Скверноземье. Дети Утраты

Пролог. Для тебя, ради всего.

В комнате пахло гарью, плесенью и ещё чем-то сладковатым — тленом, который въелся в стены за многие годы. Скрип старых половиц под ногами Матуша — единственное, что нарушало мёртвую тишину. Перебирая полки, он старался не смотреть на стену, где в тяжёлой дубовой раме висел портрет. Каждую черту этого лица он знал наизусть — тонкую шею, чуть приподнятый подбородок, родинку под левым глазом, которую когда-то целовал. Сейчас, в дрожащем свете единственной свечи, казалось, что глаза с холста следят за каждым движением. Он отвернулся и сильнее сжал пальцы.

— Молодой человек, я помню, как вы пришли ко мне впервые. На мои факультативные занятия, — пробормотал дряхлый старик, снял пыльные очки и принялся оттирать их о свой, не слишком чистый свитер, усевшись в старое кресло.

Профессор перевёл взгляд на портрет, и голос его дрогнул:

— А как моя дочь… ах, Агнес. Она смотрела на вас так, словно вы созданы друг для друга, — он нежно улыбнулся, но лицо мгновенно исказилось от горечи. — А эта тварь! Уильям, мать его, Дешо. Выскочка, аристократишка. Да его поганый род…

Гром грохнул так, что задрожали стёкла в рамах, но старик даже не вздрогнул — он привык к этому месту. На мгновение яркая белая вспышка осветила комнату, и пространство вокруг них предстало в истинном виде. Стены пульсировали, будто живые, постоянно извиваясь. Потолок висел вверх тормашками, а единственное маленькое окно смотрело не в ночь, а в пустоту. Комната была не просто странной — она казалась карикатурой на реальность, местом, где законы обычного мира переставали существовать.

— Нет уж, позвольте мне закончить! — воскликнул пожилой профессор, нахмурив седые брови. — Вы снова не слушаете меня, сядьте! — приказным тоном произнёс он, указывая на противоположное кресло.

Матуш даже не думал выполнять просьбу старика — продолжал рыскать между полок в поисках заветной чернильницы. Комната и происходящее в ней ничуть не смущали беседующих; склеп давно пульсировал в такт их дыхания. Единственное, что Матуш упорно обходил взглядом, — портрет: если задержаться на нём дольше секунды, он не мог писать дальше.

— О… подождите, нашёл! — воскликнул Матуш, схватив чернильницу с верхней полки. Перешагивая через груды книг, свитков и бумаг, быстро двинулся к столу. По пути зацепил плащом край портрета, и рама жалобно скрипнула. Он вздрогнул, но не обернулся. — Так на чём я там остановился?

Усевшись в кресло напротив профессора, молодой человек отбросил старые чернила и, игнорируя бормотание старика, продолжил записывать:

— Так… да, позвольте… 958 год, два года после второго пришествия Бездны. Тёмный лес, называемый Лихолесьем, и несколько ещё неокрепших созданий пытались разобраться в этом хаосе, когда остатки армии Легиона пришли по душу Скрижали…

Профессор не унимался, разбрызгивая слюну над рукописями Матуша. Тот не обращал внимания на старческие выкрики, сосредоточенно фиксируя мысли, пока за окнами их странного прибежища бушевал гром и ливень.

Но когда старик в очередной раз выкрикнул имя Агнес, Матуш остановил перо. Поднял голову и, сам того не желая, встретился взглядом с портретом. В отблеске молнии на миг проступили черты молодой женщины — тёплые, живые, словно она вот-вот улыбнётся. Горло сжало спазмом. Матуш резко отвернулся и, сжав чернильницу так, что побелели костяшки, прошептал одними губами:

— Для тебя, ради всего…

Гром ударил снова, и за единственным маленьким окном на мгновение проступили очертания тёмного леса — Лихолесья. Оно казалось таким же искривлённым, как и эта комната: деревья росли под неестественными углами, их ветви тянулись не вверх, а в стороны, будто пытаясь сбежать от собственных корней. Между стволами клубился туман, и в нём, если приглядеться, можно было разглядеть тени, которые двигались без ветра. Дикая молния ударила в огромное древо, чья крона возвышалась над остальными. Оно разверзлось, и языки пламени разнеслись по тёмному лесу. В чащобе, среди дыма и бури, трое молодых людей пытались спасти свои маленькие жизни. Они и подумать не могли, что в далёком склепе их судьбу уже записывают чернилами, которые не выцветают даже в Бездне.

Глава 1. Дружная семья

Лес встречал их мокрыми ветками и холодом, пробирающим до костей. Трое беглецов, еще дети, мчались сквозь чащу, не разбирая дороги, — только вперёд, подальше от дыма, подальше от криков, которые всё ещё звучали в ушах.

Впереди, раздвигая плечами кусты, бежал Лукас. Несмотря на юный возраст, его волосы уже тронула ранняя седина, а коренастая фигура двигалась с угловатой, но цепкой грацией — он привык быть первым. За ним, чуть отставая, неслась Лисса — рыжеволосая, взъерошенная, с вечно нахмуренными бровями. Её дыхание сбивалось, но она не сдавалась, перепрыгивая через поваленные стволы и канавы с завидным упрямством.

Последней, почти на грани сил, брела Элинор. Она была тощей, бледной, с длинными белыми волосами, которые путались в ветках, и казалась такой же хрупкой, как старый папоротник под ногами. Каждый шаг давался ей с трудом, но она не отставала — только прижимала к груди маленький серебряный кулон, который носила на шее с самого детства.

— Лукас! — крикнула Лисса, перепрыгивая через гнилой ствол. — Направо, там тропа к старому мосту!

— Мост обвалился ещё летом, — рявкнул Лукас, не оборачиваясь. — Бежим левее, там овраг, срежем путь.

— К чёрту твой овраг! — догнала его Лисса, и в её глазах сверкнула та самая искра, что всегда предвещала спор. — У нас нет времени петлять! Ты видел, что за нами?

— Я видел достаточно, чтобы не останавливаться, — холодно отрезал он, хотя внутри всё сжалось. Он видел. Чёрные доспехи, неестественные движения, беззвучные удары. Твари, которые не были людьми.

Они выбежали на поляну, и Лукас наконец остановился, уперев руки в колени. Лисса опустилась рядом, тяжело дыша. Элинор просто рухнула на траву, обхватив себя руками, и мелко задрожала.

— Карта, — выдохнул Лукас, глядя на Лиссу. — Где карта?

Лисса похлопала по карманам, вывернула их — и лицо её побелело.

— Я… я потеряла её, — выдавила она. — Когда мы выбегали… там, у конюшни, я упала и…

— Проклятие! — Лукас вскочил. — Единственная карта к дому Гархена, и ты её потеряла?!

— А что я могла?! — взорвалась Лисса. Голос её дрогнул, и в нём послышались слёзы. — Ты видел этих тварей? Они не люди, Лукас! Они двигались как пауки, и они рубили всех, не разбирая! Тётя Мира упала первой, а дядя Альберт… он пытался закрыть дверь, и они отрубили ему руки… руки, Лукас! — она закрыла лицо ладонями, и плечи её затряслись.

Элинор заскулила, прижимаясь к земле. Лукас стиснул зубы, чувствуя, как в груди пульсирует тупая боль — она всегда откликалась на страх и напряжение.

— Хватит, — сказал он жёстко, но голос дрогнул лишь на миг. — Мы живы, и это главное. Обойдёмся без карты. Ты знаешь эти леса, Лисса. Куда бежать?

Лисса шмыгнула носом, вытерла мокрое лицо рукавом, и в её взгляде мелькнула знакомая дерзость.

— Капище, — сказала она твёрже. — Старое капище, где мы играли в детстве. Помнишь, мы прятались там и играли? А рядом — бабка Йор. Она живёт в болотах. Говорят, она ведьма, но она нас не тронет.

Лукас помедлил. Он помнил бабку Йор. В детстве, когда отец привёз его к ней в такую же тёмную ночь, старуха чем-то напоила его, и странная боль, мучившая его тогда, отступила. Он не знал, кто она на самом деле, но сейчас это было неважно.

— Веди, — кивнул он.

Они снова сорвались с места. Лисса теперь бежала первой, уверенно лавируя между деревьями. Лукас поддерживал Элинор, которая почти не могла двигаться — она цеплялась за его руку, но её ноги подкашивались, а дыхание вырывалось хриплым свистом.

— Прости, — вдруг прошептала Элинор, и голос её был таким тонким, что Лукас едва расслышал. — Это я во всём виновата. Если бы я не убежала тогда… если бы не спряталась в доме… отец не стал бы…

— Замолчи, — оборвал Лукас. — Ты ни в чём не виновата. Слышишь?

Но она не слышала. Элинор остановилась, и Лукас почувствовал, как её тело задрожало сильнее. Она уставилась в пустоту, и в её глазах отражался не лес, а иное — тот самый миг, который она не могла забыть.

— Он закрыл меня собой, — заговорила она, и слова стекали с её губ, как вода. — Меч опустился, и он подставил руку… он не успел выхватить клинок...

На мгновение Лукас сам ушёл в себя, услышав голос отца: «Лукас! Возьми меч и карту! Найди Лиссу! Уведи их! Бегите к дому Гархена!»

Элинор с пеленой на глазах, что начала сменяться слезами, продолжила, — а потом я упала, и дым. И я не видела, что с ним стало, я не видела...

Она упала на колени, обхватив голову руками. Лукас рванул к ней, но Лисса уже была рядом — она обнимала Элинор, пытаясь успокоить, но её собственное лицо было бледным, как мел.

— Тише, тише… мы вместе, мы не бросим тебя…

Элинор судорожно сжала кулон на шее. Старый серебряный кулон в форме половинки сердца, который она носила всегда, сколько они себя помнили. Внутри кулона, под мутным стеклышком, угадывался крошечный портрет — мужчина с белыми волосами и острыми чертами лица. Она никогда не рассказывала, кто это, потому что сама не знала. Иногда, когда они оставались одни, она сидела и разглядывала его, будто пытаясь спросить портрет о чём-то.

— Отец… — прошептала она, сжимая кулон так, что костяшки побелели. Её глаза закатились. Рука разжалась, кулон упал на траву. Она обмякла, и Лисса едва успела подхватить её, чтобы та не ударилась головой о корень.

— Элинор! — крикнула Лисса, тряся её за плечи. — Очнись! Пожалуйста!

Лукас стоял, глядя на кулон, блеснувший в траве. Он поднял его, ощутил холод металла, и на мгновение ему показалось, что изображение на миниатюре смотрит на него — прямо, внимательно, почти осуждающе. Он сунул кулон в карман. Потом нагнулся и подхватил бесчувственную Элинор на руки. Она была пугающе лёгкой — будто ворох сухих листьев.

— Она просто потеряла сознание, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Нам нужно идти дальше. До капища недалеко.

Лисса смотрела на него, и в её глазах плескался страх — настоящий, детский, который она прятала за дерзостью.

— Лукас… мы не можем её оставить.

— И не оставим, — он двинулся вперёд, держа Элинор на руках. — Держись за мою куртку и не отставай.

Лес начал редеть. Ветви расступались, открывая серое небо, и вскоре впереди показалось знакомое место. Когда-то здесь было капище — но теперь от него остался лишь пустырь, выжженный и мёртвый. Земля, чёрная и потрескавшаяся, тянулась на сотню шагов, и на ней не росло ни травинки. В центре, в идеальном круге, лежали старые жертвенные камни — серые, покрытые лишайником, с вырезанными на них рунами, которые никто уже не мог прочитать. По краям пустыря чернели ещё несколько кругов, выжженных в земле, будто кто-то водил по ней раскалённым железом. Даже воздух здесь был другим — тяжёлым, неподвижным, и пахло не гарью, а чем-то древним, забытым.

Рядом, в низине, где пустырь переходил в болото, ютилась покосившаяся хижина бабки Йор.

