Сквозь божественную ложь 2

Глава 1

Кое-как мне удалось успокоить Хоши. Девочка ещё шмыгала носом и часто тёрла покрасневшие, опухшие от слёз глаза, однако пришла в себя достаточно, чтобы рассказать о трагедии подробнее. Хотя она застала лишь самый конец: Тецуо отправил Хоши с мелким поручением, так что она вернулась домой к развязке и многого не знала.

Но я легко мог заполнить пробелы в её истории.

Сир, приказавший поймать и наказать Тецуо и Айштеру, был местным владетелем — бароном Такеши ван Хиги. Откуда-то он выяснил, что на его землях объявилось подземелье, и отправился проверить, сильно ли оно разрослось, а также выставить охрану. Но вместо живого лабиринта его встретили мёртвые пещеры, в которых гнили убитые нами монстры.

Барон пришёл в ярость. Он примчался в Трёхколесье во главе двух десятков солдат, готовый рвать и метать. Собрание старших, полагаю, с большой охотой указало на виновников — упрямого старосту и его гостей. Ведь тот не просто не доложил о преступлении, но ещё и предоставил приключенцам еду и кров.

Тецуо поймали сразу, Айштера тоже вряд ли смогла скрыться. Она не отходила далеко от него, так как местные пока не доверяли ей в той мере, чтобы позволить врачевать одной, без присмотра. А Хоши, заставшая избиение дедушки, стремглав помчалась прочь — к Поляне, чтобы предупредить нас и попросить спасти его.

Я сомневался, что Тецуо ещё жив. Он был крепок для своих лет, однако для того чтобы перенести порку плетьми, требовалось поистине отменное здоровье.

В груди похолодело, когда я подумал о том, что моё легкомысленное решение заполучить ядро лабиринта, скорее всего, стоило ему жизни. Но когда мысль пошла дальше, добралась до Айштеры — маленькой, невинной Айштеры, которая искренне хотела помочь деревне… Сердце сковало льдом.

Ведь я позвал её в путешествие, чтобы спасти.

Ведь я позвал её в путешествие, чтобы наполнить её жизнь смыслом.

Ведь я позвал её в путешествие, чтобы сделать счастливой.

Нет, пустым самобичеванием ничего не добиться. Нужно действовать — и чем скорее, тем лучше.

Но как?

Решительности мне не занимать, однако в такой ситуации не обойтись без плана, хорошего, правильного плана. Если мы бездумно бросимся на выручку… Возможно, и преуспеем. После того как убьём барона, его охрану и всё население Трёхколесья, которое узнает о тайне Энель.

А этого лучше избежать.

Путь до деревни, обычно короткий, сегодня тянулся целую вечность.

Я шёл, выкуривая одну сигарету за другой в попытке успокоиться. Не получалось. Последнюю я выбросил после пары затяжек, когда Энель предупредила, что в километре притаился в засаде десяток фелинов.

Наверняка то были солдаты барона, посланные, чтобы схватить ничего не подозревающих авантюристов, возвращавшихся с Поляны.

Мы обошли их по широкой дуге. Хоши не возражала и не спрашивала, как Энель узнала о ловушке; казалось, она слабо понимала, что происходит. Девочка выглядела подавленной, разбитой. Почти все силы она потратила на бег, а остаток — выплеснула в рыданиях. Теперь она плелась за нами, механически переставляя ноги. От её пустого взгляда в горле встал комок.

К деревенскому плетню мы приблизились уже в глубокой темноте. Перемахнуть через него не составляло никакого труда, но… что дальше?

Если Айштера жива…

Нет, она точно жива. Иного я ни за что не приму.

Но как заставить барона отказаться от мести? Его убийство не решит проблему, напротив, добавит новых неприятностей. Положение Такеши ван Хиги подкреплено благородным происхождением. Он — аристократ в стране, в которой фелины находились на ступень выше любого представителя иной расы.

Если барона убьют безродные авантюристы-люди, на них непременно объявят охоту. Род ван Хиги не остановится ни перед чем, чтобы смыть пятно бесчестия, а другие дворяне найдут в убийстве знатного фелина простолюдинами вызов своему положению.

Надо поговорить с Энель — вдруг поделится мудрым советом. Однако рядом с Хоши я опасался поднимать такие темы. Мало ли о чём проговорится ашура.

Я осторожно положил ладонь на плечо Хоши. Прикосновение вырвало её из ступора. Девочка вскинула голову; огромные испуганные глаза на бесцветном лице, искусанные до крови губы…

— У тебя есть где спрятаться, пока мы не закончим? Есть подруга, семья которой тебя не выдаст?

Пару секунд Хоши была неподвижна, никак не показывая, что услышала меня. Затем закивала — судорожно и мелко. Обхватила себя за плечи и вцепилась пальцами в платье, как тонущий хватается за обломок корабля.

— Сумеешь добраться сама?

Оцепенелость во взгляде Хоши пропала, сменившись страхом. Я не выдержал — обнял девочку, стараясь успокоить, безмолвно дать понять, что всё будет хорошо, что я всех спасу…

Она вымученно улыбнулась. Улыбка долго не прожила: пропала, едва я отпустил Хоши. Она неловко развернулась и двинулась вдоль плетня — неуверенным, спотыкающимся шагом, пригнулась и исчезла, проскользнув меж двух кустарников.

Энель не тронула трагедия Хоши. Она проводила девочку безучастным, чуть задумчивым взглядом. Верная идеалам своей расы, ашура не принимала близко к сердцу горести так называемых смертных. Я живо представил её насмешливый голос: «Айштера — твоя игрушка, Роман. Я предупреждала, что она станет обузой».

Видение было столь ярким, что я смог прогнать его, лишь помотав головой. Прошёлся у забора, чувствуя, как внутри снова нарастает нервозность, приказывает пошевеливаться. Но, как назло, толковые мысли не приходили.

Лучшим исходом будет тот, при котором барон останется в живых — хотя бы на какое-то время, чтобы его гибель не связали с нами. И не просто переживёт эту ночь, но заткнётся и не вымолвит ни слова о нас. Этого можно добиться лишь страхом, не страхом даже — смертельным ужасом, так, чтобы от одного нашего упоминания его бросало в дрожь, чтобы он бледнел, обливался холодным потом и не мог вымолвить ни слова…

Энель с интересом наблюдала за мной. Её молчаливое внимание вывело меня из себя, и я резко сказал:

— Есть идеи? Только без крайностей, без убийства всех подряд.

Энель открыла рот, и я, догадываясь, что она предложит, раздражённо добавил:

— И нет, Айштеру мы бросать не будем. Она наш боевой товарищ, слышишь? Не игрушка, не вещица, подобранная для развлечения, от которой легко избавиться.

По лицу Энель пробежала мимолётная тень. Она демонстративно пожала плечами и хмыкнула, сверкнув янтарными глазами.

В их свете и родился план. Плохой, паршивый, слепленный на скорую руку.

Если я просчитаюсь, если неверно оценю ситуацию, не угадаю с реакцией барона…

Придётся убить его и всех, кто осмелится вмешаться.

Но лучше дырявый план, чем никакого.

***

Ночь была непривычно тихая, настороженно-густая и безлунная. Фелины не держали псов, чей лай мог бы выдать присутствие незваных гостей. Когда я впервые заметил это, то посчитал забавным курьёзом, непрактичным проявлением извечной вражды кошек и собак. Теперь смеяться уже не тянуло — благодаря этому мы пробирались по деревне незамеченными.

Энель шла первой. Укутанная в плащ скрытности, она двигалась легко и беззвучно, словно парила над землёй. Мне до её навыков было далеко, однако и я поднаторел в Лёгкой Поступи.

Во всём Трёхколесье свет горел лишь в трёх домах — том, что принадлежал Тецуо, и парочке по соседству. На крыльце дома старосты околачивалась парочка фелинов, по всей видимости, часовых — один толстый, второй худой как щепка. С обязанностями они справлялись из рук вон плохо: прислонили копья к стене и, косясь на входную дверь, украдкой передавали друг другу пузатый глиняный кувшин.

Нам повезло. Мы оказались с подветренной стороны, иначе даже такие горе-охранники могли учуять незваных гостей. Слух и обоняние у фелинов были развиты отлично, в отличие от зрения.

Правда, едва ли именно эти представители кошачьего рода были способны учуять хоть кого-то. Их слишком занимала сивуха.

Один из охранников приложился к кувшину, сделав несколько жадных глотков, и протяжно рыгнул. Его худой напарник, до того вырезавший какую-то закорючку на ступеньке крыльца простеньким кинжальчиком, возмущённо вскинулся. Между часовыми завязалась приглушённая, но яростная перепалка, отрывки которой долетали до нас.

Часовой с кинжалом не хотел, чтобы кто-нибудь обнаружил их в таком виде на посту. Безответственный же толстяк возражал, напирая на то, что остальные надрались точно так же, а барон нашёл, с кем поразвлечься, и до полудня его никто не увидит.

Мы с Энель переглянулись. Она знаками показала, что возьмёт на себя толстого часового. Мне достался худой с кинжалом. Я кивнул, и ашура, натянув поглубже капюшон, юркнула стремительной тенью к дому старосты. Занятые спором, стражники ничего не заметили.

Биение сердца гулко отдавалось в висках. Я укутался в плащ и склонился к земле, чтобы ему было проще перенять её окрас. Подождал десяток секунд и мягким шагом направился к дому Тецуо — с пятки на носок, с пятки на носок, неспешно и аккуратно. Когда я приблизился, в ноздри ударило знакомой кислой вонью — солдаты барона пили брагу, которую гнали местные крестьяне.

Редкостная дрянь. Мне хватило одного глотка при знакомстве, чтобы больше к ней не прикасаться.

Уже заняв позицию, я сообразил, что у меня нет подходящего оружия. Нилисом можно перерубить кошака пополам, однако лучше взять его живым, чтобы допросить.

Возле дальнего часового возникла тень, набросилась на него, с лёгкостью повалив на дорогу. Я рванул к тощему часовому, с разгона впечатал ему колено в живот; когда тот согнулся, силясь вдохнуть, добавил локтем по спине. Кошак сдавленно булькнул, рухнув на крыльцо. Рядом упал какой-то предмет, железно звякнув, — тот самый кинжал. По спине побежали мурашки. На миг почудилось, что он впечатался в землю с оглушительным бряцаньем, что вот-вот на звук сбегутся все солдаты…

Наваждение пропало, и я подхватил кинжал. Рванул фелина за плечо, развернув к себе, и прижал лезвие к его шее. Перестарался — на тонкой коже выступили капли крови. Но нажим я не ослабил.

— Вякнешь хоть слово — сдохнешь, — прошептал я, с омерзением вдыхая запахи пота и дешёвого пойла, которыми несло от охранника. Он выпучил глаза и старательно заморгал, чёрт знает зачем. Показывал, что понял?

Оттащив пленников подальше от домов, где горел свет, мы провели короткий допрос. Вернее, проводил его я — фелины то ли не знали всесолнечного, то ли от испуга его полностью позабыли.

Всего в Трёхколесье прибыло двадцать семь разумных: барон, некий маг, которого он нанял, и двадцать пять бойцов. Десяток солдат отправился встречать авантюристов, которые должны были вернуться с Поляны, а остальные разместились в хижинах по соседству от дома Тецуо, где остановился барон с доверенным телохранителем.

Что касается самого старосты…

Он был забит до смерти по приказу Такеши ван Хиги — запорот плетьми на глазах у жителей деревни. Барон устроил из его казни соревнование: каждый солдат поочерёдно бил по разу. Тому, кто нанёс смертельный удар, сир пообещал двойное жалование в этом месяце.

Тело выбросили в овраг за пределами деревни.

Услышав это, я почувствовал, как краска залила мне лицо. В грудь словно вонзилась раскалённая спица, пронзила насквозь сердце. Я наклонился к пленникам и, слабо понимая, что творю, наотмашь врезал по роже тощего фелина, который рассказал о смерти Тецуо. Брызнула тёмная кровь, с тихим хрустом съехал на сторону нос. Толстый охранник гулко сглотнул и забормотал, косясь на напарника багровым от лопнувших сосудов глазом:

— Это не я, господин, я и не думал, жалко мне стало, я так, легонько бил, вполсилы, даже меньше, оглаживал, а не бил. Это вот этот добил, он прикончил старика, вы уж меня не трогайте только, я же вам сказал, я вам сказал, кто убил, он убил, не я…

Он дёрнул подбородком в сторону тощего часового. А тот, враз побледнев и застучав зубами, прогундел:

— Вгёшь ты, мгазь, себя выгогаживаешь, а я не хотел говогить, это он убил, то есть я бы сказал, если б спросили, нет, я и так сказал бы, то есть…

— Айштера, — сказал я холодно, — фелина-знахарка, которая была рядом со старостой. С ней что?

— Её забгал сир, к себе забгал, он любит забгать молодуху какую, он же всегда на выездах кого-то прибигает, а тут, получается, за дело прибгал, — залопотал тощий, глотая натекавшую из носа кровь. Спохватился и прибавил:

— Не за дело, конечно, вы меня не слушайте, то есть слушайте, но я не, я не…

Его голос становился всё тише, пока не замолк окончательно.

Что с ними делать? Разумом я понимал, что убивать их не следует. Любое убийство — это нестираемый след, который может привести к нам. Чем меньше мы натворим грязи, тем меньше у местных будет поводов вспоминать о нашей компании.

Но то разум. А сердце умоляло, твердило, приказывало — раздавить без жалости, без пощады, отхлестать так же, как они — беспомощного травника.

— Ты можешь выпить их воспоминания? — спросил я у Энель на всесолнечном.

Подспудно я ожидал, что она откажется из-за брезгливости. Кто в здравом уме захотел бы целовать этих ничтожеств, даже для того, чтобы поглотить их жизненную силу?

А после отказа у меня будут развязаны руки. Ничего не поделать, необходимость. Необходимостью люди на Земле приноровились оправдывать любой поступок.

Энель, следившая за тем, чтобы пленники не попытались сбежать, мрачно посмотрела на меня.

— Думаешь, если бы я могла выпить, то побрезговала бы? Как бы не так. Выпила бы и их, и тех деревенщин, которых на нас натравили девки из Культа Ночи. Контракт — это обоюдоострый клинок, Роман. Не стоит думать, что он забрал у меня меньше, чем у тебя.

— Ты ограничена моей памятью?

— Нет. Но нужно добровольное согласие. До чего унизительное условие — вымаливать разрешение у… — Она остановилась, поймав мой взгляд.

— У пищи? У скота?

— У смертных.

Я вздохнул.

Так тоже сойдёт.

Повинуясь мысленному приказу, нилис стёк в руку чёрным клинком. Он отрубил голову тощего фелина с той же возмутительной лёгкостью, с какой прежде срубил толстое дерево возле Поляны. Тихое гудение стало на миг чуть громче, вот и всё. Никакого различия между древесиной и плотью.

Второй часовой ненадолго пережил первого. Энель свернула ему шею, как котёнку, которого недосуг топить в ведре.

Накатила мимолётная дурнота. Я поморщился и отступил от обезглавленного тела, вокруг которого начала натекать лужа крови.

Надо бы запомнить, что отрубание головы — жест эффектный, но крайне грязный.

На будущее.

***

Сени были темны и безлюдны, как и маленькая комната по левую руку. Лишь в большой — там, где стояла широкая каменная печь, там, где прежде ночевал Тецуо — горел свет. Его узкий трепещущий луч пробивался из-под двери. К ней приник стражник, пытаясь то ли подсмотреть, то ли подслушать, как развлекался барон.

Широкую спину телохранителя обтягивала ладная кожаная куртка, из-под нижнего края которой торчала кольчуга. С пояса свисал зверского вида тесак. Поглощённый своим занятием, он не услышал нашего приближения.

Я тихо постучал по стене. Стражник вздрогнул и обернулся, схватившись за оружие. Я с силой вогнал ему в глаз кинжал, отнятый у часового. Фелин тяжело качнулся и стал заваливаться назад; я подхватил тело и потихоньку опустил его на пол.

Сердце колотилось как бешеное, слегка потряхивало руки. Всё-таки до хладнокровного убийцы мне далеко, очень далеко…

Я схватился за ручку и застыл, прислушиваясь. Изнутри доносился неразборчивый мужской голос; скрипели половицы, по которым кто-то грузно и степенно прохаживался.

Внезапно шаги стихли.

Приготовившись к худшему, я толкнул ручку и вошёл в комнату. Придержал дверь и с лёгким поклоном встал у неё, положив ладонь на рукоять церемониального меча. Энель прошествовала мимо, не удостоив меня и взглядом. Её длинные волосы струились по плащу, который перебирал цвета, стараясь уловить их сияние.

В комнате царила душная жара. Несмотря на лето, печь была затоплена, и я моментально взмок.

Приземистый стол ломился от простой крестьянской еды. Между блюдами были выставлены кувшины. Судя по запаху, в них было приличное вино. Барон не чурался грабить своих подданных.

К печи склонился обнажённый низкий фелин, походивший на отъевшегося дворового кота. Его тело блестело от испарины, особенно заметной на проплешине у макушки. Короткий облезший хвост стоял торчком.

Дверка печи была открыта. Барон — а это был, несомненно, барон — энергично елозил в топке кочергой. Он был взбудоражен настолько, что не обратил на нас внимания. Он пританцовывал на месте и тараторил — слова сливались в неразборчивую кашу, в которой угадывались отдельные выражения:

— Никому не позволено… Преступление против… Ты заслужила наказание… — Он с силой вонзил кочергу в глубь топки.

В другой части комнаты на кровати лежала Айштера, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту. Волосы знахарки спутались в воронье гнездо, покрасневшее лицо опухло от слёз. Кое-где её платье было порвано, однако ни синяков, ни следов пыток я не заметил.

Наконец Такеши ван Хиги закончил возиться с кочергой и повернулся к нам. У него были бешеные, пьяные глаза существа, привыкшего к безнаказанности, к исполнению своих прихотей за счёт других.

— Кто… кто посмел… — заморгал он.

Мутный взгляд барона с трудом сфокусировался на Энель — и он замер, как кролик, увидевший змею.

В каком-то смысле так и было.

Волосы Энель вновь отливали золотом. Она зачесала их назад, чтобы открыть заострённые кончики ушей.

Как заставить любого испытать чистый, незамутнённый ужас? Очень просто — надо привести к нему его худший кошмар. Мало у кого отыщется сила воли, чтобы бросить вызов древнему чудовищу из церковных проповедей.

Я сомневался, что у барона хватит решимости повторить подвиг Айштеры.

После того как его дух будет сокрушён, Такеши сделает что угодно, лишь бы не встречаться больше с ашурой.

Но так я считал до того, как услышал про смерть Тецуо и увидел барона вживую. Тогда я ещё колебался, оставить ли его в живых.

Но сейчас решение пришло с неожиданной лёгкостью. Понять бы ещё, как половчее его обставить.

Такеши ван Хиги вышел из ступора, затрясся всем телом, как уродливый бурдюк, заполненный жиром. С громким стуком кочерга упала на деревянный пол, оставив на нём чёрную опалину.

Сломался барон, бесстрастно отметил я.

А в следующее мгновение Такеши рухнул ниц и хрипло вскрикнул:

— Великая… Великая госпожа! Я не… Это честь для меня! Прошу вас, я ваш покорный слуга, я ваш раб… Я счастлив служить!

Глава 2

Распластанный на полу, барон всем своим видом показывал покорность, верность и восторг от нежданной встречи. Впечатление портили ледяной ужас, застывший в его глазах, и ломкий, поскуливающий голос.

Такеши ван Хиги явно не радовался тому, что на его долю выпало пообщаться с высоким руководством. Его чувства было легко понять: даже Энель не желала видеть своих сородичей. Что уж говорить о других разумных, которых ашуры презрительно называли смертными?

То, что барон оказался сектантом Милиам, многое меняло. Я закусил губу, соображая, как бы половчее обыграть принадлежность Такеши к культистам. Но Энель опередила меня.

Она прервала причитания барона, впечатав ботинок ему в нос. На породистом лице ашуры застыло отвращение, не дрогнувшее, когда послышался отчётливый хруст. С тихим воплем Такеши потянулся было к носу — и остановился на полпути, поймав взгляд Энель. Он прогнусавил, безуспешно пряча страх за приторной угодливостью:

— Госпожа, вы вправе… Вправе, вне всяких сомнений… Но чем я заслужил, если есть причина, только назовите её, я исправлюсь, непременно заглажу вину…

Под конец он не выдержал и принялся размазывать по лицу липкую юшку. К смеси из крови и соплей прибавились слёзы, которые быстро добрались до подбородка по пухлым, студнеобразным щёкам.

— И у тебя хватает наглости спрашивать, — скучающим голосом подметила Энель.

Она подступила к нему и носком ботинка подняла его голову. Толстяка затрясло крупной дрожью, и на его висках выступили капли пота.

Я бросил встревоженный взгляд на Айшетеру — и не ошибся в предположении, когда обнаружил, что она с испуганным изумлением таращится на Энель. Доверие, которое знахарка успела накопить к ней за время совместного путешествия, стремительно таяло.

Ашура играла хорошо. Так хорошо, что впору подумать, будто и не игра это вовсе, а лишь та часть характера, которую она обычно не демонстрировала из нежелания объясняться передо мной.

Я перебрался ближе к постели и подмигнул фелине, чтобы подбодрить её, намекнуть, что мы пришли её вытащить и перед ней разыгрывается сценка для её спасения. Однако внимание Айштеры было приковано к Энель, к золотым волосам и хищно сверкавшим глазам.

Послышался новый вскрик. Барон снова упал навзничь, а Энель поставила ботинок на его ладонь; брезгливо изогнув губы, надавила, и он заскулил, царапая ногтями деревянный пол.

На мгновение я позабыл об убитом старосте. Когда я размышлял над тем, как сломить дух Такеши, то совершенно упустил из виду, что придётся заниматься чем-то подобным. Впрочем, толстяк был готов на что угодно, лишь завидев ашуру, и смысл в пытках отпал… Я отогнал глупые мысли о милосердии. Лицемерно изображать из себя святого, когда уже убивал разумных и прикидываешь, как расправиться с очередным.

— Ты вмешался в мои планы. В тщательно проработанные планы, которые находятся далеко за пределами твоего скудного ума. Я не говорю, что ты расстроил их — для такого ничтожества это немыслимо. Но ты стал досадной помехой, из-за которой я вынуждена кое-что поменять. Согласись, ты доставил мне хлопот.

— Я?! Я-я-я… Никогда! Великая госпожа, я верен, верен Культу, верен нашему делу, я бы не посмел… Ночь восторжествует, Богиня будет воскрешена…

— Тогда почему ты оказался на моём пути? Часть плана, который жалкие смертные вроде тебя неспособны постичь целиком, включала в себя подземелье в твоём домене и моё инкогнито в сопровождении рабов. Ты же посмел вмешаться, более того, похитил эту девку, — Энель небрежно махнула в сторону связанной Айштеры, — хотя она ещё может принести мне пользу. Решил воспользоваться ею, не спросив моего дозволения, словно ты здесь хозяин.

