Сквозь плоть

Глава 1

Глава 1.

Открыв глаза, гляжу вверх – новая смена, новый день работы в больнице, напоминающий все остальные, как брат-близнец. Белый халат – как знак достоинства и как вечное клеймо: ты избранный, тебя слушают, тебе верят, на тебя молятся и об тебя вытирают ноги, если что-то пошло не так.

В пятой палате лежит девчонка, госпитализированная буквально вчера по региональной квоте – сколиозище, прохлопанный матерью и дебилом-педиатром. До четырнадцати лет растили квазимоду, плюнув на ограничение дыхания, на одежду, висящую мешком, на трудности жизни, а потом все обосрались и забегали: «Как же так?! Ведь девочке замуж выходить, ведь ей как-то эту жизнь жить, ведь ей как-то… Вы же доктор, вы же светило, спасите, направьте, а мы уж не поскупимся!» И прочая лабуда, и житейское лицемерие, оканчивающееся в конце каторжного труда и многих часов работы, подобной пребыванию в аду, скупыми словами: «Дай тебе бог здоровья».

Я, Дарий Олегович Волков, один из последних докторов, оставшихся на берегу чести и совести, не берущий конвертов, не тянущий мзды с больных и тем более не берущий ничего с сирых и убогих, приехавших с регионов. Москва – будь она проклята – всё здесь продается и покупается. Помню, когда устраивался на работу, заведующий, внимательно прочитав мое резюме, проговорил: «Уууу, какой умный, рукастый! А чего в своей деревне Пердяево не остался? Чего в Москву полез? Здесь у нас другие нравы. И знаешь, если будешь у нас работать, то знай: с каждого квотного места в конце недели на этом столе…» – и он похлопал по столу волосатой и потной ладонью – «…вот на этом столе я должен видеть тридцать тысяч с каждой квоты. А что ты себе сверху загребешь – мне всё равно».

– Не боитесь, что я подментованный? – Не, мне насрать, меня с самого верху крышуют.

Не насрать оказалось, когда на одной из первых операций мне удалось оставить на этом берегу с довольно-таки неплохим результатом дочку местного барыги-шаромыжника. То ли нефть, то ли никель – хрен его знает. И когда всё отделение получило от рук его холуев пухлые конверты, а я равнодушно отвел глаза, он вздохнул и сказал: «Идейный, блииин… Вот ведь вымирающее племя. Проси чего хочешь – считай, золотую рыбку выловил. Всё смогу, всё сделаю – не ссы». И не зассал – попросил, чтоб дали работать и не трогали. Три звонка, шесть рукопожатий, и вот я в самой современной клинике делаю любимое дело, и нет мне никакой нужды до процессов местного Эскобара в халате. Те, кто попали в мою палату, в народе считаются счастливчиками – лечение есть, риска остаться без штанов нет.

Доктора попались мне в обойму хорошие. А всякий хирург работает не один – тут и анестезиолог, и реабилитация ранняя, и всё прочее – не простые. На одной из конференций, в самом начале своей карьеры, я на всю жизнь запомнил картинку: на слайде – огромный слон, на хоботе которого сидит мышка, и над ней подписано: «Операция», а на спине слона змеится надпись: «Реабилитация». Вот. Вся обойма мне в отделении попалась не то, чтобы странная, но конкретно с приветом.

Анестезиолог Андрюха, или, как его знала вся больница, Андрей Святославович Всегневнев, коллекционировал всякую оккультную хрень и увлекался этим не на шутку. Неженатый и не имеющий никаких интересов, кроме своего увлечения, он заставил свою комнатушку в Бирюлево огромным количеством статуэток божков, камней с эффектом магического присутствия, четок, благословленных Авалой Китешварой, и прочих «сосудов истины». И я не удивлюсь, даже если под пепельницу у него на кухне был приспособлен как минимум Святой Грааль.

Так вот, Андрюха каждый божий день одолевал меня (как единственного, кто терпел его выходки) очередным «божественной силы артефактом». Ну, вот такое хобби у человека. Или, как говорил мне мой психолог на кафедре в универе: «Каждая тварь хочет быть услышанной». Вот я и слушал его, а взамен получал первоклассного специалиста, который творил чудеса в операционной вместе со мной.

Андрюха, вбежав в ординаторскую, протянул мне очередной свой сверток, от которого, по его словам, ощутимо фонило, и который я, как его верный друг, не мог – просто никак не мог – проигнорировать.

– Ну давай, показывай, что там у тебя на этот раз. – В Измайлово у шамана местного выкупил за бесценок! – вопил Андрюха, очарованно протягивая мне очередной камень с серией отверстий на нем. – Видишь, его надо держать около свежей крови, пролитой на алтарь добровольно, и он даст удивительный всплеск энергии, который не оставит тебя равнодушным, который изменит твою жизнь навсегда и откроет двери в другие миры! – Это слова того засранца, который продал тебе очередное говно? – Не веришь мне? – обиженно протянул Андрюха и насупился.

Спорить с ним было всё равно что пинать щенка – стыдно и как-то неловко.

– Да не переживай, спрячь эту свою божественную хреновину в халате и пошли. Сегодня на расширенный транспед при сколиозе – там кровищи будет сколько твоей душе угодно. – Аааа, – протянул Андрей, – помню, вчера смотрел вечером: девчушка, как вопросительный знак. Да, анализы в норме, и главное – в глазах лютое желание быть и жить. Ради нее стоит поумирать за столом.

Часы подготовки. Свет в тысячи свечей. Момент предельной концентрации, с которого начинается твой день. При словах: «Внимание – разрез!» – и очередное от анестезиолога: «С Богом, поехали, работаем…»

Как охотник в диких джунглях, где вместо зарослей – пучки мышц, где вместо следов – стволы нервов, которые ты бережешь и даже касаешься их специальным инструментом, и то – затая дыхание. Скрип отвертки, когда ложится вдоль позвоночника металл. Позвоночника, согнутого то ли природой, то ли пофигизмом родственников, которые предпочли не видеть и не прикладывать каких-то элементарных усилий, а решили насрать на всё, а потом забегать и решить всё в одночасье. Нет правды и нет здоровья после таких объемных вмешательств. Не спорить хирургу с Богом и природой – лишь жалко пытаться корректировать то, что судьба уже решила за нас.

Пот, стираемый помощником. Отсос. Коагулятор. Острая боль где-то в желудке, когда всё идет по накатанным рельсам, но вагонетка твоего таланта вдруг виляет вбок. Ты не обращаешь на причуды своего смертного тела внимания – всё для пациента. Ты весь там, и нет ничего в мире, кроме этого, распростертого перед тобой хрупкого тельца.

Прав был Николай Иванович Пирогов в своих словах: «Не знаю, чему больше удивляться – решимости врача или доверчивости пациента».

Синие круги перед глазами при наложении последнего шва. Онемение во всем теле. И верные руки мои – самый совершенный инструмент, выкованный долгими годами учебы и бесчисленными операциями, сначала в ординатуре, потом в собственно самостоятельной работе – эти инструменты вдруг, как плети, висят вдоль тела. И воздух… Где воздух?

Крик Андрюхи рядом: «Он падает! Держите, кто-нибудь, его!»

Тишина и вселенское безмолвие сменяются многоголосыми воплями. Слепящий свет сквозь зажмуренные глаза. Ощущение сильной жажды и слабости.

Сижу на горячих досках, спина болит неимоверно. Где я? И кто эти люди в цветастых тряпках вокруг меня? Оглушительный гомон – крики ослов, верблюдов, журчание воды где-то на заднем плане. И это журчание пробуждает дикое желание опустить руки и лицо в поток и хлебать, и пить, задыхаясь, как тот самый верблюд. В натуре – как три дня по пустыне шел.

Глаза я открыл, и увиденное мне не понравилось и понравилось одновременно.

Понравилась мне высокая женщина, стоящая передо мной в багряно-красной – то ли тоге, то ли платье – с серебряным наборным поясом, завитыми и поднятыми в высокую прическу волосами и той гранью высокомерия на лице, которой обладают только очень богатые от рождения и в течение многих поколений, привыкшие приказывать, люди. Плеть в правой руке красотки – плеть с шелковыми шнурами и оголовком с массивным камнем в нем.

А не понравилось мне ощущение слабости. Тощие ручки-веточки, которые слабо шебаршали при попытках опереться на какой-то дощатый щит под моей задницей. Ошейник из тяжелого металла на моей шее и длинная цепь, уходящая к кольцу в полу, добавили всему этому налет какой-то ненужной эротики и женской доминации.

Быстрый и дисциплинированный разум хирурга моментально вычленил из окружающего меня безумия следующее: почти все слова на непонятном для меня языке я понимал, а сказать, зараза, ничего не мог. Опухший язык плотным кляпом торчал в горле, позволяя лишь сипло дышать и вяло шевелиться.

– Сколько стоит этот доходяга? – презрительно процедила сквозь зубы стоявшая передо мной хозяйка жизни. – Шесть лариссов для вас, моя госпожа, – угодливо прозвучало сбоку от помоста.

И мгновенно рядом нарисовался классический бай-работорговец из восточной сказки: брюхо, полосатый халат, кушак с кинжалом и плотная чалма над бритой и потной рожей, подобострастно разглядывающей гостью и прячущей похоть на дне своих масляных глазенок.

– Эта дохлятина не стоит и двух! – Все знают, что вы приходите для покупки очередного раба-подносчика для своей работы и выбираете тех, кто слаб телом, но силен духом. Специально для вас, госпожа архонт, – пять лариссов! – Боги мне свидетели, если он сдохнет в первый же день, то я выну твои жирные потроха и набью оставшийся мешок песком! – Не надо грозить мне, сиятельнейшая. Четыре с половиной – и он ваш.

Не дослушав эту увлекательную аукционную бредню про продажу моей тушки, я окончательно поехал от обезвоживания. В ушах тоненько запело, а весь мир поехал вбок.

Очнулся я уже в телеге – без цепей, со связанными ногами и укрытый какой-то дерюгой. В губы мне тыкалось устье бурдюка с водой – поить меня пытался тощий старикан в сером халате.

Вода, вонявшая бараньей мошонкой, но тем не менее вода, быстро привела меня в чувство, и я попытался сесть.

– Где я? – прохрипел я первое, что требовалось узнать в этой ситуации.

Что я нихрена больше не московский хирург и в мире я, похоже, в другом – я понял быстро и принял это как-то спокойно, что ли.

Протянув руку, я коснулся старикашки и повторил свой вопрос: – Где я? – Ты, несчастный, в славном городе Гатраме государства Эреброн, и купила твою никчемную жизнь младшая целительница совета архонтов Лиана Вельгар. Едем мы сейчас в ее дом, а завтра станет ясно – зря она потратила целый серебряный ларисс или нет. Если сможешь долго помогать ей в работе, то проживешь неплохую, по меркам раба, жизнь. Если тельце твое не вынесет тока энергии источника архонтов, то сдохнешь и пойдешь на корм стигам или порубим тебя и удобрим теплицы с овощами.

Охренев от предстоящих перспектив, я уловил главное: я попал в руки целительницы и даже буду как-то помогать в ее трудах. Ну что ж, посмотрим, что из этого выйдет.

К вечеру мы доскрипели на повозке до дома. Естественно, сама госпожа архонт не ехала с нами, а прогуливалась в специальном паланкине, отдельно от кульков с покупками, мешков с зерном, бурдюков с вином, рогож, кувшинов с медом, зерном и хлебами. И среди всего этого бакалейного изобилия сидел я с вытаращенными от удивления глазами.

Пыльная дорога из уплотненной глины закончилась, и тропический удушливый день тоже подошел к концу. Дом целительницы, показавшийся вдали, не особо радовал – это было достаточно обветшалое строение квадратного сечения с центральным двориком, в два этажа высотой, под черепичной крышей, с пристроями (я так понял – для рабов) с крышами уже из плотных связок камыша.

Два охранника – мускулистых крепыша, дремавших под навесом, лениво просмотрели содержимое телеги и усмехнулись, глядя на меня: – О, архонтесса очередной черенок себе прикупила. Ставлю два медяка, что загнется за неделю.

Выбежали неизбежные для любого восточного дома служанки – в платках и полосатых платьях, кто-то тощий, кто-то дородный – и быстро растащили покупки, сделанные днем, по амбарам и складам.

Меня протащил на плече тот же самый старикан, который поил водой, протащил он меня в саманный сарай с соломенной крышей и, бросив под ноги соломенную циновку и куль каких-то тряпок, пробормотал: – Спи. Завтра хозяйка тебя попробует и решит, что да как.

Утро застало меня выспавшегося и зверски голодного. Старик-слуга пришел и накормил меня из щербатой глиняной миски какой-то тюрей – чем-то средним между картофельным пюре и пшенной кашей. Пить опять дали из бурдюка с теплой, вонючей водой. Потом меня вымыли в корыте с ледяной (почему-то) водой и дали свежую одежду в виде холщовых штанов с шнурком вместо пояса. На голову мне напялили зеленую шелковую чалму.

Чувствуя себя, как минимум, маленьким Муком из сказки, я покорно плелся куда скажут и пришел, по итогу, как я понял, в рабочий кабинет целительницы.

Стены выложены эмалевой плиткой. В углах – кадки с маленькими пальмами. Шикарное кресло из красного дерева с шелковой подушечкой под седалище. И совсем нет окон – лампады коптят по углам. Длинный стол, заваленный манускриптами, какими-то бронзовыми приспособами, вроде астролябии, многочисленные пузырьки со светящимся и с мутным содержимым. И круг голой земли в углу кабинета – и это посреди пола, выложенного плиткой из песчаника в виде правильных шестиугольников. Земля была утоптанная и жутко холодная, несмотря на тропический климат и в принципе жаркий, начинающийся день.

Старик утолкал меня в центр этого куска земли в углу и знаками показал, что если я покину этот клочок, то мне придется не просто худо, а придет конкретный кирдык.

Ворвалась в кабинет хозяйка – с распущенными волосами, уже в синем платье и с каким-то нездоровым румянцем на лице. Глаза ее, ярко-зеленые, горели, как два изумруда.

– Отлично, раб-подносчик уже тут. Попробуем – сегодня должен быть длинный день и много пациентов. – Сакхаар! – окликнула она, как я понял, старика-слугу. – Неси кувшин из источника, да поживее!

Старик исчез на несколько мгновений и принес, сжимая в огромных чугунных (по виду) клещах, маленький глиняный кувшинчик с затейливой росписью по всей поверхности – причем роспись выглядела как многочисленные вдавленные от ногтей следы, прямо на сырой глине керамики. После этого кувшин обожгли, но покрасить не утрудились.

Кувшин, даже на вид неимоверно тяжелый, был поставлен у моих ног, и старикан бодро выскочил из кабинета сквозь дверь, закрытую шелковым покрывалом.

От кувшина разило смертельным холодом, и он занимал весь фокус моего внимания, как огромный груз, положенный на середину резиновой простыни. Кувшин как будто прогибал реальность под собой. И еще он звучал – самое дно среднего уха реагировало на него, как на далекий хор гнусавых голосов.

Глядя, как я морщусь рядом с этим посудным образчиком, хозяйка довольно зажмурилась и проворковала: – Оооо, я уже вижу, что ты его чувствуешь. Возьми его в руки и держи, прижав к телу.

Нехотя я подобрал кувшинчик, оказавшийся достаточно теплым и покалывающим ладони, как минералка щекотит язык.

Как только эта посудина оказалась у меня в руках, весь мир вокруг окрасился в серо-зеленые тона, и я почувствовал себя как человек-рентген. Мебель в кабинете обрела таинственные прозрачные, ребристо-пленчатые очертания, и я понял, что в ящике стола лежит каменный нож с очень острым лезвием. На дне каждой кадки с пальмой я почувствовал серые, притаившиеся камни дренажной прокладки. А оглянувшись на хозяйку кабинета, я обомлел от увиденного – МРТ в натуре, только в динамике, с послойной детализацией, наложенной на силуэт в реальном времени, и укрупнением любого участка при соответствующей концентрации.

По кишкам восточной красотки толчками перистальтики продвигалось вчерашнее дерьмо. Таинственно помаргивала асимметричная глыба печени. И пульсировало, одетое в рубашку перикарда, олива сердца. Сосуды стремили жемчужный бег крови по кругам – от сердца к легким и от него же на периферию. Волоски нервов перемаргивались то тут, то там. И огромным смарагдом полыхал мозг.

Охренев от этой картины, я, кажется, приоткрыл рот, чем вызвал усмешку на лице хозяйки: – Что, чувствуешь прилив силы? Это хорошо. Чего уставился? Смотри в пол.

По совету моей госпожи я уставился в пол и понял, что под землей проходит подземное русло реки – как мощная серебристая струя с переливами и волнами. И от моих ног к потоку воды протянулась крепкая, наподобие корневой системы, схема ходов.

Хозяйка оглушительно хлопнула в ладоши и проговорила показавшейся из-за занавески рабыне: – Приведи Ахтаара, он, кажется, вчера порезал ногу.

Один из охранников показался вскоре в дверях кабинета, глубоко поклонился хозяйке и замер в ожидании.

Протянув руку и коснувшись моего плеча, одновременно целительница направила палец другой руки на стопы охранника и пробормотала какую-то белиберду. Тонкий ручеек силы, как электрический ток, прошел по моему телу – от кувшина в руках и через тело хозяйки. Мозг мой как будто омыли свежим ветром.

Охранник переминулся с ноги на ногу и еще раз поклонился. – Спасибо, госпожа, теперь совсем не болит. – Покажи, – требовательно заявила она.

На поднятой в сторону нас стопе охранника красовался серый, плотный рубец, которому по внешнему виду было уже несколько недель. – Отлично! – выдохнула госпожа и откинулась в мою сторону в кресле. – Как себя чувствуешь? По виду вроде неплохо, голова не болит? Отлично!

Служанке после ушедшего охранника было велено привести некую Жархат, которая оказалась древней старухой с выпавшими волосами и покрытой язвами кожей.

Старуха проковыляла и села прямо на пол перед креслом госпожи. Процедура с касанием меня и протягиванием руки вперед повторилась. На глазах кожа на лице у бабки разгладилась, на коже головы пробился ежик каштановой поросли волос. На меня глядело удивленное лицо женщины лет пятидесяти, но никак не той старухи, которая пришлепала в кабинет.

– ОТЛИЧНО! – захлопала в ладоши хозяйка и пинком прогнала ее прочь.

Дальше последовал (после отбирания у меня стариком-слугой теми же неизменными щипцами кувшина, изрядно осевшего и потускневшего в плане силы) осмотр меня. Мне заглянули в рот, пощупали мои руки и ноги и, нимало не смущаясь, оттянув край штанов, был осмотрен и мой прибор – надо сказать, немаленького для такого тщедушного тельца размеров.

– Сакхаар, помой его еще разок, дай нормальную одежду и заклейми уже его. Завтра утром я возобновлю, наконец, прием пациентов – похоже, у меня появился, наконец-то, терпимый сосуд для силы.

Во всей этой ситуации мне меньше всего понравилось слово «заклейми», но хрен с ним. Глядя на мои тощие палочки-ручки, я понял, что конфликтовать с жилистым стариком Сакхааром и тем более с могучими мужиками-стражами я не смогу. Поживем – увидим.

Снова мытье в бадье. Нормальные шаровары. Та же тюря из овощей. Привычный бурдюк с вонью старого козла. И клеймо – багряный от разогрева на углях замысловатый завиток на конце длинной кочерги. Шкворчание кожи на левой половине моей груди. Удивленный взгляд старика-слуги. Он, видимо, ожидал от меня воплей или стонов, но так и не дождался.

– Крепок ты, парень. Может, и приживешься в этом доме. Жаль, недолго вы, подставки, живете-то. Самый жилистый дольше одной луны не протягивал.

Глава 2

Глава 2.

Клеймо жгло, жгло не отпуская ни на мгновение. Не так, как раскаленный металл прижигает кожу – секунда нестерпимой боли и длинное ноющее послевкусие — это была глубокая, нудная боль, будто кто-то ввинтил мне под ребра раскаленный штопор и оставил его там, медленно вытягивая тепло, расшатывая, подергивая и проверяя – не сдох? Я сидел на циновке в своем сарайчике, стиснув зубы, и ждал, когда это закончится. Старик Сакхаар, наблюдавший за мной с каким-то странным любопытством, наконец хмыкнул: - «Не кричишь, не дергаешься, интересно…» Я не ответил. Мне было не до разговоров. Боль отнимала все внимание и забирала волю, простые раны так не болят.

- «Обычно новички воют, как щенки. А ты… Ты либо дурак, либо уже мертвец.»

- «Я просто знаю, что крики не помогут», — процедил я сквозь зубы. Смотреть на старика, просто хлопать глазами, даже думать было больно – клеймо стало центром моей маленькой вселенной. Старик засмеялся — сухим, скрипучим смехом, будто две доски терлись друг о друга.

— «Знаешь? Откуда? Я же по глазам вижу, ты же даже не понимаешь, где находишься. Скотину и обычных домашних рабов клеймят по-другому, простым железом, а тебя клеймили сталью с ледника архонтов, мне даже и трогать это клеймо в обычные дни нельзя.»

Я промолчал. Что я мог сказать? «Я — хирург из Москвы, и вчера я упал в обморок на операции, а сегодня проснулся на невольничьем рынке»? Меня бы сочли безумным. Или одержимым. А в этом мире, судя по всему, с одержимыми и безумными не церемонятся. Сакхаар плюхнулся рядом на корточки, достал из складок халата глиняную плошку с густой мазью и ткнул в мою грудь.

- «Держись, щенок. Это не просто клеймо. Это печать. Она связывает тебя с Источником.» - «Каким еще Источником?» - «Ты уже видел кувшин.»

Да, видел. Этот проклятый кувшин, который «звучал» где-то в глубине черепа. Который прогибал реальность вокруг себя. И который в руках держу только я.

- «Это сосуд. В нем - сила источника архонтов. Ты будешь держать сосуд и служить проводником, а госпожа — использовать.»

- «А что будет со мной?» Старик усмехнулся. - «Если повезет - сдохнешь быстро. Если нет… Ну, увидишь сам.»

В первую ночь меня перевели в каморку поближе к дому - крошечную клетушку с ледяными стенами, саманным полом и соломенной подстилкой и глиняным кувшином воды у входа. Оков не было, но я и так понимал: бежать – значит, подписать себе смертный приговор. Стражи не так страшны, в мире, где одежды не так много, а клеймо на самой середине груди, мне не выжить вне дома госпожи. Я лежал, глядя в потолок, и пытался осмыслить этот бред.

Я - раб. В каком-то античном или средневековом мире, где есть магия. Или что-то похожее на нее. Меня купила целительница, которая использует меня как… что? Аккумулятор? Фильтр? Клеймо на груди пульсировало. Я прижал к нему ладонь — и вдруг почувствовал… тягу.

Тонкую, едва уловимую нить, протянутую куда-то вдаль от дома.

Я закрыл глаза, попытавшись вспомнить ощущение, посещавшее меня при удержании кувшина с силой – и увидел.

Величественная пирамида в центре города, уступы из темного камня, ступени и провалы входов в таинственные залы, но сердце пирамиды пульсировало и жило своей жизнью. Темнота. Каменный пол. И в центре - колодец. Не обычный. Он светился мутным, зеленоватым сиянием, будто на дне горел фосфор. И от него вверх тянулись тонкие нити - к другим клеймам, к другим людям. Я был не один привязан к силе источника, и, судя по тому, как слабо светились некоторые из этих нитей — не все выжили.

Меня разбудили до рассвета.

- «Вставай, подставка. Госпожа начинает прием», - бросила служанка, даже не глядя на меня. Я покорно встал, поплелся за ней.

Кабинет Лианы Вельгар выглядел иначе, чем вчера. Теперь в центре круга из утоптанной земли стоял низкий стол, а на нем — тот самый кувшин.

Госпожа уже ждала, закутавшись в синий плащ. Ее зеленые глаза сверкали холодным любопытством.

- «Ну что, раб…» - она намеренно сделала паузу, будто вспоминая, есть ли у меня имя.

- «Дарий», - хрипло сказал я.

- «Дарий? Странное имя. Но пусть будет так.» Она махнула рукой. «Встань в круг. Возьми сосуд.»

Я послушно шагнул на холодную землю, взял кувшин.

И мир взорвался.

Цвета поплыли, звуки исказились. Я видел сквозь стены, чувствовал каждую каплю крови в теле госпожи, слышал шепот земли под домом. Ощущал силуэты служанок сквозь стены.

- «Хорошо…» - прошептала Лиана. «Очень хорошо.»

Дверь распахнулась. В кабинет вошел мужчина - высокий, с перекошенным от боли лицом, и сел на скамеечку, стоящую перед креслом хозяйки.

- «Госпожа… рука…» Он протянул вперед распухшую, багрово-синюю конечность.

Гангрена. Я узнал ее сразу. Харктерная вонь, демаркационная борозда – водораздел между живой и мертвой плотью, - моя версия простая – ампутация.

Лиана вздохнула, положила руку мне на плечо - и потянула.

Из кувшина в меня хлынула сила. Ледяная. Жгучая. Чужая.

Я застонал, но удержался на ногах.

- «Терпи», - сквозь зубы бросила госпожа. Я, наивный мальчик, решил, что она обращается ко мне, но эти слова были брошены в сторону больного.

Ее пальцы сжали мое плечо, и я почувствовал, как что-то проходит сквозь меня - в нее, а от нее - в больного.

Мужчина закричал. Его кожа зашевелилась. Отпали опарыши, заселившие неплотную повязку, скрючились пальцы, с которых стремительно, как испаряющаяся под солнцем тропиков вода, пролитая на каменный пол, уходила чернота. Мясо перестраивалось, переставало выглядеть как отварная говядина. Кости, переставали быть похожи на размокший картон, вставали на место. А я… Я умирал. Каждая клетка моего тела горела. Сердце бешено колотилось, легкие отказывались дышать. И вдруг - отпустило.

Я рухнул на колени, чуть не выронив кувшин.

- «Такой же дохлый, как все», - разочарованно сказала Лиана.

Но мужчина уже смотрел на свою руку - чистую, здоровую.

- «Спасибо, госпожа!» Звякнул мешочек с золотыми монетами, опущенный на мозаичный столик возле кресла хозяйки, глубокий поклон и пациент чуть не бегом отправился восвояси.

- «Иди, иди, демоны тебя задери». Когда он ушел, госпожа наклонилась ко мне. «Ты держишься дольше и лучше, чем другие. Но этого мало.»

Я поднял голову. - «Что… это было?» Она улыбнулась. - «Цена исцеления.»

Пациент сменял пациента - язвы, сухотка – атрофия, переломы, ожоги, колотые раны, немочь, одолевшая старика, вздумавшего жениться на молодой. Кувшины выбранные мной посредством передачи силы хозяйке, сменялись на новые, я шатался от усталости, картины хворей и недугов, представленные передо мной в многослойном видении, начали путаться и накладываться друг на друга. Несколько раз старик слуга прибегал и уносил скопившиеся на столике подношения пациентов на массивном подносе куда -то вглубь дома. Наконец пытка целительством закончилась и меня снова отвели в сарай.

Вечером, когда Сакхаар кормил меня в моей клетушке я проговорил.

- «Она вытягивает из меня жизнь, я должен падать без сил, но я вроде бы чувствую себя даже лучше», - прошептал я старику.

Сакхаар хмыкнул. - «Нет. Она берет силу. А твоя никчемная жизнь – раб-подставка… это просто топливо, первые дни она еще тебя бережет, да и пациентов особо сложных пока не было. А вот при более серьезных случаях, или если воевать с целой эпидемией, там подставки дохнут как мыши.»

- «Я умру?» - «Если не научишься брать - да.»

- «Брать? Что?» Старик посмотрел на меня долгим взглядом.

- «Ты чувствуешь Источник, да? Не только силу кувшина, а сам источник в пирамиде архонтов?» Я кивнул.

- «Значит, можешь научиться.» Он встал, чтобы уйти, но на пороге обернулся.

- «Только не говори ей об этом. Иначе сдохнешь быстрее. Никому не нужны умные и самостоятельные инструменты.»

Дверь закрылась, а я остался один.

С клеймом на груди, ноющей пустотой внутри - после того как кувшины убрали от меня, я чувствовал себя как наркоман без дозы

С куском пустоты внутри. И с одной мыслью: «Как выжить?»

Глава 3

Глава 3.

Клеймо жгло даже ночью. Это ощущение не отпускало ни на секунду. Оно пульсировало, будто второе сердце, вгрызаясь в грудную клетку. Я лежал на соломе, вслушиваясь в тишину. В ушах звенело от дневного марева видений на приёме — гнойных ран, переломов, гниющих внутренностей. Но теперь, в темноте, я чувствовал нечто другое. Ту самую нить, связывающую меня с Источником. Тонкую, едва заметную, но упругую, как струна. Нить вибрировала и звала.

«Брать», — сказал Сакхаар. Как?

Я закрыл глаза, сосредоточившись на пульсации клейма. Представил пирамиду, колодец с зелёным сиянием. И вдруг — рывок.

Мир перевернулся. Я стоял в тёмном зале, облизанном мерцающим светом. Под ногами — холодный камень, впереди — колодец. Тот самый. Его сияние било в глаза, как прожектор, но не слепило. Оно манило.

Я шагнул к краю, заглянул вниз. В глубине клубилось что-то жидкое, густое, как ртуть. Зелёное. Оно шептало.

— Возьми…

Я протянул руку — и свет взорвался.

Проснулся в своей каморке, задыхаясь. Ладонь горела, будто обожжённая. Но вместе с болью пришло странное насыщение — будто выпил литр крепчайшего кофе. Сердце колотилось, мышцы дрожали, но усталости не было.

«Получилось», — подумал я, сжимая кулаки.

Утром Лиана заметила перемену сразу.

— Ты… живее, — она прищурилась, обходя меня, как покупатель лошадь на рынке. — Не болит голова? Не тошнит? И как будто отъелся, плечи стали шире, рёбра уже не торчат.

— Нет, — ответил я, опустив глаза. — Мне плохо, но в рамках терпимого.

Она хмыкнула, ткнув пальцем в клеймо. Боль пронзила грудину, но я не дрогнул.

— Интересно… — прошептала она. — Сегодня будет сложный день. Готовься.

«Сложный» оказалось преуменьшением. Первым пациентом стал ребёнок — мальчик лет пяти с ожогами, покрывавшими половину тела. Мать, рыдая, прижала его к себе, умоляя спасти. Лиана взглянула на меня, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то вроде сомнения.

— Держи сосуд крепче, — бросила она, цепляясь за моё плечо.

Кувшин в моих руках вздрогнул, будто живой. Сила хлынула, как ледяной поток. Но на этот раз я не стал терпеть. Я потянул.

Из глубины клейма, из самой пирамиды, в меня ворвалась волна зелёного огня. Она смешалась с холодом кувшина, ударив в Лиану. Та ахнула, отшатнувшись.

— Что ты… — начала она, но прервалась — ребёнок закричал.

Ожоги на его коже посветлели, краснота схлынула, как прилив. Но что-то пошло не так. Тело мальчика задрожало, изо рта пошла пена.

— Останови! — взвизгнула Лиана, вцепившись мне в запястье.

Я рванулся назад, отбрасывая кувшин. Сосуд разбился о плиты пола, зелёная жижа вылилась, зашипев. Ребёнок рухнул на пол и забился в судорогах.

— Идиот! — Лиана ударила меня по лицу. — Ты чуть не убил его!

— Я… — язык заплетался. — Я пытался…

— Молчать! — Она вскочила, схватив со стола каменный нож. — Ты испортил сосуд! Ты…

Но закончить не успела. Дверь распахнулась — вошёл Сакхаар с новым кувшином. Лиана замерла, дрожа от ярости.

— Убери это, — кивнула она на ребёнка. — И его, — ткнула ножом в меня. — В подвал.

Подвал пах сыростью и кровью. Цепи на стенах, пятна на камнях. Меня приковали к стене, бросив на солому. Клеймо горело, но теперь боль была иной — будто кто-то рвал нить, связывающую меня с Источником.

Ночью пришёл старик Сакхаар.

— Жив ещё? — спросил он, ставя на пол миску с водой и маленький кусок хлеба.

— Что случилось с ребёнком?

— Выжил. Но госпожа едва поправила твою ошибку. — Старик сел на корточки. — Ты попробовал взять силу сам, да?

Я кивнул.

— Дурак. Ты же не знаешь правил. Источник — не вода, его нельзя пить жадно. Ты чуть не спалил душу мальчишки.

— Я хотел помочь…

— Помочь? — Сакхаар засмеялся. — Ты раб. Твоя помощь тут никому не нужна.

Он встал, но у двери обернулся:

— Если хочешь выжить — учись чувствовать. Сила идёт не от кувшина. Она идёт через тебя. Ты — мост. Но если мост треснет, упадёшь первым.

Дни в подвале слились в череду боли и полузабытья. Лиана не приходила. Лишь Сакхаар приносил воду да чёрствый хлеб. Иногда я слышал крики сверху — новые пациенты, новые страдания. Клеймо болело всё сильнее, но теперь я понимал — это голод. Источник звал.

На четвёртую ночь я снова дёрнул за нить.

Тёмный зал. Колодец. Зелёное сияние.

— Снова пришёл… — прошептал голос в голове. — Смелый… Глупый…

— Научи меня, — выдохнул я. — Я не хочу умирать.

Сияние колыхнулось. Из глубины поднялась фигура — женщина в плаще из теней, с лицом, как у Лианы, но старше. Холодные глаза сверкнули.

— Ты украл каплю. Хочешь море? Докажи, что достоин.

Она махнула рукой — и я упал в колодец.

Проснулся в подвале, обливаясь потом. В груди бушевал пожар. Каждая клетка кричала. Я застонал, сжимая голову руками, — и вдруг увидел.

Сквозь стены. Сквозь землю. Сердца стражей бились, как барабаны. В жилах Лианы, спавшей этажом выше, струилась сила — зелёная, ядовитая. А в её снах…

Она стояла над телом мужчины. Его лицо — моё лицо.

— Прости, — шептала она, втыкая нож в грудь. — Но самостоятельные инструменты опасны…

Я вскрикнул, разрывая связь.

Утром дверь скрипнула. Вошла Лиана — бледная, с тёмными кругами под глазами.

— Ты… видишь, — сказала она тихо. — Чувствуешь.

Я молчал.

— Я знала, — она присела на корточки, приподняв моё лицо за подбородок. — Сакхаар слишком много болтает. Но ты… ты особенный. — Её пальцы дрожали. — Они придут за мной, если узнают. Архонты не потерпят раба с доступом к Источнику.

— Тогда отпусти меня.

Она рассмеялась — резко, истерично.

— Чтобы ты пришёл к ним сам? Чтобы рассказал, как я нарушаю законы? Нет. — Нож блеснул в её руке. — Прости, Дарий.

Я рванулся вперёд, цепи звякнули. Клеймо вспыхнуло — и сила хлынула. Зелёный свет ударил в Лиану, отбросив её к стене.

— Ты… как… — она в ужасе смотрела на свои руки, покрывающиеся язвами.

— Я научился, — прошипел я, чувствуя, как энергия Источника пожирает мои сосуды. — Не ты берёшь силу через меня. Это я разрешаю тебе брать.

Она вскрикнула, пытаясь дотянуться до ножа. Но я был быстрее. Цепи лопнули, звенья рассыпались, как песок.

— Остановись! — закричала она. — Ты убьёшь нас обоих!

— Возможно, — я поднял руку, чувствуя, как зелёный огонь копится в ладони. — Но я уже мёртв, помнишь?

Дверь распахнулась — на пороге стоял Сакхаар с факелом.

— Архонты идут! — закричал он. — Беги!

Лиана встретила мой взгляд. В её глазах читалась ярость, страх… и странное уважение.

— Убирайся, — прошептала она. — Пока жив.

Я рванул к потайной лестнице, указанной стариком. За спиной раздался рёв — нечеловеческий, полный ярости.

Бежал, не оглядываясь. Клеймо пылало, направляя в лабиринтах улиц. Город Гатрам спал, не зная, что один из рабов архонтов нёс в груди искру бунта.

А где-то впереди, в сердце пирамиды, зелёный колодец смеялся.

Глава 4

Глава 4.

Бег по узким улочкам Гатрама был похож на бредовый сон. Сзади кто-то несся с мягкими, невесомыми, но в то же время массивными прыжками. Ощущение, как будто за мной гналась большая молчаливая зверюга — спокойная и в то же время абсолютно уверенная, что мне не скрыться. Каждый мой шаг отдавался болью в клейме, которое теперь пылало, как раскалённый уголь, и мне кажется, что даже светилось в темноте. Воздух обжигал лёгкие, а за спиной слышались крики погони. Я не знал, куда бегу, но ноги сами несли меня вперёд, будто ведомые невидимой нитью. Узкие глинобитные проулки, стены домов — то шершавые, то облицованные плиткой. Под ногами — то плотный камень мостовой, то горячий утоптанный саман. Снова проулки, петляя, как мышь, бегущая от кота, я удирал что есть сил.

Внезапно узкие проходы сменились широкой улицей, стены домов раздались вширь, и передо мной на широкой площади возникла высокая стена — белоснежная, украшенная барельефами богов и чудовищ. Это была стена пирамиды архонтов. Источник звал меня, и я не мог сопротивляться.

Погоня, судя по звуку, настигала меня: бряцанье оружия и тяжелое дыхание неведомого зверя-преследователя уже грозили вырваться вслед за мной на площадь.

Загнанный, я прижал ладонь к клейму и почувствовал, как сила вливается в меня, наполняя каждую клетку. Глухая стена дрогнула, и передо мной открылся проход — узкий, тёмный, словно созданный специально для беглецов. В проходе клубилась тьма. Я шагнул внутрь. Бег по кажущимся бесконечными коридорам внезапно закончился вспышкой света и боли в моей многострадальной голове.

Темнота и боль поглотили меня, но лишь на мгновение. В следующую секунду я открыл прозревшие глаза и понял, что оказался в огромном зале с высокими колоннами, увенчанными зелёными кристаллами. Стены зала холодно мерцали чёрным с золотыми прожилками камнем. В центре, на уступчатом возвышении, копирующем всю пирамиду в целом, сидели семь фигур в багровых мантиях — Совет архонтов, догадался я. Их лица скрывали серебряные маски с ликами зверей, но я чувствовал их взгляды, пронзающие меня насквозь.

— Дарий, бывший раб Лианы Вельгар, — раздался голос, холодный, как лёд. Это говорил архонт в центре, его маска была украшена знаком змеи. — Ты осмелился посягнуть на силу Источника. Ты нарушил закон.

Я попытался ответить, но слова застряли в горле. Вместо них из груди вырвался зелёный свет, ударивший в потолок зала. Архонты вскрикнули, отшатнувшись. Свет сразу был поглощён стенами зала, и мне показалось, что всё здание вздрогнуло и томно потянулось, как просыпающаяся большая кошка.

— Он не просто взял силу... он слился с ней! — прошептал один из них в маске быка.

— Это невозможно! Сильнейшие из нас не могут исторгнуть из себя даже малую часть силы Источника, не страдая физически.

— Молчите! — рыкнул архонт со змеиной маской. — Лиана Вельгар уже арестована. Она знала, что творит, и всё же позволила этому червю добраться до сердца и духа Источника. За это она будет лишена титула, её имущество будет конфисковано в пользу города, а сама она будет изгнана.

Моё сердце сжалось. Лиана была жестока, но она дала мне шанс бежать, даже когда всё вышло из-под контроля. Теперь её ждала горькая участь — изгнание и лишение всего. Никто не заслуживал подобной судьбы.

— А ты... — архонт в маске орла поднял руку, и я почувствовал, как невидимые цепи сковывают моё тело. — Будешь заключён в Темницу Безмолвия, где ни одна капля силы не достигнет тебя. Там ты умрёшь, как и подобает рабу.

Я попытался сопротивляться, но моя собственная сила обратилась против меня. Зелёный свет, ещё недавно наполнявший меня, теперь вырывался наружу, прожигая кожу.

Последнее, что я увидел перед тем, как тьма поглотила меня, — это ухмылку архонта со змеиной маской.

— Спи, червь. Твой бунт окончен.

Темница Безмолвия

Холод. Тьма. Тишина.

Я пришёл в себя и понял, что лежу на каменном полу, ощущая, как клеймо на груди медленно угасает. Здесь не было ни звуков, ни света, ни даже воздуха — лишь бесконечная пустота. Встав и пошарив руками, я понял, что нахожусь в темнице примерно десять на десять шагов, с дыркой в углу (судя по страшному смраду, это была параша) и плотной низкой скамьёй на противоположной стороне. На неё я, прошагав пару кругов по камере, лёг. Потолок можно было достать рукой, не прыгая. На стороне, где, судя по неровности, была дверь, дерево которой так же походило на камень, температура стены была чуть выше. Даже здесь, в этом проклятом месте, я чувствовал слабый отголосок Источника. Где-то в глубине он пульсировал и утешал меня.

Где-то далеко, за толстыми стенами тюрьмы, Лиана шла навстречу своей судьбе.

А я... Я ещё не сдался.

День тянулся за днём, слившись во тьме в бесконечный поток молчаливых часов. Периодически под дверью открывалась полоса тусклого света, и туда пропихивали бурдюк с водой и плошку с кашей — что-то среднее между гречкой и гнилой пшёнкой. Соли нет, но жрать можно. Если не вернуть бурдюк и плошку, то следующей смены питья и еды просто не давали. Я не радовал своих тюремщиков воплями или попытками заговорить — я ел, пил, спал и гадил, постепенно погружаясь в дивное безмолвие заключения. Никогда не понять санатория речевой депривации тому, чья работа не связана так с болтовнёй, как у российского врача. Я не мучился — я отдыхал.

Пульсация Источника в сердце не угасала, а снизилась до определённого порогового уровня. Развлекаясь в тиши своей темницы, я вытягивал комок зелёного света вперёд и осматривал своё обиталище, как в режиме ночного видения, или сканировал свои руки и ноги, разглядывая в толще тканей всё то, чем меня наполнила природа.

Иногда я устраивал себе фитнес-забеги — приседал до изнеможения или отжимался прямо от пола, освоил стойку на руках и вообще был не так уж и недоволен своим телом и его возможностями.

Пока в один из дней ко мне не втолкнули ещё одного узника — это был хрипящий от боли в переломанных руках и ногах бедолага, страдавший от сильных побоев и, похоже, так же, как и я, не лишённый некоторой толики силы.

Ощупав в кромешной тьме жилистые конечности и клочковатую бородёнку, я подлив в глаза немного силы Источника и увидел в зеленоватой полутьме вытаращенные, не видящие ни зги глаза старика Сакхаара.

— Вот так встреча… Меньше всего ожидал здесь увидеть именно тебя, — проговорил я.

— Дарий? Ты… Боги милосердные, помоги мне…

Глава 5

Глава 5.

Сакхаар лежал на каменном полу, хрипя. Посмотрев на него в темноте, благодаря своему новообретенному сумеречному зрению в единстве с мрт режимом, я удивленно присвистнул – старикан был удивительно живуч, несмотря на то, что его долго и со знанием дела били. Переломы рук, сломанные рёбра, вывихнутая челюсть, порванная селезенка и отбитая печень с наполняющейся глиссоновой рубашкой кровью – дед отходил, передо мной были его последние мгновения — даже в зелёном свечении моего внутреннего зрения его тело напоминало разбитый кувшин. Я прижал ладони к его груди, чувствуя, как клеймо на моей собственной коже пульсирует в унисон с Источником.

— Держись, старик, — прошептал я. — Сейчас будет больно. Наполовину не понимая, как управлять силой источника, я водил пальцем как скальпелем и зажимом и вообще все мои инструменты из прошлого слились в один указательный палец, покрытый зеленым огнем источника. Задерживаясь, то тут, то там, я конкретно обозначал свои намерения – свернуть кровь, рассосать гематому, сложить кость, срастить мышцу. Чувствуя себя, как первые врачи времен Клавдия Галлена, которые врачевали размолоченных в труху гладиаторов древнего рима, - терять нечего , жаловаться никто не будет- сдохнет, хрен с ним, выживет, будет интересно. Как никогда ясно передо мной вставали слова Николая Ивановича Пирогова, который глядя на больничное кладбище через окно произнес – не знаю, чему больше удивляться, решимости врача, или доверчивости пациента?

Сила хлынула сквозь меня, как река, прорывающая плотину. Зелёные нити опутали Сакхаара, впитываясь в трещины костей, сращивая мышцы, выравнивая суставы. Он застонал, закричал, забился в судорогах, похожих на агонию, но уже через мгновение его дыхание выровнялось. Глаза, прежде мутные от боли, вспыхнули яростью выжившего. Скребя согнутыми пальцами по земляному полу тюрьмы, он попытался сесть, естественно нихрена не вышло.

Пережевав хлеб, выданный на сегодня нашими милосердными стражами, я практически насильно покормил дедугана и влил в него полбурдюка вонючей воды.

- Спи, старый засранец, тебе нужны силы.

— Ты... чёртов выродок, — хрипло выдохнул он, садясь. — Теперь я тебе должен жизнью.

— Отдашь, потом, а сначала поможешь сбежать, — оба мы после моих невероятных усилий свалились под гнетом черного сна. Дни так же сменялись днями, только теперь в камере нас было двое. Если я мерил шагами и простукивал кулаком все стены и не тратил ни дня зря, старик сидел в углу, и что-то шептал. Постоянно пронзая взглядом, под которым расступалась плоть Сакхаара, окружающие нас стены, я видел, что они неоднородны, виднелись в толще стен ходы и коридоры, горизонтальные и вертикальные шахты, одна из них проходила очень близко к углу нашей камеры. В один из дней, особенно наполненных силой, а источник как море с его постоянными приливами и отливами попеременно менял уровень своей наполненности. Дак вот на одном из пиков активности источника, когда сила переполняла меня, я встал, вглядываясь сквозь стены темницы. Сила Источника раскрыла передо мной лабиринт каменных плит, трещин и скрытых ходов. — Видишь ту щель – спросил я старика? Там — старый вентиляционный колодец. Ведущий прямо к поверхности.

Сакхаар хмыкнул: — Архонты не дураки, слуги завалили все ходы к поверхности ещё до моего рождения. — Не полностью, — я ткнул пальцем в едва заметный изгиб в кладке. — Здесь слабое место.

Собрав остатки силы в кулак, я ударил. Камень рассыпался, открывая узкий лаз. Холодный воздух ударил в лицо. Расшатывая камни и кроша раствор пальцами, сбивая последние в кровь, я расширил лаз до ширины примерно два на два локтя, так чтобы смочь в него пролезть.

— Бежим, пока стража не хватилась, что их дрянную жратву никто не поглощает с нашим аппетитом. Дорога наверх через тесный вентиляционный лаз, стоившая мне и старику ободранных в кровь локтей и коленей через двадцать или тридцать метров наконец закончилась старой бронзовой решеткой, которую не без труда, но удалось отогнуть и вылезти наверх в какой-то нише под акведуком. Лежа в горе мусора и гнили, мы с Сакхааром дождались темноты и прокрались в сторону дома Лианы Вельгнар, больше пока мне ничего на ум не пришло.

Дед без умолку бормотал, что по законам архонтов никто, облеченный силой не может быть осужден за одно и то же дело дважды. Проходя ночью по площади архонтов, Сакхаар, прихрамывая, подошёл к центральной стеле с высеченными законами Эреброна. Таких стелл на площади было великое множество – демократия блин в действии. — Смотри, — он провёл пальцем по клинописным символам. — «Если архонт лишён титула, имущество его переходит к тому, кто первым вступит под кров дома с чистыми руками и силой в сердце».

— Чистые руки? — я усмехнулся, разглядывая свои ладони, испачканные кровью и пылью.

— Ты исцелил меня. По меркам Источника — чист.

Дом Лианы Вельгар встретил нас тишиной. Ворота распахнуты, стражи и слуги исчезли, скорее всего разбежались, во дворе валялись обрывки пергаментов и разбитые кувшины.

— Старик пнул дверь кабинета Лианы. — Входи, новый хозяин.

Комната встретила меня холодом. Кувшины с силой Источника стояли нетронутыми, будто ждали. Я прикоснулся к одному из них — и стены дома дрогнули, признавая владельца. Где-то в глубине здания зазвучал гул, как будто проснулся древний механизм.

— Дом твой теперь, — Сакхаар склонил голову. — Но знай! архонты уже в пути.