Но вместо дыма из трубы они увидели пламя.

Хижина горела. Языки огня лизали соломенную крышу, чёрный дым поднимался к тучам, смешиваясь с грозовым небом. Вокруг валялись обломки — разбитые горшки, обугленные доски, растерзанная одежда. Никаких следов старухи.

— Нет, — выдохнула Лисса. — Нет-нет-нет…

Лукас замер, пытаясь осмыслить увиденное. Он надеялся на помощь. Бежал сюда, тащил на руках сестру, верил, что бабка Йор сможет что-то сделать. А теперь она либо мертва, либо сбежала, либо...

Мысль оборвалась вместе с резкой болью.

Что-то врезалось ему в плечо с такой силой, что он пошатнулся и потерял равновесие. Ноги подкосились, и он рухнул вперёд, инстинктивно выставив руки, чтобы не уронить Элинор. Он успел подхватить её, прижать к груди, упасть на бок, смягчая удар. Но боль в плече оказалась острее, чем просто удар о землю.

Он перекатился, зарычал сквозь зубы, и только тогда понял — стрела. Длинная, с чёрным оперением, она торчала из его плеча, чуть ниже ключицы. Древесина с хрустом вошла в мышцу, и кровь уже пропитывала куртку тёплым, липким пятном.

— Лукас! — закричала Лисса, пригибаясь. — Где? Откуда?!

Он не ответил. Он лежал на земле, прижимая к себе бесчувственную Элинор, и чувствовал, как мир начинает плыть. Боль была дикой, жгучей, она расползалась от плеча по всей руке, и он заскрежетал зубами, чтобы не закричать. Он не мог закричать. Не сейчас.

В голове всплыл голос отца — хриплый, отчаянный, тот самый, который он слышал, когда они выбегали из горящего дома.

«Защити их! Ты должен защитить их, Лукас! Ты должен…»

Он стиснул зубы так, что затрещала челюсть. В глазах защипало — слёзы? Нет. Не слёзы. Он не имел права плакать. Он не мог позволить себе сломаться, потому что, если он сломается, они все умрут. Он сжал челюсти сильнее, и лицо его исказилось — не от боли, не от ярости. А от отчаяния, которое он не мог выплеснуть иначе.

Он повернул голову к Лиссе, и она попятилась, увидев его лицо — оскаленное, бледное, с бешеными глазами.

— Лисса, — прохрипел он. — Убери стрелу.

Она застыла, глядя на него с округлившимися глазами. В её взгляде плескался страх — животный, детский, тот самый, что она прятала за всей своей дерзостью. Она не знала, что делать. Просто стояла и смотрела, как брат корчится от боли, как его рука судорожно сжимает плечо Элинор.

— Ты слышишь меня?! — рявкнул он. Голос сорвался, но в нём была такая сила, что Лисса вздрогнула, как от пощёчины. — Вырви её! Немедленно!

Она продолжала смотреть, не двигаясь. Слёзы покатились по её щекам, но она не шевелилась. Внутри неё что-то заклинило — та самая бунтарская, смелая Лисса, которая никогда не пасовала перед опасностью, сейчас сжалась в комок, раздавленная ужасом.

Лукас зарычал — низко, гортанно, почти по-звериному. Боль застилала глаза, но в голове снова зазвучал голос отца, чёткий, как никогда:

«Ты должен…»

— Лисса! — закричал раненый брат, и на этот раз она вздрогнула, будто очнулась. — Я сказал — вырви её! Сделай это, или мы все умрём! Сейчас!

Она сглотнула. Слёзы всё ещё текли по её лицу, но в глазах мелькнуло что-то — искра, та самая. Она подошла на шаг, опустилась на колени рядом с ним. Руки тряслись, когда она коснулась древка стрелы.

— Прости… прости меня… — всхлипнула она.

— Делай! — прошипел он, отворачивая лицо.

Лисса зажмурилась и рванула. Стрела вышла с мокрым, хлюпающим звуком, и Лукас не сдержался — он заорал. В голосе не было стыда, только чистая, первобытная боль, которая вырвалась наружу вместе с воздухом. Он сжал зубы, чувствуя, как по плечу хлынула кровь, как тело взорвалось огнём. Но вместе с болью пришла ясность.

Он перевернулся на спину, тяжело дыша, сжимая Элинор одной рукой. Лисса стояла над ним, сжимая стрелу в руках, и смотрела на брата с ужасом, который постепенно сменялся чем-то другим — благодарностью.

— Живой, — выдохнул Лукас. — Я живой. Мы живы. Помоги мне встать.

Лисса бросила стрелу в сторону, подхватила его под здоровое плечо. Лукас встал, пошатываясь. Голова кружилась, перед глазами плыли чёрные пятна. Но он держался. Он должен был держаться.

Они переглянулись. Вокруг горела хижина бабки Йор, над ними сгущались грозовые тучи, а где-то в чаще уже слышался топот — тот, кто выпустил эту стрелу, не остановится.

— Нам нужно уходить, — сказал Лукас. — Спрятаться. Есть ещё какие-то убежища?

Лисса кивнула, вытирая лицо рукавом.

— К реке. Там пещеры. Мы рыбачили там, помнишь? Мы сможем укрыться до утра.

— Веди, — стиснул зубы Лукас.

Он подхватил Элинор на руки, чувствуя, как кровь из раны заливает куртку, как каждый шаг отдаётся пульсирующей болью. Лисса двинулась вперёд, но не успела сделать и трёх шагов.

Лес вокруг них ожил.

Тени отделились от деревьев — сначала одна, потом две, потом ещё. Они двигались бесшумно, но их движения были неправильными: слишком резкими, слишком рваными, будто куклы, у которых оборвали половину нитей. Ветви хрустели под их ногами, но звук был глухим, неестественным — как если бы под доспехами не было живого тела.

Лукас замер. Он не заметил, как они подошли. Ни один из них не услышал шагов, не уловил движения в кустах — только сейчас, когда было уже поздно, он увидел, что их окружили.

Их было пятеро. В чёрных, потускневших доспехах, покрытых копотью и грязью. У одного из них вместо шлема была открыта голова, и Лукас увидел лицо — нет, не лицо, а то, что от него осталось: обглоданные скулы, гниющая плоть, провалившийся нос. У другого из-под наручей торчала кость — не сломанная, а обнажённая, неестественно белая на фоне чёрного металла. У третьего рука была неестественно вывернута в локте, но он держал копьё твёрдо, без колебаний.

Твари. Мёртвые, но ходячие.

— Лукас… — прошептала Лисса. Голос её сорвался.

Он медленно опустил Элинор на землю, стараясь, чтобы голова сестры не ударилась о камень. Она всё ещё была без сознания, и это, наверное, было к лучшему.

— Держись за мной, — тихо сказал брат, выпрямляясь. — И не отходи.

Он вытащил меч. Клинок отца — тяжёлый, с потёртой гардой, изъеденный временем, но всё ещё острый. Когда он выхватил его, рука дрогнула от боли в плече, но он сжал рукоять крепче. Он не мог упасть. Не сейчас.

Тени смыкали кольцо. Лукас окинул их взглядом — пятеро, все вооружены, все смотрят на них пустыми глазницами. Он понял, что они не остановятся. Что это конец.

И тогда Лукас закричал.

Это был не крик страха, а рёв — хриплый, отчаянный, тот самый, что рвётся из груди, когда понимаешь, что терять нечего. Он зарычал, как зверь, загнанный в угол, и обнажил зубы в диком оскале.

— Ну давайте! — заорал Лукас, вздымая меч. — Давайте, твари!

Первый ринулся в атаку. Копьё — длинное, с чёрным наконечником — метнулось вперёд быстрее, чем Лукас ожидал. Он едва успел уйти с линии удара, но неловко, и лезвие полоснуло его по боку, раздирая кожу.

Боль была острой, но он не испугался.

Вместо этого, в тот самый миг, когда копьё прошло мимо, в его голове мелькнуло воспоминание.

Отец. Тот же меч в руках, тот же двор, серая трава под ногами.

— Ты слишком открываешь левый бок, Лукас. Посмотри. Если враг атакует, он всегда тянется туда. Уходи вправо, корпусом, а не ногами. И бей сюда, — отец ткнул пальцем в шею воображаемого противника. — Под шлем. Там всегда уязвимо.

— А если он быстрее?

— Тогда ты должен стать ещё быстрее. Это не просто драка, Лукас. Это инстинкт. Тело запоминает быстрее, чем голова. Просто дай ему свободу.

Лукас не думал. Он просто позволил телу двигаться.

Уворот вправо — корпусом, а не ногами, как учил отец. Копьё проскользнуло мимо, оставив лишь царапину. Вместо того чтобы отступать, он шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и поднял клинок.

Меч вошёл под челюсть мертвеца — туда, где у живого была шея. Лукас нажал, развернул лезвие, и голова отделилась от тела с мокрым хрустом. Тело ещё мгновение стояло, конвульсивно дёргаясь, а потом рухнуло к ногам Лукаса, как сломанный манекен.

Остальные четверо замерли — на мгновение, всего на мгновение. Они смотрели на поверженного собрата, и в их пустых глазницах не было ни ярости, ни страха. Только пустота.

Лукас стоял, тяжело дыша, сжимая меч в окровавленной руке. За спиной всхлипнула Лисса. Он не обернулся.

— Ещё? — прохрипел он, поднимая меч. — Кто следующий?

Но рана дала о себе знать. Плечо, до этого пульсирующее тупой болью, взорвалось новой вспышкой — мышцы свело судорогой, пальцы разжались, и он едва успел перехватить рукоять левой рукой, перекинув клинок в здоровую ладонь. Кровь всё ещё текла по его куртке, и каждый вдох давался с хрипом.

Один из оставшихся мертвецов медленно поднял руку. Его пальцы — обглоданные, с торчащими костями — сжались в кулак, а затем он указал вперёд, на Лукаса. Остальные трое ринулись разом.

Лукас не успел вздохнуть. Он встал в стойку, как учил отец — ноги шире плеч, корпус немного вперёд, клинок на уровне груди. Он зарычал — и начал рубить.

Он бил с какой-то звериной силой, отбрасывая копья, парируя удары, рубя наотмашь, не целясь, не думая. Где-то в глубине сознания он чувствовал, как лезвия скользят по доспехам, как клинок входит в плоть, но он не останавливался. Весь мир для него сузился до размеров клинка.

Он рубил, и рубил, и рубил, пока перед ним не осталась лишь груда разорванных тел. Стоя посреди этого месива, он гоготал. Смех вырывался из его груди — грубый, истеричный, почти безумный. Он победил. Он сделал это. Отец просил защитить их — и он защитил.

— Видишь? — крикнул он в пустоту. — Видишь, тварь? Я справился! Я...

Но истеричный смех прервал крик Лиссы, доносившийся откуда-то слева, или справа. Лукас уже не понимал. Он попытался отшатнуться, но не смог. Сил хватило лишь обернуться.

Мертвец, тот самый, который указывал на него, всё ещё стоял. Он не двинулся с места. Его пустая глазница смотрела прямо на Лукаса, и в ней, как показалось, промелькнуло что-то похожее на насмешку. Он поднял руку — ту самую, с обглоданными пальцами — и медленно, почти театрально указал на него.

Его голос — хриплый, рваный, будто доносившийся из глубокой ямы — едва коснулся слуха:

— Дурак.

Лукас оскалился, желая разорвать и эту тварь на куски, но только ноги его не слушались. Он посмотрел вниз.

Его рука — та, которой он держал меч, — была пуста. Он стоял, истекая кровью, с пустыми ладонями, дрожащий, почти без сил. А меч... его собственный меч, отцовский клинок, был воткнут в его руку. Не в ту, что держала оружие, а в здоровую — левую, где он перехватил рукоять после того, как плечо перестало слушаться. Лезвие вошло в предплечье, вошло глубоко, до кости, и он даже не почувствовал этого в пылу боя. Каждая атака, каждый удар, каждая победа — всё это было лишь выдумкой сознания Лукаса, чтобы хоть как-то облегчить страдания.