Особого желания отвечать барон не проявлял, видимо, лишившись дара речи. Он трясся и смотрел на Энель мутным взглядом.

Быстро потеряв терпение, Энель схватила Такеши за загривок и рванула его вверх. Барон поначалу обмяк, однако нашёл в себе силы встать на ноги, хоть и косил налитыми кровью глазами на пол.

Ему отчаянно хотелось упасть обратно и свернуться в спасительный куль, притворившись, что никакой ашуры поблизости нет. Но страх наказания пересилил проснувшиеся детские инстинкты. Так что толстяк лишь поджал уши с хвостом и заговорил, слизывая с губ кровь:

— Великая госпожа, и в мыслях не было мешать вам или вредить вашим слугам. Скажи ваша, э-э-э, девушка, что она из нас, покажи она священную метку, я тотчас освободил бы её и лично сопроводил к вам…

Он почесал ключицу, ниже которой расползся знакомый символ — крошечный схематичный глаз, обвитый змеями.

Уголок рта Энель дёрнулся, и Такеши забормотал быстрее, судорожно сглатывая набегавшую кровь и рассматривая свои колени:

— Дела в имении шли плохо, вот я и нанял прорицательницу, чтобы она подсказала, есть ли выход, и она заявила, что меня ждёт удача, что на моих землях откроется подземелье. Я был вне себя от счастья, с трудом дождался нужного положения звёзд и поехал сюда. Представьте, каково мне было, когда здешний сброд признался, что лабиринт зачистили пришлые авантюристы, а их покрывал староста. Само собой, старосту за такое запороли, а кто бы не запорол — такие деньги мимо! Девчонку я намеревался наказать иначе, и хорошо, и очень хорошо, я её и пальцем не тронул, только разогревался, но я и не подозревал… Поверьте, вашим слугам никто не осмелился бы причинить вред, никто из тех, кому жизнь дорога, а мне дорога, и наша цель дорога, я искуплю, обязательно искуплю…

Он не видел, что Энель неожиданно окаменела. Зрачки её опасно сузились, как у дикой кошки, почуявшей добычу.

— Прорицательницу?

Она произнесла слово тихо, почти нежно. Но именно эта внезапная перемена насторожила толстяка. Он догадался, что за внешней мягкостью скрывалась сталь, метившая ему в сердце. Извиниться или оправдаться барон не успел: Энель чуть склонила голову и выбросила вперёд руку, крепко схватив его за горло. Лицо Такеши побагровело, как переспелый помидор. Он беспомощно засучил ногами, слабо заскрёб пальцами по запястью оскалившейся Энель.

— Замахнулся на мою судьбу? Позволил себе думать, что хватит силёнок управлять мной? Ничтожество, кем ты себя возомнило? Жалкое смертное насекомое, думаешь, ты встало вровень с богами? — прошипела она. — Даже богам не дозволено лезть в моё будущее, а ты решил, что можешь позвать какого-то заштатного гадальщика и втянуть меня в свои грязные интрижки?

По моей спине побежали струи липкого пота. Энель больше не играла. Я ощущал это, как ощущал опасность во время боя. Ашура превратилась в угрозу; все чувства в один голос завопили, что я в опасности, что опасность стоит в нескольких шагах — обманчиво хрупкая девушка, что душила мужчину шире её раз в пять.

На постели завозилась Айштера, отползая к изголовью в бессмысленной попытке вжаться в дерево и стать незаметной.

В висках тяжело бухала кровь, сердце заходилось как бешеное. Волны ярости, исходившие от ашуры, пробудили первобытный страх. Подобное, должно быть, чувствовал пещерный человек, застигнутый врасплох саблезубым тигром. Внутренний голос истошно вопил: «Бей, бей и беги, пока не поздно, один взмах, рассечь её от грудины до пояса, и будь что будет!». Инстинктивноя сжал нилис, почти отдав команду клинку, но успокаивающая прохлада кольца прогнала наваждение. Я стёр со лба выступившую испарину.

Ударить в спину?

Нахлынули воспоминания о времени, проведённом вместе с Энель. Сумею ли я хладнокровно перечеркнуть их, не попытавшись докопаться до сути?

Я подступил к Энель, с жестокой радостью наблюдавшей за трепыханиями Такеши. Осторожно потянулся к ней. Пальцы несмело коснулись плеча девушки.

— Энель.

Никакой реакции.

— Энель, — чуть сильнее, чуть резче. С тем же успехом.

— Энель! — прикрикнул я, на миг сжав пальцы.

От идеи как следует встряхнуть ашуру я отказался: внутренности и без того крутило от волнения, не хватало ещё, чтобы вырвало на неё. К тому же я боялся; мало ли какие мысли носятся сейчас в разуме ашуры. Она может даже не сознавать, где находится.

Энель вздрогнула, словно очнулась от глубокого сна. Моргнула, мазнув по мне взглядом, в котором тлела злость, как угли в догорающем костре. На миг почудилось, что она отбросит Такеши и примется за меня. Но, к счастью, ашура обуздала гнев и ослабила хватку. Толстяк свалился к её ногам, хрипло всасывая воздух. Закашлялся, окропив кровью половицы.

— Приведи сюда прорицательницу. Я хочу поговорить с ней, — сказала Энель устало.

Вспышка ненависти словно выпила из неё все силы. Она устроилась на краю скамьи, стоявшей у стола. Даже в такой позе она умудрялась оставаться царственно-высокомерной, пренебрежительно-властной.

Хотелось завалить ашуру вопросами, но я понимал, что сейчас отнюдь не лучшее время. Она откажется отвечать или вновь разъярится. Потому я молча ухватил Такеши ван Хиги за локоть и потянул на себя, помогая подняться.

Видок у толстяка был препаршивый. При падении он уткнулся лицом в пол, отчего свёрнутый нос принял правильное положение. В остальном же барон выглядел как хорошо отделанная отбивная. Сосуды в его глазах полопались, чуть ли не целиком залив кровью белки. Не добавляли внушительности и алые следы на шее, складывавшиеся в отчётливый отпечаток ладони.

Я дал ему прийти в себя, швырнул одежду, которая валялась возле печи. Рукавами атласной рубашки он вытер грязь с лица, оставив на ткани разводы, и поднял ворот, чтобы скрыть следы удушения.

В дверях он потерянно остановился, обернувшись ко мне, приоткрыл рот — и захлопнул его, когда на разбитой губе вспухла капля крови. Он поспешно слизнул её.

Оставалось только гадать, о чём он хотел спросить меня. Возможно, какую-нибудь глупость, например, кто я такой. Но он быстро понял, что раз я нахожусь подле Апостола и ещё жив, то во внутренней иерархии Культа стою неизмеримо выше него.

Я наклонился к облезлому уху и тихо спросил:

— Кто ещё из близких знает, что ты посвящён? Прорицательница?

Барон недоумённо заморгал, но послушно ответил:

— Прорицательницу я нанял, когда она объявилась в моём имении. Она ничего не знает. Ночи служат мои жена с сыном. Сына мы лично посвятили, как только вошёл в возраст, всё как полагается, со всеми ритуалами. Ещё знал Нобуо, мой телохранитель, но…

Его взгляд метнулся к трупу фелина, что лежал на полу в коридоре. Барон гулко сглотнул.

— А другие из рода?

Толстяк нахмурился. Мои расспросы задели в нём живой нерв. Но он пересилил неохоту и объяснил, притом подробно:

— Я из побочной ветви, у которой мало влияния и ещё меньше союзников. Может, кто-то из основной и причастился к мудрости Ночи, но этого я не знаю. Я рассчитывал пустить деньги, заработанные в подземелье, на то, чтобы укрепить свои позиции, однако…

Тут он побледнел и добавил:

— Я вас не виню, конечно же.

Я похлопал его по плечу:

— Не переживай. Великая госпожа сурова, но справедлива. Уверен, она даст тебе загладить вину. Если будешь старателен, твою ветвь ждёт возвышение.

Моя улыбка получилась насквозь фальшивой, но барон этого не заметил. А даже если и заметил, то не осмелился подать вид, что раскусил моё притворство. Он несмело улыбнулся в ответ, и в его глазках разгорелась жадность.

— Служу Ночи, — прошептал он и шагнул к выходу.

— Прибери тело, — напоследок приказал я.

Пока толстяк, покряхтывая, волок труп в малую комнату, я освобождал Айштеру от пут. Когда последние верёвки были разрезаны, фелина села на постели, разминая кисти и вытянув затёкшие ноги. Я приобнял её, давая понять, что всё будет хорошо, однако знахарка, не отрываясь, смотрела на Энель. Она не ответила на прикосновение.

— Энель не Апостол, просто притворялась, — сказал я, и Айштера нерешительно кивнула. После всего, что она увидела, легко было засомневаться. Даже я, затеяв эту безумную аферу, уже не был уверен, настолько ли Энель далека от Культа Ночи, как заверяла нас.

Я встал напротив ашуры, выдержав её непривычно жёсткий взгляд. На языке вертелись вопросы: почему она сорвалась? Для чего приказала привести прорицательницу? Не повредит ли её импровизация нашим общим планам? Усилием воли я прогнал их; они оставили после себя жгучее послевкусие неутолённого любопытства.

— Проклятие, — выдохнул я.

— Что-что?

— Прокляни барона. И спрячь проклятие от тех, кто мог бы обнаружить его, хотя бы от слабых жрецов этих земель, чтобы гибель Такеши не связали с нами. Пусть через пару дней его настигнет смертельная болезнь, скоротечная, но мучительная. Сумеешь навести её? И не только на него — на его семью. Жену и сына. Они тоже в Культе Ночи. Уверен, никто не будет горевать, если они умрут, помучавшись напоследок. Главное — не затягивать, не то приедут умелые целители или жрецы. Два-три дня, не дольше.

— Роман! — воскликнула Айштера. Я проигнорировал её крик, наполненный ошеломлением и болью. В лицо ударила краска, но я сдержался и не повернулся к фелине.

Некоторые вещи нужно сделать. Чтобы обезопасить себя и близких. Чтобы спасти тех, кого эта семейка культистов могла бы втянуть в свои чудовищные развлечения. Чтобы отомстить за погибших.

Слегка подташнивало. Я ведь не привык убивать и не привык выносить приговоры. Я как мог отодвигал от себя ощущение, что делаю что-то не так, что искореняю одно зло, пользуясь услугами другого.

Удерживаясь за хрупкую решимость, я смотрел в янтарные глаза существа, мотивов которого не понимал.

Первой сдалась Энель. Она опустила веки и усмехнулась.

— У тебя неплохой вкус.

— Я не просил оценивать мои методы. Ты можешь?..

— Могу ли я навести сложное проклятие, передаваемое по крови, за считанные минуты? — Усмешка Энель стала шире, показав белоснежные зубы. Кончики клыков немного выступали из ровного ряда. — Профан заявил бы, что это невозможно. Но потому-то я и мастер маледикции, что творю невозможные проклятия. Не обойтись без кое-каких ухищрений, разумеется, но вряд ли эта падаль заметит подвох.

Она рывком поднялась со скамьи. Подчинившись движению пальцев, в её руке появился Аскалон. На его лезвии заплясали изумрудные огоньки. Энель повела клинок, вычерчивая замысловатые символы в воздухе. Они загорались, выстраиваясь перед ней в причудливом порядке, тянулись друг к другу, сливаясь в едином рисунке.

Казалось, любимое дело успокоило ашуру. Черты её смягчились, в них появилась безмятежная сосредоточенность.

— Разве это правильно? Разве это выход?

Дрожащий голосок Айштеры вторил шёпоту моей совести. Я вспомнил Тецуо, его доброту, его искреннее счастье после спасения внучки. Вспомнил сестёр, хладнокровно задумывавших принести в жертву десятки котов. Вспомнил, что один из убитых стражников говорил, что Айштера была далеко не первой жертвой барона…

— Уверен ли я, что это правильный выбор? Вовсе нет, — глухо проговорил я. — Но иногда в этом и заключается работа авантюриста, Айштера. Авантюристы — это убийцы. И никуда от этого не деться. Мы убиваем монстров, даже тех, что прикидываются разумными.

От этой речи полегчало — чуть-чуть. Но я не рискнул обернуться к Айштере.

Так было проще верить.

Глава 3

От удушливой жары по телу растекался зной, дурманя голову. В горле пересохло.

Вытерев со лба крупные капли пота, я опустился на широкую скамью, придвинул к себе ближайший кувшин и сделал большой глоток. Вино показалось безвкусным. Оно провалилось в желудок, но не потушило пожар в глотке. Напротив, распалило его сильнее, добавив ему кислый привкус прогоревших углей.

Вид вещей, утративших хозяина, будил непрошеные воспоминания. Каждая мелочь набрасывалась, словно грабитель на позднего прохожего, забредшего не в тот переулок.

Вот на этом табурете старик Тецуо, сосредоточенно щурясь, вырезал нехитрые деревянные фигурки, чтобы потом раздать малышне.

Вон в том сундуке был сложен травнический скарб, с которым он ходил по окрестным лесам, безуспешно стараясь преподать Хоши премудрости своего дела.

А вон в той нише хранились портняжные инструменты, включая иглы, стальные, без единого тёмного пятнышка; настоящее богатство для затерянной деревеньки.

Но особенно Тецуо гордился самолично выструганной катушкой в виде маленькой девочки. Если приглядеться, можно было различить в личике знакомые черты…

Я зажмурился. Станет ли легче, если я убью Такеши ван Хиги, когда он приведёт прорицательницу? Едва ли. Я и без того чувствовал уколы вины, пробудившейся в ответ на смерти часовых и телохранителя. Отогнать её оказалось непросто, но я справился. Запер образ неподвижных тел в удалённом уголке разума и открыл глаза.

Мой взгляд тотчас упёрся в Энель. Пока меня захлёстывали горькие мысли, ашура не сидела без дела. Она замерла в странной позе, вскинув обе руки и растопырив пальцы. Голову она склонила к плечу, будто к чему-то напряженно прислушивалась.

Воздух вокруг неё шёл рябью, как над асфальтом в жаркий летний день, и в этих колыханиях рождались изумрудные искорки. Они пульсировали в такт её слабому дыханию, двигаясь по траекториям, которые казались случайными, но мельтешения эти неизменно сводили их в гармоничный хоровод с другими искрами. Те сплетались в тонкую яркую ленту, которая пылала зловещим нефритом, обвиваясь вокруг Энель. Порой из сверкающей полосы вырывались скопища огоньков, обретавшие значимость. Отпечатываясь в пространстве, эти знаки сплетались в нечто большее, чем они сами, — в обещание, а может быть, предопределённость.

Руны, извивавшиеся клубком червей, укладывались возле ног Энель в причудливую вязь, смотреть на которую было неприятно, но не смотреть — невозможно. Я поймал себя на том, что силюсь оторвать взор от концентрических кругов, которые дрожали в такт неслышимой мелодии, меняя форму, но никогда — цвет, гнилостно-зелёный, потусторонний. От них веяло болотной хмарью.

Резко похолодало. Огонь в печи испуганно встрепенулся и погас. Воцарилась непроглядная тьма, не разгоняемая, а сгущаемая изумрудным мерцанием на полу. Я выдохнул клуб пара и почувствовал, что из темноты кто-то наблюдает за мной — нет, наблюдала сама тьма, тысячью глаз, лишённая обличья и всё же неизмеримо опасная, древняя и вечно голодная, готовая поглотить не только избу старосты, но и всю деревню, а если ей позволить, то затопить Первозданной Ночью весь мир…

Я вскочил, резким движением перевернув скамью. В очаге вновь пылал огонь. Тьма отступила — а возможно, никогда и не приходила. Загробный огонь вокруг Энель погас, а сама она, осунувшаяся и отрешённая, стояла в кругу из выжженных на деревянном полу символов.

— Что, что это было? — выдавил я, ощущая, как слабеет на коже хватка мороза. Её сменял житейский жар хорошо натопленного дома.

— Опасно наблюдать за практикой мастера маледикции, когда того торопят обстоятельства, — ответила Энель. Она опустила руки и текучим жестом расправила плечи. — Порой в сиянии Близнеца скрывается бездна. Но я удивлена, что ты что-то заметил. Обычно люди не столь… чувствительны.

В голове зароились десятки вопросов, но я выбрал единственно важный.

— Ритуал прошёл успешно?

— Разве могло быть иначе?

В ответе Энель не слышалось обычного самодовольства, лишь усталая снисходительность. Я принял это за хороший знак. Если она вымоталась, то вряд ли ей достанет сил вновь переписать намеченный нами перед вторжением сценарий.

— Не лучше ли замести следы? — предложил я, указав на опалённый пол.

Впрочем, я не представлял, как можно избавиться от отметин до возвращения барона.

Энель небрежно повела ладонью.

— Это ничтожество и за тысячу лет не догадается, что здесь произошло.

Я не стал спорить. Короткий визит сущности, явившейся на зов чародейства ашуры, выжал и меня. Я уселся на кровать рядом с непривычно молчаливой Айштерой. Обычно она завалила бы расспросами, всё ли со мной в порядке, — но не теперь. Она лишь машинально растирала кисти рук, избегая встречаться взглядом со мной или Энель.

Можно ли победить тьму большей тьмой? И где в таком случае пролегает черта, что отделяет поражение от победы?

О чём-то таком она, наверное, и размышляла. Или молилась Тиларне, рассчитывая, что богиня укажет ей верный путь — или хотя бы намекнёт, как лучше всего сбежать от нас.

Опять обнять фелину? Нет, не поможет. Некоторые раны способно излечить только время.

Я от души понадеялся, что в последний раз прибегаю к услугам — и обманам — подобного толка. Но раз уж забрался на сцену, роль надо исполнить тщательно и без ошибок.

Барон не должен заподозрить фальши.

И он должен умереть.

— Энель, — сказал я. — Для чего бы ты ни потребовала привес…

Ашура подняла палец, оборвав меня на полуслове.

— Они идут.

В её предупреждении промелькнула радость хищника, почуявшего жертву.

Она встряхнулась, сбрасывая усталость. Отстранённо улыбнулась — высокомерной полуулыбкой существа, для которого другие разумные были пешками или препятствиями в грандиозных планах. Так улыбнулся бы истинный Апостол.

— Не мешай мне, Роман. Что бы ни произошло, это нужно для завершения проклятия.

Секунду спустя отворилась входная дверь. Вместе с её скрипом в избу ворвался недовольный голос. Он принадлежал женщине или, скорее, девушке, которая безуспешно пыталась скрыть брезгливость.

— …Какими бы иллюзиями вы ни тешили себя, ваша милость, моё искусство требует тщательной и долгой подготовки. Его нельзя призвать на службу сей же час, и это останется неизменным, сколько бы вы ни выпили и как бы сильно вам ни хотелось обратного… Клянусь Светом, то, что моё прорицание оказалось запоздавшим, ещё не повод тянуть меня на оргию в качестве искупления!..

Несмотря на явную неохоту говорившей, шаги приближались. Внезапно девушка замолчала и, миг спустя, с подозрением спросила:

— Ваша милость, это вино? Кто-то разлил вино? Оно…

Крови от убитого телохранителя натекло немало, вспомнил я. Естественно, Такеши не успел вытереть её всю, прежде чем отправиться исполнять приказ Энель. Уборка заняла бы полночи.

Однако пренебрежение маскировкой пробудило в прорицательнице подозрения. Когда она заговорила, в интонациях её звучал страх:

— Послушайте, вы взбудоражены из-за выпитого, и у вас на лице… вас кто-то бил?.. вы били себя?.. Одумайтесь, не давайте алкоголю взять над собой верх!..

— Ну, пошла!.. — хрипло воскликнул Такеши.

От глухого звука удара Айштера поёжилась.

— Всё будет хорошо, — прошептал я ей и вскочил, чтобы встретить прибывших с высокомерным достоинством, как и полагалось приближённому слуге Апостола.

Вовремя — в комнату, понукаемая угрозами и тумаками культиста, влетела прорицательница. Она не пыталась защищаться, только прикрывала голову и живот от его кулаков. На последних шагах она запуталась в полах простой робы и споткнулась, повалившись к ногам Энель.

Почему волшебница не пыталась защититься магией? Для неё пьяный барон не должен был представлять угрозы.

Прорицательница вскинула голову — на лоб упали спутанные чёрные кудри — и встретилась глазами с ашурой. Лицо девушки побелело, словно из неё мгновенно выпили всю жизнь. В уголке посеревшего рта ярко выделялось красное пятнышко. Неудачно упала, или Такеши разбил ей губу.

— Милостивая госпожа, я привёл ту, кто вызвал ваш гнев, —прогнусавил барон, склонившись в угодливом поклоне.

Услышав его, девушка тонко захныкала.

Энель проигнорировала обоих. Она изучала распластавшуюся возле неё прорицательницу с нечитаемым выражением лица. Я подозревал, что за внешней невозмутимостью скрывалась буря чувств.

— Значит, это ты решила поиграть в бога? Вздумала переписать судьбу, сплести нити рока, подобно бессмертным созданиям, которые мнят себя властителями всего сущего.

Поскуливания девушки стали громче. Ашура склонилась над ней и бесстрастно произнесла:

— Тише. Будь тише, иначе смерть твоя продлится долгие недели, и сопровождать тебя в последний путь будет вся эта дрянная деревня. А потом я навещу твоих родных… Ты будешь молчать. Ни звука, пока я не позволю говорить. Поняла?

Полное отсутствие эмоций в её голосе напугало чуть ли не больше, чем недавняя вспышка. Спина моментально покрылась липким потом. Но провинившейся пришлось куда хуже. Её затрясло, как в припадке, слёзы безудержно потекли по щекам… но она замолкла.

В беззвучности её рыданий чудилось нечто неправильное… нет, вся ситуация была неправильной. И тем не менее я не вмешивался.

Энель отстранилась. Пошевелила пальцами, будто нащупывала что-то в воздухе. Я знал этот жест. Она готовилась воспользоваться Пространственным Карманом.

— Ты посмела прорицать, — от ненависти, заложенной в это слово, у меня спёрло дыхание. — Посчитала, что тебе доступно занятие бесплотных ублюдков. Перед тобой лежало множество дорог, и вот как ты распорядилась единственным важным выбором в своей жизни. Принесла в жертву дар, чтобы заполучить толику власти… Но кое в чём ты просчиталась. Ты вздумала втянуть в свои козни меня. Можешь оправдываться.