Они пришли на закате текущего дня, когда мы с Сакхааром смогли наконец немного прибраться и запереть ворота во двор. Все дома имели такую возможность – обороняться, независимо от остального города – удобно, каждый двор – крепость. Семь фигур в багровых мантиях стояли перед воротами, их маски сверкали в лучах умирающего солнца. Архонт со змеиной маской шагнул вперёд:

— Ты украл собственность Совета. Отдай дом, отдай секрет своей силы, выйди без оружия и смерть будет милосердной.

Я вышел на порог, чувствуя, как сила Источника бьёт из-под земли, оплетая дом зелёным сиянием. Никаких кувшинов мне больше не было нужно.

— Попробуйте войти. Собачьи дети!

Архонт взмахнул рукой. Волна энергии ударила в барьер, поднятый моей волей — и рассыпалась искрами. Стены дома ответили рёвом, сбив преследователей с ног.

— Вы больше не хозяева здесь, — сказал я спокойно. — Уходите. И верните мне старую хозяйку этого особняка, считайте это моим капризом.

- Совет не потерпит на своей земле самозванца! – исступленно завопил архонт в маске орла.

- Если я нарушаю ваши законы, почему источник на моей стороне? Подумайте господа и примите правильное решение.

Лиану привели на рассвете. Стражник толкал ее тупым концом копья в спину и, оставив около ворот, позорно, сверкая пятками, сбежал. Платье разорвано, на лице следы побоев, волосы, ранее уложенные в высокую прическу, торчали в стороны как пакля. Её зелёные глаза горели ненавистью, а спина была по-прежнему прямая. Руки были скованы цепями. Сакхаар, заведя бывшую хозяйку дома в калитку в воротах, толкнул её вперёд:

— По законам, она теперь твоя рабыня. Решай её судьбу.

Она упала на колени, но не опустила взгляд. Руки от слабости тряслись, цепи звенели.

— Убей меня. Я не буду служить тебе.

Я наклонился, приподняв её подбородок:

— Ты научила меня брать силу. Теперь научись брать уроки. — Моё клеймо вспыхнуло, и её оковы растаяли, сменившись тонкой зелёной нитью, обвившей её запястье. — Ты будешь исцелять. Но уже по моим правилам. И по моему приказу.

В её взгляде мелькнуло что-то, похожее на страх. Или уважение.

На следующий день у дома привычно выстроилась очередь. Крестьяне с больными детьми, старики с язвами, солдаты с ранами. Я выходил к ним, держа кувшин Источника, но больше не чувствуя боли. Сила текла через меня, как вода, а Лиана, стоя за спиной, шептала заклинания, которые теперь звучали иначе — без жадности, без страха, и как-то по инерции

Архонты наблюдали издалека. Периодически кто-то из них появлялся, то в паланкине, то на лошади, то на повозке под зонтом. Их маски скрывали лица, но я видел — они боялись. Даже издалека запах страха доносился до меня, они не понимали как я работаю – поставок кувшинов с силой источника в этот дом уже не было. Дом стал крепостью, а я — не рабом, но проводником.

И где-то в глубине пирамиды, зелёный колодец смеялся, зная, что игра только начинается.

Глава 6

Открыв глаза, смотрю в потолок. Потолок расписной, с узорами в виде силуэтов людей и геометрических узоров. Лежу я уже не на гнилой соломе, а на широченной кровати из ароматного дерева, с царапинами на боках и порванным матрасом. Кровать пытались вытащить из дома грабители, или мародерили сами слуги, когда Лиану арестовали и все пошло наперекосяк. Все поменялось с тех пор. Жили мы теперь только втроем – я, Лианна и Сакхаар. И я по безмолвному согласию и по своему решению занял комнату хозяйки. Где спали и что делали ночью двое других жильцов, я не знал, да и мне было откровенно все равно.

Сев на кровати, я позвонил в колокольчик, стоявший на столике рядом с кроватью. Дверь распахнулась, и вошли уже умытые и готовые к ежеутреннему докладу Лиана и Сакхаар. Последний держал в руках поднос с чашкой местного аналога кофе, кажется они звали его «кнорх». Глотнув пару раз, я посмотрел на вставших на колени передо мной двоих своих, теперь уже, рабов. Законодательство этого мира имело свои странные особенности: суд и исполнение контролировались тем же самым источником. «Вернулся, вырвался из темницы, принял силу источника, чист перед источником. Все, теперь ты хозяин, а они рабы».

Дождавшись кивка – разрешения открыть рот, – Сакхаар начал не как обычно, с количества пациентов, ожидающих у ворот дома, а, пожевав губами, выдал: «Деньги подходят к концу, хозяин. Нам скоро не на что будет купить еду и дрова для отопления дома по ночам». Святая правда – ночи были зверски холодными, а колотый молотами торговцев дикий анчар давал бездымное и жаркое пламя. Полная вязанка щепы анчара стоила треть ларисса – местной золотой монеты. Бедняки отоплялись кизяком – сушеным навозом ослов и верблюдов. Он горел тоже жарко, стоил медяки, но вонял и чадил, и вокруг и в самом доме характерно пахло, если ты экономил.

Помолчав и допив кнорх, я спросил: «Деньги Лианы что, так быстро закончились?»

Сакхаар пробормотал: «Я успел припрятать всего ничего, остальное растащили воры и слуги дома, сбежавшие после тех событий». Лиана, не глядя на меня, только хмыкнула и ничего не сказала. Одетая в простое полотняное платье, с ярко-зеленой нитью на запястье – моим знаком от источника, – она сохранила гордую осанку, но говорила со мной только во время сеансов целительства. В остальное время она молчала, не смиряясь с своим новым статусом. Первые дни она все ждала, когда же я облажаюсь, но тщетно – с силой источника архонтов, которая шла сквозь меня как полноводная река, и с моим багажом знаний, я не оставлял местным проблемам ни шанса, решая все на раз.

Денег мы за лечение не брали, и все подошло к закономерному итогу – тому, кто лучше всех копает, дают самую, мать его, большую лопату. Люди перли дуром, поняв, что по системе «даром за амбаром» можно исцелиться как в лучших домах. Шли в основном крестьяне и какие-то маргинальные личности. Люди богатые от нас отвернулись, видимо, сказался эффект идейной блокады со стороны архонтов.

Подумав немного, я сказал: «Вывесите объявление на воротах, что бесплатное лечение будет осуществляться только в течение 2 часов перед закатом ежедневно. Ты, – я показал пальцем на Лиану, – пойдешь и встанешь в очередь к другому целительскому дому другого архонта-целителя и будешь ждать, пока кто-нибудь не обосрется, в смысле, откажет в лечении, или не сможет выдать желаемый результат, или привезут слишком сложный для обычного целителя случай.

А ты, – теперь я смотрел на Сакхаара, – иди в местный мортуарий (аналог морга, примечание автора) и постарайся купить для меня пару свежих покойников. Хочу что-нибудь сделать с силой источника, есть у меня пара интересных мыслей. Покойники вроде не дорогие – пары медяков должно хватить». В местном дико жарком климате похороны, хоть сожжением, хоть формированием склепа, хоть рытьем могилы в песке, были удовольствием для состоятельных людей, и за сам факт смерти и прием тела в мортуарий, где поддерживался холод, городские власти брали плату. Отказных тел было навалом, и, боясь чумы, правление совета архонтов, накопив пару десятков бесхозных покойничков в мортуарии, оплачивало коллективное сожжение. Либо бедняки сами хоронили за городом своих в лучших традициях местной дикости – устраивали им небесные похороны: рубили тела на камнях в мелкую чачу и ждали, когда останки растащат грифы и стервятники.

Лиана вытаращила на меня глаза и впервые за неделю своего рабства открыла рот не на сеансе исцеления: «Дарий! Некромантия запрещена советом архонтов вот уже тысячу лет!» «А мы никому не скажем. Мне нужны свободные руки и помощники не в виде полудохлого старика и заносчивой лордессы, которая ручек испачкать не может, а нужны крепкие организмы. К тому же ваша извращенная мораль все равно не сможет мне помешать». «Ручек не может испачкать?!» – с горечью проговорила Лиана, протягивая мне иссохшиеся и потрескавшиеся ладони. Анчар колола она вместе с Сакхааром ежедневно.

Взмахнув ладонью в воздухе, я мгновенно перекинул воду в ее организме к коже ладоней, подстегнул регенерацию и усилил выработку кожного жира на долю процента. Ладони экс-целительницы блестели как после дорогого крема, и мягкостью своей могли посоперничать с кожей новорожденного. «Не устаю удивляться твоим талантам, Дарий. Демоны бездны, зачем я тогда остановилась около тебя на невольничьем рынке?! Сдох бы ты как все рабы-мальчишки, а жизнь моя текла бы как обычно». «Все, пошли за результатом. И без покойников, – взгляд, брошенный на Сакхаара, – и без больного, где мы можем проявить себя, – теперь намек в лицо Лианы, – не возвращаться!»

Рабы ушли, а я сел медитировать, привычно встречая зеленую волну, бьющую из источника, и оборачивая ее в себе по орбите от головы к копчику. Из зеленой силы я ковал себе доспех, укреплял все центры энергии, которые видел с закрытыми глазами. Кажется, древние в моем мире называли их чакрами («чакра» – колесо или водоворот на санскрите – примечание автора). Вот так от анатомии и от клинических рекомендаций я пришел к знахарству и какой-то чертовщине. День пролетел незаметно. И Сакхаар, приволокший трех покойников, крепких с виду, жилистых мужиков – он их вез на тачке, кряхтя от натуги, и вывалил сразу на заднем дворе на глинобитной площадке и накрыл плетеной дерюгой из камыша, которой накрывался компост или наколотый на топку анчар. Плетушка спасала от солнца и от сухого, наполненного песком ветра.

Лиана же пришла и, встав на колени, молча жевала губы, и по всему ее виду было понятно, что хочет сказать, но боится. «Говори», – сказал я, усевшись на тахту, покрытую циновкой с ярким узором. Не так давно на тахте сидела она, хозяйка жизни, а я стоял на каменной площадке, где стояли неисчислимые поколения рабов-подставок. «Я нашла нам пациента, от которого отказались вообще все». «Так быстро?» «Да, …хозяин». Слово это далось ей с видимым трудом. «Это молодая женщина, дочь одного из архонтов. Ее не лечат нигде, и он в бешенстве, поскольку причащенный к источнику ничем не может ей помочь. И как я смогу оказать помощь ей, если архонты объявили на меня охоту? Слуги приведут ее инкогнито сегодня. Я поклялась пламенем бездымного очага и глазами отца всех лекарей, что мы ей поможем (в местной культуре аналог дьявола носил рога и почему-то покровительствовал судьям и лекарям – примечание автора). Если ты не сможешь этого сделать, нам всем точно конец…» – горестно проговорила она. «Скажи мне, милейшая, после каждого использования источника я испытываю странные ощущения…» Лиана беспокойно заерзала. «Да-да, ты, похоже, понимаешь, о чем я говорю. У меня подпрыгивает либидо, или огонь святого Алоизия» – так это звучало на местном языке. «Как ты справлялась с этим, если такая проблема вообще существовала, когда я был рабом, а ты была хозяйкой?»

Лиана залилась краской и, судя по плотно сомкнутым губам, решилась умереть, но не рассказать мне ничего. «Хрен с тобой, сам выясню. Но если ответ прост, то попробуй угадай, с кем я буду реализовывать свой Алоизиев огонь?»

Лиана, скрипя зубами, проговорила: «Зеленый огонь, проходя от источника к лекарю, поднимает его сексуальное влечение так высоко, что лекарей-мужчин почти нет. Только женщины являются целителями, так как они могут сбросить напряжение игрой с лошадью – или ветром, дующим в обе стороны». (Игра слов, означающая у местных мастурбацию – примечание автора.) «Лошади, ветер… Сволочи вы все. Иди уже. И когда приволокут эту дочь архонта, сразу ко мне».

Отпустив Лиану, я пошел на задний двор и начал прорабатывать с покойниками. Пока не было дома моих недопомощников, я экспериментировал с големами из палочек тростника, склеенных смолой – такие «палка-палка-огуречик», налитые силой источника, который слушался меня как хорошо прирученный зверь. Вот эти игрушки легко слушались меня и выполняли простые задания. Я решил попробовать нечто подобное со свежими покойниками.

Стоя рядом с одним из них, я начал медленно вливать силу источника в грудную клетку покойника. Переполнив его мертвое, как тряпка, сердце зеленой волной, я имитировал взрыв как от дефибриллятора и постарался перезапустить его заново. Эффект был преинтересный: сердце конвульсивно забилось, но сила от сердца пошла к тухлым кишкам и скукоженной печени. Все паренхиматозные органы вяло дергались и сосали силу источника, как горячий песок втягивает воду. Соответственно, я добился только легкого подрагивания членов тела и более ничего. Глянув на Сакхаара, в священном ужасе вытаращившего глаза на меня, я скомандовал голосом, не терпящим возражений: «Нож, самый острый, и поганое ведро». Получив желаемое, я махом вскрыл живот покойнику, с которым работал, и вытащил единым блоком и потроха, и вообще все до диафрагмы. Накидав туда песку, я сухим голосом сказал старику-слуге: «Брюхо зашить». Трясущимися руками Сакхаар исполнил требуемое. И вот теперь эффект меня порадовал – покойник сел после вливания силы и, раскрыв глаза, похожие на сваренные вкрутую яйца, уставился на меня. Зациклив силу, бегущую в нем от сердца по кругу через все тело, и оставив тонюсенький ручеек, идущий ко мне, я не терпящим возражений голосом скомандовал: «Встать!»

Пошатываясь, покойник встал и вытянулся по стойке смирно. «Ты понимаешь меня?» Покойник ответил общей вибрацией всего тела, и ответ нарисовался у меня в мозгу, как будто всегда был там: «ДА». «Что ты помнишь?» – «НИЧЕГО. Я РОЖДЕН СЕЙЧАС». «Кем ты был раньше?» – «ПОХОЖЕ, КРЕСТЬЯНИНОМ». «Бери в руки дубину, – я показал ему на кол, валявшийся в углу заднего двора, – и иди и начинай обходить дом по кругу. Как только кто-то подойдет к дому, останови его и дай мне знать». «ХОРОШО».

Новоиспеченный мортус, приволакивая ноги, взял дрын в руки наперевес как автомат и побрел из дома. Вскоре я услышал визг натолкнувшейся на него Лианы.

Вбежавшая на задний двор целительница подошла ко мне и сказала: «Ее привели…»

Вернувшись в комнату, где шел прием страждущих, я застал в ней слугу в кожаных доспехах, с плетью в руках и с надменным лицом, и угловатую фигурку, закрытую чем-то похожим на паранджу в моем старом мире.

Сев в кресло, я понял, что забыл вытереть и вымыть руки после возни с мортусом – руки нещадно воняли… Да и хрен с ним.

Поглядев на слугу, я сухо сказал: «Останешься при сеансе целительства, и твой хозяин выпотрошит тебя. Помешаешь мне – и выпотрошу тебя уже я. Выбор невелик, почтенный, подожди снаружи». Хмуро цыкнувший сквозь зубы слуга ушел, и я обратился уже к фигуре в парандже: «Ну что ж, сударыня, что с вами произошло?»

Подошедшая сбоку Лиана бережно, несколькими ласковыми движениями, сняла одеяния с болящей, и моему взору предстала… совершенно обычная молодая женщина, но с какой-то неизвестной мне хромосомной аберрацией. Она не была уродливой в привычном мне смысле, она просто была за гранью отношения к ней как к женщине или еще как-нибудь. Тяжелый, нависший над глубоко спрятанными серыми глазами лоб дауна соседствовал с оттянутой книзу слюнявой губой, через которую поблескивали крепкие кривые желтые зубы. Узкие плечи и маленькая грудь в купе с длинными, почти до земли, длинными руками с мосластыми кистями рук и тонкие кривые ноги, рахитично выгнутые в стороны, – все это било по твоему разуму как кувалда. «Ну что, нравлюсь я вам, господин чудо-целитель, а? Мой отец обещал за меня приданое – семь моих весов в золотых лариссах. Но ни одного соискателя, пережившего ночь со мной, так и не нашлось. Те смельчаки, которые решались на это, икают до сих пор или кормят червей на дне канала. Я не могу быть женщиной. Я не могу покончить с собой – на мне проклятье моего отца, архонта жизни (старшего в совете – примечание автора). И жить так дальше я тоже не могу. Все лекари, осматривавшие меня, в один голос твердят, что я здорова как молодой джейран! Но как это можно назвать здоровьем?» Она всплеснула длиннющими руками, почти дотянувшись до Дария, сидевшего почти в полутора метрах от нее. «Я уже не жду любви от мужчин, но я хочу взять на руки свое дитя и дать жизнь роду моего отца. Он перенес смеющуюся чуму несколько лун назад и теперь он бесплоден, а я его последняя надежда на продолжение рода…»

Страшилище в юбке подняло сплющенными пальцами паранджу с пола и попыталось ее на себя натянуть… «Вижу, что ты, как и все остальные, можешь лишь охать и вздыхать… Я хочу уйти». «Постой. Я попробую тебе помочь, но предупреждаю, что будет очень больно». «Больнее, чем видеть пустые глаза моего отца, уже не будет. Делай что хочешь, лекарь, или дай мне умереть».

Я вышел на крышу своего нового дома и задумался – косметическая хирургия никогда не была моим коньком, и вообще… Но чем черт не шутит, я же в сказке, в конце концов… Давай попробуем.

Вернувшись в приемный зал, я велел пациентке сесть напротив меня и попросил Сакхаара принести что-нибудь из дурмана посильнее. Тот, метнувшись в подвал, принес небольшой кувшин со смесью макового молока и отвара беладонны – его использовали при ампутациях без применения магии источника, обычно у представителей средних сословий – купцов или торговцев, кого еще лечили, но особо не рвались пополам.

Сомлевшую после отвара девицу я уложил на стол и велел Лиане полностью раздеть ее. Фыркающая целительница последовала моему приказу, хоть и перекосилась вся, как будто хлебнула уксуса. Подойдя к бессознательной пациентке, я, налив обе руки силой источника, начал вполкасания мысленно лепить ее тело как податливую глину. Шло медленно, но шло. В первую очередь укоротил руки и сделал кисти рук маленькими и аккуратными. Во-вторых, сузил плечи, а таз чуть раздвинул. Ноги выпрямил, бурдюк живота убрал, мышцы подтянул, а грудь с бодрой единички налил движением ладоней до полной тройки. В конце, обхватив лицо несчастной ладонями, я сжал скулы и приподнял челюсть, смяв подбородок и уменьшив его до нормального размера. Вытянув глаза из глубин черепа, я налил их цветом и блеском, а широченный рот сжал до бордовой коралловой пуговки. Получилось неплохо. Ну, хоть как, лучше, чем было. Отойдя от нее и тяжело дыша, я повернулся, чтобы увидеть расширенные в священном полуужасе-полувосторге глаза Лианны. «Ты просто бог! Никто, даже сами архонты, никогда не были способны ни на что подобное!» – пробормотала она.

Багровая пелена плотской страсти накрывала меня с головой как откат от целительского шедевра, сотворенного только что. Я в горячечном полубреду представлял, что сейчас сотворю с Лианой прямо здесь, когда услышал протяжный гневный вопль снаружи дома: «Как ты смеешь не пускать меня внутрь, смерд!» – звон выхватываемой стали и звук, похожий на вонзающееся в смолу то же железо. «ХОЗЯИН, ТУТ К ТЕБЕ ПРИШЛИ!»

Глава 7

Выходя на небольшой балкон над входом в усадьбу Лианы, я наблюдал презанятнейшую картину: мортуса трусливо-осторожный Сакхаар замотал в какие-то поганые тряпки от ног до макушки, а борющийся с мортусом господин главный архонт — а это был он — напоминал человека, борющегося с гигантской мочалкой. Клинок архонта и клинки его охраны — а нагнал он аж несколько человек — периодически втыкались в слугу-охранника и с великим трудом вынимались назад: лезвия клинков были измазаны на выходе в какой-то черной субстанции наподобие битума.

— Отпусти нашего гостя и отойди на несколько шагов, — скомандовал я.

Мортус выполнил мое желание и отхромал в сторону с торчащими из спины короткими мечами, которые не успели вытащить совершенно обалдевшие охранники.

Главный архонт города Гатрама был великолепен в гневе: огромное жирное брюхо коротышки (метра полтора ростом) было затянуто багрово-золотой туникой, а на плечах болтался, как на пугале, бело-серый плащ с узорами в виде голов орла с разинутым клювом (знак власти — примечание автора). Множество подбородков с гладко выбритой кожей громоздились над пачкой золотых цепей, охватывающих конусовидную шею жирдяя. Голова главного целителя великого города была увенчана бордовой же от гнева и натуги лысиной — чалма из шелка слетела во время борьбы с мортусом.

— Где моя дочь, ублюдок! — завопил он, переведя дыхание, и снова начал размахивать небольшой, почти детской сабелькой с богато украшенной рукоятью. Весь образ главного архонта говорил о невоздержанности в еде и напитках, что было странно для человека, причащенного к силе Источника.

— Где она...

Лиана вывела покачивающуюся от не вышедшего еще до конца дурмана дочь властителя, укутанную в паранджу. Даже сквозь ткань были видны разительные перемены облика молодой женщины. И не верящий своим глазам архонт, отбросив сабельку, раскутал лицо дочери и впился в него глаза в глаза. Крепко обняв дочь, он неожиданно шустро для такого упитанного тела посеменил к массивному паланкину, припаркованному около моего теперь дома, и, отдав какой-то гортанный приказ, увел всю охрану за собой.

— Поработали, блин... А как же оплата? — хотелось сказать ему вслед. Да и хрен с ней, с оплатой. Все моя честность проклятая.

Спустившись с балкона в свой покой, я обессиленно сел на роскошную тахту, покрытую шкурой пустынного льва.

Спустя несколько часов, вечером, я принимал ванну — выточенную из цельного куска малахита, она подогревалась от находящейся в соседнем помещении печи. Сидя в ванне, я с удовольствием наблюдал за мертвенно-бледным лицом Лианы, стоящей в двух шагах и помогавшей мне. Ну, там: мыло подай, воды полей, и все такое. По рангу мне полагалась рабыня-прислужница в ванной, и узнал я это от ехидно улыбавшегося Сакхаара. После ухода верховного архонта я велел мортусу продолжить патрулирование, а сам потребовал приготовить мне помыться, но вместо ожидаемой лохани и мочалки с холодной водой получил такое роскошество.

Стоящая в своем по-прежнему простеньком хитоне с покрытыми плечами Лиана Вельгар то не могла поднять глаз, то сверлила меня просто насквозь, нимало не смущаясь. А врача в моем лице вообще сложно смутить. Я медленно разделся и с удовольствием погрузился в воду. Из озорства я коснулся Лианы рукой, когда она подавала мне полотенце, чтобы подложить под шею на край каменной ванны, и ускорил кровоток в нижней части тела целительницы, разогнал водоворот энергии в зоне чуть ниже пупка. Лицо бывшей хозяйки дома, и так раскрасневшееся от жара в ванной, совсем попунцовело, и всю ее затрясло мелкой дрожью.

— Присоединишься?

— Невместно жалкой рабыне делить ванну со своим хозяином. Обычно женщину берут перед омовением, а в ванне уже отдыхают, — процедила она.

— Сама понимаешь, после всего, что происходит со мной на сеансах целительства, не с Сакхааром же мне снимать напряжение.

Я лукавил: ведь на моем нынешнем уровне владения силой Источника, в результате накрывающей волны вожделения после целительства, я просто распределял энергию по телу или выводил остаток силы в виде тепла.

— Я лучше умру, чем представлю себя рядом с тобой, жалкий мальчишка!

— А что в вашем мире делают с рабами, которые не то что дерзят, а просто перечат своим хозяевам?

— Секут и выкидывают на улицу с клеймом на лбу, либо отдают на поругание другим слугам, если это женщина.

— Мда-а... Сакхаар вряд ли сможет осуществить действительно эффективное поругание. Сечь мне тебя неохота, а вот моему мортусу я могу тебя отдать...

Лиана присела на колени и с лицом, перекошенным от ярости и сдерживаемого гнева, полным скорби и покорности голосом пролепетала:

— Жалкая раба умоляет о прощении великодушного хозяина.

— В тебе пропала гениальная актриса. Видела, что я сделал сегодня с несчастной дочерью архонта?

Лицо Лианы приобрело теперь уже выражение реального страха.

— Хозяин, умоляю, не делай меня уродиной, я не вынесу этого. Ты забрал всю мою жизнь без остатка, оставь хотя бы внешность.

Я и не думал об этом в таком ключе, и сказать хотел, что вижу ее насквозь... Настроение от ванны, изначально игриво-довольное, испоганилось вконец, и я рывком встал.

— Дай полотенце!

Вытеревшись наспех и напялив шаровары, я прошел в свою спальную комнату.

Сакхаар, стоя на входе в хозяйские покои, глубоко поклонился мне и сказал:

— Хозяин, там к вам пришли бывшие слуги.

— Зачем?

— Вернуться хотят.

— Кто?

— Охрана бывшая, четверо стражей.

— И как, сам ты думаешь, стоит их брать назад?

— Не мне вам советовать...

— Не прибедняйся. Мы делили с тобой тяготы заключения, тебе я пока в этом мире верю больше всех остальных.

— Они сбежали в числе первых и пограбить усадьбу успели прилично, а теперь, почуяв, что в дом вернулись деньги и власть, рванули назад.

— Где вы их примете?

— Пошли во двор, факелы принеси.

Перед входом в усадьбу мялись с ноги на ногу четверо дюжих молодцов в заляпанных какими-то пятнами (скорее всего, от мяса и пива) льняных туниках и плотных шароварах, с короткими мечами за поясами. Тюрбаны, залихватски сбитые на затылок, потные лбы, несмотря на холодную тропическую ночь, и блестящие от возбуждения глаза. При моем появлении стоявший чуть в стороне мортус, замотанный в тряпки, заворочался и, приволакивая ноги, встал по правую руку от меня. Вытаращенные глаза и плотный запах ячменного пива были моей наградой.

— Малой, — прохрипел самый здоровый из них, — хозяина позови...

Сакхаар, выскочивший с другой стороны, проговорил внезапно ясным и хорошо поставленным голосом:

— Хозяин перед вами... смерды.

Не потерявшийся при этих словах здоровяк приосанился и прохрипел:

— Ну, мы это... вернуться на службу хотим к славному дому Вельгар, там служить и защищать, и охрана, и все такое.

Второй мужик, похудее и более жилистый (у него за поясом красовалась дубинка из железного дерева), проскочил ужом вперед и, не дав договорить своему вожаку, прошипел:

— А не примешь на службу — мы тебя сами потрясем. Говорят, у тебя денежки снова водятся. Ты того, целительствуй, а мы поохраняем, и всем хорошо.

Налетевший порыв ветра растрепал мои волосы, немного отросшие после прихода в жаркий мир Эреброна, и я понял, что ростом и статью я, по местным меркам, почти еще подросток. Похоже, никто не воспринимает меня всерьез. Придется брать все силой и страхом: и авторитет, и порядок.

Тут глаза жирдяя впились в охватывавший запястье Сакхаара ярко светившийся в темноте обруч зеленой нити, сотканной из силы Источника — знак моего над ним управления и власти. Он что-то забормотал и попробовал сделать шаг назад. Жилистый хрен с дубинкой все не успокаивался: в лучших традициях ловкой гопоты он шажок за шажком пробирался ближе, пока не уперся в выставленную в сторону руку мортуса.

Мой приказ был короток и ясен. Коснувшись сознания своего мертвого слуги, я нарочно громко отдал приказ вслух:

— Выпотрошить всех. Троих, — палец указал на толстяка, который начал разговор, — этого оставить.

Кинувшийся вперед мортус, в отличие от угловатых и неловких движений днем, когда он обходил дом, а потом боролся с охраной архонта, был стремителен как гюрза. Черными, как смола, пальцами он просто разорвал животы троим бойцам бывшей охраны усадьбы. Несмотря на яростное сопротивление, все произошло очень быстро. На вопли стражников откликнулись только шакалы из пустыни. Несколько мгновений — и все было кончено. Шок, мать его, болевой шок. Как быстро из жреца науки, сохраняющего жизнь всеми силами, я превратился в того, кем стал сейчас, не знаю. Но жалости и желания сохранять что-либо среди подобного дерьма у меня не было от слова «вообще».

Двое жертв моего солдата лежали неподвижно, третий пытался ползти, щедро украшая внутренностями остывающий песок. Белый как полотно толстяк повалился на колени и зарыдал:

— Владыка, все что пожелаешь... не губи...

— Молчать!

Он осекся и заткнулся.

Подойдя к нему вплотную, я положил ладонь на шею бывшего стража, и ее обвила тонкая зеленая нить — Источник во мне бурлил и хохотал.

— Малейший промах — и ты обезглавлен. Эта нить — знак моей власти над тобой. Отныне ты не слуга, а раб мой, и нет у тебя права голоса.

Толстяк попытался вскочить и раскрыл рот. Я щелкнул пальцами, и под моим взором обратный нерв, идущий к голосовым связкам в толще шеи стража, просто перестал существовать — операцию по пересечению такого нерва ветеринары делали собакам, утомлявшим своих хозяев непрерывным лаем.

— Твой голос теперь мой. Хочу — верну, хочу — нет. Хочу — раздавлю еще что-нибудь.

Толстяк судорожно кивнул и встал. Хмель с него слетел окончательно, теперь он внимательно глядел на меня.

— Сакхаар! — позвал я. — Принимай в хозяйство. Парень вроде смышленный, хоть и не без причуд. Будет воровать или озорничать — сделаем еще одного мортуса. Теперь выкопайте яму за домом и потроха этих троих заройте, нечего шакалов приваживать. А тела — на ледник, с утра с ними поработаю...

На рассвете, после утреннего кнорха, я услышал, как за стенами дома тонко и мелодично пропел рог. Выйдя на балкон, с которого вчера наблюдал битву мортуса со свитой архонта, я удивленно замер: длинная цепочка груженых мешками мулов тянулась мимо моего дома, и возле ворот ловкие слуги разгружали плотные тюки, аккуратно укладывая их вдоль входа — не загораживая проход в дом, но и не оставляя пустых мест.

Склонившиеся при моем выходе в глубоком поклоне стоящие у входа приказчик и писец со стопкой глиняных табличек выпрямились, и приказчик громко проговорил:

— Старший архонт великого города Гатрам, отдавая должное целительскому искусству своего брата по силе Источника, Дария Светоносного, держит свое слово: семь весов благородной дочери архонта в золотых лариссах, в серебре, тонких винах, драгоценной амбре, в товарах и ценных тканях прибыли...

Дом наполнился шумом и беготней. Сакхаар с непонятно откуда взявшимся надменным видом командовал армией слуг, прибывших с караваном оплаты от великого архонта. Добро растаскивалось по складам и сундукам, на кухне аппетитно запахло какой-то снедью, во дворе здоровенные слуги архонта кололи анчар и складывали его аккуратно в корзины. Все открытые пространства во дворе устлали плотные ковры, стены усадьбы, заляпанные копотью и пятнами грязи, на глазах покрывались свежим слоем белой извести. А рядом с входом, где раньше гордо висела табличка из меди с вытравленными на ней словами: «Дом пресветлой Лианы Вельгар, архонта седьмого уровня великого града Гатрам» (а ныне болтались два гвоздя — сама табличка исчезла), двое слуг крепили новую с надписью: «Дом стосильного Дария, почетного сына града Гатрам».

Под занавес всего этого шума и крика, продлившегося до самого заката, главный приказчик добрался до меня и, низко поклонившись, проговорил:

— Ночью великий архонт прибудет к тебе, о Дарий. Он хочет поговорить...

Глава 8

Холодное подземелье. Квадратная комната. Мерцающий свет лампы. В круге света сидит стражник – кожаный доспех, шлем, массивные сандалии на тройной подметке. Оружия нет, и он не чувствует обычной своей уверенности человека, имеющего силу и власть. Здесь он не сильнее мотылька. Здесь, в допросной камере пирамиды архонтов.

Вошел человек в обычном белом хитоне, но на его груди спиралью вьется чуть отливающая светом источника татуировка – кольцо и крест внутри – знак слуги источника, чиновника, которого не подкупить, не запугать и не сломать – допросного мастера, в народе «нюхача». Глаза, похожие на пустые буркала степной эфы, уперлись, не мигая, в стража. Пришедший сел за стол и положил около себя свиток из дорогущей телячьей кожи, выделанной как самая дорогая замша, до состояния не того заскорузлого рулона, какими пользуются купцы и нищие звездочеты. На такой коже пишут протоколы заседаний архонтов, на такой коже пишут законы, на такой коже пишут приговоры. Мельком глянув в свиток, чиновник с кругом на груди снова уперся взглядом в стража. Только сейчас становится понятно, что у стража на руках плотные обручи из проволоки, так же отливающей зеленцой.

В склизской тишине допросного чертога прозвучало:

— Вы страж сопровождения архонта, вчера прибывший в составе облегченной свиты его святейшества к дому Лианы, урожденной Вельдер, а ныне дома Дария Светоносного.

При последних словах чиновник поморщился.

— Да, ваша чистота, — проговорил хриплым, полным страха голосом стражник. — Я вхожу в дежурную пятерку, которая бдела в часы перед закатом около седьмых ворот великой пирамиды и по слову любого из архонтов должна осуществлять желания, силу, волю и поступь закона. Архонт — голова, мы — руки...

При этих словах из устава страж дрогнул голосом.

— ...Напрасно так трясетесь. Мы просто разговариваем, — вставил чиновник.

— Знаю я ваши разговоры! — вдруг осмелел стражник. — Из допросных казематов дорога только одна — в канал червей, кормить.

— Правда? Именно так думают в казармах пирамиды? Я думал, что запугивать простаков — не наша задача. Ближе к делу. Вы сопровождали первого архонта, по его слову и около врат дома целителя столкнулись с охраной сего дома. Опишите его.

Стражник задумался.

— Там был какой-то доходяга в лохмотьях, весь обмотанный, как мумия из сказок для малышей. Лица не видать, ноги чуть передвигал и горбился, как старикан какой.

— Как прошел ваш контакт с данным существом?

— Какой контакт? Архонт махнул левой ладонью, а это знак для стражи – «убрать препятствие с дороги руки источника». Это означает прямое столкновение, если надо, то убийство. Я ведь неподсуден как слуга архонта? , — с надеждой проговорил страж.

— Вам ничего не показалось странным в этом существе? — не унимался чиновник допросного чертога.

— Вы пятеро здоровенных солдат с мечами и жезлами не могли смять одного доходягу.

— Да, в начале я подумал, что у парня сыромятный кожаный жилет. Я ткнул его клинком, но тот как будто завяз, а потом в горячке боя я несколько раз ударил его всерьез.

— И?

— И нихрена. Как мешок с гравием бил. Только на клинке какая-то мразота осталась, чуть после дежурства оттер – на смолу похожа.

— Вам не показалось странным, что тот, на кого вы напали по приказу архонта, не упал, как того следует ожидать от живой плоти, а продолжал с вами бороться?

— Да не боролся он – так, пихал нас да задерживал. Его здравное величие, господин архонт, тоже не смог ничего с ним сделать.

— Вас не удивило, что никто не умер? Опытный, не уязвимый боец играет с пятью стражами пирамиды в тяни-толкай и просто ничем не показывает, что ему больно или страшно?

— Н-не знаю, — протянул страж.

— Ваш положенный по уставу амулет распознания нежити с вами?

— Да, ваша чистота. Он всегда на мне. Его заряжает приставленный к пирамидной страже маг.

— Ваш амулет не реагировал на того персонажа как на нежить?

— Нет. Да и не было при том мужике никаких признаков нежити. Не смердел он и не разваливался на ходу, ничем не проявлял кровожадности, до плоти людской охоты лютой, — ответил страж, опять же строками из устава.

— А потом что было?

— Как что? Потом хозяин усадьбы вышел на балкон и слугу своего окриком отозвал. Ну, тот отошел и на песочек сел на задницу.

— Потом?

— Что потом? Потом господин архонт изволили орать на парнишку этого на балконе, а затем баба какая-то глазастая в хитоне вывела дочь архонтову. Ну, мы и по его приказу отбыли к паланкину, а потом в казарму пришли, когда архонт нас отпустил.

Воцарилось молчание, результатом которого стал тихий вздох допросного чиновника.

— Можете идти.

— Правда?

— Еще слово, и я продолжу уже не в таком мирном ключе…

Связка зеленоватой проволоки опала с рук стража, и он, судорожно выдохнув, побежал по открывшемуся в стене проходу, коридору и выскочил, сам того не поняв, прямо рядом с казарменным входом. Обернувшись, он поглядел на сплошную стену, из которой сам только что вышел, и, плюнув, решил об этом больше не думать.

Тусклый свет другого допросного чертога. На стуле, прямой как проглотивший кол, писец в характерном для его ремесла коричневом коротком платье, с кожаным ремнем, покрывающим лоб. На налобном ремне – оттиск трех перьев – знак высшего в его гильдии уровня мастерства. Носящие такой знак умеют класть оттиски на сырой глине писчих таблиц со скоростью устной речи его хозяина.

Снова мертвенный взгляд допросного нюхача и снова светящаяся татуировка на груди. Сухой как пепел голос:

— Опишите слуг дома Дария Светоносного.

Четкий, поставленный голос писца высшего ранга ответил:

— Двое чистых слуг. Женщина – урожденная Вельдер, но в хитоне рабыни и простых сандалиях, волосы прибраны просто, без украшений, лицо чистое. На левом запястье – ярко светящаяся нить.

— Браслет? Украшение?

— Нет, ваша чистота, скорее клеймо. Такое же на запястье старика-прислужника, характерный образ старшего раба-надсмотрщика. Одет чисто, жилистый, а глаза спокойные. Таких глаз у рабов редко встретишь. Третий – разбойничья рожа в шароварах и тунике, молодой здоровяк, с такой же нитью, только на шее. И еще, ваша чистота, он, похоже, немой. Молчит, он все время только рот разевает, как рыба.

— Понятно. Можете идти. Из города три седьмицы не выезжать.

— Понял, ваша чистота.

Там же, чуть позже. Замызганный мужичок в грязном халате с медными браслетами водоноса, деревянные сандалии, клочковатая борода, как клюв у цапли, острый кадык, затравленные глаза.

— Водоносы мы, ваше чистейшество, водоносы мы, помилуйте!

— Где был сегодня сразу после полуночи?

— Не помню, ваше чистейшество, как мир стоит, а солнце светит, вот не помню ни разу!

Пристальный взгляд, и водонос ломается...

— После кабака, где пил до пятой стражи, шел я за господами охранниками, четырьмя, по дороге, в аршинах десяти по следу. Ведь господа стражи выпимши обычно драться идут, а опосля побоища я тут как тут: где монетка лежит, где поясок срежешь, пока утренняя телега с мортуария не прошла за дохлятиной ночной, где сандалеты почти новые отколупнешь…

— Понятно. Дальше что, куда стражи эти пошли?

— До крайней от пустынного пояса усадьбы дошли, где целительница поруганная жила, а теперь хрен какой-то задарма лечит хороших людей. Туда, стало быть, пошли, да в ворота барабанить начали.

— Потом?

— Потом служка, огрызок старый, перекинулся с ними словцом дерзким, да паренек какой-то выглянул… Потом… потом не понял я, что было, ваша свежесть. Поорали да пошептали, а потом голова шкала упала среди тех людишек.

(Примечание автора: выражение о внезапной смерти.)

— Мочальный комок какой-то кинулся к достойным людям-стражам, которые стояли там. Я вначале подумал – собака крупная. А люди-то хрипят да падают. Не просто падают, а потроха свои раскидывают по песочку. Ну, думаю, пардус ручной. (массивный хищник из семейства кошачьих – примечание автора) Ан нет, не хрипит и не ревет никто. Мочальный тот как зверь, все молча рвет брюхи лапами черными, а как парнишка тот прикрикнул – так все и остановилось. А главный в стражниках, толстый такой, ка-а-ак на коленки-то рухнет да давай хлебалом песок мести: «Помилуй, мол, не губи!»

— Парнишка тот…

— Который?

— Ну, который типа главный. Подошел к живому стражнику и на кадык ему лапу наложил. «Молчи, — говорит, — теперь молчи во веки веков, раб ты мой теперича». А тот трясется и молчит, ваша чистота, молчит.

— А дальше?

— А дальше мне неинтересно стало, да и комок мочальный принюхиваться в мою сторону стал. Ну, я и ноги в руки да назад в кабак вернулся.

Чертоги, покрытые малахитом. Стулья из слоновой кости. Рама узкого окна-бойницы выложена самшитовыми пластинками. Перегородка в центре комнаты из палисандровой щепы, переплетенной как корзина, но не плотно. Сквозь перегородку можно говорить и видеть силуэт собеседника, но не видеть подробности.

С одной стороны – старший чиновник допросного приказа в черном халате –«уста неистовых» сидит, сложив руки и прикрыв веки. С другой стороны - ворочается кто-то крупный, пыхтит, как рис в котле, пышет дорогими благовониями, шуршит шелком, звякает каменьями украшений. То вдруг стихнет – и звучит уже не как жирная корова, а как дикий буйвол – тихая сила, и скрип кожи доспеха, и позвякивание, как от кольчуги. Человек вроде один, но образы, складывающиеся из звуков, плывут и разнятся, людей как будто несколько. Но там один человек, и молчаливый чиновник знает – там один человек. Там – верховный архонт.

Голос, жирный как мясная подлива, идет от архонта сквозь перегородку:

— Что удалось выяснить?

Чиновник отчитался:

— Дарий – это купленный Лианой на рабском рынке сопляк-подставка, который после запретных действий по использованию источника сбежал с глубинной тюрьмы и по праву зеленого огня вернулся в дом Лианы Вельдер уже как хозяин. Чистыми камнями подтверждено его право на владение домом и именем. Но способ, которым он взаимодействует с источником, не ясен до сих пор…

Голос, идущий от верховного архонта, снова неуловимо поменялся. Теперь это был сухой голос сильного старика, облеченного властью.

— Сегодня… Да. Я стоял рядом с ним, с Дарием, взяв на тот выход из пирамиды мой самый простой образ – глупого жирдяя-скопца. И я, стоя рядом с ним, не чувствовал ничего. Я не видел благой нити от источника. Я не понял, как он работал с моей дочерью. Не было отката, не было провала в потоках источника. И сам источник молчит.

— Источник вообще в последнее время все только молчит…

— Владыка, умоляю о прощении, но нужда в понимании природы новой ереси заставляет меня спросить: как чувствует себя ваша дочь и что она помнит о самом ходе целительства?

— Во-первых, пресекая любые домыслы Приказа, говорю: это точно моя дочь. Ее духовный сосуд остался тем же сосудом покалеченного дитя, и радость, которая накрыла ее после преображения, переполняет ее. Изменения явно постоянны и не носят эффекта иллюзии или внешней метаморфы. Вся структура ее тела поменялась, и я даже представить объем энергии, потребный для таких изменений, не могу.

Чиновник спросил:

— Но вы, высшие архонты, можете менять свои образы по потребности. Ведь потому вы и носите маски.

— Высшим архонтом становятся после нескольких лет слияния с силой источника. А обычный, хоть сколь угодно талантливый целитель, не поднимается выше четвертого- пятого уровней из сверкающей дюжины. Высший совет архонтов даже при владении силой на должном уровне может менять себя и свое тело, но не тела людей вокруг себя. В телах других мы можем только менять ток силы.

— Дочь говорит, что тело ее было мягкой глиной под пальцами гончара. Она плыла сквозь горн боли и вышла из него красавицей, каких нет на земле.

— Пойми, слуга стремени закона, нам надо повернуть ситуацию в нужную городу сторону. Я не хочу просто сжечь Дария на костре как еретика и некроманта. Я хочу понять природу его дара и вобрать ее в себя. А убить… мы его найдем за что.

— Пока даже обвинить в некромантии мы его не можем. То, что он делает, – не нежить. Оно живет, но не понятно как, — задумчиво проговорил старший дознаватель.

— Будем наблюдать. Снимай запрет на обращения к нему. Распространи буллу с повелением совета архонтов, что Дарий Светоносный – на испытательном сроке по воле источника. Ну, сам знаешь, что там надо написать. Будем смотреть. Источник не отвергает его, и мы пока не будем.

Глава 9

Утром, поднявшись и совершив весь утренний моцион, я ошарашенно понял, что за воротами дома ожидает целая очередь. И это была не очередь из крестьян, калек, солдат и нищих, покрытых язвами. Терпеливо ожидали своего часа паланкины не самых бедных клиентов: белый лён и золотое шитьё, серебро на сбруях и золото на седлах, охрана, слуги на ослах и терпеливые верблюды породы мехари — белые каракулевые гиганты, молчаливые и сосредоточенные в своих украшенных ковровых покрывалах. Очередь протянулась так далеко, что я решил, что весь Гатрам приехал сегодня повидать нового светоносного — так мне объяснил Сакхаар, было принято называть лекарей выше четвертого уровня, соискателей на должность мастера исцелений, который уже не лечит паршу и понос, а способен отращивать руки, ноги и менять саму структуру болезней.

Дальше шли озаряемый, погруженный и отсутствующий. Те, говорят, даже не прикасались к пациентам при сеансах, но информация о них была малоизвестна, так как такие лекари принимали только при закрытых дверях, и запись к ним была — как к урологу в моем родном мире: хрен попадешь, а попадешь — останешься без штанов.

Торопиться с началом работы я не стал. Стоял на балконе, глядя на своего мортуса, сидящего на корточках около ворот и действительно напоминающего огромную мочалку, и вспоминая подробности ночной встречи.

После полуночи ворота моей усадьбы открылись, и в них зашёл закутанный в длинный плащ, согнутый, высокого роста персонаж, про которого мой мортус доложил, что пришёл вчерашний посетитель, изменившись в весе и росте. Фигура разительно отличалась от того круглого толстяка, который прыгал вчера и орал, потрясая детским оружием. Я уже ждал его в большой центральной комнате, где Лиана сервировала небольшой стол с закусками и маленькой амфорой вина.

Сев передо мной на низкую подставку, гость развернул свое одеяние, и на меня глянул строгий взгляд сухого старика-аристократа: серебряные брови в разлёт, крупный нос с горбинкой над тонкими поджатыми губами и бездонные серые глаза. Молча глядя на него, я попивал чай из пиалы и ждал.

Старик высвободил из одеяния унизанную серыми перстнями с черными, как бездонный омут, опалами на них, руку и взял свою чашку.

— Знаешь, кто я?

— Верховный архонт, я полагаю.

— Как понял?

— Честно?

— По-другому нельзя.

— Я вижу общий рисунок твоих органов и систем, который уникален для каждого человека. И как бы ты ни менял свою внешность, абрис и ритм работы твоего сердца, мерность работы печени и ток крови будут прежними. Ведь ты сам, увидев после моих работ свою дочь, сразу понял, кто это, понял, что я не подменил её другой девчонкой...

После недолгой паузы архонт сказал:

— Значит, ты видишь сквозь плоть. Этого достигают даже не все архонты. Этот уровень при твоём стремительном появлении в Гатраме не просто уникален — он невозможен в принципе. Парень... мальчик... или как мне тебя называть, Дарий? Сколько тебе на самом деле лет? Нельзя получить твой уровень целительства просто мерой удачи или подняв золотой с дороги (местный эвфемизм, обозначающий необъяснимую гениальность — примечание автора).

Вспомнив шутку своих коллег по хирургическому цеху, что у нас год идёт за три, я, усмехнувшись, проговорил:

— Рядом с местными я — древний старик. Я очень издалека отсюда, и это тщедушное тельце — не мой родной сосуд для души. Я гость в этих землях, гость поневоле. И поверь мне, великий архонт, участь раба в доме целительницы, которой в родном мире я бы не доверил даже мыть полы в моём приёмном покое, меня не устраивает. К местным законам я пока присматриваюсь, и идти вразрез с местной властью я тоже не хочу.

— Я снял запрет на обращение к тебе как к целителю, — проговорил он после небольшой паузы. — Клиентов у тебя будет навалом, только успевай работать. Но Пирамида не может не обратить внимание на опасную ересь. Твой мёртвый слуга — он мозолит глаза Чистым Устам (я так понял, так здесь называется инквизиция). Они послушны моей воле, но только до поры. Своя степень свободы у них тоже есть. В конце концов, мы все подсудны только воле Источника, лишь ему судить нас и давать ответ Всевышнему.

