то вон в тех двадцати палетах… Кстати, одна из коробок была такая тяжёлая — мы с Миколой вдвоём её еле подняли, честно… Значит, там брак? Ох, я так и подумал, что брак. А Микола: «Поставь и забудь, оно тебе надо?..

Значит, осталось найти среди этих коробок аномально тяжёлую.

В поиске, проводимом Сергеем, у него было главное опасение. Чтоб не явился на склад кто-то начальственный, чтоб не прервал его поиски. С телефоном пани Агнешки Ястжембской можно бы было надеяться и такое препятствие преодолеть, но где склад, а где пани Агнешка? Она не здесь.

Дело не быстрое — каждую из двадцати палет вытянуть в зону переукладки, снять с неё фолию, каждую из коробок вскрыть… запаковать её снова, уложить на палету, зафолиевать… Будь он один — это была бы задача на полную смену.

Хорошо, что ему взялись помогать Микола и Паша — те два грузчика, на чьей совести как раз и была укладка тяжёлой коробки. Ясно, они опасались, что с них строго спросят, лишь потому и участвовали, но всё равно — огромное им спасибо. В две руки перебрать все коробки — это ж не то, что в шесть.

Но всё равно получалось медленно. До обеда успели пересобрать еле-еле десяток палет — и, как на зло, ни в одной никого не встретили.

Тут Микола сказал:

— Ciężarówka сейчас приедет.

— Грузовик? За вот этими, что ль, палетами?

Паша, кряхтя, подтвердил:

— Ага, за ними… Эти ребята, на фурах, не любят простаивать…

— Значит, пусть помогают, — сделал вывод Сергей, — будет меньше простой.

Сам же чувствовал: назревают переговоры с пани Агнешкой по телефону. А пока говоришь, будет трудно проконтролировать склад. А Микола уже норовил пропускать кой-какие коробки без вскрытия, стоит Сергею отвлечься — и будет совсем хана…

— Эти десять палет пусть отгружают в фуру, — по возможности твёрдо сказал Сергей. — Остальные — нельзя. Под угрозой огромного штрафа!

Хорошо, что есть штрафы. Их тема близка и понятна.

Но тот факт, что на десятке палет, ничего не нашлось, Пашу с Миколой изрядно так расхолаживал. Дескать, а вдруг не найдём ничего и на прочих, а машина стоит…

К счастью, пропавший Олег был обнаружен в коробке на одиннадцатой палете.

Упакован был так, что невозможно пошевелиться. Он в коробке, как оказалось, был не один, а как довесок к тому — основному набору предметов.

Похоронен в картонном гробу, припомнил Сергей. И с аксессуарами.

И ведь воздуха там было на пару вздохов. Но неведомым чудом Олег был всё ещё жив, только сильно уменьшен.

Хоть в картонной коробке — это не жизнь в любом случае. Это что-то за гранью.

Но Олег шевелился, и это вселяло надежду. И глядел не бессмысленно, даже пытался встать. Неудачно пытался, знать, затекли конечности. Сергей помогал, отмечая по ходу изрядную тяжесть товарища, подвергшегося упаковке.

Полная тяжесть Олега при малом его объёме.

Выбираясь наружу, Олег был по росту не больше скжака.

Лишь постепенно он возвращался к прежнему росту и к новой жизни. Медленно так подрастал: не в разы, а на сантиметры.

Можно представить, как сильно отпали челюсти у Миколы и Паши.

— Нифига себе производственный брак! — пробормотал второй.

Впрочем, обоим как раз было некогда тратить время на удивление, ведь пришедшая фура не ждала, никак не желала ждать.

К полному росту Олег вернулся к финалу смены. Руки и ноги действовали исправно, хотя сильно ослабли. На упаковке с такими не постоишь.

Что же до головы, то хоть в ней дефицита не возникало. То есть, Олег демонстрировал и способности к логике, и здравость суждений. И, что достойно немалого изумления, эмоциональную уравновешенность.

Правда, период между погоней Олега за Скарамушем и моментом, когда извлекли его из коробки, был покрыт амнезией. Полный провал, без просветов.

Не мудрено: там, в картонной коробке не особо накопишь жизненный опыт. Слишком уж изменённое состояние как сознания, так и тела. Слишком пассивное претерпевание происходящего. В этих условиях даже и неизбежны трудности с вербализацией.

Ключ персональный нашёлся. На складе, в дальнем углу. К ним, на возвраты, его специально занёс Микола. И попросил:

— Не нажалуйтесь, а?

Надо им больно на Миколу нажаловаться!

В том, что случилось с Олегом, вина Скарамуша. Даже, точнее, Арсения. А если полностью точно, то Недотыкомки. А с абсолютною точностью — Вельзевула.

— Иди с миром, не бойся, — вздохнул Сергей. — Жизнь Олега налаживается.

Да, почти полностью — к окончанию смены.

Кстати, Сергей всё равно в этот день решил не бросать товарища наедине с новой жизнью, а довести до дому, сдать на руки семье.

— На остановку пойдём?

— Да нет, через лес.

— А кабаны?

— Нет, кабаны не сунутся.

Впрочем, весь лес оказался оцеплен полицейскими.

— Czy coś się stało? — спросил Сергей. — Что-то случилось?

— Szukamy, — вздохнув, сообщил офицер полиции. — Ищем.

Как оказалось, искали как раз Олега. Это Ирина в полицию сообщила, что он не вышел из леса с опасными dzikami.

А ещё через день предприятие «Шумахер и Шпрангер» внезапно исчезало. Изумлённые люди пришли на работу, но нашли на том месте только дубовый лес. Видимо, скжаки закрыли проект этого производства. И всё вернули, как ранее было.

А договоры с людьми аннулировали. Так надёжней.

17.03-7.05.2026

Приложения

Приложение 1. Иностранные слова и фразы, присутствующие в романе,

а также сопутствующие культурные феномены

Глава 1. Господин упаковщик

Leśna — лесная (пол).

оседлами — микрорайонами (полонизм).

«Schumacher und Spranger» — Шумахер и Шпрангер (нем). Это название фирмы.

Слово Schumacher означает сапожник (что в контексте романа, видимо, мало что значит). Spranger — топонимическое название человека, жившего у источника или колодца (нем); а в английской версии перевода — «ужимающий».

працовника — работника (полонизм).

«дать им рады» — справиться с ними (полонизм).

Szybczej — быстрее (пол).

шибчей — быстрей (полонизм).

elektroniczny sprzęt — электронное оборудование (пол).

gospodarstwa domowego — домашнего хозяйства (пол).

зафолиюют — обернут в плёнку (полонизм).

картон — картонная коробка (полонизм).

elektronicznym wozke — электронной тележке (пол).

tak i powinno być — так и должно быть (пол).

Błąd — ошибка (пол).

картон — картонная коробка (полонизм).

drukowanie — печать (пол).

taśma — лента (пол) — в частности, конвейерная.

Wszystko w porządku? — Всё в порядке? (пол).

pracownik pakujący — рабочий-упаковщик (пол).

To jest normalne — это нормально (пол).

pracownik pakujący — рабочий-упаковщик (пол).

Co się stało? Co robisz? — Что случилось? Что ты делаешь? (пол).

цо-то робить — что-то делать (полонизм).

Pan może iść do domu — Вы можете идти домой (пол).

Idź do domu! — Иди домой! (пол).

Twoja zmiana dobiegła końca — Твоя смена закончилась.

Nie bój się! — Не бойся! (пол).

Глава 2. А кто такие фиксики?

odzież ochronną do strefy czystej — спецодежду для чистой зоны (пол).

ренкавичку — рукавицу, перчатку (полонизм).

в разных повятах и воеводствах — в польских аналогах районов и областей.

Leśna — Лесная (пол).

спотканьям — встречам (полонизм).

Znowu dziki! — Снова дикие кабаны (пол).

Zobacz jak zniszczyli! — Посмотри как уничтожили! (пол).

Szkoda, — жаль (пол).

Wild pigs are very smart! — Дикие свиньи очень умны! (англ).

Tak. Bardzo. — Да. Очень (пол).

Dziki — дикие кабаны (пол).

skuteczność — эффективность, результативность (пол).

Дауншифтинг — понижение (англицизм).

coś pukało» — что-то стучало (пол).

лектуру — задание на чтение (полонизм).

по-ангельски — по-английски (полонизм).

в огрод — в садик под домом (полонизм).

dziki — дикие кабаны (пол).

Dziki nie są artystami! — Дикие кабаны не являются художниками! (пол).

I to jest znak! — И это знак! (пол).

Co to za znak? — Что это за знак? (пол).

znak — знак (пол).

dziki — дикие кабаны (пол).

w punkt — в точку (пол).