У бедной девушки зуб на зуб не попадал. Первые звуки, изданные ею, при всём желании нельзя было принять за разумную речь. Но потом она сумела совладать с голосовыми связками и вытолкнула наружу непослушные слова:

— Г-г-госпожа, ни у м-м-меня, ни у любого д-д-другого мага не получилось бы вами у-у-управлять… Вы слишком сильны, слишком… слишком… ни одному смертному неподвластна ваша судьба, а уж мне… Я не умею изменять, я лишь вижу, кое-как могу нащупывать связи… Я самоучка! Моё дар был слаб, но мне обещали, мне, мне, мне говорили, что на пути прорицания… меня ждёт успех, небольшой, но лучше иных стезей… Я…

— И ты отвергла другие грани таланта, чтобы получить шанс управлять другими.

— Меняя-я-ять с-с-с-судьбу могут одни только б-б-боги…

— Свобода воли — величайший акт неповиновения. Когда ты смотришь в грядущее, то влияешь на него. Влияешь на мою свободу, на мои поступки. Корчишь из себя ту, кем не являешься. Подражание — это омерзительная лесть богам, слепое преклонение перед их мнимыми способностями. Ты наделяешь их властью, когда склоняешься перед ними. Ты выжгла в себе склонности к магии и начертила на пепле уродливую картину. Картину, в которой ты прорицаешь. Разве твой проступок не заслуживает кары?

Энель шептала, но я отчётливо слышал её слова, сочившиеся ядом, как змеиные клыки. Отравленная ими, пленница безотчётно кивнула.

С кристальной ясностью я осознал, что последует за обвинением, — и шагнул в сторону, заслонив вид Айштере.

Вспыхнула изумрудная молния, и Аскалон, явившийся на зов хозяйки, пронзил прорицательницу. Она содрогнулась, как пришпиленная булавкой бабочка, бессильно дёрнулась и заскребла ногтями по полу. Судороги длились недолго: уже через пару секунд Энель вытащила меч и провела пальцем по острию. На собранной крови заплясали зеленоватые огоньки, быстро погасшие. Мановением ладони ашура развеяла клинок и обратилась к согбенному в поклоне Такеши ван Хиги:

— Она расплатилась за своё преступление. Готов ли ты расплатиться за своё?

— Всем сердцем я предан вам, милостивая госпожа. Только скажите, что от меня требуется.

— Тебе и твоей семье уготовано испытание. Провалишь его — и познаешь мой гнев. Но если выполнишь поручение, тебя ожидает награда, которую ты даже не сможешь представить. Возвышение над другими членами Культа будет малой её частью.

Поза Такеши слегка изменилась. Он по-прежнему был напуган, но теперь ужас боролся в нём с жадностью. И последняя стремительно побеждала.

— Как прикажет милостивая госпожа.

— Подойди, — приказала Энель, и, когда барон повиновался, коснулась его губ пальцем, выпачканным в крови убитой волшебницы.

— Принимаешь ли ты на себя эту печать?

— Принимаю, моя повелительница.

— Согласен ли наложить её на жену и ребёнка?

— Согласен, моя повелительница.

— Да будет так, — заключила Энель, встряхнув рукой.

Её палец был девственно чист. На губах толстяка так же не было крови; будто она вся без остатка впиталась в них. — Когда вернёшься в своё имение, поцелуй родных в лоб. После ждите гонца от меня. Он донесёт вам мою волю. Примите её и повинуйтесь ей.

— С превеликой радостью, милостивая госпожа.

Глаза Такеши помутнели. Вне всякого сомнения, он уже воображал, как распорядится властью, дарованной ему Апостолом. И вряд ли мечты те содержали в себе что-то достойное.

— А пока убирайся. И прихвати с собой труп, — бросила Энель, и толстяк, взвалив на себя тело преданной им прорицательницы, вышел.

Мы остались втроём.

Я шумно откашлялся. Нашёл на столе недопитый кувшин и в пару глотков осушил его. Лишь после этого я заметил, как сильно трясутся руки.

— Надо устроить Хоши, — словно со стороны услышал я себя. — Найти ей опекунов здесь. И заставить барона приказать местным не трогать её. Не то решат на ней отыграться…

Слова повисли в воздухе. Они казались пустыми, бессмысленными на фоне того, что здесь произошло.

Бросив взор на Энель, я изумился тому, какой измотанной она выглядит. Непоколебимый Апостол исчез без следа — казалось, ашуру способен насмерть зашибить лёгкий порыв ветра. Она рухнула на скамью, едва не треснувшись головой о стол. Я подскочил к ней, и она вцепилась в меня, как утопающий за спасательный круг.

Несмотря на измождение, Энель выпила всего глотка три крови, после чего отстранилась.

— Даже если я осушу тебя, всё равно не восстановлюсь, — с натянутым смешком сказала она, — так зачем изнурять?

Она глубоко вздохнула и пригладила потускневшие локоны. Повисло тяжёлое молчание. Каждый думал о своём.

— Тецуо… он?.. — вдруг начала Айштера.

Я мрачно помотал головой, и фелина всхлипнула.

— Я видела, как его уводили, избитого, не способного переставлять ноги… Выводили на улицу, и стража барона говорила про состязание… Но я не верила, не хотела верить…

— Хоши спаслась.

— Это хорошо…

Айштера замолчала, борясь со слезами, однако они прорвали ненадёжную плотину и хлынули наружу. Я поднялся, пошатываясь от вина и потери крови, сел рядом с ней и обнял. Слова утешения не шли, и я безмолвствовал.

Когда Айштера притихла, я осторожно погладил её по волосам, коснулся прижатых ушей, и фелина, вскочив с постели, с неожиданной злостью сказала:

— В историях, в сказаниях праведная месть справедлива, желанна и прекрасна. Так отчего мне так плохо и больно? Оттого, как именно месть свершится, через проклятие, сотканное созданием ночи? Или потому, что невозможно отомстить, не ранив себя?

Не так-то просто сходу найти ответы на такие вопросы. Пока я размышлял, как бы убедить её — и себя, — что иного выхода не было, к Айштере подошла Энель. Взяла её лицо в ладони и сказала — почти ласково, почти искренне:

— Твоя боль — это боль погибающего детства. Оно умирает тяжело и мучительно, как всякая фантазия, что сталкивается с реальностью. Но я могу помочь тебе. Я выпью твои воспоминания, и ты забудешь о травнике. Забудешь о том, что видела здесь. Забудешь о горечи утраты.

Янтарные глаза ашуры засветились в полумраке. Вне всякого сомнения, она жаждала восстановиться после изнурительного ритуала — за счёт уязвимости Айштеры.

Я потянулся к Энель, чтобы отцепить её от знахарки, но та опередила меня; отстранилась от ашуры и твёрдо сказала:

— Какой бы ни была эта боль, она моя. Она — то, что делает меня мною. Я мечтаю забыть — и надеюсь, что никогда не забуду. Ведь Тецуо будет жить в моём сердце, если я не забуду. Наша дружба останется со мной до самого конца. Спасибо, что предложила избавление. Но… я бы хотела побыть одна.

Уже на пороге Энель догнал последний вопрос Айштеры:

— Жалеешь ли ты прорицательницу? Ведь в том, что случилось, не было её вины.

Ашура оглянулась и, подумав, сказала:

— Виновна только она. Ты можешь считать иначе, но покушение на судьбу — худшее преступление, на которое способны смертные и бессмертные. Она искупила вину своей жизнью.

— Должен был найтись и другой путь, — упрямо возразила Айштера. — Барон и его семья служат Злу, но остальные…

Не удостоив её ответом, Энель ступила в коридор.

Остаток ночи мы провели в разных комнатах.

Я полагал, что не засну, взбудораженный событиями этой ночи, но почти сразу провалился в тягучий, цепкий сон, обернувшийся чередой лихорадочных кошмаров. Запомнился лишь легкомысленный голос, который звал меня по имени, но от него веяло ложью, и я не откликнулся.

Глава 4

По плану мы должны были отбыть сразу же после вызволения Айштеры, однако непредвиденные обстоятельства спутали все карты. Барон, оказавшийся культистом, Энель, вычерпанная ритуалом до дна, Айштера, едва державшаяся на ногах… Да и я сам чувствовал себя разбитым; слишком уж изнурительными оказались события ночи.

Тем не менее задерживаться надолго мы не стали. После краткого отдыха, от которого сил почти не прибавилось, я отыскал барона в одном из занятых его дружиной домов, чтобы повторить распоряжения Энель — на тот случай, если он вдруг счёл её визит ярким ночным кошмаром, усугубленным неумеренной выпивкой. Однако опасения мои были напрасны: Такеши ван Хиги, способный за единственный проступок приговорить к смерти, боялся взглянуть мне в лицо и мялся, словно провинившийся мальчишка перед строгим учителем.

К приказам ашуры я добавил свои. Во-первых, барон должен был подыскать для Хоши хороших опекунов в деревне и предупредить местных, чтобы и пальцем её не трогали. Во-вторых, ему следовало обеспечить погибшему старосте достойное погребение. В-третьих, я потребовал отдать мне все деньги, что Такеши взял с собой в путешествие. Их оказалось немного — толстяк не планировал трат, — однако выбирать не приходилось.

По крайней мере, теперь я мог расплачиваться, не привлекая к себе лишнего внимания — грубые золотые слитки были слишком приметными и разжигали еще больше подозрений у фелинов, и без того нелюдимых с чужаками.

Приказы вызвали у барона недоумение.

Зачем слуге всемогущей госпожи обустраивать жизнь никчёмной простолюдинки и посмертие — какой-то дряхлой развалине, которая со дня на день и без порки испустила бы дух? И для чего ему понадобились деньги? Разве может один из правителей Культа Ночи в чём-то нуждаться?

Такие мысли без труда читались на его обрюзгшей роже. Лгать будущему мертвецу я не хотел, равно как и объяснять свои действия. Зачем, для чего? Пусть сам озаботится толкованием, которое его устроит.

Мимолётное замешательство барона сменилось липкой улыбочкой. Что-то он да придумал, как-то обосновал происходящее — и подчинился, протянув кошель, который я тотчас сунул в карман. Высокомерно кивнув ему на прощание, я оставил его с дружинниками, которые беспробудно дрыхли.

В прошлой жизни мне встречались сволочи наподобие Такеши — не столь развращённые всевластием, но тоже гнусные типы, судившие о любых поступках в меру собственной испорченности.

Наверное, толстяк решил, будто я просто прикарманил кошель, воспользовавшись его уязвимостью. В этом, впрочем, он не был далёк от истины. А вот мысли насчёт того, как ещё могла пригодиться Хоши зловещему культу, были поистине отвратительными. Я встряхнулся, торопливо прогоняя тошнотворные картины, заполонившие разум, и переключился на другое.

Интересно, как этот изворотливый выродок подаст своим подданным смерть трёх стражников и прорицательницы. А хотя — плевать. Лишь бы его нерасторопность не вышла нам боком.

Собственное равнодушие покоробило меня, но я списал его на недосып и недавние потрясения. Как ни крути, а первое убийство оставляет отпечаток на каждом, — а ведь речь ещё не заходила о той жути, которую нагнала Энель сперва своевольными выходками, а затем — следуя моему плану.

На улице моросил мелкий дождь, дул резкий, совсем не летний ветер. Первые рассветные лучи окрасили кромку небосвода в нежно-малиновые полутона, но тепла они не давали. Поёжившись, я с трудом подавил желание закутаться в плащ — жест, совсем не подходивший слуге могущественного Апостола. Роль следовало исполнять до конца.

Так мы и покинули Трёхколесье, не посетив могилу Тецуо и не попрощавшись с его внучкой. Оставили позади уже пролитую кровь и чародейскую погибель, которой ещё предстояло собрать жатву. Осознание этого висело на сердце тяжким грузом.

Похожими думами терзалась и Айштера, если судить по сосредоточенному, хмурому виду, с которым она шагала, глядя под ноги; казалось, огненная рыжина её шевелюры слегка потускнела.

Единственной, кто не выказывал никакого беспокойства, была Энель. Вне всяких сомнений, ашура уже выкинула из головы произошедшее в Трёхколесье. Я подозревал, что она так и не запомнила, как зовут старосту. Куда больше её волновала необходимость вновь окрасить волосы в каштановый.

Она поглаживала золотистые кудри с поистине вселенской тоской. Я сделал мысленную заметку — на привале попросить Айштеру изготовить новую порцию состава, которым сводили краску. Содержимое склянки, хранимой Энель в Пространственном Кармане, было использовано целиком.

Затем я подумал ещё немного и на время отказался от этой затеи. Мало ли какой намёк усмотрит в просьбе фелина… Вдруг решит, что я собираюсь опять выдать Энель за Апостола, чтобы снова поразить большее зло меньшим… Если можно обозвать магию проклятий меньшим злом.

Невольно припомнилось зловещее мерцание изумрудных рун. На краткий миг капли дождя стали обжигающе ледяными, а в пробирающих порывах ветра почудился вой, полный неизбывного голода… и чего-то ещё. Почти завлекающего, почти манящего. По спине пробежал мороз, и я зябко двинул плечами, стряхивая его.

Нет, больше я не дам Энель пользоваться маледикцией. Разве что… если не останется иного выбора.

От решения на душе стало легче. И всё же я не мог избавиться от строчек, которые всплывали в памяти, когда я смотрел на ашуру.

Круговая порука мажет, как копоть,

Я беру чью-то руку, а чувствую локоть…

***

Дальнейшее путешествие протекало размеренно, безо всяких сюрпризов. Наша группа избегала селений и продвигалась в сторону приграничного фецитского города, Гетоя, из которого в Миделий ходили торговые караваны. Идея добраться до него принадлежала Айштере, объяснившей, что авантюристы редко бродили свободными мелкими отрядами, предпочитая наниматься в охранники к купцам. Так и безопаснее, и можно подзаработать в пути.

Правда, первый довод был сомнителен, ведь широкие миделийские тракты, охраняемые патрулями из королевских солдат, славились спокойствием. А подходы к Радианту стереглись не только регулярными войсками, но и приключенцами, которыми кишел город. Местный правитель нанимал их в первую очередь для того, чтобы у авантюристов было какое-никакое занятие — ведь безделье порождало скуку, опасную для окружения тех, кто привык риском зарабатывать на жизнь.

Далеко не всех пускали в Область Аномалий официально, и далеко не всем хватало смелости и удачи перебраться через посты гвардейских дозоров и наёмных отрядов.

Опытных и надёжных отправляли помогать солдатам ограждать Зону от тех, кому не положено было в неё попасть. Другие же пробавлялись охраной дорог и прочёсыванием лесов — отыскивали разбойничьи укрытия и редких, но опасных монстров, порой забредавших в обжитые места.

Так что едва ли нам грозила опасность в государстве, устроенном не в пример надёжнее Фецита и, кроме того, лишённом предрассудков касательно рас. Однако второй аргумент фелины был намного весомее первого.

Маленький караван не сильно замедлит наше продвижение, за его сопровождение заплатят, а кроме того, выпадет шанс познакомиться со здешними торговцами. Возможно, с их помощью получится достать разрешение на посещение Области Аномалий.

На пути к ней стояли многочисленные заставы, а из рассказов Айштеры было ясно, что снисхождения к тем, кто попадался их стражам, никто не проявлял. Участь неудачливых приключенцев разнилась, однако во всех случаях была незавидной.

За посещение Гетоя говорило ещё то, что в нём можно было раздобыть приличные мечи. Баронские стражники орудовали копьями и паршивыми кинжалами, а забирать клинок самого барона я не стал. Разыгравшееся воображение живо подкинуло десяток гадостных предположений как Такеши мог его использовать, так что я побрезговал.

Энель владела Аскалоном, а я — нилисом, однако и тот и другой стоило показывать посторонним, только если твёрдо вознамерился их прикончить. Но и воспринимать всерьёз меня с искореженным церемониальным мечом или ашуру с тренировочной болванкой никто не будет. К тому же я подозревал, что расхаживать по солярному миру с мечом, на котором красовалось лунарное клеймо, не стоило.

Так, сверяясь с картой и окрестностями, мы двигались к Гетою. В первые дни было нелегко: Айштера отдалилась от нас, словно панцирем отгородившись недоверием. Мне и самому поначалу не доставляло особой радости заговаривать с Энель. Однако совместное странствие потихоньку растопило наметившийся лёд. Неделю спустя Айштера перестала отсиживаться по другую сторону костра на привалах. Я наконец-то смог обсудить с ней в деталях то, что произошло, и выудил из неё неуверенное признание, что барон получил по заслугам.

Энель больше не вспыхивала злобой, как тогда, услышав о прорицательнице. Я касался этой темы лишь окольными путями, чувствуя, что если спрошу напрямую, то она замкнётся в себе. Ашура столь же исподволь уводила беседы в сторону. За годы ведения бизнеса я привык разговаривать с самими разными людьми, и, хотя Энель по-прежнему оставалась нечитаемой, чутьё подсказывало мне, что я на верном пути.

Вода точит камень; скоро выдастся удобный момент для беседы по душам, и Энель раскроет, что послужило причиной вспышки. Тогда и можно будет решить, насколько разумно продолжать поддерживать контракт, полных условий которого я так и не знал… или же пора поискать способ расторгнуть его.

Но я сомневался, что поступлю так. Слишком большую выгоду приносила ашура, чтобы отвергать её. Она учила бою на мечах, натаскивала Айштеру в магии, хранила поклажу и выступала помощницей в щекотливых ситуациях, никогда не осуждая мой выбор — если он был достаточно изобретателен или забавен, на её взгляд.

Постепенно воспоминания о роковой ночи потускнели, подёрнулись пеплом былого. Я свыкся с тем, что убил разумных, навесил на них ярлык подонков, достойных смерти, и более не тревожился об этом.

Еда, казавшаяся в первые дни безвкусной, ныне радовала, как и прежде. Восторженный блеск в глазах Айштеры, которая слушала мои рассказы о Земле, выдаваемые мной за небылицы и сказки, окрылял и добавлял красноречия. Даже в общении с Энель пропала натянутость: я принял то, что ашура могла быть опасна, как, к примеру, королевская кобра, которую прилежно выкармливали, но так и не приручили до конца.

Чувство вины притушило и то, что Система отвалила за стражников целую гору опыта, не озаботившись даже для приличия никаким штрафом. Она практически открытым текстом говорила, что поощряет убийства разумных и не находит в этом никакой проблемы. Если вспомнить все мои требования к Эмилии, такие настройки были вполне логичны. Какой смысл сдерживаться, когда тебя запросто могут прикончить?

Если что и раздражало, так это смутные кошмары, содержание которых никогда не удавалось запомнить. Утро начиналось с того, что я подскакивал, разбуженный собственным воплем, и несколько долгих, томительных секунд не мог сообразить, где нахожусь, поскольку глаза застилала темнота, а в голове затухал неразборчивый, но настойчивый голос. Он становился всё крепче, и порой я уверял себя, что разбираю в его прощальном послании отдельные обрывки. Но они истаивали в первые минуты после пробуждения, как утренний туман на солнце.

Отвары, должные принести спокойный сон без сновидений, которыми меня исправно пичкала Айштера, не действовали. Это огорчало знахарку чуть ли не сильнее, чем меня.

— У этих ужасов непростая природа, — сказала фелина однажды, пока Энель не было рядом, — когда придём в Готой, посети храм. Если в тебе осталось что-то после той… того ритуала, оно сгорит, не выдержав присутствия целительной силы светлого Дня.

Я поднял брови.

— Это что же могло остаться? Энель проверила меня со всех сторон, ощупала сверху донизу, почти в мои штаны впрыгнула — и не обнаружила ничего необычного. А она-то мастер маледикции.

— Ночь способна принимать множество обличий, — серьёзно сказала Айштера, не поддержав моего шутливого тона. — Если одно её порождение не может почуять другое, это не значит, что того, другого, не существует, что оно не влияет на тебя; в тебе мог остаться крохотный осколок разбитого, изгнанного целого, зацепиться за что-то в твоей душе… Если пустить дело на самотёк, не миновать беды. Зайди в храм милосердной Тиларны, Роман. Можешь постоять у дверей, если недолюбливаешь веру Света — я слышала, люди предпочитают поклоняться младшим богам; считают, что Верховная Богиня пренебрегает ими, отказывая в дарах…

Кончик хвоста фелины нервно подёргивался в ожидании моего ответа.

— Если настаиваешь, — согласился я, и Айштера, счастливая оттого, что её совет не отвергли, улыбнулась. Уши её встали торчком, и я, не удержавшись, потрепал одно, бархатистое, чуть прохладное.

Знахарка зажмурилась, принимая ласку.

Вдруг моя ладонь застыла. Пальцы коснулись локона, который цветом выбивался из окружавшего его моря пламени.

— Это?..

Улыбка Айштеры слегка увяла, стала застенчивой.

— Странно, правда? Я не так давно сама заметила… Вроде бы не по возрасту, но так уж случилось… Я не стала закрашивать, пусть остаётся.

— Да, — согласился я, отпуская седую прядь, — так уж случилось.

Айштера прижалась ко мне, и я обнял её, раздумывая над тем, что далеко не всегда душевные шрамы видны сразу, — но они оставляют след на теле, и никуда от них не деться. А значит, не лишним будет проверить и свою душу, пусть и придётся зайти в храм богини, которая победила Эмилию…

К полудню следующего дня показались выселки Готоя.

Глава 5

Окраины Гетоя походили на обыкновенную деревню. Правда, они не были огорожены частоколом, а боковые улочки меж домами петляли так, что сразу становилось ясно: никакого замысла у строителей не было — куда падал взгляд, там и возводили избу. Однако большак, ведущий к городским воротам, шёл напрямик и был порядком утоптан, а редкие рытвины — подсыпаны гравием.

На воротах стоял одинокий фелин — стражник в стеганке. Он лениво покусывал травинку и разглядывал облака с таким видом, словно в мире не найдётся занятия лучше. Но расслабленность его оказалась притворной. Стоило нашему отряду приблизиться, он повёл плечами, подхватил прислонённое к стене копьё и выдвинулся навстречу.

— Авантюристы? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Для пришлых вход платный. Четверть серебряка с фелины, полновесный за двух остальных.

Удивляться тому, как естественно у котов получалось ставить свою расу выше других, я не стал. Уже привык. Молча потянулся за кошельком, попутно оглядывая городские стены и ров.

Несмотря на приграничье, город производил впечатление мирного, а то и подзаплывшего жирком. Если нижнюю кладку ещё подновляли, пока крошились камни наверху, то ров напрочь зарос ряской, в которой задорно квакали лягушки. Цепи же, которыми полагалось поднимать крепостной мост, заржавели за ненадобностью.

Отсчитав монеты, я протянул их стражнику, но тот не сразу взял их: отвлёкся на Айштеру. Она, заметив чужой интерес, спряталась за Энель. Фелин добродушно ухмыльнулся, сгрёб деньги и спросил:

— Вы ж, верно, в караван напроситься хотели?

— Охранять, — уточнил я.

