Сквозь чертову тень
Глава 15. Хруст крыла вороненка
Сохатый
В последние дни ему было совсем туго. Сохатого словно разрывало изнутри. Как же сложно ему было, как хотелось выпустить все темное и звериное, а он держался. И, кажется, держался из последних сил.
Потому что сколько не тряси мелкую нечисть, сколько не выдирай хвостов, все они выли на разные лады одно и то же: «Не знаю! Не знаю, пощади!»
Не насытившийся, засыпал он ближе к рассветам. Ему дико хотелось иного. Все мысли тянуло к вороненку, который еще летал. Слишком недосягаемом и близком одновременно. Островатая и вкусно пахнущая, Злата казалась такой маленькой и хрупкой, что вокруг нее хотелось сворачиваться черным голодным узлом. Зачарован, как же сильно он был зачарован ее голосом, ее поступками и повадками, характером, который она вот-вот в полной мере могла показать. Ему до дрожи, до тряски было интересно: способна ли она клюнуть его руку, когда он попытается сжать? Он забыл обо всем. Потерял концентрацию, разнежился. Вяло отмахивался от собственного беса, который пытался выдрать его внутренности живьем. Тот вопил так, что закладывало уши, норовил выползти из каждого темного угла, наплевав на приказ не показываться. «Ищи, пока не сдох, сукин ты сын, пока всех вас, как гусей, не ощипали и не выпотрошили! Ищи, олень озабоченный, ищи!»
И он сдавался, заставлял себя искать вместо того, чтобы сграбастать вороненка и свалить подальше от проклятой земли, когда-то бывшей богатой деревней. Искал, потому что иначе покоя ему не обрести, не завершить их контракт и не стать свободным. Искал. Потому что такова была цена его жизни, таков был уговор.
И когда он взвинченный, разъяренный тыканьем вслепую, учуял ее запах, скользящий едва ощутимыми нитями по улице, остановиться Сохатый уже не мог. Он тихо крался следом в тенях, припадая к земле. Впивался в ее хрупкий силуэт голодным взглядом, ощущая, как внутренности щекочет от желания ее поймать, подмять. Он Сохатый, ему простительно, кто осудил бы его?.. А Кебич шла. Просто шла, задумчиво шевеля губами, о чем-то рассуждая вслух. Миниатюрные кроссовки пинали мелкие камешки, примостившиеся по краям асфальтовой дороги, плечи то и дело передергивались, когда она оборачивалась, глядя на темные окна своего дома. Ей требовалось несколько мгновений, прежде чем плечи снова вздрагивали, а девчонка разворачивалась и продолжала брести вперед.
Обратно хочется, вороненок? Куда именно тебя тянет на самом деле и почему не идешь?
Догадывался. И эти мысли омывали нутро сладким ядом. Должно быть, именно это и помешало вовремя понять, куда его вороненок держит путь.
Вопли старой ведьмы Гэли Сохатый слышал уже пару дней. Ощущал ее корчи, как та воет навзрыд, расцарапывая дряблую грудь и руки. И он хладнокровно отказывал ей в милости. Не шел.
Потому что Гэля без зазрения совести крала молодость у девчонок, подвергала детей сглазу и с упоением проклинала чужой скот. По ее милости дети оставались заиками и до трех лет не ходили, соседские козы доились чистой кровью и дохли, а местная девчонка увезла свой скудный багаж к Минскому богачу, оставившую жену и четверых дочерей.
Озлобленная и отверженная, ведьма лишилась своих ног, но не дурного нрава. О, когда-то она уже разговаривала с вороненком, и та, наивная, не увидела в ее облике огромного гниющего пятна. Неужели Злата настолько умелая ведьма, что слышит чужой, полный страдания зов? Разве? Она казалась ему слишком чистой для подобного, незапятнанной. Маленький белоснежный вьюнок, чудом тянущийся вверх без поддержки среди руин разложения.
Сохатый не хотел, чтобы Злата ей помогла. До дрожи в жилах, до голодного воя он жаждал, чтобы все в Дымном Логе поняли, что с Гэлей что-то не так. Пусть родня испугается, пусть снимет с дома крышу над ее комнатой. Пусть ее дочь, знающая о каждом дурном поступке, виновато опускает глаза на людях, раз не может на свою душу принять материнский грех. Пусть проклятая ведьма горит синим пламенем, вереща на всю округу так, чтоб сбиралось воронье. Пусть заплатит сполна, потому что, не желая страдать, Гэля отправляла своих чертей мучить других. Потому что пока Сохатый терпел, а его коверкало в наказание, потому что пока свивало его жилы в каленый толстый жгут, ведьма жила припеваючи, абсолютно безбожно-счастливо.