Он упал на колени. Потом — набок, в грязь, лицом вниз. Глаза уже ничего не видели, только чёрные круги, расползающиеся по краям. Он слышал только свой собственный хрип и слабый, затухающий стук сердца.

— Лукас! — закричала Лисса.

Она бросила Элинор — просто отпустила её, и белое тело сестры мягко осело на землю. Она рванула к брату, упала рядом на колени, не разбирая, где грязь, где камни, перевернула его на спину. Его лицо было бледным, как у мертвеца, губы посинели, дыхание — мелкое, рваное.

— Лукас, нет! — она трясла его за плечи. — Нет, слышишь?! Ты не можешь умереть! Ты не смеешь! Ты обещал!

Она прижала его голову к своей груди, сжимая так, будто могла удержать в нём жизнь силой. Слёзы заливали её лицо, и она уже не скрывала их. Она рыдала, громко, отчаянно, по-детски, впервые с тех пор, как они выбежали из горящего дома.

Но мертвецы не спешили. Они стояли вокруг, смотрели на эту сцену пустыми глазницами, и ждали.

Командир — тот, что говорил, — медленно шагнул вперёд. Он поднял меч, тот самый, что лежал рядом с поверженным телом одного из его собратьев. Сталь блеснула в отблеске пожара, и он занёс клинок над Лиссой.

Испуганная сестра подняла голову. Увидела меч. Увидела пустоту в глазницах твари. И замерла, понимая, что это конец. Что она не успеет убежать. Что никто не придёт.

Она закрыла глаза, прижимая к себе бездыханное тело брата.

И в этот миг — когда клинок уже начал опускаться…

***

Немного ранее, в деревне, там, где догорали дома и чёрный дым смешивался с ночным небом, в доме, откуда выбежали дети несколько часов назад, Люпин лежал на полу. Он задыхался, сплёвывая кровь на прогнившие доски. Рука судорожно прижимала грудную рану — глубокую, рваную, от которой не было спасения. Вокруг него догорали остатки дома, и лишь одна стена ещё стояла, освещённая пламенем.

Над ним возвышался рыцарь. Чёрная меховая ряса скрывала его плечи, а увесистый меч с выбитым на гарде гербом — кабаньей головой — покоился у его ног, вонзённый в пол. Его шлем не скрывал лица — там, где должны были быть глаза, зияла пустота. Но даже сквозь эту пустоту чувствовалась тяжесть взгляда.

— Ты совершил ошибку, — прохрипел Люпин, и голос его был слаб, но холоден. — Ты привёл своих псов в Лихолесье. Ты напал на мою деревню. На мою семью…

Рыцарь не ответил. Он медленно поднял меч, занося его над умирающим, и в его пустых глазницах не было ни тени сомнения.

Но в ту секунду, когда лезвие должно было опуститься, он замер.

На полу, среди обломков и пепла, лежал кулон. Почти такой же, как тот, что Элинор сжимала перед обмороком. Тоже половинка сердца, тоже серебряный. Но вместо беловолосого мужчины внутри мутного стекла угадывалось лицо молодой девушки — с каштановыми волосами и мягкой улыбкой.

Рыцарь опустил меч. Медленно, словно в забытьи, он шагнул к кулону, разворачиваясь спиной к раненому. Его костлявые пальцы сомкнулись вокруг серебра. Он поднял его, поднёс к пустому забралу — и в бездне его глазниц вспыхнула искра. Маленькая, живая, почти человеческая. Она разгоралась, заполняя пустоту, и рыцарь застыл, погружённый в нечто, что было за пределами этого мира. Он не двигался. Не слышал. Не видел ничего, кроме этого кулона.

Отец смотрел на него снизу вверх, и в глазах его мелькнула слабая, почти безумная усмешка. Кровь заливала его горло, но он нашёл силы выдохнуть:

— Ты ведь из рода Вермин…

Рыцарь не ответил. Он стоял к нему спиной, сжимая кулон, и искра в его глазницах горела всё ярче.

— Я узнаю твой герб, — повторил Люпин, и голос его стал хриплым, рваным. — Ты…

Тишина. Рыцарь молчал. Он не обернулся. Он смотрел на миниатюру внутри кулона, и в его пустых глазницах искра разрасталась, пробуждая что-то давно забытое.

— Ты знаешь эту девушку… — прохрипел израненный отец, но его слова повисли в воздухе. Рыцарь не реагировал. Он был где-то далеко, в другом времени, в другом месте.

Тогда Люпин закашлялся, и кровь хлынула изо рта, заливая подбородок. Он судорожно втянул воздух, и в его глазах промелькнуло что-то новое — не страх, не боль. А ярость и отчаяние, окрасившие веки изумрудным блеском. Что-то древнее, что не принадлежало человеку.

— Нет… — выдохнул он, обращаясь уже не к рыцарю, а к кому-то внутри себя. — Нет! Ты не можешь! Ты… — прокричал Люпин из последних сил, сжимая себя руками, словно пытаясь удержать себя. — Я не позволю тебе!

И в момент, когда рыцарь, заворожённый кулоном, всё ещё стоял к нему спиной, тело отца выгнулось дугой. Из груди вырвался хрип — не похожий на человеческий. Рыцарь вздрогнул, но не успел обернуться.

Люпин кричал. Это был крик, который разрывал плоть, ломал кости, менял саму суть того, кем он был. Его руки вытянулись, пальцы срослись, покрываясь чёрными перьями. Глаза закатились, и из спины — с хрустом, который слышен был даже сквозь грохот пожара — вырвались огромные, чёрные, как ночь, крылья. Кости ломались, суставы выворачивались, и из тела, которое ещё минуту назад было человеком, вырывалось нечто чудовищное — не живое и не мёртвое, не зверь и не птица.

Огромное крыло взметнулось в воздухе и с силой обрушилось на рыцаря. Тот не успел среагировать — удар отбросил его в стену, сквозь обломки, и он рухнул на землю, сжимая кулон в руке, в попытках его сохранить. Тело рыцаря исчезло под грудой досок и камней.

В небе над домом замерла громадная чёрная тень. Ворон остановился, на мгновение зависнув среди дыма и пламени. Его алые глаза горели, как два раскалённых угля, и вдруг он раскрыл клюв — и закричал. Это был не просто звук. Это была боль, ярость, отчаяние — всё то, что осталось от человека по имени Люпин, вырвалось наружу в одном протяжном, леденящем кровь вопле.

Крик разнёсся над Лихолесьем. Нечеловеческий. Иной. Он пронзал ночь, проникал в каждый дом, в каждую щель, в каждое живое существо, заставляя их замереть от ужаса.

И лес ответил.

Сначала — тишина. Затем — лёгкое движение. Шёпот листьев, которых не касался ветер. Шорох в подлеске, где никто не бежал. А потом звуки стали множиться — со всех сторон, из каждой тени, из каждого дупла. Щебетание, которого никто никогда не слышал. Гул, исходящий из самой земли. Треск веток, хлопанье крыльев, стон древних стволов. Лес просыпался. Он откликался на зов ворона — и в нём пробуждалось нечто, что спало столетиями.

Ворон сорвался с места и исчез в чёрном небе, оставляя за собой лишь кровавый след и запах гари. Но звуки не утихали. Они нарастали, сплетаясь в единый хор, и казалось, что само Лихолесье дышит, ворочается, готовится к чему-то.

Тем временем, где-то далеко, у старого капища, за деревьями стояла фигура в длинной рясе, скрывавшей лицо. Она не двигалась — только смотрела на поляну, где на земле лежали двое, а третья — рыжеволосая девушка — стояла на коленях рядом с братом, сжимая его руку. Она тряслась, слёзы заливали её лицо, но она не отрывала взгляда от тварей, что нависали над ними.

Фигура стояла неподвижно, и лишь ветер шевелил край её одежды. Но когда она чуть приподняла руку, чтобы отвести капюшон, край рясы соскользнул, открывая кисть. Это была не человеческая рука. Шерсть, когти, звериная лапа — она была покрыта чёрной грубой шерстью, а пальцы заканчивались острыми, как кинжалы, когтями. Фигура замерла на мгновение, а затем плавно опустила руку, снова скрывая её в складках рясы.

Она наблюдала. Молча.

И в этот миг — где-то там, в глубине Лихолесья — раздался крик. Тот самый, что пробудил лес. И в бессознательном разуме Элинор этот крик нашёл отклик, словно зов пробудив и её от сладостного сна.

Глава 2. Потерянный дом

Тьма.

Элинор не знала, сколько времени прошло. Только чувствовала пустоту — тягучую, вязкую, словно тело утонуло в чём-то холодном и густом. Где-то далеко, на грани сознания, звучали голоса. Они доносились сквозь толщу воды, искажённые, едва различимые.

— Лукас… держись…

Лисса. Голос Лиссы — срывающийся, мокрый от слёз.

— Пожалуйста… не умирай…

Где-то ещё — хриплый крик. Лукас? Или нет? Звук смешивался с гулом ветра, треском огня, с чем-то чуждым, что проникало в разум, путая мысли.

Где это я? — подумала она, но слова не сложились в звук. Только чувство: потеря, холод, страх.

Что происходит? Я не помню…

Сквозь тьму пробился ещё один звук — тихий, почти беззвучный. Плач. Её собственный? Нет. Кто-то плакал рядом, и этот плач был таким знакомым, таким родным, что сердце сжалось от боли.

Мама… — шепнула она одними губами.

Тьма дрогнула.

— Мама! — повторила она, уже громче, словно зов мог вытащить её из этой пустоты.

И в тот же миг перед глазами вспыхнул свет. Тёплый, золотистый, пахнущий воском и старым деревом.

Элинор не знала, где заканчивается реальность и начинается воспоминание. Она просто позволила себе утонуть в нём — в том доме, где когда-то было тепло и безопасно.

Дом. Кабинет. Портрет.

По мраморному полу большого дома звонко цокали каблуки. Гувернантка Бенретта, дородная женщина в строгом тёмном платье и накрахмаленном чепце, металась из комнаты в комнату, заглядывая под столы, за шторы и в каждый угол, где только могла спрятаться маленькая непоседа.

— Элинор! — в который раз окликнула она, но в ответ слышала лишь эхо собственного голоса. — Ну где же ты, несносное дитя!

Она уже обыскала гостиную, столовую, даже кухню, где повариха лишь развела руками. Девочка, едва научившаяся твёрдо стоять на ногах, обладала удивительной способностью исчезать в самый неподходящий момент. Бенретта выдохнула, поправила чепец и направилась к лестнице на второй этаж — туда, где находились личные покои хозяев.

Гувернантка толкнула тяжёлую дубовую дверь кабинета и замерла на пороге.

Маленькая Элинор стояла посреди просторной комнаты, задрав голову к стене. Её белокурые волосы, ещё не успевшие отрасти до плеч, пушились вокруг головы, а огромные глаза, полные восторга, смотрели на портрет, что висел над массивным письменным столом. На холсте был изображён мужчина в рыцарском обмундировании — серебристые доспехи, алый плащ, рука покоится на рукояти меча. На груди был выбит герб: бурый медведь, стоящий на задних лапах, с поднятой огромной лапой, готовый нанести удар. А лицо его было грозным, но в глазах читалась мягкость, которая противоречила суровому облику воина. И ещё одна деталь, которая притягивала взгляд Элинор: из-под тяжёлого шлема, чуть приподнятого на лбу, выглядывал локон белоснежно-седых волос — таких же, как у неё самой.

— Вот ты где, непослушная девочка! — воскликнула Бенретта, входя в кабинет. — Я обыскала весь дом, а ты тут прячешься! Опять убежала от меня!