— Стало быть, опоздали. Тут недавно сущее столпотворение было, купцы гребли всех, кто отдалённо на наёмника смахивал. А сейчас крупные торговцы ушли. Одним за другим, поближе друг к другу подгадывали, чтобы, значит, надёжнее. А мелких в этом сезоне можно не ждать.

Спрятав мзду в поясной кошель, парень сокрушённо вздохнул, словно и впрямь сочувствовал нам, а не просто болтал с первыми встречными от скуки. Иллюзию портила соломинка, жевать которую он так и не прекратил.

— А почему купцов поменьше можно не ждать?

Стражник не спешивший обратно на пост, просиял. Он явно надеялся на разговор, чтобы скоротать смену.

— Так ведь мелкие все с большими утопали, а кому не по карману, вернулись! Кто ж сейчас потащится без охраны в Миделий?

Он понизил голос до заговорщицкого шёпота:

— Поговаривают, прошляпили тамошние подземелье, как есть прошляпили! И даже элитные прикормленные авантюристы не помогли. Одели их в артефакты, что дороже золота на вес, послали разобраться, — но из лабиринта никто не вернулся. Сгинули, будто и не было их… Миделийцам несладко сейчас, созвали армию, все дороги оголили — на штурм, стало быть, бросать будут. С Фецитом такого уж сорок лет не приключалось, слава Тиларне, но старики говорят, что тогда у нас три полных полка полегло. А уж миделийцы как пить дать все шесть сгубят!

Он сплюнул измочаленную травинку, подбоченился, косясь на Айштеру, и закончил с неприкрытым самодовольством:

— Воевать они совсем не умеют!

На мой взгляд, у парня из военного опыта было разве что растаскивание по сторонам пьяниц, да и Гетой не напоминал неприступную крепость, но вслух я сказал совсем иное:

— Получается, на тракте орудуют разбойники?

— Всё так. Недавно банда объявилась, стала пощипывать купцов помаленьку, но от патрулей бегала и не наглела. Не успели её изловить. А как солдаты ушли — осмелела, силу почуяла. Теперь разрослась так, что и два десятка авантюристов для неё не помеха.

Я прикинул наши шансы самостоятельно добраться до Радианта. С одной стороны, три путника едва ли интересны шайке, которая грабит крупные караваны. С другой — что мешает разбойникам походя прихлопнуть маленький отряд?

За Энель я не переживал. Она одна способна справиться с сотней разумных, если её не будет сковывать приказ обходиться без убийств. Я тоже мог постоять за себя, если припрут к стенке: нилис легко разрубал толстые деревья, что ему примитивные копья и топоры бандитов? Но вот если они достанут луки, тут я и закончусь: от стрел уворачиваться не научился. Да и сумеем ли мы с ашурой защитить в горячке боя Айштеру?

Можно при встрече разыграть карту Апостола, однако слухи после этого поползут — совершенно точно. Ведь разбойники не живут безвылазно в лесах. Они обменивают награбленное через посредников, а то и просто прикидываются добропорядочными крестьянами, чтобы покутить в ближнем городе.

Стражнику, видно, наскучило моё молчание, и он неожиданно спросил:

— Ты ж за главного, так?

Я кивнул, и он поскрёб щёку, будто в раздумье. Затем обратился уже к Айштере:

— Может, хоть ты одумаешься, красавица? Город у нас большой, богатый, живо сыщешь занятие поспокойнее. У нас тут предрассудков деревенских не водится, глядишь, и мужа тебе достойного найдём, — лихо подмигнул он.

Рыжина, выдававшая в знахарке полукровку, его нисколько не смущала.

— А люди пусть топают себе дальше на верную погибель, кто ж им запретит?

Он беззлобно улыбнулся, показывая, что не желает мне и Энель смерти, — но на Айштеру глядел серьёзно. Пожелай она покинуть отряд, он мигом возьмёт над ней опеку, а к следующему лету и в женихи напросится.

Мелькнула мысль, что идея не лишена разумности. Не лучше бы Айштере остепениться и обжиться среди сородичей, чем глотать пыль на дорогах, гонясь за потускневшей детской мечтой?

Однако она его щедрое предложение не оценила. Мотнула головой и тихо произнесла:

— Спасибо за заботу, но я не оставлю Романа…

Тут она спохватилась, покраснела и добавила:

— И Энель.

Парень разочарованно вздохнул, однако принял поражение с достоинством:

— Воля твоя, красавица. Раз так, подсоблю вам немного. Один купец позже других добрался до Гетоя, из мелких, но поворачивать не собирается, больно выгодный покупатель его в Радианте ждёт. Обосновался у Рекана на постоялом дворе, «Золотой лист» называется, отсюда прямо по главной, а на второй развилке налево. Вывеску не пропустите. Помощник того купца всякий сброд набирает, авось и вас с собой прихватит.

Я счёл за лучшее пропустить мимо ушей скрытую подначку и бросил стражнику монетку, которую тот ловко поймал. Щедрость здесь была в новинку: вместо благодарности парень смерил меня подозрительным взглядом и даже проверил подарок на зуб, прежде чем спрятать.

— Спасибо за сведения.

— Всегда б за трёп приплачивали … — Он тряхнул головой и, пристукнув тупым концом копья о землю, с неожиданной торжественностью произнёс:

— Да хранит Свет ваш путь!

У меня не возникло ни малейших сомнений, кому на самом деле предназначалось напутствие.

***

Внутренний Гетой разительно отличался от внешнего. Под ногами появилась брусчатая мостовая, расположение домов приобрело упорядоченность, а сами они встали на каменные основания.

Порой встречались здания, целиком сложенные из неровных кирпичей. Но чаще ими выкладывали первый этаж, в то время как второй представлял собой деревянную пристройку, опасно кренившуюся к соседу.

Против опасений, на улицах сносно пахло, и горожане не спешили вываливать на головы прохожим овощные очистки и содержимое ночных горшков.

Как и упоминал стражник, вывеску «Золотого листа» мы не пропустили. Она была огромна и держалась на четырёх цепях — рухни такая на голову, не миновать беды. Но вот содержанием подкачала: на ней было намалёвано неразборчивое выцветшее пятно, в котором при всём желании не угадать ни листа дерева, ни позолоты.

Ворота были гостеприимно распахнуты, но по маленькому дворику, отделявшему вход от главного дома и пристроек, расхаживал только пяток куриц. Я поднялся по крыльцу, отодвинул сетчатую занавеску — видимо, от мух — и зашёл внутрь.

После залитого солнцем города помещение показалось темноватым, несмотря на окна с распахнутыми ставнями. В ноздри ударила причудливая смесь запахов: подгоревший на сковороде жир, пролитое да так и не убранное пиво, едковатая вонь мыла, которым на кухне натирали котлы…

Постепенно глаза привыкли к тусклому освещению. Я подметил вышибалу в кожаной безрукавке, который с напускным безразличием обозревал зал, поглаживая короткую палицу на поясе; троицу местных, устроившихся с кружками пива в углу; и нескольких вороватого вида типчиков, занявших стол ближе к центру. Они не скрывали того, что носили кинжалы, и, похоже, получали немало удовольствия оттого, что обыватели Геттоя поглядывали на них с опаской, а вышибала — так, словно прикидывал, не звать ли стражу.

Но больше всего моё внимание привлекли двое фелинов, занявший стол по правую руку. Впрочем, с уверенностью я назвал бы фелином лишь одного — в хорошем дорожном костюме, с проплешиной в седых волосах и мешками под мутно-серыми глазами.

Он старался держать на лице равнодушное, чуть брезгливое выражение, но чувствовалось, что собеседника он побаивался. И не без оснований — тот возвышался над ним на добрых три головы.

Одет здоровяк был в приличную кожаную куртку с кольчужными вставками, а оружием ему служил широкий полуторный меч, небрежно приставленный ножнами к столу.

Ко мне подскочил было хозяин двора, но, быстро поняв, кого я ищу, поскучнел, махнул рукой в сторону приметной парочки и скрылся в кухне.

Приблизившись к териантропам, я подметил другие различия между здоровяком и фелинами. Хвост у него был короткий, от силы двадцать сантиметров в длину, а уши — длиннее и более заострённые, чем у котов, но без пушистых кончиков.

— …Ясно выразился, кто я и почему тебе следует… — Здоровяк скосился на меня и взмахнул рукой, словно отгонял назойливую муху:

— Исчезни!

Игнорируя его, я обратился к старику:

— Почтенный, правильно ли я понимаю, что вы помощник достопочтимого купца, которому необходимо попасть в Радиант?

— Правильно, но набор завершён. Нам более не требуются услуги… — Помощник рассмотрел моё облачение, остановившись на мече, увёл взгляд мне за спину, где стояли Энель и Айштера. — … поистрепавшихся авантюристов. Караван укомплектован.

В прошлой жизни я не раз сталкивался с подрядчиками, которые уверяли в своей честности и профессионализме, а после — всеми силами старались кинуть.

Мутно-серые глаза помощника навевали воспоминания о таких.

— Дайск, мне его убрать? — предложил здоровяк с ухмылкой.

— Господин Дайск, полагаю? — вновь начал я. — Возможно, мой отряд смотрится не столь внушительно в сравнении с сидящим перед вами воином, однако не следует списывать нас со счетов. Фелина — искусная знахарка, которой не в новинку заниматься самыми опасными ранами. Что же до меня и второй девушки, то мы — умелые бойцы, способные защитить вас от любой угрозы.

Заскрипели отодвигаемые скамьи. Подозрительные типы, по-видимому, посчитали, что не стоит пропускать начинающееся веселье, и поспешили присоединиться.

— Да вы, смотрю, себя от трактирной потасовки уберечь не можете, — загоготал здоровяк.

Вышибала сделал несколько шагов к нам и замер, растерянный: против толпы, тем более вооружённой клинками, палицей много не намахаешь. На его счастье, из кухни вынырнул хозяин, суетливо замахавший руками:

— Не здесь, почтенные! Удумали разбираться — подите во двор, а лучше за забором друг другу рожи мните!

— Не о чем беспокоиться, — сказал старик, — ребята увидели, что мне докучают, и решили помочь. Никакого кровопролития. Сейчас они выведут смутьянов на улицу, растолкуют, что не нужно мешать другим, и отпустят их.

Судя по предвкушающим взглядам типчиков, простым разговором дело не кончится.

Спина мгновенно взмокла. В честном бою я и мокрого места от них не оставил бы. Но вот так, гурьбой, да ещё и сзади, с кинжалами, которые без раздумий будут пущены в ход?

Я собрал в кулак всё своё самообладание и спокойно улыбнулся.

— Возникло недопонимание, господин Дайск. Едва ли можно назвать того, кто готов служить вам верой и правдой, докучливым просителем. Вы считаете, что уже нанятые авантюристы обеспечат вам спокойный переход, но разве можно продешевить, если речь идёт о собственной безопасности и сохранности груза? А чтобы доказать вам, что мы не какие-то прохожие с большой дороги, пожелавшие испытать удачу, я считаю разумным доказать наши навыки. Скажем, если воин перед вами будет повержен в кулачном бою…

— Это ты-то меня повергать собрался, задохлик?!

— Отнюдь, — покачал я головой, — я выставлю ученицу. Зачем мне лично марать о тебя руки? Я вижу свой отряд со стороны и понимаю, что она выглядит самой бесполезной. Если фелина владеет врачебным искусством, а я могу предложить меч, то она для неискушённого наблюдателя — обычная человеческая девушка. Так пусть она делом покажет, что стоит каждого серебряного оплаты.

— Смехотворно! — взорвался помощник купца. — Тебе уже отказали, но ты…

— Я принимаю вызов, — перебил его здоровяк, медленно поднявшись со скамьи. — Здесь и сейчас. Я превращу твою крошку в кусок отбитого мяса, человечек. А потом займусь тобой. Моё имя — Тэмин. Запомни его. Оно понадобится, когда будешь молить меня о пощаде.

Дайск поджал губы, однако возражать наёмнику не решился, чем немало озадачил меня. Я предполагал, что он вступит наконец в перепалку со своевольным наёмником, проявит характер — подобные личности ненавидели любой признак неповиновения у подчинённых.

Но то ли я не знал какого-то неписаного закона, то ли старик действительно боялся Тэмина до такой степени, что был согласен на любой его каприз.

Недовольный хозяин в конце концов признал, что сам предлагал использовать внутренний двор как площадку для улаживания разногласий. К тому же бой намечался один на один, а не вповалку. Но квохчущих несушек трактирщик всё же согнал в курятник.

Пока подготавливали круг для бойцов, я посвятил в последние события Энель. Дослушав, та насмешливо хмыкнула.

— Не хватило духу выйти против кинота самому?

— Кинот — это?..

— Зверолюд с собачьими корнями.

— Ах вот оно что… Не думаю, что стража оценила бы бой на мечах в центре города. Даже за право охранять купеческий караван. А на кулаках я ему не ровня, как ни крути, — прошептал я, на всякий случай перейдя на всеночной. — Кроме того, если я и выиграю, тебя будут воспринимать как довесок — беспомощную девчонку. Надери ему задницу, и старику не останется ничего иного, кроме как согласиться нанять нас.

— Блестящий план… — протянула Энель. — А ты готов спать по очереди, чтобы нам не перерезали глотки во сне? Такое случается, если навязываться к нанимателям против их воли.

— Ну, до такого вряд ли дойдёт… — с сомнением сказал я, вспомнив мутных типов с кинжалами.

Может быть, оно того и не стоило.

Но повернуть назад не выйдет. Если победить Тэмина и отказаться от найма, его гордость будет уязвлена вдвое сильнее. А такие здоровяки, как он, очень трепетно относятся к своей гордости… К сожалению, она редко мешает им идти на подлость, чтобы отомстить.

Когда приготовления были завершены, в круг вступили двое. Тэмин стащил куртку и рубаху, поигрывая рельефными мышцами на солнце. Кинот был намного крупнее любого из фелинов; на его фоне маленьким смотрелся и я. Куда уж бледной, хрупкой девушке, что куталась в плащ, не смея даже откинуть капюшон; будто он защитит её от могучих ударов.

Подобной болтовнёй развлекалась троица обывателей, в то время как мутные типы, не скрываясь, подбадривали Тэмина, советуя ему не сильно колотить Энель. Мол, и с человеческой женщиной можно потом позабавиться…

Ставок не делал никто, даже в шутку. Я, достав большую серебряную монету, повертел её в пальцах и тоже передумал биться об заклад. С местных многого не получишь, а обдирать приключенцев показалось неразумным. Ведь и в самом деле можно однажды проснуться с перерезанным горлом.

Вскоре Тэмину надоело красоваться, и он пошёл к Энель — не торопясь, тяжеловесно, со значением. Столь же неотвратимо занёс над ней кулак, будто желал раздавить, как мошку, одним выпадом. Резко повёл его вниз…

…И кубарем покатился по земле, распластавшись под конец, как морская звезда. На щеке здоровяка алел след от удара: именно туда врезала локтем Энель, после того как перехватила кисть Тэмина и повела её книзу, одновременно толкнув голенью под колено.

Зрители тотчас замолчали.

С низким рычанием Тэмин вскочил, помотал головой, как растерянный пёс. Но смятение его длилось недолго. Он рванул к Энель, больше не хвастаясь ни мускулами, ни статью, — с чёткой сосредоточенностью того, кто увидел и оценил врага по достоинству. Кулак кинота устремился к челюсти Энель, и многие зеваки, не удержавшись, отдёрнули головы. Но ашура не стала отскакивать — напротив, шагнула чуть в сторону, поближе к Тэмину, вскинула левую ладонь…

Кулак впустую вспорол воздух, пройдя выше, чем следовало, а Энель очутилась у кинота за спиной и резко дёрнула его за хвост, вместе с тем пнув под зад. Тэмин нелепо взмахнул руками и выгнулся, силясь устоять, — но запутался в ногах и окончательно потерял равновесие. Здоровяк рухнул повторно, гулко впечатавшись лбом в песок, и обмяк.

Привычный к учебным схваткам с Энель, я мог проследить за ней, тем более что двигалась она медленнее обычного — так, чтобы совсем уж не выйти за человеческие пределы. Однако для фелинов, гордящихся своей ловкостью, и такой уровень стал неприятным сюрпризом.

Повисло неловкое молчание, особенно ощутимое там, где скучковались подозрительные типы. Для них Тэмин успел стать кем-то вроде лидера.

Постояв у поверженного кинота, Энель пожала плечами, отвернулась и направилась ко мне. Но к тому моменту разъярённый и униженный здоровяк пришёл в себя, — и он не собирался признавать поражение. Тэмин перевернулся и, подтянув правое колено к груди, полез пальцами за голенище сапога. Движения его обрели змеиную плавность — и такую же быстроту.

Блеснула наточенная сталь. В следующее мгновение кинот метнул нож.

Глава 6

По спине пробежал знакомый холодок: заработала Боевая Концентрация. Разум ещё буксовал, а рука, распрямляясь будто по собственной воле, уже швыряла монету, которую я так и не убрал в карман.

Энель, уловив моё движение, чуть отклонилась в сторону — скорее рефлекс, чем сознательное действие. Но этого оказалось достаточно: монета, чудом задевшая нож, увела его полёт левее и ниже. Он провернулся в воздухе и, напоследок злобно сверкнув лезвием, уткнулся в землю в паре шагов от ашуры.

Во дворе повисла тишина. Монета подкатилась к ботинкам Дайска. Он озадаченно уставился на неё, затем до него дошло, и он вскинул изумлённый взгляд на меня.

Первой опомнилась Айштера:

— Энель ты в порядке?

Из всех собравшихся, пожалуй, только знахарка, помощник купца, ашура и Тэмин поняли, что произошло. Дайск увидел монету. Тэмин был неплохим бойцом. Айштера же наблюдала за моими учебными схватками с ашурой так долго, что просто знала, куда и как смотреть. Её моя ловкость не смутила.

Однако кинот уставился на меня с недоверием. Кажется, до него начало доходить, что он просчитался — и к тому же перешёл дорогу отнюдь не простым оборванцам.

Что до трактирщика и городских обывателей, то они и монету не разглядели. Не удивлюсь, если они посчитали, что нож отскочил от спины ашуры. Теперь они таращились на неё с недоверием и запоздалым страхом, разбавленным облегчением.

Их можно было понять.

Пролей клинок кровь, и побоища не миновать. А побоища хороши, лишь когда они остались в прошлом. Ведь тогда о них можно без боязни поведать внимающим слушателям, прихвастнув о своей роли. Но вот угодить в настоящий бой между опытными бойцами, в сущности, по чистой случайности не хотел никто.

…Впрочем, выражение лица Энель, словно бы не услышавшей вопроса Айштеры, и напряжение в позах мутных типов намекали на то, что ничего ещё не закончилось. Что серьёзная драка только назревает. И в неё может быть втянут весь Гетой, вплоть до женщин, стариков и детей…

Я ободряюще кивнул Айштере и подошёл к ашуре, торопливо, но стараясь не выказать спешки. Не бегом, а то чёртов кинот, успевший встать на ноги, поборет свой страх, почуяв мою слабину. Тогда он попробует закрепить успех, а при худшем раскладе натравит на нас своих прихвостней.

Энель медленно повернулась к Тэмину, шевеля пальцами, будто нащупывала что-то в воздухе. Не иначе собралась призвать Аскалон и порубить кретина на куски вместе с теми, кто осмелится дать отпор — или попросту побежит прочь.

Здоровяк не был совсем идиотом. Он почувствовал намерения Энель, напряг мышцы, чуть втянув голову в плечи. То ли бежать от неё вздумал, то ли наоборот, наброситься. Оба поступка закончились бы для него плачевно.

Энель открыла рот, наверняка чтобы ляпнуть какую-нибудь глупость, после которой не будет пути назад, что-то про то, что истинные ашуры никому не спускают покушений на свою жизнь… Я торопливо окликнул её:

— Энель. Энель! Не стоит. Я разберусь.

Она перевела взгляд на меня, тяжёлый и холодный. Тэмин, на которого ашура перестала смотреть, выдохнул с плохо скрываемым облегчением.

— Он хотел меня убить. И не просто хотел, а…

— Я согласен нанять вас, — перебил её Дайск. Он быстро прошел вперёд, и как-то само собой получилось, что он оказался перед Тэмином, заслоняя того от нас. — Вы продемонстрировали навыки, необходимые для защиты каравана. Ваша пригодность более не вызывает сомнений.

Я вытащил из стоптанной земли метательный нож. Он был слегка тёплый. В нём будто пульсировало крошечное сердце, и эта дрожь передавалась пальцам. По какой-то причине ощущение не казалось неприятным, скорее, оно подстёгивало.

— Ваш наёмник нарушил правила поединка, — сказал я, помахав ножом, — обнажил сталь в кулачном поединке. Не отбей я клинок, пролилась бы кровь.

Среди горожан прошёл ропот. Самый глазастый усмотрел монетку на земле и теперь тыкал в неё, показывая остальным.

— Я плохо знаком с законами Фецита, но, как по мне, магистрат города должен узнать об этом. Нельзя оставлять безнаказанной попытку убийства.

Будь Тэмин фелином, привлекать местные власти было бы бессмысленно. Они отыщут тысячу лазеек, чтобы признать сородича невиновным. Но в споре между чужеземцами можно понадеяться на их беспристрастность.

— Понимаю твоё желание, — кивнул Дайск и внезапно перешёл на всесолнечный: — Тем не менее нам предстоит долгий переход по землям, опасными и для более крупных отрядов. Потеря любого бойца будет неприемлемой. Я предлагаю уладить недопонимание, не втягивая посторонних. Уверен, если попросить хозяина постоялого двора и его посетителей, они не будут распространяться о том, что видели.

Он вежливо улыбнулся горожанам, встряхнув поясной кошель. Те, уловив звон монет и наткнувшись на сведённые брови мутных типов, быстро закивали.

— Он пытался убить Энель, — хмуро произнёс я. — И вы считаете, что в компании с ним за долгое путешествие не возникнет проблем?

— Или мы идём вместе, или я отказываюсь нанимать вас, — пожал плечами Дайск, — и вы можете разбираться между собой, оставшись здесь.

— Заплачу золотом, — проговорил на всесолнечном Тэмин. Он уставился на метательный нож, который я по-прежнему держал в руке. Я поймал себя на том, что безотчётно прислушиваюсь к биению, доносившемуся из глубины рукояти. — За нападение и за клинок. Он для вас, людей, бесполезен. Сигнальник это.

Показное равнодушие в его голосе меня не обмануло. Для него нож был важен, и я догадывался о причине. Клинок таил в себе определённую силу. Я припомнил, как Тэмин, достав его, обрёл на пару мгновений сверхъестественную скорость, что и подарило ему шанс попасть в ашуру.

Слабое биение в рукояти подталкивало, словно просило о чём-то. Я не удержался и мысленно потянулся к нему. Вобрал в себя пульсацию, — и с трудом удержался от возгласа.