«Есть у них особый знак — я узнал случайно.

Нужно пальцы сделать так — только это тайна» — слова из песни в заставке сериала «Фиксики».

To normalne. Rozumiem — Это нормально. Понимаю (пол).

uchodźcy — беженцы (пол).

паньстве — стране (полонизм).

Глава 3. Встреча Ирины с необъяснимыми знаками

z jakiegoś powodu — почему-то, по какой-то причине (пол).

Witamy! — Приветствуем! (пол).

Jak masz na imię? — Как тебя зовут? (пол).

Proszę czekać na stacji. Samochody wkrótce przyjadą — Прошу подождать на станции. Машины скоро приедут (пол).

Jesteście u siebie — Вы у себя (пол).

Yes, I speak English — Да, я говорю по-английски (англ).

Rosjanie? — Русские? (пол).

Ale mówisz po rosyjsku? — Но говоришь по-русски? (пол).

Tak, trochę — Да, немножко (пол).

Трохи так. Але взагалі-то ні! Тобто, ми, саме так, як і ви, безперечно, засуджуємо цю мову… — Да, немножко. Но вообще-то нет. То есть мы, как и вы, безусловно, осуждаем этот язык (укр).

сэкондхэндовая одежда — одежда второй руки, то есть ношеная (англицизм) — ой, но ведь правда, вы сами знаете, что это значит?

мониторились — наблюдались (англицизм).

przedszkole — подготовительные группы детского сада (пол).

przyjaźń — дружба (пол).

języka polskiego — польского языка (пол).

уходцев — беженцев (полонизм).

нарративы — рассказы, повествования (англицизм, но восходит к латинскому языку, именно к глаголу narrare — «рассказывать, повествовать»).

шибболет — слово, по произношению коего библейские галаадитяне вычисляли врагов — ефремлян, каковые не могли произнести звук «ш» и говорили «сибболет» — о чём говорится в «Книге Судей» (гл. 12). В широком смысле — способ вычисления чужих представителями некоторой узкой языковой культуры.

паляниця — пшеничный хлеб (укр).

«на хале» — в зале (спортзале) (полонизм).

sklepu «Bedronka» — магазина «Бедронка» (пол). Bedronka — божья коровка.

państwa polskiego — польского государства (пол)

Unii Europejskiej — Европейского Союза (пол).

песеля — документа, удостоверяющего личность, находящуюся в Польше.

języka angielskiego — английского языка (пол).

Nauczyciel języka angielskiego?! Naprawdę mi potrzebny, jestem gotowa dobrze zapłacić! Pani z Ukrainy? Tym lepiej! — Учитель английского языка? Мне действительно нужен, я готова хорошо заплатить! Пани с Украины? Тем лучше! (пол).

Mów po polsku! — Говори по-польски! (пол).

«дала себе с ними рады» — управилась с ними (полонизм).

научичелке — учительнице (полонизм).

sprawdzian — контрольная (пол).

wątpliwość — сомнение (пол).

What have you drawn in your works? — Что вы такое нарисовали в своих работах? (англ).

Would you like me to show your work to Mrs. Director? — Не хотите ли вы, чтобы я показала вашу работу миссис директор?

dziki — дикие кабаны (пол). Здесь и далее.

Глава 4. Точка зрения собеседника

друкарку — принтер (с полонизма на англицизм).

Co to jest? — Что это? (пол).

Nic — Ничего (пол).

Masz jakiś problem? — У тебя какая-то проблема? (пол).

Nie — Нет (пол).

стрефу — зону (полонизм).

ко-пакинга — перепаковки (англицизм).

«Schumacher und Spranger» — «Шумахер и Шпрангер» (нем).

становиська — рабочего места (полонизм).

становисько — положение (полонизм).

ксендзам — католическим священникам (полонизм).

орднунг — порядок (германизм).

prawdziwy stan, autentyczne państwo — настоящее государство, аутентичная страна (пол).

panszcziny — барщины (пол).

na szczeblu rządowym — на уровне правительства (пол).

Amerykanie i Europejczycy — американцы и европейцы (пол).

блицкриг — быстрая война (германизм).

państwo — страна (пол).

в склепах — в магазинах (полонизм).

u siebie — у себя (пол).

Глава 5. Концепция польского быта последних лет

«Homo ludens» — человек играющий (лат).

Майданами Неспроможности — Площадями Несостоятельности (украинизм).

jedzenie i napoje — еда и напитки (пол).

«ofensywa» — наступление (пол).

«atak» — атака (пол),

«defensywa», «obrona» — оборона (пол).

«mięso armatnie» — «пушечное мясо» (пол).

«czołg» — танк (пол).

«myśliwiec» — истребитель (пол).

«śmigłowiec» — вертолёт (пол).

«bezzałogowy statek powietrzny» — дрон, беспилотник (пол).

«obóz» — лагерь, концлагерь (пол).

«Oświęcim» — Освенцим, Аушвиц (пол).

«naziści» — нацисты (пол).

«szenderowci» — шендеровцы (пол).

«masakra» — «резня» (пол).

«przestępstwo», «zbrodnia» — преступление (пол).

«ludobójstwo» — геноцид (пол).

«morderstwo» — убийство (пол).

«Stany Zjednoczone» — Соединённые Штаты (пол).

«wywiad» — разведка (пол).

«zamach stanu» — государственный переворот (пол).

«papież» — Римский папа (пол).

«prometeizm» — прометеизм (пол).

«idee piastowskie i jagiellońskie» — идеи Пястов и Ягеллонов (пол).

zwykłych Polaków — обычных поляков (пол).

«Колей Мазовецких» — железнодорожной транспортной компании.

То jesteście u siebie — Вы у себя (пол).

Ukraińcy są różny — Украинцы есть разные (пол).

«ружны» — разные (полонизм).

rozumieć — понимать (пол).

mówić — говорить (пол).

pracownik techniczny — технический работник, лаборант (пол).

Бурштиновый (янтарный) шлях — Янтарный путь (полонизм).

карго-культа — культа предметов цивилизации (англ).

rząd — правительство (пол).

уходцев — беженцев (полонизм).

To trwa już bardzo długo. — Это длится уже очень долго (пол).

Jak długo to może trwać? — Сколько это может продолжаться? (пол).

Ile lat musimy znosić? — Сколько лет мы должны терпеть? (пол).

Tak. Ukraińcy rzeczywiście bardzo się od siebie różnią! — Да. Украинцы действительно очень отличаются друг от друга! (пол).

Naprawdę? To dlaczego walczą za niego na froncie? — Правда? Так для чего сражаются за него на фронте? (пол).

masakrze wołyńskiej — волынской резне (пол).

kłamstwa rządzących polityków — враньё правящих политиков (пол).

myśl polska — польская мысль (пол).

kłamstwa — ложь (пол).

podmiotowość państwowa — государственная субъектность (пол)

Unii Europejskiej — Евросоюзе (пол).

Piastowskа — Пястовская (пол).

niepodległe państwo — независимое государство (пол).

działań wojennych na Ukrainie — военных действий на Украине (пол).

Stadion Narodowy — Национальный стадион (пол).

«усправедливить»

uchodźcy — беженцы (пол).

уходцам — беженцам (полонизм).

наймычки — наёмные работницы (украинизм).

«заборами» — имеется в виду существование Польши в

«Schumacher und Spranger» — «Шумахер и Шпрангер», снова.

«читерства» — программного обмана игры на слэнге компьютерных игроков.

Глава 6. Речи фанатика

релакс — отдых (англицизм).

«Queen» — Название рок-группы. Переводится как «королева» (англ).

Далее приводятся строки из песни «Bohemian Rhapsody» (1975), в исполнении группы «Queen».

Is this the real life? Is this just fantasy? — Это настоящая жизнь? Это просто фантазия? (англ).

Caught in a landslide, no escape from reality — Оказавшись в оползне, от реальности не уйти. (англ).

Open your eyes, look up to the skies and see… — Открой глаза, посмотри в небо и увидишь… (англ).

I see a little silhouetto of a man — Я вижу маленький силуэт мужчины (англ).

Scaramouche, Scaramouche, will you do the Fandango — Скарамуш, Скарамуш, ты станцуешь Фанданго? (англ).

Thunderbolt and lightning, very, very fright’ning me! — Гром и молния меня очень, очень пугают (англ).

Spare him his life from this monstrosity — Избавь его от этого чудовища

(англ).

Easy come, easy go, will you let me go — Легко прийти, легко уйти, ты меня отпустишь? (англ).

«Schumacher und Spranger» — «Шумахер и Шпрангер» (нем).

Oh mama mia, mama mia. Mama mia, let me go — О, мама миа, мама миа. Мама миа, позволь мне уйти (англ).