Элинор обернулась, и на её круглом личике не было ни тени вины — только улыбка, в которой светилось счастье. Девочка протянула ручонку в сторону портрета и что-то пролепетала на своём детском языке.

Гувернантка подошла ближе, присела на корточки и взяла девочку на руки. Элинор была лёгкой и тёплой, а пахло от неё молоком и свежим бельём. Бенретта повернулась к портрету и улыбнулась.

— Ах, это твой папа, милая. — Она поправила локон на голове девочки. — Один из самых сильных рыцарей Империи. Говорят, даже сам император уважает его, а поговаривают, что он сильнее даже твоего дяди — Джозефа. Но это, конечно, секрет.

Элинор заворожённо слушала, не сводя глаз с портрета. Её пальчики сжались в кулачок, будто она пыталась удержать каждое слово, каждую деталь этого рассказа.

— Твой папа — герой, Элинор. Он защищает Империю от врагов, — продолжала Бенретта, слегка покачивая девочку. — И он очень тебя любит. Даже когда он далеко, он всегда думает о тебе.

В дверях кабинета послышался шорох платья, и на пороге появилась молодая женщина с каштановыми волосами, уложенными в тугую причёску. Её лицо было бледным, но глаза горели теплом, когда она увидела дочь.

— Элинор! — мягко позвала она. — Вот ты где. А я вас везде ищу. Карета уже подана, пора ехать к тётушке на чаепитие.

— Прошу прощения, госпожа, — Бенретта слегка поклонилась, прижимая Элинор к себе. — Я искала её по всему дому, а она опять убежала и спряталась в кабинете. Загляделась на портрет.

Эльза улыбнулась, подошла к гувернантке и погладила дочь по голове.

— Всё хорошо, Бенретта. Элинор уже собрана, я сама одела её с утра. Просто она... любопытная. — Она ласково посмотрела на портрет мужа. — Тянется к нему, как магнитом. Каждый день стоит и смотрит.

— Она знает, кто он, — тихо добавила гувернантка.

— Знает, — Эльза перевела взгляд на дочь. — Но пора ехать. Идём, моя маленькая.

Она протянула руки к девочке, и та, не раздумывая, подалась вперёд. Эльза взяла дочь на руки, прижала к себе и направилась к выходу из кабинета. Бенретта поспешила за ними.

Они уже почти дошли до парадного входа — просторного холла с мраморными колоннами и высокими окнами, — когда в дверь раздался стук. Тяжёлый, звонкий, ритмичный. Кто-то бил металлической перчаткой по железной обшивке двери.

Элинор вздрогнула и захныкала, прижимаясь к матери.

Из-за двери послышался голос — молодой, громкий:

— Миссис Эльза! Миссис Эльза!..

Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился молодой человек в лёгких доспехах. Он ещё не снял шлем, и было слышно, как он бормочет себе под нос:

— Так эта дверь открыта… Хорошо… Я должен торопиться…

Затем он резко поднял голову и уже громко добавил:

— Меня зовут Лик Гурш, я сер...

— Как вы смеете врываться в дом без приглашения! — взвизгнула Бенретта, шагнув вперёд. — Вы хоть знаете, кто здесь живёт? Это резиденция командующего Рейнольда — здесь не место для всяких…

Солдат, уже переступив порог, поднял руку — резко, почти грубо. Жест был настолько властным, что Бенретта осеклась на полуслове.

Он не смотрел на неё. Только вперёд — на женщину в глубине холла. И его голос, приглушённый металлом, зазвучал громко, чётко, не оставляя места для возражений:

— Миссис Эльза! Меня зовут Лик Гурш, я сержант тринадцатого полка Имперской армии. Я служу под началом Рудерика Справедливого из рода Вермин! Согласно его приказу, я должен лично передать вам сообщение.

Эльза замерла. Она всё ещё держала на руках плачущую дочь, но её тело стало жёстким, будто она услышала то, что давно боялась услышать. В глазах на мгновение мелькнули тени воспоминаний, но она быстро взяла себя в руки.

Но Бенретта не сдержалась. Шагнула вперёд, и голос её звенел от возмущения:

— Род Вермин?! Этот гнилой род предателей?! И ты смеешь являться в дом командующего, носа...

— Довольно, — Эльза подняла руку, и её голос был твёрже стали. — Мы уже встречались, Лик. Так что просил передать Рудерик?

Бенретта поперхнулась, но замолчала, сверля Лика взглядом.

Солдат кивнул:

— Хорошо, что вы сразу поняли. Произошло страшное. Мы должны срочно покинуть Вельс.

— Что?! — оправилась от шока. — Покинуть Вельс?! О чём вы, молодой человек?!

— Я сказала довольно, Бенретта. — Приказным тоном, которого гувернантка раньше никогда не слышала, произнесла Эльза.

— Продолжай, Лик. Что произошло?

Молодой человек перевёл дыхание:

— Как я уже сказал, произошло страшное. Революционеры устроили переворот и нанесли удар по крепости императора. Император Эдгард погиб.

Бенретта замерла. Её лицо побледнело до молочной белизны. Она перевела взгляд на Эльзу, потом снова на солдата, будто надеясь, что это ошибка.

Эльза покачнулась. Совсем чуть-чуть. Она всё ещё держала на руках дочь, но пальцы чуть сжались на платье девочки. Голос дрогнул:

— Что… Эдгард погиб? Как это может быть? Кто нанёс удар?

Лик прервал её:

— Нет времени объяснять. Враг уже идёт. Мне было приказано отвезти вас в безопасное место.

Гувернантка шагнула вперёд, загородив собой Эльзу:

— Но почему мы должны вам верить?! Да и где вообще господин Рейнольд, может, и это вы нам скажите?!

Рыцарь медленно повернулся к ней. Он приподнял забрало, чтобы говорить прямо, и произнёс, чеканя каждое слово:

— Рейнольд Амарант был убит. Посмертно признан заговорщиком.

Элинор перестала плакать — будто почувствовала, как воздух вокруг сгустился и стал тяжёлым, как свинец.

Эльза стояла неподвижно. Слёзы сами покатились по щекам — одна за другой, беззвучно, словно она даже не замечала их. Не говоря ни слова, она смотрела в пустоту, туда, где в её памяти рухнул целый мир.

В холле прогремела гробовая тишина.

Крик ворона ворвался в сон. Протяжный, дикий гул разнёсся по Лихолесью — и ударил в сознание Элинор, вырывая её из тёплого дома.

Она очнулась. Грязь прилипала к ладоням, холод пробирал до костей. Голова гудела, и в ушах всё ещё звучал этот крик, а ещё странное ощущение, навязчивое. Оно будто пыталось что-то сказать ей.

Где-то рядом кто-то плакал.

Элинор приподнялась и обвела взглядом поляну. Чёрная земля. Дым. Оружие. Голова мертвяка, отделённая от тела.

— Папа… — прошептала она, но голоса не было слышно.

— Мама… — попробовала снова, но в ответ — только тишина.

Она не помнила, как оказалась здесь. Не помнила, что случилось после того, как она упала. Только этот крик, который до сих пор пульсировал в голове.

— Кто-нибудь… — позвала она, случайно переводя свой взгляд на то, что лучше бы не видела.

Словно картина, начертанная самим ужасом, совсем неподалёку: сестра, склонившаяся над братом, а над ней — толпа мёртвых, облачённых в чёрное, убийц. Один из них, занёсший руку, холодно и без раздумий вонзил клинок в лицо сестры.

— НЕТ!

Единственное слово, что Элинор смогла выкрикнуть в тот миг. То, что позволил её разум, напавший на свою хозяйку. Он начал показывать ей фрагменты этой же картины снова и снова. Множество раз, под разными углами. Боль сестры, смерть брата. Как кровь взрывается из правой глазницы её сестры.

В этот миг её собственный правый глаз покрылся тёмным, словно туманным бельмом. Она закричала.

— НЕТ! — крик был простой, тупой, но ёмкий. Он разнёсся на всю округу, будто каждая его частичка несла в себе тысячи этих слов.

Серебряный кулон, что покоился в кармане брата ответил на гул, он начал пульсировать — всё сильнее и сильнее. В такт эху крика Элинор.

Мертвецы повернули головы. Они смотрели на неё. Их пустые глазницы, казалось, впервые увидели не жертву, а угрозу. Они бросились вперёд — рвано, нестройно, но неумолимо.

Элинор видела всё. Словно время замедлилось, разорвалось на отдельные кадры. Вот первый мертвец заносит копьё. Вот второй уже рядом. Вот третий перешагивает через тело поверженного собрата.

Она видела их лица — то, что осталось от лиц. Воронки пустоты вместо глаз. Гниющую плоть, обнажённые кости.

А потом крик вырвался снова.

— НЕТ!

Бельмо на её глазу взорвалось, вырываясь наружу — тёмным, пульсирующим туманом, что пополз по её телу, окутывая её, как живая тьма. В тот же миг серебряный кулон в кармане Лукаса вспыхнул, прорвал ткань и взмыл в воздух — прямо к ней.

Импульс.

Мир замер. А затем — взорвался.

И наступила тишина.

Тишина длилась не секунду — она длилась вечность.

Но для Лиссы время не остановилось.

Она сидела на коленях, прижимая к себе тело брата. Его голова лежала на её руках, безжизненная, тяжёлая. Кровь всё ещё сочилась из его рта, смешиваясь с грязью и пеплом.

— Лукас… — шептала она, но голос не слушался. — Лукас, пожалуйста…

Лисса не знала, сколько прошло. Минуты? Часы? Время текло как грязь — медленно, вязко, не давая дышать.

Она видела, как он падал. Как клинок вошёл в его тело. Как он обмяк, и как мертвецы, не обращая на него внимания, двинулись дальше, оставляя его лежать в грязи.

Она должна была помочь. Она должна была встать, закричать, оттащить его, сделать хоть что-то — но ноги не слушались, руки дрожали, и она просто смотрела, как её брат умирает у неё на глазах.

— Я не смогла… — шептала отчаявшаяся сестра, и слёзы текли по её лицу, смешиваясь с грязью. — Я просто стояла… я ничего не сделала…

Голос её сорвался. Лисса хотела закричать, но из горла вырвался только хрип.

А потом она увидела клинок.

Мертвец стоял над ней. Огромный, чёрный, с пустыми глазницами. Он поднял меч, занося его над её лицом. Она видела, как сталь блеснула в огне, и не могла пошевелиться.

— Нет… — прошептала она, но тело не слушалось.

Клинок опустился.

Скрежет металла о плоть. Острая, режущая боль в правом глазу — и тьма.

Лисса вскочила, задыхаясь.

Она сидела на кровати. Чистой, мягкой, пахнущей свежим бельём. Комната была тёплой, и солнечный свет просачивался сквозь шторы, рисуя на полу золотистые полосы.

Её лицо было чистым. Руки — без грязи. Глаз — не болел.

Она огляделась. Это была её комната. Та, в которой она выросла. Знакомый комод, старый стул, кукла на подоконнике.

Рядом, на кровати, лежала Элинор. Беловолосая, бледная, неподвижная. Грудь едва поднималась.

Сестра подошла к ней, тронула за плечо.

— Элинор… проснись…

Сестра не шевелилась.

— Элинор! — крикнула Лисса, тряся её за плечо. — Проснись!

Но девочка лежала неподвижно, и её лицо казалось слишком бледным, словно она уже не была здесь.

Боль в глазу Лиссы усилилась. Она прижала ладонь к лицу, чувствуя, как пульсирует там, где должен быть глаз.

— Отец! — крикнула она, выбегая из комнаты. — Отец!

Она распахнула дверь в коридор — и остановилась.

Перед ней был не дом. Только холм. Тот самый, что всегда был на краю деревни. С него открывался вид на весь лес. Солнце клонилось к закату, окрашивая землю в багровый цвет.