Когда-то давно, когда его собственный возраст едва ли перевалил за два года, та приворожила к себе богатого мужика. Бедняга спился и утопился, и она протянула свои руки к следующему. И никто ведь не подумал ничего дурного – со всеми, глядя в глаза, Гэля была мила. А за закрытыми дверями своей спальни развлекалась с нечистой силой на загаженных кровью белоснежных простынях. И черти ее были ненормальными – скалились, клацали зубами, зная, что пока принадлежат другой хозяйке, Сохатый не сможет их согнать в ад. Ничего, он пообещал их забрать, и больше пасти у его ног не щелкали – твари знали, что подходит хозяйкин срок. Не заискивали, явно разжиревшие на хорошей работе, но и прожигать его взглядами больше не смели – предпочитали нырять в темноту углов.
Вороненок добрела до дома и, заметив доползшую до окна Гэлю, зашла внутрь, плотно закрыв за собою дверь.
Адово пекло...
Не тратя время на калитку, Сохатый играючи перемахнул через двухметровый сетчатый забор и замер, сливаясь с тенью у приоткрытого окна. Старуха тихо говорила, а Злата, это маленькая хрупкая птичка с торчащими ребрами... интересовалась им. Внутри заворочалось что-то темное, жутко довольное.
Боишься меня, вороненок или тебе просто любопытно? Как поступишь, встретившись со мной лицом к лицу?
Он хотел бы, чтоб в первую их встречу Злата побежала, и одновременно страшился подобного исхода. Потому что остановиться, не споймать, Сохатый действительно бы не смог.
– Что ты, вздыхаешь по беловолосой красотке? – Поперек ребер его обвили светлые руки, бесшумно подкравшейся купалки и та, прижавшись грудью к его лопаткам, прошлась теплым носом по позвонкам. Сохатого брезгливо передернуло. – Что это? Разве я тебе не мила? Однолюб, рогатик? Вот парнишка, к которому ты меня послал, был мною очарован. Знаешь ли ты, что переживала Злата, прыгая к нему в кроватку? Если Ян такой дикий всегда, то ой как я ей не завидую. Даже на мертвой плоти ноют глубокие укусы, говоря с тобой открыто: я не могла сдвинуть своих ног.
Злата...
Стоило купалке договорить, и внутри поднял голову уродливый шипастый монстр, пустил по нервам разряд. От ярости Сохатого почти вывернуло наизнанку. Когти впились в руки купалки, отшвыривая ту от себя. Влада успела лишь обиженно охнуть, пролетая четыре метра и глухо врезаясь в стену сарая, падая пластом. А он развернулся, раздираемый слишком разными, и в то же время одинаково яркими чувствами. Куда? К Злате, выволакивая от ведьмы, или к красноволосому ублюдку, чтобы укусить в ответ? Куда ему там вгрызаться в тело вороненка нравилось? Сохатый так же прикусит. Как следует распробует на вкус и заставит всю ночь визжать...
Тело дернулось вбок. Успеет. Он домчится до чужого дома за пару коротких мгновений. Выпотрошит мальчишку и вернется обратно, чтобы провести Злату к дому, оберегая от любопытства нечистиков, в последнее время все чаще снующих в темноте. Сохатый почти потянулся к забору, чтобы перемахнуть через него и раствориться в тенях, ринуться. Перед глазами все плотно затянуло багровой пеленой. Он помнил, как сильно тянуло от машины Яна страхом в тот день, когда вороненок нырнула в этот дом впервые. Помнил, как трясло распластанную под уродом Злату. Знал, что затем она рыдала, роняя соль слез в притихшую озерную гладь. Видел потом, как рассаживались на ветвях болтающие полупрозрачными лодыжками купалки, те с улыбками махали ему, зажимая сияющие бусины ее слезинок в кулаках – украшали себя чужим, таким концентрированным горем. Может, втайне надеялись, что к ним примкнет и она? От стегнувшей по сознанию мысли, что Злата могла утопиться из-за Яна, если бы купалки рискнули ее поманить, Сохатый растерял все, что осталось внутри человеческого. Остался взбесившийся зверь.
Сука... Он не выдержит, не сможет не тронуть урода. Сохатый расправится с ним быстро – вытащит петли кишечника и спокойно оставит додыхать на пестреньком ковре. Он же должен успеть... Интересно, если затем он вернется к трупу и, ублажая никчемную черную душу, оторвет красноволосую голову, насадит ее на забор, не станет ли ублюдок мучеником, не посчитает ли вороненок, что она виновница гибели?
Не успел. Ни подумать не успел, ни побежать. Потому что вынырнувший из темноты бес схватил его за загривок, впечатывая в стену:
– Пропус-с-стил, олень! Все пропус-стил!