«The Show Must Go On» — «Шоу должно продолжаться», культовая песня группы «Квин», спетая Фреди Меркьюри уже со смертельным диагнозом (умирал от СПИДа).

Той, Олеже, а чи знаєш ти, що на тебе Арсеній скаржиться? — Олег, знаешь ли ты, что на тебя Арсений жалуется? (укр).

Та каже, що ти на нього дуже нагримав. З отими, з прокльонами… Перелякав бідолаху. Він там тепер в роздягальні сидить, боїться — Да говорит, что ты на него сильно накричал. С этими, с проклятиями… Испугал беднягу. Он теперь в раздевалке сидит, боится (укр).

Ну то й що? Щось у тебе в житті змінилось з його прокльонів? — Ну и что? Что-то у тебя в жизни изменилось от его проклятий? (укр).

Та отож… Ти, напевно, не знав, що Арсеній же трохи у нас дурнуватий! Він, розумієш, усе сприймає дуже серйозно. Соромно, той, ображати таких людей — То-то же. Ты, наверное, не знал, что Арсений у нас немного придурочный! Он, понимаешь, всё воспринимает очень серьёзно. Стыдно обижать таких людей (укр).

Добре. Так я йому можу сказать, що ти відміняєш свої прокльони — Хорошо. Так я ему могу сказать, что ты отменяешь свои проклятия (укр).

І на коробках не будеш писати поганих знаків? — И на коробках не будешь писать плохих знаков? (укр).

Ну, тобто ті нацарапані кола з лінією та насічками… — Ну, то есть, те нацарапанные круги с линией и насечками (укр).

А хто ж їх тоді писав? — А кто ж их тогда писал? (укр).

Я вважаю, що треба перестрити його у лісі — Я считаю, что надо встретить его в лесу (укр).

Ти вважаєш, що нам тут усім більше робити нічого? — Ты считаешь, что нам тут всем делать нечего? (укр).

Благаю, провчіть його, хлопці! — Умоляю, проучите его, парни! (укр).

Чого сам не провчиш? — Почему сам не проучищь? (укр).

Він сильніший за мене — Он сильнее меня (укр).

То йому пощастило, — Значит, ему повезло (укр).

Його треба провчити! Він лихий чоловік… тобто лиха людина. Батьківщини не любить, не шанує рідної мови… Присягаюся, хлопці, шо цей негідник і криптокацап всіх нас ненавидить і потаємно боліє, сволота, за Руський світ!.. — Его надо проучить! Он плохой мужчина… То есть, плохой человек. Родины не любит, не уважает родной язык… Клянусь, парни, что этот негодяй и скрытый русский всех нас ненавидит и тайно болеет, сволочь, за Русский мир… (укр).

То він сам тебе втаємничив? — Так это он сам тебя посвятил в тайну? (укр).

Do widzenia! — До свидания! (пол).

zastępcy kierownika — заместителя управляющего (пол).

«Beelzebub has a devil put aside for me, for me, for me — У Вельзевула есть дьявол, приставленный для меня, для меня, для меня (англ).

So you think you can stone me and spit in my eye? — Так ты думаешь, что можешь побить меня камнями и плюнуть мне в глаз? (англ).

So you think you can love me and leave me to die? — Так ты думаешь, что можешь любить меня и оставить меня умирать? (англ).

Oh, baby, can’t do this to me, baby»… — О, детка, ты не можешь так поступить со мной, детка (англ).

Nie — нет (пол).

To jest dobre — Это хорошо (пол).

umowa — договор, контракт (пол).

umowę o pracę — трудовом договоре (пол)

«Schumacher und Spranger» — опять-таки «Шумахер и Шпрангер».

Глава 7. Рассказ гидравлика

«Schumacher und Spranger» — «Шумахер и Шпрангер» (нем).

spotkanie — встреча (пол).

umowa — договор, контракт (пол).

Румпельштильцхен («Хламушка») — персонаж немецкой народной сказки из собрания братьев Гримм.

Том Тит Тот — персонаж английской волшебной сказки.

ПО и ПиС — «Гражданская платформа» и «Право и Справедливость» — партии Туска и Качиньского соответственно.

гидравликом — водопроводчиком (полонизм).

Dzień dobry! Nazywam się Jan Kowalski, jestem hydraulikiem. Macie jakiś problem? — Здравствуйте, зовут меня Ян Ковальский, я гидравлик. У вас проблема? (пол).

Mamy rurę… w łazience… woda z sufitu… — У нас труба… в ванной… вода с потолка… (пол).

Tak. Ja wiem — Да. Я знаю (пол).

To jasne. — Это ясно (пол).

powiedział, że to jasne — сказал, что это ясно (пол).

Gdzie dokładnie przebiega ta rura? — Где конкретно проходит труба? (пол).

Stamtąd kapie! — Оттуда каплет! (пол).

Dziękuję bardzo. Będziemy musieli zdemontować ten żyrandol. Proszę zgasić światło w łazience przy panelu elektrycznym — Большое спасибо. Нам придётся демонтировать эту люстру. Прошу выключить свет в ванной на электрощите (пол).

Prąd już jest wyłączony — Ток отключён (пол).

Okej. — Хорошо (пол-англ).

że stamtąd kapało — что оттуда текло (пол).

Tutaj jest dziura w suficie, dlatego woda przez nią leci. Ale dlaczego na suficie jest cała kałuża wody? Ponieważ gdzieś nad sufitem pękła rura. — Тут дыра в потолке, и потому вода сквозь неё и льётся. Там, наверху, собралась большая лужа воды, потому что над потолком лопнула труба.

Rura kanalizacyjna — Труба канализационная (пол).

Tak, to jest rura kanalizacyjna, — Да, это труба канализационная (пол).

Czy zatem będziemy musieli rozbić cały sufit, żeby dostać się do rury? — Значит, придётся ломать весь потолок, чтоб до трубы добраться? (пол).

Być może uda mi się wyciąć tylko potrzebną część sufitu. Ale będziemy musieli mieć szczęście. W końcu nie wiemy dokładnie, gdzie biegnie rura. — Может, мне удастся вырезать только необходимую часть потолка. Но для этого нам должно повезти. Ведь мы не знаем, где точно проходит труба (пол).

Czy mógłbyś poprosić sąsiadów mieszkających wyżej, aby w najbliższej przyszłości nie włączali pralek i nie brali prysznica? — Не могли бы вы попросить соседей сверху, чтобы они в ближайшее время не включали стиральной машины и не принимали душ? (пол).

zgodzili się, mówiąc, że wszystko jest dla nich jasne — согласились, говоря, что всё для них ясно (пол).

из лазенки — из ванной (полонизм).

To tutaj! — Это здесь (пол).

Starе. Zmęczonе — Старое. Уставшее (пол).

Tam właśnie cieknie. — Вон там течёт.

Nie, stamtąd — Нет, оттуда (пол).

Tam w suficie jest dziura. Kiedyś przykręcali do niej żyrandol i przeciągali przez nią kable. Ale rura nie przecieka tam, tylko tam, gdzie ci pokazałem. — Там дыра в пололке. Там лампу прикручивали. Но труба протекает в том месте, где я показал (пол).

Kiedy budowali dom, próbowali oszczędzać na drobiazgach, które teraz wracają, by ich prześladować — Когда строили дом, сэкономить старались на таких мелочах, которые ныне возвращаются, чтобы преследовать (пол).

sklep z artykułami budowlanymi — строительный магазин (пол).

było problemu — было проблемы (пол).

Skąd pan wiedział, że w tym miejscu jest przeciek? — Как вы поняли, что в том месте протечка? (пол).

Czy Pan widział znak? — Вы видели знак? (пол).

Jaki to znak? — Какой это знак? (пол).

Tak! — Да! (пол).

Ale kto go zostawił? — Но кто же его оставил? (пол).

тлумачил — переводил (полонизм).

To są dzieci ziemi. Skrzakowie. — Это дети земли. Скжаки (пол).

tłumaczenie — перевод (пол).

Co to jest — «Skzhakove»? — Что это — Скжаки? (пол).

Nie, to jest «Skrzakowie». Inaczej mówiąc, Skrzaki. Rozumiesz? — Нет, это Скжаки. Иначе говоря, Скжаки (пол).

Nie — Нет (пол).

«Скржаки», «Скршаки», «Скшаки», Skrzaki, skrzaki (скшаки), «Skżaki» — попытки приблизиться к точному имени демонических человечков.

Skrzaki… Czy to są krasnoludy? — Скжаки… Это краснолюды? (пол).

Nie. Krasnoludy to bajka, ale Skrzaki to prawdziwa historia. — Нет. Краснолюдки — сказка, а скжаки — быль (пол).