Я, осмелев и немного потеряв осторожность, вдруг попросил:

— Архонт, расскажи мне про Источник.

— Помолчав, он сказал: — Ты, видимо, не врёшь про сосуд души и про то, что ты не отсюда. У нас эту историю знают все, кто обучен целительству.

Ещё немного помолчав, он вполголоса начал свой рассказ:

— Примерно десять тысяч лет назад на месте нашего города была великая столица древнего государства Эриния. Много границ было переписано, много стран пало и родилось с той поры, но именно в этих местах произошло то чудо, которым мы пользуемся по сей день. Жил в те времена великий лекарь Ойрогон Милостивый. Он был... как бы это правильно сказать... функциональный гений. Не зная истоков сил и работая вслепую, он вскрывал тела мёртвых солдат и гладиаторов, изучая разъятую плоть. Он составил те атласы и гримуары, по которым, меняя надписи и сохраняя оригинальные рисунки, учились сотни поколений лекарей. Именно за его работы с мёртвой плотью был он брошен в темницу правителями того времени. Те не отличались провидческими достоинствами и просто объявили его ересиархом и колдуном. Их не волновали результаты его работ — те сотни солдат, живых, которых он вернул к службе, и те неисчислимые недужные, которых он исцелил. Никто не остановил власть того времени от решения: всё, что непонятно, — ограничить и уничтожить.

Сидя в глубине казематов владык тех времён, он не оказывал сопротивления и покорно сносил тяготы заключения, пока о нём просто не забыли, перестав получать воду и хлеб от надсмотрщиков. Он, чтобы не умереть, был вынужден погрузиться в глубокую медитацию, в которой провёл, если верить легендам, не один год, впитывая росу с камней своего узилища и питая не тело, но дух свой силой мира, текущей сквозь нас всех. Он, как первый, имеющий великое сродство к силам исцеления, призвал из глубин земли саму квинтэссенцию живой силы. В его камере начал бить яркий ключ.

Затопив всю камеру и покрыв тело узника, ключ живой силы не убил его, а слился с ним в единое целое. В тот год над глубинами, где томился великий предок всех целителей нашего времени, разразилась страшная моровая язва, выкосившая больше половины жителей того града, где стоит ныне благословенный Гатрам. Как железные опилки тянутся к священной руде горы Хаард (имеется в виду магнит — примечание автора), так и болящие, покрытые язвами и ослабленные поветрием, стекались к стенам башни, под которой наполнялись священной рекой жизни камеры узников. Падая без сил у стен Пальца Богов, как называлась самая страшная тюрьма тех лет, больные по истечению времени исцелялись и, понимая, что всему виной святость тех мест, где они, потерявшие всякую надежду, остановились для принятия своего конца, они основали поселение и выкопали первый Колодец Душ, где вместо воды появилась жива Источника — сильно разбавленная эссенция жизни, смешанная с водой. Вокруг первого колодца постепенно и выросла Пирамида, которую ты видел.

Шли годы, десятилетия и века. К Пирамиде организовывались паломничества, и постепенно сила Источника начала истончаться. Если десять тысяч лет назад для исцеления было достаточно просто быть рядом с истоком жизни, то уже семь тысяч лет назад только особые люди, имеющие сродство к силе Источника, могли, наполнившись его благом, дарить исцеление прикосновением своих рук. Рядом с Пирамидой выросла Академия, которая учила пить силу Источника, уйдя от материального воплощения болезней, уйдя от вскрытия тел и, как потом стало ясно, от понимания самой структуры хворей. Изучалась тонкая духовная материя дисгармоний и нарушений, потерь равновесия и боевых разрывов в телах — не материальных, но светимых силой духа. Каждый ребёнок в семье благородных семей проверялся на сродство к силе Источника, на то, как много силы он может собрать и провести сквозь свое тело. Потому что бесконечное использование своего тела как проводника заканчивалось плачевно: целители ярко светили, но сгорали быстро. Много жизненной силы тела не выносили. Потом Академия пришла к выводу, что целитель может быть не всем кораблём, не всем орудием, которое исцеляет, а оседлать силу Источника уже как капитан корабля, как рука, которая держит молот ювелира или нож мясника. Так появились рабы-подставки, которые сгорали в пламени силы жизни вместо целителя.

Общественный строй с ходом времён менялся: от магократии к теократии, от силы жрецов богов к силе диктаторов. Но постепенно власть взяли архонты — те редкие существа, потому что назвать нас людьми уже нельзя. Архонтами высшего порядка становились те, кто имели абсолютное сродство с Источником и не нуждались в подставках. Лишь те, кто, погружаясь в сам Источник, смогли выжить и измениться, достойны решать, как повернётся русло реки мира, куда пойдёт общество под их сильной рукой. Архонты бессмертны, потому как, став частью Источника, мы становимся обновляемыми вместе с ним. Пока растут деревья и течёт вода, будет существовать Совет Архонтов. Так гласит легенда. На самом деле мы тоже умираем, но живём невероятно дольше обычных людей. Под масками Совета сменилось не одно поколение архонтов, но во много раз больше сменилось людей мира, колосьев-однодневок, которые питают Источник, а вместе с тем питают и нас. Так и повелось: мы не можем без Источника, Источник не может без людей, а люди не могут без нас, целителей. Уже две тысячи лет этот порядок нерушим. Но тут появляешься ты.

Я продолжил вместо архонта:

— Появляюсь я, не вписывающийся ни в какие рамки и правила целительской жизни.

— Да. Ибо тебе не нужны подставки, как и великим архонтам, но ты творишь невероятные вещи, не доступные даже Совету.

— И потому...?

— Потому я как главный архонт отпускаю вожжи своих ограничений. И если ты великий ересиарх, то город и Источник сожрёт тебя, как сжирал всех великих пророков прошлого, возомнивших себя выше Совета. Если ты обычный гений, то работа без подставок-рабов спалит тебя, как масляный фитиль, и ты, вспыхнув, погаснешь и вернёшься во тьму. А если ты — нечто новое, то Совет Архонтов усилится многократно, познав твою природу.

— А если я не стану делиться своей природой?

— Не сможешь. Источник у нас с тобой один, и сила, как вода в соединённых кувшинах, выровняет уровень знаний на одну ступень.

— Мудрости тебе не занимать. Ты не просто агрессивный царек, ты прозреваешь будущее, — проговорил я в ответ.

— Да. И спасибо за дочь. Она — единственное, что роднит меня с миром людских страстей. Я рад, что есть в мирах сила, способная менять лики и нарушать узы калечной плоти.

— А почему ты не сделал её архонтом? Тогда бы вопрос облика отпал бы сам собой...

— Она лишена даже малейшего сродства с Источником. Она не слышит его.

Допив чай, верховный архонт ушёл, оставив после себя сильный запах благовоний и смятую подушку, на которой сидел. А я долго ещё не мог сомкнуть глаз, глядя в потолок своей опочивальни.

Утро же обрушилось на меня новостями о небывалом объёме работы. Причём это были не болезни и травмы в привычном мне виде — это были люди, пришедшие, чтобы изменить свою природу: горбуны, люди, лишённые глаз, изуродованные рубцами после язв или оспы, потерявшие внешнюю красоту после рождения множества детей, упавшие с высоты или придавленные тяжестями, истощённые хворями или переполненные тучностью. Я вытягивал кости и сглаживал рубцы, выравнивал кожу и даже отрастил одному калеке суррогат глаза, который пока не видел, но уже заполнил яму на месте ока, потерянного в драке с северными варварами много лет назад. Меняя метаболизм, вызывая притоки крови и лимфы к железам и слоям мышц, разрубая и сращивая нервы, я месил глину тел человеческих. И не было предела... предела льющемуся потоку жемчуга, камней и монет, которые приносили слуги пациентов. Не было предела криками радости, которыми встречали преображённых их близкие, стоящие за воротами.

Сдирая с меня пропитанный потом очередной льняной хитон и поднося неведомо который за сегодня кубок вина, Сакхаар прошептал:

— Хозяин, мы не приняли даже трети пришедших сегодня, а очередь и не думает уходить.

Сила бурлила во мне, вызывая то невиданные подъёмы сил, то сменяясь упадком, в ходе которых меня обтирали губкой. И всё чаще в глазах суетившейся вокруг Лианы я видел не привычную смесь брезгливости и надменности, а восторг, сменяющийся задумчивым, решительно женским взглядом.

— Давай последнего на сегодня, а остальным объяви, что сегодня и завтра больше приёма не будет.

Сакхаар исчез, и вскоре я услышал крики погонщиков, говор рабов, уносивших паланкины и носилки, крики стражей сопровождения особо богатых пациентов. Никакого гнева или ярости в этих звуках я не уловил. Чуть сомкнув глаза, я вдруг резко подскочил: так удивил меня визг, доносившийся со двора. Выглянув опять же на свой балкон, я наблюдал, как с помоста на спине небольшого слона, переносившего целое строение с балдахином, слуги и рабы снимают свою госпожу — старуху, завёрнутую в шёлк. Именно её вопли и пронзали воздух вечернего Гатрама, пахнувший финиками и остывающим камнем стен строений.

Старуха орала:

— Пусть геена огненная заберёт ваши кривые ручонки!

— Пусть все черти преисподней сожрут ваши сладкие мозги!

— Пусть шкуры ваши пойдут на барабаны варваров!

— Чтоб вас всех разорвали гарпии, а туда, куда порвали, враз насрали! Гнить вам заживо, гизрамовым высеркам! (Гизрам — местное ругательство, буквально «плод любви шакала и осла» — примечание автора.)

С дикими воплями стало попроще, когда старуху всё-таки стащили со спины слона, который привёз этот вялый цветок Гатрама к моему дому. Дальше бабку погрузили на лёгкие носилки, и два дюжих чёрных раба в красных штанах и белых тюрбанах споро внесли её в мои покои. Перестав орать, старушенция злобно посверкивала маленькими глазками из вороха шёлковых накидок. Сухая, коричневая, покрытая шелушащейся кожей ручонка сжимала посох-малютку из слоновой кости — нечто среднее между костылём и клюкой. Поставив носилки в середине комнаты передо мной, рабы шустро выскочили, так как бабка, пока её несли, размахивала своим слоновым дрыном и охаживала всех, до кого могла дотянуться, по головам и плечам. В комнате, кроме её и меня, остались лишь Лиана, которая сопровождала каждый мой сеанс исцеления, и приказчик старухи — молодой парень в дорогом халате, с кожаной папкой под мышкой и массивными чётками из косточек персика в другой руке.

Совершенно спокойным голосом старуха, дождавшись, когда приказчик представит её (а она оказалась ни много ни мало владетельной анаардой — титул, близкий к графине по европейскому табелю знати — примечание автора), которая держала ренту практически за всю недвижимость в Гатраме, — так вот, старуха просто сказала:

— Дарий, я владею богатством, превышающим даже богатство Пирамиды, а унести туда, куда меня влечёт поток времён, не смогу даже просяное зерно. Даже слезинка и та будет неподъёмна для мёртвой ладони.

— Я не лечу старость. И никто не лечит.

— Я пожила достаточно. Мне сто два года. Я видела три войны и одну эпидемию. Вся моя семья умерла, дожидаясь наследства. Старший сын, умирая в семьдесят лет от обжорства и пьянства, проклял меня: ведь я не дала и тени шанса ему побывать владетельным анаардом, титул по-прежнему мой. У меня осталась только правнучка — праведное дитя, которое неиспорченно, как весь остальной Гатрам. Она и её молодой муж — моя отрада и покой. Я хочу дождаться их потока в вечность (эвфемизм, обозначающий рождение детей — примечание автора). Если ты можешь продлить мою жизнь хоть немного, если сможешь заставить шакала дышать в другую сторону (в Гатраме шакал — символ смерти — примечание автора), то я сделаю тебя богаче богов. Ты сможешь подтирать зад золотом...

Старуха закашлялась и умолкла. Я знаком руки остановил её попытку продолжить свою речь и по вытаращенным глазам Лианы и приказчика старухи понял, что это что-то невиданное.

— Подожди и выслушай меня. Я могу попробовать, но не буду обещать, что ты сможешь это выдержать.

— Дочурка орлоголового ишака (видимо, имеется в виду верховный архонт) — смогла, а я, значит, не смогу!

— Не спеши, мать. Я не говорю «нет», я говорю: давай попробуем. Прежде всего, знай: сеансов будет несколько. Сегодня я проведу лишь первый. Выгони всех и сядь уже спокойно. Прежде всего, твой случай не ординарный, так как надо вернуть в твоё тело силу жизни, но своих сил, способных поддерживать твоё тело, уже недостаточно. Дух-то у тебя боевой, а вот всё остальное...

Старуха пожевала впалым ртом и проговорила:

— Мне нравится твоя дерзость и твоё спокойствие перед задачей, которую все лекари Гатрама отказались даже пробовать исполнить. Я прощаю тебе всю твою дерзость... Ты безумно напоминаешь мне покойного мужа. Он был такой же спокойный и прямой. Я готова. Приступай, лекарь. И пусть боги повернутся к нам сегодня лицом, а не задницей.

Я немного задумался. Прежде всего, в иссохшемся теле старой анаарды почти угасли центры энергии, а органы, сколько их ни наполняй силой Источника, не примут её в нативном виде прямо от меня.

— Я работаю без рабов-подставок, так как пью напрямую из Источника, — начал я. Приказчик в испуге осенил себя местным символом веры — движением, напоминающим овал. — Нет, это не ересь, — попытался я успокоить их. — Это так работает в моих руках. Но ты не вынесешь моей волны. Нам нужна подставка. Но сразу предупреждаю: подставка сегодня умрёт. Скорее всего. — Мысленно я прикинул, какой объём силы мне нужен и как его конвертировать через призму чужой плоти в стойкое состояние. Может, и нет. Не уверен.

Старуха оглянулась и цепко впилась угольками глаз в приказчика. Тот посерел от ужаса, поняв, о чём она задумалась, и попытался отползти в сторону.

— Нет, — остановил я снова взмахом руки собирающуюся гневно завопить старуху. — Этот человек не подойдет. Слишком слабый. Вот слон, на котором тебя привезли...

Слуги засуетились и вынесли бабку на воздух. С непонимающего, в чём дело, слоняры сняли сбрую и не без труда стащили корзину огромной беседки на седле. Слон продолжал флегматично жевать какой-то силос, раскиданный перед ним моим Сакхааром, не обращая внимания на меня.

Я подошел к слону и стал поглаживать его переднюю ногу, покрытую удивительно чувствительной для такого огромного животного кожей. Мысленно извинившись за то, что собираюсь сделать, перед миролюбивым гигантом я расслабился и вгляделся в самую суть слона. Огромная печень мерно пульсировала в такт работы могучего сердца мягкими вспышками, распространяя метаболические процессы по своей толще и поверхности. Жемчужные кишки сокращались, отводя жвачку, проглоченную в рубце, и распространяя свет питательных веществ по сосудам к плотным, как глина, сероватым мышцам. Огромный мозг спокойно переливался перламутром и не нёс в себе никаких тревог — слон жил, как скала, игнорируя мелочи вроде людей-букашек вокруг. Источник во мне был невероятно доволен. Я чувствовал, как синтез моих знаний, порождая невероятные решения применения силы, радовал его. Накапливая зелёную волну самой эссенции жизни, я стал сжимать её, концентрируя. После легенды, рассказанной верховным архонтом, я понял, что зелёная жива сильно разбавлена водой того первого колодца, иначе никто бы не выдержал её ток. Концентрируя, я перенаправлял силу в тело слона. И слон заволновался. Он бросил жевать и замер на месте, как изваяние. Тело его мелко дрожало. Отойдя на шаг, я перестал глядеть внутрь животного и глянул обычным зрением: гигант наливался силой на глазах. Кожа его, сморщенная около плеч и на брюхе, расправлялась на глазах. Длинные жёлтые бивни, спиленные к кончикам и ветвящиеся трещинами вдоль изогнутых краёв, наливались белизной почти алебастрового цвета, уплотнялись. Кончики их нарастали на глазах. Слона затрясло сильнее — виски его лопнули, из трещин на коже обильно пошёл муст (лопнувшие виски — это признак открытия феромоновых желез у молодого слона весной перед гоном — примечание автора). Слон вытянул хобот (раньше вялый и покрытый жёсткими волосками, а теперь плотный и поблёскивающий) вперёд и неистово затрубил. Под брюхом у него зашевелились массивные складки, и я понял, что у нашего слона началась буйная эрекция. Дождавшись момента, когда слон, кажется, был готов лопнуть, я резко мысленно сжал его мозг в руке и подул на него. Слон упал на передние колени.

— Прикоснись одной рукой к слону, другой — ко мне, — не терпящим возражений тоном сказал я анаарде.

Та бесстрашно подковыляла к нам и, отбросив костыль в сторону, положила ладони на хобот и на моё плечо. Перекованный в теле слона огромный объём энергии я тонкой, как стальная проволока, струёй протянул в тело старухи, прожигая в нём новые энергетические каналы и сворачивая клубки нестерпимо сверкающей, прирученной теперь силы в чакры. Закончив, я получил не мгновенный результат, как с дочерью архонта, когда грубо лепил новое тело из старого, а медленно тлеющие источники силы прямо в теле старухи. Первые волны прошли по её телу. Анаарда прикрыла глаза и замерла.

Слон рухнул назад и вбок от нас, съёживаясь на глазах. Кожа его сморщилась, обтянув скелет, глаза ввалились внутрь черепа, а хобот съёжился. Как старая тряпка, шкура огромными шелушащимися лоскутами отпадала прямо на глазах. Слон старел с огромной скоростью, но не умирал. Тусклый глаз обвиняюще глядел на меня ещё несколько минут, пока потерявший в весе минимум половину гигант не испустил последний натужный выдох — глаз закатился. Сзади нас брякнулся в обморок приказчик старухи и заплакала Лиана.

— Так умирают подставки, — тихо проговорил Сакхаар. — Именно так. Только медленнее, господин.

Бабка, выпрямившись, вдруг глубоко и с силой вдохнула. Кожа её, такая же сморщенная, чуть посветлела, а плоть чуть налилась объёмом. Даже в росте она как будто прибавила. Положив руку ей на голову — росточку в ней было немного, на две головы ниже меня, — я чётко проговорил:

— Я сделал такое впервые. Но чётко могу сказать тебе: сила, ждущая в тебе, без моего контроля порвёт тебя, и ты повторишь судьбу своего ездового бедняги-слона. Каждый вечер ты должна быть тут, у меня. Я буду помогать, и вместе мы вернём тебе часть старой силы.

Старуха открыла глаза, и я понял, что радужка у неё — изумрудно-зелёная. По щеке медленно прокатилась слеза. Голосом, в котором появилась сила и почти ушло старческое дребезжание, она сказала:

— Я поняла, господин. Каждый день я буду у твоих ног.

Сиятельная анаарда, держащая в сухом кулаке яйца практически всех жителей Гатрама, глубоко поклонилась мне.

Глава 10

Дом сиятельной Анаарды – хранительницы солнечного света, матери всякого блага и дарительницы радостей. Раннее утро. Дормиторий – часть дома, где проходят встречи гостей или празднования, – центральное помещение, самое большое по объему и самое освещенное (примечание автора).

ТРАХ! Глиняное блюдо с непонятным содержимым разлетелось на тысячи кусочков. Испуганные слуги, лежа на полу лицами вниз, трепетно внимали очередному припадку гнева сиятельной.

– Что это за дерьмо?

– Это ваша утренняя трапеза – перетертый овес с медом и пророщенным зерном, настоянным на ослабленном вине с мякотью финика.

Со свистом хлестко пропела плеть – этих звуков в доме Анаарды не слышали уже лет десять. Лопнувшая рубаха на спине одного из слуг дормитория и кровь, хлынувшая на пол, сопроводились громким недоуменным стоном.

– Кто разрешил открывать рот?!

Слуги расслабились и получали свое ежеутреннее жалование в виде плетей, криков и ругательств. Такого шума дом сиятельной не знал уже давно. Началось все глубокой ночью, когда пришедшая с сеанса целительства в доме Дария Светоносного сиятельная была не узнана своими слугами, привратниками и слугами спального покоя. Тела незадачливых рабов уже были посыпаны негашеной известью, зашиты в холщовые мешки и брошены в канал. Теперь же, наполненная нежданной силой возвращенной молодости, владетельница огромной усадьбы развернулась во всю.

– Кто приказал готовить мне с утра подобную дрянь?

Приказчик, так же ползавший на брюхе, проговорил, что такова была воля личного лекаря сиятельной Анаарды уже в течение нескольких лет, когда последний зуб изо рта владычицы отправился в путешествие навстречу богам.

Успокоившись перед зрелищем старательно разыгранного трепетания и раболепствования, хозяйка дома чуть утомилась и присела на кушетку из слоновой кости. Ничто не напоминало в ней вчерашнюю древнюю старуху, одной ногой уже шарившую на погостном пороге. В волосах немолодой, но сильной женщины было больше перца, чем соли; лицо ее пересекали не морщины возраста, а борозды праведного гнева на нерасторопных слуг и непонятливых служителей; спина уже не напоминала согнутый под ветрами пустыни анчар, а скорее походила на старый, но не согнутый еще ствол ясеня; плечи развернулись; грудь, раньше плоско свисавшая под хитоном как тряпка, чуть налилась; живот втянулся, а глаза сверкали забытым нынешним поколением рабов лютым огнем.

Отшвырнув плеть в сторону, хозяйка громко проговорила:

– Амфору гранатового сока, десяток перепелиных яиц и седло молодого ягненка в тулупе из трав. И позвать моего архитектора…

Приказчик, чуть выждав, проговорил скорбным голосом:

– Архитектор уже много лет как уехал в свое имение. Вам он не был надобен уже много лун.

– А жалованье, гизармова отрыжка, получает регулярно? – вновь взбеленившись, проорала ясным и сильным голосом стодвухлетняя хозяйка дома. – Час времени – и чтоб он подметал бородой пол передо мной, иначе башка его слетит с плеч, не успеет он и пернуть!

Все менялось стремительней тока воды в горном ручье. Стены дома обметались, кухня заполыхала новыми огнями и запахами, рабы заметались от складов к мастерским и к хозяйским покоям; одновременно топились бани и выводились на двор лихие скакуны, сметалась пыль с кувшинов и сундуков, плеть и розги не знали покоя.

Несколько часов спустя длинная процессия из множества коней, верблюдов и мулов протянулась сквозь весь Гатрам в сторону дома Светоносного Спасителя, как назвала его сиятельная в своей речи к слугам дома. Почесывая свежие рубцы на спинах и поясницах, некоторые вольные работники всерьез задумались о смене места работы, а подневольные напряглись как никогда – чуть живая старуха сменилась полнокровной владычицей с не самым легким характером.

К закату взмахом руки, унизанной перстнями и уже не похожей на тощую веточку саксаула, сиятельная Анаарда остановила свой кортеж. Последнюю сотню шагов она проделала сама, в одиночестве, запретив под страхом немедленной расправы ее сопровождать. Перед домом, чуть шаркая ногами, прохаживались уже четыре охранника-мортуса, замотанные по новой традиции в вороха тряпок и ветоши. Один из них остановился напротив сиятельной особы и замер.

– Сообщи владыке о моем приходе, – твердо проговорила Анаарда.

И замерла неподвижно.

Мортус равнодушно продолжил свой путь вокруг усадьбы, а появившийся через пару мгновений в воротах дома Сакхаар, низко поклонившись, протянул навстречу гостье обе руки, повернутые ладонями вверх:

– Хозяин ожидает вас, проходите.

Твердым шагом бывшая старуха, которой теперь никто не дал бы больше шестидесяти зим, побрякивая украшениями, проследовала за слугой. Прийдя за Сакхааром в небольшой кабинет, где была проведена их первая с Дарием встреча, сиятельная Анаарда присела на предложенную слугой скамейку из палисандра и стала ждать.

Первой появилась рабыня Дария, в которой Анаарда узнала бывшую хозяйку дома – Лиану Вельдер. Последняя, сев, как и полагается рабыне, прямо на пол на колени, потупила взор и молча сидела, изображая предмет мебели. В полумраке покоя ярко сияла зеленая нить на левом запястье рабыни. Будь это просто рабыня… но случай уникален – бывшая хозяйка дома, а теперь…

Сильный характер, испорченный десятилетиями абсолютной власти и долгой старостью, полной физической немощи, не смог остановиться:

– Не могу не отметить, что у Светоносного из женщин в доме только ты одна, а мужские стати всех великих лекарей, которых я знаю, нуждаются в целом гареме для равновесия после тяжелой целительской работы. Как с этим справляются дамы, я в курсе, а вот ты одна… уууууу, тяжко поди.

По лицу Лианы пробежала целая гамма чувств, но она справилась с собой и, поклонившись, лишь проговорила:

– Не могу понять, о чем вы, сиятельная.

Ситуацию спас вошедший, закутанный в покрывало, яростно зевающий Дарий. При его появлении вся спесь и хитрость исчезли махом с лица важной гостьи, и она, медленно соскользнув с палисандровой скамьи, распростерлась ниц.

Затянувшуюся паузу прервал недовольный голос целителя:

– Встань, нечего здесь пол рожой скрести, продует еще. Встань, я сказал.

Медленно и с достоинством, приобретаемым лишь с многими поколениями жизни среди условностей высшей знати, сиятельная поднялась, но не села, а, склонив голову, замерла. Дарий вскочил и, обойдя ее по кругу, остался очень доволен осмотром.

– Нууус… Тело твое вспоминает, что значит жить в другом времени и в другом режиме. Железы ожили, ток крови и энергии не замутнился, а источники светят ровно и сильно.

Парой взмахов руки над головой пациентки Дарий убрал легкую мигрень и скованность в груди, на которую обновленная Анаарда на фоне своих изменений совсем не обратила внимания. Дышать стало легче, а воздух вдруг обрел невиданную сладость, совсем как в юности. Сиятельная, покачнувшись, все-таки присела на скамью и закрыла лицо руками.

– Три дня можете не показываться, а потом снова к закату приходите на регулировку потоков…

– Великий, – прохрипела сдавленно Анаарда, – прости, что вмешиваюсь в благой поток твоих святых слов, но позволь мне сказать.

Дарий раздраженно отмахнулся:

– Ну чего там? Говори, я вообще уже хотел идти спать.

– Я не займу много твоего времени. Зная щедрость и бешеный норов главного архонта, я подозреваю, как он отблагодарил тебя за изменение лика своей дочери. Соревноваться в щедрости с ним – это все равно что пытаться переорать грозу или выпить океан. Я поступила очень просто. Пока мы говорим, на стене твоей усадьбы мои слуги крепят золотую табличку о принятии мною над домом Дария полного матриархального патроната. Ты, о великий, теперь официально принятый мною наследник всего того, чем я владею, без необходимости вхождения в род или изменения наследного имени. Когда я умру, просто все мое станет твоим. Я не могу по-другому отблагодарить тебя за вновь обретенный вкус жизни.

Видя попытку Дария возмущенно прервать ее, она взмахнула обеими руками и сказала:

– Дай мне закончить. Дочерние рода и так обеспечены на тысячи лет вперед, а то, что я накопила, в твоих ладонях обретет силу и вернет величие твоему делу, а не только пойдет на шлюх и золотые убранства, как это происходит в Великой Пирамиде. Я не боюсь в этом мире ничего, кроме бесславного конца в своей постели в виде немощной, обмочившейся старухи, за которой ходят только за деньги. В это же самое время в моей кумирне – (обрядовое помещение в каждом знатном доме Гатрама, вмещающее изображения предков и значимых для рода потомков в виде статуй; материал статуй – от дерева до золота в зависимости от богатства рода – примечание автора) – ставят две твоих статуи. Прости мою дерзость, но именно две. Я заказала моление в храмовом приделе пирамиды, где готовят обращения к Источнику от немaгов (способ наполнения административных и юридических решений силой Источника; обычно в одном из малых зевов святого колодца топили специально подготовленные жрецами таблички – такое решение, принятое благом Источника, нельзя было отменить или оспорить – примечание автора). Моление о признании тебя сразу моим предком и моим потомком.

Речь Анаарды остановил тихий смех Дария:

– Мне безумно приятно, но учти: местной инквизиции, или Чистым Устам, как вы их называете, еще точно не ясно, я – великое чудо или великая ересь. И как нам быть с этим?

Анаарда ответила следующее:

– Когда я обратилась к Чистым Устам за помощью в последний раз – то есть когда мой муж тяжело заболел и его не смогли вылечить даже архонты, – они посоветовали мне принять волю богов и жить дальше. И это тогда, когда каждый второй шлем в их страже и каждую третью кольчугу ополченцев оплачена из моей казны! Да мне насрать на то, что думают…

Речь сиятельной прервал гулкий и тяжелый удар колокола, раздавшийся, кажется, прямо над головами присутствующих, хотя никакой колокольни около усадьбы даже близко не стояло. Все разом замерли. Лицо Анаарды исказила судорога ярости, а Лиана просто сильно затряслась, как в лихорадке. Голос Дария совершенно спокойно проговорил:

– Мне кто-нибудь объяснит, что здесь вообще происходит?

– Это Разрушитель Нечисти и Повергатель Ересей, – тихо, но отчетливо ответил Сакхаар. – Переносной колокол, который покидает Пирамиду только тогда, когда Чистые Уста решили избавить в очередной раз мир от неподобающих вещей и событий. Там, где слышен этот колокол, останавливается действие всех гражданских и светских законов, все должно, замерев, ждать действий и выполнять святую волю рук Источника.

– Пойдем, глянем на эту божью колотушку, – засмеявшись, снова ответил Дарий и добавил совсем уже непонятно: – После минздравовских проверок и росздравовских комиссий мне уже ничего не страшно.

Глава 11

Колокол впечатлял, а еще сильнее впечатляла несуразность той горе-телеги, на которой его везли. Нет, не везли — волокли. Огромные доски, неструганые с одной стороны и пропитанные каким-то бурым составом с другой, выстилали дно огромной волокуши на плохо обтёсанных колобашках-колесах. Четыре монструозные опоры, как костлявые руки, вздымались к небу, и на крестовине, венчавшей эти руки, свисал огромный зеленый (но не от живой влаги, а от старости) бронзовый колокол. На боку колокола была выгравирована, почему-то, роза, свитая в кольцо и окруженная шипами.

Опираясь на длинные слеги, торчащие с четырех сторон, колокол толкали прямо с повозкой не меньше сорока мускулистых человек, которых объединяло одно: циркулярные шрамы, окружающие шеи и плечи, как диковинные ожерелья. Головы были выбриты начисто, за исключением длинного пучка волос на затылке. Пот катился по телам и лицам градом, а глаза горели фанатичным огнем. Оставляя широкие борозды в глинисто-песчаном покрытии грунтовой дороги, безумные культуристы тем не менее продвигались вместе с колоколом вперед достаточно шустро. Каждые примерно сто шагов колокол звучал, распарывая рогом своего голоса густую парную тропическую ночь Гатрама.

Впереди всей процессии шел прямо пешком, видимо, самый главный в этой группе заинтересованных лиц, — сухой и высокий человек в длинном льняном одеянии, широко открывающем грудь. На груди светилась зеленью татуировка — кольцо с крестом внутри, знак Чистых Уст — слепого к жалости и глухого к мольбам слуги Источника.

Прислушавшись к зеленому ключу, бьющему со дня прозрения в глубине моего сознания, я тем не менее не отметил ни малейшего волнения или слабости. А вот моих спутников знатно так потряхивало — Сакхаар и Лиана жались за моей спиной, боязливо поглядывая вперед, а старуха Анаарда, теперь уже крепкая женщина средних лет, стояла рядом и, несмотря на свирепое лицо, комкала руками край своего широкого пояса.

Телега с колоколом остановилась, и грянул очередной удар. Бхооомннн! Колокол звучал торжествующе и как-то полновесно, как будто вытесняя из реальности все, что ей не принадлежало. Мои мортусы тем не менее подобрались чуть ближе с обеих сторон ко мне, и первый из них мысленно тронул мое сознание:

— Убить?

— Нет.

— Ждать.

Они присели на песок и замерли. Такое поведение моих сторожей видимо не слабо удивило главного из Чистых Уст, который, тем не менее, пожевав губами досадливо, вскинул голову и провозгласил:

— Ты ли, возлюбленное чадо града Гатрама, речешься Дарием Светоносным и претендуешь по праву силы Источника на место лекаря здешнего округа и земли сей?

— Я, — важно кивнул, не открывая рта.

Лиана, чуть выбравшись из-за моей спины, пробормотала:

— Дарий, умоляю, не дерзи Чистым Устам. Отвечать им надлежит обязательно, глядя в землю, и голосом тихим, но отчетливым. И руки надо держать прижатыми к животу в знак покорности воле Источника.

Отпихнув женщину назад, я прошагал несколько вперед к главному из Чистых и проговорил ясно и отчетливо:

— Не из одного ли Источника мы пьем, уважаемый? Не по одной ли реке плывем? К чему явились вы не как гости или друзья, а как стражи, идущие на поимку злостного нарушителя или вора? Явились, как я понял, во всеоружии.

Оглянувшись на колокол, старший процессии досадливо пожевал губами еще раз и проговорил уже тише:

— В рядах Высшего Совета Чистых Уст не все так однозначно. Мнения разделились, и не все считают тебя нечистью, некромантом и прочая. Помимо желания разрушать и очищать, коим так славится наш орден, мы хотим ближе узнать тебя. Но положение в Гатраме обязывает идти все-таки к тебе как к еретику. И антураж этот… Орден хочет поговорить, — добавил он уже совсем непонятно.

Анаарда, протиснувшись еще ближе и свирепо, тем не менее, прижав ладони к животу, проговорила:

— Знаем мы ваши разговоры! После них и в канал-то нечего выкинуть, не всегда даже сажу от тела родне отдают.

— Молчи, несчастная! — рассвирепел вдруг внешне невозмутимый Чистейший. — Молчи, ибо рука ордена длинна и сильна, и близость к аристократии тебя не спасет!

— Близость?! Щенок! Да я и есть сама аристократия! Я могу увеличить плату за все, чем живет орден, в разы, и посмотрю, как ты будешь ползать передо мной на брюхе, вымаливая скидку!

Обалдев от такого поворота разговора, старший служитель открыл, а потом закрыл рот, и вдруг судорога узнавания перекосила его лицо.

— Светлейшая? Но как?

— Гизарм тебя отлюби во все дыры! Вся ваша сила не смогла исцелить моего мужа и вернуть мне хоть часть моих сил, а этот паренек, в теле которого обретается я, верю, что один из предвечных, — смотри, что со мной сделал! Я переживу вас всех, точно и тебя уж наверняка. Перед тобой стоит не безродный щенок, а мой дважды корень и прославленное семя мое по закону кровного патроната! (Сиятельная намекает на принятие в род свой Дария сразу и предком и потомком для надежности — примечание автора.)

— Там, где гласит Колокол Чистоты, нет силы в законах мирских, — начал было грозно служитель Чистоты, но старуха опять прервала его:

— Срать я хотела на ваш колокол и на ваши решения! Если с головы Дария упадет хоть волос, я выкуплю твою жизнь завтра же у главы ордена и распущу на ленты для кос тупым скребком, а что останется — обоссу!

Устало подняв обе ладони, старший из Чистых остановил поток брани Сиятельной и сказал:

— Повторю: мы просто хотим поговорить. И если Сиятельная не верит нам, то есть мне и ордену, то говорить мы будем прямо здесь, не входя в дом ваш и не приглашая в наши чертоги. Прямо здесь. Такой исход вас устроит?

— Ладно, — ответила старуха и оглушительно хлопнула в ладоши.

Подбежал приказчик со стороны ее каравана и, глубоко поклонившись, пробормотал:

— Что нижайший может сделать для солнца? (Классическая фраза — обращение от освобожденного раба, оставшегося служить в доме, где получил свободу — примечание автора.)

— Шатер. Для встречи трех господ. Немедленно.

Далее, как по волшебству, менее чем за десять минут был собран и расправлен шатер с открытыми стенами — только на опорах, раскатаны ковры, поставлены небольшие диванчики, покрытые белыми тонко выделанными бараньими шкурками, установлен небольшой кальян и столик с тремя чашами. Около стола в тазу со льдом встала амфора с вином.

Пересев на более удобную позицию для переговоров, Чистый отхлебнул вина и, взяв в руки наборный мундштук из янтаря, блаженно затянулся кальяном. Голос его, тем не менее, был строг и серьезен:

— Разговор наш не для лишних ушей. Поэтому мы и обставили все так, как будто идем тебя убивать и разорять гнездо еретической мерзости — это гарантирует, что все в страхе разбегутся и лишних людей вокруг не будет… Дарий, нам нужна твоя помощь и твой совет.

Сказать, что я удивился, — это не сказать ничего…

— Сколько лет вашему ордену? — спросил я в ответ.

— Чистые Уста созданы в одно время с Академией при Источнике. Нам шесть тысяч лет.

— При самых примитивных способах накопления информации вы должны знать практически все, что происходит в этой части Грозди Миров. Чем я могу вам помочь и какого совета вы ждете?

— Орден понял. На основе допросов свидетелей, на основе осмотра твоих исцеленных — парочку мы даже выкупили у родни и вскрыли, но сейчас не об этом… Ордену ясно, что ты не ересиарх и не самородок. Ты просто из другого мира. Твои способы работы, твое видение результата и технические решения кардинально другие, а та уверенность, с которой ты это делаешь, выдает долгое и систематическое образование.

— Все верно. Но углубляться в этот вопрос я не хочу. В чем суть проблемы, с которой не может справиться Совет Архонтов и Орден Чистоты?

— На Гатрам идет новое поветрие. Новая эпидемия. Пока движется она медленно, но прочие города-государства уже просят помощи у Великой Пирамиды. Все, кто были посланы на решение проблемы, либо сами заразились и умерли, либо позорно бежали. Сейчас Совет Архонтов решает, как быть. Но уже ясно одно: если мы и можем лечить новую болезнь, то в штучном результате. То есть, долго и трудно работая, наши лекари спасают одного пациента, в то время как заражаются и начинают страдать еще десяток.

— Как выглядит сама болезнь? — спросил Дарий.

— Зараженные сутки находятся при своем уме и в сознании, но вся их поверхность тела выделяет кровавую росу, и они теряют силы. Через сутки они или умирают и коченеют, или впадают в кровавое безумие и несут заразу дальше, нападая на всех вокруг, как безумные одержимые, лишь чувством теплой плоти.

— И давно это творится? — спросила Сиятельная Анаарда.

— Две луны.

— И вы, чистейшие ублюдки, скрывали это вместо того, чтобы сжечь заразу…

— Мать всех жилищ, угомонись! — сломалась наконец маска бесстрастия на лице главного из Чистых Уст. — Мы жгли зараженных, посыпали их негашеной известью, топили и вмораживали в лед, покрывали тела расплавленным свинцом и медью. Перепробовали все…

— Вы их изучали? — тихо спросил Дарий.

Чистый оторопело спросил:

— Что ты имеешь в виду, Светоносный? — И впервые в адрес Дария это прозвучало не как насмешка и не как издевательство.

— Каков инкубационный период вашей новой хвори?

- период?

— Ну… время между первичным контактом и первыми признаками?

— Не знаю…

— Ну вот! Самое главное вы так и не выяснили, умники-хреновы! — Я понял, — повернувшись к Анаарде, Дарий проговорил. — Ты поедешь со мной? Я отправляюсь изучать новую болезнь, и как лекарь я не могу отказать страждущим.

Лиана повалилась на колени и проговорила:

— Владыка, не ходи! Там ты встретишь свой конец!

— Нет. Я обрету свое бессмертие и покажу наконец местным, из какого теста сделан.

Несколько часов спустя богатый караван Сиятельной Анаарды, включая бредущих вокруг мортусов, от которых шарахались мулы и лошади, повлек Дария Светоносного на север города-государства Гатрам. Колокол мускулистые служки волокли следом.

Приехав в резиденцию ордена, которая, надо сказать, располагалась совсем не рядом с Пирамидой, Дарий увидел наконец первого из зараженных. Он был помещен в клетку с медными прутьями и окружен водяным рвом в метра полтора шириной, по наружному краю которого дымились курильницы в виде присевших на задницы жаб. Курильницы были из бронзы, горела в них, насколько Дарий смог понять, полынь и еще какая-то дрянь типа жженого собачьего волоса.

Подойдя к пациенту насколько это можно было близко, Дарий, привычно отрешившись от эмоций, начал осмотр… Так: склеры красные, кожа серая, движения рваные, хрипит, но дышит самостоятельно. Кожа отваливается целыми лоскутами, но мышцы плотные, и стоит это чучело само. Так, вглубь — органы серые и выключенные. По контурам силы циркулирует нестерпимо красная живица, которая абсолютно чужда Источнику, из которого пьет весь Гатрам. Еще глубже — лохматые клетки и порванные мембраны. Ноль обмена. Это вообще не должно жить. Вот, еще глубже… И вот оно: палочки, наподобие палочек Коха (возбудитель туберкулеза, невероятно живучий организм — примечание автора), но кончики тупые и свечение, как у вируса бешенства при импрегнации серебром.

Дарий отвел глаза и прикрыл веки, устало массируя их сквозь всю ту дрянь, которую он увидел сегодня.

— Что скажешь, видящий сквозь плоть? — спросил Чистый, встав рядом.

— Возбудитель невероятно силен и может брать на себя даже управление полумертвым телом, — проговорил Дарий. И тут наконец пришел в себя.

— Возбудитель? — пробормотал Пречистый. — Воистину, наше общение может подарить нам истинный жемчуг знаний.

— Да. Но микробиологию оно вам не подарит, — проговорил в ответ Дарий. — Антибиотики в вашем мире уже есть?

— Анти… что?

— Ну, хлеб плесневелый вы к ранам прикладываете? — сделал робкую попытку Дарий.

— Нет. Подобная ересь была искоренена еще двести лет назад.

— Понятно. Дай мне подумать и оставь меня одного, — попросил я.

Пречистый ушел, и я остался глядеть на чмо обветренное, которое с упорством, достойным лучшего применения, пыталось прорваться ко мне сквозь курильницы и сквозь прутья. Тут меня озарило — физическое воздействие к нему еще не применяли. Глядя прямо в бактериальную суть пораженного передо мной, я открыл рот и, напитав зеленой, живой силой Источника свое горло, издал протяжный вопль. Зачумленный опал, как озимый под косой, точно куча тряпья.

— А-а-а! Колокол Чистоты! Ко мне! — заорал я.

Прискакавший Пречистый сурово глянул на меня, но, что-то углядев в глазах моих, быстро исчез и вернулся уже впереди процессии с колоколом и хрипло спросил:

— Что еще нужно?

— Приведи еще пораженных, — проговорил я и начал вглядываться в толщу колокольной бронзы.

Бессознательно напитав тело колокола своей силой, я дождался, когда в клетках приволокли еще пострадавших от Красной Чумы, как я ее назвал про себя. Я просто, подскочив к языку колокола, ударил в него. Резонация силы живы, пропитавшей тело бронзового великана, просто развеяла в прах тела зачумленных. Обсыпавшись в прах, они перестали рычать и стонать, а окружавшие клети служители ордена незамысловато повалились ниц.

— Я знал, что ты проведешь исцеление в своем стиле — просто и изящно. Но что прикажешь делать с этим?

В следующей клети, привезенной служителями ордена, сидела с несгибаемой спиной женщина дикой волчьей красоты — серая кожа гладкая как шелк, воронова крыла волосы, сплетенные в прямую косу, и нестерпимо сверкающие опалами карие глаза. И на фоне желтого хитона — нестерпимо сверкающий обруч кроваво-красной линии вокруг левого запястья.

Молча глядя на это, я услышал, как служитель ордена проговорил:

— Это… что-то подобное твоим слугам. Только источник здесь, прости мне ересь моих слов, иной. Цвет браслета иной.

Глядя в спокойные глаза врага, я понял: в противовес целительной силе моих движений, приносящих яркую зелень, — напитанный кровью цвет нити говорил: «Я — не сила, я — не здравие. Я — разрушение, я — хворь…»

Глава 12

На женщину можно смотреть бесконечно, неважно, кто это... Если это твоя мать, то ласковое тепло полученной или желаемой от нее родительской теплоты будет окутывать тебя без остановки. Если это твоя дочь, то плащ заботы и желание оградить свое дитя ото всего мира не даст отвести глаза. Если это желанная тобою любовь всей жизни, как кажется в юности, или страстный пожар, жгущий в зрелости, или если женщина твой трофей — неважно, в войне, в лихом разбое или в офисной интриге, — неважно, женщина, если это женщина, она не даст потерять себя из виду.

Дарий глядел на серокожую и не мог отвести глаз.

Он смотрел, не отводя глаз, и, чем больше видел, тем больше понимал — эта женщина точно не трофей, и если кто и сможет обладать ею, то это будет его последним достижением в жизни; такие объятия пророчили лютый конец, хоть и после нестерпимого счастья.

Повернув голову к Чистому, целитель спросил:

— Ее пытали? Как смогли ее захватить и что уже известно?

— Никто ее не пытал. Она шла, окруженная плотным кольцом одержимых Красной Росой; они жрали все вокруг, а она просто шла, прикрыв глаза. Когда одержимые пали под нашими стрелами и пращами, она просто стояла и ждала, а в поставленную перед ней клетку вошла сама, без понуканий и насилия.

— Странности в содержании или в поведении?

— Да, светоносный, она не ест и не пьет уже три луны, но не видно, чтобы это причиняло ей хоть какое-то неудобство.

Уголки губ на кукольно-точеном лице игриво опустились, пленница распахнула глаза еще шире и подняла их на говоривших.

— Ты меня понимаешь? — спросил Дарий прямо у пленницы.

Что она ответила, слух не смог поймать, так как речь была стремительна, энергоемка и похожа на клекот хищных птиц. Но взревевшее в груди у Дария и в татуировке на груди у Чистого пламя живицы сразу перевело: «Да, дети гнилой воды, я понимаю вас. Сей огонь делает доступными для меня все языки».

— Откуда ты и зачем привела в нашу землю новую хворь? — слова Чистого. — И зачем пришла сама добровольно? — слова Дария.

Рассмеявшись сухим и рокочущим смехом, где слышался и обвал щебня, и треск пожара, и свист ветра, — все что угодно, кроме обычных сравнений; не было в этой женщине ничего от цветов и ручьев, ничего… Она вся была чужда миру стоявших перед ней дознавателя и лекаря. И дарующий жизнь, и ломающий ее во имя правды — оба были как щавель перед комком железной проволоки. Рассмеявшись, она проговорила:

— Я дитя глубокой пустыни, и пришла я, чтобы принести к вам, в мокрые земли слабаков, звенящую сталь и чистый уголь новой веры.

Оборвав собравшегося гневно завопить о ереси и о нечистоте дознавателя, Дарий просто спросил:

— Как? Как ты собралась принести к нам новую веру?

Серокожая нимфа, отлитая из стали и янтаря, просто ответила:

— Я спою вам. Просто спою.

Отвернувшись от ее пронизывающего, как прут, взгляда и встав спиной к клетке, дознаватель проговорил Дарию:

— Не верится мне. Ее пытались допрашивать уже много дней, она молчала, как немая, а тут вдруг петь собралась.

— Райские птицы не поют перед чесоточными верблюдами, — вдруг громко взвыла пленница, и голос ее рвал слух, как наждак рвет кожу. — Камни не плачут перед простым песком.

Развернувшись назад и прижав ладонь к своей стигме, полыхающей зеленым, жрец Чистых Уст проорал:

— А что изменилось теперь? Ты чего вдруг разговорилась?

— Молчи, раб! Теперь можно говорить только господам Предвечных Сил, а такого пред собой я вижу первого. — И она, протянув изящную, как оливка, кисть руки, так же покрытую сверкающей серым цветом кожей, показала прямо на Дария. — Решает здесь он, наделен гласом Источника он, ему я и буду петь!

Положив руку на плечо не на шутку распсиховавшегося жреца, Дарий проговорил примирительно:

— Хорошо, спой мне. Но пусть этот недостойный тоже послушает твою песню и причастится к прекрасному.

Царственно склонив голову в знак согласия, пленница положила руки на колени, сидя на пятках, и прогнулась вперед, так откинув голову, что Дарий подумал совсем не о пении, невольно поймав себя на приступе болезненного вожделения.