В мышцы влилась кипучая энергия, требовавшая тотчас найти ей применение. Стоять неподвижно стало сродни пытке: хотелось бежать, прыгать, сделать сальто — почему-то я был уверен, что смогу и кувыркнуться, и даже промчаться по стене, если понадобится. Разумные вокруг замедлились, как мухи, попавшие в кисель, а воздух немного уплотнился. Я приметил одинокий листок, подхваченный ветерком; он парил как в замедленной съёмке.

Наваждение схлынуло так же быстро, как пришло. Оно оставило после себя отвратительно потяжелевшее, неповоротливое тело и мимолётную тоску по неповторимому ощущению свободы. С меня будто сняли на секунду цепи, всю жизнь клонившие вниз, — и быстро надели вновь.

Пульсация в рукояти погасла. Похоже, нож окончательно разрядился.

Надо будет спросить у Энель, как наполнить его.

Само собой, отдавать метательный нож я не хотел ни за какое золото. Такая вещь не должна принадлежать дуболому вроде Тэмина… она может быть опасна в его руках, чего греха таить. Лучше придержать артефакт у себя, особенно если предстоит совместный путь через глухомань. Тем более что, вопреки утверждениям здоровяка, я мог использовать его силу. С этим стоит разобраться позднее…

— Я согласен забыть о недоразумении, однако нож останется нашему отряду. По-моему, это справедливое условие.

Рожа кинота моментально покраснела от ярости, но он не выплеснул её, проявив неожиданную выдержку.

— На кой хрен тебе сигнальник, человечек? Для тебя он ничем не лучше простой железки!

— Продам его. Переплавлю на гвозди. Или буду чистить овощи. Не всё ли равно?

Тэмин буравил меня потемневшими от злости глазами добрых полминуты, прежде чем выдавил, скрипнув зубами:

— Как знаешь… Но долг уплачен.

Сомневаться не приходилось: в лице здоровяка я нажил врага. Вспыльчивого и сильного, а вот насколько умного — надо ещё проверить. Но уже то, что кинот пошёл на попятный, а не набросился на меня при всех с полуторным мечом, говорило о том, что сдерживаться он умеет. Иногда.

Последний гвоздь в крышку гроба вогнала Энель.

— Погодите-ка, а про меня вы не забыли? Вообще-то, недоумок швырнул железку не в Романа. Я заслуживаю извинений. И побольше искренности, малыш. Я не терплю фальши.

Спина уже вознамерившегося уйти Тэмина окаменела.

И всё-таки он извинился. Неохотно, с запинками, будто слова застревали у него в глотке, — но извинился. Глядел он при этом неотрывно на меня. Неужели вбил в голову, что это я подначил Энель унизить его посильнее? Как бы то ни было, он пылал от ненависти, и разгребать последствия предстояло мне.

Прихватив меч, Тэмин поспешил убраться с постоялого двора. Остальные, включая мутных типов, вернулись в трактир. Не в этом ли состоял расчёт ашуры: прилюдно макнуть кинота в грязь, чтобы он не смог настроить всех против нас за время поездки? Ведь мало кто будет прислушиваться к лидеру, которого показательно унизили. Если так, оставалось лишь восхититься её способностям.

Но для той, кто искусно манипулировал эмоциями других, Энель чересчур открыто лучилась самодовольством.

— Всегда пожалуйста, — сказал я ей у крыльца.

— О чём это ты?

— Отвечаю на твою горячую благодарность за спасение, разумеется.

Энель закатила глаза.

— Раз ты нуждаешься в аплодисментах, советую присоединиться к бродячей ярмарке. Уверена, из тебя выйдет отличный фокусник. Деревенщина будет в восторге!

Последнее предложение она практически выпалила — и сама явно удивилась тому, сколько желчи в нём крылось.

Ашура ненадолго замолчала и продолжила уже иным, тихим и серьёзным тоном:

— Так легко забыть, что и смертные могут быть опасны. Что меня окружают потомки тех, кто вырезал моих сородичей, которые привыкли относиться к низшим расам с пренебрежением. И вот я повторяю их ошибку, забыв о том, что смерть нельзя обманывать бесконечно.

Глаза Энель блеснули золотом, и она натянула капюшон поглубже.

— Спасибо, что напомнил об этом, Роман.

Я переглянулся с тихо подошедшей Айштерой — и посчитал, что лезть в душу Энель не стоит.

Спрятав нож в своём рюкзаке, я оставил погруженную в раздумья ашуру и поглядывающую на неё знахарку за столиком в углу и направился к Дайску, чтобы обсудить условия найма. Чувствовалось, что я неприятен старику, однако предложенная оплата не выглядела чрезмерно заниженной, и я согласился без торга.

— Я хочу встретиться с самим достопочтенным купцом, — сказал я, когда формальности были улажены. — У меня есть что предложить на продажу. Кое-что крайне необычное.

— Господин Даичи поручил мне вести все дела, касающиеся авантюристов.

— Если бы речь шла о нас как наёмниках, я согласился бы с вами. Однако я выступаю как продавец, и мой товар заслуживает того, чтобы его оценил непосредственный покупатель.

Не стоило доверять Дайску. И уж тем более не стоило продавать ему церемониальный меч из лунарного храма. С него станется донести солярным священникам, чтобы избавиться от нежелательных попутчиков.

Помощник купца поджал губы, но потом, видно, прикинул в уме, что спорить со мной — больше хлопот, чем пользы, и процедил:

— Господин Даичи расположился на втором этаже постоялого двора. Мимо не пройдёте, у двери в его комнату находится охрана.

Он ухмыльнулся, обнажив желтоватые, но крепкие зубы. Затем небрежно взмахнул ладонью, показывая, что разговор закончен.

Как вскоре выяснилось, своей очереди поговорить со мной дожидался кое-кто ещё. Едва я приблизился к столику Энель и Айштеры, передо мной возник мужчина средних лет, человек. Он был загорелый, с коротко подстриженными русыми волосами и сединой в висках. Улыбался он широко и открыто, отчего у глаз его собралась густая сеть морщинок.

Незнакомец был одет в плотный жилет, под которым виднелась лёгкая рубаха с тонким ремнём, перекинутым через плечо. На шее у него висел одинокий амулет — маленький каменный кругляш, в центре которого был выточен каплевидный глаз. Мужчина протянул мозолистую ладонь, и я невольно пожал её, оценив его сложение — скорее жилистое, чем мускулистое.

Как-то так я и представлял себе правильных авантюристов.

— Ловко вы этого Тэмина обработали! Жаль, что всего представления не видел. Застал только конец, где вы у него сигнальник подрезали и заставили извиняться! Я уж думал сам им заняться, раз Дайск упёрся. Ни в какую не соглашается его выгнать, представляете? Хотя чего представлять, Дайск вообще будто с цепи сорвался. Набрал полное отребье. Такому телеги с товаром никак нельзя оставить. Да что там, эти паршивцы и яму с дерьмом умудрятся стибрить да сбыть на сторону, а в сделке ещё и продавца обсчитают! Я Марк, кстати.

Он выжидающе посмотрел на меня.

— Роман.

Ничуть не смутившись из-за краткости ответа, Марк продолжил:

— Роман. Необычное имя. Ты не из Миделия? А впрочем, ни к чему расспросы на ходу. Я с моей группой, мы тоже охраняем караван Даичи. По правде говоря, изначально предполагалось, что хватит нас четверых, но тут эти новости о разбойниках, а Дайск, как нарочно, подбирает мордоворотов, которым самим впору по лесам хорониться. Мне вот что кажется, Роман: вы — неплохие разумные, а я редко в таких вещах ошибаюсь. Надо нам познакомиться поближе. Пообтереться перед отбытием. Потому что мне что-то подсказывает, что хорошим парням нужно будет держаться вместе. Не доверяю я Тэмину, и тем, другим, тоже доверия ни на грош нет. Поэтому я как считаю, парень, соберёмся к вечеру здесь, отметим знакомство за кружкой-двумя пива… а заодно пообщаемся обо всяком-разном.

Марк держался приветливо, однако при упоминании Тэмина из голоса его на миг исчезло всякое дружелюбие.

Несмотря на болтливость, он производил впечатление бывалого авантюриста, и завести с ним знакомство звучало как хорошая идея… Но я не мог отделаться от ощущения, что меня весьма навязчиво вербуют.

Однако я решил выслушать его, прежде чем делать окончательные выводы.

Моему согласию Марк обрадовался. Хлопнул по плечу и подмигнул:

— Значит, вечером в трактире. О, и чуть не забыл: ты ведь к Даичи сейчас? Уж прости, случайно услышал, о чём вы с Дайском говорили. Босса охраняет Йована, если скажете ей, что Марк дал добро, она вас пропустит.

Мужчина хитро прищурился:

— Боюсь, без этого возникли бы сложности… И Дайск об этом непременно подумал. Крепко же вы ему досадили! Ну да в пропасть Дайска, последние его решения никуда не годятся… Никогда не любил старикана. Все коты изворотливые, но этот будто маслом смазан. И при всём при этом считает, что если набрать всяких подонков, то они его от разбойничьих стрел защитят. Грудью встанут перед ним, не иначе.

Последних слов я почти не расслышал. Моё внимание целиком захватила вещь, которая висела на поясе Марка. Небрежно положив ладонь на шершавую рукоять, он пригладил её, точно любимого зверя.

Заметив, куда я смотрю, Марк гордо похлопал себя по бедру рядом с кожаной кобурой. Провёл пальцем по барабану.

— Нравится?

Я кивнул, стараясь не выдать смятения, охватившего меня.

— Целое состояние выложил за него. На заказ делал, специально под хват. Замучил мастера так, что он потом сверху затребовал, мол, много изменений в чертежи пришлось вносить. И это дварн выдал, а им лишь бы в механизмах повозиться! Но я выложил плату без разговоров. Этот красавец стоил каждой потраченной монеты. Местные не оценят, разумеется, но человеку-то как не понять? Человек всегда поймёт, какое оружие лучше прочих.

На поясе Марка красовался, отбрасывая покатым металлическим боком блики от солнечных лучей, револьвер.

Глава 7

Мне стоило большого труда сохранить внешнюю невозмутимость.

О существовании на Эксдилике огнестрельного оружия я узнал ещё в первый день — сначала от Системы, затем от Энель. Но знать и видеть вживую — совершенно разные вещи.

Если у Марка есть собственный револьвер, то и я в теории могу обзавестись таким. Выяснить бы, где обретаются мастера, способные сотворить подобное чудо…

Впрочем, если я завалю Марка расспросами сейчас, то лишь выдам собственную неопытность. А неопытность плохо продаётся, когда предстоит опасный совместный переход.

Посему я отложил вопросы на вечер, решив подступиться к авантюристу, когда он пропустит пару кружек пива. За дружеской беседой, приправленной алкоголем, можно выудить куда больше, чем кажется на первый взгляд.

Отпустив пару осторожных комплиментов оружию, я покосился на Айштеру и Энель. Фелина поглядывала на револьвер с лёгким любопытством, но особого энтузиазма — или боязни — не проявляла. Для неё он был диковинкой, но явно не неслыханной вещью. А вот ашуру револьвер не заинтересовал совсем. Она со скучающим лицом ждала, пока я закончу беседовать с Марком.

Распрощавшись с приключенцем, мы поднялись на второй этаж, по которому прогуливалась охранница, упомянутая Марком.

Вид у Йованы был самый что ни на есть вызывающий. Вместо штанов она носила короткие кожаные шорты. Они оставляли открытыми мускулистые бёдра. Где-то в районе поджарых икр ноги переходили в птичьи лапы с острыми когтями.

Предплечья пушились оперением, которое скрывалось у шеи в густой копне алых волос.

При нашем появлении Йована скользнула к одной из дверей и демонстративно положила ладонь на перевязь с метательными ножами, перекинутую через плечо. Помимо перевязи, грудь прикрывала только узкая полоска ткани — на девушке не было ни куртки, ни даже рубахи. Воздушность облика портили лишь массивные шипастые наручи, прикрывавшие кисти рук.

В настороженном взгляде насыщенно-рыжих глаз читался холодный расчёт: в кого наметить первый бросок?

— Йована, мы от Марка, — поспешно сказал я, — нас наняли для путешествия к Радианту. Я хотел кое-что обсудить с господином Даичи.

Девушка ненадолго задумалась, затем кивнула, убрав руку от перевязи. Без стука приоткрыла дверь и скользнула в неё, показав обнажённую спину. Её пересекали два длинных вертикальных шрама. Они начинались от верха лопаток и шли вниз до поясницы.

Как раз там, где находились бы крылья.

Ждать пришлось недолго. Йована выглянула из комнаты и ткнула пальцем в меня: аудиенцию одобрили. Но едва за мной двинулись Айштера и Энель, как охранница замотала головой и знаками показала, чтобы они оставались снаружи.

Когда я вошёл, она юркнула следом, захлопнула дверь и подпёрла её плечом, всем видом показывая безразличие. Её выдавал взгляд, по-прежнему цепкий и холодный.

Комната, в которой остановился купец, предназначалась для зажиточных постоятельцев. Помимо обязательных кровати и сундука в ней стояли несколько шкафов и крепкий стол, который был завален свитками и стопками бумаг. За столом сидел, спиной к распахнутому настежь окну, молодой фелин с утомлённым лицом — торговец Даичи.

На пальцах у него темнели чернильные пятна, и было видно, что он посреди серьёзной работы. Но меня он встретил с неожиданным оживлением и с облегчением отложил очередной документ.

Я хотел сразу перейти к делу, однако с Даичи это оказалось непросто: он словно задался целью выяснить всю подноготную моего отряда, расспрашивая, откуда мы и где побывали до того, как попасть в Гетой. И лишь спустя какое-то время я сообразил, что его любопытство вызвано не подозрительностью, а нежеланием возвращаться к разбору записей.

Каждый раз, когда Даичи скользил взглядом по бумагам, он заметно мрачнел. А это, в свою очередь, вызывало у него новый поток вопросов, к которым я не подготовился. Хуже всего было то, что энтузиазм его касательно дальних земель казался искренним. Он даже принялся делать какие-то пометки, когда я упомянул восточное побережье — о котором практически ничего не знал.

На помощь пришли воспоминания о болтовне с Айштерой по вечерам — она любила пересказывать истории, услышанные когда-то от матери. Честно говоря, я редко принимал их всерьёз — чаще они походили на обычные детские сказки, которыми мать разжигала в дочери страсть к путешествиям.

Летающий город-остров номмов Казадум, прикованный к пикам восточного хребта гигантскими цепями?

Звучало как легенда.

Но ради Даичи я описал этот чёртов город так, словно сам только что вернулся оттуда.

— Чудесно, чудесно, — бормотал купец, набрасывая очертания на чистом клочке бумаги, — знаете, говорят, что номмы возвели Казадум по подобию мельтрузианского Фесиланти. Вы наверняка слышали, верно? Знаменитый Град, что Преследует Рассвет. Какая жалость, что он исчез при Помрачении! Его описания в хрониках всегда приводили меня в восторг. Стальная махина, закрывавшая собой небосвод до горизонта. Безусловное преувеличение, разумеется. Где мельтрузиане взяли бы столько железа? Но сама идея!

Я подавил желание потереть нилис. Энель упоминала, что мельтрузиане до войны были сильны в науках. Но то, о чём говорил Даичи, чересчур смахивало на космический корабль, — а это уже совсем иной уровень.

Купец, мечтательно закативший глаза, не заметил моего удивления. Он куснул кончик пера и продолжил:

— Надеюсь, когда-нибудь мне доведётся увидеть Казадум воочию. Когда закончу с приземлёнными… занятиями и появится время на более важные проекты.

На миг в его голосе зазвенело раздражение.

Вот оно что.

Интуиция не подвела. Даичи действительно тяготился обязанностями торговца. Куда больше его прельщала стезя учёного. Я почувствовал прилив расположения к бедняге. Пожалуй, кое в чём мы были схожи. Но в отличие от него, я уже освободился.

Однако новообретённая благосклонность не помешала мне спустить торговца с небес на землю:

— Беседа с образованным разумным, который интересуется окружающим его миром, пробуждает во мне радость, однако у нас будет ещё немало возможностей поговорить о дальних краях. Меня же привело к вам дело, увы, куда более близкое и материальное.

Даичи поскучнел, отложил перо в сторону и неохотно кивнул, призывая меня продолжать.

Потухший было жар вновь разгорелся в нём, когда я (предупредив Йовану, чтобы она не приняла мои действия за попытку нападения) вытащил свой клинок и положил его на стол. Лунарное клеймо привело Даичи в восторг, быстро пропавший, когда он оценил состояние меча.

— Превосходный образец церемониального оружия, но что вы им делали? Заколачивали гвозди?

Я пожал плечами, и Даичи счёл за лучшее не углубляться в подробности. Покачав головой, он принял решение:

— Такая древность, и ни пятнышка ржавчины. На реставрацию уйдёт уйма денег, но… Индульгенция при вас? Я согласен выкупить его.

— Вы имеете в виду документ о регистрации лунарной вещи?

— Что-что? Я про освящение. Вы же знаете жрецов. Поднимают такой вой каждый раз, будто тьма во плоти вырвется на волю, если не заплатить им.

— Проблема в том, — осторожно начал я, — что я не успел провести соответствующие процедуры… Я нашёл его в развалинах и ещё не успел отнести в храм.

В комнате повисла тишина. Наконец Даичи прочистил горло и сказал:

— Вы шлялись по улицам с лунарным мечом на перевязи без индульгенции? Если мне не изменяет память, за это полагается сожжение заживо, как за поклонение ночи. Вам повезло, что никто ещё не обратился к церковным дознавателям.

Грудь тотчас сдавило тревогой. Я бросил взгляд на Йовану, которая бесстрастно наблюдала за мной. Одна рука у неё была заведена за спину.

Даичи побарабанил пальцами по столешнице.

— Говорите, вы нашли ещё не разграбленные развалины? У жрецов возникло бы много вопросов к вашей истории. Могу понять… Я и сам не поверил бы… — Купец взял меч в руки и присмотрелся к клейму. — Да, это подлинник. Без индульгенции.

Он положил клинок обратно и вздохнул.

— Не буду допытываться, как на самом деле вы… приобрели его.

— Я сказал чистую правду.

— Которую готовы подтвердить перед жреческим судом? И отправиться с дознавателями в те самые развалины?

— Этого предпочёл бы избежать, — признался я, подумав о том, что ещё не созрел для повторного визита к Ползучужасу. Да и Энель не обрадовалась бы тесному общению с солярными священниками.

— В таком случае вы должны понимать, что я несу определённые риски, которые повлияют на конечную цену. Уверен, вы догадываетесь, к чему я клоню.

Даичи слабо улыбнулся и подтянул меч к себе.

В этот миг я представил, как в затылок мне вонзается нож.

Обратись я к Дайску, скорее всего, тем бы и закончилось. Зачем платить за контрабанду, когда можно прикончить преступника и вполне законно завладеть его имуществом?

Но молодой купец оказался порядочным разумным. Скорее всего, именно потому, что бизнес для него был обязанностью, а не призванием. Ведь прожжённый делец никогда не стал бы платить за то, что может без помех получить бесплатно, пусть и за счёт чьей-то жизни.

Мы даже поторговались, хоть и больше для вида.

На прощание Йована дружелюбно хлопнула меня по плечу, отчего я вздрогнул и едва не призвал нилис.

Постоялый двор я покинул с кошельком, в котором позвякивали золотые монеты. Кратко пересказав Айштере и Энель содержание сделки, я закурил, чтобы привести в порядок мысли. Но сигарета не принесла спокойствия. Сделав очередную затяжку, я решил проверить интерфейс, который встретил меня парой объявлений.

Меткость повысилась до Адепта (VI). Система высоко оценила бросок, спасший жизнь Энель, и отсыпала за него много опыта.

Второе открытие было менее приятным. Сопротивляемость Простым Ядам выросла до Новичка (II). Похоже, Система посчитала никотин, содержавшийся в сигаретах, за яд и потихоньку развивала навык всё то время, пока я дымил на Эксдилике.

Я досмолил окурок и щелчком выкинул его.

Привалившим опытом распорядился просто: вложился в Ловкость, доведя её до Отличного (VI) ранга. Скачок на две ступени забрал почти все накопления, но чутье подсказывало, что опыт я ещё успею набрать. А хорошие характеристики лишними точно не будут.

Без привычной тяжести на поясе я чувствовал себя голым, так что от постоялого двора мы направились к кузнецу. Он с охотой выкупил учебные болванки; у него же я приобрёл по мечу для себя и Энель, а также небольшие ножны для метательного ножа, который забрал у Тэмина. К сожалению, огнестрельным оружием он не торговал и сильно удивился, когда я завёл о нём речь. Даже по какой-то причине обиделся, заявив, что честным фелинам не пристало ковать игрушки для слабаков.

Я не стал спорить.

Остаток дня мы провели на рынке. Айштере понравилось ходить между открытыми прилавками, приглядываясь к безделушкам и разговаривая с торговцами. Энель же развлекалась тем, что донимала владельцев артефактных лавок. По её выражению, она искала что-то стоящее в грудах бесполезного хлама.

Само собой, она ничего не нашла. Гетой был перевалочным городком на тракте, который связывал столицы соседних государств. По-настоящему ценные товары здесь не залеживались.

К постоялому двору мы вернулись на закате. Отряд Марка уже начал маленькую пирушку, сдвинув столы в центре зала. Мутные типы заняли дальний угол трактира и не спешили присоединяться к застолью, несмотря на то что путешествовать предстояло вместе. Но их никто и не приглашал. Тэмина тоже не было видно.

Марк представил нам остальных членов своей команды, двух мужчин: фелина по имени Утимура и человека, который назвался Корнелием. Отсутствовала только Йована, которой поручили присматривать за Даичи.

С первого взгляда было понятно, что троица уже прилично выпила и в ближайшее время определённо не собиралась останавливаться.

Первоначальный план — расспросить раздухарившегося Марка о револьвере — безнадёжно провалился. Пил он много, но почему-то хотел, чтобы я непременно следовал его примеру. Постоянно отнекиваться я не мог — не хотел настраивать его против себя, так что прилично набрался

Хоть Сопротивляемость Простым Ядам и смягчила эффект, все важные, осторожные и правильные вопросы как-то сами собой вывалились из головы.

Марк поставил передо мной очередную кружку с элем и, убедившись, что я осушил её до дна, принялся допытываться, как я смог отбить нож монетой. Пришлось ссылаться на природный глазомер — не упоминать же про Систему.

Корнелий, не видевший самого броска, немедленно захотел меня испытать. Поймав краем глаза заинтересованный взгляд Айштеры, я поддался на уговоры. Мы всей гурьбой вывалились во двор, где я минут десять отбивал брошенные в меня Корнелием камешки другими камнями под восхищённые восклицания наёмников (вот уж пригодилась повышенная Ловкость). Потом развлечение надоело, и мы вернулись в трактир.