Bardzo interesujące, — Очень интересно (пол).

«Dawno temu, gdy rosły tu tylko lasy, Skrzaki pilnują wszystkich miejsc. Aby zapewnić wystarczająco dużo miejsca dla jeleni, żubrów, łosi i kozic, wilków, dzików i lisów. Później ludzie osiedlili się w tym lesie. I stopniowo miejsca w lesie było coraz mniej. Skrzakowie więc planowali ich wypędzić, ale ci pierwsi ludzie byli bardzo sprytni i zdołali dojść do porozumienia ze Skrzakami. Dlatego to nie jest już las, ale miasto zwane Leśną. I dlatego to miasto nadaje się do życia. Skrzakowie dotrzymują umowy. Robią miejsce. Gdy jest za dużo ludzi. Gdy brakuje powietrza. Gdy coś jest nie na miejscu». — Давно, когда здесь были только леса, скжаки следили за всеми местами. Чтобы места было достаточно для оленей, для зубров, для лосей и серн, для волков, кабанов и лис. После того в здешнем лесу поселились люди. И постепенно в лесу стало мало места. Скжаки поэтому собирались прогнать людей, но те первые люди были очень умны, и сумели со скжаками договориться. Потому-то здесь больше не лес, а город Лесная. И потому в этом городе можно жить. Скжаки чтят договор. Они делают место. Когда слишком много людей. Когда мало воздуха. Когда что-нибудь не на месте (пол).

Jeśli coś nie pasuje, to pęka — Если что-то не помещается — оно лопается (пол).

A komu się to podoba? — А кто это любит? (пол).

Czy znaki są zawsze takie same? — Знаки всегда одинаковы? (пол).

Jeśli znak rośnie, oznacza to, że potrzeba więcej miejsca — Если знак растёт, значит надо побольше места (пол).

Dla kogo? — Для кого? (пол).

Dla tych, którzy chcą się zmieścić. — Для тех, кто хотят поместиться (пол).

Czy przez dopasowanie rozumiemy nie pękanie? — Понимаем ли мы так, что, поместившись, не лопнем? (пол).

Tak. Ludzie są trochę jak rurki. — Да. Люди чем-то подобны трубкам (пол).

Wojny powodują również, że przestrzeń kosmiczna pęka — Войны тоже приводят к тому, что пространство лопается (пол).

Czy pomagają w wojnach? Они помогают в войнах? (пол).

Nie. Po prostu równoważą sytuację. — Нет. Просто уравновешивают ситуацию (пол).

Jeśli ktoś nie chce, to Skrzakowie zazwyczaj go nie zmuszają — Если кто-то не хочет, скжаки обычно не заставляют (пол).

Глава 8. Скжаки и знаки

Unii Europejskiej — Евросоюза (пол).

Leśnej — Лесной (пол).

sklepy — магазины (пол).

«Schumacher und Spranger» — «Шумахер и Шпрангер» (нем).

pracownikami — работниками (пол).

Nie bój się! — Не бойся! (пол).

pragnienie przyjaźni i dobrego sąsiedztwa — стремление к дружбе и добрососедству (пол).

Oczywiście! — Разумеется! (пол).

«В польской низшей демонологии скжаки (или скшаты, пол. skrzaki, skrzaty) — это существа, относящиеся к категории домашних духов и демонов-опекунов. В народных поверьях они часто выступают как помощники по хозяйству, но их природа двойственна и может граничить с вредоносной» — реальный ответ поисковой системы Гугл в режиме Искусственного интеллекта (апрель, 2026).

«Skrzak — inna nazwa to skrzek. Według wierzeń z terenu Wielkopolski demon opiekuńczy, dbający o gospodarstwa. Jest uważany za negatywnego demona, ponieważ po śmierci swego pana zabierał jego duszę. Jego siedzibą było ognisko a do domu wchodził przez komin» — «Скрек (или визг) — другое его название — это демон-хранитель из Великой Польши, который, как считается, отвечает за уход за фермами. Он считается негативным демоном, потому что после смерти своего хозяина похищает его душу. Его обиталищем был очаг, и он проникал в дом через дымоход».

«Bibliografia B. i A Podgórscy — Wielka Księga Demonów Polskich: leksykon i antologia demonologii ludowej, str. 411» — «Библиография: Б. и А. Подгорские, Великая книга демонов польских: лексикон и антология народной демонологии, стр. 411»

«Sztuczna inteligencja jest źródłem, dzięki któremu to się uzupełnia»… — «Искусственный интеллект является источником, благодаря которому это пополняется» (пол).

«skrzaki» — скжаки и есть.

Глава 9. Мишка и всякое разное необычайное

«Dziki! Dziki!» — Дикие кабаны! Дикие кабаны! (пол).

dziki — дикие кабаны (пол).

samochodach — автомобилях (пол).

Pan jest budowniczym? — Вы строитель? (пол).

«Бедронки», «Жабки» — магазинов, принадлежащих к известным в Польше сетям (пол).

przedszkole — детский сад, подготовительные группы к школе (пол).

bloku mieszkalnego — жилого дома (пол).

przedszkole — детский сад, подготовительные группы к школе (пол).

dziki — дикие кабаны (пол).

«karta dzika”- карточка дикого кабана (пол).

własność prywatna — частная собственность (пол).

dzik- дикий кабан (пол).

dzikiem — диким кабаном (пол).

nauczycieli — учителя (пол).

на карткувке — на самостоятельной (полонизм).

Założę się, że dostanę szóstkę? — Спорим, я получу шестёрку? (пол).

Jak dostaniesz szóstkę, jeśli nie rozwiązałeś ostatniego zadania? — Как ты получишь шестёрку, если ты не решил последней задачи?

To bardzo proste. Ucz się! Teraz narysuję ten symbol w zeszycie! — Очень просто. Учись! Я сейчас нарисую в своей тетради такой вот знак!

Pomoże ci to? — Разве это тебе поможет? (пол).

Zobaczysz! — А вот увидишь! (пол).

No i widzisz? — Ну и видишь? (пол).

Nie rozumiem! — Не понимаю! (пол).

Nauczyciel nie widział znaku, ale zobaczył wykonane zadanie — Учитель не видел знака, но увидел выполненное задание (пол).

Czy сhcesz spróbować sam? — Хочешь попробовать сам? (пол).

Dlaczego wszystkie dziki w naszej Leśnej są spokojne? Bo kontrolują je mali ludzie. — Почему все дикие кабаны в нашей Лесной спокойные? Потому что контролируют их маленькие человечки (пол).

булочек-кайзерек, яек, земняков, хербаты, паперу туалетовего… — кайзеровских булочек, яиц, картошки, чая, туалетной бумаги… (пол).

karta dzika — карточка дикого кабана (пол).

za dużo — слишком (пол).

dziki — дикие кабаны (пол).

Wierzę w wodę. I ona zawsze znajdzie swoją drogę. — Я верю в воду. А она всегда найдёт свою дорогу (пол).

Czy Pan Janusz zawarł taką umowę? — Заключал ли пан Януш такой договор? (пол).

Jestem katolikiem. — Я — католик (пол).

Глава 10. Договор?

język — язык (пол).

Nie bój się! Przychodzę w pokoju. Nie mam złych zamiarów» — Не бойтесь! Я пришёл с миром. Не имею плохих намерений (пол).

Nie chcę rujnować pracy twojej społeczności — Я не хочу портить работу твоего сообщества (пол).

Chciałbym pracować w firmie w spokoju. Nikomu bym nie przeszkadzał i nikt by mi nie przeszkadzał. Wszystko byłoby uczciwe i sprawiedliwe. — Я бы хотел спокойно работать на предприятии. Чтобы и я никому не мешал, и никто не мешал бы мне. Чтобы было всё честно и справедливо (пол).

ИИ — искусственный интеллект.

«Skrzaty — ogólne określenie istot niewielkiego wzrostu, opiekujących się ludzkim domostwem. Skrzaty w folklorze szkockim i walijskim…» — Скжаты — общее обозначение существ небольшого роста, занимающихся человеческим хозяйством. Скжаты в фольклоре шотландском и уэльском… (пол). Источник данного текста см. здесь: https://encyklopediafantastyki.pl/index.php?title=Skrzat

Skrzaty — скжаты (пол).

brownie — брауни (англ) — магические существа из шотландского фольклора.

bwca — магические существа из уэльского (валлийского) фольклора.

Skrzaty w folklorze słowiańskim — Скжаты в фольклоре славянском (пол).