Но тут началась песня — ее невозможно было переводить на языки смертных народов, не знающих пьянящей глубины полифонических языков Востока, где каждый обертон голоса мог менять смысл на противоположный. Лишь Цветок Источника в душе слушателей смог передать то немногое, что несло доступный смысл. А песня, наполненная жаркими ветрами, гулкими голосами солончаков под росой рассвета, треском тел пустынных анчаров, которые лопались от тропического ночного мороза, свистом песчаной бури, снимающей кожу с несчастных путников, — песня лилась и не кончалась. Над слушателями раскинулись бескрайние купола сапфира небес и слепящее молоко полуденного солнца. Песня лилась, и вот ее жалкий перевод на слух смертных мужей:

«Много связок веков назад вольный народ пустынь начал ронять на сухие щеки своих матерей слезы детей-героев. Раз в тысячу лет рождался в племени людей со стальной кожей, что живут, довольствуясь одним фиником в день, — рождался бессмертный воитель с глазами красными, как кровь. И не нуждались те герои ни в воде, ни в смертной пище, жили они лишь плотью войн и хмелем завоеваний. И плакали от счастья роженицы, принесшие в мир такое чудо, — плакали в последний раз в своей жизни, поскольку порванное непомерно сильным ребенком чрево уже не давало жизни и несло смерть самой матери. А как только пуповина героя рубилась куском сланца, так вся жизнь женщины уходила в неистовый рев младенца-богатыря. Сразу после родов зрелые и полносильные вели красноглазые герои-воители свой народ навстречу новым просторам, и ложились под топоры племени новые стада джейранов и верблюдов, и не знала голода молодая поросль пустынных племен. А потокам рабов от покоренных народов желтокожих слабаков не было конца.

Но родился на новом витке дыхания пустошей новый герой, который задумал невиданное — покорить весь Оройхон миров и всю гроздь мироздания обратить в податливый песок пустынь и сухой торф пастбищ. Звали новоявленного Анайранкукгхуул — „Зовущий бурю в дом“. Его походы обратили племена в пыль — пали множество сильных воинов, а матери не смолкали в своем смертном плаче по потерянным сыновьям. Тогда совет племен решил остановить традицию лозы войны, плетущую свой стержень сквозь века, и пал герой, обманом схваченный своими же братьями, — ведь красноглазые, не нуждаясь в пище смертных тел, нуждались во сне. Связанного героя повесили на вершину анчара-старика в самом сердце безводных земель, и святую голову героя притянули цепями к груди, так чтобы сила его полыхающих гневом глаз не смогла более совратить никого из живущих.

Не могущий умереть от истощения, лишенный силы обращения народов в волю свою и не имеющий сил порвать цепи, сковавшие тело его, много лун висел он, разрывая пустоши криками, где сила нашей земли перерождалась в безумие лишенного клыков воителя. Наша пустыня перестала рожать героев, границы обветшали, и забылся страх перед красноглазыми покорителями стад и племен. А крики Зовущего бурю в дом все не смолкали. Как ни злились старики, но паломничество к телу героя, висящего на вершине между сухих бледных рук анчара-великана, не прекращалось. Реки воинов текли к святому кругу, выложенному камнями: сядь рядом — и сердце твое тверже стали, а дух крепнет от криков героя; войди в круг — и скорбь по потере власти накроет тебя с головой. Дух креп, а войны не имели успеха. И мой народ из воителей снова стал гурьбой пастухов и ремесленников. А крики героя не смолкали.

На трехсотой луне пленения обезумевший красноглазый старик, скрученный по рукам и ногам цепями, висящий на ветвях анчара, умолк, а взгляд его глаз начал давить на саму мать-пустыню под корнями сухого дерева. Год от года яма под гневным взглядом святого воителя углублялась и ширилась, а истончившийся ручеек паломников снова налился полноводной рекой.

Достигнув в ширину сорока локтей, Колодец Гнева, как прозвали его посетители святых мест, скрыл от пытливых взглядов свое дно на непомерной глубине, а потянувшийся со дна колодца дымок напомнил детям пустыни запах священных огней войны, в которых рушились и сгорали жилища покоренных слабаков. Анчар, ставший тюрьмой и троном святого, не выдержав ослабления краев колодца, ссыпался со своей святой ношей, и рухнул на самое дно. Последними звуками падения был неистовый смех Анайранкукгхуула, и сменил его рев пламени, взметнувшегося из недр земли.

С тех пор уже тысячу лет полыхает неистовый огонь в южном сердце пустынь, а каждая матерь, принесшая нового воина или неистовую дочь в племя, показывает дитя огню святого носителя бурь. И если сила в новом члене племени достаточна, то великая яма огней недр одаривает своего нового сына властью над плотью, а на руке его появляется священный браслет, и не нужны ему с тех пор ни еда, ни вода, а прикосновение его дарует рабское забвение или тихую смерть в объятиях кровавого суховея. Если сил у нового сына недостаточно, то его тело просто отдают огню. Перестав есть и пить, племя, сократившись в числе, невероятно выросло в силе, и новая вера пошла по сухим землям огнем и мечом, расширяя осененную святостью Зовущего бурю все вокруг. Нет ничего прекраснее песни песка, нет ничего окрыленнее, чем святая пустота…»

Грубо и не в рифму прозвучал голос Дария, порвавший шелк песни, как тупой нож:

— В целом понятно. Дальше-то что? Сама-то ты чего сюда пришла?

Остолбенев, пришелица сверкающими, как тростниковый сахар, глазами уставилась на Дария, а потерявший сознание Чистый уже минут десять как валялся без сознания на земле, роняя на щеку свою тонкую серебристую нитку слюны.

— Ты слышишь меня или я пою для сухих камней?

— Слышу, слышу. Чего ты пришла-то сюда? Мы что, все должны опоясаться красной нитью твоего источника и поплестись следом?

— Нннет… — впервые в сильном голосе волчицы пустынь прозвучала растерянность. — Святые слова песни духа должны были просто пленить тебя или убить, как вон того варсанга (слабый и нежизнеспособный жеребенок джейрана — примечание автора). А земли вокруг нас я просто должна расчистить рукой святого мора — те, кто останутся жить после Кровавой Росы, просто станут нашими рабами.

Опомнившись, она проскрежетала:

— Если святая песнь не действует на твою гнилую душу и не приносит в нее рассвет смерти, то ты безнадежен и больше не услышишь ни слова от меня.

В ответ Дарий просто подошел к клетке из медных прутьев и отомкнул дверцу.

Потерявшая весь свой несгибаемый образ, сразу сжавшаяся, как птенец перед коршуном, гордая дочь пустынь вжалась в угол клетки и тоненько заверещала.

— Да не ори ты так! Как говорят старые лекари в моем мире — от потрогать еще никто не умер!

— Честь моя не будет поругана бледной хворой тварью!

— Вот тут было обидно. И не льсти себе так, честь твоя останется при тебе.

— Тогда чего ты хочешь, бледное подобие мужчины?

— А что будет, если в кислоту влить воду? — правильно — нехилый такой взрыв! Вся твоя природа — это вызов мне как жрецу науки, которая дарит жизнь, а не отнимает и не уродует ее.

Напоенная зеленью неистового желания жить, которое рвало оковы старости и заставляло старые доски прорастать свежей порослью, рука целителя прикоснулась к точеному запястью воплощенной смерти и всего, что за гранью. Север и юг, металл и вода, смерть и жизнь, мужчина и женщина… Грянул взрыв.

Глава 13

Касание. Что это значит для отношений, для взаимности, для мира? Когда мы противостоим вселенной, когда глядим на мир, мы не всегда касаемся его. Лишь то, чему доверяем, то, что знакомо, то и заслуживает прикосновения. Осматриваясь, мы не спешим тянуть руку вперед и трогать. Лишь дитя, только что вышедшее из самого доверчивого и самого тесного касания — из касания с телом и сердцем матери, которое длится девять месяцев, — лишь дитя сразу тянет руку вперед и спешит познакомиться и познать: познать тепло, ласку, заботу, боль, страх, раскаяние и лишь потом — осторожность и испуг.

Исключением является момент, когда касание идет не напрямую. Через знакомую одежду мы касаемся природы; через познанную много раз еду мы прикасаемся к энергии и набираем мир внутрь себя; лишь сжатым в руке знакомым орудием или оружием мы, касаясь, меняем мир и уродуем чужие тела. Самым сильным исключением из правил будет касание врача. Отринув брезгливость, страх или незнание, врач (или, как говорят в этом мире, целитель) спешит поделиться своим чувством безопасности и теплом своей уверенности в том, что скоро придет облегчение, не боясь и не испытывая привычных обывателю брезгливости, страха или осторожности, врач касается... Не прав, все-таки, тот, кто из врачей, любящих соленую шутку, сострил на все времена: «От потрогать никто не умер». Умерли, и еще как! Те, кто первые в своем племени взяли в руки, а потом в рот незнакомый гриб; те, кто потрогали ринувшийся с небес молнией всесильный огонь; те, кто голой рукой поприветствовали врага; и те, кто, не боясь и не брезгуя, взялись покорять болезни людские, не зная ничего или очень мало. Трупами первооткрывателей и кровью смельчаков написаны учебники жизни.

И первый мужчина из народов Гнилой Воды, первым прикоснувшись не оружием, а любящей рукой целителя, к стальному цветом и прокаленному свирепым духом телу женщины, опоясанной силой бессмертия — силой, дарующей своим хозяевам свободу от слабостей плоти, от оков еды и питья... А лишь слабый может тонко чувствовать; лишь уязвимый может прислушиваться к миру. Сильный и непробиваемый просто и уверенно берет. Но рушат камни мостовой усики молодых тополей; ракушки с тектонической медлительностью сжирают линию берега; а неистовый бамбук в своей страсти к солнцу и воде рвет все препятствия, будь то дерево пластик или железо…

Плоть смертная и наполненная, и плоть иссушенная неистовым духом прикоснулись — и в душах, наполняющих две плоти, грянул взрыв. Стонал Дарий, как будто преодолевая и борясь; визжала пришелица из пустынь, как будто отдаваясь и проливаясь. Бились, как масло и вода, как олово и соль, как щелок и кислота, две изначальные силы, не находя ответа, кто сильнее и кто займет оба тела, ибо не стать перу камнем и не воспарить граниту в небеса. Победила, как это всегда и бывает, сама жизнь, иначе вся гроздь миров и все оройхоны были бы населены меднорукими и древолобыми, неживыми и свирепыми, а муравьям, рыбкам и птахам бы не осталось места.

Придя в себя, Дарий никак не мог отринуть только что заполнявшее его переживание — целую вечность его как будто били током, вкусно кормили и жгли огнем сразу одновременно, и все это под оргазмический оркестр, гремевший во всем теле. Около него, жалко пытаясь отползти в сторону сквозь прутья медной клети, сжималась в комок обычная женщина в рваном и грязном желтом хитоне, с темно-серым, странным для этих земель, загаром. Волосы ее растрепались, глаза были крепко сомкнуты, а все тело было покрыто обильной росой пота. Руки ее были пусты и чисты, лишь на левом запястье — свежий кольцевидный ожог, как от кислоты. Открыв глаза удивительного, как у птиц, ярко-желтого цвета, она со страшным акцентом, но на вполне понятном без всяких переводческих ухищрений языке, прохрипела:

— Пить... Пить... Дайте мне воды, заклинаю — целую вечность отдам за глоток воды!

Мстительно пнув все еще валяющегося в отключке Чистого — никогда не любил представителей власти — Дарий перешагнул его тело и набрал прямо из рва, окружавшего клеть, с первым подопытным большим черпаком теплую и мутную воду. Вернувшись, подал ковш пленнице. Захлебываясь и обливаясь, пуская пузыри носом, та пила и не могла остановиться — от глупости незнания процесса, ведь пила она впервые в жизни. Попытавшись заговорить, она страшно поперхнулась и, уронив ковш, разразилась кашлем и хрипом пополам с соплями. Отдышавшись, пленница просто легла на спину и утихла.

— Это ты, сестричка, еще поесть не попробовала, — усмехнулся Дарий и начал приводить в чувство сомлевшего от песни детей пустыни представителя Ордена.

Едва придя в себя, тот, злобно зашипев, попытался сделать несколько шагов в сторону клетки с по-прежнему открытыми дверцами и сдавленно начал ругаться. Остановив его, Дарий посмотрел слуге Ордена прямо в глаза и проговорил:

— Успокойся, Пречистый. За эту пленницу я беру полную ответственность, и я ее заберу к себе. Ее надо продолжить изучать, но не вашими методами.

Прочистив горло и придя в себя уже окончательно, представитель Чистых Уст вдруг завопил как резаный:

— Именем Ордена и по праву святых рук Источника!

С нескольких сторон к ним кинулись стражи Ордена — такие же бритые налысо дюжие детины, как и те, кто волокли колокол, но, в отличие от атлетов-перевозчиков, эти ребята были вооружены посохами из бронзы с массивными навершиями и короткими мечами у пояса. Взмах руки — и четыре стремительных лохматых тени, прошив, как нож масло, толпу стражей, встали около своего хозяина.

— Ты протоколы допросов свидетелей хорошо читал? — ехидно спросил Дарий. — Как мои друзья разделывают неосторожных гостей, хочешь посмотреть?

— Порушенные дети шелудивых ослиц и плешивых псов! — Громкие щелчки плети громче слов сказали о том, что сиятельная Анаарда уже близко. — Дарий! Дарий, надежда моя и опора дней моих, ты жив? Руки убери, обезьяна лысая!

Снова щелчок. Сквозь стражей пробежали шестеро носильщиков, нагруженных огромным, почему-то покрытым шипами, как боевая колесница, паланкином. На нем восседала сиятельная, свирепо размахивая ременной плетью над головой. Увидев главного из Чистых Уст, она, свирепо перекосившись от ярости, потащила из ножен, лежащих на дне паланкина, нешуточных размеров ятаган. Смешно и страшно было наблюдать, как на молодом теперь лице Анаарды перекосились и поджались одновременно, как у старухи, привыкшей долго жить без зубов, губы. Изо рта у сиятельной пошла пена...

Вдруг вся картина предстоящей свалки остановилась и замерли все звуки. Мерные щелчки раздавались откуда-то со стороны — мерные, как метроном, сочные, как от ударов деревянной колотушкой по пустому костяному сосуду. Головы всех присутствующих медленно повернулись в сторону странной процессии, приближавшейся от внутренних ворот обители Ордена. Шли пять человек. В центре, окруженный слугами с бритыми (привычно в Ордене) головами и в плотных, но почему-то черных халатах — именно эти слуги несли те самые трещотки, которые от разведения рук и сжатия последних издавали те самые сочные щелчки, — так вот, окруженный слугами, бодро вышагивал могучий старец с длиннейшей черной бородой, крючковатым носом и нестерпимо светлыми, как вода в ручье, глазами. Голова его была чиста, как бильярдный шар; плечи скорее воина, нежели жреца, покрывал черный же халат; а на груди зеленел мартовской травой светящийся медальон — не сделанный руками, а отлитый из самого огня живы - медальон главы Ордена Чистых Уст. В руке старец держал посох белого дерева, покрытый мельчайшей волосяной резьбой. Старец был свиреп на вид и совершенно бос, хотя все представители Ордена носили или сапоги, или плетеные из пальмовой бересты лапти.

Голос у старца был под стать внешнему виду — глубокий и давящий, как ледяная тьма на дне колодца. Слова, произносимые таким голосом, имели почти физический вес, как падающие тебе на ноги камни.

— Ну что, старая развратница, снова пришла ко мне плеточкой помахать, а?

Анаарда швырнула ятаган на дно паланкина и, шустро выпрыгнув из него, засеменила навстречу Владыке Ста Голосов — так называли главного в Ордене. Смотрелись они рядом, как маленькая куропатка перед медведем.

— Не томи душу, черт старый! Не те года, когда плоть моя слабая корчилась от ласковых глаз твоих, плешивое чучело!

— Побольше уважения, смертная дщерь! — громко заговорил один из монахов с колотушкой. — Перед тобой глава Ордена Чистоты, безымянный Владыка Голосов...

Его прервала рука старца, положенная на плечо.

— Отойдите от нас. Все, — негромко, но тяжело сказал глава Ордена.

Все моментально подчинились и отошли шагов на тридцать.

Старец, игнорируя несомненно вовлеченную в данную личность, знакомство и ситуацию Анаарду, просто и прямо сказал Дарию:

— Как ты сможешь гарантировать безопасность нашей земли и лояльность пленницы, доставленной с таким трудом и болью?

Целитель просто протянул руку к телу посланницы песков и сжал кисть хитрым образом. Сразу и шею, и левое запястье последней обвили зеленые нити служения.

— Теперь она не трофей ваш, а последователь, слуга и раб мой и Источника соответственно, — проговорил целитель медленно. — Или вы не верите святой силе и ее проявлениям?

— Верю, конечно же, — медленно проговорил старец. — Дарий, прости мне мое неверие, но я смотрю за тобой и все больше убеждаюсь, что мир наш посетила либо великая ересь, и сны наших врагов станут днем нашим, или же благословение Предвечных пало незаслуженно на наши головы...

Вмешалась Пресветлая держательница:

— Ишак плешивый, тронешь моего мальчика — и тень моя заставит срать кровью ваш Орден минимум лет двадцать! Я отзову все подряды, все пергаменты на обслуживание стен и потолков. Ни одна пирамидка из камня выше локтя не будет воздвигнута, даже если ваш Источник начнет срать золотом. Вот мое слово!

— И ты забудешь все слова моей ласки и все то, что я сделал для тебя? — удивленно протянул глава Ордена.

— Знаешь... п*здеть — не мешки ворочать! Единственный мужчина за сто два года моей тяжелой годины, чьи слова не разошлись с делом, тот стоит передо мной. И я забуду кровь матерей моих и пот отцов, чтобы сделать его счастливым... (эвфемизм местного характера, говорящий о том, что синица в руках дороже, чем журавль в небе — примечание автора).

— Я понял, — тяжело провозгласил глава Ордена. — У вас два часа, чтоб покинуть мои пределы. Я обещаю, что ни нить, ни камень не проследуют за вашими головами (обещание не мстить — примечание автора). Дарий Светоносный удостаивается титула Погруженный. Далее возможен лишь титул Совершившего Великое Деяние, сиречь Чудо.

Анаарда рванула хитон на себе и обнажила немалого размера крупную грудь.

— Гляди, утырок седой, кто может вернуть моей увядшей плоти такое сияние! Да если бы не мое почтение к таланту и сиянию божественной силы моего спасителя, я бы сама растопырилась перед ним и не выползала бы из-под него, пока не понесла минимум двойню!

— Покинь мою обитель, срамная дева! — рявкнул старец и, отвернувшись, не по годам резво зашагал прочь.

Дарий и Анаарда, подняв невменяемую на фоне прошедших событий посланницу песков, побрели к выходу с обители Чистых Уст. Паланкин Пресветлой тащился медленно за ними. Ручейком неспешной воды тянулись мортусы за светом своих неоформленных душ. Медленной смолой тянулись соглядатаи и воины Ордена чуть поодаль за проклятыми ересиархами и попирателями чистоты.

Шаркая ногами, посланница песков, широко распахнув янтарные глаза, наивно спросила своего нового хозяина:

— Я что, твоя покорная добыча и пища чресел твоих, о хозяин?

— Вот отмоем, покормим тебя — и решим, что делать с твоей плотью и чьим станет твой дух...

— Тяжелы слова твои, о хозяин, но сила твоя непреложна, и ей покоряюсь я...

Глава 14

Существует распространённое мнение, что китайский иероглиф со значением «трудность, неприятность» представляет собой изображение двух женщин под одной крышей. Дарий и Сакхаар прочувствовали эту лингвистическую легенду в полном объёме. Дом лекаря Погружённого наполнился — нет, не шумом и драками, такого при хозяине и при старшем над слугами не допускалось, — но постоянной вознёй и враждой между Лианой и Аантарой (так звали дочь песков, обращённую к обычной жизни и получившую шанс на новое существование). Возня не прекращалась.

Рабство своё Аантара приняла на удивление спокойно, без истерик и криков. Ведь в её родном мире реальность была до предела проста: ты силен — ты господин; ты слаб и побежден — ты раб. Третьего не дано. А когда твой господин на редкость молод, талантлив и, похоже, ещё богат и востребован, тут сама мать-пустыня не простит, если всё твоё тело, и душа, и особенно тело не будут угождать господину по полной. Но не тут-то было. Зорко следящая за неожиданной соперницей Лиана не давала последней ни шагу сделать без её контроля — около купальни, около спального покоя, перед началом приёма — везде Дария сопровождала возня и кряхтение, треск одежды и хлёсткие звуки пощёчин. Война шла не на шутку — тихая, но свирепая. В присутствии господина обе рабыни были невероятно смирными и угодливыми, но стоило только отвернуться...

Вот такой разговор состоялся однажды ночью на тёмной кухне усадьбы Дария, теперь уже Погружённого, возле остывающего очага. Две рабыни чистили гранаты — господин любил с утра пить гранатовый сок, а покупать готовый запрещал — брезговал. Его давили прямо в доме. Сидя около огромной корзины с гранатами, обе соперницы, впившись глазами друг в друга, споро резали лопающиеся от звонкого сока плоды и, повернув их разрезом к ладони, маленькими лопатками выколачивали зёрна сначала себе в руку, а потом стряхивали их в глиняные блюда.

— У тебя уже глаза слипаются, старшая сестра! — медовым голоском проворковала Аантара. — Ступай спать, я завершу работу сама.

Но злой прищур жёлто-тростниковых глаз не вязался с тоном голоса совсем. В ответ злобно сверкнули голубые, как лёд, глаза Лианы.

— Ага, чтоб ты, гизармова подстилка, кинулась к покоям моего владыки и предложила ему потрясти свои сушёные финики?

— А почему бы и нет! Господин силён, как молодой волк, руки его дарят радость, как вода радует молодой тростник. А твоя старая задница, руухта ты кислая (квашня из старого теста, смешанного с кислым айраном — пища бедняков — примечание автора), не сможет порадовать даже ишака! Немочь бледная, тряпка!

Гранат, не разрезанный до конца, полетел в лицо Лиане, и в ответ комок ветоши, которым ночные труженицы вытирали покрытые соком руки, метко брошенный, повис на голове Аантары. Отлетела табуретка, и обе женщины снова сцепились, повалившись на пол.

— Что здесь, гизарм порви ваши задницы, происходит? — грозным шёпотом произнёс Сакхаар, появляясь в дверях кухни. — Лиана, я не посмотрю на твоё благородство, отхожу плетюганами обеих поровну.

Замершие на полу соперницы лишь едва заметно перебирали волосы друг друга. Бодро вскочившая Аантара, честно глядя в глаза старшему слуге дома, протараторила:

— Помогаю сестрице выбрать из волос дневной песок и насекомых, забредших в причёску.

Налитая злобой и красная, как гранат, разбросанный вокруг, Лиана встала и, поджав губы, ничего не сказала.

— Садитесь, садитесь, я сказал, и рассказывайте, что у вас происходит. Я уже всю девятку глазам не верю, глядя на ваши выкрутасы (в этом мире, в Гатраме, в неделе девять дней — примечание автора).

Из сбивчивых и наполненных чисто женскими обидами, слезами и взаимными обвинениями речей Сакхаар понял главное: обе рабыни дома Дария претендуют на внимание своего хозяина. Но если дочь пустыни неистова и проста в своих желаниях, то бывшая аристократка, не терпящая преград и ограничений ни в чём и одна, то не могла понять, чего она хочет, а при таком наглом и прямом соперничестве злилась неимоверно.

— Да на мне даже следов нашего владыки и то больше! — гордо, ни к селу ни к городу, вдруг заявила Аантара. — Вот и ошейник, и браслет. А у вас только браслеты, а у немтыря нашего — намек на немого слугу, помощника по хозяйству — вон только ошейник.

Сакхаар, обомлев от такого виденья вопроса, не преминул спросить:

— И как ты думаешь, что это значит?

— Что я любимая рабыня и наиболее ценная! — не замедлила с ответом Аантара.

Не имея встречных аргументов, Лиана просто вцепилась в волосы своей сопернице, и клубок разъярённой бабьей драки снова завертелся без остановки. Плеснув прямо на дерущихся водой из высокого бронзового кунгана (сосуд с длинным горлышком и ручкой для налива, иногда с носиком как у чайника — примечание автора), Сакхаар пинками разогнал две стороны войны за господина. Сопя и отдуваясь, женщины замерли.

— Видел я подобное в последний раз, — тихо проговорил старший слуга. — Лишь усердием, красотой и безупречным поведением можно будет вам двоим соревноваться за благосклонность Дария, и никак иначе.

Лиана тоскливо протянула:

— Как? Как, сильная рука (обращение в Гатраме обычных рабов дома к чистому слуге — старшему слуге — примечание автора)? — И впервые это обращение сорвалось с уст бывшей хозяйки дома свободно и без иронии. — Как пригодится моя безупречность и опрятность, если в этот момент в купальне с хозяином будет она одна — она, это тощая самка шакала с глазами цвета грязной глины!

— Мы можем прислуживать ему одновременно, — тихо добавила Аантара. — И пусть он сам решает, в какой момент захочет положить на кошму страсти одну из нас. А может, и двоих сразу.

Лиана затряслась после слов «про двоих сразу», как монашка, попавшая в солдатскую баню.

— СТОП, — сказал Сакхаар. — Наконец-то что-то разумное прозвучало от вас. Будете неотступно помогать владыке вдвоём сразу. На обычные работы слуг у нас теперь предостаточно. — Слуг в доме и правда прибавилось после того, как в кошелёк Дария потекли деньги от благодарных пациентов.

— Всё. А теперь наведите здесь порядок и спать. Негоже, чтобы завтра утром хозяин увидел ваши красные глаза и зареванные лица.

Утро наградило Дария, то есть меня, необычайной тишиной и умиротворением. Прекрасно выспавшись, я сел в кровати и обнаружил, что обе соперницы сидят на полу у входа в спальный покой в традиционной позе для рабов и слуг — сидя на пятках, руки на коленях ладонями вниз. Увидев мой взгляд, обе женщины медленно, практически синхронно, глубоко поклонились. Первой заговорила Лиана:

— Принёс ли моему владыке сон ожидаемый отдых и восстановление?

— Чего жаждет душа хозяина моей судьбы? — проворковала Аантара. — Моя спина готова к плети, а долина удовольствий ждёт дождя...

— Всё понятно, — остановил я прямую как стрела и смелую как сатир дочь пустынь. — Пока долина удовольствий не приплыла куда не надо.

— Ополоснуться и позавтракать душа моя жаждет.

Собравшись встать, я снова посмотрел на своё женское хозяйство — обе не собирались никуда уходить...

— Мне надо одеться. Оставьте меня.

Заговорили невольницы одновременно:

— Мы поможем облачить тело твоё в одежды, — Лиана.

— Не утруждай себя, ласка наших ладоней станет твоей одеждой, — Аантара.

— Так, красотки, сдристнули отсюда в умывальню и ждите меня там.

Обеих как ветром сдуло. А когда я прошёл в комнату омовений, удивлению моему не было пределов — обе рабыни стояли в чём мать родила по обе стороны от купальной чаши с кувшинами в руках.

Небывалое сочетание краснеющей от смущения, смотрящей строго в пол и сжимающей ручку кувшина так, что сейчас она отломится, с кожей цвета свежего молока Лианы и звонкой, как струна, дочери пустынь с серо-пепельной кожей, без малейшего смущения оглядывающей меня с выражением безграничного обожания, пробило даже мою броню. А я-то думал, что смутить меня трудно или невозможно.

Старательно держа марку и изображая господина из восточной сказки, я медленно распустил завязку шаровар, в которых спал, и, пройдя мимо рабынь, погрузился в чашу с тёплой водой. Четыре ладони — две трясущиеся и мягкие и две жёсткие и больше похожие на шустрых зверьков, норовящих залезть куда нельзя, — начали мою утреннюю процедуру. Всласть поплескавшись и вызвав вздох облегчения у одной и громкое разочарование у другой рабыни, я всё-таки выбрался из ванны, не без усилий держа себя в руках, себя и свои естественные порывы, и, замотавшись в льняной халат, прошлёпал сквозь умывальню дальше.

В следующем покое, неизвестно как так быстро успевшие одеться соперницы расчесали меня и нанесли на кожу лица и тела специальную смесь, обычную для этого мира с его жарким климатом, — поочерёдно лёгкое масло для кожи на открытые участки и специальную пудру для укромных мест, предотвращающую натирание одеждой. Обалдев — ведь обычно проделывал всё это самостоятельно, — я только успевал, двигая руками и ногами, позволять шустрым и безотказным рукам совершать всё необходимое. Когда одна пара ладоней пыталась пролезть дальше необходимого, вторая как бы ненароком успевала щипнуть хозяйку первых, но абсолютно без помехи для общего дела. Закончив, наконец-то, по-новому увлекательную ежедневную процедуру, я приступил к завтраку уже в следующем помещении с большим окном, сквозь которое виднелось небо, верхушки пальм, стоявших около усадьбы, и начинал доноситься шум пациентов и их сопровождения — начинался новый день.

На завтрак у меня сегодня были, почему-то, два бокала гранатового сока, протянутые сразу с двух сторон, и два блюда с кашей из нурты с мёдом и маслом (нурта — местный аналог пшена — примечание автора). Идя навстречу пожеланиям рвущихся пополам рабынь, я принял бокал от одной и блюдо с кашей от другой. Закончив сервировочное соревнование, обе женщины замерли чуть поодаль от стола.

Вошли поклонившийся на треть от полного поклона Сакхаар — так приветствовали хозяина чистые, то есть освобождённые слуги, — и согнувшаяся до земли Анаарда — как она это делала, видя меня (так по-моему, здесь не кланялись никому). Пригласив их обоих сесть взмахом руки, я, глядя, как Сакхаар садится на низенькую скамью сбоку для слуг, а Анаарда на тахту из слоновой кости, покрытую подушками, не мог не отметить слегка растерянного выражения лиц их обоих.

С удовольствием поглядывая между ложками каши на свежее лицо Анаарды (той теперь никто не смог бы дать больше тридцати лет), я спросил:

— Не томи меня, сиятельная, в чём дело? Я по лицу вижу, что-то случилось.

— Сегодня я получила сразу двух почтовых голубей, Дарий. Одного из Ордена, а второго из Пирамиды.

— Что в сообщениях?

— Во-первых, важно, что их прислали ко мне в дом, а обращены оба письма к тебе.

— Что тут странного? В моей усадьбе нет голубятни и слуг для приёма таких птиц.

— Поверь, Погружённый светоч. Магические птицы от Пирамиды и Ордена прилетят в любую хижину, они нацелены туда, куда нужно руке, их отправившей. А то, что они прибыли в мой дом, означает полное принятие заявленного мной двойного патроната силами наших владык. И это хорошо. Но…

— Но?

— В обоих письмах предлагается безотлагательно тебе, Дарий, предстать пред лицами владык и мирского, и духовного официально и не позднее сегодняшнего заката. Одновременно.

Прожевав остатки утренней трапезы, я проговорил:

— Разорваться мне не получится, да и нет в этом необходимости. Предпочесть одного из них означает оскорбить другого. Какая точка равноудалена и от пирамиды-источника, и от обители Чистых Уст?

Подал голос Сакхаар:

— Между ними, если смотреть по кратчайшему расстоянию между Пирамидой и резиденцией Старца, — мешанина садов и владений лекарей, знатных родов, торговцев старшей гильдии, аристократии и прочих жителей Гатрама. Нет такой точки между ними, а равноудалена, как третья вершина треугольника от остальных двух, только одна точка.

— Какая?

— Площадь некрополя — той части города, где располагаются усыпальницы и мавзолеи местной знати. Но, хозяин… туда не принято ходить после заката и на закате. Все поминальные службы по приказу Чистых Уст творятся только при дневном свете.

— Значит, это очередная проверка на мою вшивость и очередной вотум недоверия сразу от обоих столпов власти в Гатраме. Ладно, сиятельная, мы сможем дать ответ?

— Да, о великий мой.

— Перестань меня так называть.

— Не могу. Я до сих пор жалею о проведённом мною обряде патроната над твоим домом, — вдруг сказала она.

— Это что, вдруг? — Ситуация почему-то начинала меня забавлять.

Вздохнув, Анаарда ответила:

— Признав тебя сразу своим предком и потомком по закону Пирамиды, я совершила величайшую глупость. Мне надо было, просто увидев эффект от твоей работы, силой взять тебя в мужья.

Кто-то из рабынь с грохотом уронил какую-то посуду. Покосившись мне за спину на источник шума, Анаарда проговорила:

— Никогда бы не подумала, что у семени рода Вельдер могут быть такие кривые руки. Сечёте вы их мало. — Это уже предназначалось Сакхаару. Тот лишь пожал плечами, кивнув на меня — я действительно негласно запретил ему пороть рабов.

— Мы отвлеклись, о великий мой. Что написать в ответе в Пирамиду и в Орден?

— Напиши, что мы встретимся с ними на закате в центре некрополя. Напиши каждому как будто ответ только для него одного.

Глубоко поклонившись, Анаарда удалилась, а Сакхаар начал распоряжаться о подготовке нового просторного покоя, где мне предстояло сегодня вести приём страждущих облегчить свои кошельки в обмен на моё мастерство.

Кто-то робко и невесомо прикоснулся к моей левой руке сзади.

Повернувшись, я увидел взволнованное лицо Лианы. Тяжело вздохнув, я проговорил:

— Даже не думай опять меня заклинать и отговаривать. Я пойду в некрополь на эту встречу.

— О нет, хозяин. Я не страшусь более за твою жизнь, я видела, на что ты способен. Моя нижайшая просьба о другом.

— Это может подождать? Нам с вами пора вести приём больных.

— Я боюсь, что потом тебе станет не до меня.

— Хорошо, говори.

Зачем-то снова встав на колени и сев в позу для рабов, Лиана, склонив голову, проговорила:

— Покорная раба твоя, Дарий Погружённый, молит о милости...

— Какой милости? — слегка напрягся я.

— Молю, кроме уже имеющегося знака твоей власти надо мною… — она протянула вперёд левое запястье с горящим на нём зелёным огнём браслетом, — молю одарить меня ещё и ошейником!

Сзади злобно зашипела, как большая кошка, Аантара.

Глава 15

Имя – краткий набор звуков и слогов, изредка имеющий смысловую нагрузку, кроме персонального обозначения конкретного человека. Как по-разному оно может звучать, исполненное по-разному и при разнящихся обстоятельствах.

«Да-а-арий!» – звонко кричали дети во дворе, зовущие меня, пятилетку, играть с ними. «Дарий!» – сухо и строго вызывал меня к доске учитель в школе. «Эй, ты, как там тебя, Дарий, что ли?» – с полуплевком сквозь зубы, вкрадчиво шипя, – гопники в зассанном туалете старшей школы. «Даааарий…» – сладко и жарко выдыхала мне в ухо прижавшаяся на танцульках девчонка, – прям как подааааарок! Здесь мне уже семнадцать, и девичий голос теребит поднимающееся во мне мужское начало. «ДАРИЙ, МАТЬ ТВОЮ ЕТИ!» – проволочный, хлесткий голос старшего сержанта в армейской учебке, – руки тебе оторвать до самой жопы, кто так шинель заправляет! «Сударь мой, Дарий. А расскажите-ка нам, убогим, о первых признаках смерти клинической», – солидно-презрительный. Это уже профессор на кафедре университета. «ДАААААРИЙ АЛЕГАВИЧ, ОН КАЖЕТСЯ ПАМИРАЕТ ВАЩЕ!» – панически-истерический. Это новенькая медсестра на ночном дежурстве бежит по коридору отделения.

Тысячи имен у нас, у каждого. И каждое мы узнаем как свое, как бы его ни произнесли. Новый мир не стал исключением из правил и принес новые прочтения старого сочетания звуков и слогов.

«Дарииииий!» – вопила очередная, приведенная к соответствующим местным канонам красоты стандартам, дурнушка из богатой семьи, чью фигуру я, как гончар плоти, перелепил и обжег по-новой. Почтенный отец семейства тем временем передавал мне оттиснутый на дорогой телячьей коже золотом вексель на несколько домов в центре Гатрама – цены на мои услуги выросли в десятки раз после получения ранга погруженного. «ДДаариий…» – томно выдыхала во сне Лиана, ожидая в своих грезах моего прихода к отцовскому камню, стоя около него в ярко-зеленом хитоне (имеются в виду элементы брачной церемонии, принятой в Гатраме – примечание автора). «О-о-о-о, Дари-Дари-Дарииииий…» – визжала в сладких мечтаниях перед закатом дочь пустынь, и главными в этих мечтах были – она, естественно, без одежды, господин ее снов и массивная плеть из верблюжьего волоса. «ДАААААРРРРРРиииий!» – рычала сиятельная Анаарда в пахнущей потом и благовониями шелковой духоте своих покоев, оседлав очередного темнокожего раба с вырезанным языком, – вкус к жизни в сто два года чувствуется особенно остро при обновлении плоти. «ДАРИЙ?!?» – воскликнули оба – глава ордена и главный архонт, ожидая меня на ступенях из черного гранита, которыми оканчивалась длиннющая, в семьсот ступеней, лестница, ведущая к площади некрополя великого града Гатрам.

Имен у нас тысячи, но когда звучит каждое из них – всегда произносящему что-то нужно от нас. Ступеней в лестнице было семьсот, и каждые пятьдесят из них отличались по материалу, из которого были выполнены – металл, олово, простая брусчатка, красный песчаник, желтый мрамор, яшма и, наконец, черный гранит. Всех смен я не запомнил, а бубнящий об руку со мной Сакхаар без устали объяснявший, что смена ступеней аллегорически отмечает смены этапов жизни любого из нас: сила, молодость, известность, богатство, долг, признание, забвение, презрение и смерть. Кроме Сакхаара я взял еще всего одного мортуса, и последние двести ступеней мертвый слуга нес старикана Сакхаара на руках – ноги у деда были уже не те.

Главы мирско-магической и возвышенно-зорко-духовной служб от источника пришли тоже не одни. С верховным архонтом, так же в этот вечер принявшим облик старца со строгим лицом в шелковой чалме, увенчанной павлиньими перьями и черным опалом, и коричневом халате, пришли двое хмурых усачей-телохранителей, и в телах их жилистых и крепких, как сыромятные ремни, я почувствовал немалую толику привитой живицы источника – воины эти были невероятно сильны и живучи. Старец же, глава ордена чистых уст и хозяин ста голосов, пришел с двумя низенькими и круглыми, как бочонки, монахами – чьи круглые, как оладьи, масляные лица, добродушные улыбки и мягкие пузики с соединенными на них поверх черных ряс пухлыми ладошками никак не вязались с могильно-черными провалами глаз, на дне которых тлели яркие зеленые угольки.

Незадолго до прихода Дария между присутствующими владыками произошел следующий разговор: – Ты зачем приволок своих мордоворотов? – клюка старца со ста голосами ткнула в сторону усачей, поглаживающих рукоятки широченных клювачей-кинжалов, которые так хороши что в тесном бою внутри помещения, что при парировании ударов мечей на открытом воздухе. – А ты, черт старый, нахрена поволок видящих души и прозревающих сквозь время? – обвиняюще ответил главный архонт, показывая на пивных бочонков в рясах с пронзительными глазами. – Ладно, великий, охолони – все мы не без греха, да и не без страха, вот и подумали заранее.

Дарий, пришедший практически один, если не считать Сакхаара, которого волок на руках мортус, обряженный в мочальные свои доспехи, появился как нельзя вовремя. «ДАРИЙ!!! – что значит его появление на нашей встрече?» – Оба главы полюсов сил обвиняюще ткнули пальцами друг в друга, а потом в лекаря, который отдувался после тяжелого подъема по крутым ступеням. Совершенно по наитию Дарий ответил: «Пошли дальше, великие, и будет все ясно».

Три группы пришельцев в некрополь Гатрама прошли чуть дальше от начального участка, увенчанного аркой из черного гранита, где красовалась надпись: «Yeyote aliyepita hapa hatarudi tena vile vile» (кто прошел сюда, тот уже не вернется прежним – суахили – почему так, не спрашивайте, в смеси миров возможны любые чудеса – примечание автора). Проходя по замощенной черными и красными гранитными плитами площади, трое героев, сопровождаемые своими свитами, не могли не отметить, что в многочисленных мавзолеях и некромодусах (домах погребенных – примечание автора) доносилось совершенно явственное шевеление, шуршание и сдавленные стоны, иногда очень плохо сдерживаемые каменными дверьми и стенами. – Это что за карнавал? – спросил Дарий у остальных. – Видишь ли, достопочтимый погруженный, – ответил ему владыка ста голосов, – многие из похороненных здесь граждан при жизни или долго работали с субстанцией живицы из самого колодца, или были достаточно богаты, чтобы напитываться результатами работы самых сильных лекарей Гатрама. И вот вам результат – упокоенные по всем правилам и не проходящие по рангам ересей и нечистых пробужденных, они, тем не менее, шершавят после заката понемногу, смущая и заставляя думать лишнее оставшихся в живых правильных жителей Гатрама. Потому и святой орден запретил здесь появляться кому бы то ни было после заката и все упокойные службы назначил творить лишь при свете дня.

Дойдя до центральной площади некрополя, надо сказать, немаленькой такой площади, все трое остановились и, обратившись лицами друг к другу, замерли. Но не успели разомкнуться уста, страждущие объяснений и ответов, как все, кроме их троих, кроме старца, погруженного Дария и главного архонта, все, кто не они, все попадали и заснули тяжелым мертвым сном. Даже мортус, приведенный Дарием, как-то скособочившись, откинулся назад и замер.

В душах, сознаниях и ментальных сферах у кого как вдруг выросла несгибаемая и непогашаемая фигура женщины, сотканная из нестерпимо яркого зеленого пламени. Видимая сквозь мысли, сквозь веки и сквозь все на свете, она была как солнце, от которого пытаешься загородиться бумажным листком, как свинцовая гиря, которую пытаешься унести в целлофановом пакете. – ЗДРАВИЯ ВАМ, МОИ ВЕРНЫЕ РУКИ, МОИ СЫНОВЬЯ И МОИ ВЕРНЫЕ ОРУДИЯ! Реакция на это у всех была разная: старец повалился на колени и, кажется, начал горячо и искренне молиться; главный архонт почему-то присел на корточки и опустил голову; а Дарий не нашел ничего лучше, чем просто поклониться и вновь уставиться на сотканный из зеленого пламени силуэт. – НЕ ВАШИ СТРЕМЛЕНИЯ, А МОЯ ВОЛЯ СОБРАЛИ ВАС ЗДЕСЬ ВОЕДИНО, ВСЕХ ТРОИХ. ЧТОБЫ УСТРАНИТЬ РАЗНОГЛАСИЯ И СПОРЫ, Я ЗАЯВЛЯЮ ВАМ ВСЕМ И СРАЗУ… На всех присутствующих обрушился сонм и марево информации, сжавшее столетия свитков и танцев, мириады песен и сказаний, тысячи легенд и сотни томов святых книг. Подключение терабайтного диска к маленькому убогому компьютеру через сверхскоростную зону передачи данных. На всех троих обрушилось глыбой знание: источник не один, и все они одного суть, корня одного происхождения. Но как разнятся плуг землепашца и лопаточка кондитера, как не могут быть применены вместе отбойный молоток строителя и пинцет хирурга, так и разные источники раскидало по землям великого мира Эреброна. Но как пальцы одной крепкой руки не должны источники разниться и враждовать, и надлежит призвать в мир этот того, кто объединит все страды и все помыслы и навершит начало эпохи благоденствия… Тишина и ноль информации, последовавшие за смысловым торнадо, добили всех троих слушателей совершенно до конца. Оглушенные тишиной, они молчали и тупо смотрели вперед: кто глазами, кто душой, а кто всеединым чутьем своим, приобретенным во времена бдений клинических и дежурств ночных. – …что нам делать во исполнение воли твоей? – хрипло прокаркал в ответ великий архонт. – ВО-ПЕРВЫХ, ВСЕ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ И ДОМЫСЛЫ В АДРЕС ДАРИЯ ПРЕКРАТИТЬ. ОН ЕСТЬ РУКА МОЯ И АВАТАРА МОЯ ПРЯМАЯ В МИРЕ СЕМ (аватара – дословно с санскрита «перчатка бога», т.е. рука, исполняющая божью волю – примечание автора). – ВО-ВТОРЫХ, ДАРИЮ НАДЛЕЖИТ ИСПОЛНИТЬ ПАЛОМНИЧЕСТВО К ОГНЕННОЙ ЯМЕ… – вдруг громкость вещания зеленой фигуры упала до нормального уровня, и продолжила она уже нормальным женским, пусть и преисполненным силы, голосом, – Погруженный пройдет сквозь гиблые земли и познает силу источника огненной силы – силы всех хворей земных. – Почему не я?! О великая сила! – завопил старец, хозяин ста голосов, и пополз неведомо куда прямо на коленях, – я усмирял плоть свою и оттачивал дух свой на скрижалях признаний грешников, палимых во имя твое! – А я медитировал над колодцем твоей силы целых тридцать лет! – проговорил так же непонимающим голосом главный архонт. – Все вы – ничто пред знатцем, постигнувшим шесть лет мук академических и два года пыток клинических. Не пытайтесь постичь, но сродство к дарению жизни у Дария несоизмеримо выше, чем у вас. Я призвала его в мир силой своего источника именно для этой цели – объединить и постичь все силы. После невыносимо долгих, на фоне предыдущих, пресыщенных информацией, мгновений, Источник провозгласила: «На время паломничества великого сквозь земли, зовущего бурю в дом, я дарую Дарию погруженному великое свойство источника – свойство отрицательного баланса. Впредь и до исполнения воли моей он сможет не только дарить силу и жизнь прикосновением рук своих, но и отнимать и использовать как питание тела и духа своего любую жизнь по его решению, и не станет это ни ересью, ни грехом, ибо земли вокруг огненной ямы пусты, и для детей воды нет там ни пищи, ни питья. По результату покорения сил чуждых надлежит Дарию вернуться в град Гатрам, где сила моя как источника жизни наиболее велика. Да будет по слову моему и никак иначе!» Ослепительная вспышка зеленого пламени покрыла весь некрополь.

Придя в себя, завозились провидцы-монахи и усачи-телохранители, присел и замотал башкой мой мортус. Как вода в паровом котле под давлением, зеленая сила источника закипела и рванула все чувства мои за грань, разом объяв заключенных в бесконечных мавзолеях и криптах неупокоенных до конца духов и претов (Пре́ты (мн. число от санскр. प्रेत, IAST: preta, «ушедший»; новоинд. pret, «умерший», «мертвец», «привидение») – в индуистской мифологии душа умершего – примечание автора), широко втянув их чуть тлеющую силу со всех сторон разом. Я, гулко глотнув, упокоил весь некрополь в один миг – на всех присутствующих обрушилась истинно могильная тишина. – Нормально ты так покушать-то… – верховный архонт. – Нах… Цензура, цензура, цензура… всех подряд!? – это уже хозяин ста голосов. – Пойду я, мне завтра в паломничество идти, спать пораньше лягу.

Глава 16

Кухня, ночь. На огне кипит огромный котёл. Две, а теперь уже три пары глаз смотрят на кипящую воду. Трое молчат, молчат долго. Наконец тишину разрывает сухой голос Сакхаара: — Я не пойду с ним. Я уже старик, и тяготы пути сломают меня, а хозяину я стану обузой, а не опорой.

Снова тишина. И теперь уже хозяйка других глаз, Лиана, произносит: — А я слишком слаба для пустыни. И в сухих землях так же буду только отвлекать владыку наших жизней, и никакого толку от меня не будет. Спасая меня от того, что в пустошах является обыденностью, он забудет о себе и потеряет самое драгоценное: свою жизнь и свой успех.

Хозяйка третьей пары глаз просто молчит. Но нет в её молчании ни торжества, ни гордости. Молчит она тяжело. А когда начинает говорить, то слова её поражают всех: — Путь через пески и солончаки неимоверно тяжел даже для детей Зовущего бурю в дом. Даже те, кто родились и выросли на дюнах и для кого соленый ветер так же привычен, как ласка матери, и те не смогут без отдыха пересечь всю пустыню. Поверьте, там даже от меня будет немного помощи.

— Как же ты пришла к нам? — спросил Сакхаар.