Утимура с Корнелием вскоре с головой ушли в какой-то религиозный спор, в котором обсуждались главным образом размеры бюстов младших богинь. Мне же в собеседники достался Марк. И всё бы ничего, но…

Говорил он много, но о том, что больше всего волновало его самого. А именно — о предстоявшей поездке к Радианту в компании сомнительных личностей.

Рассказ авантюриста подтверждал то, о чём я догадывался и так. Даичи не был опытным купцом. Он лишь подменял отца. Тот незадолго до поездки слёг с тяжёлой болезнью, которую жрецы отнесли к старческой немощи.

Чудеса, связанные с омоложением, стоили непомерно дорого и требовали тщательной подготовки, потому к сроку отец поправиться не успел. Оттого он и послал в поездку Даичи, который к торговле интереса не питал, предпочитая зарабатыванию денег тишину фамильной библиотеки.

Предполагалось, что за парнем будет присматривать помощник отца Дайск, а в пути их убережёт отряд Марка, с которым пожилой купец работал далеко не впервые. Тем более что в этот раз авантюристы всё равно собирались в Радиант, попытать счастья в Области Аномалий.

Но обстоятельства сложились не в их пользу: в Гетой они прибыли, когда ушли последние крупные караваны. Дайск принялся нанимать всех подряд, заявив Марку, что ему приказали обеспечить безопасность Даичи. Вот он и обеспечивал, набирая в качестве живого щита всякое отребье.

Я слушал, кивая в нужных местах. В затуманенном выпивкой мозгу возникло сомнение: если всё так, как излагал Марк, почему Дайск отказывался взять нас? Мы ведь были ничуть не хуже остальных наёмников, поспешно отысканных тут. Но мысль ускользала, как намасленный угорь из рук, и я, поборовшись для проформы, позволил ей сбежать.

Тем временем Утимура и Корнелий закончили обсуждать тонкости поклонения богиням и переключились на более занимательные вещи. А если точнее, попытались ухлестнуть за Айштерой и Энель

Знахарка весь вечер сидела с одной кружкой, прикладываясь к ней губами для вида; разбавленный эль в ней не заканчивался. Она мягко и слегка растерянно улыбалась. В отличие от неё, Энель, продолжавшая носить капюшон, пила много, молчала и медленно зверела от внимания, оказываемого ей пьяными приключенцами.

Если ничего не предпринять, ничем хорошим эти ухаживания не закончатся.

Я попробовал стряхнуть с себя хмельную муть. Но трезветь по желанию я не умел. И как назло, в Системе тоже ничего на этот счёт не имелось.

Пока я боролся с собой, меня опередил Марк. Он верно оценил настроение моих спутниц и, как истинный лидер, решил погасить конфликт до того, как он заполыхает ярким костром.

— Парни! Дамы не впечатлены! — гаркнул он, для острастки грохнув кружкой по столу.

Немногочисленные горожане привычно втянули головы в плечи. Команда Марка пировала здесь не первый раз.

— Это пока, — ухмыльнулся Корнелий, — есть у меня один фокус…

— Никаких фокусов! За них в честной компании бьют морды, — погрозил ему Марк. — Если вы истосковались по женскому вниманию, есть безотказный вариант.

С Корнелия его взгляд перешёл на Утимуру и остановился на мне. Авантюрист хитро прищурился.

— В Гетое неплохой бордель, Роман. Что скажешь?

Глава 8

Не стану отрицать, предложение меня заинтересовало. Я и сам намеревался как-нибудь заглянуть в дом терпимости. Почему бы не сделать это в хорошей компании?

К тому же это поможет укрепить дружбу с Марком, который упоминал про то, что его отряд собирается посетить Область Аномалий. Такими подарками судьбы разбрасываться нельзя…

Я почти согласился. В последний миг меня остановил взгляд Айшетры, — заметив в нём молчаливый укор, я передумал. Пусть я воспринимал знахарку как младшую сестру… Вот именно, зачем учить её плохому?

Не последняя это возможность познакомиться с продажными кошкодевушками.

Энель тоже не понравилось предложение Марка. Покосившись на меня, ашура презрительно хмыкнула и сделала большой глоток.

— Спасибо за приглашение, — кивнул я. Голова слегка кружилась. Всё-таки перебрал. Страшно представить, каково остальным. — С удовольствием бы… Но я уже обещал… То есть…

Кому и что я обещал?

На языке вертелся с десяток подходящих отмазок, но правильно сформулировать их не получалось. Они расползались, как дождевые черви из упавшей банки с приманкой, едва я начинал говорить. Когда пауза затянулась, я наконец вспомнил:

— Храм! Я обещал Айштере сводить её в храм!

На деле всё обстояло совсем не так. Это мне было нужно посетить ближайшую церковь, чтобы провериться на магическое заражение. Но такие тонкости я предпочёл опустить.

Услышав, что я сказал, Айштера спрятала запунцовевшее лицо за кружкой. Энель, которая как раз приложилась к пиву, громко фыркнула и тут же закашлялась. Марк и Утимура понимающе ухмыльнулись.

Да что это с ними?

Корнелий состроил озадаченную гримасу и протянул:

— А не поздновато ли для благочестия?

Кошачьи уши Утимуры встали торчком. Он нравоучительно воздел палец и заявил неожиданно мощным басом:

— Служитель Света никогда не прогонит страждущих с порога! Ибо сказано: если к тебе стучатся — открой! Святая обитель приветствует искателей истины, кем бы они ни были!

Все вытаращились на пьяного фелина, заговорившего как заправский проповедник. Впечатление подпортила икота, напавшая на него под конец, но она быстро перешла в смех, который наша компания поддержала.

Марк хлопнул по столу и решительно поднялся, придерживая кобуру.

— Что ж, здесь наши пути расходятся. Желаю всяческих успехов в вашем паломничестве и его последствиях. Нам же предстоит иная дорога…

— Наполненная искушениями, — дополнил Утимара.

— И наслаждениями! — воскликнул Корнелий.

На этой торжественной ноте авантюристы, пошатываясь, покинули нас. Фелин едва держался на ногах, но люди придерживали его с обеих сторон, являя собой отличный пример братской взаимовыручки.

Видимости ради я предложил Энель присоединиться ко мне и Айштере. Та ожидаемо отказалась — ашура не горела желанием соваться в пасть тигру. Золотистые глаза её весело блестели, когда она смотрела нам вслед.

С наступлением ночи выходить на улицы Гетоя без источника света запрещалось. Обычно разумные нанимали подростков, которые сопровождали их с факелами, однако Айштера вызвалась наколдовать шарик магического света, и я не стал ей отказывать.

После захода солнца Гетой преобразился. На пустые улицы опустилась пелена вкрадчивого тумана. Очертания домов, неказистых при беспощадном свете солнца, сейчас расплывались вдалеке, отчего обрели бархатистый налёт тайны.

Изредка мимо проносились факельщики, за которыми семенили припозднившиеся жители. Вдалеке звучали переклички патрулей, которые охраняли покой спящего города.

Свежий, прохладный воздух разогнал хмельную муть, которой была набита голова после посиделок в трактире. Вдохнув полной грудью, я посмотрел на Айштеру, которая вышагивала рядом со мной. Над её ладонью парил крошечный светлячок, разгонявший темноту. Его отсвет падал на лицо знахарки, задумчивое и чуточку смущённое.

— Посиделки с новыми знакомыми навели меня на мысль, — вдруг сказала она, — когда мама упоминала сборы авантюристов… В её изложении они всегда обсуждали что-то важное, делились новостями. В её историях они напоминали этаких странствующих воинов-поэтов, которые борются со злом мечом, а после сочиняют о победе возвышенные баллады. Но действительность совсем иная. Интересно, каков был на деле… мамин отряд?

— Ты не слышала Корнелия и Утимуру? Их религиозный диспут трудно было пропустить. Возвышеннее некуда.

— Я… Я не прислушивалась!

Ушки Айштеры раздражённо задёргались. Магический светлячок над её ладонью потускнел и замерцал. Она шумно выдохнула, взяла себя в руки, и он снова налился сиянием.

— А ведь и ты выдал, — немного успокоившись продолжила знахарка, — ну, про храм.

— Да. Храм. А что не так? Ты же советовала посетить его.

— Н-но… ты выбрал не самую подходящую фразу. Я имею в виду, что, — Айштера нервно облизала губы и выпалила, — так говорят, когда хотят жениться! Ну, иногда. Бывает такое. После того, как заручились благословением родителей. Вот они и решили, что ты, э-э-э, выпил и повёл меня венчаться.

— Ага, — глубокомысленно протянул я, — вон оно как.

Реакция наёмников на мои слова получила запоздалое объяснение. Я неловко кашлянул, ощутив, как кровь приливает к щекам. Не то чтобы я стеснялся, однако… неловко получилось. Получается, я подставил Айштеру. Или заявил на неё права?

Немудрено, что бедняжка покраснела как помидор. Я хотел было обнять её, объяснить, что ничего такого не подразумевал, но по здравом размышлении от идеи отказался. Стало бы только хуже.

Храм в Гетое располагался на главной городской площади. Основательное островерхое здание, сложенное из грубо обтёсанных каменных блоков, дышало древностью. Оно явно было старше соседних построек — на его фоне они смотрелись маленькими незначительными сарайчиками. К нему вела невысокая мраморная лестница с широкими щербатыми ступенями.

Четыре массивные колонны, образующие портик, изображали фелинов — кто-то в доспехах и вооружён, кто-то со свитком и пером в руках, одетый как простой горожанин. Между колоннами клубился туман, отчего выражения святых — или стражей — храма терялись в нём. На оружии и писчих принадлежностях скульптур на миг почудились тёмные потёки. Я моргнул, и наваждение исчезло.

На фасаде над тяжёлыми двустворчатыми дверьми висел бронзовый диск, от которого во все стороны расходились спиральные лучи. Свет от шарика Айштеры заиграл на концах лучей, но центральная пластина осталась тусклой — похоже, давно не полировали.

Приблизившись к дверям, я постучал, затем, выждав какое-то время, осторожно потянул за медное кольцо. Створки подались в стороны без скрипа, и мы зашли.

Внутри царила тишина и прохлада, практически холод. Летнее тепло осталось на улице, не осмелившись последовать за нами.

Айштера зябко повела плечами, и я предложил ей свою куртку. Она с благодарностью приняла её.

Вдоль стен стояли многосвечия, заполненные огарками. Над каждым висел магический светильник. Но основной свет исходил от массивной деревянной люстры, нависавшей над залом.

На стенах виднелась мозаика, но её содержание оставалось в полутени.

Пахло оплавленным воском и чем-то пробирающим, почти едким. От этого запаха в лёгких будто что-то завозилось.

Мы прошли вперёд; наши шаги гулко разносились по храму.

Ровные ряды скамей тянулись к высокой кафедре, за которой, окружённая барьером с солнечным орнаментом, раскинула руки статуя девушки. На секунду показалось…

В животе появилось сосущее чувство. По телу растеклась слабость, от которой противно заныло в груди. Меня будто укололи отравленной иглой, и бешено колотившееся сердце разгоняло яд по венам.

Я присмотрелся к статуе.

Разумеется. Просто померещилось. Хотя с уверенностью я утверждать не мог, ведь нас разделяло довольно большое расстояние, но у этой богини, Тиларны, была короткая стрижка.

А в остальном… Храм действительно разделял общие черты с собором, в который я переместился после смерти. Но ведь все церкви походят одна на другую, верно?

Но разум, объятый невесть откуда взявшимся страхом, находил всё больше сходств.

Это всего лишь иллюзия.

Разве я пришёл сюда не для того, чтобы очиститься от тьмы? Разве это не средоточие света в Гетое?

Или… это я осквернил солярную церковь, заявившись сюда с ночью на плечах?

— Роман? — раздался рядом встревоженный голос Айштеры, и морок развеялся. Теперь я ясно увидел, что между тем собором и этой церковью нет ничего общего.

— С вами всё в порядке, сын мой?

Возле Айштеры стоял старый фелин в мешковатой робе, украшенной золотящимися символами солнца. У него был добродушный, хотя и усталый взгляд.

— Просто задумался.

— Вы побледнели.

— Нет-нет, я… Я пропитываюсь святостью места.

— Похвальное стремление для человека. Ваша раса привыкла считать, что милостивая Тиларна любит вас меньше других, ведь она не одарила ваше племя многочисленными дарами. Но я всегда смотрел на это с другой стороны. Самым сложным испытаниям подвергают тех, на кого возлагают самые большие надежды.

Я безразлично пожал плечами. Меня мало волновала теологическая полемика, в которой упражнялись солярные жрецы. Я пришёл сюда, чтобы наверняка изгнать осколок тьмы, засевший во мне после ритуала Энель. Но пока что я не чувствовал положительных изменений.

Заметив, что пальцы дрожат от холода, я подышал на ладони. Бесполезно. Они будто превратились в ледышки. Я едва мог шевелить ими.

Ни Айштера, ни пожилой священник, вступивший с ней в разговор, похожих проблем не испытывали.

В груди поселилась тревога. Свила гнездо у сердца и бесцеремонно его поклёвывала. Ноги зудели от желания поскорее убраться отсюда. Но если я привлеку внимание церковника, последствия предсказать будет нельзя. В худшем случае меня объявят одержимым и подвергнут изощрённым ритуалам — или пыткам. Я понятия не имел, как солярные жрецы проводят обряды изгнания.

Пока я терзался сомнениями, в храм вбежал фелин. Судя по запылённой одежде и грязи на осунувшемся лице, он проделал немалый путь, чтобы добраться сюда.

— Настоятель! — полушёпотом вскричал он. — Беда! Господин Кичиро прислал меня…

Старик, который что-то объяснял сосредоточенно слушавшей Айштере, замолчал. Окинув взглядом прибывшего, он указал в сторону придела.

— Не будем беспокоить прихожан.

Когда гонец приблизился к настоятелю, тот ухватил его за рукав и повлёк за собой. Голоса их опустились до неразборчивого шёпота.

Выдохнув с облегчением, я повернулся к Айштере, чтобы предложить уйти — мне определённо не становилось лучше от того, что я пришёл в храм. Но донёсшееся до меня имя приморозило меня к месту.

— Такеши ван Хиги…

По спине побежал липкий пот.

А голоса нарастали, несмотря на то что оба фелина уходили всё дальше.

— Семья… последний выживший… жестокая… я уезжал, надежды…

— Он… боролся?..

— Оплакивал сына, но был готов… Всё хуже… держался… не… до тел. В закрытых…

— Его управляющий… самовольно?..

— Его милость… вовлекать церковь, однако… чуда не произошло. Господин Кичиро просит вас… дознавателей…

Я сглотнул.

Голоса звучали так громко, словно оба фелина стояли за моей спиной.

Но я отказывался слушать их.

Мой блуждающий взгляд зацепился за орнамент барьера.

Солнечные лучи превратились в шевелившихся змей, глаза которых сверкали крошечными рубинами.

Против воли я поднял голову — и уперся взглядом в лицо богини. Она смотрела на меня и улыбалась.

Тёмные волосы, волнами спадавшие на хрупкие плечи.

Тонкие черты лица, слегка отличавшие её от Эмилии.

Чёрная тога, в которой перемигивались звёзды.

Но главное — глаза, сверкавшие живым сапфиром.

Милиам подмигнула мне… и я побежал. Не заботясь ни о чём, помчался к дверям, рванул их на себя, затем толкнул, и они поддались. Я выскочил наружу, в тёплую летнюю ночь, прочь от призраков, прочь от скульптур, которые следили за мной, прочь от мёртвой семьи барона и леденящего холода…

На выходе показалась Айштера, поспешно спустилась ко мне. Я всё ждал, что оскорблённые святые сойдут с постаментов и бросятся за нами, — но обошлось.

Или же… ничего из того, что я видел и слышал, не произошло на самом деле.

— Роман, что с тобой? Ты словно окаменел, а затем помчался. Это грубо, если бы настоятель это заметил, он бы осудил…

— Настоятель, — хрипло сказал я, — ты слышала, о чём он разговаривал с посланником?

Айштера заметно удивилась. Глаза её с беспокойством обежали меня.

— Я не подслушиваю чужие разговоры, — наконец ответила она. — К тому же они быстро ушли из зала после первых слов. Ты переоцениваешь слух фелинов.

Я подавил желание нервно рассмеяться. Ну конечно, это был лишь фантом, навеянный осколком тьмы. Он испугался солярного храма и обрушил на меня поток галлюцинаций. Верно?

— Спасибо за куртку. — Айштера стянула её и вернула мне. Я коснулся её ладони, задержав на ней пальцы.

Тёплая, как и моя.

Неверно истолковав мои действия, знахарка смутилась и отвернулась. Хвост её заходил ходуном.

— Пойдём к Энель. Она наверняка нас заждалась, — предложила она и, не дожидаясь реакции, двинулась с площади.

Я нагнал её и пошёл рядом. Тянуло обернуться и проверить, что творится с церковью, однако я пересилил порыв.

Ничего хорошего он не принёс бы.

Пока мы шли к постоялому двору, я размышлял, стоит ли объяснить Айштере, что со мной творилось. В конце концов пришёл к выводу, что помочь мне она всё равно не сумеет, а вот переживать начнёт. Энель же… уверен, после моего рассказа она отнесётся к истории про заражение тьмой серьёзнее.

Но почему-то чем дольше я прокручивал в голове вариант, как открываюсь ашуре, тем меньше он нравился. Словно всё, что случилось в храме, было частью большого секрета, который предстояло разгадать лишь мне одному. Я сознавал, как глупо утаивать нечто подобное, но из глубины души пришла уверенность, что опасности видения не несут, что всё так и должно быть. И сопротивляться этому наваждению становилось сложнее с каждой секундой…

Взгляд зацепился за тёмный силуэт, еле заметный в черноте переулка, мимо которого мы проходили. В обычной обстановке я не обратил бы на это внимание, однако сейчас все чувства обострились до предела. Я машинально потянулся к ножнам, спрятанным в рукаве, и вытащил метательный нож как раз тогда, когда силуэт зашевелился, обретя объём, и кинулся ко мне — сосредоточенный, стремительный, неотвратимый…

Я впитал энергию артефакта. Он успел восполнить сущие крохи, но и их хватило, чтобы играючи скользнуть навстречу замаху, отступить на шаг левее и одним движением вонзить нож в темноту под капюшоном, туда, где должно было быть лицо.

Раздался приглушённый стон, на руку брызнуло горячим, и неудачливый убийца повалился мне под ноги. Я отступил и, нагнувшись, выдернул у него из горла нож, — так вот куда я попал.

Признаться, меня самого удивило хладнокровие, с которым я прикончил бандита. До визита в церковь я в последний миг засомневался бы, постаравшись взять напавшего живым. Но в сердце ещё жило воспоминание о взгляде Милиам, и оно странным образом ожесточило душу.

Запоздало охнула Айштера. Я бросил ей, что всё позади, и, больше не отвлекаясь на неё, склонился над трупом. Если мои предположения верны, это будет один из мутных типов, посланных Тэмином. Такие, как он, не умеют проигрывать честно.

Стянув глубокий капюшон, я уставился в лицо мертвецу.

И не узнал его.

Он был щуплый даже по меркам котов, тощий на грани истощения, с острыми скулами и подбородком.

— Помнишь такого? — спросил я Айштеру.

— Н-нет.

Повинуясь наитию, я отбросил его плащ, рванул рубаху и тонкую сорочку под ней, обнажив грудь трупа.

— Посвети сюда.

Айштера повиновалась. Секунду спустя магический огонёк вздрогнул, отражая её смятение.

Да и у меня в горле пересохло.

Под ключицей у бандита чернел крошечный знак — схематичный глаз, который обвивала змея.

Глава 9

Тело несостоявшегося убийцы я обыскал. На нём не было даже кошелька с парой монет, лишь одежда и кинжал, на лезвии которого блестели подозрительные потёки. Его я оставил — вдруг он где-то уже мелькал? Не хотелось бы привлечь внимание церкви, разгуливая с оружием, которое могли связать с Культом Ночи.

Остаток пути до постоялого двора мы проделали молча. Айштера вздрагивала от любого шороха и вглядывалась в тени. Лишь когда показались знакомые ворота, она расслабилась. Увы, того же нельзя было сказать обо мне. После галлюцинаций, навалившихся в храме, встретить сектанта — совпадение ли это?

Возможно, пришёл в действие позабытый статус В гуще событий, и тогда произошедшее — всего лишь начало наших неприятностей. К примеру, нас могли отыскать сёстры, служившие одному из Апостолов. Рен контролировала других разумных. Ран вызывала молнии; вероятно, это не предел её сил.

С такими врагами нигде нельзя чувствовать себя в безопасности.

Но если убийцу послали не они… Такой вариант пугал чуть ли не больше. Потому что я понятия не имел, когда мы успели заинтересовать кого-то ещё из Культа. Если только… обман Такеши не прошёл бесследно для неких высокопоставленных сектантов.

Словно всех этих забот было мало, оставалась проблема Тэмина. Он наверняка попробует выкинуть какой-нибудь фортель.

За ним тоже нужно присматривать.

Чтобы не пугать Айштеру ещё больше, я не стал делиться с ней опасениями, но настоятельно попросил не выходить из своей комнаты и не впускать никого, кроме меня и Энель.

Мелькнула мысль пустить знахарку переночевать к себе — мы сняли три соседние комнаты, — но я быстро отмёл её. После посещения храма Айштера могла не так понять приглашение. А если позвать Энель, втроём мы на кровати не поместимся. Спать же на полу я больше не собирался.

Так что я ограничился тем, что проверил засов в комнатной двери. Он показался прочным, и я ободряюще кивнул Айштере. К этому моменту она успокоилась, но во взгляде её, когда она желала мне спокойной ночи, ещё читался отголосок страха — и смутного, едва ли осознаваемого ею самой огорчения. Внутри зашевелилось подозрение, что она тайно надеялась на то, что я позову её к себе, но я заглушил его.

Потому что, если я поддамся желанию, далеко не факт, что ночь пройдёт спокойно. А я не чувствовал к ней того же, что чувствовала ко мне она. И если для мимолётных встреч отсутствие любви было в порядке вещей, то портить первый опыт молодой фелине, которая была мне далеко не чужой, я не хотел.

Да и не выйдет ничего хорошего из отношений на работе.

С этими мыслями я вошёл в комнату — и шарахнулся обратно в коридор, мгновенно вскинув призванный нилис. Фигура на моей постели сонно зашевелилась, подняла голову, протяжно зевнув, и я опустил оружие.

— Ты что здесь забыла?!