Słowianie zwali je w zależności od regionu ubożętami, domowikami, kikimorami, rodami, plonami, chobołdami. Z gronem tych istot po części spokrewnione są także niemieckie krasnoludki, które zadomowiły się również w słowiańskim folklorze — Славяне называли их в зависимости от региона убожентами (убожатами), домовиками, кикиморами, родами, плонами, кобольдами. С рядом этих существ сродственны также немецкие краснолюдки, которые вошли и в славянский фольклор (пол).

anulować — аннулировать, отменить (пол).

Рroszę księdza… Nazywam się Michał Korobejnikow. Czy mogę zadać panu pytanie? — Извините, ксендз… Меня зовут Михал Коробейников. Могу ли я задать вам вопрос? (пол).

Korobejnikow, Michał? Nie ma cię na liście moich uczniów. — Коробейников, Михал? Тебя нет в моём списке учеников (пол).

Nie chodzę na lekcje religii. Nie jestem katolikiem. Ale chciałem zapytać, czy pan wie coś o skrzakach? — Я не хожу на религию. Я не католик. Но я хотел бы спросить, знает ли пан что-нибудь о скжаках? (пол).

Сoś o krzyżakach? — Что-то о крестоносцах (тевтонских рыцарях)? (пол).

Nie, o skrzakach. Albo o skżakach — Нет, о скшаках. Или о скжаках (пол).

Tak, wiem o skrzakach. Jest legenda o starej kaplicy, którą pomogli zbudować w naszym mieście. Chcesz jej posłuchać, czy masz jakieś inne pytanie? — Да, я знаю о скжаках. Есть предание о старой часовне, которую они помогли выстроить в нашем городе. Хочешь услышать её, или у тебя какой-то другой вопрос? (пол).

O, legenda… Tak, chętnie… Ale główne pytanie brzmi: co pan sądzi o skrzakach? — О, легенду… Да, я бы хотел бы… Но главный вопрос: как вы относитесь к скжакам? (пол).

Skrzaki to złe duchy. Kontakt z nimi ma negatywny wpływ na duszę. A jeśli ktoś podpisze kontrakt ze skrzakami, opętają jego duszę po śmierci. — Скжаки — нечистая сила. Общение с ними нехорошо отражается на душе. А если кто-то подпишет со скжаками договор, то они после смерти владеют его душой (пол).

Co pan ma na myśli, opętać? — Что вы имеете в виду, владеют? (пол).

Zabierają ją pod ziemię, w otchłań piekła. Trzymają ją w więzieniu, dręczą, zmuszają do darmowej pracy. — Забирают к себе под землю, в глубокий ад. Держат её в заточении, издеваются, заставляют бесплатно трудиться (пол).

«Dzik Schumacher» — «Дикий кабан Шумахер» (пол/нем).

Лешна — то есть «Лесная», но сказанная вслух по-польски.

проассоциируешь — ассоциация прежде всего означает связь (слово латинского происхождения).

тасьме — ленте (полонизм).

фильм «Крестный отец» и слова Корлеоне-Брандо: «…но ты просишь без уважения»… — «Крестный отец» (1972), первый фильм из трилогии Ф. Ф. Копполы про мафиозную семью Корлеоне. Патриарха семьи, Вито Корлеоне, играл Марлон Брандо.

tłumacz elektroniczny — электронный переводчик (пол).

umowę» — договор, контракт (пол).

капличку — часовню (полонизм).

капища — священного для язычников места, где совершались жертвоприношения идолам.

может, к пшеворской, может к вельбарской — археологические культуры, соотносимые с этносами вандалов и готов соответственно.

świąt wielkanocnych — празднований католической Пасхи (пол).

spotkanie — встреча (пол).

Zastępca dyrektora w kwestiach specjalnych, — заместитель директора по специальным вопросам (пол).

Czy ona nie zajmuje się zwolnieniami pracowników? — Не занимается ли она увольнением работников? (пол).

Nie, ale oferuje pracownikom aneksy do ich głównych umów. — Нет, но предлагает работникам дополнения к основным договорам (пол).

Jakie aneksy? — Какие дополнения? (пол).

Oddzielne umowy z pracownikami w imieniu Skrzaków na pomoc w pracy — Отдельные договоры с работниками от имени скжаков на помощь в работе (пол).

Zgadza się. Umowy ze Skrzakami są oferowane pracownikom przez panią Agnieszkę. — Именно так. Договоры со скжаками предлагаются работником через пани Агнешку.

ко-пакинга — перепаковки (англ).

Umowy ze Skrzakami — Договоры со скжаками (пол).

z hali produkcyjnej — из производственного цеха (пол).

Nazywam się Agnieszka Jastrzębska. Czy pan Oleg mógłby poświęcić mi trochę czasu? — Меня зовут Агнешка Ястжембска. Не мог бы пан Олег посвятить мне некоторое время? (пол).

Tak — да (пол).

w kolejce — в очереди (пол).

Pan Oleg idealnie się wpasował — Пан Олег идеально поместился (встроился) (пол).

umowie o pracę — трудовом договоре (пол).

Глава 11. Договор?!

Dzień dobry! Czy pani przyniosła nam jakieś dokumenty? — Добрый день! Пани нам принесла какие-то документы? (пол).

Rzeczypospolitej Polskiej — Республики Польши (пол).

Договор доктора Фауста с Мефистофелем — отсылка к пьесе Й. В. Гёте «Фауст» и к народной легенде о докторе Фаусте, лежащей в её основе.

Leśnej — Лесной (пол). В романе — название города.

tłumaczeniu — переводе, интерпретации (пол).

po Świętach Wielkanocnych — после Пасхальных праздников (пол).

naprawdę — в самом деле (пол).

jak zwykle — как обычно (пол).

dziki — диеие кабаны (пол).

Скарамуш — персонаж неаполитанской комедии масок во французской транскрипции; имя также известно по одноимённому роману Р.Сабатини. И да, упоминается в «Богемской рапсодии» группы «Квин» и солиста её Фредди Меркьюри.

taśma — лента, в данном случае конвейерная (пол).

Лёлек, Болек и Скарамуш — Лёлек и Болек — персонажи старого польского мультфильма. Скарамуш — см. выше.

Cześć, Michale! Długo czekaliśmy na spotkanie z Tobą! — Привет, Михал! Долго ждали встречи с тобой (пол).

Cześć! Miło Was wszystkich widzieć. — Привет! Рад вас всех видеть.

Chcemy opowiedzieć Ci o sobie, Michale, — Хотим тебе рассказать о себе, Михал.

Деметриуш — польский аналог имени Дмитрий.

piesek Gryzek — собачка Кусачка (пол).

z tym małym pieskiem — с этой малой собачкой (пол).

Глава 12. Договор, нападение, злое дикое свинство

po Świętach Wielkanocnych - после Пасхальных праздников (пол).

z jakiego powodu - по какой причине (пол).

Вельзевулу - демону, имя которого (Баал-Зeбуб) в переводе с древнееврейского означает «повелитель мух» (кстати будет припомнить одноимённый роман У.Голдинга). В Новом Завете имя используется расширительно - как синоним любого “нечистого духа”. В католичестве небесным противником Вельзевула считают Франциска Ассизского.

bardzo sprytny w handlu - очень умны и находчивы в торговле (пол).

podpis czytelny - разборчивую подпись, где полностью приведены все буквы имени и фамилии (пол).

parafkę - быструю подпись (пол).

Ну й навіщо? Тільки щоб занапастити того Олега? - Ну и зачем? Только чтобы погубить того Олега? (укр).

суржик - устойчивая смесь из двух или нескольких языков.

Ну й навіщо? Що такого зробив тобі той Олег? - Ну и зачем? Что такого сделал тебе тот Олег? (укр).

Не мені - Украні! - Не мне - Украине! (укр).

То й що він зробив Україні? - И что он сделал Украине? (укр).

Він слабак. Справжній ворог країни в нашому відділі зовсім не він, а Сергій Аристархович, я рахую. Він за Олега набагато сильніший та розумніший. То чому ж тебе в печінках сидить не Сергій, а якийсь Олег? - Он слабак. Настоящий враг страны в нашем отделе совсем не он, а Сергей Аристархович, я считаю. Он сильней и разумней Олега. Так почему у тебя в печёнках сидит не Сергей, а какой-то Олег?

(Слово “рахую” Петром применено неправильно - оно означает “считаю” в смысле математического счёта, а не мнения).

Та таких більшість, Тих, які не отсвєчівают - Да таких большинство. Тех, которые не отсвечивают (украинско-русский суржик).

Ти для себе обрав тут найслабшого ворога, чи не так, Арсеній? То й питаю тебе: навіщо? Легких шляхів шукаєш? - Ты выбрал себе слабейшего врага, не так ли, Арсений? Вот и спрашиваю у тебя: зачем? Лёгких путей ищешь? (укр).