От жажды чужой крови становилось тяжело дышать, а проклятый черт лез под ноги, мешался. И он сорвался, не выдержал... Дернулся вперед лосиный череп, обтянутый тонкой, просвечивающей кожей, распахнулся широкий рот, и Сохатый, недолго думая, вцепился клыками в чужую плоть. В сгиб между черным ледяным плечом и широкой шеей, выдирая огромный кусок мяса и сплевывая в сторону куплки, развалившейся под сараем. Та застонала от брезгливости, зажимая рот ладонями, а нечистый издал захлебывающийся невнятный звук. Отшатнувшись, засучил копытами и упал на спину. Плоская морда ошалело вытянулась, взгляд гнойных бельм-глаз опустился на сплюнутый вбок кусок, и урод заверещал, покатился по земле, по которой расползалась черная гниль. Прямо посреди ночи из находящегося под лопатками муравейника в разные стороны слепо хлынули мелкие садовые муравьи. Строители судорожно корчились по траве, часть из них волокла на стебли клевера повыше яйца, пытаясь спасти потомство, неоплодотворенные юные матки с крыльями истерично взлетали, серебром крыльев мельтеша в ночи.
Можно было бы и залюбоваться, если бы не то, что происходило вокруг. Минута. У Сохатого было меньше минуты, чтобы понять, что именно случилось, гнев все еще путал мысли, мешал трезво смотреть на мир, а за окном старухиной комнаты уже слышался шелест бредущих прочь легких шагов. Метнувшись к стене сарая, он небрежно схватил купалку за волосы и вздернул себе на плечо – та судорожно пискнула, выгнулась змеей, вцепившись в рог, чтобы не биться о лопатки носом.
Секунда, и Сохатый оказался за углом сарая, сбросил нечистую на косую скамью, опустился сверху, сжимая когтистыми пальцами щеки и плотно закрывая рот ладонью.
– Я тебя к земле привязал только потому, что этот хвостатый урод заявил, что ты мое спасение, не заблуждайся, Влада. Ты живешь в моем доме, ты питаешься паром от моей еды, я разрешил тебе вести охоту на недостойных. Но знаешь, что я тебе скажу? Около трупа Мирона нашли ивовую ветку, а он захлебнулся в сарае. Давай угадаем, как именно я заставлю тебя мне спеть? Не ври мне, сучка, я руку готов отдать на отсечение – в этом виновата купалка.
Глаза купалки пораженно распахнулись, и она замычала в его руку, пытаясь отбиться, освободить губы. Нихрена. Навалившись всем весом, Сохатый услышал внутри нее тихий щелчок костей. Ничего, эти дряни всегда были очень живучими и не чувствовали боли, их сжирали лишь собственные неразделенные чувства.
Может, черт над ним глумился? Может эта сучка и была всему виной? Он видел, как она вертит парнями, как сладостно ей ходить по земле, не возвращаясь в воду. А он каждый день тратил гребаные силы, чтобы озеро не призвало ее назад.
Так может, это он привел смерть в Дымный Лог? Если купалка что-то натворила, умудрилась как-то проклясть землю, то со временем, ближе к зиме, чары ослабли бы, а затем и растворились. Может, виной всему то, что Сохатый послушал беса, вечно висящего на спине? Может по собственной дурости он не может найти покоя?
– Пусти ее, придурок недобитый, ну-ка пусти ее! – Не рискующий говорить громко, помянутый уродец волочился по земле в их сторону, подтягиваясь одной рукой. Вторая висела плетью. Иронично. Правая. – Она твоим спасением может стать, ты ж нихера не ищешь и не думаешь. Думай! Думай давай, а не на бабу пускай слюни!
Морда Сохатого с тихим размеренным хрустом повернулась. Наклонились на бок рогатая голова, задевая мелодично зазвеневший коровий колокольчик, висящий на давно осиротевшем и заплесневелом ошейнике. Забив старую корову, хозяева его примостили на ржавом гвозде в стене сарая.
– Знаешь все, проклятый урод. Знаешь и не говоришь, а я ее щадить должен? – Рука разжалась только для того, чтобы перехватить Владу за воротник светлой блузки и тряхнуть. Гулко ударилась о стенку сарая голова, клацнули вмиг заострившиеся зубки. Нечистая возмущенно вякнула, прикусила язык и пошла алая, яркая кровь. Не болотная гниль – тоже его заслуга. – Говори, как она связана! Говори, или я просто начну ее потрошить!
– Не могу!
Все этот бес рогатый мог, другое дело – хотел ли он. Потому что Сохатый заставлял его голодать, лишал работы. Как бесовское отродье, способное где угодно пронырнуть, не знало, что за чернь творится в Дымном Логе?
– Твое последнее слово, купалка? Тебе есть чем себя спасти или оправдать? – Снова поворачиваясь к хватающей ртом воздух Владе, Сохатый нетерпеливо клацнул клыками. Они хотели его отвлечь от вороненка? Здорово. У них получилось, теперь на них обрушилось все его внимание, вся ласка.