Лес горел. Дым поднимался над деревьями, смешиваясь с небом. Где-то внизу, в деревне, она слышала крики. Голоса умирающих, просящих о помощи.

— Помоги…

— Помоги мне, Лисса…

— Лисса, помоги…

Она хотела побежать туда, но ноги не слушались.

А потом она увидела её.

На холме, неподалеку, стояла она. Другая она. Такая же, но с чёрным бельмом на правом глазу. Бельмо, которое не было просто тенью — оно смотрело, оно пронзало, оно видело насквозь.

Она смотрела на Лиссу. Прямо в душу.

Лисса не могла пошевелиться. Слова застряли в горле.

Двойник усмехнулась. И заговорила — не голосом Лиссы, а чем-то чужим, глухим, будто доносившимся из глубокой ямы:

— Бедное никчёмное дитя…

Она сделала шаг вперёд.

— Берегись белокурой девы. Она принесёт тебе смерть.

Лисса хотела закричать, но не могла.

Двойник рассмеялась — пронзительно, зло, и начала исчезать, таять, закатываясь смехом, пока последний звук не растворился в воздухе.

Боль в глазу взорвалась с новой силой. Лисса пошатнулась, и мир вокруг неё исчез.

Она открыла глаза.

Вонь серы, смешанный с клубами дыма, сразу же забил нос. Кромешная тьма стояла в этом помещении, но проблеск единственного лучика лунного света, проходившего сквозь прогнивший деревянный пол, освещал старый столик в углу комнаты, уставленной различными приборами алхимии. Среди всего этого Лисса очнулась на соломенной лежанке.

Она застонала. Глаз горел — режущей, пульсирующей болью, которая не уходила. Она подняла руку, чтобы коснуться его, но пальцы нащупали только влажный, затянувшийся шов. Кожа была стянутой, грубой — словно кто-то уже успел зашить рану, пока она была без сознания.

Лисса резко села.

Одним глазом она оглядела комнату и в тусклом лунном свете разглядела их.

Рядом, на соседней лежанке, лежала Элинор. Без движения. Бледная. Беловолосая голова безвольно лежала на соломе.

На старом деревянном столе, в углу комнаты, лежал Лукас. Лицо его было белым, как мел, глаза закрыты. Грудь не поднималась.

— Элинор! — крикнула Лисса. — Лукас! Вы живы?!

Она рванула к брату, упала на колени рядом со столом, вглядываясь в его лицо. Нет, его глаза были стеклянными, а на губах засохла кровь. Рядом с ним лежал его меч — отцовский клинок.

— Лукас… — прошептала она, тряся его за плечо. — Лукас, очнись!

Он не двигался. Его тело было холодным, тяжёлым, безжизненным.

Она приложила ухо к его груди — тишина. Только стук её собственного сердца.

— Нет… — выдохнула она. — Нет, нет, нет…

Слёзы хлынули из её глаз, скатываясь на грязный пол. Она схватила его руку, сжала, будто могла вернуть его обратно силой одного лишь отчаяния.

— Ты не можешь умереть! Ты обещал! Ты обещал, что защитишь нас!

Она закричала, захлёбываясь слезами, и отшатнулась назад, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

И в этот момент она услышала звук — скрип.

Где-то позади, в темноте, скрипнула лестница.

А затем из-за спины послышалось:

— Так ты очнулась, никчёмная дитя?

Глава 3. Никчёмное дитя

Лисса вздрогнула, и тело само отшатнулось назад. Спина ударилась о край стола — грубо, больно, и только это заставило её остановиться.

Голос из темноты повторил:

— Б-бедное н-ник-к-чёмное д-дитя…

Шипящий, с запинкой, будто его владелец не привык говорить. Слова выходили с трудом, обрывисто, словно их выталкивали из глотки, не созданной для человеческой речи.

Лисса замерла. Сердце колотилось в горле — так сильно, что стук отдавался в висках. Слёзы всё ещё текли по лицу, горячие, липкие, мешающие дышать. В носу стоял резкий запах серы, смешанный с гарью и сыростью подвала.

Она посмотрела на свои руки. Они дрожали. Бесполезные руки, которые не смогли спасти брата, не смогли защитить сестру. Кожа на пальцах потрескалась от грязи, под ногтями запеклась кровь — своя или чужая, уже не различить.

«Я не могу…»

Но вдруг — злость. Не та, что заставляет кричать. Та, что сжимает горло и не даёт сдаться. Она поднялась изнутри, как волна, и Лисса почувствовала, как кулаки сжимаются сами собой.

«Нет, — сказала она себе. — Нет, я должна.»

Лицо вытерла рукавом — грубо, почти яростно, размазывая слёзы и грязь по щекам. Кожа горела, но она не обращала внимания.

Лисса шагнула к столу, где лежал Лукас. Рядом с ним лежал меч отца, на грубой деревянной поверхности. Пальцы дрожали, когда она потянулась к холодной стали, заставляя себя коснуться её.

Но в тот же миг пальцы случайно коснулись руки брата. Холодной. Мёртвой. Кожа была бледной, почти восковой, и под ней не чувствовалось ни пульса, ни тепла. По спине пробежал холодок, будто кто-то провёл по ней льдом. В горле снова встал ком, и на миг слёзы подступили к глазам.

«Нет. Не сейчас.»

Зубы сжались, рука дёрнулась и схватила меч — резко, почти грубо, словно боялась, что если замешкается — снова не решится. Отцовский клинок был тяжёлым, и пальцы сразу онемели от напряжения. Лезвие тускло блеснуло в свете луны, проходящем сквозь щели в полу.

Взгляд упал на Элинор. Та лежала неподвижно, бледная, почти сливаясь с тенями. Белые волосы разметались по соломе, казалось, она не дышит.

«Я не смогла спасти брата. Но я защищу сестру. Я не позволю им забрать и её.»

Лицо снова вытерла, размазывая слёзы и грязь по щекам.

«Я должна. Ради него. Ради них.»

Голос дрожал, когда крикнула:

— Я не дитя! Я — Лисса. Я дочь Люпина. Я — сестра.

Тишина. Только капли воды, падающие где-то в углу, и собственное дыхание.

Шаг вперёд. Неуверенно, спотыкаясь, но она шагнула. Меч дрожал в руках, но она подняла его, выставив перед собой. Пот стекал по спине, ладони на рукояти стали влажными.

Она взмахнула им — широко, неловко, как делают те, кто никогда не держал оружия. Лезвие рассекло воздух с резким свистом, и Лисса крикнула снова:

— Выходи! Выходи, или я… я…

Она не знала, что сделает. Но шагнула вперёд.

Из темноты раздался голос — тот самый, шипящий, с запинкой:

— Н-неужели ты х-хочешь напугать меня этими в-выходками? Твой глаз всё ещё б-болит?

Лисса замерла. Слова ударили как пощёчина. Откуда он знает про глаз?

Из мрака медленно показалась рука в серой, потёртой рясе. Поднялась вверх, и край рукава чуть сполз, обнажая нечто, что не принадлежало человеку.

Шерсть. Чёрная, грубая, с когтями, согнутыми, как у зверя. Когти были тёмными, почти чёрными, и в свете луны блестели влагой.

Пальцы — нет, когти — сделали в воздухе странный символ, и в тот же миг правую глазницу Лиссы пронзила острая, режущая боль. Та самая, где она потеряла глаз. Она закричала — не от страха, а от чистой, жгучей боли, разорвавшей сознание. Крик вырвался из горла, хриплый, сорванный, он заполнил весь подвал, и эхо ударилось о стены, вернувшись к ней искажённым отражением.

Меч выпал, и она рухнула на колено, сжимая ладонь у горящего шва. Чувствовала, как пульсирует под пальцами, как горячая кровь заливает глазницу, хотя рана уже была зашита.

Голос из темноты произнёс почти спокойно:

— Убери свой меч. Ребёнку не пристало р-размахивать оружием.

Фигура вышла из тени. Не обращая внимания на Лиссу, прошла мимо — к столу, где лежал Лукас.

Сквозь боль Лисса увидела это. Собрала остатки сил. Потянулась к мечу на полу и схватила его.

Фигура остановилась. Медленно, с той же нерасторопностью, подняла руку к капюшону и откинула его.

Лисса увидела лицо. Не человеческое. Пасть — длинная, вытянутая, полная острых зубов, с которых капала слюна. Глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками. Они смотрели холодно, как смотрят на насекомое, которое вот-вот раздавят.

Это было лицо зверя, который пытался говорить.

— З-значит, так ты платишь своему спасителю?

Лисса, несмотря на боль, подняла меч и крикнула:

— Отойди от Лукаса!

Рванула вперёд, наставив клинок прямо на фигуру.

Но зверь перехватил меч. Голой рукой. Когти сомкнулись вокруг лезвия, и раздался хруст — металл сломался, как сухая ветка. Осколки брызнули в стороны, и Лисса застыла с обломком в руке.

Вторая рука — человеческая — потянулась к её лицу. Тёплые пальцы коснулись больной глазницы. Красная пульсация. Лисса вздрогнула, попыталась оттолкнуться, бросила обломок, но зверь перехватил её за руку и продолжил держать ладонь у глаза.

— Н-не дёргайся, — сказал он. — Я н-накладываю п-последний шов.

Лисса закричала снова, на этот раз от боли, которая пронзила глазницу, как раскалённый прут. Зверь оскалился, пасть раскрылась шире. Отпустил её, и она, скрутившись, упала на пол, сжимая лицо. Боль не уходила, но начала затихать.

Фигура стояла над ней:

— П-прости за меч, — сказала она. — Ваш отец был мне должен за ваше спасение. А з-значит, мы в расчёте.

Лисса, всё ещё лёжа, прохрипела:

— Что ты сделал с моим глазом? Зачем притащил нас сюда?

Зверь невозмутимо оглядел каждого в подвале — Лукаса, Элинор, Лиссу — не поворачивая головы.

— З-зачем? Мне было велено спасти вас. Я в-выполнил приказ-з. А теперь пора разобраться с твоим братом.

— Что ты собираешься с ним делать?! — крикнула Лисса, пытаясь встать, но ноги не слушались.

Зверь приблизился к столу, где лежал Лукас. Вывернул карман рясы, и оттуда посыпались сухие травы — стебли, пыльца, странные корешки. Они пахли горечью и землёй, смешиваясь с серой подвала.

— Чтобы с-спасти б-братц-ц-а, — сказал он, выворачивая слова с трудом. — Ведь он ещё не умер.

Лисса замерла:

— Не умер?

— Н-не умер, — повторил зверь, не оборачиваясь. — Только заперт внутри себя. Кажется-я я понимаю его больше, чем родная сестра...

Зверь бросил травы в глиняную чашку с толкушкой на столе и человеческой рукой начал растирать их — медленно, сосредоточенно, словно каждый жест имел значение.

— Я н-не могу объяснить всё с-сразу, — сказал он, не прекращая растирать травы. — Слушай и запоминай.

Он замолчал на мгновение, потом продолжил, не повышая голоса:

— Сегодня я наконе-е-ец з-закончу службу… — произнесла она, и в голосе послышалась странная усталость. — И выполню п-последний приказ-з. Наконе-е-ец.

Боль в глазу Лиссы начала стихать. Она оперлась на колено, с трудом встала и, боязливо приблизившись к фигуре, протянула дрожащую руку к толкушке.

— Нужна ли помощь? — спросила она.

Зверь не ответил, только мельком глянул на неё жёлтым глазом. Лисса сглотнула. Она смотрела на его когтистую руку, сжимающую травы, и чувствовала, как страх снова поднимается в горле. Но она сжала кулаки и шагнула вперёд. Если он хотел убить их — он бы уже сделал это. Значит, он говорил правду.

— Так что значит «не умер»? Я же сама… я трогала его тело. Он был холодным. У него не было дыхания. Я слышала тишину в его груди.