— Рой порабощенных красной росой даёт пастуху тел силу ста человек, — неожиданно сухим и серьёзным голосом проговорила Аантара. — Чтобы пересечь сухой пояс, который отделяет степи и предгорья от земель Гатрама, я убила двадцать джейранов и трёх верблюдов. И пока их плоть не отошла от костей, именно они везли меня вперёд…

— А потом? — это уже Лиана.

— Потом стали попадаться обычные люди — кучерявые горцы, загорелые дочерна торговцы специями, чьи караваны были не так осторожны и зашли глубоко в пески, а потом и сами мягкотелые, то есть жители равнин. Тайна огненной ямы в том, что мы не бессмертны. Мы, опоясанные огнём, пьём силу тех, кто поражён красной росой. Вот наша пища и наша вода. Красноглазые вожди прошлого пили наш боевой дух и нашу веру в них…

— Не жалеешь, что теперь лишена благодати своего первого источника? — спросил у рабыни старик Сакхаар.

— Нет. Ни песчинки сожаления во мне нет. Тугая волна силы, которой наполнял меня святой багрянец ямы, не давала и толики того ощущения жизни, которым меня наполняет всё в этом мире. Тыквенная каша, плети, солнечный свет, отдых после заката и равнодушные глаза хозяина — всё это наполнено той силой и жизнью, которых я раньше не чувствовала совсем. Да, я лишена струн власти, которые накидывала на всё живое. Да, теперь нет того опьянения чужой плотью, когда жизнь уходила из глаз моих жертв, а сила ямы наполняла мои зрачки огнём. Ничего из той жизни не стоит куска хлеба, который я попробовала в первый день своего благословенного рабства в доме Дария.

Немного помолчав, Аантара проговорила: — Не бойся, старшая сестра. Я не коснусь мужества нашего с тобой владыки вдали от тебя. Мне придётся сопровождать его на пути паломничества к огням Зовущего бурю в дом — просто больше никто не знает дороги, а я помню каждый пройденный мной солончак.

Повернувшись к печальной фигурке Лианы, она добавила: — Я хочу, чтобы владыка Дарий сознательно избрал меня на фоне твоего убожества и кинул именно меня на кошму своей страсти перед твоими пустыми глазами. Вдали от тебя у него не останется выбора для утоления своих чресел. Но в диких землях не будет времени ни на страсть, ни на любовь… Я верну нашего хозяина к тебе невинным, и мы продолжим наше соперничество здесь. И пусть его строгий жезл…

— Заткнись уже, пепельная ты вытараска, — проговорила Лиана и просто обняла соперницу. Немного повздыхав и похлюпав носами, все разошлись спать.

Утро выдалось хлопотное. Понатащив вещей и скарба со всех сторон, слуги и рабы дома Дария Погружённого вдруг поняли, что хозяин не собирается брать практически ничего. Даже пригнавшая целый караван мулов к дому своего предка и потомка разом Анаарда в ужасе поняла, что смысл её дней не собирается брать ничего, кроме небольшой котомки и малого бурдюка с водой. Сам же Дарий устал повторять, что с его новыми возможностями ему нет необходимости ни в аптечке, ни в скарбе, ни в запасах снеди и воды.

Собрав небольшой груз с малой палаткой из шёлка, необходимыми мелочами, такими как нож, моток верёвки и трут с огнивом, Дарий пытался убедить всех в том, что ему ничего больше и не надо. Немало слёз было пролито, слов ненужных в запальчивости сказано, бабьих волос выдрано и суровых взглядов брошено, пока наконец наряженные в новые льняные костюмы для путешествия в пустыне Дарий и Аантара не вышли из дома и направились строго на юг.

Первые сутки шли молча. Подпитывая живые ноги свои и своей спутницы, Дарий и дочь песков резали шагами милю за милей, пока не ушли так далеко, что весь мир вокруг них заполнял только песок. Золотые реки текли вокруг пары спутников, реки и моря, водовороты дюн и откосы песчаных отвалов. Мир песка менялся, как меняется причёска шаловливой барышни каждый вечер: то волосы прямые и завитые на концах, то собраны вверх и взбиты, то в узел на затылке, то снова пряди лезут со всех сторон. Если бы не Аантара, Дарий бы давно сбился с пути, так как без компаса и без ясного хода солнца по небу ориентироваться было маловероятно (в мире Гатрама светило идёт по небу не простой дугой, а совершает спиралевидное движение, из-за чего привычного деления на стороны света в местной культуре нет – примечание автора). Периодически замирая с закрытыми глазами, Аантара прислушивалась к чему-то и указывала скорректированное направление.

Не выдержав, Дарий спросил напрямик: — Как ты ориентируешься?

— Хозяин, когда ты стоишь в темной комнате, где горит очаг, то даже с закрытыми глазами ты сможешь показать, в какой стороне огонь. Вот и я, рождённая у берегов багряной бездны и посвящённая в её дыму, я на всю жизнь получила точное знание, где на ложе мира лежит рубец моего дома. Яма зовёт меня как свою непутёвую дочь, и чем ближе мы, тем мне страшней.

— Чего ты так страшишься?

Помолчав, Аантара спросила: — Хозяин, кто главный в твоей жизни? Только правда, без красивых слов и прочего мусора. Кого ты послушаешься всегда — какую бы ложь, какой бы бред тот человек тебе ни сказал?

Дарий чуть было не ответил сходу про мать, потом задумался, вспомнил отца и… помедлив, ответил: — Мой учитель. Тот, кто ввёл меня в храм моего ремесла, кто дал моей жизни смысл, тот, кто сделал меня мастером и человеком, — ему я доверюсь всегда и в любом виде. Если он скажет, что нужно так, а не иначе, я сделаю… если скажет, что чёрное стало серым, а огонь стал молоком…

— Теперь ты поймёшь меня, — печально проговорила Аантара. — Яма родила во мне лидера и воина, дала мне силу брать безнаказанно и владеть всем миром. А ты… ты ворвался в мою душу (и, увы, пока не ворвался в моё тело) и дал мне новый мир — мир вкусов и красок, мир боли и страха. А страшусь я встречи с непоколебимой верой моих братьев и сестёр — я стала мягкотелой, я ушла от них, а к тебе я не смогла дойти.

— В смысле «не смогла дойти»?

Глядя на меня неожиданно печальными глазами, Аантара продолжила: — В моём мире тот, кто сильнее, тот и берёт всё вокруг — мясо, боль, добычу и рабов. Ты сильнее, господин, — ты взял меня, но не до конца. Я живу в твоём доме, я ем твою еду, но ты не рвал мою плоть болью своих прихотей, я не покорялась твоим страстям как цесарка, пойманная орлом.

— Не переживай, всё впереди…

— Ты не понял. Когда мы встретим моих соплеменников, они тонко чувствуют властную ткань мира и поймут, что я твоя рабыня, но ты не брал меня ни разу. А следовательно — либо ты слаб и я продалась кишке ишака, либо я слаба настолько, что меня можно не слушать вообще, и мы оба погибнем зря.

Дарий нервно хохотнув, спросил: — А как же быть с вашим соперничеством с Лианой?

— Ты прав, владыка, я обещала…

— Что теперь нам делать?

— Ничего. Просто тебе будет нужно залить пески моего мира кровью моих соплеменников, и тогда тебя выслушают.

— А по-другому, ну, типа, словами…

— Нельзя, — отрезала Аантара. — Много говорят лишь слабаки и торговцы. Мужчина и хозяин берёт всё молча.

Сдавшись перед первобытными аргументами рабыни, Дарий умолк. Спустилась тропическая ночь, и спутники остановились для привала. Споро возведя палатку, они оба залезли в спальный мешок — в один, вдвоём — и, не испытывая ни грана эротизма, прижавшись друг к другу, заснули.

Утро разбудило голосами мириад насекомых, которые торопились в тёплые предрассветные часы исполнить все циклы своей короткой жизни: поорать, поесть, посрать, спариться, поохотиться и повоевать. С удивлением Дарий увидел на песке корочку льда — контраст температур в диапазоне день-ночь в пустыне был просто потрясающим. Мысленно протянув сферу своего внимания сразу во все стороны, Дарий втянул в себя соки жизни тех букашек, которые роились вокруг, — полог тишины опустился на пустыню. Выглянувшая из палатки Аантара проговорила: — В моём мире есть легенда, что перед огненной смертью всех предков, когда яма святого багрянца обрушится сама в себя, первым предвестником конца будет утренняя тишина — мать-пустыня умолкнет, предчувствуя ужас прихода того, кто изгонит бурю из умов и сердец.

— Одевайся и палатку собери, — коротко ответил на пророческие строки Дарий.

Второй день прошёл так же в пути, только теперь Аантара пела Дарию песни своего народа. Но не те, как первая, от которой сердца сильных твердеют, а души слабых становятся рабами и пищей для детей песков. Она пела о матери-небе и отце-земле, о том, как в её народе принято, что про мать знают, но не видят её после родов, а отец греет своё дитя на груди весь период детства до касания благого огня. Пела о печали того мига, когда твоё дитя оказалось сильным, и благой огонь опоясывает его, и дитя уходит, и перед тобой предстаёт новый соратник и боец племени бурь. Пела о радости мига, когда слабое дитя бросают в святой огонь, чтобы оно допеклось в нём и вернулось в новые утробы женщин нашего племени. Пела о счастье покорения племён, когда неисчислимые стада скота и толпы рабов наполняют твое сердце гордостью. Пела о светлой грусти момента любви — единственного мига, когда дети пустынь могут быть слабыми, чтобы зачать новую жизнь.

Песня внезапно прервалась, когда на краю хрустального купола неба, где он переходит в муть песчаного горизонта, стало нарастать облако пыли.

— Они идут, — печально проговорила Аантара.

— Кто?

— Дальний патруль моего племени — я чувствую плёнку силы огня в земле.

— Не бойся, мы победим, — попробовал утешить свою рабыню Дарий.

— Я печалюсь не о твоём проигрыше. Я знаю, что ты победишь, мой ветер песков. Просто опьянённый силой отнятых жизней, ты изменишься и больше не будешь видеть во мне женщину. Я стану лишь преградой на пути к хмелю чужой крови и…

— Не мели ерунды. Давай наваляем тем, кто там едет, и обговорим, кто и кого как видит.

Пристально вглядываясь в приближающееся нечто, Дарий ожидал чего угодно — коней, ездовых верблюдов, джейранов… Но увидел толпу одержимых красной росой, которые несли на широких носилках троих мужчин из племени Аантары — троих царственно возлежавших на ковровых подушках, несомненно, воинов. Ведь не может быть у торгашей или слуг таких перевитых тугими мускулами рук, таких широких плеч и таких надменно-спокойных лиц. Замерев чуть поодаль от спутников, три помоста с представителями мира песков плавно опустились вниз — все одержимые просто легли на песок ничком и замерли. Лениво встав во весь рост, трое патрульных наконец дали себя разглядеть: жёлтые туники, как та, в которой впервые предстала перед Дарием Аантара, покрывали тела воинов, браслеты святого огня горели на левых запястьях лютым и жадным огнём.

Голос, резкий и жадный, как вор, ворвавшийся в дом, прокаркал, источник, полыхнувший в моей груди, перевёл мне сказанное: «Кто ты, из племени мягкотелых, зашедший так далеко в наши пески? И что делает рядом с тобой та, что ликом совсем как наша сестра, а по сути лишь дырявая лохань для поения скота?» (бранный фразеологизм — аналог слова «сучка» — примечание автора).

Вскочившая с колен Аантара заверещала на том же клокочущем наречии с невероятной быстротой: «Кусок дырявой попоны!» (дословно обозначение мужчины, переставшего быть мужественным — примечание автора), «Лужа не высохшей мочи верблюда, обгаженный воронами саксаул!» (от оборотного значения и двойного дна этих выражений Дарию просто стало не по себе — примечание автора). «Ты и рядом не стоял по силе и звону разума владыки предвечных сил, кому с радостью положила в ладони жизнь свою и мякоть свою я, как новая жена и рабыня! Тот, кому неведомы пределы сил мира, тот не спрашивает ничтожеств, куда ему идти…» Дарий понял, что переговоры зашли в тупик, потому как медленно багровело пепельно-серое лицо предводителя патруля.

В ответ тот лишь резко выдохнул одно слово. Оно прозвучало как рвущийся надвое кусок жести. Перевод вспыхнул в голове мгновенно: «Убить!»

Вскочившие одержимые росой в единый миг рванули навстречу Дарию, и тот, не мудрствуя, просто вынул всю жизнь, но не из уже мёртвых тел, а из самих возбудителей — как сам Дарий решил их называть, из росных палочек. Подкошенные ноги, вылупленные, как варёные яйца, глаза и рвущаяся, как гнилое полотно, плоть слуг огненной ямы стали наградой воителю жизни.

Попадав, как будто налетев на невидимую стену, примерно тридцать одержимых росной кровавой лихорадкой расслоились, как комки мокрой пергаментной бумаги. Лёжа на песке, они вдруг начали источать заметное зловоние.

Сбледнувший предводитель потащил из-за пояса костяной кинжал с рукоятью, обмотанной ременной полосой, а потом, как будто одумавшись, ткнул его назад на место…

Ехидный голос дочери песков не оставлял ни одного шанса на перемирие: — Мне ли напоминать великому воителю, что всё, что не вписывается в понятия «скот», «труп» или «добыча», — всё это должно быть сопровождено с почтением и осторожностью к совету старейшин, а потом должно быть показано великому оку дыма и зрачку огня, чтобы триединый в духе своём поглотил или возвысил новое…

Протянувшаяся сквозь вонь тел одержимых пауза наконец-то закончилась. Глава патруля проговорил уже медленно и с расстановкой: — Если он так велик, почему я не чувствую власти его семени над твоей утробой? Почему он не выпил тебя как женщину и не порвал твою плоть?

— Потому что вы — похотливые джейраны, прете и бодаете любой пенёк колючки, что увидите (реальный смысл слов Аантары гораздо грубее — примечание автора). А великий даритель жизни Дарий Светоносный и Погружаемый во всю плоть, что видит, он дарит радость одним лишь видом своим. Я одна из тысяч, что озарены светом его мужской ласки, и не за горами тот миг, когда он одарит меня своей силой, а я понесу великого героя от живого бога.

Взмах руки главы патруля остановил словоизлияния Аантары.

— Не погрешу против заветов висящего на анчаре истины и скажу: пройди с нами, о непонятный нашим сердцам… Если великая чаша огня скажет, что ты есть новая истина и сила — я первый паду ниц пред тобой.

Подержав себя за горло, Дарий смог проговорить на том же каркающем наречии: — А если я не тот, кого благословит огонь?

— Великому огню без разницы, что сожрать — плоть врага, торф земли побеждённых или сухую ветвь истины. Огонь всегда прав.

Глава 17

Верность и привязанность — как много они занимают места в наших жизнях. Сжимая в руках долгожданную и наконец подаренную игрушку, ребенок клянется сам себе, что не выпустит ее из рук и не бросит никогда. Встретив от своего предмета обожания взаимность в юные годы, мы вспыхиваем огнем радости и думаем, что так будет всю жизнь.

Когда верность поддерживается ритуалом, таким как воинская присяга или брачный обряд, это усиливает эффект и усугубляет участие в жизни. И нет ничего разрушительней в мире и судьбе, чем когда верность оказывается опороченной, когда предмет твоей любви отвергает тебя или предпочитает другого, когда из верности своей игрушке мы просто вырастаем, когда клятва, данная государству, корпорации или любимому человеку, вдруг теряет смысл. Тогда жизнь рушится, и человек меняется непоправимо — он взрослеет, или грубеет, или сходит с ума.

Агхаантаг был очередной надеждой своего племени — племени огня — надеждой на то, что красноглазые лидеры смогут снова повести свой народ вперед. Родившись с ярко-алыми глазами, он тем не менее не убил своим телом плоть своей матери, и глаза его начали бледнеть с каждым днем, снова поселив в сердце благородного отца и отчаянной матери разочарование. Тем не менее, пройдя святой обряд благого огня в яме, он принял свет браслета на свое тело и стал воином.

Никто не мог победить его в схватке, никому не было дано метнуть так далеко свое копье, и никто не мог совладать с силой его рук. Одержимые росой получались у него не так хорошо, но он был свиреп и неутомим, как и все воины его племени. В борьбе в святом кругу в последние годы он просто хватал оппонента и бил его об свою широкую, как лощильная доска, грудь. Возвышаясь на две головы над всеми другими воинами, он мог многое и имел силу сорока воинов, и ему была обещана та самая дочь вождя Аантара, которая могла держать в узде своего ума целую сотню облеченных красной росой безумцев. Союз самого сильного воина и самой умелой магини мог дать великие плоды, этого ждал весь народ.

Но после последнего похода Аантары, когда она была утеряна для племени и когда по великому котлу племени мембрана огня принесла весть о гибели Аантары, Агхаантаг обезумел. Он разрушил уже несколько палаток, метнул самый большой камень на стоянке городища пустынных племен и попал прямо в одного из стариков с еще светящимся браслетом. Смерть старика всколыхнула обитель, барабаны надрывались, а связать величайшего бойца не мог никто. Две луны раздавался тоскливый вой обманутого в своих ожиданиях воина — он ушел в пустыню и, сев под анчаром, просто кричал. Женщины и старики в племени начали шептаться, что вернулись времена великого кормчего, висящего на святом древе.

И тут от гонцов пришла великая новость: Аантара жива, но она идет в племя не победительницей и не во главе своего отряда росных багряных рабов, а плетется, как рабыня водного человека, как добыча чужака, который имеет наглость войти в самое сердце пустыни...

— Мы шли и шли уже которые сутки, — как обронил пару слов один из людей пустыни. — Идти своими ногами нам надо не один день, и они уже подали весть по котлу огня о том, что Аантара с ними и чужак, которого надо привести к великой яме, так же идет сам. Старейшины племени дали предварительное добро, и заградительные орды росных алых безумцев и патрули пропустят их. Идя седьмые сутки по ровной, как стол, пустыне, удивленные сопровождающие поинтересовались, как это мокрый человек идет без воды и без еды. Глава патруля, или, как его назвал Дарий, главный засранец, спросил: — Как ты это делаешь? Я рассчитывал, что через сутки обращу тебя, и мы приведем в поселение обессиленную Аантару и раба — тебя, и там обоих принесем в жертву.

Пропустив мимо ушей про раба и про жертву, я повернулся к Аантаре и демонстративно громко спросил: — Расскажи мне про котел огня и про то, как вы с его помощью общаетесь?

Одного из наших, то ли конвоиров, то ли спутников, аж подбросило от гнева: — Это тайна, которую не разглашают чужакам!

— Я не чужак, — резко оборвал его я. — Я либо новое чудо, и ваша огненная яма примет меня как равного, либо я жертва, которая унесет все знания с собой в могилу.

Аантара, сверкнув глазами, начала свой рассказ: — Каждый, кто посвящен в силу огненного источника, несет в своей груди, там, где раньше было сердце, огненный котел. — Она провела ладонью между своих небольших грудей и очень неоднозначно мне подмигнула. — По давлению огня в этом котле мы можем понимать об удаленности от своего источника и по его направлению. А если мысленно углубиться в сам котел, то увидишь и почувствуешь алую мембрану, или, как говорят старики, алую струну, ее вибрации, которые едины для всего племени. Мы чувствуем на любом расстоянии. Именно так мы понимаем, что кто-то из племени ушел из жизни, именно так мы чувствуем, что в нашем роду детей огня прибыло, и по особому коду можно передавать сразу всему племени какие угодно слова и послания.

— А сейчас что с твоим котлом? — спросил я.

— Он теперь наполнен твоей силой, господин моих снов. Я оглохла для всех ям на свете, но твою страсть, страх или ярость я чувствую, как никто другой. А главная тайна племени... — В этот момент возглавлявший поход засранец натурально заскрипел зубами. — Главная тайна, что при соединении для зачатия нового дитя пустыни мы в предбрачной медитации сливаемся со своим избранником своими котлами, и если женщина понесла, то эту связь уже не разорвать. Поэтому в нашем племени нет измен и неверности. Твой супруг или супруга просто может убить тебя, отдав твоему, а теперь уже общему, котлу слишком много энергии огня.

— Ты уже сливалась своим котлом с кем-нибудь?

— О великий держатель огня правды на высоком древе, сколь поругана может быть честь племени твоего! — натурально заорал один из наших спутников.

Устав от этого неуважения, я просто протянул в его сторону руку и опустошил его наполненный возбудителем котел, как сказала Аантара, и, вытянув всю жизнь из маленьких возбудителей красной чумы, осушил его оболочку. Натурально пустой, опав, как ветошь, долго сохшая на заборе, хрупкий и пустой, его труп стал похож на столб кукурузных палочек или на горку пенопласта. Разинув рты, наши остатки конвоя медленно пятились назад.

— Я похож на шутника? Или я произвожу на вас, дети шакала, впечатление, что можно надо мной издеваться или не слушаться? Вы мне нужны, черти серокожие, только чтобы добраться до вашего совета старейшин. Разговаривать с мусором наподобие вас ниже моего достоинства. Еще кто-нибудь откроет рот без команды — выпью!

Вопреки ожиданию, язык силы дети пустыни понимали на ура. Дальнейшая дорога прошла без сучка и задоринки. Я спрашивал, а Аантара отвечала мне.

Иногда бывшая дочь вождя племени откровенно пыталась провоцировать наш конвой, но те не поддавались.

На семнадцатый день пешего пути через совершенно пустой солончак, когда я выпил уже всех коршунов, змей и букашек вокруг и просто больше уже не было никаких источников жизни вокруг, и даже подпитываемая моей живицей Аантара начала проявлять признаки запредельного утомления и слабости, мы наконец пришли.

Городище жителей пустыни в самом ее сердце, в непосредственной близости от священной ямы огня, поражало. Это был бесконечный ряд палаток из серого холста, окружавший провал в самое сердце земли, как казалось издали. Яма не молчала: она периодически глубоко и гулко рокотала, издавая ритмичные звуки в такт какого-то вселенского сердцебиения. Сама яма была увенчана конически восходившим к небесам спиралевидным облаком сизого то ли дыма, то ли пара, который, несмотря на ветра, пронизывал сам зенит. Около ямы стало еще жарче, и наши спутники приободрились.

— Скоро сам венец истины и погонщик анчара развеет твой мираж и твою ересь, — высокопарно произнес один из них. — Твоя влага высохнет, а твоя рабыня пойдет на корм ездовому скоту. Она не достойна даже тлеть рядом с ямой, не то что погрузиться в ее священные недра! — сказал второй.

Я убил обоих мудаков, показательно растерев их тела в порошок и развеяв по ветру. Последний оставшийся в живых патрульный рухнул на песок и мелко затрясся.

— Главного приведи, — сухо проговорил я. — Мне некогда ждать.

Повернувшись, я увидел необычайно задумчивые глаза своей рабыни.

— О великий, — высокопарно обратилась она и снова умолкла. — Дарий, — тихо продолжила Аантара, — меня могут потребовать отдать просто в знак уважения и в символ начала разговора...

— Замолчи. Ты моя женщина, и это не обсуждается. Пришли вместе и вместе вернемся.

От отдаленных палаток двигалась в нашу сторону целая процессия, которая почему-то напомнила мне виденный много лет назад в юности фильм про тибетских лам. Во главе процессии шли несколько серокожих, как и все хозяева пустыни, в ярко-алых рясах стариков с сильными морщинистыми лицами, с посохами, увенчанными резными изображениями грифов и орлов. На головах у них, как и у тибетских лам, были гребневидные шапки с желтыми махровыми султанчиками. Стариков сопровождали воины в набедренных повязках, один из которых, возвышаясь над всеми на две головы, нес просто монструозное копье толщиной с хороший телеграфный столб. Увидев мою рабыню, здоровяк совершенно перекосил свою и так не очень красивую харю и немузыкально завыл на низкой ноте: — Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!

Ламы в передней части процессии неодобрительно покосились на него, но не сказали ничего.

— Позволь представить тебе моего жениха, — проговорила Аантара. — Агхаантаг Молчаливый — самый сильный воин нашего племени, но, как видишь, не самый умный.

Протянувшись мысленно к его котлу, я с удивлением увидел, что его стенки плотны, как из меди, и входа внутрь, чтобы просто выпить его, у меня нет.

— Здоровая шайба, — с уважением протянул я. — Ничем в детстве не болел и прививки делал вовремя. — И чуть тише: — Его похоже, придется убивать по старинке, ручками.

Первый из лам соизволил открыть рот: — Много созвездий на небе, много камней на земле, много песка в пустоши, много наглецов, мнящих себя равными седлающему анчар! Пройди же в сердце пустыни, о чужак, мнящий себя сильным, пройди и пригуби из чаши огня. Ты убиваешь наших воинов так же легко, как дышишь. Ты или святой, или великий враг нам — яма решит сама, а седлающий анчар даст нам свой ответ.

Повернувшись, вся процессия стала заруливать назад, а я, повинуясь знаку Аантары, пошел следом.

— Сейчас нас проводят в гостевой шатер, — проговорила она. — Он пустует десятки лет, так как у зовущего бурю в дом не было гостей, были лишь враги, рабы, пища и боевые братья, а гостей не было еще никогда. Но долг гостеприимства для тех, кто достаточно силен, свят. В шатре нам ничего не угрожает, но там тебе, мой властелин, придется пройти неизбежное...

Шатер для гостей оказался запыленной палаткой почему-то ярко-синего цвета. Проведя меня и мою рабыню в шатер, где было несколько подушек и донельзя замызганный ковер, нас под неизменное скрипение зубов и вытье несостоявшегося жениха Аантары оставили наконец-то в покое.

— И что неизбежное я должен совершить в этом домике? — спросил я у Аантары.

— Признавая тебя достойным представителем сил, тебе преподнесут дары, прежде чем перейти к разговору со старейшинами. И чтобы не уронить лицо, одним из даров стану я... Для племени нестерпим мой статус твоей игрушки, а будучи подаренной тебе, я стану символом силы, а не слабостью. Это поднимет твой статус в глазах племени до того уровня, чтобы вообще мог состояться разговор. Но, приняв меня как дар, ты станешь смертельным врагом моего жениха, и тебе придется...

— Придется что?

— Сначала развернуть и попробовать подарок, а потом убить Агхаантага...

— Попробовать?

— О да, о великий, теперь у тебя нет выхода — поверь, я буду при этом так орать, что все племя поймет, как ты меня пробуешь!

— А если...

— По палатке отвергнувшего дары просто прогонят табун диких мраморных жеребцов, и мы даже не умрем, мы просто исчезнем...

— ...Ля-а-ать!

— Великий гость небесных сил! Испытующий внимания престолов огня! — раздалось снаружи палатки. — Прими же дары нашего гостеприимства!

Глава 18

Не дожидаясь хоть какого-нибудь приглашения, створки шатровой занавеси откинулись, и в гостевой шатер начали проникать дароносители — люди племени, нагруженные до предела. Все дары были прямой и неприкрытой провокацией меня на гнев или еще на что-нибудь подобное.

Во-первых, втащили прибитое к доске огромное чучело лохматой пятнистой гиены — страшного пустынного хищника, который и в моем родном-то мире иногда достигал в холке взрослому человеку по грудь, а в этой вселенной это была еще более крупная скотина. Далее внесли чашу, наполненную, по-моему, нефтью — черной маслянистой жидкостью, от которой сразу засвербело в носу и начали слезиться глаза у меня и у Аантары. Потом пошли мешки с какими-то камнями, целые рулоны тканей. В самом конце торжественно внесли огромный хопеш (массивное двуручное оружие, которым сражались с коня и в пешем строю, с длинной рукоятью и изогнутым лезвием, похожим на серп с заточкой на вогнутой стороне, — внебрачное дитя топора и сабли. — Примечание автора). Хопеш несли аж два человека сразу, и по инкрустированной янтарем и опалами рукояти, которую вряд ли бы обхватил одной рукой обычный человек, было ясно, что оружие предназначено или для ритуалов, или для гиганта невероятной силы. Последней внесли длинную плеть, также богато украшенную. Разложив все это добро широко по краям шатра, слуги выскочили из шатра, а вошедшие вслед, встреченные уже мной ранее ламы в алых рясах, уселись на низкие скамеечки по кругу.

В центре сел сгорбленный старикан с алыми глазищами, совершенно чуть живой, с выражением лютой ненависти в глазах. Скрипучим голосом, на совершенно понятном для меня наречии, он начал говорить:

— Больше тысячи лун в этом шатре не было гостей, и племя наше не приносило даров. — Долгое молчание. — Мы негостеприимный народ. Когда мы открываем свои объятия гостям, наши дары нельзя отвергать. Покоренный хищник. — Взмах тощей руки в сторону чучела гиены, которое заносили шесть человек. — Жир нашей земли, которым благословила нас Огненная Мать-Яма. — И рука указывает на вонючую чашу (кстати, без моей помощи, силой источника, перекрывшей обоняние мне и моей рабыне, я бы уже валялся с отекшим горлом на полу). — Ткани, сотканные нашими рабами... И наконец... — Щелчок пальцев, и двое лам приподняли хопеш и потом плеть. — Знак владения дочерью нашего народа как полновесной подругой и женой. В наших рядах нет рабства среди посвященных огнем, и хоть теперь плоть нашей дочери также слаба, как у младенца, и она снова... — Лицо вождя брезгливо перекосилось. — Она снова ест и пьет... Она теперь, если ты не отвергаешь ее как дар, — она твоя. Прими дары наши, и, поскольку дочь Аантара была обещана сыну племени нашего, то сразись после обладания дарами с ним. Отвергнешь хоть один дар — и ты больше не гость, ты враг, добыча или даже Угхаан! (Дословно «враг, обманувший». — Примечание автора). Я слышал по мембране огня, как легко ты отнимаешь жизнь у детей моих и Огненной Матери, но великие воины, ведущие род свой от красноглазых, защищены от колдовства и сглаза и могут быть побеждены лишь прямым боем или орудием рук твоих, но никак не иначе. Чужак, у тебя лишь два пути: отвергни хоть один дар — и ты наш, возьми дары — и на твою влагу получит право сильнейший поединщик нашего племени.

— Дары я принимаю! — не обращая внимания на хватающую меня за рукав Аантару, проговорил я. — Теперь дайте мне насладиться властью над моими вещами!

Все присутствующие, чуть поклонившись, вышли.

— Господин, — зашептала Аантара. — Ловушка здесь даже не в обладании мной как женщиной. Приняв дары, ты должен свободно передвигаться по селению с дарами в руках, а эту дуру, — она показала на гиену, щерившуюся стальными клыками и глазищами из янтаря, — мы не утащим даже вдвоем. — В голосе ее сквозило отчаяние.

Я подошел к чучелу и принюхался: шкура зверя еще пахла кровью, а шерсть не потеряла запах мускуса и пота — чучело было свежайшим, прямо как надо! Если его еще и набили песком, то прям царский подарок!

— Сколько у меня времени? — спросил я.

Аантара понятливо ответила:

— Дары будут либо приняты, либо отвергнуты в момент, как ты, как гость, покинешь палатку...

— Помоги мне.

Положив обе кисти рук на шкуру гиены там, где смог дотянуться, я прикрыл глаза и повторил то, что делал со своими мортусами. Налить в тушу, набитую песком, пришлось просто целое море живицы. Когда она наконец с хрустом и дребезгом начала отдирать лапы от доски, к которой была прикреплена, одна за другой украшенные когтями сантиметров по сорок длинной лапищи вставали на пол палатки. Грива на и так высоченной спине встала дыбом. С хрустом новосотворенный мортус раскрыл и закрыл пасть, зубищи лязгнули с щелчком, глаза его, горящие янтарем, приобрели зеленоватый оттенок и засверкали, из груди послышался сиплый хрип. Аантара, тихо взвизгнув, отползла от него подальше.

Потянувшись вглубь сознания своего нового творения, я копнул воспоминания твари. Копнул и увидел: пьянящее чувство погони за двуногой или четвероногой дичью, хрип самцов во время вязки (моя тварюга оказалась самкой), увидел, как, захлебываясь от жадности, тварь лакала из мутного ручья в глубине оазиса, как рвала кровавую требуху загнанного джейрана, как пищали в темноте гнезда под скалой маленькие слепые щенки. Но память, еще живая и полная, не отображала сегодняшнего состояния твари: сейчас она была гулкая и холодная, как пустынная полночь. Глядя на массивный и мощный канал связи с новым мортусом, я попробовал расширить ее бытие.

— Я даю тебе имя! — Тварь в ответ полыхнула, как костер, чем-то, что по вкусу было похоже на благодарность. — Теперь твое имя — Рышта! (Врата — на языке Песчаного народа. — Примечание автора). А звать я тебя буду Рита.

Обретя имя, монстр села на задницу и, подняв рыло к куполу гостевого шатра, раззявила пасть, из которой посыпался тонкой струйкой песок, и взвыла. Вой по интенсивности и звуку напоминал сирену тепловоза — шум поселения вокруг палатки сразу же стих. Рита с шумом облизнулась и поглядела на меня.

— Выпей, — показал я ей на громадную, как хороший таз, тарелку с нефтью. Вонь начала меня конкретно так утомлять. Шумно сербая и гулко глотая непонятно куда (ведь вместо потрохов у Риты теперь был песок), она всосала всю нефть и с видимым удовольствием облизнулась.

В палатку ворвался один из лам и начал что-то верещать на своем каркающем наречии. Даже не дослушав его, я усилил голос, положив ладонь себе на горло, и проорал:

— Как ты посмел мешать мне наслаждаться дарами племени Огня!

От гиены мне пришел по каналу нашей с ней связи безмолвный запрос: «Еда? Враг?» Я ответил: «Игрушка». Молниеносный рывок — и тело ламы, смятое пастью монстра, вылетело вместе с моим новым питомцем сквозь матерчатый блок двери палатки. Возня, рычание и крики жертвы произвели впечатление разорвавшейся бомбы: беготня, визг женщин, пение множества тетив, натянутых и выстреливших луков, вой моей новой спутницы. Вскоре она вернулась назад в палатку и просто села мордой ко входу. Мысленно отдав команду «охранять», я повернулся к Аантаре:

— Так какие из даров мы еще не попробовали?

Оглянувшись растерянно вокруг, она что-то начала бормотать, но я прервал ее одним движением руки:

— Золото и тряпки проверять нечего, нам надо закрыть вопрос с тобой. Только я не вижу в этом шатре ни кровати, ни топчана, ни вообще никакой нормальной мебели.

Как всегда храбрая на словах, как только доходило до дела, Аантара начинала теряться или просто корчила из себя недотрогу. Из ее сбивчивых объяснений я понял, что женщин, которые являются трофеем, подарком или добычей, в ее племени берут без мебели: попросту говоря, стоя или прямо на земле. И только законные жены, спутницы или члены доверенной части гарема пользуются привилегией разделения ложа со своим господином. Подойдя вплотную, я понял, что Аантара натурально так дрожит.

— Господин, я не так представляла наш с вами первый раз...

Накрыв ей губы пальцем, я проговорил:

— Помолчи и постарайся максимально расслабиться. Наш первый раз состоится позже, но то, что сейчас произойдет, тебе тоже понравится.

Положив одну ладонь ей на затылок, а вторую на область живота, я постарался не просто разогнать женский метаболизм в нужных частях, как проделал это уже с Лианой в купальне, а целенаправленно подарить моей рабыне удовольствие. Мне не был нужен просто эффект возбуждения, мне нужна была конкретная женская радость с переходом на величайший пик эндорфинового шторма. Параллельно заглядывая в закатывающиеся глаза своей рабыни (а волна в ее организме от моих действий поднялась нешуточная), наполняя котел Аантары не просто живицей, а живицей, пропущенной через всю свою душу, я представил, как ласкаю ее тело, сливая свою сердечную чакру с ее. На мгновение став единым организмом, несмотря на пыль, вонь и духоту гостевой палатки, я поразился волне, которая, поднявшись из глубин сознания Аантары, накрыла и меня с головой.

Звонкий, как голос колокола на заре; резкий, как рвущаяся под грузом ткань; отчаянный, как вопль чайки, пойманной хищной скопой, тишину палатки порвал крик Аантары:

— АГХРАААААААААМНЯЯЯЯАААРХ!

А потом экспоненциально нарастающий визг, в котором неистовство хищницы во время гона слилось с радостью обретения нового качества. За стенами палатки вновь воцарилась оглушительная тишина.

Перемазанная потом, слезами и, по-моему, соплями, совершенно счастливая рабыня прижалась ко мне и прошептала:

— Если ты таков, не снимая одежды, то что же ты сотворишь со мной на ложе, о мой повелитель?

Отпустив Аантару отдыхать после взрыва эмоций прямо на тюки с подаренными шелками, я выглянул, выпустив вперед себя гиену Риту, из палатки. На огромной утоптанной площадке в центре горел прямым бездымным пламенем высокий костер. Рядом с ним сидел на низеньком табурете старейшина с красными глазами и медленно и вдумчиво курил кальян, взгроможденный рядом с ним на носилках. От кальянного дыма сильно несло жженой проводкой и порохом. Рядом со стариком стоял с огромным своим копьем нахохлившийся несостоявшийся жених. Тягостное молчание волнами расходилось во все стороны, племя темной толпой окружало замкнутым кругом площадь на расстоянии примерно тридцати шагов.

Медленно выйдя к двоим около костра с порыкивающей гиеной по левую руку от себя, я, приложив руку к горлу, громко сказал на наречии пустынного племени:

— Дары я принял и опробовал, как вы все наверняка услышали. Перед свиданием с Огненной Матерью мне помнится, нужно еще кое-кого убить? Или я не прав?

Глава 19

Я смотрел на своего противника и потихоньку проникался мыслью, что всё это будет не слишком-то просто.

Возвышаясь над всеми простыми смертными и просто обычными творениями богов минимум на две головы, Агхаантаг был ужасен и неостановим: голова — как хороший казан для плова, руки толщиной с бедра нормального мужчины, кулаки — как буханки хлеба. Но если в моей жизни до этого встречались большие экземпляры — и люди, и пациенты, и просто как-то боги занесли меня на конкурс бодибилдеров в родном городе, — всё это было не то. Одно дело — спорт и накачанное мясо, другое — тупая, первобытная мощь и неостановимый ужас, горящий в глазах противника, обещающих тебе лютую и скорую кончину.

Полчаса до этого – Аантара, прижавшись к моим ногам, умоляюще шептала: «Владыка, прошу тебя, не ходи туда, откажись от поединка с моим названым женихом. Он пробивает рукой источник в скале, он сминает ладонью ствол финиковой пальмы, он рвет женщин покоренных племен в самом начале соития просто на куски. Он даже не удосужился научиться разговаривать, ибо при его силе это уже не важно. Во всех пограничных конфликтах его просто показывают племенам, вздумавшим бунтовать, и если это их не впечатляет, то на глазах у вражеских солдат моему несостоявшемуся мужу просто подводят молодого верблюда. И сначала он отрывает несчастной скотине все ноги по очереди, а потом давит голову молодого мехари* (порода ездового верблюда — примечание автора) в ладонях, как дети на спор давят яйцо степной куропатки. После этого ему никто не решается бросить вызов».

Подняв свою рабыню, а теперь и свою женщину с колен, я проговорил: «Милая моя, я пришел к вам из мира, где все мужчины, достигшие возраста восемнадцати лун, встают перед выбором: либо признать себя детьми, трусами и слабаками, либо получить звание воина и дать себе клятву не сдаваться перед жизненными перипетиями уже никогда. И поскольку таких, как я, большинство, то есть тех, кто решил не отступать и назвать себя воителем и мужчиной, то наша родина непобедима и никогда не знала слова "поражение". Каждый, кто решил назвать себя взрослым, уже преодолел страхи и получил право носить тяжесть оружия».

Помолчав в ответ, Аантара прошептала: «Владыка, неужели твой родной мир так жесток?»

— Не жесток, — ответил я, — целесообразен. Поэтому не бойся за меня, я покорю любую проблему или силой своего таланта, или силой источника, или просто грубой силой. Мужчины в моем родном мире не отступают… В конце своей речи я нежно поцеловал её, чем просто растопил её сомнения, и руки её разжались, отпуская меня навстречу неизбежному.

Армия, мать её, — это то, что либо добивает тебя и делает приспособленцем и слизняком, либо ломает всё старое и насаждает новый стержень характера и новое «я». То, что не убивает нас, делает нас сильнее. Я застал ту часть службы, когда не было клининговых компаний и заключенных с ИП «столовая» договоров. На границе с Таджикистаном мы и жрать готовили сами, и чистили свои казармы сами, и под ударами сержантского состава умирали и возрождались тоже сами. Стирая всё старое в наших умах, строгая и непоколебимая в своей абсурдности служба строила в сердцах и головах наших новый порядок: «Командыр сказал, шо хомяк — птычка, значит, низенько, но палетит!» Сермяжная правда науки сапога и приклада дала свои плоды. Фридрих VI, император Пруссии, говаривал: «Солдат есть автомат к ружью приставленный — думать не должен, должен команду исполнять». Затверженные команды нашего инструктора по «скобарю», сиречь по рукопашному бою, я запомнил на уровне рефлексов — и не раз вспоминал добрым словом в последующей жизни, отвечая на вопросы освобожденных, откосивших и прочих слюнтяев: «А тебя там били?» Я просто говорил: «Нет, меня учили жизни…»

Главная истина от нашего гуру — старшего сержанта Перерепенко — звучала следующим образом: «У любого самого крутого мужика есть места, которые не накачать!» — глаза, кадык и яйца!

«Кто громко кричит или широко бьет — тот уже проиграл. Проникни ближе и ударь. Нет чести и нет доблести в чистой или нечистой победе, есть лишь ты и твоя боевая задача, а как ты её достиг — никого не колышет. Ты стоишь, а твой враг лежит — вот тут ты молодец. А если в следующей увольнительной солдатня из соседней части опять вас в баре отделает как щенков, то я вас трахну, как вашу маму, и бояться вам надо не собутыльников, а меня. Я понятно поясняю?»

Бесконечные отжимания, бег с нагрузкой, упражнения на перекладине, движения простых упражнений самбо, доведенные до автоматизма, удары скакалкой, палкой и просто деревянной сержантской ладонью довели нашу страсть к победе любой ценой до совершенства. А теперь умножьте всё это на калорийное питание и гипнотехники армии (например, прием пищи только после того, как всё отделение несколько раз проорет «Пиндосам смерть!», а потом поесть, или «ВДВ! ВДВ! ВДВ!»), и теперь вам станет ясно, что какой-то там самый крутой мужик в племени — это вообще не проблема.

Поэтому, стоя в круге костров, которые развели шустрые соплеменники моего оппонента, и глядя на его лоснящиеся от пота, жира и осознания своей крутизны мускулы, брюскулы и прочие причиндалы боевой и телесной мощи, я по привычке думал: «Милай! Ктож тебя такого здоровенного хоронять-то будет?» А если серьезно, то, наливая руки и ноги свои силой источника, бурлившей внутри, и стараясь сохранять внешнее спокойствие, я просто наблюдал, как Агхаантаг, разводя лапищи свои в стороны, орал как потерянный и бил в грудь сам себе — то ли убеждая самого себя в своей крутости, толи работая на публику.

В самом конце процесса самоярения и взвода себя на нужный уровень, когда мои мускулы просто уже были подобны камню, а Агхаантаг уже сорвал глотку, вопя и вопя, к нам подошел неизменный глава племени и тихим, но до жути ясным голосом проговорил: «Правила вашего поединка просты — правил нет. Можно всё, что у вас есть. Из круга выйдет только один, и он будет держать ответ перед святым огнем матери ямы». Подняв руку вверх, он внезапно проорал: «НАЧАЛИ!»

Серокожий засранец рванул сразу ко мне навстречу, широко расставив руки в стороны. Пластичный уход от вектора атаки с одновременной подсечкой решил вопрос, кто сегодня нажрется пыли и песка вдоволь. Встав после позорного падения и отплевываясь от песка, гигант уже гораздо аккуратнее просто пошел ко мне навстречу, сведя руки чуть уже и порыкивая.

Провалившись в его объятия, то есть сделав вид, что попался в его хватку, я просто и непринужденно исполнил то, что в нашей части назвали «прямой брык», — то есть пробил с ноги прямо в живот. Чувство было такое, как будто я пнул стену. Хотя оппонент и попятился чутка назад, хрипло булькнув в ответ, я решительно закрепил успех, ударив с правой в голову. Опять чувство, что бьешь по бревну. Чуть покачнувшись в сторону от удара, который при моей напитке кулака живицей должен был сломать вековой ствол дерева, Агхаантаг просто и без прикрас обхватил меня и начал сдавливать в объятиях, напоминающих гидравлический пресс. Ребра трещали, дышать резко стало нечем, и я впервые за весь поединок усомнился в его результате. Тут в памяти, а точнее в подсознании моем, всплыли слова моего неизменного дьявола во плоти, моего инструктора по рукопашному бою, который без устали повторял: «Стоишь — бей руками и ногами, упал на колени — продолжай бить, лежишь — грызи противника за ноги. Нет проигрышных позиций — есть лишь те, кто сдался!» Отклонившись на максимум от обхватившего меня противника, я со всей дури вдарил по его лицу своей головой, не жалея ни противника, ни головы. Что-то громко и противно хрустнуло — объятия, похожие на стальной обруч, разжались, и, хватая ртом воздух, я упал.

Агхаантаг был страшен не меньше, чем в начале поединка. Лицо его заливала кровь, рекой бегущая из напрочь размозженного носа и рта. Запрокинув голову вверх, он страшно и яростно завыл. Стена огня вокруг нас разорвалась ответными криками и воем — казалось, что бойцу песков отвечала сама пустыня. В голове моей возник посыл от Риты: «Играем? Охотимся? Спариваемся?» Немного подустав, я просто и не думая о последствиях ответил: «Я! Или он! — Смерть!»

Пятнистая молния с изяществом проносящейся мимо электрички метро врезалась в величайшего воителя песков. Секунда — и посреди хруста и чавканья больше не было пары «охотник и добыча», была пара «зверь и падаль». Разломанные ребра и пенящиеся обрывки легких, лоскуты кожи и бессильно раскинутые руки. Головы просто не было — были брызги мозгов и, по-моему, зубы. А над всем — пасть, похожая на ворота в ад, и два горящих глаза.

— Едим? Несем в логово? — нет, — ответил я устало, — просто победа.

Результатом стала задранная задняя лапа и обильное орошение останков героя племен вонючей едкой струей. Костры продолжали трещать, а тишина, объявшая всех, кто стоял за линией огня, была глубокой, как океан.

Встав рядом со своей помощницей, я неистово проорал: «Есть еще в вашем племени тот, кто считает, что я — игрушка, раб или падаль? Есть ли то, что стоит между мной и матерью всех огней?»

Вошедший сквозь стену огня вождь задумчиво поглядел на останки того, кто считался величайшим воином со времен Зовущего бурю в дом.

— Как поступишь ты с тем, над чем теперь хозяин и владыка ты, — с телом своего врага? — спросил он.

— Я запрещаю прикасаться к этим костям и плоти этой до тех пор, пока не состоится моя встреча с наследием наездника анчаров, пока сила, приведшая меня сюда, не воссоединится с силой огня. Да будет пустыня хозяйкой судьбы своего сына.

Глубокий поклон был мне ответом:

— Да будет так! Идем, мать всех огней ждет тебя!

Глава 20

Есть предметы, явления природы и события, от которых нельзя отвернуться или проигнорировать. При наступлении стены цунами вряд ли кто-то сможет продолжить читать книгу; на тонущем «Титанике» люди были заняты мыслями только о панике и о спасении. Бегущий от лесного пожара олень не останавливается пощипать травки или попить из ручья.

Чем ближе мы подходили к матери всех огней, тем больше места в сознании и в мире она занимала, пока не заполнила вселенную целиком. Дым закрыл уже полнеба, величественная спираль поднималась вверх, закручиваясь по часовой стрелке. Весь слуховой фон заполнил гул, который проникал в тело и голову от подошв сандалий, протрясал все мышцы, как гигантская физиоустановка. Говорить стало невозможно, да и бессмысленно. Вдобавок, когда небо скрылось окончательно, все вокруг заволокло красным туманом, а гул приобрел ритмичность, подобно исполинскому сердцебиению.

Все соплеменники Аантары, да и она сама, начали передвигаться подобно паломникам в Тибете в моем родном мире, которые, собирая прах земли, припадали лбом и грудью к святой поверхности каждые несколько шагов. Вдобавок, хором припадая к земле, все дети пустыни начали в унисон гудеть, создавая впечатление, что я нахожусь в сердце мощной трансформаторной будки.