– Я тебе слово даю, что это не я! Не я! Никого бы, никогда без греха не погубила, я была хорошим человеком!
Пришлось дернуть ее, второй раз вбивая в стену златокудрой головой. Чего это она голос повысила?! Яр слышал, как возится Злата с кроссовками у двери, тау пусть эта нечисть говорит тише на чужом подворье!
– Значит ты знаешь кто несет на себе этот крест. Если ты бесполезна, то какое из тебя мое спасение? Значит, пора прощаться, Владушка.
Она затряслась, а затем разрыдалась, когда клыкастая морда наклонилась ближе, распахнулся рот. Почти кинулась в истерику – наверное, умирать и во второй раз страшно. Но Сохатому нужно было выдрать из нее ответ. С кровавыми ошметками, так с кровавыми ошметками.
А доползший до него черт вцепился когтями в ногу, судорожно затряс ее, едва не опрокинув Сохатого.
– Стой... Стой, придурок взбешенный! Злата!
Вороненок?.. Его словно ударило в грудь. Ошарашенно мотнулась из стороны в сторону голова, а когти разжались, позволяя купалке сплыть со скамьи. Колотило нечистую, как подброшенный злобным ветром осиновый листик.
– Злата проклятие наложила?
– Да нет же, смотри! – очередной рывок нагло подтягивающегося на его тазовой кости черта заставил обернуться. И Сохатый завороженно замер.
Не слышащая их сдавленной перепалки, глубоко пораженная девушка сидела на асфальте, обхватывая острые коленки. Она покачивалась взад-вперед, как только что переживший бурную истерику ребенок. Лицо блестело от влажных дорожек слез, и где-то на границе сознания Сохатый отметил, что в доме пару секунд назад закричали.
– Старая сука, неужели ты... – Он осекся, потому что рассмотрел. Сумел заметить вокруг вороненка пятеро гадливых силуэтов.
Передала! Навесила на девчонку своих двоих, зная, что ни одна ведьма стольких не потянет, орава бесов просто сожрет ее заживо. И те уже приценивались, искали себе кусок. Вороненку явно было больно, ее не только от страха колотило.
– В работу забирай! Ее бесы многое знают, с этой землей они дружны, прислушайся ко мне, Сохатый, они здешние! – Сумевший подняться, черт повис на его плече, и когда Сохатый вяло дернул рукой, сошвыривая его, преспокойненько, почти полюбовно обвил стену, вбивая в нее кисточку хвоста, неожиданно засверкавшую острой сталью.
Вороненок... Сохатый сделал медленный шаг вперед. Полный клубящейся злобы на мертвую суку и одновременно отравляющей жалости. Злился, как же сильно его палило то, что Гэля попыталась ее сломать. В разговоре со старухой Злата казалась мягкой и понимающей, она не мгновением подобной участи не заслуживала.
Когда Сохатый сдохнет и отправится в ад, он попросится в один котел с Гэлей, чтобы сдирать с нее кожу, когда черти устанут и дадут ей передых.
Шаг, еще один, Сохатый озадаченно, по-звериному низко загудел, не зная, как к ней подобраться, а затем замер. Потому что Злата взяла себя в руки и, в последний раз всхлипнув, вжала острые коленки в грудь, указывая тонким, мелко дрожащим пальцем на самого крупного черта.
– Т... ты! Иди и пересчитай все волоски в хвосте лошади Пуговки, руками ее трогать нельзя, выть, пугать или вредить тоже.
Широкая челюсть черта оскорбленно отъехала вниз, а Сохатый удивленно хохотнул, подкрадываясь к забору поближе. О, его вороненок был еще и смышленым. Умная, какая же у него умная девочка. Все лошади нервные и чувствуют нечистую силу за версту – раздражительные и капризные, а уж та кобыла... Пуговка то и дело будет махать хвостом, сбивая черта со счета. Кажется, он не справится даже за вечность.
И нечистый прекрасно понимал, что именно его ждет. Потому что, сплюнув на землю, он вынужденно поклонился, визжа на всю округу:
– Паршивая тощая тварина, чтоб твои кишки в узел повязало! Слушаюсь!
Когда Сохатый выкрадет его, именно кишками, пожалуй, он и начнет развлекать себя. Навяжет себе огромную фенечку на рога, пусть на ней аксессуаром черт и болтается.
А Кебич улыбнулась так светло, словно услышала лучшую похвалу. Поднялась ладошка, вытирая дорожки слез с лица, по-детски хрупко и уязвимо. Маленькая... В груди Сохатого плавно гасли угли гнева, и сквозь ярость пролазил интерес: на что еще она горазда?
– Придурок озабоченный, эй... – с трудом доковылявший до него черт цокнул языком, замер подальше, держа дистанцию в два метра. Видно, пока опасался, что снова огребет. Зря, очень зря. Сохатого увиденное захватило. Не желая дослуживать снова начинающийся гундеж, он лениво отмахнулся рукой, пригибаясь пониже, чтобы девушка не увидела торчащие рога над забором.