Вместо ответа зверь резко разорвал одежду на животе Лукаса. Лисса замерла, увидев пульсирующую метку, что походила на старый шрам, но она источала слабый свет. Тёплая — даже на расстоянии чувствовалось это — и пульсировала как живое сердце.

— Видишь? — зверь указал когтем. — Это потуги твоего братца. Воля к жизни не даёт ему уйти. Он держится за этот мир, даже если тело уже остыло.

Лисса смотрела на метку, чувствуя, как страх сковывает горло.

— То есть… его можно спасти? Что для этого нужно?

Зверь поднял руку, останавливая её:

— Ты задаёшь слишком много вопросов, дитя. Будешь говорить потом. А сейчас слушай меня.

Он снова склонился над толкушкой, продолжая растирать травы. Движения стали быстрее, и воздух наполнился терпким запахом. Лисса заметила, что его рука слегка дрожит.

— Раз вы так далеко забрели, — начал он, не поднимая глаз, — видимо, отец слишком лелеял вас и огораживал от мира за деревней.

Лисса молчала, глядя на брата. Зверь открыл рот Лукасу и засыпал туда измельчённую смесь. Трава коснулась его языка, и Лисса заметила, как его горло дрогнуло.

— Двенадцать лет назад… — зверь запнулся, и его голос стал тише. — В праздник в честь первооткрывателя Крома… народы империи устроили пиршества…

— Леон Стойкий… — зверь сглотнул. — Он вырезал… всех… детей… учеников…

— Кровавый обряд, — продолжил он и его голос стал ниже. — Они воззвали к тёмному. К тому, что было ещё до господина Лихолесья. И это «нечто» услышало их мольбы. Невиданные стихии наводнили земли, предвестие нового порядка скверны. Скверноземья.

Он замолчал, будто собираясь с мыслями, затем снова заговорил, глядя на Лиссу:

— Но твой отец вовремя прознал об этом. Укрепился в деревне, создал место для всех изгоев нового порядка Леона. Он не мог спасти всех — но спас тех, кто оказался рядом.

Зверь указал когтистой рукой на Элинор:

— Твоя приёмная сестра — из королевского рода Амарантов. Прямая наследница трона. Леон уничтожил её семью, а твой отец подобрал девочку и выдал её за свою дочь.

Лисса перевела взгляд на беловолосую девочку, лежащую без сознания.

— Она — тому пример, — сказал зверь, и в его голосе послышалась горечь. — Твой отец подобрал её двенадцать лет назад. Теперь о ней все забыли. Но мы помним. Лихолесье помнит всё. Вель`ту`рах помнит всё.

Он замолчал, и тишина повисла в подвале. Лисса чувствовала, как её сердце колотится, как слова зверя оседают в голове.

Голос зверя стал глубже, почти торжественным:

— Господин Вель'ту'Рах даровал нам этот дар — вечную жизнь. А теперь, наконец, я получил последний приказ. Исполнив его, я получу освобождение…

Человеческая рука прижалась к зверскому лицу, и фигура прошептала в экстазе:

— Наконе-е-ец… наконе-е-ец…

Лисса сглотнула, чувствуя, как страх и надежда борются внутри. Посмотрела на Лукаса, потом снова на зверя.

— Но зачем ты мне это рассказываешь? — голос дрогнул. — Как спасти Лукаса? Скажи мне! Что нужно сделать?

Шаг вперёд, забыв о страхе, кулаки сжаты.

— Я сделаю всё. Всё, что нужно. Только скажи.

Зверь медленно повернулся. Жёлтые глаза встретились с глазами Лиссы.

— Тогда слушай, дитя…

Коготь указал на обломок меча на полу.

— Возьми обломок. Протяни руку над шрамом. Пусти кровь из ладони. И я начну ритуал.

Лисса пошатнулась. Внутри всё сжалось, но она сглотнула, наклонилась и подняла обломок. Рука дрожала, когда она провела лезвием по ладони. Кровь побежала по коже, капая на шрам брата. Боль была резкой, но она закусила губу и не отдернула руку.

Зверь начертил на столе когтем странные символы и начал шептать:

— Вель'ту'Рах… слуга твой взывает… Вель'ту'Рах, дай частицу силы мне своей… Вель'ту'Рах, чтоб исполнил я долг свой и спас дитя обречённое… Вель'ту'Рах…

Символы загорелись изумрудным отливом. Кровь Лиссы, капающая на шрам, начала испаряться. Руку пронзила резкая боль, но она продолжала держать ладонь над братом.

— Началось, — сказал зверь. — Печать расходится.

Лисса перевела взгляд на него и заметила, что он стал меньше. Ещё секунду назад был огромен — теперь едва доставал до её плеча.

— Не отвлекайся! — крикнул он, и она снова сосредоточилась на брате.

Печать начала тлеть быстрее. Зверь закричал:

— Порежь ещё! Нужно больше крови!

Лисса замешкалась, но вонзила клинок глубже. Поток воздуха поднялся вокруг, запахи смешались, и мир поплыл перед глазами. В углах подвала зашевелились тени, и Лисса почувствовала, как её сознание начинает раздваиваться.

— Твой сон, — услышала она голос зверя, доносившийся будто издалека. — Когда я латал твою глазницу, ты бредила. Ты видела то, что уже было в твоей голове.

Мир резко изменился. Холодный подвал исчез, и Лисса почувствовала под ногами сухую, жёсткую траву. Ветер ударил в лицо, и она подняла голову, увидев над собой серое небо. Стены подвала поплыли, исчезая, и на их месте проступила трава — сухая, жёсткая, колющаяся даже сквозь одежду.

Она стояла на том самом холме из кошмара, где видела двойника. Трава шелестела под ногами, и воздух был прозрачным, почти звенящим от тишины. Где-то вдали виднелась линия леса, но он был слишком далёким, чтобы казаться настоящим.

— Что это? — крикнула Лисса, оглядываясь, но рядом никого не было. Только ветер и тишина.

— Это часть ритуала, — ответил голос зверя, доносившийся отовсюду и ниоткуда одновременно. — Ты должна пройти через это, чтобы спасти брата.

— Холм? — крикнула Лисса. — Что происходит?

— Ты видишь свои страхи, — ответил голос. — Ты должна встретиться с ними.

На холме появилась фигура — её двойник, вся в крови, с тёмным бельмом на глазу. Она не спешила. Она шла медленно, и каждый шаг отдавался в груди Лиссы глухим ударом. Двойник рассмеялся, и смех разнёсся по холму, заполняя всё пространство:

— Так значит, ты всё-таки решилась, дитя.

Боль в глазу Лиссы вспыхнула снова, но она удержалась, продолжая давать кровь брату. Она чувствовала, как капли падают на шрам, как земля под ногами начинает дрожать.

Двойник подошёл к Лукасу, лежащему на траве, и протянул руки к его лицу. Лукас застонал, и этот звук был таким живым, таким реальным, что у Лиссы сжалось сердце.

— Не подходи к нему! — закричала Лисса.

Вдруг Лукас закашлял, и из его синих губ вылетел сгусток крови. Он открыл глаза на мгновение, и Лисса увидела в них проблеск жизни.

— Он жив! — крикнула она, но страх сжал сердце — двойник уже заносил меч над братом. Тот самый меч, который она держала в руках. Отцовский клинок.

— Нет! — закричала Лисса и бросилась вперёд.

Она не помнила, как бежала. Только чувствовала, как ветер бьёт в лицо, как сердце колотится, как обломок клинка в её руке становится продолжением её воли. Она вонзила его в глотку двойника, в самую шею, туда, где у живого человека бьётся пульс.

Двойник замер. Его глаза расширились, и он сказал детским, живым голосом, непохожим на прежний:

— Ты справилась…

Мир фантазии рассыпался, как песок под порывом ветра. Холм исчез, небо померкло, и Лисса почувствовала под ногами твёрдый земляной пол подвала.

Она стояла над девочкой лет четырнадцати. На ней была та же серая ряса, но теперь она казалась ей огромной, словно сшитая для кого-то намного крупнее. Девочка лежала на полу, из её горла торчал обломок меча, которым Лисса её ударила. Кровь стекала по её шее, пропитывая воротник рясы, и Лисса видела, как жизнь медленно уходит из её глаз.

Лисса отшатнулась. Рука разжалась, и обломок упал на пол с глухим стуком.

— Нет… — прошептала она. — Нет, нет, нет…

Она рухнула на колени, глядя на умирающую девочку. Та открыла глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, но уже не страшные, а уставшие, почти прозрачные.

— Спасибо… — прошептала девочка, и голос её был тихим, почти детским. — Я… я так долго ждала…

Лисса смотрела, как её губы дрожат, как слёзы смешиваются с кровью.

— Ты освобо… — девочка попыталась договорить, но не успела. Жизнь уже угасла. Времени хватило лишь на легкую улыбку.

— Я не хотела… — прошептала Лисса.

— Я…

Лисса сидела на коленях, глядя на мёртвую девочку, и не могла пошевелиться. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с кровью и грязью. Она чувствовала, как пол отдаёт холодом через колени, как руки дрожат, как в груди пульсирует боль.

Она убила её. Спасла брата, но убила ту, кто спас их.

Где-то рядом на лежанке застонала Элинор, приходя в себя. Лисса подняла голову и посмотрела на неё, но её взгляд сразу же перешагнул на Лукаса. Он дышал. Он был жив.

Хотела кричать, но из горла вырвался только беззвучный выдох. Хотела плакать, но из оставшегося глаза уже нечему было бежать.

В подвале наступил покой, нарушаемый шумом дождя, что вновь начался над Лихолесьем, слабым дыханием Лукаса и всхлипами Лиссы, склонившейся над телом девочки.

Глава 4. Тлеющий уголёк

Лисса сидела на коленях, глядя на тело девочки.

Слёзы высохли, оставив на щеках грязные разводы. В подвале было тихо — только слабое, хриплое дыхание Лукаса и где-то в углу капала вода. Кап. Кап. Кап. Ровно, монотонно, как метроном. Этот звук заполнял тишину, и Лисса не могла пошевелиться.

Сколько прошло времени — минута, час? Время растворилось в темноте, в запахе серы и крови, в пустоте внутри.

Перед ней лежала девочка. Та, что говорила шипящим голосом, сломала меч, зашила глаз, спасла Лукаса. Та, что оказалась ребёнком. Просто ребёнком — худым, бледным, с тёмными волосами, разметавшимися по грязному полу.

Спокойное лицо. Почти умиротворённое. Как будто смерть принесла ей то, чего она ждала сотни лет.

«Ты освободила меня».

Эти слова всё ещё звучали в голове. Кого она убила? Победа это или ещё одно преступление, которое придётся нести?

Руки двигались сами — медленно, осторожно. Край серой рясы, влажной от крови, поднялся и упал на тело девочки. Ткань скрыла лицо, рану на горле, всё.

Бесформенный серый холм. Пустота. Ни гнева, ни горя, ни облегчения.

Постояла ещё немного. Слова не шли. Может, их и не было. Может, для такого не существовало слов.

Потом отвернулась и пошла к Элинор.

Сестра лежала на лежанке. Неподвижно. Грудь едва поднималась. Лицо бледное, почти прозрачное, как воск. Губы потрескались, под глазами залегли тёмные круги.

На столе, среди алхимических приборов, стояла глиняная чашка с толкушкой и остатками растёртых трав. Зверь не успела их использовать. Или успела? Всё смешалось.

Травы были сухими, измельчёнными в пыль. Пахли горько, терпко, чем-то древним. Лисса приподняла голову сестры — тяжёлую, безвольную — и поднесла чашку к её губам.

— Пей, — прошептала. — Ну же. Пожалуйста.

Сухие травы прилипали к губам, к языку, но не проходили дальше. Горло Элинор не двигалось.

— Вода… — выдохнула Лисса. — Нужна вода.