Закрыв глаза, я раздвинул как можно далеко в стороны силу своего источника и развернул ее подобно парусу. Гул сердца огненной ямы на секунду сбился и продолжился уже в другом ритмическом рисунке. Переставшие, как болванчики, припадать каждые несколько шагов к земле сопровождавшие меня предводитель племени и несколько воителей и верная Аантара разом глянули на меня: воители и вождь — разгневанно, а Аантара, как всегда, с немым обожанием. Видя раскрываемые, как у карасей, рты воинов, я понял, что они гневно вопят, но в гуле ямы не услышал ни звука.

У самого края огненной бездны, а он выглядел как идущий с небольшим углом кривизны в стороны каменный бортик, нас встретил жрец. Он был в длинной, до пят, плетеной из лозняка верблюжьей колючки рубахе, издали похожей на кольчугу.

Небрежно поклонившись вождю, а на остальных вообще даже не поглядев, жрец сразу же впился в меня своими алыми глазищами.

Его голос я услышал прямо в своей голове: — Приветствую тебя, взыскующий объятий огня. Ласка пламенной матери велика, но и велика ее ярость к тем, кто недостоин. Врата матери огней по велению наездника анчара открыты перед любым сыном земли, и неважно, что все наши соплеменники проходят этот обряд в возрасте семи лун. Единственное условие прохождения обряда обретения голосов огня для иноземцев и иноверцев — это рубаха, смоченная в жире земли.

Из корзины, стоящей рядом, он выхватил скомканную, пропитанную нефтью полотняную накидку и гордо повязал мне ее на шею. Вспоминая вопли моего соседа в родном городе — загибающегося в синем угаре алкаша, жившего подо мной, а он в похмельной горячке, выбегая на балкон, любил вопить какие-нибудь лозунги поутру, — так вот, последним его криком, который я запомнил, было: «Не туши пожар бензином, с...ка!»

Чувствуя себя как герой «Конька-Горбунка», который «бух в котел — и там сварился», я, провожаемый твердой рукой жреца, сел в огромную железную корзину с открытым верхом, которая крепилась на стальных тросах, идущих от каменного же столба по нисходящей прямо в ад ямы как фуникулер, приводимая в движение массивным воротом, на котором трудились несколько мускулистых, одетых в набедренные повязки жрецов. Аантара еще до начала всех этих событий рассказывала мне, что детишек сажают в эту корзину целой, вопящей от ужаса и восторга гурьбой. А приезжают через несколько часов уже спокойные, с глазами, как угольки, с огненными браслетами на левой руке и кожей цвета свежего пепла. Только из десяти приезжают: когда трое, когда пятеро, а по остальным бесполезно даже слезы лить — огонь дал, огонь забрал.

Повернувшись назад, чтобы бросить взгляд на поднимающийся борт, я увидел, как Аантару связывают веревкой. Нимало не смущаясь того, что я все увидел, вождь желчно улыбнулся в ответ на мой яростный взгляд и с размаху влепил моей женщине пощечину.

Встретившись глазами с нею, я поразился ее спокойствию. — Я буду ждать тебя, вернись.

Больше не отвлекаясь на оставленное за спиной и за бортом, поправив дымящуюся, пропитанную сырцовой нефтью плащ-палатку на плечах, я уселся поудобнее и снова закрыл глаза. Внутри меня распускался исполинский цветок изумрудного огня. Источник во мне заговорил:

— Мой сын, ты все сделал правильно и привел меня в средоточие силы моего брата Загхарда (дословно «Алое полотно» — иносказательное обозначение огня — примечание автора).

— Надеюсь, это не значит, что я больше не нужен и что пепел от моей плоти украсит дно этой ямы?

— Не-е-ет, — протянул обворожительный голос источника. — Нет, сын мой, мы в самом начале твоего пути. Ведь, будучи разрозненными, источники слабы, и лишь в слиянии будет получена магия, способная изменить миры. Лишь в этом предназначение сил — в стремлении к сжатию и слиянию.

— То есть мы пришли не покорять и уничтожать?

— Нет, мы пришли усилить друг друга. Мы пришли увести племя детей пустыни от слепого саморазрушения и службы лишь болезням и смерти.

Красный туман вокруг сменился стеной огня, но обволакивающее меня зеленое облако не давало пламени задеть меня. Глядя, как в объеме зеленого огня мое тело с невыразимым чувством облегчения и радости растворяется, я окончательно успокоил свой дух. И нет больше границы между облаком исцеления, вышедшим из меня, и моим телом. Нет больше границы между моим сознанием и памятью великого источника жизни. Корзина из чугуна, привезшая то, что от меня осталось, на запредельную глубину, где был лишь огонь, остановилась. Голос, возникший сразу со всех сторон, пронзил вселенную слепящей пляски фотонов, и завибрировало в ответ само время:

— Кто ты, семя, не гибнущее на углях? Кто ты, вода, которая не хочет испаряться? Кто ты…

В ответ грянул хор, идущий из сердца моего бытия, тот голос, который выгнал рыбу на берег и заставил отрастить ноги, тот голос, который ящериц вынудил поверить в силу неба, обрасти перьями и полететь, тот голос, который из комка плоти в утробе матери, возгоняя великий дух жизни, творит новую личность:

— Я то, что сплетет порванный трос жизни в новый канат. Я то, что творит начало. Я то, что пришло за силой. Ведь сила без гибкости — ничто, а гибкость без твердости не примет на себя вес миров.

— Дак значит, великое пророчество начало сбываться, — тихо прошелестел огонь, и в нем мне почудился тот голос, о котором пела мне Аантара, — голос великого наездника, того, кто силой своего духа пробил провал в земле и открыл дорогу негасимому огню.

— Неизменным не останется никто и ничто, — ответила жизнь.

И оно началось — соединение несоединимого. Как прутья металла под ударами кузнечного молота, сливаясь в пламенное единство бруска, полыхающего огнем, погружаясь после благих ударов ковки в холодный ад масла и кислоты с громким шипением, рождают булат, так и зеленая и пластичная живица-жизнь, соединившись с жидким полотнищем огня-смерти, дали твердую структуру, где главным стали не тревога жизни и не ярость огня, а покой и завершенность третьего состояния — состояния рождающейся плазмы. Как и любое начало в любой космогонии, твердое не стало вечным. Твердое взорвалось, и родился новый огонь, который не обжигал, и жизнь, которая выше смерти…

Окрестности ямы — матери всех огней, некоторое время спустя.

Спутанная по рукам Аантара с петлей на шее, сбивая ноги в кровь, бежала за восседающими на помосте, несомом рабами, одержимыми красной росой вождем племени и его приближенными. Те, не понижая голоса и не скрывая слов, как будто в насмешку, обсуждали, как перерезали проволоку, на которой уплыл в объятия огня смельчак, зашедший со своей ересью так далеко в сердце пустыни. Смеялись о том, как отдадут смертную оболочку ее — дочери вождя, а ныне бесправной рабыни чужака — солдатне на потеху, а потом, что останется от солдат, обратят в росную рабыню и навечно посадят, как назидание молодежи, около центрального столба у костра памяти — место славы где собирают трофеи племени -примечание автора.. Если сначала несмелые возгласы о каре и ее последствиях для отступницы звучали нерешительно, то после слов вождя, что дух его дочери и она сама погибли в зеленых мокрых землях, а вернулся лишь угхуун (дословно «злой призрак»), после этих слов вождя воины, распаляясь сильнее и сильнее, обсуждали, как будут насиловать ее и что станут вытворять.

Падая раз за разом и обдирая свою живую теперь кожу, Аантара чувствовала успокаивающее, родное тепло, идущее от зеленого огня ошейника. Она точно знала: даже если ее ждет лютый и скорый конец, ее господин еще жив и не оставит неотомщенной свою рабу. Это заставляло ее улыбаться, даже падая и покрываясь грязью. Ее лицо вызывало бешенство у мучителей, и веревку дергали еще сильнее.

Дойдя до поселения, они встретили гиену, сидящую на окраине около останков великого героя, над которыми уже начинали скапливаться тучи мух. Хищницу закидывали издали камнями и копьями. Гордая гроза пустынь игнорировала все нападки и сидела неподвижно, как каменная, лишь глаза ее, горя негасимым огнем, смотрели в сторону ямы.

Пересекая площадку, на которой проходил поединок, Аантара коснулась каменистой шерсти на боку Риты и прошептала: — Держись, сестра. Он все вынесет и нас спасет.

В огромной палатке вождя Аантару бросили на пол, покрытый камышовыми циновками и слежавшимися верблюжьими коврами. С нее сорвали остатки одежды и, растянув на полу, фиксировали руки и ноги к кольям, предусмотрительно вбитыми в пол. Вспоминая свою холодность и отстраненность в старые времена, когда душа и тело ее принадлежали нетленному пламени, а сила была неимоверно велика, Аантара удивилась тем волнам паники и страха, которые затопили ее теперь.

Присевший рядом с ней на корточки вождь медленно провел по спутанным волосам цвета воронова крыла и грустно проговорил: — Вот и окончен твой путь, главная гордость моей жизни — моя Айна (горный цветок — маленькие красные соцветия, цветущий ранней весной на теневой стороне барханов — примечание автора). Я не могу не отдать тебя своим воинам, так велит закон, но я сделаю для тебя все, что могу: убью тебя сейчас, и они будут играть с мертвым твоим телом.

Он схватил дочь за волосы на затылке, а вторую руку положил на подбородок, намереваясь резким движением свернуть ей шею. Пальцы серого цвета, холодные, как камень, и твердые, как корни анчара, шутя справлялись и с более трудными целями, сворачивая шеи молодым верблюдам и жеребцам мраморных коней.

Аантара просипела: — Стой. Ты больше не хозяин моей судьбы, и главная теперь для меня — не гордость рода и не мое отношение к боли. Прервать мою жизнь может только хозяин моих грез и тот, кто держит поводок моего дыхания (афоризм народов пустыни, обозначающий власть мужа над женой — примечание автора), кому ты торжественно подарил меня сегодня утром.

— Тебя же убьют!

- Ты сам сказал, что я не дочь тебе, а пустой дух, призрак, укравший образ твоей дочери, оставшейся в мокрых землях… Он вернется. И твое счастье, если к этому моменту я буду жива и смогу говорить. Тогда он убьет не всех...

В этот момент грянул оглушительный взрыв. Уши заложило сразу, а палатку рвануло ударной волной кулака сжатого горячего воздуха. Выскочивший на воздух вождь увидел, как спираль дыма, венчавшая небо в этой части мира, завиваясь, исчезала в мареве туч пепла, покрывших весь купол небес. Сапфир чистого неба пустыни задернуло полотном облаков. С неба пошел пепел.

Покрывая песок пустыни сплошным ковром, пепел, не останавливаясь, шел несколько часов. А прибежавшие от великой матери всех огней остатки жрецов — кто обожженный с ног до головы, кто ослепший, а кто просто перепуганный до полусмерти — принесли страшную весть: мать всех огней погасла... Наследие наездника Анчара, украшавшее мир, умолкло. Все, кто носили алые браслеты, перестали слышать великий очаг, а котлы в груди детей пустыни онемели. Пришло новое время — время великой скорби.

Глава 21

Я приходил в себя постепенно, по частям. Сначала пришло ощущение тела: руки, ноги, голова. Потом ощущения: сижу на твердом, тепло, на коже что-то постороннее. Затем включилась память. Я вспомнил падение в яму на чугунной корзине древнего фуникулера, огненную купель и голоса изначальных сил, вспомнил водоворот перерождения. Рывком открыв глаза, я увидел снег! Нет, не снег — пепел. Всё вокруг покрывало полотно рыхлого пепла, целые сугробы его покрывали твердую каменистую поверхность. Вокруг возвышались каменные борта исполинского колодца, в который превратилась великая яма, ныне выглядящая как дно жерла потухшего вулкана.

Встав на плохо гнущиеся ноги, я вдруг понял, что внутри, в самом сокровенном центре, там, где дремал цветок зеленого огня, появилась тесно сплетенная с живицей спираль огня — живая и нестерпимо горячая. Она, моментально распространив свое влияние, прочистила мне голову и вызвала просто неимоверный прилив сил.

Разведя руки в стороны, я понял, что совершенно обнажен, и тело мое покрывает на правой руке от плеча до кисти вязь татуировок, переливающихся подобно виденным раньше браслетам на руках детей пустыни. Яркий рисунок представлял из себя бегущих по спирали вокруг плеча, а потом предплечья маленьких саламандр. Усилием воли я мог наливать эти рисунки силой, и свечение возрастало как от хорошей неоновой лампы, разгоняющей тьму вокруг, и сами саламандры начинали двигаться — бежать по спирали. И наоборот, мог силой мысли прятать их до состояния едва заметного рисунка на коже из сероватых линий.

После первой же вспышки саламандр я почувствовал глубоко под ногами дремлющее сердце подземного яростного огня. Яма не погибла и не погасла, она просто заснула. Также я поймал себя на ощущении плотной и неразрывной связи с источником наездника анчара. Я понял, что могу пробудить яму в любой момент.

Вдруг перед глазами моими возникло лицо Аантары с горящей после удара щекой. Я, проклиная всё на свете, кинулся бежать и сам не заметил, как форсировал стену потухшей чаши огня, как муха оконное стекло. Не останавливаясь ни на секунду, я взбежал по стене вверх метров на пятьдесят и, перемахнув невысокий бортик, оказался на равнине. Тело мое горело, а ноги со стоп до бедер покрылись серой жесткой кожей. Отогнав этот эффект усилием мысли, я понял, что до поселения идти и идти, а время не ждало — сколько я пробыл без памяти, не понятно. Задрав голову вверх, я открыл рот и издал долгий тягучий вой, на который спустя несколько секунд издали пришел ответ. Чувствуя, как мой новый мортус, разрывая связки, несется сквозь пустыню, я невольно улыбнулся. Наполненная горячим песком, разбрызгивая в стороны свежую кровь с морды, ко мне двигалась Рита. Взборонив целую тучу песка, она замерла рядом, вывалив язык до земли. Глаза горели восторгом и обожанием. М-да-а-а, интересный мортус вышел, практически с живыми эмоциями.

Поняв меня без слов, Рита присела на брюхо и вытянула шею вперед. Вспрыгнув на ее холку, я схватился рукой за пучок волос с гривы и пришпорил свою невиданную скакунью пятками. Мой прошлый опыт езды на лошади, когда я был маленький и спина коня переваливалась под моей маленькой задницей как невероятный, обтянутый ковролином механизм, и я поминутно съезжал то в одну, то в другую сторону, не шел ни в какое сравнение с данной поездкой. Рита неслась вперед как стрела, практически не касаясь лапами земли. Я не скакал, я почти летел низко над землей.

Сливающаяся в пелену равнина пустыни вокруг, несколько мгновений дикого ощущения, что я оседлал торпеду — и мы у края поселения.

Не слезая со спины гигантской гиены, я чуть тронул ее бока пятками, и мы уже медленно и с ужасающим хрипением и рычанием стали вразвалочку продвигаться по поселению. Люди не разбегались, они провожали нас потухшими взглядами, где ненависть мешалась с какой-то обреченностью.

Пройдя к самому центру поселения, я увидел костер памяти — кольцевидное кострище, обложенное камнями, вокруг которого на столбах, окрашенных кровью врагов, висели и лежали, были прибиты или прислонены трофеи и знаки доблести племени: челюсти врагов, вываренные и выбеленные на шнурках — человеческие и кабаньи, челюсти гиен и пустынных волков, копья, топоры, охапки стрел, сбруя, золотые украшения и обрывки кольчуг и панцирей, седла, даже, по-моему, одно слоновье.

Оставаясь на удивление хладнокровным, я стал пинками сваливать всё добро в огромную кучу, а столбы просто расшатывал и ронял оголовками в один центр, организовав в конце концов огромную груду, которую, вытянув руки вперед и призвав свой новый огненный талант из глубин своего сердца, просто и без изысков поджег. Занялось знатно, как будто горел напалм или прессованные топливные брикеты, облитые маслом, — жарко, вонюче и с черным дымом.

Около одного из столбов болтался обрывок веревки и темнела впитавшаяся много дней назад и высохшая бурая лужа — кровь.

Сзади ко мне подбежал один из лам, старикан в желтой шапке-гребне и в красной рясе. Подбежал, отдышался и завопил: — Предводитель племени ожидает тебя, чужак! Прозвучало как-то неподобающе. Громкий хлопок, свернутая шея — и тело пустынного иерарха летит на верх огненной кучи. Ревущее пламя равнодушно приняло новую порцию топлива.

Постепенно вокруг костра стала собираться толпа. В руках многих я видел оружие. Я повернулся к ревущему пламени спиной и начал говорить, нарочно негромко, но в тишине слышно было каждое слово:

— Не избыть и не передать словами ту ярость и гнев, которые испытываю я сейчас, глядя на тех, о ком слышал как о великих покорителях стран и народов, о племени, давшем мирам чудо матери всех огней. Великая доблесть и непобедимость ваших вождей вошла в легенды и гремела по всем странам. И что я вижу наяву? Толпу предателей и трусов, существ без чести и без силы. Убитый мной ваш великий воин оказался тупым куском мяса. Ваша святыня чуть не стала для меня могилой. Со дна огненной ямы отец огней, приветствуя меня как равного себе, до сих пор кличем своим, стягом черного флага дыма и биением своего неистового сердца верит в свой народ. А вы? Вы предаете и забираете слабые чужие жизни, перестали воевать и покорять чужие земли, а заперлись в своей пустыне и гниете. Ничего, я пришел, чтобы обновить ваш мир, чтобы дать матери огней новое дыхание…

— Не святотатствуй! — зашипел подошедший сбоку вождь. Глаза его горели безумством фанатика, а в руках он держал конец длинной веревки, на которой, привязанная, брела, спотыкаясь, избитая до неузнаваемости моя Аантара.

Весь мой мир сжался до ее лица, покрытого коркой грязи, и следов веревок на теле. Волна ярости, немалую толику в которой питал новый для меня, но такой теперь родной внутренний огонь, затопила всё мое сознание. Страшный крик вырвался из моего рта. Рита обернулась ко мне, и канал связи с нею моментально превратился из узкой тропинки в широкую дорогу. — Хозяин? Гибнем? Враги?

Глядя на пустой остекленевший взгляд своей женщины, я не смог сдержаться... — У-б-и-в-а-й! Всех, кого видишь, все, кто дышат — враги! Нет больше никого и ничего…

Развернувшись к толпе, Рита раззявила рот и взревела почти человеческим голосом. Скачок — и кровавая карусель закрутилась, празднуя ярмарку лютой смерти. Моментально всё вокруг объял кровавый хаос: крики, сильный запах страха, мочи, дерьма и парных внутренностей. Оставляя широкую просеку, гиена носилась кругами, оставляя вокруг себя раскиданные тела.

— Постой! — повалился на колени вождь и протянул ко мне руки. — Постой, о великий, мы не знаем, что делать дальше, останови своего зверя.

Глядя на бесчинство Риты, я понял, что смертельно устал. Моя рука поднята вверх. Адский хруст и чавканье замерли. Приподняв перемазанную в крови голову, гиена недоуменно смотрела на меня. Вождь подвел ко мне Аантару, и она без сил упала ко мне в объятия. Увидев мои глаза, вождь поспешно добавил: — Ее не коснулся никто после тебя, о великий. После того как мать-яма погасла, ее избили, а потом, в отчаянии от конца нашего мира, просто позабыли прямо в палатке на привязи.

Вливая волнами живицу прямо во все центры силы своей рабыни, я с удовлетворением видел, как кожа ее разравнивается, а гематомы тают прямо на глазах. Она глубоко вздохнула, и глаза ее приняли наконец осмысленное выражение. Прильнув ко мне, она просто и в голос заревела.

Несколько минут так и прошли: Аантара рыдала, я гладил ее по голове, а Рита с хрустом облизывалась.

— Ты, — показал я на вождя, — останься. Всем остальным отойти на двести шагов назад. Сейчас я верну вам ваш мир. Шорох одежд, скребущие звуки, когда по песку отволакивали жертв моей послушной Риты, и ее недовольное ворчание.

— Замри и смотри! — Я повернулся лицом к яме, к тому направлению, где раньше в небо рвалась могучая спираль дыма, адского окна в недра.

Протянув мысленно руки вперед, сквозь разделяющее нас расстояние, я начал трясти дно ямы, как кастрюлю, заполненную горохом. Земля заворчала и тяжким рокотом ответила мне. Ощущение было как от гигантской бутылки шампанского, из которой, сняв проволоку, ты тащишь пробку, и рано или поздно наступает момент, когда пробка пошла сама, и это уже происходит без твоего желания и усилий. На горизонте рванул вверх язык ало-синего пламени, похожий на жало гигантской ацетиленовой горелки. Оглушительный свист и рвущий лица порыв ветра принесся со стороны великой матери всех огней. Пепел разлетался в разные стороны, над рвущимся вверх языком нового огня земли раздвигался круг ярко-синего неба. Мать всех огней выносила, родила и дала своему миру новое чудо — огненный клинок. Толпа людей, стоящая в двухстах шагах поодаль, повалилась с воплями на колени. — Вот ладно, — пробормотал я, — вот не надо мне тут религиозный экстаз устраивать.

Глядя на стонущего, валяющегося рядом вождя, я понял, что что-то не так. Аантара склонилась над ним и заглянула к нему в глаза. Он что-то пробормотал ей. Выпрямившись, она повернулась ко мне и, сияя лицом, сказала: — Владыка! Моих соплеменников снова мучает голод!

Глава 22

Тканью любого повествования, рассказа, периода, времени, мира и вселенной в конце концов всегда является не атом, не волна, не фотон, не ещё что-то, из-за чего могут до хрипоты спорить ученые мужи. Плотью и кровью всего и вся является событие, то есть не тело, а процесс, и никто это не сможет изменить. Шесть тысяч лет назад народы, пришедшие на полуостров Индостан, провозгласили, что вселенная родилась из ста восьми звуков, и эту длинную мантру под названием «все и вся» боги тянут до сих пор. Полуостров Суматра подарил миру мнение, что «все и вся» — лишь сон мужика, несущего миры в кожаном мешке и присевшего отдохнуть на обочину дороги, которой нет конца. Самая современная теория строения вселенной, или теория суперструн, говорит, что нет атомов, нет частиц, есть лишь струны, протянутые в бесконечность, и колебание этих струн объясняет всё: от колебания доллара до настроения твоей жены поутру.

Все события, сливаясь бок о бок, как капли в океане или как песчинки в бархане, формируют тело того, что мы зовем жизнью, миром и вселенной. Отсюда и великая мудрость предков, затянутая в стремя слов: всё течет, всё меняется. Но среди песчинок есть валуны, среди капель есть глыбы морозного льда, есть события, величина которых такова, что, пробиваясь от края до края упорядоченного, сквозь пелену миров, они порождают то, что наука назовет культурной или духовной универсалией. Это события, которые не подтачивают и меняют мир исподтишка, а рвут плоть мира пополам. Это события, которые меняют «все и вся» с ног на голову: человек крадет у богов огонь, первый мужчина уговаривает первую женщину вкусить запретного плода, первый брат убивает брата, первая мертвая душа сбегает из ада. Эти события крутят колесо времен и повторяются тысячи тысяч раз, и новые спартанцы сквозь миры встают в горле Фермопильского ущелья против миллионов воинов Персии, и новый Одиссей обманывает доверчивых троянцев раз за разом, а новый и новый Геракл потрошит Лернейскую гидру без устали. И прошитые такими событиями миры несут в себе рубцы и шрамы того, что люди, живущие в эти эпохальные времена, назовут легендами.

Легенда рождалась у меня на глазах. Племя пустынь разделилось на две неравные части: большая из них, зарезав весь скот и на скорую руку перекусив плохо прожаренным мясом, уселась в длинную шеренгу вдоль края нового чуда земли – огненного клинка – и затянула песню-гимн в такт биению сердца подземного пламени. Его чеканные звуки несли в себе радость от обретения новой святыни и нового смысла. Вторая часть, наскоро пережевав какой-то хрени, сбилась в кучку и злобно бубнила что-то, поглядывая на меня, стоящего посередине между ними. Я кристально четко осознавал, что всё, что произойдет в ближайшее время, ляжет в основу новых песен и преданий, и, как говорил мой любимый автор Андрей Лесков, жизнь кончилась, началось житие. Жавшаяся ко мне моя новообретенная Аантара что-то злобно шептала и утихла, когда ко мне подошел, а последние несколько шагов проделал ползком на брюхе, старый вождь племени. Подняв руки ладонями вверх, он начал торжественную речь про то, как его народ завалит меня богатейшими дарами, и слова о моем подвиге будут вплетены во все песни – от тех, которыми утешают малых детей в колыбелях, до тех, с которыми на устах будут идти в бой воины. Устав от славословий, которые плелись и плелись, я резким окриком прервал его и велел вынуть язык из моей задницы и подняться. Приосанившись и встав, вождь завел какую-то балалайку про то, что они гордый народ и умеют любить и умеют ненавидеть… Выскочившая вперед Аантара резким голосом вставила, что их народ, так-то, и славен тем, что не умеет прощать… – Да, – вдруг очнулся от своих раздумий я, – я помню, как, когда меня опускали в корзине в чрево матери всех огней, ты ударил её по лицу… – Старик-вождь замялся. – А увидев её в веревках, я понял, что не всё так гладко… Тишина. – Это моя женщина! – проорал я. – А я теперь для вашего племени кто? – Великий пророк, – пробормотал чуть слышно вождь. – Что грозит тому, кто поднял руку или помыслил недоброе в адрес женщины пророка? – Лютая и неминуемая смерть, которая должна стать назиданием молодым, напоминанием зрелым и удовольствием для старцев, – скороговоркой ответил вождь и сам испугался своих слов. – Через минуту я должен видеть перед собой всех, кто участвовал в том, что моя Аантара оказалась связанной и прочее. Утаишь кого – и все молитвы будут бесполезны. Призвав Риту и, когда она свернулась клубком, сев на переднюю лапу монстра песков, я стал ждать. Через несколько минут я видел перед собой шестерых воинов: от совсем юных и перепуганных не на шутку и до зрелых мужей, глядевших на меня с откровенной враждой. Вождь стоял точно между нами с Аантарой с одной стороны и группкой соплеменников – с другой. – Ты, – я показал на совсем сопляка, который жался сбоку, – что ты сделал с моей женщиной и что говорил при этом? – Невнятное бормотание… Я повернулся к рабыне. – Он обещал выпороть меня плетью из конского волоса до красной задницы и сказал, что крики мои станут лучшей музыкой, – мрачно проговорила Аантара. Рывком притянув его к себе, я плавным движением руки, которая чуть поменялась по моей воле на нечто похожее по структуре на терку для овощей, только очень грубую и костяную, снял двумя взмахами с его ягодиц шкуру до костей и, невзирая на кровь, струящуюся по ногам своей жертвы, развернул его к себе лицом: – Не смей орать! Встряхнув кистью, я убрал терку с ладони и, прижав её ко рту паренька, просто притоком живицы зарастил ему рот: было отверстие для приема пищи, для криков и бранных слов, а теперь просто одна сплошная щека от уха до уха. Мучительное мычание сменило визг, а вытаращенные глаза стали мне наградой. – Глядя на него совершенно спокойными глазами, я проговорил: – Если в тебе осталось хоть что-то от мужчины, ты прорежешь себе ножом новый рот на старом месте и прижжешь углями ободранный зад. Носи с радостью знаки моей милости, ибо я оставляю тебя в живых после того, что ты сказал и собирался сделать. Вождь быстро взял трясущегося подростка под руку и, не прекращая кланяться, отвел его в сторону. Следующий – здоровенный серокожий мужик с головным убором из каких-то то ли перьев, то ли листков жести – перекосил рожу, как ему казалось, в неистовом оскале праведного гнева и попер на меня. Щелкнули челюсти моей большой девочки, и лопнувшая башка храбреца с хлюпаньем была высосана, а перья Рита просто выплюнула. Оставшиеся четверо сбились в кучку и попытались то ли убежать сразу во все стороны, то ли закопать себя ногами прямо в песок. – Этот, – показал я на следующего, – что он собирался сделать с тобой? – Он обещал расширить мне зад своим охотничьим ножом, ведь для его торжественного орудия я слишком узка! – неистово выдохнула Аантара. Встав, я подошел поближе: – Я понял, – проговорил я в полной тишине. – Вы все рехнулись окончательно в своей злобе, и что самое невероятное, злоба ваша направлена на члена вашей же общины. – Усилив голос, я прогремел на всю пустыню: – Она вчера была вашей сестрой! – И уже тише: – Не рассчитывайте, что я стану сношать ваши тощие задницы трусов, хотя следовало бы. Протянув руки вперед, я призвал одновременно оба источника, живущих теперь во мне, и огонь земли, и суховей хворей, и зеленая волна жизни, сплетаясь, вырвались из моих рук и начали менять тела преступников. Схваченные судорогой страха, их руки раскинулись в стороны и вытянулись узловатыми ветвями зелено-черных анчаров, тела превратились в жгуты верблюжьей колючки, а ноги, подогнутые в попытках совладать со страхом и желанием убежать, впились разлапистыми корнями в пески. Головы же преобразились в дивные соцветия: ало-желтыми головками, глядящими вверх подобно гигантским мухоловкам и раззявив шипастые устья широких цветков, издали протяжный стон вверх и в стороны. Перестав быть людьми и потеряв возможность двигаться, четверо молодых мужчин превратились в уродливый куст, который продолжил конвульсивно дышать и стонать, подергивая шипастыми ветвями. – Сим нарекаю лишенных тел и ума, покаранных мною, началом «Сада боли» и «Цветками раскаяния», – проговорил я, и меня услышали… Вся пустыня замерла, стих гимн новому чуду, и только рев неумолчного сына огненной ямы – огненного клинка – был мне ответом. Вождь поклонился и ответил: – Мы сохраним, о великий, память и символ твоей беспримерной мудрости и справедливости. – Подойди, – сказал я ему. – Твоя правая рука ударила мою женщину у меня на глазах. Надо отдать ему должное, вождь, не моргнув и глазом, подошел ко мне и протянул ко мне свою десницу. – Я ценю твою смелость и твое решение нести ответственность за свои поступки. – Проведя рукой над его правым предплечьем, я просто выпил всю живицу и весь огонь из его руки до локтя. Сморщившись, рука усохла, кисть сжалась, как верхушка чайного куста, высушенная на солнце, а предплечье вытянулось ломкой веткой саксаула. Вождь еще раз поклонился мне и, торжественно повернувшись к своим, проорал: – Я гордо понесу знак воли моего пророка и брата, наездника анчара! Многоголосый гимн огненному мечу снова начал свое мерное течение…

Где-то вне координат и над понятием «когда»… Старик Уэллс в своих трудах неоднократно отмечал, что главная ошибка человечества – это восприятие категории времени как линейной единицы, по которой можно передвигаться только вдоль. Боги прекрасно знают и отлично используют движение поперек вектора времени, когда несколько секунд можно использовать тысячелетиями, а сто лет можно нетерпеливо промотать, как надоедливое место в записанном на старую видеокассету сериале. Оперируя понятиями «где» и «на каком расстоянии», мы можем лишь убого дергаться в пространстве трехмерных координат, и пространство это будет не очень-то велико. Оперируя в едином потоке с «где» терминами «насколько тонко и глубоко» или «как грубо по отношению к свету или от магнитного полюса», боги разворачивают миры, как плотно сложенный веер: только что это был просто плотный стержень с петлей – а теперь это яркая, как хвост павлина, шелестящая полусфера. Соединяя всё это с движением поперек вектора времени, мы получим сочетание вездесущности и всеведения вкупе с недостижимостью и неизмеримой удаленностью… Так вот, где-то вне времени и вне координат, в точке, сжатой после вбирания бесконечности в вечность вечностей, двое вели неспешную беседу, которая была равна тектоническим преобразованиям по длительности и сжата в вспышку свечи. Двое: обворожительная женщина, укутанная в зеленый хитон, с нестерпимо сияющими глазами цвета молодой листвы и волосами, где рост молодого бамбука соперничал с кудрявостью тополей, и сухой, как ветка липы, объятой пламенем, и звенящий, как каменный уголь в горне, мужчина с глазами цвета раскаленного металла. Его хитон был багрового цвета расплавленного базальта. – Тебе не кажется, милейшая, что твой сын непомерно жесток в своей мести? – Нет, отец потоков тепла. Рядом с твоей жалящей правдой огня твой побратим и мой сын – не более чем ребенок, начинающий свои первые шаги. – Я не перестаю задаваться мыслью о том, зачем нам, бессмертным элементалям, нужны эти мерзкие однодневки – смертные? Смех, подобный журчанию весеннего ручья, стал ему ответом. Отсмеявшись, богиня жизни спросила: – А давно ли ты стал ловить себя на такой мысли и вообще стал думать, а не просто гореть и реветь, как и положено пламени? – Н-н-ет, – протянул элементаль огня и разрушения в ответ, – я вообще стал думать над такими мелочами только сейчас. – Воооот. Именно смертные – тот уголь, над которым взвивается пламя твое, и именно они – тот гумус, из которого идут мои побеги. И именно они смогут соединить нас для обретения новых качеств и новой силы. Ты теперь можешь думать и жить, а я теперь могу рвать, сушить и пожирать… – А почему нас только двое здесь? – вдруг оглянулся по сторонам тот, кого неизмеримо давно называли «зовущим бурю в дом» и «наездником анчара». – Потому что именно смертные могут соединять в себе несоединимое и перековывать наши великие, но неизменные силы во что-то новое. – Где ты нашла эту аватару? – спросил огонь у цветка. – В одном из отдаленных миров, где сила духа лишенных магии существ заставляет сочетать в себе знания науки и горечь опыта, где излечение идет через дозированное причинение страданий… Где полные противоречий люди остаются чистыми и верными своей и божественной силе, и совести… Именно в этом далеком от основных путей мире родилась удивительная легенда. А ты, мой божественный брат, знаешь, что такое сила легенд и какие шрамы они оставляют в душах смертных. – Что за легенда? – Притча о сочетании несочетаемого… – И богиня жизни начала свой рассказ:

– Много эпох назад, живя в мире, наполненном несовершенством и лишенном гармонии и красоты, хозяева мира – божественные звери, аватары первостихий, – решили создать себе друга и помощника, который объединит их и принесет в их жизнь мир и гармонию, который примирит их бесконечные ссоры и противостояния. Звери решили сотворить то, чего раньше не было… И, творя это, они отдали всё самое лучшее, чем владели сами. Птица отдала свои крылья, широкие и способные нести хозяина сквозь любой ураган; змея отдала свое тело, гибкое и сильное, которое может быть прямым и несгибаемым и свиваться в тугие кольца; кошка отдала свои когти – то, что разорвет или удержит хоть всю вселенную; черепаха отдала свою кожу, пестрый рисунок которой не только радовал глаз, но и был броней, которая не могла быть пробитой ничьей рукой и никаким оружием; собака принесла свой громкий лай и хриплый вой, которые изгоняли нечистую силу и поселяли в сердцах врага страх и панику; тигр отдал свои клыки и усы, свою охотничью сноровку и свою гордость. И родился Дракон – великий владыка всех пространств и хозяин всех стихий. Но вместо того чтобы помогать и объединять, вместо того чтобы мирить и разделять, дракон порвал небо своим лаем, раскинув крылья и встопорщив усы, он выпустил когти и прыгнул… Прыгнул – и исчез. И поняли звери, что совершили главную ошибку в своей гордыне: не позвали к сотворению дракона человека. Ведь человек бы отдал то, что в нём самое ценное, – свое сердце. А без сердца дракон теперь стал лишь еще одной диковинкой, а не спасителем мира. (Данную легенду народа вьеттов поведал автору книги один из первых его учителей – низкий ему поклон и безмерная благодарность за открытые глаза и за незамутненную картину мира – примечание автора.)

– Я решила не повторять ошибку мифических предков-зверей и начала создание дракона стихий сразу вокруг чистой человеческой души, – проговорила богиня жизни. – А его напускная жестокость и злоба – они как мусор, который постепенно сдует ветром перемен. – Велика твоя мудрость, и несть меры глубине твоих замыслов, – задумчиво ответил бог огня. – Я с радостью одарю наше творение клыками и, если смогу, то и броней, а уж усы и хвосты пусть он ищет в других местах…

Глава 23

Дарий помнил, как в детстве столкнулся в одной из приключенческих книг с фразой — «изнуренный любовью», пропустив тогда ее мимо глаз, он стал читать дальше, а много лет спустя, в молодом угаре одной романтической истории, когда с женщинами общался много и страстно, мельком вспомнил и, усмехнувшись, продолжил изнуренно любить, но сейчас…

Сейчас дорога домой из пустынных краев слилась в один безумный водоворот страсти, Аантара не отпускала своего бога и повелителя ни на секунду. После того как могучую Риту запрягли в огромную повозку — это был огромный ковровый шатер на помосте, стоящем на шести высоких деревянных колесах, неустойчивая внешне конструкция, тем не менее снабженная рессорной из гнутых бронзовых пластин подвеской, двигалась легко и мягко, как сказал вождь пустынников, обычно ее несли и толкали за специальные слеги не менее сорока рабов, Рита справилась одна — налегая на огромный кованый хомут, она без остановки день и ночь тянула повозку, роняя вонючую зеленую пену из пасти, а в шатре… а в шатре неистовая дочь пустыни сгорала раз за разом в объятиях своего господина, и Дарий не мог ей отказать. Как раскаленная крица (кусок сырцового металла, сформированный в кирпичик, который непосредственно начинают ковать, выбивая примеси — примечание автора), вынутая из горна, она разбрасывала искры и обжигала его, в кратких перерывах они лежали, крепко обнявшись, и иногда Дарию удавалось даже поесть и глотнуть вина из кувшина. Аантара, казалось, не ела и не пила вовсе, когда обеспокоенный Дарий намекнул ей на необходимость есть и пить, она грустно улыбнулась и проговорила, что сила, которую она получает от своего господина, теперь перекрывает все потребности и она не хочет терять время, ведь когда они вернутся, там он уже не будет весь в ее власти, - там тебя разорвут чиновники престолов силы и твоя вторая женщина, -грустно сказала она. В один из дней, когда расслабленные и уставшие они, обнимая друг друга, лежали на полу шатра, Дарий вдруг почувствовал своим внутренним огнем и живицей, которые сплелись в новое внутреннее чувство, приближение чего-то огромного и странно злобного. Рита за стеной шатра негромко тявкнула и замедлила свой неутомимый ход. Набросив на себя халат и погладив заворочавшуюся спросонок Аантару, Дарий выскочил наружу, и приятно холодивший ноги предрассветный песок пустыни слегка взбодрил его, в начинающем светлеть небе гасли звезды, а вдалеке, огромное как холм, двигалось в фиолетовых тенях утренних сумерек нечто — огромное, похожее на хтоническое чудовище, не то черепаху, не то слона с приплюснутой головой, размером не менее пятиэтажного дома, оно, тихо и ритмично взревывая, ползло прямо наперерез курсу повозки. Периодически слышались ревущие звуки то ли сигнальных клаксонов, то ли могучих рогов, через которые невидимые великаны дули свой боевой марш. Механизм - отчетливо понял Дарий — живое не может быть таким огромным и не может так вонять машинным маслом или углем. По поверхности черной шкуры мегакомбайна периодически пробегали огни ровными цепочками — скорее всего иллюминаторы, или окна, или сопла какие. Взревев на низкой ноте, комбайн остановился, и от него оторвалась небольшая темная шевелящаяся масса, оказавшаяся по мере приближения к Дарию группой низкорослых существ в железных то ли доспехах, то ли маскарадных костюмах, с круглыми шапочками из шерсти на головах, двигались они на чем-то напоминающем дрезину, но без рельс и колес, двигалась чудо-дрезина на восьми игольчатых механических лапах, напоминающих паучьи. Шустро шурша, как вязальный станок, который Дарий видел в детстве у матери на фабрике, хреновина со своими пассажирами приближалась к ним и остановилась в нескольких шагах. Слезшие с нее малыши по пояс Дарию шустро раскатали сети, было их человек восемь, и, вытащив со дна своей повозки крючки и косы на длинных кованых рукоятях, со скучными лицами, неожиданно безбородыми, но усищи у них были на зависть гусарам из анекдотов, рассыпавшись цепью, стали подбираться к повозке с шатром.

Дарий засветил татуировку саламандр на правом плече, но особого впечатления это на коротышей не произвело.

- опять драться, - вздохнул Дарий и, скинув халат, как есть, чуть присев, стал ждать ловцов живой дичи. Резкий гортанный вопль прорезал густое пустынное утро, выскочившая в чем мать родила Аантара со свистом развернула длиннющую плеть и от плеча хлестанула подобравшихся поближе неизвестных. Длинная кисть на конце плети содержала в себе вплетенные в кончики куски кварцевого стекла и металлические зазубренные треугольники, один из охотников на живую плоть просто лишился лица и упал, суча ногами и обливаясь кровью, а второй, которого задело мимоходом, потерял глаз. Сеть упала, крючья и косы были брошены, а рассыпавшись еще более редкой цепью, ловчие потянули из ножен короткие клинки — клинки были что надо — грязные и нечищенные, тем не менее прямой атаки все не было, малыши, кажется, растерялись. Понабрав в голос побольше спеси и презрения, Дарий проговорил — кто такие?, по какому праву преградили мне дорогу и прервали мой отдых? Вставшая рядом с ним Аантара, поблескивая кожей своего дивного тела, сматывала плеть кольцами, ошейник и браслет на ней светились нестерпимым зеленым огнем. Вышедший вперед коротышка в каких-то странных светящихся стеклянных погонах на плечах гортанно проорал что-то. Погрузившись, как Аантара говорила, в свой котел и призвав зеленую часть силы, Дарий получил «перевод» — слезы кутруба говорят - все, что не камень - все раб или добыча, почему ты беспокойный раб?, надо умри и потом баба свой отдай, настоящий мушшына! — именно так, мушшына — достававший до пояса Дарию мушшына бодро взмахнул мечишком и, проорав что-то навроде - «вперед, враг будет у наших ног», рванул в атаку. На больших, как у чебурашки, ушах усача сверкали коричневым огнем серьги, такие же искорки, но поменьше, отбиваясь от молодецких взмахов соратников низкорослого засранца, Дарий увидел на ушах других бойцов.

Добровольная исповедь перед камнем епископа черной руды, главы поискового отряда Саартан Ухунга, в роду своем сорок второго, мужа достойного и приятного.

Записано со слов и в присутствии его механической мудрости епископа черной руды Анартага Серого

— Говори, кусок шлака, как так вышло, что все воины твоего аркана погибли как несмышленые просеиватели песка?

— Вай, вай, Начальника, не руби сплеча, паслушай, как дэло было.

— Не кривляйся, дерьмо песчаного шнарка, говори по-нормальному.

— Ну хоть руки мне развяжите, что как не кутрубовы братья то гутарим, а как мясные бурдюки боталом полощем впустую.

— Еще одно модное словечко, и я твой шершавый язык прикажу напильником из кварца подпилить, шоб мычал, а глупости не говорил.

— Хорошо, ваше нижайшество. Я все понял.

— Вот теперь как надо — представься, раб камня.

— Я Саартан Ухунг, в роду своем сорок второй, муж достойный и приятный.

— Как получил серьги отца кутруба и в каком году?

— Почетно вырвал мочки ушей своих на алтаре механических наук семьдесят полных солнц назад, в год гремящего ручья четыре тысячи восемьдесят второй от сошествия кутруба из глубин (кутруб — джинн земли, овеществляющий духом жизни землю и горные породы — примечание автора).

— Как сдавал экзамен, опиши.

— Я первым из своего рудного отряда раздавил девять кусков гальки в песчаную труху голыми ладонями и, показав силу зрелого мужа, перешел к испытанию часов — из листка меди за один проход солнца по цеху небес вырезал ножницами из кварца семнадцать шестеренок и собрал из них счетно-временной механизм…

— Достаточно — я вижу и слышу достойного мужа каменных пределов, опишите тот злосчастный день, когда продвигатель каменных истин остановился навсегда.

— Не поверите, но день был как день — заступив за час до выката огня на небо на дежурство, я по уставу проверил кремнелитовый компас, и он показал, что в одном прохвате на запад от продвигателя обрелись две смертные души, не осененные кутрубовой благодатью —

— Дальше.

— А что дальше, как указано в патрульных скрижалях, я остановил котлы продвигателя и, вызвав рогом будней охранный отряд из восьми витязей, приготовился собрать плотскую жатву, благо компас показал, что там есть женшына!

— Не увлекайся, сын мой, далее, что было далее?

— Мы уселись в бортовую шагоступную шушлайку и помчали навстречу мягкотелым, как велел устав и куда показывал компас.

— А там?

— А там повозка какая-то убогая с впряженным в нее зверугом непонятным, пасть зеленая, шары навыкатку, как вареные яйца каменной дрофы, то ли дохлая и так для виду, то ли чо. На повозке той шатрешка, как малахай, да поменьше, локтей семь в высоту, а вылез из той шатрешки мужчонка мягкотелой в халатике суконном, весь такой мягонькой, что я посвистом охотничьим говорю братьям по камню — сети готовьте, будет у нас обед не из пемзы да торфа, а настоящая кровяная свежатинка.

— Разве по уставу не должны вы были захватить сего существа в рабство и везти к престолу камня…

— Должны, ваше камнейшестов, но жрать то как охота, я ведь перед вами как на гранитном камне чист и откровенен буду, как есть, так и говорю.

— Понятно, дальше что было?

— Дальше братья сеть разматывают, а я с ближниками косы да крючья готовлю, вроде как шоб не помять мягкотелого, шоб сочней в котел то пошел, да жрачка шоб послаще была.

— Как отреагировал сын глины мягкой на ваши действия?

— Засветился он по рученьке правой каменным узором, по нему святые черви глубинного огня побежали, и меня сомненье малое взяло на миг — вдруг он от святой ямы посланник и не еда он вовсе, а сплошная перцовая изжога да проблемы, — говорящий чуть замялся и по слогам добавил — дыпломатыческыи! Вот!

— И?

— И ничо, огненные прожоры не потеют, и на руках у них огнявые обручи вроде как у нас в ушах святые серьги — не, не он, и не похож, думаю, и жрать-то как охота, окромя песка уж и ничо не жевали сорок ден.

— А потом?

— А потом на помост выскочила баба! Да такая, шо я весь глас и всю помочь мужчинскую враз потерял и обрел по новой, сильна как камень кварцевый! Яростна как халцедон молодой раскаленный, и голая ведь, голая, не как рабыньки наши общинные в мешках с дырками на причинных местах, не как жены княжьи в паранджах укутанные, а вся как есть, я тут то и разуменье и потерял.

— Что та баба делала?

— Не баба, ваше камнейшество, — гром-баба! Плетуху ременную выхватила и как гвозданет поперек рож наших бесстыдных! Олафу Арканарху враз всю рожу сняла на кусок единый, а малому сынульке моему, он ешо без имени пазгается, не сдал еще экзамена, ему то глазень левый вынула, как рукав встряхнула.

— А дальше что было в бою дальше?

— Не было, ваш святейшество, ни боя, ни рудной охоты, раскидал наш атряд тот бурдюк светящий, как малышей в игре «камню бок толкай», а раскидав, скрутил меня, как было, тем ремнем, которым баба та скидная нас хлестала, а кого не скрутил, того поубивал как черепах, меня пытал долго, а сына не тронул.

— Как пытал?

— В глаза мне глядел, ваше камнейшество, то зелеными, то огнявыми, то гладил, то жег, и я все ему и рассказал, как вот перед вами, и про отца кутруба, и про реки механические.

— Ересиарх, оглобля соплявая! Рудометное дерьмо, гудронная пакость!

— Все знаю, ваше камнейшество, не жить мне теперь, но как глаза закрою, так его, энтого мешка мясного, бабу вижу, - всю как есть, от шеи до лодыжек!

— Серьги ты не дал ему испоганить?

— Нет, повертел он их в руках и пробормотал — во как, рудная сила — получается соль земли и глубин, кровь потаенная, заеду как-нибудь, поразбираемся, шо к чему, поразбираемся.

— А дальше?