– Теперь ты... – Палец Златы плавно переместился к ее собственному нечистику. Тот нервно заклекотал, пригибаясь и семеня к ней на четвереньках, выгнул шипастую спину, как готовая потереться об ладонь кошка. Милости ждал? Надеялся, что она к нему привыкла и не будет настолько жестокой? – сплети из паутины решето и натаскай мне воды в тазик, который я сегодня поставлю под кроватью.
Промолчал. Вильнул хвостом, и нырнул под землю. Похоже, он был куда умнее сородича, который проклинал Злату, и явно хотел с ней в будущем договориться.
– Ты. – Палец перестал дрожать, Злата не просто успокаивалась, она снова дышала, пока с ее загривка сползала прибивающая к земле болью нечистая сила. – Пересчитай весь клевер в поле. Не просто цветки – лепестки-стрелки в каждой головке. И принеси мне к кровати только те цветки, в которых по сто двадцать пять лепестков-стрелок, все остальные не трогай. Не сбейся, ты должен будешь проверить каждый цветок на поле для выпаса поголовья коров. Понял?
Садистка. Его маленькая прекрасная садистка... Сохатый не имел понятия, сколько лепестков в одной клеверной головке, но наверняка их там было очень много. И как не сбиться несчастному нечистику, если поле огромное, а черту придется отлучаться, чтобы приносить ей цветы? Внутри все взбурлило от восторга. Нахалка. Ему попалась нахалка, которая сейчас так искренне, так вкусно упивалась властью... Интересно, почему раньше Злата не пыталась отослать чертей? Они же явно мешали ее спокойной жизни. Если у вороненка такая прекрасная фантазия, она же могла всю вечность без вреда для других их гонять.
– Ты...
Голова Сохатого от удара по затылку дернулась вперед, рога со звоном боднули ворота, заставляя Злату осечься, настороженно поворачиваясь в его сторону.
Купалка успела улизнуть, а его черт, чтоб его драли в котле со смолою, решил заткнуть девушку, привлекая внимание к неудавшемуся сталкеру. Он паскудно швырнул в тяжелый лосиный череп полено. Если бы не взгляд Златы, встретившийся с его собственным, Сохатый развернулся б и с хрустом сломал шею рогатого урода. Сзади, из темноты, тут же зашипело:
– Забери ее чертей! Они нужны тебе, а ты, идиот, стоишь здесь и мысленно дрочишь!
Оторвет его хвост. И выкрутит в другую сторону узлы коленей.
Хрипло, обреченно выдохнув, Сохатый лениво, текуче подтянулся на заборе, чтобы соскользнуть с другой стороны, всматриваясь в так же медленно поднимающуюся Злату.
Хищник, крадучись идущий за добычей, и жертва, просчитывающая свои шансы ускользнуть.
– Не беги, я все равно догоню. Бегаю я просто замечательно. Я же правда это сделаю, вороненок.
Побледнела, глаза стали огромными, в широких зрачках отражались звезды и луна. Сияние ночных светил красиво плескалось в чистом ужасе. Чарующе. И, боже мой, она ведь действительно побежит! Внутренности Сохатого опалило чистым восторгом. Пальцы судорожно сжались, он пригнулся для прыжка, готовый подмять ее под себя.
Не надо, вороненок, я же не лгу. Не буди во мне то плохое, что пока я способен удерживать.
– Вороненок, убегать нехорошо. Мне просто нужно с тобой побесе... довать...
Злата сорвалась с места. Россыпью перелился пепел взметнувшихся волос, она тонко, так вкусно взвизгнула... Дьявол. В этот миг ему уже в аду котел выделили. Сохатый не почувствовал собственного рывка. Со звериным азартом осознал, что поймать ее сразу не получилось – девчонка увильнула в сторону из-под броска и тут же слетела с дороги в узкий участок между заборами соседствующих домов, явно планируя добраться к себе по полю.
Какая же замечательная идея!
Расстояние между заборами двух враждующих семейств было узким. Словно пытаясь переплюнуть друг друга, они выкрашивали железные листы в темно-зеленый и бордовый, украшали кирпичные столбики кованными завитушками. По крайней мере, теперь их сплотит общее горе, потому что Сохатый и не думал тратить время, чтобы перепрыгивать один из заборов и двигаться свободно – он физически не мог отлепить от Златы пылающего взгляда.
Бежит. Его вороненок словно летел над землей. А задетое его плечами железо выгибалось дугой из-за звериного напора. Острые рога сверху оставляли рваную бахрому, сбивая и кирпичные столбы, и выпендрежные завитушки кованки.