Голова сестры опустилась обратно на солому. Тёмное бельмо на правом глазу не исчезло. Оно пульсировало — слабо, почти незаметно, но пульсировало.

Лисса посидела ещё мгновение, глядя на сестру. Потом поднялась и подошла к столу, где лежал Лукас.

Брат хрипел. Хрипло. Надрывно. Плечи вздрагивали. Из горла вырывался сухой, лающий кашель. Потом стих. Потом снова.

Лисса коснулась ладонью его лба — горячий. Обжигающий. Кожа покрылась испариной, влажная и липкая.

— Потерпи, — прошептала она, наклоняясь ближе. — Я найду воду. Я вернусь. Только потерпи. Слышишь? Ты всегда говорил, что я должна быть сильной. Вот. Я буду.

Он не ответил. Только дыхание — хриплое, рваное.

Лисса отстранилась. На столе, среди алхимических приборов, стояли склянки — мутные, стеклянные, с пробковыми крышками. Уцелели. Она взяла их.

Потом поднялась по лестнице.

Ступеньки скрипели, грозя обвалиться. Наверху было темно. Луна едва пробивалась сквозь обугленные балки. Воздух — холодный, сырой, с запахом гари и пепла.

Хижина Йор сгорела почти дотла.

Стены обвалились. Крыши не было — только чёрные, обугленные брёвна торчали вверх, как рёбра скелета. Пол покрыт пеплом, золой, обломками. Ветер шевелил пепел, и он поднимался в воздух серыми хлопьями, кружился, оседал на плечи.

Всё внутри превратилось в груду углей. Стол сгорел. Полки рухнули. Травы, склянки, бумаги — всё обратилось в прах.

Но в углу, у дальней стены, что-то было.

Сундук.

Обгоревший, почерневший, но уцелевший. Дерево потемнело, потрескалось, но форма сохранилась.

Лисса подошла. Присела. Крышка была прикипевшей, обугленной по краям. Потянула — не поддалась. Потянула сильнее, упёрлась ногой в край, рванула. Что-то хрустнуло, и крышка откинулась с глухим стуком.

Внутри — сумрак. Пахло сыростью и старой тканью. Рука нащупала что-то мягкое.

Ряса. Серая. Плотная. Такая же, как на девочке. Только чище.

Отложила её в сторону. Запустила руку снова. Бумаги. Свитки, перья. Чернильница — маленькая, глиняная, с трещиной, но не пустая.

Потом — плоское. Плотное. И ещё что-то — кожаное. Ремень. Длинный, потемневший, с железной пряжкой. И сумка — небольшая, из того же материала, с потёртыми краями. Видимо, снаряжение. Кто-то хранил здесь всё, что могло понадобиться.

Всё было аккуратно сложено. Как будто хозяйка собиралась в дорогу — или ждала, что придётся бежать.

Лисса отложила ремень и сумку в сторону. Потом снова запустила руку. На самом дне — карта.

Старая. Потемневшая по краям. Линии — дороги, реки, границы. И символы. Странные. Знакомые.

Лисса замерла.

Она видела эти символы. Совсем недавно. Зверь — девочка — чертила их на столе. Кровью. Символы, которые горели изумрудным светом.

На обратной стороне — ещё символы. Другие. Но тоже знакомые. Она видела их раньше. Когда они бежали из деревни. Лукас передал ей карту отца. Она не рассматривала её тогда. Но краем глаза заметила.

Похожи. Но не те же самые. Как будто одна карта — копия другой, но с изменениями.

Смотрела на неё. Долго. Медленно, аккуратно свернула — словно боялась порвать. И в этот момент что-то сжалось в груди. Мысль, которая не приходила раньше. Карта. Та, которую она потеряла при побеге. Та, из-за которой Лукас пошёл в бой. Та, из-за которой всё началось.

Если бы она не потеряла её тогда… Если бы держала крепче… Может, Лукас не был бы сейчас на столе. Может, Элинор не лежала бы без сознания. Может, они не были бы здесь.

Пальцы побелели. Это не имело смысла. Она знала. Но мысль не уходила.

Карта скрылась за пазухой. Быстро, почти грубо.

Поднялась. Накинула рясу на плечи. Была велика, но это было лучше, чем ничего. Ткань пахла дымом и чем-то ещё — тем самым запахом, который она чувствовала, стоя над телом девочки. Не стала вдыхать глубже.

Ремень перекинула через плечо, сумку закрепила на поясе. Пригодится.

Вышла наружу.

Холодный воздух ударил в лицо. Ночное небо было чистым — звёзды виднелись сквозь прорехи в тучах. Тишина. Только ветер и где-то далеко крик ночной птицы.

Капище было рядом. Пустырь, выжженная земля, старые камни.

На земле лежали тела.

Мертвяки. Чёрные доспехи, пустые глазницы, смотрящие в небо. Запах ударил в нос — сладковатый, тошнотворный. Тот самый, что стоял в подвале. Лисса сглотнула, но не отвернулась. Смотрела. Запоминала.

Рядом с одним из тел лежало копьё. Длинное, с чёрным наконечником. Тяжёлое. Холодное.

Наклонилась и подняла его. Закрепила за спиной — ремнём из сундука, как могла, неумело. Оно давило на спину, мешало двигаться. Но это было лучше, чем ничего.

Хворост нашёлся быстро. Сухие ветки, обломки досок, щепки. Охапка прижалась к груди. В другой руке — склянки.

Ручей был недалеко. Она помнила дорогу. Вниз по склону, между деревьями, к старому дубу, расщеплённому молнией.

Шла медленно, осторожно. Ноги вязли в мокрой земле, ветки хлестали по лицу. Не обращала внимания. Только вперёд.

Вода. Холодная, чистая. Колени коснулись земли, ладонь зачерпнула, поднесла ко рту. Потом склянки наполнились.

Когда она поднялась, среди деревьев мелькнула фигура.

Маленькая. В серой рясе.

Сердце пропустило удар. Она смотрела в темноту между деревьями — только тени. Но одна из них двигалась не так, как остальные.

— Кто здесь? — крикнула она.

Тишина. Только ветер и шелест листьев.

— Я не боюсь тебя, — сказала она, хотя руки дрожали. — Слышишь? Не боюсь.

Никто не ответил.

Постояла ещё мгновение. Вгляделась в темноту. Ничего. Никого.

Развернулась и пошла обратно. Быстрее, чем шла сюда.

***

В подвале всё было так же.

Лукас хрипел. Элинор лежала без движения. Тело девочки — под серой рясой — не шевелилось.

Хворост опустился на пол, разложился у стены, подальше от тела.

Лисса села на колени перед хворостом. В одной руке — обломок отцовского меча. В другой — камень, который она подобрала у ручья. Ударила. Раз. Другой. Маленькая искра упала на сухую траву. Та затлела. Потом вспыхнула.

Огонь. Маленький, слабый, но живой.

Впервые за всё это время — что-то похожее на тепло.

Чашка с травами, вода, размешать. Голова Элинор приподнялась, и жидкость полилась в рот. Сестра кашлянула, но проглотила. Ещё раз. Ещё.

Кусок рубахи оторвался, намочился, лёг на лоб Лукаса. Он дёрнулся, но не открыл глаз. Дыхание стало чуть ровнее.

Лисса села между ними. Огонь трещал, отбрасывая тени. В углу — тело девочки, накрытое серой рясой.

Долгий взгляд. Молчание.

Карта снова развернулась на коленях. Символы. Линии. Странные знаки.

Смотрела. Долго. Потом свернула — медленно, аккуратно, словно боялась порвать. Спрятала за пазуху.

Легла у костра, подложив руку под голову. Огонь согревал, но усталость была сильнее. Глаза закрывались сами.

— Я просто… отдохну… немного… — прошептала она.

И провалилась в темноту сна, которого так не хватало в эти минуты.

***

Она не знала, сколько проспала. Может, час. Может, два.

Разбудил её звук. Голоса. Мужские. Громкие.

Лисса открыла глаза. Темнота. Угли едва тлели. Рядом — Лукас на столе, Элинор на лежанке. Всё как было. Но что-то не так. Что-то изменилось.

И тогда она услышала снова.

Сверху. Над подвалом. Голоса. Несколько. Говорили громко, не таясь.

— …и где карта? Гархен сказал, что она должна быть здесь!

Лисса замерла.

— Может, сгорела вместе с хижиной?

— Не могла она сгореть. Он сказал, что отдал её старухе лично.

Гархен. Это имя она слышала раньше. Отец говорил о нём. Друг? Соратник? Она не помнила. Но имя было знакомым.

— Кто вообще эта Йор? Почему Гархен не сказал нам сразу, что карта у неё?

— Говорят, она ведьма. Живёт здесь уже сотни лет. Гархен ей доверял.

— Сотни лет? Ты что Нид, в сказки деревенских дураков веришь? Наверное еще в штаны писаешься по ночам.

— Ха-ха-ха, очень смешно.

Голоса приближались. Шаги скрипели по обугленным доскам. Четверо. Разные голоса — один командирский, второй — нервный, третий — дерзкий, четвёртый — спокойный.

Паника поднялась в груди горячей волной. После всего, что было ночью — после зверя, после девочки, после крови — она не могла снова драться. Не могла.

Но она должна.

Лисса тихо поднялась. Ноги дрожали, но заставила себя двигаться. Медленно вынула копьё из ремня, прихватив и остаток отцовкого меча.

Посмотрела на него. Кровь на лезвии уже запеклась, потемнела. Сжала обломок. Рука не дрогнула.

Голоса стали громче. Они были прямо над дырой в полу.

— Смотрите, здесь подвал!

— Дыра какая-то. Может, там что-то есть?

— Думаешь, не погорело?

Лисса метнулась к лежанкам. Схватила охапку соломы, накинула на Лукаса. Потом на Элинор. Прикрыла их, как могла. Руки дрожали. Остановилась на миг, посмотрела на них — беспомощных, спящих — и почувствовала, как горло сжимается.

«Я не могу их потерять. Не могу.»

Отступила в тень — в самый дальний угол, где темнота была гуще. Сжала обломок меча в одной руке, сломанное копьё — в другой. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно наверху.

«Кто поможет им, если не я? — пронеслось в голове. — Кто? Никого нет. Только я. Я должна взять всё в свои руки. Я должна.»

Шаги на лестнице. Медленные. Осторожные.

— Я спущусь, — сказал один из парней. Голос спокойный, готовый. — Прикройте.

Скрип. Тень на ступенях. Лисса вжалась в стену, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Она не дышала.

Лишь ждала, прокручивая в голове каждый миг.

***

Нид спускался медленно, осторожно. Одна рука на стене — нащупывает опору. Другая — держит факел. Глаза ещё не привыкли к темноте, и он щурился, вглядываясь в черноту подвала. Пахло сыростью, серой и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым. Чем-то, что он не хотел узнавать.

Сошёл на последнюю ступеньку. Ноги коснулись земли. Холод прошёл через подошвы, поднялся по позвоночнику.

Перед ним, в углу, что-то лежало. Серое. Бесформенное. Он шагнул ближе и осветил этот бугор факелом, присев на корточки.

Ряса.

Ткань была влажной. Пропитанной чем-то тёмным, липким. Нид нахмурился, протянул руку и откинул край.

Лицо.

Бледное. Молодое. Девичье. С тёмными волосами, разметавшимися по полу. Губы приоткрыты. Глаза закрыты — навсегда. На шее — тёмная полоса. Запёкшаяся кровь, чёрная в лунном свете.

Нид отшатнулся. Нога скользнула, и он упал на спину, ударившись локтем о камень. Боль пронзила руку, но он не заметил. Смотрел на мёртвую девочку и не мог отвести взгляд.

— Что за… — выдохнул. Голос сорвался. — Что здесь…

Тень метнулась из темноты.

Лисса рванула вперёд. Без крика. Без предупреждения. Просто бросок — быстрый, отчаянный, как у загнанного зверя. Копьё блеснуло в лунном свете, и она вонзила наконечник ему в плечо.