— А шо дальше, залез он в продвигатель и реактор-сердце его замкнул и, вылезши, взорвал его к каменным старухам в подол — рвануло так, что я думал, отец кутруб в глубинах проснется да повертит меня на вертеле-то как следоват.

— А потом?

— А потом отпустил он меня и сына моего одноглазого, иди, говорит, да скажи своим, что Дарий Великий скоро в гости к вам заглянет, и если не поделитесь с ним кутрубовым огнем, то спалит все да тополями засадит.

— Как добрались вы без продвигателя до земель наших?

— Как, как, обглодали мы сыну всю спину, а мне он левую руку сожрал, шош делать то, на песке да на пемзе нам бы не дойти. Как мне быть то теперь, владыка каменный? Кака моя судьбина теперь?

Обернувшись к писцу, скрипевшему кварцевым резцом по алюминиевой пластине, епископ проскрежетал — сына проварить на смазку для колес, а отца в цепи и под замок, посмотрим, что за Дарий Великий на наши головы объявился.

Где-то в пустыне

Снова скрип колес, порыкивание Риты и жаркие объятия любимой.

— Дарий, расскажи, как ты зверя железного опроверг на спину?

— Как, как - мы русские сыздавна танки взрывали да вражьи поезда под откос пускали, спи, маленькая, ночь кончается, отдохни чуток.

— Не отпускай меня, любимый, даже ради танков и поездов.

— Не отпущу, маленькая, спи.

Глава 24

Настойчивость — хорошее правило, принцип и схема отношения к тому, чем ты занят. Именно настойчивость создала ювелирные чудеса — кропотливый, безумно точный труд, и в Эрмитаже мы видим сквозь века яйца Фаберже, точность и безумное количество повторений на точильном камне, и древние мечи Японии не теряют своей остроты десятки и сотни лет. Именно настойчивость дала миру пирамиду Хеопса и Великую стену в китае. Неважно: настойчивость в работе каменным теслом или настойчивость в работе плетью, но настойчивость.

— Я вас научу, как долбить в одну точку до дыры, чтоб башка пролезла! — орал сержант на армейской службе на Дария.

Периодичность попыток и упорство рано или поздно приведут к точности исполнения навыка — это уже медуниверситет. Ну и венец всего — это услышанное от подруги, с которой Дарий пытался играть в семью, но так и не получилось: — Вот не пойму, где твоя настойчивость переходит в твоё козлиное упрямство?

Настойчивость, последовательность и принципы… Куда же без них…

Я остановил Риту мощным ментальным посылом и, отлепившись от своей Аантары, сказал вслух:

— Домой нам пока рано. Надо заехать к этим маленьким чертенятам в их горные пределы. Мне не даёт покоя огонь, дающий им силу и власть над механизмами.

Аантара сонно пробормотала:

— Ну и что? У вас в городе и у нас в поселении масса приспособлений — ворот на колодце, например.

— Нет, ты не понимаешь: сила источников возводит владение тем, за что отвечает источник, в полный абсолют и дарит своему адепту новые качества. Вот вы в огне священной Матери обретали долгую волю над другими существами и силу жить без еды и питья. Мы со своей Живицей исцеляли хвори и меняли тела как нам угодно. А эти коротыши, кутрубовы дети, как они себя называют, — что ты заметила в них необычного?

— Обычно я кнутом снимаю кожу с вола, и кровь летит во все стороны, а эти под моей плетью только крякали, как гусаки, и крови было маловато.

— Да, — подумал я, — и кости у малышей крепки, как камень: под моими ударами они почти не ломались. А когда Рита доедала одного из них, хруст стоял, как от переработки металлолома.

Выйдя из шатра на повозке, я, взяв плеть, до сих пор держащую запах крови кутрубовых детей, поднёс её к носу Риты — огромному, как кулак взрослого мужчины, и по-прежнему влажному, несмотря на состояние мортуса. Гиена принюхалась и вопросительно глянула на меня зелёными провалами глаз.

— Ищи и приведи к их логову, — сказал я гиене. Рита, дождавшись, когда залезу обратно в шатёр, развернулась градусов на семьдесят к тому направлению, которое мне по привычке называлось закатом, и неутомимо поперла вновь.

В шатре мы с Аантарой начали играть в зартханк — странную игру, правилам которой рабыня обучила меня, своего хозяина ещё по пути в Огненной яме. Треугольная доска, по двадцать секторов на каждой стороне и по десять фишек (соответственно из кости и из дерева) по двум рёбрам. Задача каждого из игроков — дойти хотя бы пятью фишками до третьей стороны, которая называлась «берег». И соответственно можно было мешать своими фишками противнику, можно было блокировать их и так далее. Чем-то это напоминало игру в облавные шашки Го (Облавные шашки (Го) — это настольная стратегическая игра, которая также известна под китайским названием вэйци — примечание автора). Едва научив хозяина играть, Аантара бессовестно жульничала: таскала фишки, переставляла их и всячески хитрила. В один прекрасный момент мне это надоело, и я, не на шутку рассердясь, надавал строптивой дочери пустынь ладонью по заднице. Долго визги и всхлипы разрывали молчаливый воздух пустыни, а нимало не надувшаяся и не обидевшаяся Аантара после экзекуции, вся в слезах и соплях, полезла снова обниматься. Ничего не понимая, я спросил у довольной, как пряник, рабыни:

— Я же наказал тебя!

— Я буду с гордостью носить отметины на своём теле от твоих святых рук.

Позже, когда и извинения, и любовь, и гнев, и снова любовь — всё утихло, Аантара тихо сказала мне:

— Вся наша жизнь — это война. Война с врагом, война за первенство в семье, война с любимым. Мы так живём и так чувствуем. Но я научусь быть покорной.

Я в ответ прошептал:

— Не надо, можешь быть такой, как привыкла…

Несколько дней — и ворчание Риты снова оповестило, что что-то приближается.

Это был сторожевой разъезд народа сынов Кутруба, как они себя сами называли. Оседлав одиночные варианты передвижных устройств, напоминающих механических безголовых кенгуру, малыши ростом едва ли по метру окружили повозку, и предводитель — тот, на шлеме которого высился занятный плюмаж из проволоки, — резко и противно дунул в жестяной свисток.

Выйдя из шатра, я нарочно, одев одни только шаровары, ярко засветил татуировку с саламандрами на правой руке и налил зеленью источника глаза, пробудив в груди котёл двух сил для перевода, и проговорил с ощущением, что пережёвываю гравий:

— Прошу права шестерни и молота. Прошу права на святые серьги отца Кутруба.

Сказать, что коротышки охренели, — это не сказать ничего. Старший аж свисток изо рта выронил.

Один из конвойных разразился длинной трескучей тирадой, общий смысл которой сводился к словам: «Неверный, как посмел?» и «Святотатство!». Старший молча кинул в него боевым молотком — тихо так, не чтоб убить, а чтоб заткнулся. После чего он торжественно слез со своей шагоступки (или жопоходки — она, кстати, при этом присела как бы на корточки), вразвалку подковылял ко мне на коротких гнутых ногах и гордо и медленно проговорил, что древний закон гласит: любой живой и стоящий на ногах муж, чувствующий в себе силу и знания, может прийти к престолу камня и попробовать себя в испытании, чтобы стать сыном Кутруба. Далее он поклонился мне (а, как позже я узнал, — моей решимости, потому как не прошедших испытание ждала незавидная участь) и позвал следовать за собой. Как только он влез на свою механическую курицу, весь разъезд рванул вдаль с такой скоростью, что я только и успел вскочить в шатёр и крикнуть Рите: «Жми, милая, чтоб от этих чертей не отставать!» — и Рита вжарила. Скорость у нас была не меньше сотни километров в час, и в шатком шатре это было незабываемо.

Скорость и галоп оборвались так же резко, как и начались. Выйдя и спрыгнув с повозки, я без всяких преувеличений разинул рот от удивления. Впереди располагался гигантский карьер, похожий на места добычи алмазов на моей родной земле — видел я их, правда, только на картинках в интернете, но примерно так это и выглядело. Циклопическая воронка, пропиленная слой за слоем в крепчайшем базальте спиралевидным треком-ходом, опускалась множественными витками-уступами вглубь и вглубь, и на всех поверхностях спуска множественные механизмы мерно занимались какой-то деятельностью. Тут были и экскаваторы, и бурильные установки, и, как мне показалось, даже что-то вроде буровых с качающимися на их вершинах гусаками насосов, мерно качавших что-то из глубин. Всё это сопровождалось мириадами рабочих, которые в одном им ведомом порядке и системе сновали вокруг и, кажется, прямо сквозь эти механизмы. Эффект стимпанка ещё усиливало огромное количество клубов пара, дыма и непрекращающийся лязг. Тронувший меня за колено глава разъезда гордо проскрипел:

— Узри же, чужак, зрачок отца Кутруба, что служит входом в миры Азаартангхала (буквально — подземного мира стали и угля — примечание автора).

Дальше он начал объяснять мне, что причин отказывать кому бы то ни было в прохождении испытания отца Кутруба нет никакого смысла, ведь никто, кроме их народа, не выдерживал самой доставки к месту прохождения испытаний. В ответ на моё немое изумление меня и Аантару подвели к машине, напоминающей катапульту, в чаше которой с плечом длиной не менее двенадцати метров лежал диаметром метра в два сетчатый полый шар из проволоки.

— Залезай в воробушка, — проскрежетал наш провожатый, — и мы запустим тебя в око Кутруба. Вы, мягкотелые, из-за одной только перегрузки превращаетесь в наргалх (блюдо детей Кутруба — кисель из мышиных потрохов и пещерного лишайника — примечание автора). А если не расколетесь, то не переживёте приземления на сетку в Оке на самом дне города. А если ты останешься жив, то приступишь к испытанию. Отец Кутруб учит своей магии только крепких телом и духом.

В ответ я снял с него шлем и, прилив одновременно живицу и внутренний огонь к своим рукам, легко ладонями смял рогатый шлем с проволочным ирокезом так, как будто он был из тоненькой фольги. Вручив обалдевшему коротышу горячий ещё шарик из мятого металла, я проскрипел в ответ:

— Давай, не будем медлить. И да: моя женщина останется здесь, в повозке, с моим зверем. И если с ними что-нибудь случится…

Пришедший в себя после шутки со шлемом коротышка громко начал злоязычить, и я уловил только что-то про «дерьмо пещерных вывертней». А потом наклонился к нему и, глядя в глаза, сказал несколько слов. Его проняло, он умолк и, чуть погодя, чётко и раздельно прокрипел, что закон гостеприимства для его народа свят и моей женщине и моему зверю ничего не угрожает.

Обняв Аантару и приказав Рите сидеть прямо тут и сожрать любого, кто хотя бы прикоснётся к рабыне или просто подойдёт слишком близко, я собрался уходить. Аантара спросила меня:

— Что ты сказал ему, о великий мой покровитель и наездник?

Немного обалдев от такого обращения, я всё-таки понял, что это дань торжественности момента и рабыня просто за меня волнуется. Я тихо засмеялся, успокаивая её, и проговорил:

— Я напомнил ему о судьбе железного продвигателя, которого сжёг несколько дней назад.

Поцеловав свою женщину напоследок, я, не оборачиваясь, прошёл к катапульте, и спешащий за мной начальник разъезда что-то скрипуче проорал тем коротышам, которые обслуживали эту махину.

Двое мелких воителей (или механиков — чёрт их разберёт) с лязганьем отворили в боку сетчатого шара дверку под размер местных лилипутов, и я не без труда пролез внутрь. На всех прутьях, из которых состоял сам шар, внутрь были обращены множественные скобы, и один из механиков знаками показал мне, что надо взяться за них руками, а в другие просунуть ступни. Как назло, всё внутри сферы было выполнено в карикатурно маленьком размере. Изменив форму кистей, я всё-таки влез в скобы руками и ногами и, замкнув конечности в слитные конструкции (лепя свою плоть как пластилин), теперь оторвать меня от этих скоб, не оторвав мне руки, было бы просто невозможно. Хихикая и улюлюкая, коротыши заперли сферу и начали чем-то грохотать в основании катапульты. Вдруг что-то щёлкнуло, и мир сорвался с места, размазавшись как рваное полотно неряшливого художника.

Ускорив метаболизм в несколько раз, я быстро перестроил глаза, покрыв их защитной плёнкой и втянув веки, и стал разглядывать величественную картину под собой. А поглядеть было на что: взмыв вверх на несколько сотен метров по идеально просчитанной параболе, я прямо в железной проволочной сфере нёсся над воронкой города безумных механиков. Грудь перехватывало от восторга и ужаса одновременно. Быстро пришло осознание, что даже пройдя испытание коротышей, мне как-то надо будет ещё и подняться со дна этой воронки. И мой полёт тем временем, пройдя пик набора высоты и расстояния, начал свою часть в виде падения вниз — в самый центр горловины. Свист в ушах нарастал, сила ускорения рвала руки и ноги из суставов, а я не вовремя вспомнил забавный медицинский факт о встречающемся иногда непроизвольном семяизвержении у пилотов скоростных истребителей и шутки их старших коллег про «отстрелялся». Тень от края воронки накрыла сферу, проваливавшуюся всё глубже и глубже, и я почувствовал себя как мышь в банке, которую скинули с крыши многоэтажного дома. «Гагарин, блин», — мелькнуло в голове. И вот падение прекратилось — сфера встретилась с исполинской сеткой-рабицей, натянутой в самом узком месте воронки. Вокруг была практически полная тьма. Перестав качаться и подпрыгивать в сфере и выблевав, кажется, уже все потроха, я наконец-то, преобразовав кисти и стопы, отлепился от скоб. Огонь и живица внутри меня начали стремительно перетекать и, кажется, даже зазвенели в воздухе и самом пространстве. Что-то было, но что — я не мог понять. Что-то пронизывало всё моё тело, и лишь бешенная регенерация силы источника и ярость огня держали мою плоть единым куском.

Выбравшись из сферы на покачивающийся бескрайний лоскут рабицы, я увидел подходящих ко мне служителей — видимо, местного культа — и понял, что меня так смутило в воздухе и почему живица так бурлила. Глядя на плотные костюмы из свинцовых пластин, покрывающие тела и головы служителей как чешую рыб, я, глянув на тела своих новых спутников сквозь костюмы, увидел, как органы их сжаты до предела в центре тел, а тестикулы втянуты глубоко в плоть. Меня осенило:

— Мать вашу, радиация! — как говаривал наш сержант в учебке: — Там рентгены, сопляки, мать вашу, в палец толщиной, и если счётчик Гейгера свистит, как соловей в кустах, то оборачивай яйца свинцом — или не оборачивай, всё равно каюк.

Живица забурлила с новой силой, а саламандры на правом плече побежали на грудь и на спину. Ну что ж, какое там меня ждёт испытание? Давай выноси!

Глава 25

Двое мастеров Входного приказа — как они сами себя назвали, — побрякивая свинцовой сбруей, повели меня с поверхности сетки в длиннющий коридор, узкий, с теряющимся в неимоверной высоте потолком. Сквозь стены шла непрерывная вибрация каких-то огромных механизмов. Пройдя примерно милю или около того, мы вышли в широкий круглый зал, в центре которого стояла бронзовая чаша-чан с водой, цвету и зеленому дымку над которой позавидовала бы и сама Мария Склодовская-Кюри (совместно с мужем Пьером Кюри и Антуаном Анри Беккерелем — первооткрывательница радиоактивности, автор термина «радиоактивность»; по техническим анекдотам, сама варила радий в котле на своем заднем дворе. — Примечание автора).

Подойдя к чану, они проскрежетали, что передо мной первое испытание: на дне святой чаши отца Кутруба лежат камни, которые я должен вынуть и раздавить в руке, показывая, что члены мои сильны достаточно, чтобы учиться механике и святым правилам сродства плоти и железа. Второй пробормотал, что я, дескать, всё равно не сдюжу, вона какой лядащий, и чего это брат Анхарг передо мной распинается.

Смело шагнув вперед, я сунул руку в закипевшую от каких-то внутренних процессов воду и ухватил лежащий на дне голыш. Вытащив то, что осталось от руки, назад, я понял, что передо мной мумифицированная веточка. Так в армии выглядело мясо из стратегического хранилища на случай атомной войны, куда нас гоняли для несения караульной службы: высушенные до стеклянного состояния коровьи и свиные туши выглядели как будто сделанные из папье-маше и легкими были неимоверно — вся корова весила килограмм сорок, варить её нужно было не меньше пятнадцати часов, и по итогу на вкус такая говядина была как старые половики.

Глядя на свою руку, скукоженную и коричнево-прозрачную, как дорогой хамон, намертво держащую камень, я усилием мысли продавил в нее живицу, смешанную с огнем наездника Анчаров. Рука на глазах налилась жизнью и порозовела; плоть моя, придя в порядок, тем не менее приобрела какой-то сероватый оттенок. Разинувший рот страж промямлил, что вообще-то сначала воду надо было вылить — они уже приготовились наклонить чан на специальном кронштейне, — и потом мокрый от радиоактивной воды голыш уже надо было брать.

Прокляв себя за торопливость, я спросил, что дальше. — Теперь раздави его в кулаке, сын глины (пренебрежительное обращение от эфирных и небелковых форм жизни в адрес людей. — Примечание автора), — проскрежетали мне.

Налив мышцы мощью и усилив кремнием, который я поверхностью стоп усвоил прямо из плит пола подо мной, я со скрежетом сжал кисть и просыпал результат сквозь пальцы. Второй страж аж крякнул в бородку под маской из свинца. — Дюже силен ты для мясного болвана, — проскрежетал он. — Ладно, далее пойдем.

Следующие камни я вынимал из расплавленного свинца, из горячего песка, из крошева битого минерального стекла, острого просто до усрачки (кстати, кто хоть раз видел человека, пробившего своим телом витрину в магазине, — а на дежурствах я таких драчунов и гонщиков видал часто, — тот знает, что никакого сравнения реальность не имеет с фильмами, где главный герой пробивает сахарное стекло, рассыпающееся характерными горошинками, и бодро идет дальше). Я обжигался, я истекал кровью, я сращивал сухожилия и сосуды, я покрывал свою руку панцирем и проводил сосуды для криоохлаждения — вся моя фантазия, как врача, так и просто человека с гигантской фэнтези-начиткой из детства, всё шло в ход. Наконец все девять камней мощи были превращены мною в песок.

Следующим залом был зал с верстаком, где лежали инструменты по обработке металла, листы меди, кварцевый песок для полировки готовых частей и какие-то щеточки и тряпочки. Торжественно вставшие перед ним мои провожатые в один голос проговорили, что мощь и силу, достаточную для обучения и причащения к силе и знаниям Кутруба, я показал, теперь должен показать хотя бы минимальные знания механики. — У тебя двенадцать часов, подмастерье, из того материала, что перед тобой, ты должен собрать работающий механизм часов. Дальше пройдет лишь тот, кто владеет мастерством шестерни и поворотного анкера, тот, кто на глаз определяет шаг и ход вала, кто может покорять и мастерить без чертежа и измерительных приборов.

Вот так попадос! О механизме часов я не имел даже ни вот такусенького представления. Так, не паникуем: российский врач умеет работать в режиме нихренанезнания и одновременной многозадачности. Хотите часы, мелкие засранцы? Будут вам часы. Пересыпав песок, предназначенный для полировки шестеренок, в чашу стоящего здесь же тигля, я выдавил из обеих кистей чистый и незамутненный жар духа огня с такой силой, что саламандры на моей коже аж засверкали. Я расплавил его — то есть песок — в лужицу стекла. Скатав из самого тонкого листа меди трубку длиной примерно в метр, я макнул её в остывающее стекло и начал тихонько дуть. Выдув с пятой или шестой попытки что-то напоминающее два мыльных пузыря (правда, они сразу почти густели и не думали лопаться), проплавить пальцем в них отверстия и сварить друг с другом, а потом заполнить одну из колб остатками песка было уже делом нескольких минут. Упрятав всю конструкцию в рамчатый кожух из криво вырезанных какими-то недокусачками частей из куска меди, я получил песочные часы. Работающие, правда кривые и неустойчивые, но часы.

Окликнув своих экзаменаторов, которые на каменной скамейке неподалеку распивали что-то из плоских бутылочек зеленого стекла, периодически поднимая свинцовые забрала на закопченных лицах, я с гордостью продемонстрировал им свою работу. — Что это, Кадрам меня раздери, за хреновина?! — проскрипел один из них и уставился на песок, мерной струйкой сбегающий из верхней колбы в нижнюю. — Это песочные часы, — холодно проговорил я. — Задача экзамена — из того, что передо мной, собрать часы. — Но святой дух механизмов, регулирующих мир, сожрет тебя, наглец! — завопил второй страж. — Ты не видишь кружева шестерней в пространстве своего ума, ты не можешь ковать передачи и мерять ход неумолимой реки (имеется в виду время. — Примечание автора). — Сделано из того, что представлено на столе? Время меряет? Какого хрена вам еще надо?

В пространстве за спинами стражей гулко грянул колокол, звук его омыл нас, как окрик отца, останавливающий потасовку расшалившихся детей. Оба стража обернулись на звук и низко поклонились густой тьме. — Пойдем, подмастерье. Кутруб принял твой экзамен. Пересеки механическую реку, и ты предстанешь перед духом отцов земли, который наградит тебя святыми огнями нашего народа или сожрет твою никчемную душонку.

Снова коридор, только теперь спереди доносился мерный шуршащий звук, как будто впереди бежали полчища механических насекомых на ножках-иглах и ножках-шильцах. Шорох набирал обороты и полноту звука, вытесняя из головы все мысли, всё вокруг наполнялось этим шелестом и тонким скрежетом. Внезапно стены коридора вновь рванулись в стороны, и передо мной предстала безкрайняя поверхность, составленная из множества тысяч подогнанных зубчатых валков разных диаметров, непрерывно вращавшихся в разных направлениях. Во все стороны, сколько хватало глаз, простиралась эта шелестящая и скребущая поверхность сияющих и ржавых, темных и переливающихся, как кристалл, крутящихся валков. Зубцы и иглы, конусы и заклепки — всё это перемалывало любой предмет, неудачно попадавший на поверхность. Это мне продемонстрировал один из стражей, кинувший на поверхность механической реки камень: вскрик металла, столкнувшегося с камнем, и только песок бьет фонтаном во все стороны. — Узри же, червяк с поверхности, узри же святую механическую реку, одно из чудес подземного мира! — торжественно проговорил мне один из стражей. — Пересеки её, без попыток взлететь или как-либо обмануть священный дух земли, пересеки, и на острове в центре русла ты обретешь то, чего так жаждешь.

— Отойдите, братья мои, — проговорил я торжественно, — мне надо собраться с духом.

На самом деле я даже примерно не представлял, как пересечь это поле бесконечноподвижного гигантского абразивного механизма. Всё, что попадет на эту поверхность, будет моментально измельчено и сжевано. Внезапно, глядя на мерно текущую на месте механическую реку, я вспомнил, как на канале «Дискавери» смотрел много лет назад программу про дельфинов: как они, оказывается, в момент, когда нужно ускорение, выпускают вперед по курсу тучу пузырьков и скользят с уменьшившимся трением вперед, выигрывая немало в скорости. Там так и прозвучало: «подвижный в подвижном». Захваченный этим образом, я подошел к самому краю механической реки и начал поочередно менять структуру своей ладони, прикладывая её к поверхности. Роговая гребенка, поверхность, массивно источающая слизь толстым слоем, плюшевая, надутая воздухом, как резиновая лодка... В конце концов, устав отращивать руку снова и снова (все варианты до этого неизбежно затягивало внутрь реки и отрывало), я добился результата. Поверхность, устойчивая к воздействию моря валиков, вращающихся на манер шейкерного измельчительного аппарата, не смогла захватить плоскую поверхность, покрытую костяными, на манер бусинок, счётно вращающимися во все стороны капсулами. Выпирающие на две трети своего диаметра над поверхностью массивные костяные или роговые бусины в ответ на воздействие реки так же бешено вращались во все стороны, и действие нивелировалось полностью.

Потратив безумно много своей плоти на эксперименты, я осунулся и похудел, меня терзал дикий голод. Подойдя к мастерам, сидевшим на скамье и закусывающим свое питье большой ногой какого-то зверя (надеюсь, не крысы), я отобрал и саму ногу, и бутылку у одного из них. Всосав содержимое бутылки и обглодав в мгновение ока шмат мяса не меньше трех кило, я отбросил кость и, развернувшись к реке, пошел прямо на неё, по ходу движения преобразовывая свои стопы в нечто подобное плоским роликовым доскам, где вместо колес было множество роговых шариков. Последние шаги по берегу я уже делал, оскальзываясь и расставив руки для сохранения равновесия. Ступив на поверхность реки, я плавно заскользил по её шуршащей глади, как по катку. Заложив руки за спину и чуть наклонившись вперед, я под обалдевшими взорами стражей удалялся от берега дальше и дальше. Впереди замаячило нечто огромное и темное — остров. Если это остров, то на его поверхности высилась то ли постройка, то ли скала правильной геометрической формы, напоминающая усеченный конус.

Приблизившись и выйдя на берег острова, я понял, что эта антрацитовая глыба, возвышающаяся вверх метров на тридцать, вибрирует и дрожит, как гигантский трансформатор. Радиация около неё, видимо, усилилась, поскольку потроха мои замотало узлом, а вся реальность мира свернулась тугой пульсирующей трубой из мяса, в конце которой собралась узенькая картинка моего поля зрения. Меня вырвало тугой струей крови вперемешку с остатками мяса. Внезапная злость, чистая, как ключевая вода, наполнила всё мое существо. Огонь двух источников завибрировал во мне в унисон с внешней вибрацией камня на острове. Зрение прояснилось, а налившаяся серым цветом с пробегающими по поверхности красными и зелеными искрами кожа уплотнилась и, кажется, даже заскрежетала при движениях. Встав с четверенек, куда меня бросила волна излучения, я медленно подошел к блестящей, как кожа кита, поверхности скалы и понял, что под ногами моими хрустят множество костей, напоминающих скрюченные карикатуры костей человека. Видимо, это были останки коротышей, не выдержавших испытания. Кости были интересные, с крапинками металла в структуре.

Голос, провибрировавший в моей голове, вбил в поверхность мозга следующие слова: — ПРИВЕТСТВУЮ ТЕБЯ, СОИСКАТЕЛЬ СИЛЫ И МУДРОСТИ МЕХАНИЧЕСКОЙ. ПРИВЕТСТВУЮ ПЕРВОГО НЕ ИЗ НАРОДА ХООРНОВ, КТО СМОГ ПРИБЛИЗИТЬСЯ К БЛАГОМУ ЗЕРКАЛУ МИРА. СЯДЬ ЖЕ РЯДОМ И ВНИМАЙ… КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ДЕЛАЕШЬ?

Я погрузил руки прямо в плоть блестящей скалы, и она не показалась мне плотней тумана. Скрежет и дергающие движения какого-то механизма внутри облака в форме скалы втянули меня внутрь, и началась тьма…

Где-то вне времени и пространства элементаль огня и богиня жизни, сплетенные в вечном хороводе, танце и борьбе противоположных начал, потеряли свое равновесие половин целого раскалывающим появлением массивного, похожего на кусок кварца с коричневым отливом сталагмита, который рывком ворвался в эфирный кусок вселенной, где коротали время боги. — С пробуждением, брат, — проговорил, откровенно веселясь, элементаль огня. Его пламя облизало грани кристалла и опало, собравшись в фигуру мужчины с огнем вместо кожи. — С прибытием, о познавший устройство миров, — проворковала жизнь, обретая свой женственный силуэт и переставая быть просто вихрем зеленого пламени. — Кто тот смельчак, кто ворвался в мои пределы и познает тайну моей сущности, не беря и прося, а вырывая из рук и забирая силой? — проскрежетал отец Кутруб. — Это наше возлюбленное дитя, — ответила жизнь. — Наш духовный сын, что несет всё наше естество в плоть миров и устанавливает равновесие, которого мир давно лишен. — Это наш воин, чьи руки сильны, а ум остер, — добавил огонь. — А ты, чучело из шестеренок, дашь ему понимание структур и способность лепить неживое по своему потребству, обращая плоть мира в свое оружие. — Он неимоверно умен и изворотлив, — задумчиво проскрежетал Кутруб. — Со времен, когда, порвав небо этого мира, я, распоров вселенную, вбил свою плоть глубоко под землю (имеется в виду метеоритная природа отца кутруба — примечание автора), я не встречал такого ума. Он инженер, но не механизмов, а инженер самой жизни. — Не жадничай, отдай ему тайное знание, и он пойдет дальше ковать свое тело защитника миров, а слава наша не поблекнет, а возрастет многократно. — Хорошо, я одарю его властью над механизмами и отпущу с этим знанием обратно в мир. А здесь-то я что делаю? — Часть тебя теперь в нашем клубе, — игриво хихикнула жизнь. — В клубе родителей дракона!

Скрученное и разобранное на миллион частей сознание мое постепенно всплывало из глубины, и обнаружил я себя висящим в пустоте странного голубоватого цвета. Все мои мышцы, органы, прожилки и косточки были разобраны, как прихотливый гербарий на столе натуралиста. Я продолжал жить, но в то же время был пронизан чьим-то пытливым вниманием, которое не отпускало ни на миг. Так, наверное, чувствует себя инфузория в капле воды с другой стороны микроскопа под океанским валом взгляда ученого. Голос приблизился и забормотал: — Так-так-так... Знаний — вагон. Диссективный трехмерный взгляд уже привит, надо же, какое интересное устройство ума, ты видишь сквозь плоть, одновременно понимая структуру. Где же так обучают, и как эта профессия называется? Ну, теперь вот тебе еще подарочек...

В мое сознание полилась река информации о соединении живого и неживого: от протезов рук до полного замещения тела металлом, связки и гидравлика, шестерни и кристаллы, плоть и металл. Всё это, взорвав мою душу, улеглось на её дне, как хорошо выученный урок длиною в несколько жизней. Ослепленный новой вспышкой голубого пламени, я пришел в себя уже в собранном виде снова на пляже около монолита. Потрогав его, я понял: теперь он холодный и плотный, как, например, базальт или гранит. Холодный, нечеловеческий голос внутри меня спросил: — Плоть твоя изменена. Хоть ты и любишь лепить её, как гончар глину, но теперь твоя глина не старится вовсе и имеет сродство к камню больше, чем ранее.

Я взглянул на свою руку и увидел свинцовые и кобальтовые прожилки в толще кожи и понял, что живица и огонь во мне улеглись, и радиация, хоть и чувствуется, но совершенно меня теперь не беспокоит. А органы мои стали невероятно подвижны. Усилием воли я вернул своей коже естественный человеческий цвет. — На лик твой положена печать отца Кутруба, ибо теперь ты великий зодчий неживой материи мира, — проговорил всё тот же голос, и в мочках моих ушей нестерпимо засвербело и зажгло.

Схватившись за уши, я понял, что на них, вросшие намертво, появились массивные серьги с камнями. — Иди же, сын мой, вперед и неси свое знание в мир, чтобы плоть была велика и власть плоти над земной каменной материей была содружеством, а не насилием, была союзом, а не войной.

Развернувшись в сторону механической реки, я, не меняя плоти своих ног, просто ступил на её поверхность, и — о чудо! — там, где мои ноги касались жужжащей поверхности, валки реки просто останавливались и не шевелились, пока я не совершал следующего шага.

Глава 26

Выйдя на берег механической реки, я смог лицезреть совершенно обалдевших мастеров-наставников, которые, не опасаясь радиации, сняли шлемы и, вытаращив глаза, уставились на меня. Прервалось это молчание моим вопросом:

— А как, любезные, расскажите-ка мне, все другие соискатели преодолевали механическую реку?

— Дык песок сыпали из корзины вперёд себя, и там, где песок на желваки и валки реки попадает, она на несколько мигов замирает. Так и идут: у кого корзина большая, тот доходит, у кого маленькая — того река сожрёт по пути.

Ясно. Приглядевшись новым своим пониманием мира, я понял, что у стоящего передо мной заменено сердце на сложный механический, тем не менее, девайс, состоящий из клубка шестерёнок и пары поршней, а в центре тела вживлён непонятный снаружи кристалл, который пульсировал в такт сокращениям механического мотора. У второго стража вообще обе руки под доспехами были наполовину механические.

— Долгой жизни, плотных винтов и крепкого вала вам, братья, — на автомате вдруг сказал я, и оба мастера облегчённо выдохнули. — Пойдём, новый брат, мы проводим тебя к лифту на жилые уровни.

— НИКУДА ОН НЕ ПОЙДЁТ! — прогрохотал вдруг голос с явно металлическим оттенком. Из тьмы соткался силуэт, согнутый, но на две головы выше остальных коротышей, мне как раз по грудь. Закутанный в алую с золотыми рисунками шестерней сутану, к нам приближался какой-то местный начальник, и начальник, по ходу, немаленький, поскольку оба стража при его приближении встали на колени. Лицо пришедшего, совершенно гладкое и безволосое, тем не менее, такого же серо-коричневого цвета, изборождённое глубокими морщинами; на голове его был остроконечный убор с массивным светящимся, наподобие наших кутрубовых серёг, камнем. Подойдя ближе ко мне, — а опирался наш новый персонаж на длинный витой посох, так же из проволоки, с массивной шестернёй на конце, — задумчиво глядя сквозь меня на остров, скрытый за шуршащим полотном механической реки, пришелец проговорил:

— Давно даже помыслить не мог о подобной ереси, когда чужак получит знания моего народа и попробует унести их за пределы нашего града.

Вдруг, оглянувшись на обоих мастеров-привратников, он, немного повысив голос, сказал:

— А с вами, убогими, разговор продолжится позже и не здесь, раз вы допустили в сердце нашего мира чужака.

Один из стражей поднялся и нараспев процитировал, видимо, строки местного писания:

— «Не убоявшийся дыхания Отца Камней и Механизмов, переживший полёт в стальном яблоке, повторяющий благое пришествие Камня с небес в глубины, да предстанет пред верстаком и покажет своё умение, а показав, пойдёт и встретит свою судьбу, и никто не вправе…»

Стремительный удар концом посоха в грудь остановил его речь. Камень на шапке начальствующего уродца ярко вспыхнул.

— Знай, плесень земная, ошмёток каменный, что и перед кем цитируешь!

Коротыш, получивший удар (это был персонаж с искусственным сердцем), схватился за грудь и, разинув рот, как рыба на берегу, рухнул как подкошенный. Глядя на его сердце, я понял, что оно просто остановилось.

Подскочив к лежащему на песке берега, почти умершему коротышу, я прямо сквозь свинцовую рубаху нанёс то, что в медицине называется прекардиальный удар (один из способов экстренной реанимации, заключающийся в резком и отрывистом ударе в область грудины сжатым кулаком для попытки заново завести сердце — срабатывает редко, но при отсутствии дефибриллятора иногда оказывается достаточным действием. — Примечание автора). Приложив руки там, где обычно я прикладывал дефибриллятор, и на автомате скомандовав: «Отошли! Внимание, разряд!» — выдал сквозь руки дикий компот из огня, живицы и какого-то внутреннего нового чувства, полученного с серьгами, как будто механический посыл. Коротышка дёрнулся, и сердце его, скрипнув, снова завелось.

Глядевший на это с нескрываемым любопытством епископ Чёрного Камня (а это был он, один из высших иерархов, хранителей Механического Закона, — память об этом пришла ко мне от серёг) — он даже рассмеялся:

— Смел ты, чужак, без меры. Решение Зубчатого Престола нельзя отменять, ну да ладно, этим двоим всё равно не жить.

Склонившись над ним, я как мог разжёг в себе огонь живицы, огонь Наездника Анчара и попробовал вытянуть из него то подобие жизни, которое присутствовало в его тельце, замотанном в сутану. Осуществляя это, я понял, что механических органов в теле епископа нет, но вместо крови по нему циркулирует нечто вроде нефти, смешанной с чем-то серебристо переливающимся. Вся эта система крякнула от моего воздействия, и там, где слон бы просто усох и опал, иссякнув, епископ просто немного поёжился.

— Странное чувство, — пробормотал епископ, ни к кому конкретно не обращаясь, — как будто Отец Кутруб попробовал меня развоплотить.

— Зачем тебе тайное знание нашего народа, и как ты собираешься выйти отсюда, дитя глины? — он вдруг осекся и пристально в меня вгляделся. Я почувствовал себя неуютно, почти услышав сакральный вопль лаборанта в кабинете флюорографии: «ВДОХНУТЬ, НЕ ДЫШАААТЬ!» — Хотя теперь ты уже не дитя глины — ты очень близок к нашим каменным истокам, но я не вижу в теле твоём ни одного подарка от Отца Кутруба, а после преображения он дарит замену слабым членам своего нового слуги.

— В теле моём нет слабостей и недостатков, я полный хозяин своей плоти.

— А почему тогда в теле твоём, — спросил я епископа, — я не чувствую ни одного механического органа, но весь ты пронизан металлом, как будто в жилах твоих вместо крови руда или магнитная крошка?

Епископ пожевал губами и, странно глядя на меня, начал медленно и отчётливо говорить:

— Все роды и племена, вне зависимости от их корня, пронизаны системой организованных уровней или каст. Тот, кто рождён воином, не будет ковыряться в земле, а тот, кто рождён ковать, не будет править. В каждом народе эти проявления где-то закреплены знаками и стигмами несмываемых отличий, а где-то совершенно условны. И мне жаль те народы. В нашем же племени, милостью Отца нашего Крепкого Кутруба, правящая верхушка не получает орган или конечность механического вида, и тело наше не становится ни слабее, ни сильнее. Мы меняемся целиком: те, кто правят, должны быть сильнее органов из железа.

После этих слов его камень на верхушке головы засветился ещё сильнее, и, приглядевшись внимательнее, я понял, что это не шапочка, а сама голова у епископа конической формы, и она заполнена металлической взвесью, которую епископ силой мысли консолидирует в разных частях тела, как огромная отвратная медуза. Подскочив к нему поближе, я схватил его за шею и сдавил. Глаза епископа налились дурным огнём, а тело его, слабое и хлипкое под сутаной, дёргалось, но не могло оказать какого-либо серьёзного сопротивления. Не давая перекачать руду в тело или в руки, я лишил его самого сильного оружия. Похрипев и поболтавшись в моих руках, он тихо, голосом, не говорящим об удушье, сказал:

— Отпусти, я клянусь, что не трону тебя.

— Клянись огнём Святого Кутруба, — проговорил я в ответ.

Вот тут-то он заёрзал по-настоящему.

— Я не обязан клясться перед всякой инородной грязью.

— А так?

Я, объединив те свойства сродства к металлу, которые получил от Кутруба, и огонь Наездника Анчара, стал тянуть магнитную руду из епископа прямо сквозь глаза, которые силой живицы просто растворил. От пустых глазниц горного иерарха потянулся ко мне тонкий дымчатый слой магнитного пара. Острый, как нож, отчаянный вопль прорезал тьму Чертогов Познания, как местные называли эти пещеры.

— Прошу, перестань, остановись! Я клянусь, что ты выйдешь из этих чертогов безвозмездно, только не отнимай у меня благую силу Чёрного Камня, Отца Горных Сил и Механизмов.

Я отпустил его на пол, и дымка втянулась в глазницы назад. Хрипло дыша, епископ сел прямо на пол и, склонив голову, начал что-то бормотать. Выметнувшиеся из его тела тени, похожие на копья, пронзили грудь обоих стражей, и тела их, подброшенные импульсом вверх, рухнули на пол, и от них начал исходить сладковатый дымок.

— Не надо возвращать их к жизни, странник, — протянул он уже громко и встал с пола. — Я не могу потерять свою власть и влияние, потому что эти слизняки видели твою силу. Прости, но это наши подгорные дела. Пойдём же, равный богам, пойдём, я провожу тебя к выходу.

Обернувшись так, как будто и не лишился глаз, епископ уверенной поступью пошёл по пещерному коридору назад.

— Как ты видишь? — окликнул я его. — Магнитные поля, силовое поле планеты?

Не оборачиваясь, епископ ответил:

— Вижу, что многое открыто тебе, неведомый возмутитель покоя. Каждый, прошедший высшее посвящение от Отца Кутруба, больше не нуждается в плотских органах чувств и не нуждается в примитивных приборах, таких как компас или астролябия. Мы зрим всем духом нашим направления света и ход светил даже среди белого дня или сквозь толщу камня. Великие струны мира, пронзающие вселенную, служат нам поводырями, и тела наши, имея ясность освобождённых от плоти умов, получают абсолютную память. Я не вижу, но, зная направления мира и помня каждый камень, я иду туда, куда мне потребно.

— Если так можешь ты, то попробую и я.

Расслабив свой ум, я поднял полученное от Кутруба ощущение камня и механизма из глубин своего сознания и попробовал одеться в это ощущение. Как удар молота, на меня обрушились чувства, которых раньше не было, — так, наверно, видит мир перелётная птица, чувствующая магнитные поля, пронзающие мир. Дымной спиралью пронзила сферу мира надо мной траектория местного светила, и я почувствовал точное время суток в путаных местных единицах, в которых я так и не смог до конца разобраться, — чувство времени было точнейшим, вплоть до терции (шестидесятая доля секунды. — Примечание автора). Иглами, пронзающими мозг, сквозь камень надо мной ворвались в моё сознание положения звёзд и отдалённых планет. Огромным валуном, прогибающим вселенную, ворвался в мой мир северный полюс планеты, который теперь я чувствовал ярче, чем свет солнца.

Обернувшийся ко мне рывком епископ уставился на меня пустыми глазницами и ошарашенно проговорил:

— Ты прозрел даже без очищения и бдений в потоках ледяных истин! Ты посвящён в то, к чему некоторые идут всю жизнь! Как? И куда ты пойдёшь с таким знанием?

Отойдя и немного прикрыв вуалью невнимания новую картину мира, я ответил епископу:

— Не волнуйся, цель моя не в том, чтобы развеять или передать твоё знание. Я собираю силы источников этого мира не для войны и не для порабощения. Я иду к цели, которая пока мне не ясна, но я чувствую, что это нужно... не только мне, а всему этому миру в целом.

Отрывисто кивнув мне в ответ, епископ бодро захромал дальше, и некоторое время спустя мы подошли к лифту, который представлял из себя кубическую кабинку с решётчатой дверью. Пропустив меня в недра лифта, епископ подал знак трём дюжим мастеровым в лёгких кольчугах (у одного из них, кстати, на спине между лопаток торчала маленькая труба наподобие выхлопной, и при каждом шаге из неё вырывался маленький клуб дыма; своей трубой мастеровой, видно, что очень гордился и всячески её демонстрировал). Мастера начали крутить какую-то лебёдку в стороне от лифта, а я нутром почувствовал под полом лифта растущее напряжение — там стягивалась великанская пружина.

Увидев моё напряжённое внимание, епископ слабо усмехнулся:

— Не переживай, теперь плоть твоя крепка настолько, что ты легко перенесёшь вознесение из глубин Кутрубовых Чертогов. Наша катапульта безвредна для тел, осенённых благодатью Отца Механизмов.

Мать твою, опять катапульта. Виду я не подал, но рывок, ударивший в ноги, был знатным. Пронесясь по шахте лифта, стенки которой были то каменными, то решётчатыми, то свет ламп, то огни горнов, то крики каких-то существ — всё это сливалось в чудный винегрет, и я, со своим обострённым восприятием, получал эффект как от пролетания в трубе турецкого аквапарка.

Периодически вектор моего движения менялся, поскольку маленькие засранцы, видимо, меняли направление труб, передвигая и переключая ход моего маршрута, сдвигая и ставя на трубе моего полёта развилки и повороты. Чувствуя себя как гильза почтовой пневмопочты, я летел и летел, пока не вылетел прямо через теперь уже горизонтальную трубу и кубарем покатился из развалившейся кабинки лифта (видимо, она была одноразовой) и покатился уже по песку и по камням. Перестав махать руками и вертеться в угоду инерции, я наконец-то лёг на песок и, слушая уханье далёких теперь механизмов и глядя в синее небо, насладился сверкающей картиной мироздания — полюсы сил, энергетические потоки, магнитные полюса, всё полыхало и сверкало перед моими обновлёнными глазами. Придя в себя, я снова пригасил информпоток и сел. Вдали раздался женский крик — вопила Аантара, и вопила скорее безнадёжно, чем гневно. Да что с этой женщиной, ни дня без проблем! Подскочив вверх, я помчался на крик.

Прибежав к стоянке, организованной моей телегой, шатром на ней и верной громадой Риты, сидевшей на заднице и яростно щёлкавшей зубами, я увидел невероятное: в свете слепящего южного солнца, по пескам пустыни, на краю Города Механического Бога, моих близких окружила стая механических крыс, или волков, или ещё каких-то гадов, напоминавших гибрид швейной машинки и шакалов, — механические лапы, сочленения, при движениях выпускающие клочья пара и дыма, и пасти с гидроприводами и яркими стальными клыками. Изредка в этой механической мешанине появлялись голые крысиные хвосты и замшевые, торчком стоящие уши. Воняло смазкой и падалью. У ног Риты валялось несколько смятых в комки жужжащего металлолома, уже дохлых существ, но их было слишком много. Десятки уже лезли по краям шатра, а внутри сидела и, в общем, пряталась моя женщина. Подбежав к повозке, вне себя от ярости, я поднял голову к небу и издал вопль, похожий на гудение перегруженной трансформаторной будки. Все существа, разом выпитые мной, упали на песок грудами шелестящего мусора. Рита начала вылизывать себе спину, на которой механические крысы вырвали огромный клок. Выскочившая мне навстречу Аантара обняла меня и прижалась к груди.

— Ты пришёл, ветер моего дыхания, свет моего солнца, ты пришёл!

Подумав немного, теперь в другом направлении, я проговорил:

— Милая, а сколько меня не было?

— Почти целую октаву, господин (неделя в этом мире из восьми дней. — Примечание автора).

Дорога вновь распахнула нам свои объятия — повозка заскрипела, влекомая неутомимой гиеной, а шатёр наполнился смехом, весёлой вознёй от зари и до зари и голосом моей рабыни, то просящим, то негодующим, то кричащим от страсти.

В один из немногих перерывов нашей бесконечной любовной игры, раскидав свои чёрные, как ночь, волосы по ложу, она прошептала:

— Наконец-то ты стал достаточно вынослив для меня, господин, теперь я уже не боюсь делить с тобой кошму страсти.

И верно — весь мир теперь стал для меня не более чем забавной игрой. Творить любовь, ждать или преодолевать тяготы пути — всё стало мне по плечу и не вызывало усталости или утомления. Даже пить и есть я, так же как и Аантара, практически перестал. Иногда только, выходя из шатра, когда Аантара спала, чтобы пробежаться и выплеснуть часть своей новой силы в беге вокруг влекомой Ритой повозки, я замечал, что стоило мне подхватить горсть песка и отправить в рот или прижать к груди, как силы мои возобновлялись, а огонь просто начинал бурлить во мне без остановки. Рита в такие моменты довольно тявкала и, в новом моём зрении похожая на коричнево-зелёный клубок огня, рвала повозку с новой скоростью дальше.

В один из таких вечеров, когда утомлённая Аантара, снова что-то пробормотав, заснула, а я приготовился выскочить из шатра, ровный бег моей верной помощницы вдруг превратился в хаотичные рывки в стороны, а снаружи послышался какой-то шум и возня. Внезапно снаружи громко заклекотали и закурлыкали, иначе и не назовёшь. Привыкнув, что гиена издаёт только ворчание, рык или хриплый вой, похожий на разрывание тефлоновой сковородки, я понял, что что-то идёт не по плану. Повозка остановилась совсем, а клёкот раздался громче. Вынырнув из шатра, я увидел, как несколько теней, мохнатых и шуршащих, отцепились от Риты и, взмахивая тяжело широченными крыльями, взмыли вверх и понеслись, гневно курлыча, к востоку. Ворчащая Рита что-то трепала по земле, и, подойдя поближе, я увидел, что — кажется, в фольклорных безднах моего родного мира подобных тварей называли гарпиями. Дохлое нечто, которое возила и дёргала, как довольная кошка дохлого воробья, своей слюнявой пастью гиена, было женщиной с удивительной красоты лицом и крыльями вместо рук. Перья с отливом, как у сокола, растущие прямо из гибких предплечий, плавно переходили в оливковую кожу тела, увенчанную точёной головкой с копной рыжих волос; высокая грудь, чуть траченная клыками Риты, и плоский мускулистый живот переходили в цепкие, не очень-то элегантные нижние лапы с серповидно изогнутыми, длиной сантиметров в тридцать, когтями. Но, не глядя в пустые и мёртвые уже серые глаза гарпии в пол-лица и маленький коралловый ротик, я не мог оторвать глаза от её когтей — когти мягко светились насыщенным голубым светом, и этот свет, как мерцание огня Наездника Анчара, как глубокая зелень живицы и переливчатый опал сияния камней Кутруба, говорил мне: «Я — новая тайна этого странного мира, и нет тебе покоя, пока ты не узнаешь, что я есть…» Отрубив ритуальным серпом, подаренным мне как знак власти над Аантарой, когтистые лапы гарпии, я с небольшим сожалением поглядел на оставшуюся, вполне себе привлекательную, бабью часть неведомой твари, проговорил гиене:

— Можешь доесть то, что осталось, и на рассвете поворачивай по новому адресу — теперь поедем к этим пичужкам, в их гнезде наверняка есть что-то интересное.