Поднялся шум, где-то завыли в один голос собаки, их подхватил вой из леса – разительно отличающийся, глубокий. И Злата, на мгновение обернувшись, снова пронзительно взвизгнула, ускоряясь так, что у него перемкнуло дыхание.
Выскочила из тоннеля Кебич гораздо быстрее его. Когда Сохатый прорвался, она уже бежала по полю с волнующимся клевером и высокой, обвивающей ноги тимофеевкой. Красиво. Как красиво она от него неслась. Только разве его любящие руки кого-то когда-то выпускали?
– Упустишь ее. – Ныряющий в землю и выныривающий рядом черт, ощущая хозяйский азарт, визгливо засмеялся.
А Сохатый рванул быстрее, в прыжке падая с двух ног на четвереньки, вспарывая когтями землю, оставляя на ней черные раны-борозды, заполняющиеся потревоженной росой. Дыхание сбило, он почти захлебывался этой охотой.
– Ее не упущу.
Крупное тело ударило в тонкую спину, когда Злата не пробежала и четверти поля. Из девчонки выбило короткий писк, и Сохатый сгруппировался. Рывком вжал ее в собственную грудину, выставляя вперед руку, чтобы не рухнуть на Злату всем весом и не раздавить. Он помнил, как только что под собственной тушей хрустели кости Влады.
Вороненку хватило и половины. Воздух вырвался из ее груди громким хрипом, ноги под Сохатым беспомощно дернулись и... она затихла. Приоткрывая губы в попытке глубже вдохнуть, насквозь пропитанная ужасом, Злата не хотела поворачивать на бок голову. Не хотела видеть его и это делало в стократ хуже – перед собственным носом обнажились остренькие остистые отростки позвоночника. Где в ней брались силы так резво бежать, когда веса совсем не было?
Не сдержался. Когти сильнее вжались в ее живот, зажатая между вороненком и травой рука пылала, Сохатого колотило от болезненной, извращенной эйфории, от ее близости. Где-то в голове жужжал голос не поспевшего за ним черта: «забери чертей, забери чертей, заберичертейзаберичертей». А Сохатому... было совсем не до этого.
Приоткрылась пасть, и он медленно, подрагивая от собственного голода и удовольствия, провел языком по этим позвонкам, зарылся мордой в ее волосы, выдыхая довольным стоном всего одно слово:
– Поймал.
Пальцы Златы сжались в травах, почти выдирая пуки из земли, и она окончательно окаменела. Ее сердечко так часто и мощно лупило, что Сохатый чувствовал каждый гулкий удар, отдающийся внутри сладкой вибрацией. Проросла. Оплела его изнутри, как проклятая люцерна. Хотелось заменить язык клыками, чуть прикусить. Не до боли, до ошарашенного сладостного вздоха...
«Заберичертейзаберичертейзаберичертей».
Не сдержался. Приоткрыл рот шире, чтобы мягко прикусить... И вороненок под ним попытался запеть свою песню.
И вороненок под ним попытался запеть свою песню.
Сначала Сохатый ничего не понял, не разобрал лихорадочный шепот. Может, она собиралась с силами, чтобы начать его умолять или хотела договориться? Но затем собственное тело неприятно подпекло, оно попыталось покрыться рябью, сбросить все нечистое и дурное, чтобы не сожгло, больно не опалило. Вот это да. Прямо под ним Злата пыталась прошептать «отче наш». Пойманная, обездвиженная, она читала молитву.
Все внутри взвилось на дыбы. Только что она подарила Сохатому возможность как следует насладиться. Потому что рука соскользнула с живота, переползла на бедро, и он едва ощутимо сжал, опуская клыки плотнее на тонкую шею. Он почувствовал, как их кончики вжались в тонкую кожу, оставляя белые полосы. Царапнули до первых кровавых бисеринок, дразня тем, что он без труда способен сожрать ее целиком. Стоит шире открыть пасть, и Сохатый просто мог откусить ее маленькую серебряноволосую голову. Но ее не хотелось пугать.
– Плохой, какой же у меня плохой вороненок... хотела обидеть меня? – Слова вырывались изнутри насмешливым рычанием. Сохатый переместил руку с бедра на тазовую косточку, нырнул под мешковатую байку, чтобы обжечься о горячую кожу, поползти когтями вверх. Дьявол, она заставляла бурлить кровь похлеще, чем произнесенное «Отче наш».
Сохатый путался. Не мог понять с какого места начинать ею лакомиться, что ему хотелось исследовать и гладить больше всего. Казалось, ему нужно было больше рук, больше глаз, чтобы весь образ впитать ее, чтобы наконец выдохнуть.
– Нет! Не хотела.
Маленькая лгунишка. Она наконец повернула голову на бок, уложила щеку в клевер, кося на него широко распахнутым глазом. Очаровательная... теперь Злата не пыталась сбежать. Все еще несломленная – разожми он ладони, и птичка из них улетит?