аттентатов - терактов, привлекающих внимание (шендеровский слэнг).

od czasów Polskiej Rzeczypospolitej Ludowej - со времён Польской народной республики (ПНР) (пол).na spacer - на прогулку (пол).

na spacer - на прогулку (пол).

A dlaczego my? - А нас за что? (пол).

rząd - правительство (пол).

“Schumacher und Spranger” - “Шумахер и Шпрангер” (нем).

Dzik - дикий кабан (пол).

dziki - дикие кабаны (пол).

цивил - гражданский (полонизм).

dzika - дикого кабана (пол).

арсениум - мышьяк (лат).

dziki - дикие кабаны (пол).

Глава 13. Обещание пани Агнешки

dzika - дикого кабана (пол).

dziki - дикие кабаны (пол).

dzika - дикого кабана (пол).

na kolację - на ужин (пол).

drugiej zmianie - второй смене (пол).

dziki - дикие кабаны (пол).

proszę - пожалуйста (пол).

w rolnictwie - в земледелии (пол).

sprytny - ловкий, находчивый (пол).

dumny z tego - гордый тем (пол).

Ha, nie spodziewałeś się takiego tłumaczenia? - Ха, вы не ожидали такого перевода? (пол).

Proszę o ciszę, - Прошу тишины! (пол).

magazynie - складе (пол).

dzika - дикого кабана (пол).

dzik - дикий кабан (пол).

Глава 14. Битва пропагандистов

Dworca Wileńskiego - Виленского вокзала (пол). Вильно сейчас именуется Вильнюсом, столицей Литвы.

“Schumacher und Spranger” - “Шумахер и Шпрангер” (нем).

państwu z literą „I” - государства на букву “И” (пол). Этим эзоповым языком поляки в 2026 году именовали Израиль.

zwykłych Polaków - обычных поляков (пол).

II wojny światowej - Второй мировой войны (пол).

To nie jest nasza wojna, - Это не наша война (пол).

Tak, nie twoja, - Да, не твоя (пол).

Jeśli Ukraina prowadzi wojnę, dlaczego powinniśmy ją wspierać? - продолжал с возмущением Яцек. - Если войну ведёт Украина, почему мы должны поддерживать? (пол).

Tej wojny prowadzi nie Ukraina - Эту войну ведёт не Украина (пол).

sprzętu - оборудования (пол).

Arsenij powiedział nam, że Polska powinna pomóc Ukrainie, żeby Rosja po niej nie zaatakowała Polski - Арсений нам сообщил, что Польша должна помочь Украине, чтобы Россия после неё не атаковала Польшу (пол).

„Myśl polska”, „Strajk”, „Wbrew cenzurze” - “Польская мысль”, “Забастовка”, “Вопреки цензуре” - польские ютюб-каналы, противодействующие русофобии.

Co ma Polska, czego nie ma Rosja? Czy ma jakieś roszczenia terytorialne wobec Polski? Nie. - Что есть у Польши, чтоб у России такого не было? Разве она имеет к Польше территориальные претензии? Нет (пол).

Czyli Putin nie zaatakuje? W ogóle? Nie wyśle swoich czołgów? - Значит, Путин не атакует? Вообще? Не пришлёт свои танки? (пол).

Nie zaatakuje pierwszy. Może wyśle coś w odpowiedzi. Ale nie czołgi, tylko pociski hipersoniczne. - Не атакует первым. Может что-то прислать в ответ. Но не танки, а гиперзвуковые ракеты (пол).

rządzący - правящих (пол).

Czas, aby panowie przejęli swoją zmianę - Время господам идти на свою смену (пол).

A Warszawa też jest zupełnie bezbronna? - А Варшава тоже беззащитна? (пол).

Tak - Да (пол).

pociski hipersoniczne - гиперзвуковых снарядов (пол).

To pytanie do pana Olega, którego pan zna. Jest inżynierem, więc będzie mógł udzielić bardziej precyzyjnej odpowiedzi - Это вопрос к пану Олегу, которого вы знаете. Он инженер, он может ответить более квалифицированно (пол).

Kiedy pan będzie miał swoją pierwszą 15-minutową chwilę relaksu? - Когда у вас будет первый 15-минутный перерыв на отдых? (пол).

dzika - дикого кабана (пол).

Wielkie dzięki za ostrzeżenie - Большое спасибо за предупреждение (пол).

Twierdzą, że kluczem do bezpieczeństwa naszego kraju będzie zwycięstwo Ukrainy nad Rosją, - Говорят, что ключом к безопасности нашей страны будет победа Украины над Россией (пол).

Gdyby tak było, powiedziałbym, że bezpieczeństwo Polski jest więcej niż wątpliwe. - Если б так было, я бы сказал, что безопасность Польши более, чем сомнительна (пол).

Dlaczego? - Почему? (пол).

Bo Ukraina nie może wygrać - Ибо Украина не может выиграть (пол).

Tak. Ponieważ Rosja jest nuklearnym mocarstwem. - Да. Поскольку Россия - атомная сверхдержава (пол).

Czy to znaczy, że nic nie uratuje Polski? - Значит ли это, что Польшу ничто уже не спасёт? (пол).

Polska jest w stanie się uratować. - Польша может сама себя спасти (пол).

Na polu bitwy? - На поле боя? (пол).

Nie, przy stole negocjacyjnym. - Нет, за столом переговоров (пол).

W przeciwnym razie Rosja nas zaatakuje? - А иначе Россия на нас нападёт? (пол).

Nie, w przeciwnym razie Rosja w pewnym momencie odpowie Polsce. - Нет, иначе Россия в какой-то момент по Польше ответит (пол).

Ale to nie Polska jest w stanie wojny z Rosją, tylko Ukraina. - Но ведь с Россией воюет не Польша, только Украина (пол).

To nieprawda. Ukraina nie istnieje już jako niepodległe państwo i o niczym nie decyduje. Teraz Unia Europejska walczy z Rosją, tyle że za pośrednictwem sił zastępczych. Wykorzystuje darmowe mięso armatnie. - Неправда. Украины уже не существует как независимого государства, и она ничего не решает. Сейчас против России воюет Евросоюз, просто чужими руками. Пользуется бесплатным пушечным мясом (пол).

Czy naprawdę nie da się uniknąć ataku na Polskę? - Неужели удара по Польше не избежать? (пол).

Jeśli Polacy chcą uniknąć niebezpieczeństwa, powinni negocjować z Rosją. - Если поляки хотят, избежать опасности, им надо договариваться с Россией (пол).

Можна зібратися там, у буфеті, - Можно собраться там, в буфете (укр).

Помнят разделы Польши между тремя “заборами” - речь о разделении Польши между Германией, Австрией и Россией, в каковом состоянии она провела весь XIX век.

Już kończymy naszą rozmowę. Dziękuję wszystkim za uwagę - Уже закончим наш разговор. Спасибо всем за внимание (пол).

rząd - правительство (пол).

Bardzo zła wiadomość - Очень плохая новость (пол).

палетизации - установки коробок на палеты.

Глава 15. Скжаки бесчинствуют

Przepraszam - Извините (пол).

Pani, przepraszam… - Пани, простите… (пол).

Proszę szybciej! - Пожалуйста, быстрее! (пол)..

Proszę przejść szybciej, - Прошу проходить быстрее (пол).

Proszę! - Прошу! (пол).

kolejka - очередь (пол).

7,99 zł - 7 злотых, 99 грошей.

A oferta jest taka, że jak kupisz 3 sztuki to taniej - А предложение таково, что если купишь 3 штуки, то дешевле (пол).

sklepie - магазине (пол).

w magazynie -на складе (пол).

przenośnik taśmowy - конвейерная лента (пол).

Mam prawo tu być. - Я имею право быть здесь (пол).

Proszę się przesunąć! - Прошу подвинуться (пол).

Wszystko w porządku? - Всё в порядке? (пол).

“Schumacher und Spranger”- “Шумахер и Шпрангер” (нем).

dzik - дикий кабан (пол).

w łazience - в ванной (пол).

в огроде - в палисаднике перед домом (полонизм).

przez dzika - посредством дикого кабана (пол).

Это по Юнгу. Четвёртого нет - значит, было вытеснено - Согласно истолкования К.Г.Юнгом символики мандалы, трёхчастная круговая мандала говорит о кризисном, неустойчивом равновесии, и лишь четырёхчастная - о стабильной гармонии.

До Варшави поїхав Арсеній. І всім повістив, що накладе на себе руки. Чи то у Віслу з моста шувбастне, чи то з Палацу культури й науки додолу плигне, тож більше його не побачимо. А чому, як гадаєте? - В Варшаву поехал Арсений. И всем сообщил, что наложит на себя руки. То ли в Вислу прыгнет с моста, то ли вниз с Дворца культуры и науки, так что мы больше его не увидим (укр).