— Ждала тебя. — Энель, в рубахе на голое тело, потянулась, взлохматила причёску, отчего пара локонов упала ей на лоб. Сдув их, она поморщилась. — Хватит топтаться на пороге. И убери нилис, вдруг кто-то увидит? Ещё не хватало получить на ночь глядя труп — замучаемся вытаскивать его так, чтобы никто не заметил.

Я не позволил бы ей убить разумного, который случайно заметил меня с игрушкой мельтрузиан, но следовало признать: ситуация вышла бы неприятной. Я развеял нилис и шагнул в комнату. Ашура потянулась к прикроватной тумбочке и зажгла светильник.

— Что тебе нужно? Ты недавно пила кровь.

— Пила, — поморщилась Энель, — да, пила… У смертных всегда получалась отвратительная выпивка, но за эти столетия они, похоже, окончательно разучились варить приличный эль. Я не сравниваю с дворцовыми винами, куда там — но в моё время любой приличный трактирщик такое пойло постеснялся бы наливать свиньям…

Она спохватилась и неловко кашлянула. Я прикрыл дверь и уселся рядом с ней.

Тусклое пламя светильника придавало обычно бледному лицу Энель румяный оттенок. Я пригляделся — нет, щёки у неё и в самом деле были красными, но вряд ли от смущения. От ашуры ощутимо несло алкоголем. Догадку подтверждали и глаза девушки, неестественно блестящие, с широкими зрачками.

Энель была пьяна.

— Сколько ты выпила?

— Какая разница? — фыркнула она. — Я не считаю кружки после пятой.

— Ага. Но, говоришь, во дворце поят лучше? В каком именно — может, заскочим по дороге?

Энель помрачнела и пихнула меня в плечо.

— Не издевайся. У тебя к этому нет таланта, — помолчав, она меланхолично добавила: — Но в тот дворец мы непременно зайдём.

Ашура помотала головой, словно отгоняла невесёлые мысли. Преувеличенно бодрым голосом спросила:

— А где Огнехвостка? Я-то рассчитывала застать вас вдвоём, поймать с поличным… пожелать счастья молодожёнам. Может, дать совет-другой.

— И ты тоже? — застонал я. — Не женился я на ней.

Энель ухмыльнулась.

— Само собой. Не думаю, что и наёмники поверили. Это был просто повод смыться ото всех, чтобы переспать с ней.

— Ч-что?

— Ну, разве не очевидно? Ты отказываешься от визита в бордель и тащишь за собой Огнехвостку. Между прочим, здравое решение: терпеть не могу шлюх. Продажная любовь — это так… ничтожно. Если парень не может завоевать девушку хотя бы на ночь, что в нём вообще от мужчины? Так вот, ты повёл её в другой трактир или задрал подол в переулке? И почему она не с тобой? Огнехвостка от тебя без ума, этим надо пользоваться, пока чувства ещё свежие… Ах, юная любовь! Воспоминания о ней всегда так сладки…

Глаза Энель засияли голодным золотом, голос опустился до горячечного шёпота. Я подавил порыв сбросить замечтавшуюся ашуру с кровати и ограничился слабым щелбаном. Энель вздрогнула.

— Не надо грязных фантазий, не то заставлю менять постельное бельё. И Айштеру я не трогал. Мы правда сходили в храм, потому что…

Я не договорил. Энель скривилась, точно съела целый лимон.

— Опять истории про тьму? Ты чист, Роман. Мастера маледикции не ошибаются, когда они — это я.

Рассказать ей о видениях? Нет, не стоит. Пока я соображал, как лучше ответить, Энель устала ждать и болезненно ткнула меня в грудь пальцем. Скорчила недовольную гримасу.

— Ты мне не доверяешь.

— А должен?

На мгновение Энель замерла. С лица её пропало всякое выражение. Я всегда предполагал, что ашура прекрасно знает о том, что я не верил ей до конца; но отчего тогда этот поражённый вид, словно я ранил её своими словами? Опять играет со мной? Но реакция Энель казалась искренней. Её и правда задело.

Сколько на самом деле она выпила?

— Ну да… Понятно. Конечно, — произнесла она наконец потухшим голосом. — То есть… Зря я сюда. Только помешала бы вам… Я имею в виду, мешать нечему, но я же не… Неважно. Забудь.

Она встала с кровати, переступила с ноги на ногу, слегка пошатнувшись.

— Где… Куда я… Штаны.

Штаны обнаружились в углу; валялись там скомканным кулем. Энель попыталась натянуть их, почти упала, шагнула присесть на край постели, увидела меня и резко отвернулась, лишь чудом не врезавшись лбом в стену.

Ашура нешуточно перебрала. Это не было заметно, пока она валялась на постели, но неловкость движений выдавала её с головой.

— Ты… всерьёз? — нарушил молчание я.

— Что всерьёз?

— Обиделась. Не притворяешься?

— Притворяюсь. Вру напропалую. Обманываю в каждой мелочи.

Сдавшись, Энель перекинула штаны через руку. Сгребла остальную одежду и неуклюже поклонилась.

— Разрешите идти, господин?

Я скрипнул зубами.

— Не паясничай. Я не господин тебе. Я даже не уверен, что этот наш контракт существует в реальности. Ты… Там, в деревне, когда ты притворялась Апостолом… Когда ты услышала про предсказательницу, то обезумела. Я… Я тогда испугался. В тебе вдруг пробудилось что-то, что-то опасное, неудержимое. Глупое сравнение, конечно, но… ты будто стала настоящим Апостолом. Я не знал, отчего так, не понимал даже, как тебя остановить, если ты пойдёшь дальше, если тебе вздумается избавиться от нас. А то существо, которое я в тебе увидел, — оно было вполне способно походя убить меня и Айштеру, прихлопнуть как мух, потому что мы ничего для него не стоили. И после всего ты даже не попыталась объясниться, — я перевёл дух. — Ты убила прорицательницу, чтобы наложить проклятие на барона. Но я иногда спрашиваю себя: действительно ли эта смерть была необходима, или ты…

На минуту установилась гнетущая тишина. Энель смотрела перед собой невидящим взглядом. Пальцы её сжались на одежде так, что побелели костяшки.

— Контракт существует, — медленно сказала она, когда я уже потерял всякую надежду на ответ. — Это больше… интуитивное, внутреннее. Трудно сформулировать. Нет никакой бумажки, на которой записаны условия. Я не соврала, когда обозначила самое важное. Что же до остального…

Внезапно она швырнула одежду в стену. Повернулась ко мне, разъярённая, с янтарными глазами, которые пылали ярче светильника.

— Без жертвоприношения ритуал не сработал бы. Но даже без него я всё равно прикончила бы эту дрянь! — последнее слово Энель практически выкрикнула. — Потому что она, она… она по своей воле отдала то, что насильно забрали у меня!

Опомнившись, она осеклась, машинально провела рукой по лбу. Вид у неё был несчастный: будто лопнула туго натянутая струна, которая сдерживала что-то внутри неё, не давала выход запертым слабостям и страхам.

Я прислушался к гулянке внизу. Там криков Энель, по всей видимости, не заметили.

— Ладно, — выдохнула она, — сам напросился. Я расскажу… кое-что. Но если ты кому-нибудь, хоть полслова… Я тебя задушу. И плевать на последствия, плевать, что не переживу.

Она плюхнулась рядом со мной, обняла, притянув за плечи. Её губы коснулись уха, его обожгло горячее дыхание. Я напрягся. Неужели испугалась откровенности и попробует соблазнить, чтобы замять неприятный разговор?

Но нет, обошлось. Ашура просто боялась, что её подслушает какой-нибудь не в меру любопытный постоялец.

Родилась Энель в Доме Саэрос — одном из тех, что правили Шиндалинматом задолго до того, как он превратился в Мёртвый Город посреди Области Аномалий. В Шиндалинмате власть была неразрывно связана с божественным: ключевые храмы управлялись выходцами из знатных семей, которые лучше всего умели трактовать волю богов. Чем больше храмов контролировал Дом, тем большим влиянием он обладал.

Со своей паствой боги общались несколькими путями. Наиболее распространённым были отражения. Бог нисходил к молящейся толпе и отвечал на её вопросы, благословлял наложением рук и занимался прочими религиозными делами.

Но бога в этом… изображении было мало. Гомеопатическая капля божественной сути в океане смертных чаяний. Силой веры разумные создавали отражения, представления о богах, которые не обладали ни божественной силой, ни божественным знанием — за редким исключением. По сути, верующие общались сами с собой.

Ведь появление истинного бога в материальном плане разрушит реальность.

Но порой боги снисходили до того, чтобы послать своим стадам истинную частичку себя. Тогда отражения приносили откровения о будущем.

Боги видели мир не так, как смертные. То, что для верующих, которые получили откровение, было бессмысленной мешаниной символов, эмоций, образов и даже запахов, воспринималось ими как естественное течение мысли — или того, что мысль им заменяло.

Не помогало и то, что духовные сущности ничего не объясняли. Большая часть посланцев-отражений относилась к материальному плану с пренебрежением, оставляя смертных самих разбираться в полученном. А те, если не обладали особой склонностью — природным талантом к познанию откровений, — сходили с ума и вскоре погибали.

И солярные, и лунарные церкви высоко ценили оракулов — тех, кто мог выдержать тяжесть божественных помыслов. В случае ашур это уважение было ещё более весомым, поскольку Дом с оракулом мог диктовать свою волю другим.

Не желая отпускать будущее на милость богов, маги разработали школу прорицаний — бледное подобие истинной способности оракулов. Прорицания давали возможность заглянуть в будущее, однако этот способ сильно зависел от силы мага и давал сомнительные результаты.

Тем не менее прорицания порой срабатывали. Оттого от них не отказывались, несмотря на недовольство священников, считавших их попыткой уподобиться богам. По мнению церковников, лишь они имели право заглядывать в грядущее — устанавливать определённость там, где её не было.

У прорицаний было много недостатков. Но ключевым было то, что их использование требовало глубокой перестройки ауры — «выжигания», как выражались противники школы.

Волшебник, прошедший выжигание, становился, в сущности, инвалидом. Он приносил свои магические навыки в жертву ради призрачного шанса обрести способность прорицать, чтобы вершить чужие судьбы, подобно богам.

Но даже самый сильный прорицатель не мог сравниться с оракулом.

В Энель обнаружили спящий дар при рождении. И это определило её судьбу.

Всю жизнь её готовили к тому, чтобы трактовать откровения. Принуждали идти по церковной стезе, хотя она проявляла незаурядные способности в иных областях. Готовили к тому, что как только дар проснётся, её отправят в один из храмов, где она проведёт остаток своих дней.

Но талант не спешил пробуждаться. В конце концов глава Дома устал ждать и приказал разбудить его — любыми средствами.

Энель прошла через многое. Но финальной точкой стало предложение подвергнуть её выжиганию: один из учёных Дома заявил, что раскрыться способностям оракула мешают другие магические склонности.

Она сбежала с ритуального алтаря. Но обряд успели начать, и выжигание искорёжило ауру Энель. Меньше всего пострадали развитые маледикция и дименциализм, но кое-какие области были разрушены основательно. Энель не могла вызвать даже маленького огня; да что там, её выматывал базовый телекинез.

— И что мне было делать? — горько усмехнулась ашура. — Я пустилась в бега — прочь от своего Дома. Но от Милиам не спрятаться. Она явилась во сне отражением и заявила, что я веду себя как непослушный ребёнок и от судьбы не спастись. Я начала спорить, и она наложила проклятие, снять которое я при всех своих знаниях не могу.

— Какое проклятие?

— Ты видел! Когда я радуюсь, то… молодею.

Я вспомнил странные преображения ашуры; как она становилась маленькой девочкой. У Милиам — или Эмилии — было своеобразное чувство юмора.

— Когда мы найдём нетронутый храм, — произнесла Энель, прищурившись, — я спрошу у Милиам, сильно ли ей помогла власть над судьбой. Полюбуюсь на призрак. А потом, когда ты закончишь выпрашивать магию, уничтожу статую.

Пока ашура нашёптывала мне историю своей жизни, она заметно протрезвела. Поднявшись с кровати, она посмотрела на меня сверху вниз.

— Идиоты, которые добровольно выжигают себя, чтобы поиграть в богов, заслуживают смерти. Я достаточно откровенно выразилась?

Я не знал, как вести себя с этой версией Энель. Энель, говорящей правду без обиняков. Нарочито-спокойной Энель, внутри которой бушевала буря. Поэтому ответил просто:

— Да.

Она подобрала одежду. Обернулась возле двери:

— Короткого дня, Роман.

Лишь оставшись один, я вспомнил, что забыл рассказать Энель о нападении убийцы из Культа Ночи.

Глава 10

Той ночью мне приснился цепкий, никак не желавший отпускать кошмар. Видения собора, в котором я разговаривал с Эмилией, смешались с воспоминаниями о храме в Гетое.

Одна церковь беспрестанно перетекала в другую, статуи святых оборачивались скульптурой лунарной богини, а та исчезала в сгущавшемся липком мраке. Я чувствовал себя мошкой, пойманной в каплю смолы; рвался прочь, но сиротливо жавшиеся к стенам трисвечия не могли разогнать темноту, не могли озарить выход, потому что выхода не было, а холод подкрадывался всё ближе к сердцу…

Утро оказалось не менее утомительным, но хотя бы более понятным. Даичи вконец озверел от вынужденного просиживания за торговыми бумагами и отдал приказ каравану трогаться. Дайск говорил, что охрана не укомплектована полностью, но купца увещевания помощника не переубедили.

Для нас распоряжения Даичи вылились в ранний подъём. Из-за кошмаров я толком не выспался, но потирающей виски Энель и бледной, невыспавшейся Айштере приходилось не лучше. Когда я встретился взглядом с ашурой, в воздухе повисла неловкость, такая густая, что впору утонуть. Энель резко отвернулась. Айштеру же, напротив, она рассматривала с каким-то болезненным вниманием.

Наши мучения прервал приход Марка и его отряда.

Те, как выяснилось, спать не ложились вовсе: посланец выдернул их прямо из борделя. Рожи у парней были опухшие и помятые после бессонной ночи. Но в сравнении с мутными типами, над которыми взял главенство Тэмин, они всё ещё выглядели сущими ангелами.

Поскольку караван был готов к отправке уже давно, обошлось без томительных сборов. К полудню из северных ворот Гетоя потянулась вереница груженых повозок.

Там же Дайску предоставился неожиданный случай в последний раз пополнить охрану. Этому помощник, наблюдавший за телегами, впрочем, ни капли не обрадовался. И я его понимал. В конце концов, Дайска буквально поставили перед фактом, что к каравану присоединится новый разумный.

Звали его Хесон, и он принадлежал к расе кинотов. Немного ниже Тэмина, но значительно шире в плечах, он смотрел на окружающих с высокомерной ухмылкой, точно бросая им вызов. Так же скалилась и татуировка дракона на его лице; морда обосновалась на щеке кинота, а хвост терялся в основании шеи, прикрытый воротом вычурной рубашки.

Ладонь Хесона не покидала рукояти увесистого палаша, украшенной волнистым серебряным узором. Вторая рука то и дело нащупывала ножны богато украшенного кинжала, — будто примеривалась, есть ли поблизости подходящая цель. Доспехов он не носил. Да и одежда у него была отнюдь не походная: расшитый камзол без рукавов и длинный кафтан.

Но внимание приковывали не дорогое оружие и франтоватое облачение. Все пялились на его левое ухо, в котором тихо позвякивали три толстых золотых кольца. На каждом был свой знак, и эти знаки, мне незнакомые, привели Дайска в тихую панику. Даже Марк мигом стряхнул с себя похмелье, напрягся и потянулся к револьверу. Стражники у ворот же задрали головы к пушистым облакам, притворившись, что никого не замечают.

Интересно, что означают кольца? Знак облечённого властью? Армейское звание? Или это редкие артефакты? Надо бы уточнить вечером у Марка или Айштеры.

— Пойду с вами, — бросил Хесон, закончив с приветствиями. — Неохота тащиться одному в этой глуши. Плату, так и быть, возьму по общему сговору. Принесёшь всю сумму чуть позже. В долг не работаю.

Он похлопал Дайска по плечу, отчего колени того подогнулись, и пошёл вдоль каравана, присматриваясь к повозкам. Самую богатую, в которой ехал купец, он миновал и запрыгнул в следующую за ней, проявив неожиданную для грузного тела ловкость. Испуганный вскрик возницы кинот пропустил мимо ушей и скрылся за пологом.

— И что с ним?.. — начал Марк.

Старик раздражённо повёл плечом.

— А что ты с ним будешь делать? Донесёшь страже города, который мы только что покинули? Уверен, она и слышать об этом не захочет. Или разберёшься с ним сам? Нападёте на него всем отрядом?

— Ну, нам по пути, — протянул Марк. — Если господин Даичи не будет против, я предпочту оставить всё как есть. Хотел бы я посмотреть на бандитов, которые решатся напасть на караван с Меченосцем!

От этой реплики помощник купца скривился, точно от жуткой зубной боли, однако не возразил. Лишь пробормотал под нос, уходя:

— Ещё одна проблема…

Больше заметных происшествий во время отбытия не случилось.

Внезапное появление Хесона всерьёз встревожило меня. Я заподозрил в нём продолжение неудачного покушения от Культа Ночи. Судя по тому, как опасались этого Меченосца, он представлял собой весомую силу. Что ему стоит закончить работу, с которой не справился другой, тайный убийца?

Но то ли Хесон был искусным актёром, то ли страхи мои были беспочвенными. За целый день кинот не выказал ни малейшей заинтересованности ко мне.

По правде говоря, он вылезал из телеги только на привалах, чтобы поесть и отойти по нужде. Держался со всеми он заносчиво и обязанности охранника выполнять не спешил. Справедливости ради, от него никто ничего и не требовал — ни участия в патрулях, ни жеребьёвки на ночной дозор.

Разведкой занимался отряд Марка. Мужчины по очереди парами ездили на лошадях вперёд, проверяя дорогу. Йована продолжала опекать Даичи, следуя за ним проворной тенью. Мутные типы, Тэмин и моя группа шли возле телег или ехали на задках.

Не зная, чем заняться, я выделил в разношёрстной компании, которой был наш караван, несколько обособленных клик.

Мутные типы так и вертелись вокруг Тэмина.

Я, Энель и Айштера чаще проводили свободное время с отрядом Марка.

Нанятые возницы держались в стороне от наёмников. Их я, подумав, записал к Даичи и Дайску.

И наконец, Хесон был персоной в себе, одиночной фигурой, которая по весомости не уступала остальным.

Все, кроме моих спутниц, могли оказаться сектантами Ночи. Я не списывал со счетов даже Марка с товарищами; мерзкий статус В гуще событий был способен на любую подлость.

Своими соображениями я поделился с Энель и Айштерой, когда караван остановился на ночлег. К тому моменту события давешнего вечера и ночи уже подёрнулись дымкой прошлого, а насыщенный новый день и начало нового путешествия смыли утренний налёт неловкости. Мы расселись у отдельного костра, разведённого чуть поодаль.

Ашура только-только оправилась от последствий неумеренных возлияний и по-прежнему пребывала в препаршивейшем расположении духа. Мои объяснения вызвали у Энель ожидаемую реакцию:

— Проще перебить всех.

— Не шути так! — возмутилась Айштера.

Энель закатила глаза.

Она не шутила.

— Почему бы не намекнуть Даичи, что в караване есть культисты? Проверить проще простого: пусть каждый покажет ключицы. Если купец возмутится, значит, он и есть ночепоклонник, — предложил я.

— Любой бы возмутился, — запротестовала знахарка. — Это страшное обвинение. Многие взбунтуются, даже если господин Даичи нас поддержит. А уж если не найдётся никого с меткой, мы будем изгнаны или…

Она кашлянула и не стала заканчивать. Воображение дорисовало сцену драки с охраной целого каравана, и я забраковал идею.

Айштера недолго помолчала и добавила:

— Но хуже будет, если проверка найдёт культиста. Возникнут вопросы. Откуда мы знали… догадывались о нём? Неужели мы вели с ним какие-то дела? Почему Культ интересуется нами?

— Ты забыла упомянуть, что нас тоже тщательно осмотрят, — вставила Энель. — И вся моя маскировка пойдёт прахом. А оставлять живых свидетелей после такого не стоит. Что возвращает нас к моему предложению…

— Нет! — в унисон произнесли мы с Айштерой.

Разговор увял сам собой, а вскоре к нам присоединился Марк. Он выглядел уставшим и задумчивым. Перебросившись со мной парой пустых фраз, он заявил:

— Не нравится мне это всё. Ладно Тэмин и его прихвостни, я за ними присматриваю, чтобы не тянули лапы к обозу. Но Хесон! С ними нужно быть настороже. Одни боги знают, что втемяшится в башку треклятому Меченосцу.

— Он так опасен? Разве его нельзя просто пристрелить, если совсем припечёт? — спросил я.

Марк уставился на меня в крайнем изумлении. Энель скептически изогнула бровь, да и Айштеру вопрос смутил.

— Да он наверняка обвешан артефактами с головы до ног, сигнальниками и молчунами! Я уж молчу о защитных татуировках. Могу поклясться, они выдержат полный барабан, да ещё и заряженную стрелу отведут! У Меченосцев, особенно опытных, иначе не бывает. Настоящие зверюги. Понимаю, ты хотел польстить, но я не настолько богат, чтобы раскошелиться на зачарованные патроны.

К счастью, Марк принял моё невежество за комплимент и разродился долгой проникновенной речью, суть которой сводилась к тому, что от Меченосцев добра ждать не приходится. Когда он выдохся и ушёл проверять посты, я подступился с расспросами к Айштере.

Знахарка поведала, что Меченосцы были членами закрытой и таинственной кинотской школы фехтования. Её ученики редко доживали до окончания учёбы, а везунчики славились мастерством — и непредсказуемым характером, отражавшим суровый характер их тренировок. Кольца, продетые в левое ухо, показывали степень посвящения. У Хесона их было три — он обладал высоким рангом.

С Меченосцами редко спорили. Они принимали возражения близко к сердцу. Заканчивалось тем, что они вызывали оскорбившего их на поединок, обычно до смерти. Мнение другой стороны их не волновало. Если противник отказывался от схватки и поворачивался к Меченосцу спиной, тот не стеснялся ударить исподтишка.

Вместе с тем Меченосцы отлично подходили для работы, за которую не брались остальные. И страх, и угрызения совести были им неведомы.

Помимо всего прочего, Айштера объяснила, почему териантропы редко брались за огнестрельное оружие.

Магия на Эксдилике небезосновательно считалась опаснее огнестрела. Все расы, кроме людей, обладали зачаточными магическими склонностями — нулевым кругом. Обладатели этого круга не могли творить заклинаний, но он позволял пользоваться активными артефактами, сигнальниками, и питать защитные татуировки. А они спасали от кучи бед — в том числе неплохо отводили метательные снаряды. Татуировки можно было перегрузить, если всадить много пуль или стрел, но к тому времени воин обычно уже добегал до стрелка, что для последнего заканчивалось скверно.