– Как здорово. Значит, я неверно понял тебя. – Теперь, забавляясь, лгал и он. Морда мазнула по щеке, убирая прядь волос, и Злата задержала дыхание, когда Сохатый, пачкая ее черной чертовой кровью, потерся под остреньким подбородком, почти закатывая от удовольствия глаза. Он чувствовал, как бешено колотилась на шее венка, как всю Злату от этой ласки свело. – Давай попробуем поговорить снова. Что тебя привело в мой Дымный Лог?
Она попыталась ответить. Приоткрыла рот и тут же схватила пересохшими губами глоток воздуха. Под его нажимом едва заметно дернулись кольца трахеи от попытки сглотнуть.
Так страшно, вороненок? Почему не трепыхаешься? Боишься? Наверняка боишься, что я захочу тебя поломать.
Ему пришлось чуть отстраниться, чтобы дать ей мыслить здраво, чтобы лепет складывался в осмысленные фразы.
– Я... Меня заставили черти. Постоянно говорили название агрогородка, показывали его образы. Как только привязались ко мне, они... – Злата запнулась, бледнея еще сильней. Резко дернулась под кожей глотки голубоватая вена. И девочка сглотнула снова, уводя от него взгляд. Должно быть, сложно коситься долго куда-то за спину. О, он и в этом мог ей помочь. – ... они угрожали, что причинят вред моей семье, ночами выныривали из стен и не давали мне спать. Пока я не взяла направление от Верховья и не приехала, куда они велели.
Хорошо. Уже хорошо. Значит, черти действительно что-то искали в этом месте или должны были выполнить чужое поручение. Теперь он знал, в какую двигаться сторону.
– Какая ты вкусная умница. Отдашь мне своих чертей? – Ее бесы, полные тревоги за собственные жизни и хозяйку, появились в одно мгновение. Двое тех, кого Злата не успела отправить на работы. Черт Гэли тут же басовито взвыл, рванув к Сохатому с боку, попытался сбить его. Отчаялся. Взвинченный уродец знал, что Сохатый заинтересован именно чертями Златы, а значит, его ничего хорошего не ждет.
И не ждало сейчас. Потому что Сохатый обхватил его за глотку не глядя, не позволяя сошвырнуть себя с вороненка. И с сочным хрустом вбил морду черта около ее головы. Белый, хрупкий вороненок впервые забарахтался, испуганно дернулся.
Испугавшаяся, Кебич попыталась вывернуться ужом, заставила его опуститься на нее всем весом, выбивая судорожный выдох-стон.
– Вот этого отдашь?
Ему просто нужен был ответ. Коротко, четко и ясно, чтобы разжать руку на нечисти, которая уже не сможет напасть.
Ну же, вороненок, я же раздавлю тебя, милая. Мне сложно держать и его, и тебя. Или соглашайся сразу, или тихонько полежи, не дергайся.
– Да! Да!
Сохатый почти почуял, как лопнула цепь, связывающая их, а затем та навязалась на его собственную кисть, позволяя рассмеяться, приподнимаясь с девчонки, отшвыривая нечисть подальше себя.
– Иди посчитай всех рыжих котов в деревне. Не скажешь мне до рассвета или ошибешься, и тебе придет конец.
Черт тут же нырнул под землю. Не писка, не звука, ничего. И Сохатый, откровенно наслаждаясь происходящим, позволил себе перевернуть вороненка, вминая лопатками в траву.
Как же красиво, как порочно она выглядела с рассыпавшимися по цветкам клевера волосами, с руками, прижатыми к часто вздымающейся груди. Захотелось ее всю облизать, закусать, а затем...
Его заносило. Мысли пошли густые, удушающе сладкие, от таких дыхание сбивалось и у Сохатого. Как же трудно было держать себя в руках.
– И второго отдай.
– Отдаю. – Злата говорила с явным облегчением, не думая. И он спокойно забрал вторую цепь – бес так и не появился, не поприветствовал нового хозяина. Кажется, от подобной перспективы нечистый был в ужасе. Ничего, Сохатый потом сам его призовет, это несложное дело, даже если тот попытается упереться копытцами.
– Отдавай еще одного.
Как все просто выходило, какой же послушной была птичка. Интересно, так же просто он смог бы забрать ее душу? Назвать ее своей собственностью? Навязать бы на руку цепочку, идущую от ее хрупких шейных позвонков. Хотелось, так хотелось, что он ощутил почти физический, болезненный зуд на кончиках когтей, на подушечках.
А Злата под ним напряглась, задрожали губы.
Что это такое? Ты плакать собралась?
– Н... не могу. Я отправила оставшихся на работу.
Не может этого быть... Неужели ты...