Як вам не соромно!.. Бо ж ви обоє дорослі люди, а сіромаху Арсенія так образили, що він жити далі не може, тільки й думає, що з собою такого зробити на знак протесту! - Как вам не стыдно! Вы же оба взрослые люди, а беднягу Арсения так обидели, что он жить дальше не может, только и думает, что бы такое с собой сотворить в знак протеста! (укр).

Та йому вже за сорок років! - Да ему уже больше сорока лет! (укр).

кошулек - футболок (полонизм).

камизелек - жилеток (полонизм).

эваковыходов - эвакуационных выходов.

в эвакоплане – в плане эвакуации.

электроничным - электронным (полонизм).

Poczekaj na mnie! - Подожди меня! (пол).

на смыче - на ремешке (полонизм).

Глава 16. За кулисами

dziki - дикие кабаны (пол).

dziki - диких кабанов (пол).

Кстати, впервые в отечественной художественной литературе того Недотыкомку описал Фёдор Сологуб в произведении “Мелкий бес” - дело было в Серебрянном веке, помните? - Это правда. В произведении “Мелкий бес” (1905) Ф.Сологуба есть персонаж Недотыкомка.

А.Ю.Казаков, советник первого главы ДНР А.Захарченко, посчитал очень важным ввести данное понятие уже и в политологический дискурс, объясняя проделками Недотыкомки действия нынешнего киевского диктатора - это тоже правда.

В старом совковом фильме … говорили, что счастье - это когда тебя понимают - Фильм “Доживём до понедельника” (1968), реж. С.Ростоцкий.

Та навіщо тобі та халепа з отим контрактом? То тепер тобі не потрібна душа… А як знадобиться? - Да зачем тебе проблема с этим контрактом? Это теперь тебе не нужна душа… А если понадобится? (укр).

Так, обіцяють. Та є ж і твоя обіцянка. Тільки помреш, її скжаки одразу й перепродадуть, оком не встигнеш моргнути! - Да, обещают. Но есть и твоё обещание. Только умрёшь, скжаки сразу её и перепродадут, глазом моргнуть не успеешь! (укр).

w gabinecie sanitarno-epidemiologicznym - в санитарно-эпидемиологическом кабинете (пол).

taras widokowy - видовая терраса (пол).

Ну ти ЦІПСО! Будеш записувать роліки для Ютуба? - Ну ты ЦИПСО! Будешь записывать ролики для Ютюба? (укр). ЦИПСО - украинский Центр информационно-психологических операций.

Тобто полякiв? - То есть, поляков? (укр).

Та ти ж польською мовою не спілкуєшся. Як же ти зможеш їх агітувати, га? - Да ты же на польском языке не общаешься. - Как же ты сможешь их агитировать, а? (укр).

tłumaczyć - переводить (пол).

bardzo dziękuję - большое спасибо (пол).

тлумачениях - переводах (полонизм).

“кулі в лоб” - отсылка к лицемерному обещанию на Майдане украинского политика Арсения Яценюка, бывшего затем премьером Украины, успешно проворовавшегося и счастливо эмигрировавшего на запад.

Warszawa, Śródmieście - Варшава, Центр города (пол).

Палацем - Дворцом (полонизм).

taras widokowy - видовая терраса (пол).

Pałac Kultury i Nauki - Дворец культуры и науки (пол)

herbatę i kawę - чай и кофе (пол).

Глава 17. Упакованный

“школение” - учёба, в частности производственная (полонизм).

dziki - дикими кабанами (пол).

Ти куди? Я ж не мушу за тебе тут працювати! - Ты куда? Я ж не должен за тебя здесь работать! (укр).

По-людськи, по-людськи… - По-человечески, по-человечески… (укр).

Czy ktoś się tu zgubił? Jakaś osoba? Jak to możliwe, że w moim dziale można się zgubić? - Кто-то здесь потерялся? Какой-то человек? Как это может быть - потеряться в моём отделе? (пол).

Gdzieś w pudełku - Где-то в коробке (пол).

Skrzaki go zmniejszyły - Скжаки его уменьшили (пол).

To możliwe. Niestety - Это возможно. К сожалению (пол).

A więc go tu nie ma. Wszystkie pudełka w moim dziale są z dzisiaj. To musi trafić do magazynu. - А ведь его здесь нет. Все коробки в моём отделе - сегодняшние. Это надо идти на склад (пол).

зафолиёванными - покрытыми фолией, защитной плёнкой (полонизм).

Muszę sprawdzić pudełka - Нужно проверить коробки (пол).

W jakim celu? - С какой целью? (пол).

Ach, pamiętam. Magazyn był w kompletnym chaosie rano po ewakuacji! - О, помню. Утром после эвакуации на складе был полный хаос (пол).

Ale dzisiaj wszystko zostało posprzątane - Но сегодня всё убрано (пол).

зафолиевать - обернуть плёнкой (полонизм).

Ciężarówka - Грузовик (пол).

Czy coś się stało? - Что-то случилось? (пол).

Szukamy - Ищем (пол).

dzikami - дикими кабанами (пол).

Приложение 2. «Bohemian Rhapsody». Трек группы «Queen» (1975).

Текст песни с переводом взят с этого сайта: https://www.amalgama-lab.com/songs/q/queen/bohemian_rhapsody.html

Это настоящая жизнь?

Is this the real life?

Это просто фантазия?

Is this just fantasy?

Оказавшись в оползне, от реальности не уйти.

Caught in a landslide, no escape from reality

Открой глаза, посмотри в небо и увидишь

Open your eyes, look up to the skies and see

Я всего лишь бедный мальчик, мне не нужно сочувствие

I’m just a poor boy, I need no sympathy

Потому что я легко прихожу, легко ухожу.

Because I’m easy come, easy go

Немного высоко, немного низко

Little high, little low

Для меня не имеет значения, как дует ветер.

Any way the wind blows doesn’t really matter to me, to me

Мама, только что убил человека

Mama, just killed a man

Приставил пистолет к его голове, нажал на курок, теперь он мертв.

Put a gun against his head, pulled my trigger, now he’s dead

Мама, жизнь только началась

Mama, life had just begun

Но теперь я пошел и выбросил все это

But now I’ve gone and thrown it all away

Мама, ох, я не хотел заставлять тебя плакать

Mama, ooh, didn’t mean to make you cry

Если я не вернусь завтра в это время

If I’m not back again this time tomorrow

Продолжай, продолжай, как будто ничего не имеет значения.

Carry on, carry on as if nothing really matters

Слишком поздно, мое время пришло

Too late, my time has come

У меня мурашки по спине, тело все время болит.

Sends shivers down my spine, body’s aching all the time

Всем до свидания, мне пора идти.

Goodbye, everybody, I’ve got to go

Должен оставить вас всех позади и посмотреть правде в глаза

Gotta leave you all behind and face the truth

Мама, ох (любым ветром)

Mama, ooh (any way the wind blows)

я не хочу умирать

I don’t wanna die

Иногда мне хочется вообще никогда не рождаться

I sometimes wish I’d never been born at all

Я вижу маленький силуэт мужчины

I see a little silhouetto of a man

Скарамуш, Скарамуш, ты сделаешь Фанданго?

Scaramouche, Scaramouche, will you do the Fandango?

Гром и молния, меня очень, очень пугают.

Thunderbolt and lightning, very, very frightening me

(Галилей) Галилей, (Галилей) Галилей, Галилео Фигаро, великолепный

(Galileo) Galileo, (Galileo) Galileo, Galileo Figaro, magnifico

Но я всего лишь бедный мальчик, меня никто не любит.

But I’m just a poor boy, nobody loves me

Он просто бедный мальчик из бедной семьи

He’s just a poor boy from a poor family

Избавь его от этого чудовища

Spare him his life from this monstrosity

Легко прийти, легко уйти, ты меня отпустишь?

Easy come, easy go, will you let me go?

Нет, мы тебя не отпустим (отпусти его)

No, we will not let you go (let him go)

Мы не отпустим тебя (отпусти его)

We will not let you go (let him go)

Мы не отпустим тебя (отпусти меня)

We will not let you go (let me go)

Не отпущу тебя (отпусти меня)

Will not let you go (let me go)

Не отпущу тебя (никогда, никогда, никогда, никогда не отпускай меня)

Will not let you go (never, never, never, never let me go)

Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет

No, no, no, no, no, no, no

О, мама миа, мама миа

Oh, mamma mia, mamma mia

Мама миа, отпусти меня

Mamma mia, let me go

У Вельзевула есть дьявол, приставленный для меня, для меня, для меня.