Глава 27

После непродолжительной возни Риты с останками гарпии раздался пронзительный вопль, и снова захлопали крылья. Выскочив снова из шатра, я увидел то, у чего я только что отрубил лапы со светящимися когтями, — оказывается, не умерло, и ещё как не умерло! Снова грозный клёкот, летящие во все стороны перья и визг разъярённой женщины, который не перепутать ни с чем. Рита вяло тыкала носом в полупрожёванную птичку, которая, отскакивая на обрубках лап, гневно вопила что-то на языке, отдалённо напоминающем испанский. Прилив к своему сердцу энергию стихий, я попробовал ещё раз прислушаться к гневным воплям и смог разобрать уже конкретнее:

— ¡Bestias, dónde están mis piernas, quién me quitó las garras de la eternidad, malditos bastardos! (исп.)

Ещё чуть поднапрягшись, я понял, о чём речь:

— Твари, где мои ноги, кто лишил меня когтей вечности, ублюдки чёртовы!

— Рита! Фу!

Гиена, как мне показалось, с усмешкой покосилась на меня и отошла чуть в сторону.

Усевшись на лишённую перьев, хорошенькую, надо сказать, задницу, гарпия поджала голени с обрубками — кровь, кстати, тоже не текла совершенно, а раны на её груди затягивались просто на глазах. Щёки полыхали, волосы торчали во все стороны, а глаза… что-то было в её глазах. Из перьев вдруг показались кисти рук с аккуратными пальчиками; дав мне оценить неплохой бюст, она тем не менее свернула руки с перьями на манер плаща и прикрылась ими.

Подойдя ближе, я вдруг почувствовал сильнейшую волну желания, накрывающую меня вплоть до пелены в глазах. Живица взбурлила во мне и, поставив некоторый фильтр прямо в трахее и очистив кровь, я понял, что это мощнейшая волна феромонов. Поглядев на отсутствие эффекта от своих химических чар, гарпия поджала губы и спросила:

— Кто ты, смельчак, оскопивший дочь правительницы Парящих Скал?

Какое-то смутное чувство вины шевельнулось во мне, но, сдержавшись, я ответил:

— Вы напали на моего друга в ночи и остановили моё движение к моим целям. Не тебе задавать вопросы.

Не попижониться я не мог и потому выпустил на кожу тела саламандр, и они, сверкая, побежали по груди и по рукам. Глядя на по-детски вытаращенные от удивления глаза гарпии, я, во-первых, понял, что она ещё совсем дитя, а во-вторых…

— Я могу приживить тебе ноги назад, если хочешь.

— Отнятое не вернуть, так гласят законы моего народа — если лишился оружия, ты не хозяин своей судьбы, а раб или вещь. — Игриво поведя плечами над перьевым плащом, она проворковала: — Можешь взять меня в рабство, о господин моих когтей.

— Скорее мы ощипаем тебя и сварим кастрюлю супу! — гневно прошипела Аантара из-за моего плеча. — Почему ты не истекаешь кровью, чёртова сука?!

— После обретения когтей истины мы можем начинать летать, но чувствительность на стопах и всё, что ниже колена, перестаёт бояться, или болеть, или ещё что.

Приглядевшись, я понял, что там, где прошёлся мой хопеш, отсекая лапы гарпии, уже ровные и чистые культи, без признаков ран или кровотечения.

— Почему ты так просто к этому относишься? — спросил я у птицы.

— Все наши обряды связаны с лишением когтей. Когда мы становимся жёнами и готовимся нести яйца, наши мужья отгрызают нам лапы и берут на себя все заботы о нашем содержании. — Снова игривая улыбка и воркующий намёк: — Так кто ты теперь, незнакомец, — муж или хозяин, и когда мне откладывать первое яйцо?

— Господин! — злобно взорвалась моя рабыня. — Отдай мне эту курицу, и я покажу ей, кто достоин нести яйца от тебя, а кто просто падаль…

Прекратив новую свару простым взмахом руки (и, кстати, меня поняли обе курицы — и пернатая, и лишённая перьев), я подошёл и подхватил гарпию на руки. Она оказалась очень лёгкой, килограмм тридцать от силы, и вся была какая-то бескостная и мягкая. Пахло от неё неожиданно приятно, какими-то специями и чем-то сухим и сладким. Моментально угнездившись у меня на руках, она извернула шею и умудрилась заглянуть мне прямо в глаза.

— В моём племени на двести девочек рождается лишь один мальчик, и они звероподобны, лишены права на полёт и очень слабы. Чтобы продолжать род, их холят и лелеют, но те из нас, кто не брезгует выйти на женскую охоту, вольны подбирать себе мужей на земле. Правда, многие из таких яиц потом пусты и не вылупляются… — Она тихо хихикнула. — А твоя птичка без крыльев держится за тебя, я посмотрю…

Занеся её в шатёр, я сложил её на ковёр на дне шатра и под взглядом Аантары, усевшейся на ложе и поджавшей ноги и губы, стал осматривать нашу новую гостью. После зубов Риты на груди не осталось даже следов. Кожа чудесного оливкового цвета не имела ни малейшего дефекта. Под моими руками пернатая чудачка начала постанывать и страстно закатывать глаза, но я прекратил все поползновения, щипнув гостью за бедро. Она ойкнула и широко распахнула свои серые глазищи, которые на фоне маленького носика и пышных волос придавали её лицу несколько совиное выражение.

— Где твой дом и как твоё племя относится к чужакам?

— Дом мой парит в небесах, и каждый, у кого есть крылья, волен войти в него. Правда, потом его всё равно казнят, но перед этим он оставит своё семя в роду пернатых воительниц.

— Извини, но вы не производите впечатления великих воинов, — усмехнулся я.

— Во-первых, несущие когти света сильфид обладают силой, неподвластной земным червякам, а во-вторых, нас десятки тысяч, и не все так благодушны, как я.

— Ты говорила, что ты дочь правительницы.

Горько улыбнувшись, гарпия ответила:

— У моей матери семь десятков дочерей, и к престолу я сильно не приближусь. А так как теперь ты оскопил меня, то в играх наследников меня даже не будут рассматривать. Но ты красивый… — Она снова попыталась прильнуть ко мне и жарко зашептала: — Все мои рабы плакали от удовольствия, когда были близки со мной, а я перетоптала много мужчин. Вы так забавно кричите, когда кончаете…

Медный кумган с недопитым вином, пролетев в опасной близости от моей головы, врезался в гарпию. Зашипев от ярости, она, разбрызгивая вино во все стороны, перепархивая по шатру взмахами крыльев, кинулась в атаку. Похожий на маленький белый камень кулак Аантары твёрдой скалой встретил волну гнева гарпии и разбил пернатой дурочке скулу. Упав и заскулив, та начала жаловаться, что такой бой нечестный и надо сначала пытаться сбить свою соперницу крыльями и в худшем случае толкать грудью, а только потом переходить на удары, и вообще она теперь «ханардна» — дословно с языка гарпий «мать без ног» (примечание автора), и её бить нельзя, а надо кормить, любить и целовать.

— Крылья оторву, рунза вонючая! — завопила Аантара («рунза» — спутанные бечёвкой отрезанные крылья сокола, которые вешают на столбе подростки в племени Огня как знак своей ловкости, да и отпугивает мелких хищников от цыплят. — примечание автора).

Хлопнув в ладоши и влив в свой голос немного огня, я предупредил обеих бабёнок, чтобы завязывали с драками и выяснениями отношений.

Обе, надувшись, замолчали.

— Где твой дом и как в него попасть?

— Дом мой дрейфует среди небес благословенной земли, и не попасть в него нечистым и грязным мужланам, пока одна из сестёр народа нашего не примет на себя обетов мужских в верности и любви…

— Брешешь! — это опять Аантара.

— ВСЁ! — теперь по заднице получили обе. Напоров ладонью обеих, я повторил вопрос. С глазами, полными слёз, но с огнём и придыханием гарпия наконец-то начала связный рассказ:

— Парящие Скалы — или город, или остров, непонятно, но это сооружение дрейфует по сложной спирали, обходя пустыни и горы, с периодическим циклическим спуском с высоты на уровень пары сотен метров. И тогда гарпии перестают охотиться только в небе, а спускаются пониже в поисках добычи и мужей на короткое время, чтобы обогатить свой генофонд. Выбранных мужей они, подав особый сигнал, вызывают патруль и поднимают на сетях вверх, в Парящие Скалы, и там уже… по ходу, там уже мужья долго-то не живут. Но если ты сильный и понравишься королеве, и от тебя не воняет, и за одну ночь…

Тут опять пришлось отрывать Аантару от пернатой злодейки.

На улице смеркалось. Рита неутомимо тащила повозку, а гарпия намылилась, видимо, ко мне в постель, поскольку лапы я ей оторвал как часть обряда женской охоты и теперь по её законам должен покончаться, но любить её сколько смогу. Устав от этих поползновений, я сказал Аантаре, чтоб держала нашу любострастницу покрепче, и, прижав к обрубкам лапы с гаснущими когтями, начал прямо через ладони вливать живицу плотным потоком. Вопли и шипение. Треск крыльев и смачные оплеухи, а потом всё закончилось, и гарпия с вытаращенными от удивления глазами уставилась на свои когти, которые вспыхнули новым светом и начали со скрежетом сжиматься и разжиматься.

— Как? Теперь я больше не жена тебе?

— Представь себе, — яростно прошипела Аантара, — и теперь ты назад, ларнанха шудливая (дословно с языка народа пустыни: «кобыла-девственница, на которую не глядит и не лезет ни один жеребец». — примечание автора).

Следующие пара дней прошли в тишине. Периодически гарпия пыталась выйти на воздух и взлететь, но после отрывания и приживления лап что-то в её теле разладилось, и после нескольких бестолковых махов и кувырканий она, обиженно сопя, заползала назад. Как я выяснил у неё во время разговоров по душам вечером, просто крутить любовь — это одно, а когда гарпия собиралась нести яйца и муж отрывал у неё ноги во время брачного ритуала, они теряли способность к полёту, и возвращалась эта способность только после откладывания яиц.

— Как я покажусь моим сёстрам?! — вопила она как-то вечером, пережёвывая сырое мясо. В отличие от меня и Аантары, гарпия нуждалась в пище, и на вечерних стоянках Рита, выпряженная из повозки, ловила по моей просьбе кроликов и мелких косуль. Готовить необходимости не было — гарпия жрала их сырыми и в первые разы всё норовила измазаться в крови и мазнуть кровью добычи меня. Как потом выяснилось, вымазывание партнёра своей пищей в культуре небесных дев было важной частью половой игры.

На мой вопрос после очередной вечерней потасовки, как её имя, она вновь гордо ответила, что в своём племени слишком известна и в речи небесных гарпий нет прямого обращения по имени.

— В наших небесных хороводах, когда мы обретаем когти силы…

Тут она осеклась и поняла, что сболтнула лишнего. В ответ на все мои дальнейшие вопросы лишь отмалчивалась и дулась.

Следующей ночью Аантара выдрала у гарпии перо. Ночь разорвалась воплями боли и ярости, и теперь мне пришлось разнимать их уже всерьёз. Странно, но раны, нанесённые моей рабыне гарпией, упорно не хотели подвергаться заживлению, и, придя от этого в совершенно бешеное состояние, я напялил на шею небесной деве полыхающий зелёным ошейник. Став по статусу моей полноценной рабыней, она теперь не могла ослушаться моих приказов. Но, что странно, когти её перестали светиться, и их как будто закоротило — скрипение и искры от поверхности когтей, казалось, вот-вот подожгут ковёр, а спустя какое-то время их глубокий синий цвет превратился в переливчато-зеленоватый. Растерянно глядя на меня, птичка забилась в угол шатра и, поскуливая там, перестала с нами общаться. Зато раны Аантары теперь, без вмешательства, как я понял, небесного источника дев, я смог нормально заживить.

Ещё через день я почувствовал, как что-то надвигается сквозь горизонт, что-то даже удалённо массивное и жужжащее, как улей с недовольными осами. Гарпия вышла из своего угла и, раскидав крылья, начала медленно, нараспев говорить:

— Мой дом близко, но я теперь чужая там. Я теперь твоя раба, мой господин, и я навсегда лишена радости полёта, ибо до получения когтей неба мы перепархиваем, как птенцы, и лишь пройдя первый хоровод сестёр в небе и обретя власть над потоками сильфид (духи воздуха. — примечание автора), мы становимся хозяевами неба. И не видать мне ни радости обретения птенцов, ни ласки мужа, ни власти над добычей…

— Не скули, — сказала спокойно Аантара, — слушать противно. Наш владыка может всё, и когда он насытится мною, я, так и быть, пущу и тебя в его объятия, а может, и втроём устроим ваш хоровод.

Сказать, что я обалдел, — не сказать ничего.

— А что изменилось в тебе? — спросил я рабыню. — Почему ты теперь не ненавидишь нашу гостью?

— Ты облёк её ошейником своей власти, значит, она теперь такая же моя сестра, как и Лиана.

Нашу, несомненно, увлекательную беседу вновь прервала гарпия:

— Имя моё, мой повелитель, Ган-Аарн Гхта, но ты можешь звать меня Ганой — так меня называли мои рабы-мужья и так меня звала птица-мать. Я теперь буду биться с тобой на одной стороне, когда придёт твой час сгинуть на дне Костяного Гнезда, когда твои чресла иссякнут в борьбе с нашими девами…

— Какие чресла? Какое гнездо?! — заорала Аантара.

— ТИХО! Когда приедем к вашему гнезду, ты сможешь подать знак, чтоб меня, подобно вашим рабам-мужьям, подняли на Парящие Скалы? — спросил я.

— Да, мой повелитель, но не лучше ли отвернуть от гнезда в другую сторону, и… я буду очень стараться, я буду так любить тебя, что ты забудешь обо всём.

— Нет, — прервал я очередной поток слов, — мне нужно в ваше гнездо и на ваши скалы.

— Зачем?

— Там посмотрим. Я, скажем так, тоже хочу причаститься к вашим хороводам.

Смеялась гарпия долго и взахлёб, с иканием и подвыванием, с соплями и бульканьем. Когда она успокоилась, я сухо поинтересовался, что её так насмешило. Она утёрла глаза и ответила:

— Наши воронята, которые рождаются совсем без крыльев, зато с большим гузном и крепким, но не клювом, а штучкой пониже, тоже в перерывах между ласками небесных дев мечтают, как они вылетят со скал и понесутся на охоту… Но мужчины не могут летать, они могут только приносить радость соития и обретения птенцов, а потом, когда состарятся или истощатся, что обычно одно и то же, то могут позабавить небесных дев в поединках старцев и скопцов на дне Костяного Гнезда.

Теперь начала смеяться Аантара, напоказ и демонстративно в лицо гарпии. Отсмеявшись (а я не стал её прерывать, потому что понял, что это своего рода бабий поединок), Аантара сказала:

— Ты не ведаешь границ сил нашего господина. Он перелюбит весь ваш курятник, а потом перебьёт ваших скопцов, а потом спустится вниз ко мне и снова сожмёт меня в своих объятиях.

Рита снова остановилась и отрывисто тявкнула с робостью и лаской тепловозного гудка. Выбравшись на воздух, мы все трое уставились на северо-восточную часть неба. Примерно четверть сферы небес занимала тень, и в центре её, благодаря чудесам местной рефракции, как центр цветка в окружении лепестков, сияли Парящие Скалы. Выглядели они как огромный комок сероватого навоза с парящими вокруг него тучами мух. Прикрутив зрение на максимум, что благодаря силам, полученным от Кутруба, и силе живицы вышло практически на автомате, я разглядел, что вокруг парящего не то острова, не то гнезда летают сотни патрульных гарпий в нагрудниках и с копьями наперевес. Потянувшись к острову небесных дев поближе, я почувствовал, что он как будто живой — и всё это как огромная масса пемзы, пронизанная облаком каких-то микроорганизмов.

Обернувшись к гарпии, я проговорил:

— Скажи мне, Гана, на вашем острове запрещён живой и открытый огонь?

— Откуда ты знаешь? — расширила она глаза от удивления. — Табу на горячие предметы и огонь соблюдается всеми жителями.

— Скажи, а есть на вашем острове места, где резко и неприятно пахнет, и это не отхожие ямы и не запах падали?

— Да, господин, на Парящих Скалах есть тоннели, из которых вырывается ветер силы.

— Так я и понял. Газ и эффект дирижабля — вот и вся магия.

Спрыгнув с повозки, я, повернувшись к Аантаре, виновато сказал:

— Прости, радость моя, тебе опять придётся меня ждать.

— Покори всех и убей всех, свет моего мира, — страстно ответила мне рабыня и улыбнулась. — И знай, хозяин моих снов, ни одна курица с царапалками на пакшах не сравнится в любви с дочерью Огня.

Она скрылась в шатре, а зевнувшая Рита легла рядом с повозкой.

Я повернулся к гарпии:

— Давай, начинай орать, вопить или свистеть — чего ты там делаешь в таких случаях? Сообщай вашей бабьей своре, что новый муженёк в их логово пожаловал.

Глава 28

Хитро подмигнув мне, Гана как-то по-особому присела, подвернув одну ноголапку под себя, а вторую вытянув чуть вбок и вперёд — я так понял, для устойчивости, — затем она вся, как струна, напряглась и, запрокинув голову к небу, как-то надулась в области горла, сквозь кожу её прелестной шейки проглянули синеватые, в тон к светящимся когтям, прожилки силовых сосудов или ещё какой-то магической хрени; широко открыв рот, она издала не свист и не щелчок, а нечто похожее на вопль кита — у меня от этого звука противно заныли зубы, и всё виденье мира, которое подарил мне Кутруб, как-то сморгнуло, как изображение в старом ламповом мониторе.

Гана опять улыбнулась:

— Как ты силён! От нашего крика обычно мужчины падают, а враги помельче и копытная добыча просто теряют сознание.

— Это ваше оружие?

— Да.

— А почему ты не применила его ко мне или к моим спутникам?

— Мне было скучно, а ты показался мне хорошим кандидатом в мужья.

Не успев ничего ответить, я отвлёкся на огромную круглую тень, падающую сверху: шестеро гарпий спускались сверху, удерживая в когтях нечто похожее на корзину-тарелку с петлями по окружности. Опустив её вниз, главная в патруле прогарцевала на нестерпимо светящихся коготульных лапах к Гане и нарочито громко проговорила:

— Почему твоя добыча на ногах даже после Зова? Он что, глухой?

Остальные гарпии мерзко захихикали. Я, прикинувшись оглушённым, покачиваясь, нарочито деланно простонал и пошатнулся; подталкивая крыльями, Гана пропихала меня в корзину, где я улёгся и прикрыл глаза для пущего театра.

— Что с твоими когтями силы, сестра? — проговорила одна из гарпий. — Их цвет, что с ним?

— Я могу летать, и сила моя при мне, а цвет поменялся после моей охоты, — ответила гарпия.

— А ошейник, — грозно прохрипела предводительница, — кто посмел?!

— Я несу новые вести и открою их только на Крылатом суде, — гордо вскинув голову, ответила Гана.

Резкий рывок вверх — и какой-то не то клёкот, не то кудах: это гарпии слитно завопили, то ли подбадривая себя, то ли просто в силу своей куриной породы. Сам полёт длился недолго, минут пятнадцать, и корзину опустили где-то в помещении, как мне показалось. Открыв глаза, я бодро вскочил и, растолкав обалдевших от такого поведения добычи гарпий, огляделся — мы находились на дне огромной полупещеры в склоне парящего острова; стены и пол были собраны из множества явственно шевелящихся полусфер сероватого цвета, перемежающихся чем-то похожим на воск, засохший до состояния полуцемента. Я обратил внимание, что все гарпии повтягивали когти и вообще передвигаются бережно, полувспархивающими прыжками — видимо, чтобы не повреждать пузыри колонии, выделяющие газ; в цементе рос вялый мох, который, однако, испускал слабоватое свечение, дававшее возможность ориентироваться.

Лица гарпий, нисколько не перепуганные, а наоборот, похожие на лица детей в зоопарке, которые увидели слона впервые в жизни, окружили меня, и одна из них проворковала:

— Милая, — обращалась она к Гане, — а ты дашь мне потоптать этого петушка потом, когда сама наешься? У меня таких забавных ещё не было!

Разорвав квохчущий круг, я прошёл в один из коридоров, Гана семенила за мной.

— А почему ты такой спокойный и совсем меня не слушаешься? После поискового крика наша добыча и наши мужья привязаны до самого конца и не смеют ослушаться приказов, а ты такой интересный, я тебя в голове «не слышу».

Я рывком повернулся к ней и продавил сквозь нашу новую связь ей прямо в голову:

— А ТАК ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?!

Она, разинув рот, сразу присела:

— Это было что?!

— Ты теперь моя рабыня, и я волен делать с тобой что захочу. Я хозяин твоего тела и твоей души.

Восторгом Ганы можно было дробить камни:

— КЛАСНА! А я так смогу? А у меня свои зелёненькие рабы в ошейниках будут? А когда мы с тобой в гнездо пойдём? А у меня так не было, чтоб воронёнок командовал!

Я опять резко затормозил и поглядел прямо в глаза маленькой гарпии:

— Веди меня туда, где вы получаете свои когти.

— Нельзя туда, мальчикам нельзя.

— ВЕДИ!

— Хорошо.

Пройдя достаточно далеко по слабо светящимся коридорам, мы неоднократно встретили других гарпий в компании их воронят или мужей другой породы; всех их отличали потухшие глаза и какая-то семенящая походка, поэтому их, видимо, и не надо было ни связывать, ни ограничивать в передвижении — всё их поведение напоминало старушачьих питомцев, маленьких собачек с беззубыми и потухшими эмоциями. Поглядев в сторону Ганы, я спросил:

— А как вы их используете в продолжении рода? Глядя на них, ни о какой страсти вообще речи быть не может.

— Мы кормим их перед самой процедурой вязки слюной из зоба, она вызывает в наших самцах скачок активности, они становятся пылкими и горячими, — она смачно харкнула себе в ладонь и с видом величайшего одолжения протянула её мне.

Я усмехнулся:

— Хочешь, чтоб я начал вязать тебя прямо здесь и сейчас?

Как-то непонятно смутившись, гарпия вытерла свою ладонь себе об живот.

— Веди меня к вашей королеве, или как там её.

Постепенно коридоры стали шире, и мы вышли в круглый чертог, который был невероятно ярко освещён. Как оказалось, округлое помещение имело два воздушных колодца — в полу и в потолке, — шириной метров по пять; столб света сиял и переливался небывалой чистотой — несмотря на общее впечатление гигантского курятника, в столбе света не было танцующих пылинок и пушинок: везде царила великолепная чистота. По окружности стояли клетки из веток, напоминающих корявый бамбук, в которых сидели самые разные существа: кто-то рычал, кто-то свистел или скулил; я увидел даже парочку детей Кутруба, которые с потухшими глазами сидели на полу своих клетей и что-то жевали. В соседней клетке сидел кто-то, напоминающий огромного пеликана.

— О, какой клююююууув! — томно вздохнула сзади Гана. — Каждый раз, как прихожу в этот чертог, не могу спокойно глядеть на участников королевского гарема!

Обойдя по кругу весь зал, мы приблизились к чему-то, напоминающему гнездо из самых разных предметов: приглядевшись, я узнал и кресло, и моток проволоки, и какую-то посуду — всё это было прихотливо сплетено верёвками, золотыми цепями; где-то проглядывал в плотной стене гнезда жемчуг и шёлковые жгуты одежды, всё было дорого-богато, но как-то по-сорочьи бестолково. На вершине гнезда гордо восседала гарпия с угольно-чёрными перьями и волосами, тронутыми серебром возраста. Личико было ещё очень ничего, а грудь уже была прикрыта чем-то на типа кожаного сарафана; приглядевшись к вспыхнувшим глазам местной правительницы, я понял, что ей смертельно скучно и она рада хоть какому-то, но развлечению.

— Что привело мою возлюбленную дочь... — неловкая пауза, видно, что правительница тупо забыла, как зовут её семидесятого птенца, — ...нашу верную воительницу и вольного охотника, — вывернулась она.

Гана присела в каком-то курином поклоне и ответила:

— Я привела к тебе, о великая, чудо — сильного ворона, который не падает под нашим криком и кого не берёт пелена страсти от наших дев.

Стража — а вокруг гнезда тусовались на расслабоне две гарпии в нагрудниках и с копьями — вдруг напряглась, и в грудь мне уставились два копья.

— И о небывалое, — продолжила Гана, — этот ворон просит твоего дозволения, Мать Крыльев, пройти обряд обретения когтей силы.

Взрыв хохота порвал зал: смеялись стражницы, булькала пернатая пожилая прелестница на вершине гнезда из барахла, и по инерции захихикали члены гарема правительницы в клетках поближе — им, видимо, передалась общая аура веселья.

«Как же я устал, что никто в этом проклятом мире без крови и угроз не воспринимает меня всерьёз», — подумал я. Собрав в теле своём руду от отца Кутруба и чуть пригрев её огнём наездника Анчара, я выдал такой электромагнитный импульс в пространство вокруг себя, что если бы вокруг была какая-то электроника, она бы махом сгорела. Моё предположение, что, как все пернатые, гарпии ориентируются в трёхмерном облаке полёта, используя магнитные поля, было верным: смех махом стих, а стражницы и Гана просто рухнули на пол; перекошенное от ярости лицо гаприи-королевы было красноречивее всего. С угла глаза потекла слеза:

— ¡Cerdo! ¡Bulto de estiércol de caballo salvaje! (Свинья! Комок навоза дикой лошади! — исп. Примечание автора.) — видимо, от перенапряжения слетел автопереводчик, понял я и, чуть напрягши свой внутренний котёл, вернул понятность речи гарпий. — Не ори, курица старая! На меня ваши чары не действуют.

— Ты выжег нам троим внутренний гоонтра (на языке гарпий — часть ретикулярной формации, участка ствола мозга, участок, ответственный за ориентирование в магнитном поле планеты. — Примечание автора), — прошептала королева.

Направив на её лицо свой палец, я чуть выпустил регенеративный поток живицы — теперь это мне давалось совсем просто, — и потерявшая дар речи гарпия несколько минут ощупывала своё помолодевшее лицо и кожу шеи, с которой исчезла дряблость. Сорвав с себя фартучек, закрывавший бюст, она с видимым наслаждением потёрла свою вновь налившуюся безупречную тройку и с силой сжала соски; неистовый взгляд упёрся в меня:

— Ты станешь частью моего гарема!

— Мне второй раз вмазать полем моей силы? — тихо спросил я. — Счас мощность подкручу и вообще все мозги тебе выжгу!

— Не надо, прости меня, о великий бескрылый! Просто...

— Что?

— Обряд пройти может кто угодно, но он должен уметь летать.

Как я понял, все гарпии до прохождения обряда не могут летать, а только перепархивают, как курицы; такое сравнение, видимо, не очень понравилось правительнице, и она, поджав губы, несколько минут молчала.

— Легенды гласят, что мы раньше были пленниками парящих скал, ведь даже имея крылья, у нас нет хвостов, как у птиц, и голова не предназначена, чтобы резать плотный эфир (видимо, имеется в виду общая аэродинамичность. — Примечание автора), и поля сильфид (сильфиды — духи воздуха. — Примечание автора) были недоступны нам. Ползая по поверхности скал, парящих незнамо где, мы думали, что весь мир состоит только из нашего загаженного острова, не умея толком говорить и беспорядочно спариваясь с нашими мужчинами-воронами, — а они и сейчас-то не самые умные, а в те эпохи вообще мало отличались от зверья, — мы тянули вервку нашего бытия, не имея смысла и цели.

— А потом? — устало спросил я, поняв, что без порции очередной легенды нам не обойтись.

— А потом пришла Мать всех гроз и рокотала в небе, как барабан; рука, бьющего в который, не знает усталости. Перестал меняться день и ночь, ливнем смыло всю поргху с поверхности нашего острова (имеется в виду съедобное растение, похожее на мох, но дающее ростки с злаковыми головками. — Примечание автора), и смыло весь навоз от наших испражнений, и все вкусные черви, жившие в навозе, также покинули наши камни — нас ждал голод и смерть или от страха, или от истощения. Но когда самая яркая молния ударила в первую гарпию, первую нашу родительницу Воздуха и Мать Крыльев, — произошло чудо. Отряхнув пепел от перьев своих и поняв, что жива, она обнаружила на ногах своих сияющие когти власти; ноги Матери Крыльев больше не знали боли, а сжав когти и расправив крылья, она поняла, что воздух перестал быть пленом, а стал другом и братом нового вида. Прыгнув вверх, она понеслась сквозь пелену облаков и увидела новый мир, открытый для охоты, и не надо было больше жрать свой навоз...

— Дальше я понял, — прервал я торжественную речь гарпии. — А как вы передаёте этот дар другим небесным девам?

— Нужен круг из пернатых дев не меньше двух дюжин.

— А тогда первая гарпия, ведь она была одна?..

— Силы её святых когтей хватило, чтобы обратить в хозяев неба целую сотню первых дев. Сейчас же две дюжины покорительниц неба образуют хоровод с кружением против хода солнца (против часовой стрелки. — Примечание автора), и, как только они утрачивают чувство краёв земли, они начинают петь; тогда сестра, собирающаяся обрести крылья, падает из окна пустоты, — она показала на воздушный колодец в полу, — и, пролетая сквозь кольцо силы, обретает просимую мощь; вверх уже взлетает не жалкий комок перьев, а новая сестра небес.

— Каков процент неудач?

Королева взорвалась, она разразилась целой речью о неверных птахах, забывших, что такое скромность, и начинающих нести яйца, ещё не познав пьянящего вкуса неба, о тех, кто не блюдёт чистоту и не слушает старших, — а потом как-то скисла и сказала, что одна из четырёх пташек не взлетает в небо новой девой ветров, а падает, как кусок дерьма, вниз.

Ещё она спросила меня, какие фокусы я умею вытворять со своей плотью, ведь ей надо решить: допускать ли меня на верную смерть в хороводе сестёр или сначала попробовать потоптать меня самой. От этой развязности и зацикленности на сексе я уже начал уставать и поэтому спросил напрямик, чего она хочет.

Проковыляв вдоль ряда клеток, она показала на маленькую клеть с мантикорой (мантикора — представитель персидского мифического бестиария, существо наподобие сфинкса; разные источники описывают его как имеющего тело льва, голову, похожую на человеческую, и крылья, как у птицы. — Примечание автора). Мантикора в клетке была то ли хилой и больной, то ли вообще маленьким детёнышем.

— Я мечтаю получить в свои объятия подобное существо, — простонала правительница гарпий. — Нет-нет, — покосилась она на меня, — не думай, всего лишь обнять и почувствовать над собой власть того, у кого тоже есть крылья...

Отойдя немного назад и вобрав в себя образ бестии в клетке, я начал преобразование: руки мои налились тяжестью звериных лап, а пальцы стянулись вместе, выпустив ростки огромных иссиня-чёрных когтей; задние ноги развернулись коленками назад, и, не удержавшись прямо, я припал на все четыре; шкура набирала толщину, и наружу показался жёсткий, как щётка для обуви, красный мех; лопатки вздёрнулись стоймя, а хребет стал острым и неимоверно гибким; выметнулся львиный хвост, а содержимое треснувших штанов вдруг налилось свинцовой тяжестью и баллистической уверенностью; сквозь мускулы спины прорвались бутоны крыльев — из мокрых и слабых, как усики хмеля, крылышек купидона они в несколько секунд налились жёсткостью и объёмом; погромыхивая железом перьев, я раскрыл их в стороны и забил ими, разнося в прах какие-то статуэтки и прочий окологнездовой хлам правительницы; мускулистая грудь моя, раздавшись, выдавила через рот совершенно нечеловеческий рёв:

— ГХРАААРМН!

— О мой великолепный зверь! — пускала слюну владычица гарпий. — О владыка воздуха и степей, я вся твоя, возьми меня прямо здесь!

— ОБХРЯЯЯАААД! КХОООГТИ! — проревел я в образе самца мантикоры и тут совершил главную ошибку — привстал на задние лапы. Узрев содержимое моей паховой области, владычица небесных дев просто потеряла рассудок:

— Разбей ворота моей скромности своим тараном, порви моё войско, мой полководец!

— ОБХРЯАААД!!!

Обернувшись к входу в зал, правительница завопила как резаная:

— Собрать малый конклав посвящения в таинства небес! Собрать сестёр, потребных для посвящения!

Беготня и толкотня, всё свободное пространство заполнилось верещащими гарпиями; перья и звон украшений, глазки маленькие и побольше, зелёные и чёрные, синие и серые, волосы рыжие и белокурые — весь этот бабий калейдоскоп метался в стороны, казалось бы, в полном беспорядке и хаосе; единым был только почтительный страх, заставлявший их всех обходить огромного самца мантикоры, непонятно как обнаруженного около правительницы, и удивление и любопытство, которое можно было собирать в маслёнку и мазать на хлеб.

Собравшись, конклав из двадцати четырёх девиц весьма приятной наружности, только с крыльями и почему-то без штанов, образовал плотное кольцо из взявшихся за руки гарпий; подойдя к окну вниз, в полу, они дружно, по команде правительницы, ухнули в синь неба под нашими ногами и начали, пособляя себе крыльями, крутить небесный хоровод, набирая и набирая скорость. Все мои ощущения в теле мантикоры, полученные от отца Кутруба, взвыли в один голос — в центре небесного хоровода собиралось напряжённое поле, не то магнитное, не то ещё какое, и в момент, когда снизу от сестёр-гарпий начало подниматься заунывное мурчание, высокое и громкое, прижавшаяся к моему боку повелительница неба прошептала — прошептала так, что слышали все парящие скалы:

— Прыгай, мой котик, прыгай прямо в глаз неба, и вверх ты воспаришь новым богом парящих скал, и ты покроешь всех наших дев, и не по одному разу, а воронов, слепых и слабых, мы выгоним. Прыгай!

Глава 29

Любовь бывает разная, и совершается она тоже каждый раз неповторимо и по-разному: иногда быстро и подобно вспышке света, когда страсть охватывает любовников в странных и неподходящих местах; иногда с длительным предвкушением, и огонь горит ровно и сильно — спальня супругов, номер в мотеле, стог сена в поле, скрипучая кровать в садовом домике, расстеленное покрывало прямо на земле… У Дария было многое в жизни, и к своим годам женской лаской и вниманием он не был обижен, но никогда он не занимался любовью в воздухе. Любовь в полете у хищных птиц, например, проходит очень быстро — самец орла пикирует на самку и топчет ее прямо в воздухе, и если природа-мать одарила малоподвижных в любви зверей, таких как свиньи, оргазмом, длящимся ровным потоком ощущений в течение десятков минут, то хищные птицы получают эндорфиновый взрыв на сроке доли секунд, но эти доли секунд взрывают и ослепляют — целые миры рушатся и зарождаются, когда две хищные твари, хозяева неба, творят любовь прямо в воздухе.

Провалившись в парящее кольцо сестер небесного конклава, Дарий почувствовал, как плотный воздух из рвущих крылья и шкуру потоков наждачки превратился в ласковые руки, подхватившие его со всех сторон сразу; крылья тела мантикоры, в котором он пребывал, из бесполезных тряпок превратились в плотные опоры, так же крепко держащие его в воздухе, как ноги держат человека на земле; голова перестала идти кругом, зрение враз приобрело сферичность, и Дарий до предела точно почувствовал расстояние до земли.

А тут подоспели и сами сестры конклава: совершенно обезумев от вида парящего в синеве неба великолепного самца, они длинной чередой подлетали ему под брюхо, приникали на миг и с бешеным визгом кто падал вниз и чуть позже взлетал, а кто по спирали уходил в сторону. Первые разы Дарий даже не понял, что происходило, а тело мантикоры, видимо прекрасно приспособленное для таких кратких вспышек, просто бомбило его странными, но донельзя приятными ощущениями. Наконец, устав от этого конвейера, он взревел и, резко выдав вираж в сторону парящих скал, просто отшвырнул очередную десантную группу негодующе вопящих прямо в воздухе гарпий.

Тяжело вспарывая воздух серпами крыльев, он начал набирать высоту и наконец влетел назад в око неба через пол в зале правительницы гарпий.

С грохотом опустившись на пол и начав обратное преобразование, Дарий на минуту отвлекся и не успел заметить, как помещение начали заполнять, видимо, те самые воронята — огромные, с рудиментарными крыльями, растущими прямо из плеч и даже с виду неспособными нести хозяев по воздуху; они были прекрасными носителями кривых артритных ножек, а широкие грудные клетки заросли рваными черно-седыми перьями; головы с плоскими, как у волнистых попугаев, клювами бестолково щелкали, а круглые пустые глаза заполняла ревность пополам с яростью.

— Кудраааяяях-тах-тах! — грозно изрек первый из них, видимо главный в этой банде. Набилось их в пещеру, надо сказать, немало, около сотни.

— Какие вопросы? — грозно спросил я, начав более-менее владеть своим горлом и встав наконец на ноги. Причиндалы от мантикоры преобразовывались, надо сказать, медленнее всего остального и лежали почти на полу. Следующий кудах уже прозвучал не так уверенно и даже как-то обиженно.

— Ничего, малой, потерпи, и у тебя тоже отрастет какой надо, — ехидно ответил я и усилием мысли втянул всё это безобразие поглубже в себя, а то ходить-то как. Стоя совершенно голым перед этой бандой, я ощущал исходящую от них угрозу, но какую-то вялую и неуверенную — так сдают назад банда малышей, пришедших разобраться с хулиганом постарше: вроде пока шли, кулаки чесались, палки в руках уверенно рассекали воздух, а вот пришли — и как-то боязно, всё-таки вон он какой большой и страшный.

Видя, как воронята мнутся, и глядя на их согнутые эволюцией тела и крылья, я принял решение и, простерев руки вперед, сначала просто отключил им всем мозги, погрузив в плотный и тяжелый сон, а когда они с остекленевшими глазами просто все по-птичьи присели на корточки, стал мягко менять их, сразу всю толпу — дело не шло о тонкой подгонке черт лица и структуры крыльев, но я выпрямил их спины и ноги, сделал силуэты менее карикатурными и убрал эти мерзкие клювы с лиц, а глаза сузил и свел с боков головы на само лицо. Принимая более человеческий облик, воронята даже во сне стали выпрямляться и перестали квохтать; подтянув связки и чуть поменяв архитектуру гортаней, я смог убрать скоростную одышку и вернул эволюционную надежду на то, что эти твари смогут разговаривать яснее, и в самом конце, глядя на малехонькие пистрюны между ног, сжалился и, кроме увеличения объема головного мозга, чуть прибавил размеров по мужской части. Сдавленный стон сзади вдруг вернул меня к реальности, и, обернувшись, я понял, что с выражением священного ужаса на весь этот биологический карнавал пялится правительница гарпий.

— О-о-о-о, о великий, хотя бы подумай чтобы… — она осеклась, — чтобы взять меня в свой гарем!

— Нет, — жестко ответил я, — у меня уже есть, — теперь задумался я сам: жены? наложницы? — вернусь и надо уже решить с их статусом поточнее.

Закончив и отпустив мозги своей сотни пациентов, я не стал ждать, когда заботливые гарпии перестанут квохтать и носиться вокруг своих обновленных воронят; развернувшись, я рыбкой нырнул в небесное окно и стал преобразовывать свое тело в нечто пригодное к полету уже прямо в воздухе.

Развернув крылья, только теперь почему-то перепончатые, и махая лапами с покрывающей их черно-зеркальной чешуей, я, как уж среди камышей, бодро скользил по потокам воздуха и, завидев вдали внизу свой шатер и прыгающую вокруг Риту, стал подлетать ближе и ближе, непроизвольно взревывая от восторга, который дарило небо. Взбороздив песок и подняв тучу его вокруг, я перекинулся в привычное тело человека с необычайной легкостью. Подходя к шатру, я подхватил прыгнувшую ко мне гиену с легкостью, как будто это была не тварь в холке с рост взрослого мужчины, а простая овчарка. Выбежавшую следом за гиеной Аантару я также подхватил и закружил в руках их обеих — огромную зверюгу и маленькую женщину.

Успокоившись и вырвавшись из объятий одной и от огромного, как лопата, шершавого языка другой своей спутницы, я сказал:

— Бросайте всё свое барахло, и давайте уже вернемся домой.

— Как? Еще много дней пути! — воскликнула дочь песков.

— Вот так! — зарычал я, начиная меняться. Теперь уже не мантикора, а собранный естественным путем после всех изменений моего тела и души образ сам рвался наружу: удлинившиеся лапы с огромными, как серпы, когтями рвали полотно слежавшегося песка, как ребенок рвет бумагу; длинное и гибкое тело не то змеи, не то дикой ящерицы билось, как кнут в руке опытного пастуха, оканчиваясь длинным хвостом с зазубренными пластинами на конце; щучье рыло, заполненное коническими зубами, крепкими как алмаз, окружено туманом перистых усов и гривы, плывущих по воздуху, а огромные, горящие как янтарь глаза метали огонь. В отличие от образа мантикоры, который мог только хрипеть, как пьяница после недельного запоя, дракон — а это был именно он — имел глубокий и раскатистый голос, который пленял и заволакивал всех, кто мог его услышать. Песня первородных стихий — металла, огня, земли, живицы и воздуха — воплотилась в дивном хозяине пространств. Аантара, разинув рот и распахнув глаза, с выражением священного восторга глядела на этот лик, не имея возможности оторваться.

— О мой господин… ты прекрасен!

Подойдя поближе и чуть наклонив шею, я дал понять своей подруге, что делать — по левой передней лапе она забралась мне на шею и крепко вцепилась в отростки гривы. Привстав на задние лапы и обхватив передними недовольно порыкивающую Риту, я прыгнул вверх что было мочи и расправил крылья, до того прижатые плотно к корпусу. Кожистые, как у летучей мыши, только размахом как у хорошего самолета, они рвали воздух, как гнилую ткань, и несли меня широкими кругами выше и выше. Включив полный спектр ощущений мира, подаренный мне отцом Кутрубом, я как на ладони увидел город, к которому так стремился; кажется, даже разглядел пирамиду в центре, или их было две — не разобрать. Переливаясь огненной чешуей, я стал, извиваясь, проталкиваться сквозь пространство, как огромная рыбина в толще воды, и так же уверенно, как и рыба плывет к родным берегам, взял курс домой.

Набирая скорость, я позаботился о своем седоке и окружил ее небольшим силовым полем, иначе стальной наждак воздуха оторвал бы ее от моей спины. Скорость набралась такая, что за моим хвостом оставался инверсионный след, как за самолетом; восторг обретения ранее невиданной мощи вырвался из моей груди грозовым криком, вслед за этим я услышал, как верещит тоненько от восторга Аантара и как хрипло воет и свистит слюнями лишенная какого-либо защитного поля Рита в моих лапах.

Счастлив тот мир, чей купол неба режут на куски крылья драконов, ибо если дракон — созидатель, то в этом и других мирах не найти сильнее защитника, чем повелитель всех стихий, а если дракон — разрушитель, то из этого мира еще не ушла сказка, и в противовес пьянящей силе дикого змея боги непременно создадут волну хмеля богатырской силы и удали. Велик и счастлив тот мир, чье небо секут на куски сильные крылья…

Славный город Гатрам готовился к встрече: все улицы покрывал ковер из свежих цветов, стены были отмыты и заново побелены, а рядом с пирамидой архонтов возвышалось, медно сверкая листовым покрытием стен и кровель, новое здание — возведенное в дикой спешке и старании, похожее на язык пламени, гордое и независимое, рвущееся ввысь, — здание ожидало своего нового владыку.

Колодец жизни под пирамидой снова заговорил с архонтами, и потому о времени возвращения его знал весь город и знал с точностью до часа.

Сакхаар, и Анаарда, ну и, конечно же, Лиана стояли в центральной группе встречающих и волновались каждый по-своему. Мысли Сакхаара путались, ведь его карьера головокружительно менялась прямо на глазах: несколько лун назад он из управляющего небольшой усадьбой вольноотпущенного раба стал править огромной усадьбой Пламенной башни, которую возвели по проекту и по приказу самой Живы — центральной силы, от лица которой говорили архонты. Все попытки коррумпированных чинуш перехватить жирненький проект кончились, не успев начаться: они просто исчезли, каждый посреди своего особняка, окруженные слугами, рабами и охраной. Спустя несколько таких пропаж все сообразили, что на данном строительстве воровать не получится, и оно было завершено в рекордные сроки. В распоряжении старика-смотрителя оказались сотни рабов, сотни слуг и огромные ресурсы, ведь, прикинув масштабы, вся знать Гатрама ринулась ублажать любимчика сил, как называли теперь в городе его хозяина.

Анаарда просто ждала и думала о своем благодетеле как о вновь обретенном сыне, сердце ее сжималось в предвкушении этой встречи.

Лиане было тяжелее всего: она больше не могла выйти в город, ведь везде, где бы она ни оказывалась, ее окружал почтительный ореол тишины и благоговения, ведь формально она была его женщиной. В городе участились попытки знатных модниц имитировать живичные браслеты, подобные браслетам участников дома Дария, изделиями из подогнанных друг к другу изумрудов; весь двор и всю знать разрывали сплетни и слухи — что он такое, как он вернется и что он вообще о себе возомнил!.. Но источник, источник — он снова обрел голос, и крики и шепоты, не нуждаясь в помощи стражей, взрывались и сразу же умолкали. И в тот день и час утихли все работы, никто не мог ничего делать, все ждали, но сами не знали чего. Огромная толпа, кольцом окружающая подножие нового дома владыки Дария, — а именно так, а не иначе источник повелел именовать того, кто ушел обретать силу, — толпа молча ждала.

Мортусы, неизменно обходившие основание здания владыки в своем бессменном патрулировании, вдруг остановились и развернулись молча на восток. В небе собралось какое-то стремительное облако, и воздух ощутимо потяжелел, как перед грозой; на площадь, специально расчищенную по такому поводу, стремительно, прямо с неба, как удар молнии, обрушился огненно-черный змей — кольца его могучего тела свивались и вытягивались, крылья оглушали одним своим видом, а рев, сорвавшийся с пасти, полной алмазно блестевших зубов, просто убил все чувства во всех присутствующих. Вспышка мрака пополам с зеленовато-красным туманом, где живица сплеталась с огнем, — и перед всеми предстал уже человек, а не дракон. По телу его стремительно пробегали блики огней и свивались огненной вязью странные письмена и геометрические узоры; лицо его, полное гнева, с полыхающими глазами, вобрало в себя всю площадь; голос человека был негромок, но слышен во всех уголках огромной площади:

— По какому поводу парад устроили?

Вышедшая из-за него Аантара и стоящая сбоку Рита так же добавили образу повелителя стихий завершенности и целостности: женщина и зверь, стоящие около владыки пространств, просто молчали. Звонко засвистел и лопнул, разлетевшись на тысячи бликов, ошейник на Аантаре и обручи, сковывавшие запястья Сакхаара и Лианы; взамен по их шеям и рукам побежали полуживые блики узоров, застывшие прекрасными рисунками драконов изумрудного и багряного цветов.

Первой на колени опустилась Анаарда, а потом уже и главный архонт; за ними с шорохом одежд и в полном безмолвии начали опускаться ниц остальные жители великого города.

Голос владыки стихий, негромкий, но внятный, гремел в пустых душах, открытых тому, чего ждет каждый из миров — чуду и сказке…

Счастлив тот мир, чье небо рвут и режут крылья повелителей пространств и времен, счастлив тот мир, где живут драконы.