– Как это не можешь? – Приподнимаясь на локтях, Сохатый навис над ней сверху, изумленно боднув огромным лбом ее влажный от росы лоб. Кажется, дома вороненку придется долго отогреваться и кутаться. Под ним она замерзнет до самых костей. – Отзови, потяни на себя.
И в этот момент она действительно заплакала. Без всхлипов и рыданий, просто из уголка серого глаза выскользнула первая слеза, по виску сбежала в волосы.
Вороненок, так не пойдет... С тобой я до отвратительности жалостливый.
– Я не умею. Не знаю как.
– Ты когда обрела чертей? Кто дар тебе передал?
Одна слеза, вторая, а она так смотрела на него, прижимая руки к груди... Ублюдок. Сохатый почувствовал себя грязным, настоящим животным, недостойным ни одной этой слезинки. И воспоминание швырнуло его за шкирку в прошлое – к машине, в которой она так же плакала под другим тяжелым телом.
Сука.
– Я... Меня... Незнакомую бабушку сбило автобусом и...
– Ладно, расскажешь потом. – Ощущая, как восторг стынет в жилах, сворачивается во что-то уродливое, Сохатый очень медленно сполз с нее, обхватил Злату за бока, чтобы поднять раздраженным, нервным рывком. Она пошатнулась, ноги явно не держали, и девчонка рухнула бы, если бы он отпустил. Но даже не подумала придержаться за него. Боялась. Не этого он хотел, не это Сохатому было нужно. И он неспешно опустился перед ней на землю на поджатые ноги, задрал рогатую голову, глядя снизу вверх, как побитый заслуженно пес, ожидающий прощения под хозяйской рукою.
Посмотри, я меньше, я ниже, чем на коленях. Готовый пасть на брюхо к твоим ногам. Только не скули и, сука, прошу, просто молю тебя, не бегай. Потому что я не смогу не догнать. Это сильнее меня, я не выдержу.
Сохатый по-собачьи наклонил голову на бок, сложил на коленях руки, и Злата ошарашенно замерла, явно неспособная поверить своим глазам. По крайней мере, из серых глаз, отражающих саму его суть, перестали течь слезы. Она совершенно не женственно хлюпнула носом, рвано втягивая кислород. Ладно, теперь Злата напоминала озадаченного, разобиженного ребенка, у которого изо рта он выдрал конфету. Сохатый рассмеялся, едва ощутимо боднув ее в живот рогатой головой.
– Не сожру я тебя, вороненок. Ты посмотри, кожа и кость, неужели с такой птичкой никто не заботлив? – От толчка она чуть покачнулась, продолжая стоять и шмыгать носом. А ему хоть на миг, на секунду захотелось убедиться. Проверить. Если она назовет ненавистное имя, видит и Бог, и Дьявол, Сохатый просто пойдет и выпотрошит его. – Хотя нет, я знаю. Знаю одного, по которому страдает твое сердечко. Как думаешь, может мне сожрать его? Он, вроде бы, посочнее...
Птичка крупно вздрогнула. Сохатый увидел, как дернулась кожа на шее во время сглатывания. Интересно, когда нервничают, часто глотают только кошки или птички тоже? Потому что она делала это движение с завидной частотой, а это плохо, очень плохо –перетягивало все внимание к ее нежной шее.
Не мог. Не мог Сохатый ее не трогать, зная, что Злата не даст отпор. Когтистый палец дразняще прошелся по коленке, до бедра и... Она перехватила. Сжала его ладонь ледяными пальцами. Голос задрожал.
Твою мать. Ну нет. Она снова собиралась плакать?
– Не трогай его, пожалуйста, он ни в чем не виноват и ничего не делал... Если это из-за той девочки в лесу, она нас испугала, и он... это я виновата, не надо трогать Яра...
Дальше Сохатый не слышал. Не мог. Склонил голову в одну сторону, в другую. Значит, девочка в лесу. Значит, вот кого она вспомнила, когда он заговорил о заботе, да?
Только что названным именем вороненок одного спасла, и подписала окончательный приговор для другого.
– Вороненок, лети. Следующий раз я вернусь, когда черти закончат работу. И поверь, тебе же будет хуже, если ты не отдашь мне их или снова куда-то отправишь. Тогда я научу тебя их отзывать, но мои уроки очень дорого стоят.
Злата должна была прекратить плакать, а Сохатый должен был перестать гореть. И услышав, что он ее отпустил, девчонка не сразу поверила. Недоуменно моргнула, быстро выпуская его руку и вытирая слезу. А затем, попятившись, сделала назад несколько осторожных мелких шажков, прежде чем развернуться. И в хрупкую узкую спину ударил насмешливый бас, заставивший пойти неспешным шагом, задыхаясь от напряжения.
– Если ты рискнешь побежать, я снова догоню. Так всегда будет, вороненок. Не хочу тебя ломать, но летать мы всегда будем вместе. Уж прости меня.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