Люди могли пользоваться пассивными артефактами, молчунами, которые подпитывались не аурой носителя, а от внешних источников, и срабатывали сами, не по команде. Но такие артефакты были дорогими — дороже среднего револьвера.

Огнестрельное оружие применялось солдатами в массовых сражениях, когда важна была подавляющая огневая мощь, способная прорваться через барьеры. Но авантюристы ценили индивидуальную силу. Для всех разумных, кроме людей, было выгоднее вложиться в активные артефакты и татуировки.

Даже наёмные убийцы пользовались зачарованными дротиками или луками со стрелами. Они обладали большей точностью, дальностью и пробивной силой, чем незачарованные допотопные ружья.

В теории можно было зачаровать и огнестрел, — но он состоял из большого числа материалов и компонентов. Сложные структуры хуже поддавались чарам, в отличие от простых стрел. А это задирало итоговую цену до небес.

У оружия были и другие недостатки, но про них Айштера мало что знала; её мать упоминала про них лишь мимоходом. Я предположил, что непременно должны быть трудности с цепочкой производства, а также унификацией патронов и диаметра стволов, но лезть в дебри не тянуло.

Жажда заиметь себе личный револьвер поугасла, но до конца не потухла. Я отложил мысли об этом в долгий ящик. Моё внимание захватило кое-что другое.

По словам Айштеры, люди не могли пользоваться сигнальниками. Но я запросто активировал метательный нож, получая прибавку к Ловкости.

Я полез разбираться в Систему. Управление Маной по-прежнему было недоступно, однако в описании вновь возникла загадочная надпись:

Внимание! Имеющийся титул частично замещает способность. В случае приобретения способность будет иметь приоритет перед титулом.

Сердце гулко забилось в груди. Получалось, что я как минимум тянул на нулевой круг по здешним меркам. То есть был исключением из рода людского, категорически неспособного к любой магии.

Это льстило… Но мне обещали куда большее.

— Как отличить первый круг от нулевого? — спросил я у Айштеры.

— Нулевой не может видеть Близнеца… — Наткнувшись на мой непонимающий взгляд, знахарка объяснила иначе: — Ну, вторую луну. Яркую. Ту, которая питает магией.

Известие о том, что у Эксдилики было две луны, я принял с недоверием. Долго щурился в ночной небосвод, однако так ничего и не разглядел, кроме тусклых точек звёзд и нарождавшегося месяца. Когда я, устав от бесплодных усилий, заснул, то попал в объятия уже знакомого кошмара.

Потянулись дни. Фецит караван покинул без приключений, и поначалу поводов для тревоги не было — за исключением того, что я никак не мог нормально выспаться.

Всё изменилось, когда заскучал Хесон.

Меченосец стал чаще выбираться из своей повозки. Прогуливаясь вдоль каравана, он приставал к возницам и задирал мутных типов, которые всячески показывали, что не обижаются. Троих Хесон всё-таки вытащил на учебный поединок на привале, заверив, что они просто потренируются.

— Мышцы чахнут без разминки! — подмигнул он своим жертвам, обнажив палаш. — А бандитов на горизонте не видать…

Типы побледнели, точно увидели смерть во плоти.

Это было форменное избиение. Несмотря на внушительное телосложение, Меченосец двигался со скоростью и грацией змеи. При виде его движений на ум приходила Энель — и не та, что сознательно сдерживалась, чтобы показать новый приём. Нет, Меченосец запросто навязал бы равный бой ашуре на пике её формы.

Энель мрачно смотрела за схваткой, скрестив руки на груди. По-видимому, её посещали схожие мысли.

Прежде я считал, что ашура принижала себя, когда говорила о том, что её уровень владения клинком далеко не неповторим. Но, похоже, и она не ожидала, что кто-то из смертных рас способен с ней сравниться — если не превзойти.

Порисовавшись перед публикой, Хесон быстро расправился с бедолагами. Отчасти уговора он придержался: они остались живы и с полным комплектом конечностей. Но отделал он их так, что два дня после этого они ехали в телегах и вставали лишь при острой необходимости.

Когда Хесону надоело развлекаться с подопечными Тэмина, он подступился было к отряду Марка, но вскоре махнул на него рукой.

Хесону на глаза попалась более занимательная цель.

Айштера.

По какой-то причине Меченосец решил, что знахарка отлично подойдёт на роль временной любовницы. Поначалу он ограничивался смутными намёками, не то прощупывая почву, не то забавляясь тем, как она краснеет.

Я хотел вступиться за Айштеру. Она отговаривала меня, — мол, это мелочь, из-за которой не следует лезть на рожон.

Увы, намёками Хесон не ограничился. Слова его становились откровеннее с каждым днём.

Переломный момент настал, когда караван встал на стоянку у развилки дорог. Энель вместе с Корнелием и Утимуру отправилась проверять окрестности. Ашура уже просканировала их магией, не найдя ничего подозрительного, но посторонним о её навыках знать не следовало.

Марк, Дайск и Даичи ударились в ожесточённый спор. Помощник купца утверждал, что необходимо воспользоваться коротким, хоть и более опасным путём, чтобы в срок добраться до Радианта.

Глава наёмников бурно возражал, а сам торговец метался между двумя мнениями. В любое другое время я прислушался бы к перепалке. В речи Марка промелькнуло что-то о проклятии, а с ними после Ползучужаса и Такеши я предпочитал не заигрывать.

Но меня отвлекли более насущные проблемы.

Хесон заступил дорогу Айштере и теперь оттеснял её к ближайшей телеге. Она отступала — он подступал, по-хозяйски поглаживая её по плечу.

Я не питал иллюзий насчёт того, что сумею расправиться с Меченосцем в честном бою. Но у меня был нилис, а также зачарованный метательный нож. Оба применять при всех было нельзя, но…

Но и терпеть больше выходки заносчивого Меченосца я не собирался. Если полезет — призову нилис. А о том, как объяснить остальным наличие у себя оружие исчезнувшей расы, можно подумать позже.

Если переживу драку.

— Эй, ты! Ничего не перепутал?!

Подбежав к ним, я перехватил руку Хесона. Откинуть её удалось с трудом. Она была будто каменная — под кожей чёртова кинота перекатывались стальные мускулы.

— Нарываешься, мальчик?

В прищуре Хесона читалось предвкушение.

Ублюдок провоцировал меня на дуэль. Он соскучился по убийствам.

— Если уберёшься сейчас, так и быть, прощу тебя, — протянул он. — Завтра утром вернёшься за подружкой. Ходить сама она не сможет, но тут уж куда деваться?

Бледная как полотно Айштера издала полустон-полувсхлип. В глазах её заблестели слёзы.

— Н-не надо, Роман… — выдавила она.

Я проигнорировал её, сосредоточившись на Меченосце.

Несмотря на расслабленный вид, он был настороже. Его взгляд отслеживал каждое моё движение. Даже если я призову нилис и ударю, могу не успеть.

Но иного выхода не было. Иначе он прикончит меня — без шансов.

Я мысленно потянулся к нилису…

Глава 11

В последний миг меня остановил грубый оклик:

— Никаких разборок!

К нам быстрым шагом направлялся Марк. Он придерживал кобуру; пальцы нервно теребили застёжку. На обветренном лице застыла досада, оставшаяся после разговора с нанимателями, но взгляд был такой же цепкий, как и всегда. Авантюрист увидел нарочито-вызывающую позу Хесона, испуганную Айштеру, меня между ними — и сразу всё понял.

— Разборки не предвиделось, — усмехнулся Хесон, — только отребье осмелится бить без вызова, не так ли?

Я не сомневался, что Меченосец прочёл мои намерения. Он мог не понимать, какое именно оружие я прячу и где, но на его уровне достаточно взглянуть на противника, чтобы предугадать атаку.

— Однако этот… как тебя там?.. человек повёл себя невежливо. Я чувствую себя оскорблённым, и смыть это пятно может только дуэль. А заодно она прояснит, кому принадлежит эта кошечка.

— Айштера свободна сама выбирать…

— Выбирают только сильные. Слабые молча подчиняются их прихотям — или находят в себе мужество умереть с честью. Таков естественный порядок вещей, — Хесон широко улыбнулся, но глаза у него были ледяные. — Если кошечка не захочет согреть меня ночью, она сможет перерезать себе глотку, я это позволю. Но это после, сперва я закончу с тобой.

— Никаких больше драк в караване, — тихо проговорил Марк, но его услышали все.

Хоть мы стояли среди телег, среди кипевшего жизнью лагеря, работники Даичи моментально куда-то исчезли, будто ветром сдуло. Мутных типов тоже было не видать, а вот Йована возникла словно из ниоткуда. Встала позади и немного в стороне от лидера, поигрывая метательными ножами, явно непростыми: по лезвиям пробегали разноцветные искорки. Их отражения сверкали в наручах.

На Хесона демонстрация видимого впечатления не произвела.

— И кто же меня переубедит?

— Даичи приказал двигаться по Старому тракту. Думаю, на нём найдётся чем занять себя. Если бандиты и осмелятся напасть, устроят засаду там. Слишком уж удобное место. Не говоря уже о… других особенностях.

— Бандиты, — повторил Хесон со скукой в голосе. — Я слышал о новой шайке в этих землях, но, признаться, не придавал ей значения.

От кого-то другого это прозвучало бы пустой похвальбой, но я видел Меченосца в деле. Скорее всего, ему хотелось путешествовать с удобствами и поручить готовку другим. О своей безопасности ему переживать не стоило.

— Их много, и, по слухам, они хорошо вооружены. Пока мы в пути, я не желаю терять ни одного бойца из-за внутренних склок, — надавил Марк.

— Пока в пути? Что ж, если бандиты всё-таки объявятся… — Хесон подмигнул мне. — Так и быть, отложим разговор до Радианта. Согласен?

Я кивнул. Напряжение, скрутившее внутренности в морской узел, медленно отпускало. Честной схватки с кинотом я не хотел — да никакой не хотел, откровенно говоря. Не с нынешним владением мечом. Даже нилис не гарантировал победы. В конце концов, им надо было ещё попасть.

Лишь когда Меченосец, насвистывая немузыкальный мотивчик, скрылся за телегами, я позволил себе по-настоящему расслабиться.

Сбоку ко мне прижалась Айштера, её била мелкая дрожь. Я погладил её по голове, успокаивая.

— Ничего, он тебя не тронет, всё хорошо…

— Вот поэтому с ними никто не связывается, — мрачно сказал Марк. — Если не требуется кого-то убрать. Кого-нибудь вдалеке от нанимателя. Эти сволочи совсем не умеют держать себя в руках.

— Удивлён, что он согласился. Он ведь не боится нападения, наоборот, ждёт, чтобы развлечься.

— Если бы он полез на рожон сейчас, ему пришлось бы иметь дело с моим отрядом. А то и перебить весь караван целиком, чтобы замести следы. Убийство охраны ведь сделало бы его самого разбойником. Даже Меченосцы не такие оторвы… как правило. Если есть шанс выпотрошить кого-то без последствий, они предпочтут подождать.

Марк вздохнул:

— Я почти хочу, чтобы разбойники напали. Но меня беспокоит то, что они как-то умудрялись разделываться с караванами крупнее, чем этот. Разумеется, их не охраняли Меченосцы, но… Не удивлюсь, если им как-то помогают призраки Старого тракта.

При этих словах объятия Айштеры стали крепче. Нервно дёрнулся рыжий хвост. А я с тоской подумал, что неприятности, похоже, и не собираются заканчиваться.

***

Новый тракт петлял среди каменистых холмов, беспрестанно продуваемых сквозными ветрами. На серых скалах толком ничего не росло, и раздобыть там что-то пригодное для костра было практически невозможно. Периодически с холмов скатывались крупные валуны, отчего любая стоянка превращалась в испытание удачи — заснувший рисковал проснуться от звуков обвала.

Старый тракт вёл густыми лесами практически напрямик. Двигаясь по нему, путник сберегал немало дней, а кроме того, всегда мог рассчитывать на богатую непуганую дичь. Давным-давно, ещё до Великой Солценосной войны, эта дорога связывала лунарные земли с солярными и пролегала через множество городков и деревенек.

В нынешние времена Старым трактом пользовались лишь при крайней нужде. Благоразумные путешественники и торговцы выбирали Новый — не потому, что на нём не водилось разбойников; порой среди голых скал объявлялись шайки, пощипывая обозы.

Старый тракт пользовался дурной славой по иной причине. Он проходил краем болот, которых когда-то не было в этих краях. Они возникли по воле могущественных магов и стали гигантской общей могилой, в которой полегли тысячи.

Кто-то говорил, что их создали для того, чтобы дать отступить разбитой ночной армии, отгородить её от наступавшего солярного войска — да только волшебники ошиблись в расчётах. Другие клялись, что лунарные отряды по своей воле вошли в гибельные топи, чтобы принести себя в жертву и тем самым наложить на победителей зловещее проклятие.

Уже после войны солярные расы потратили немало лет на то, чтобы очистить леса от страшных монстров, которые часто приходили с болот. Поселения опустели, их жители сбежали от верной гибели. Немало экспедиций сгинуло в центре трясины, пока предки нынешнего короля Миделия не объявили, что справились с напастью, надёжно запечатав её.

Хоть государственные чины и заверяли, что покончили с проклятием, простой народ не спешил им верить. За прошедшие сотни лет лишь самые смелые рискнули обосноваться на окраинах леса, но дальше одиночных хуторов дело не пошло. Их жители слыли нелюдимыми, а кое-кто шёпотом приговаривал, что они, дескать, склонялись больше к ночи, чем ко дню. Церковная проверка слухов не подтвердила, но к отшельникам всё равно относились с подозрением.

Когда появилась неуловимая банда, без труда громившая большие караваны, её тотчас увязали с тёмным прошлым Старого тракта. Орудовала она и на Новом, но сплетников это не смущало. Доходило до нелепого: утверждали, что её возглавляет не кто иной как один из Апостолов, который собирает души убитых, чтобы снять печати. Церковь поспешно опровергла слухи, однако полностью остановить их не смогла.

Обеспокоенный тем, что поведал Марк, я попросил Энель изучить следы магической активности.

— Фон здесь запутанный, но далеко не такой, как на Поляне, — заключила она. — Местность прощупать не выйдет, много ложных срабатываний, но не слишком изощрённые заклинания будут работать. А что до следов маледиктивного присутствия — ничего не чувствую. Может быть, когда-то здесь что-то и было, но за века исчезло. Осталась только неразбериха в рассеянной мане.

— До болот ещё далеко, — возразил я, на что ашура снисходительно цокнула языком:

— Сохранись тут действующее проклятие, подпитанное смертью тысяч смертных, оно на порядок превзошло бы Ползучужаса Мглы. А эманации моего творения ощущались далеко за пределами проклятого леса.

— Надеюсь, в тебе говорит не зависть, мешающая признать чужие заслуги.

— Чушь! — вспыхнула Энель. — Я знала наперечёт всех экспертов в маледикции. Им не под силу было бы создать нечто подобное. Не без моего руководства, это уж точно.

Ради разнообразия я решил положиться на её слова.

— Ни в каких призраков я не верю, — меж тем продолжала ашура, — однако суеверия смертных могут сыграть нам на руку. Огнехвостка рассказала мне о твоей проблеме с Хлыщом. Можно устроить небольшой маскарад — на случай, если не получится убить его во сне и он навяжет бой. Все решат, что это призрак явился по его душу… или что-нибудь в этом роде. Вряд ли кто-то будет горевать, когда Аскалон его распотрошит.

Предложение выглядело до боли привлекательным. Я дал себе понежиться в фантазиях, прежде чем отвергнуть его:

— Нет. Тут я согласен с Марком: нашими дрязгами могут воспользоваться бандиты.

— Не смеши, — фыркнула Энель. — Как будто они представляют угрозу.

Я пожал плечами.

— Почему-то же с ними ещё не справились. Наверняка у них припрятана парочка сюрпризов.

Ашура изогнула губы в недоверчивой улыбке. Она бывала удивительно проницательна, когда этого не требовалось. Вот и сейчас она распознала, что не о нападении я пекусь; мной владело глупое, но жгучее стремление — разобраться с Меченосцем самому.

Он пугал меня; это я готов был простить. Но за посягательство на Айштеру я намеревался заставить его заплатить — лично, своими руками.

Лес и правда был густой мшистой чащей. Стройные осины соседствовали с увитыми лишайником елями и высокими соснами. В таком и разговаривать не тянуло: вечно чудилось, что из зарослей пришельцев разглядывает чей-то жадный взгляд.

Но деваться было некуда.

Заночевали под пышными кронами, выставив удвоенные посты. Никто не побеспокоил караван. Следующий день принёс спокойствие: солнечные лучи пробивались сквозь сени деревьев, запели в глубине птицы. Вторя им, зазвучала речь — сперва неуверенная, затем раздались первые смешки… Не так уж страшен был Старый тракт, каким его рисовала молва.

Миновало ещё два дня. На исходе третьего дорога поползла под заметный уклон. Всё чаще ветер приносил густой торфяной запах.

Очередной заворот дороги открыл глазу трясину — кочковатую, выцветшую пустошь, тянувшуюся до горизонта. Меж островками, покрытыми рыжими мхами, чернела затхлая вода. На её поверхности медленно вспухали пузыри, лопались, разливая вонь тухлых яиц. По правую руку ещё росли чахлые деревца, по левую же расстилалась лишь покрытая маслянистой плёнкой и ряской топь.

— Тут недолго уже, — произнёс Марк, обозревавший гнетущие просторы вместе со мной. — Один из Тэминовых как-то ходил Старым трактом. К вечеру выберемся с болот, а со следующего дня снова лес, где сливаются пути.

На счастье, дорога не утонула в грязи. Телеги прошли её без особых проблем, хотя парочку пришлось выталкивать всей гурьбой — лошади отчего-то тревожились и норовили забрести куда не следует. Меня же нервировала неестественная тишина: в отличие от леса, над топями птиц не водилось. Но других странностей я не заметил, а подавленное состояние списал на неприглядный вид болот.

На закате дорога потянулась вверх, и с ней поднялось настроение.

Ночной лагерь устроили на ровной сухой поляне, которую обступали низкие кряжистые сосны. В расщелине между покрытыми мхом булыжниками бил родник, ручейком стекавший в низину. После гнилостной пустоши внизу этот укромный уголок казался раем на земле. Но отчего-то именно сейчас проснулось чутьё, затвердившее, что больно гладко складывается переход, что без подвоха не обойдётся.

Я разыскал Марка и поделился с ним сомнениями. Он выслушал внимательно, но чувствовалось, что безмятежность Старого тракта притупила его страхи.

— Так-то оно так, — сказал он, когда я закончил. — Но мы и без того дежурим каждую ночь вместе с Тэминовыми. Мои парни заслужили немного отдыха… А, во тьму всё — отдохнём, когда свет примет наши души. Выставлю усиленный наряд, а к Тэмину пошлю Корнелия, пусть присмотрит. Не доверять же этим хмырям без оглядки. И тебе поваляться не дам: встанешь на западном во второй черёд. Девчата твои тоже посторожат, уж будь уверен.

Ожидавший чего-то подобного, я только хмыкнул. Сон был малой платой за то, чтобы выбраться отсюда целыми и невредимыми.

Стоило голове коснуться тюфяка, стоило сомкнуться векам, как перед внутренним зрением снова возникли ровные ряды скамей. Я прошёлся вперёд; шаги гулко отзывались под сводом храма.

Однако в этот раз кошмар развивался по новому сценарию.

Там, где раньше стояла статуя богини, сиротливо высился пустой постамент.

— Приветствую, Роман, — раздался позади знакомый голос.

По спине побежали мурашки. Я зажмурился, не в силах поверить, а когда открыл глаза… то передо мной стояла она.

Эмилиа.

Но другая.

В её лице всё было чуточку неправильно. Симметрию каждой линии неуловимо исказили, пропорции черт — едва заметно сместили. Глаза темнели беззвёздной ночью, и эти пятна черноты превратили симпатичный прежде облик во что-то отталкивающее — исподволь, но неотвратимо. Чем больше я смотрел, тем больше замечал несоответствий, тем больше желал отвернуться — и тем меньше во мне оставалось воли сделать это.

— Ты… Эми… Милиам.

— Верно. — Она чуть склонила голову, позволив волнистым волосам огладить её плечи.

— Но ты — это она.

Титаническим усилием я отвёл взгляд. Несмотря на красоту, Милиам пробуждала необъяснимое отвращение.

— Она бы так выразилась. Её всегда привлекали упрощения. Но с чего бы мне соглашаться с ней?

Мягкий голос богини заставлял сердце биться чаще. Но от чего? Волнения, злости… испуга?

— Мне, по большому счёту, наплевать, — заговорил я, стараясь пробудить внешней смелостью внутреннюю. — Ты, или она, обещала мне магию. Одари ею меня, и мы в расчёте.

— Невозможно.

— Почему?

— Потому что я порождение твоей фантазии. Я нереальна. Я твой сон. Разговаривая со мной, ты разговариваешь с собственными желаниями… Со своим отражением, если угодно.

Рискнув посмотреть на богиню, я обнаружил, что она чарующе улыбается. От этой улыбки кровь стыла в жилах.

— А вот храм, он — реален. Он поселился в тебе, крошечное зёрнышко, из которого прорастёт предначертанное. Без храмов не будет богов, согласись? Ты в нём, внутри, а он — в тебе, снаружи, и вы едины. Вслушайся в ночь, и она приведёт тебя к предназначению. Пока ты хорошо слушал.

— Ты отражение? Значит, тебя всё же послала истинная богиня!.. Почему она не выполнит свою часть сделки и не оставит меня в покое?!

— Одно не следует из другого. Я — то, что ты хочешь видеть. То, во что ты веришь. Разве Энель не сказала тебе, что отражения почти никогда не были божественными посланцами? Их создавали отчаявшиеся разумы, которым требовалось жалкое подобие утешения…

Внезапно я почувствовал прикосновения прохладных пальцев к своим щекам. Теперь Милиам стояла прямо передо мной, хоть я и не уловил мига, когда она переместилась. От неё пахло оплавленным воском и ладаном.

— Мы встретимся в колыбели, — горячо прошептала она. — Но сначала ты проснёшься.

В ухо зашипели. Волосы Милиам превратились в тонких змеек с агатово-чёрной чешуёй и глазами, в которых сияло солнце. Они потянулись ко мне распахнутыми пастями. С клыков их истекал яд, прожигавший язвы в моей коже.

— Проснись! — провозгласила она под торжествующее шипение змей, и я подскочил с тюфяка под собственный полузадушенный крик.

В подушку, на которой мгновение назад покоилась голова, вонзился кинжал.