Beelzebub has a devil put aside for me, for me, for me

Так ты думаешь, что можешь побить меня камнями и плюнуть мне в глаз?

So you think you can stone me and spit in my eye?

Так ты думаешь, что можешь любить меня и оставить меня умирать?

So you think you can love me and leave me to die?

О, детка, не можешь поступить так со мной, детка

Oh, baby, can’t do this to me, baby

Просто нужно уйти, просто нужно уйти отсюда

Just gotta get out, just gotta get right outta here

ох

Ooh

Ох, да, ох, да

Ooh, yeah, ooh, yeah

Ничто не имеет значения, каждый может видеть

Nothing really matters, anyone can see

Ничто действительно не имеет значения

Nothing really matters

Для меня ничего не имеет значения

Nothing really matters to me

Источник: Musixmatch

Авторы: Freddie Mercury

Приложение 3. Skrzat — encyklopediafantastyki.pl

«W folklorze szkockim skrzaty znane są jako brownie, Walijczycy mówili o nich bwca względnie pwca a Słowianie zwali je w zależności od regionu ubożętami, domowikami, kikimorami, rodami, plonami, chobołdami. Z gronem tych istot po części spokrewnione są także niemieckie krasnoludki, które zadomowiły się również w słowiańskim folklorze. Niekiedy duch domowy nosi także nazwę kobolda, którą odnieść można również do innego stworzenia, mianowicie kobolda mieszkającego pod ziemią i strzegącego skarbów i prawdopodobnie wywodzącego się od domowych duchów opiekuńczych. Sama nazwa skrzat, pochodna od staropolskiego krzat, bierze swój początek w niemieckim słowie schratt, oznaczającym leśnego ducha, dzikiego męża. Schratt z kolei pochodzi od staroniemieckiego scrat (o).

Skrzaty w folklorze szkockim i walijskim

Szkockie brownie i walijskie bwca (pwca) były domowymi duchami. Chociaż pozostawały niewidzialne dla ludzi mówiono, że są niskiego wzrostu i nie grzeszą urodą. Miały być przy tym okropnie kudłate. Ich strój był koloru brązowego, przeważnie postrzępiony. Siedzibą skrzatów było gospodarstwo przy którym zamieszkiwały. Jeden skrzat wybierał sobie jedną rodzinę i przy niej osiadał, a kiedy było trzeba przenosił się wraz z nią do nowego domu. Pojawiał się tylko nocą a i wtedy pozostawał niewidzialny dla ludzi.

Skrzat pomagał w pracach domowych. Zajmował się między innymi cerowaniem i łataniem ubrań, uprzątaniem kurzy czy ubijaniem masła dla gospodyni a także szeregiem innych tego typu czynności. Skrzat nie chciał nawet słyszeć o zapłacie za swoją pracę nie gardził jednak drobnym poczęstunkiem. Szczególnie gustował w miseczce mleka bądź w śmietanie. Skrzata można było urazić, jeżeli przypadkiem usłyszał, że zostawiany prezent jest formą zapłaty. Odchodził wtedy z domostwa i znajdował sobie innego gospodarza, śmiertelnie obrażony. Opuszczał również rodzinę, kiedy była dla niego okrutna bądź podarowała mu ubranie bądź jakąś jego część. Rozzłoszczone walijskie bwca (pwca) nie wahały się przez rzucaniem drobnymi przedmiotami i szczypaniem śpiących osób. To również ich domeną były wszelkie odgłosy odbiegające ze ścian, stukoty, szmery, pukanie. Brownie, który ucierpiał z rąk swoich gospodarzy mógł zamienić się w boggarta.

Skrzaty w folklorze słowiańskim

Słowiańskie ubożęta, domowiki, kikimory, rody, plony czy chobołdy należały do grona duchów domowych. Wierzono, że były duchami konkretnych ludzi a mianowicie przodków danej rodziny. Z natury swojej były niewielkiego wzrostu i pozostawały niewidzialne dla osób trzecich. Mogły jednak przybierać kształty zwierząt domowych. Do najpopularniejszych form należała kura, ale także kot bądź wąż. Jeżeli pozostawały w postaci karzełków w ich ubraniach dominowały barwy biała, czerwona i żółta. Znany folklorowi domowik miał z kolei wygląd siwiuteńkiego dziadka a kikimora kobiety z rozpuszczonymi włosami czasem całkiem zwyczajnej czasem karłowatej i przygarbionej odzianej w postrzępiona ubrania, która jednak dla ludzi pozostawała niewidzialna.

Wszystkie te duchy zamieszkiwały w domostwie. Szczególnie upodobały sobie wszelkiego rodzaju zakamarki. Swoje siedziby miały więc w kącie izby bądź na strych, niekiedy także na progach domu. Niektóre zamieszkiwały w stodołach. A domowik i kikimora za piecem. Spośród wszystkich tych duchów domownikowi przypisywano niekiedy żonę, kikomorę, która pełniła podobną do niego funkcję. Domowe duchy były tak przywiązane do rodziny, że jeżeli ta wyprowadzał się z domu, skrzat przenosił się wraz z nią. Niósł jej opiekę i ochronę. Nocą pomagał w pracach domowych, takich jak ubijanie masła, zamiatanie izby, przędzenie wełny. Skrzat miał również pomnażać dobytek i majątek. Mówiono, że kradł zboże czy mąkę innemu gospodarzowi, żeby przynieść je swojej rodzinie. Kikimora pomagała gospodyni w pracach domowych, zwłaszcza tych, które przerastały jej wysiłki. Domeną kikimory było przędzenie. Wierzono, że odgłos przędzenia, zasiadającej przy kołowrotku kikimory zwiastuje śmierć temu, kto go usłyszał.

Przychylność skrzata można było zyskać, pamiętając o wystawianiu drobnego poczęstunku w postaci miski mleka, kawałka chleba, mięsa a niekiedy nawet wina. Jeżeli jednak zaniechano takiego obowiązku ściągano na siebie gniew tej istoty. Zdarzało się, że rozzłoszczone skrzaty paliły gospodarstwa. Z kolei kikimora karała niechlujne gospodynie, które zaniedbywały gospodarstwo. W gniewie łaskotała dzieci, sprawiając że nie mogły zasnąć, przypisywano jej też nocne jęki i zawodzenia, za jej sprawą ginęły drobne przedmioty, psuło się jedzenie. Kikimorę można było udobruchać. Należało wtedy wysprzątać domostwo a garnki wyszorować, używając do tego płynu z paproci».

Literatura

W. Kopaliński, Wielki multimedialny słownik Władysława Kopalińskiego [CD-ROM].

Encyclopedia Mythica, dostępne[on-line] http://www.pantheon.org/.

Encyclopedia Britannica, dostępne [on-line]

J. Sherman, Storytelling. An Encyclopedia of Mythology and Folklore, Nowy York 2011.

J. Matthews i C. Matthews, Mitologia Wysp Brytyjskich, Poznań 1997.

P. Monaghan, The Encyclopedia of Celtic Mythology and Folklore, New York 2004.

A. Gieysztor, Mitologia Słowian, Warszawa 1980.

T. Ławecki, R. Sypek, M. Turowska-Rawicz, Mitologie świata. Słowianie, Warszawa 2007.

L. Pełka, Polska demonologia ludowa, Warszawa 1987.

J. Strzelczyk, Mity, podania i wierzenia dawnych Słowian, Poznań 1998.

J. Bartmiński, Słownik stereotypów i symboli ludowych, Lublin 1996.

B. Baranowski, W kręgu upiorów i wilkołaków, Łódź 1981.

K. Moszyński, Kultura ludowa Słowian, cz. II, z. 1, Kraków 1934.

Источник: https://encyklopediafantastyki.pl/index.php?title=Skrzat

Спасибо за чтение

Вернуться к книге

Скжаки

Скжаки

Глава 1. Господин упаковщик

Глава 2. А кто такие фиксики?

Глава 3. Встреча Ирины с необъяснимыми знаками

Глава 4. Точка зрения собеседника

Глава 5. Концепция польского быта последних лет

Глава 6. Речи фанатика

Глава 7. Рассказ гидравлика

Гла​​​​ва 8. Скжаки и знаки

Глава 9. Мишка и всякое разное необычайное

Глава 10. Договор?

Глава 11. Договор?!!

Глава 12. Договор, нападение, злое дикое свинство

Глава 13. Обещание пани Агнешки

Глава 14. Битва пропагандистов

Глава 15. Скжаки бесчинствуют

Глава 16. За кулисами

Глава 17. Упакованный

Приложения

Глава 8. Скжаки и знаки