Нид заорал.

Крик разорвал тишину подвала, ударился о стены, вернулся эхом. Он дёрнулся, попытался отмахнуться, но лезвие сидело глубоко. Кровь хлынула по рукаву, горячая, заливая рубаху, стекая на пол. Схватил древко, попытался вырвать, но Лисса держала крепко — обеими руками, вцепившись, как в спасательный круг.

— Стой! — крикнул он. — Стой, дура!

Махнул рукой. Кулак попал ей в плечо — грубо, наугад. Лисса отлетела, ударившись спиной о стену. Воздух вышел из лёгких с хрипом. Остриё выскользнуло из его плеча, и кровь брызнула сильнее, заливая пол. Нид зажал рану ладонью, стиснув зубы.

— Нид! — кричали сверху. — Нид, что там?!

Голоса стали громче. Шаги заметались по обугленному полу.

— Что случилось, Эрик, что нам делать?!

— Пеши, дурак, не спрашивай — спускайся! Быстрее! Я за тобой! А ты, Ральф, стой тут на стрёме.

Лисса отползла в сторону. Голова гудела, плечо ныло, во рту был вкус крови — она прокусила губу, когда ударилась. Смотрела на парня, корчившегося на полу, и не знала, что делать. Добить? Бежать? Спрятаться? Мозг отказывался работать, мысли разбегались, как испуганные крысы.

Сверху послышался топот. Кто-то спускался. Быстро. Неосторожно. Ступеньки скрипели, грозя обвалиться. Двое — Пеши и Эрик — спрыгнули на пол, оружие наготове. Мечи блеснули в свете факела.

— Нид! — Эрик шагнул вперёд, увидел кровь на его рубахе. — Что случилось?! Кто это сделал?!

Пеши огляделся. Факел в руке Нида дрожал, свет метался по стенам — и вырывал из темноты то одно, то другое. Тело девочки в серой рясе. Элинор на лежанке. Лукаса на столе. Кровь на полу.

Лицо Пеши побледнело.

— Что за… — выдохнул он. — Что здесь произошло?

Нид не ответил. Он смотрел на Лиссу. И она смотрела на него.

И тогда она узнала его.

Нид. Сын кузнеца из их деревни. Тот самый мальчишка с вечно ободранными коленками и улыбкой до ушей. Тот, кто приносил им с Лукасом яблоки из отцовского сада. Тот, кто смеялся, когда Лисса падала с забора, и протягивал руку, чтобы помочь подняться.

Когда всё было нормально.

Лисса смотрела на него, и в груди что-то сжалось. Горло перехватило.

— Лисса… — проглотил Нид. — Что… что ты здесь делаешь?

Пеши и Эрик переглянулись. Эрик шагнул вперёд, меч всё ещё в руке.

— Нид, ты её знаешь? — спросил он. — Кто она?

Нид не ответил. Факел в его руке дрогнул — и свет снова метнулся по комнате. На этот раз медленнее, снова вырывая из тьмы углы подвала.

Эрик осмотрелся с холодным взглядом, наведя меч на Лиссу.

А потом закричал.

— Да она сумасшедшая! — Голос сорвался на визг. — Она их убила! Всех! Это её рук дело!

Он занёс меч. Лисса обернулась к нему. Глаза расширились. Рука с обломком поднялась — рефлекторно, бесполезно.

— Нет! — крикнула она. — Я не…

Она не договорила.

Сверху раздался крик.

Не голос. Вопль. Высокий, рваный, полный ужаса. Разорвал тишину, ударился о стены, заметался в темноте.

— Эрик! Эрик, помоги!

Эрик замер. Меч в его руке дрогнул. Голос сорвался:

— Ральф?! Ральф, что там?!

Ответа не было. Только хруст. Мокрый, тошнотворный. Как будто ломают ветку. Только ветка была не веткой. Что-то хрустело — ритмично, тяжело. Кости. Ломающиеся кости. И влажный звук — как будто рвут мясо.

— Ральф! — закричал Эрик снова. — Ральф, ответь! Ральф!

Тишина.

Одна секунда. Две.

И тогда что-то покатилось по ступеням.

Голова.

Скатилась на пол с глухим, влажным стуком. Покатилась, оставляя за собой тёмный след. Остановилась у ног Эрика. Глаза открыты. Рот приоткрыт. На губах — кровь.

Эрик смотрел на неё. И узнал.

Это был Ральф. Его младший брат.

За головой, по ступеням, медленно стекала лужа крови. Тёмная. Густая. Капала с последней ступеньки и растекалась по полу, приближаясь к ногам Пеши.

Никто не двигался.

Никто не дышал.

Эрик смотрел на голову. Потом на лестницу. Потом снова на голову. Меч опустился сам собой. Рука разжалась. Клинок упал на пол с звоном.

— Это… — прошептал он. — Это… что…

Лисса смотрела на голову. Она не знала ни имени этого парня, ни что ей делать. Но она видела лицо Эрика. То, как он упал на колени. То, как тряслись его руки. Она уже знала это чувство, почти потеряв Лукаса. Почти.

Перевела взгляд на лестницу.

Там, в темноте, что-то двигалось.

Медленно. Тяжело. Спускалось.

Шаг. Ещё шаг. Скрип.

Большая тёмная фигура отразилась в кромешной тьме.

Глава 5. Кровь и когти

Тень на ступенях сгустилась. Большая. Тёмная.

Скрип. Тяжёлый. Медленный. Кто-то спускался — но не осторожно, как Нид. Не крадучись. А уверенно. Тяжело. Как хозяин, который возвращается в свой дом. Но это был не человек.

Зверь. Такой же, как девочка в рясе, но без неё. Голая тварь — чёрная шерсть, длинные лапы, пасть, полная зубов. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками. Голодные. Убийственные.

Он спрыгнул с последней ступеньки.

Пеши отреагировал первым. Меч вскинулся, поймал удар когтей. Лязг. Искры. Зверь надавил, и Пеши пошатнулся — тяжёлый, сильный, он вложил в блок весь вес.

— Тварь! — выдохнул Пеши.

Зверь оскалился.

А сверху — второй.

Он влетел в подвал, не касаясь ступеней. Прямо на Эрика. Тот стоял на коленях над головой брата. Не видел. Не слышал. Голова Ральфа лежала перед ним, и в глазах Эрика была пустота. Он не плакал. Не кричал. Просто сидел. Руки лежали на коленях. Ладони — раскрытые, пустые. Как будто он ждал, что Ральф возьмёт его за руку. Как в детстве. Но Ральф не брал. Ральф смотрел в потолок. Мёртвыми глазами.

Зверь занёс лапу.

Лисса рванула вперёд. Но её опередили.

Нид метнулся между зверем и Эриком. Оттолкнул Лиссу — грубо, в сторону. И встал. Меч в руке, кровь на рубахе, рана в плече. Он не думал. Просто встал.

Лапа пошла вниз. Нид воткнул меч в неё. Лезвие вошло в плоть. Зверь заорал — высоко, визгливо. И полоснул второй лапой.

По груди Нида.

Когти прошли по груди — глубоко, до кости. Кожа лопнула. Кровь брызнула на стены, на пол, на лицо Лиссы. Горячая. Липкая. Она почувствовала её вкус на губах — солёный, металлический.

Нид пошатнулся, но не упал. Сжал меч. Держал.

— Лисса! — крикнул он. — Копьё!

Она уже была рядом. Копьё — в руках. Наконечник блеснул. Вонзился в голову зверя. Прямо в глаз. До мозга.

Тварь дёрнулась. Замерла. Тело обмякло, рухнуло на пол. Лапа, пронзённая мечом, ещё скребла воздух.

Нид вырвал клинок. Повернулся.

Пеши ещё держался. Но его меч — тонкий, лёгкий — не выдержал. Зверь надавил, и сталь сломалась. Пеши отлетел к стене, ударился спиной. Зверь занёс лапу для удара.

Нид вонзил меч ему в затылок.

Один удар. Точный. Глубокий.

Тварь рухнула.

Тишина.

Только дыхание. Тяжёлое, рваное. И капли. Кровь стекала с клинка, падала на пол — кап. Кап. Кап. Как вода в углу. Только это была не вода.

Нид стоял. Тяжело дышал. Кровь текла по груди — глубокая рана, рваная, от плеча до живота. Прижал ладонь. Посмотрел на Лиссу.

— Жива? — выдохнул.

Она кивнула. Слова не шли.

Пеши поднялся. Хромал, но стоял. Эрик — на коленях. Не двинулся. Не смотрел. Только на голову брата.

Нид сделал шаг. Потом ещё. И упал.

Лисса бросилась к нему. Упала рядом на колени, перевернула на спину. Кровь. Много крови. Рубаха пропиталась, пальцы липкие.

— Нид! — выдохнула. — Нид, слышишь? Не смей. Слышишь?!

Он открыл глаза. Мутные. Но живые. Уголок губ дрогнул — слабая, кривая улыбка.

— Сын кузнеца… — прошептал. — Помнишь? Яблоки… из сада…

Лисса сжала зубы. Слёзы подступили, но она не дала им выйти. Прижала ладонь к его груди — сильнее, чтобы остановить кровь.

— Помню, — выдохнула. — Ты всегда приносил самые красные. Лукас говорил, что ты их крадёшь.

Нид усмехнулся. Кровь потекла из уголка рта.

— Не крал… отец разрешал…

Пеши подошёл, хромая. Посмотрел на Нида. Потом на Лиссу. Потом на тела зверей. Молчал.

Лисса не отводила взгляда от Нида. Рука на его груди — тёплая, липкая. Она чувствовала, как его сердце бьётся под ладонью. Медленно. Слабо. Но бьётся.

— Ты не умрёшь, — сказала она. — Слышишь? Я не позволю.

Нид не ответил. Глаза закрылись.

Лисса замерла. Прислушалась. Дыхание. Едва слышное. Но есть.

Живой.

Она подняла голову. Посмотрела на Пеши.

— Помоги, — сказала. — Надо остановить кровь.

Пеши шагнул вперёд. Опустился на колени рядом. Отодрал рукав рубахи, скомкал, прижал к ране.

Лисса смотрела на Нида. На его бледное лицо. На кровь, которая не останавливалась. И чувствовала, как внутри что-то сжимается.

Она не знала, что делать. Не знала, как помочь. Но знала одно: она не отойдёт. Не бросит. Не сдасьтся.

Потому что она уже знала цену бездействия.

***

Тишина длилась недолго.

Пеши рванул вперёд. Хромая, спотыкаясь, но он добрался до Эрика — и схватил его за плечо.

— Ты! — заорал он, тряся Эрика. — Ты что, сдох?! Ты сидел и смотрел, как нас жрут! Я чуть не сдох! Нид ранен! А ты — ты просто сидел!

Эрик не сопротивлялся. Голова болталась, как у тряпичной куклы. Глаза — пустые.

— Ральф… — прошептал он.

— Да плевать на твоего Ральфа! — Пеши занёс кулак. — Ты!

— Хватит.

Голос Нида. Тихий, но твёрдый. Пеши замер. Обернулся.

Нид сидел на полу. Кровь всё ещё текла по груди, но он уже прижимал к ране ладонь. Смотрел на Пеши.

— Он не виноват. Оставь его.

Пеши открыл рот, чтобы возразить, но Нид не дал.

— Лисса. Пеши. Забаррикадируйте вход. Быстро.

Лисса уже поднималась. Слова Нида звучали спокойно. Уверенно. Как приказ. Она не стала спорить. Просто кивнула.

Пеши выдохнул. Отпустил Эрика. Тот осел на пол, снова уставившись на голову брата.

— Вёдра, — сказала Лисса. — Вон там. И стол.

Они вдвоём подошли к столу, на котором лежал Лукас. Лисса взялась за один край, Пеши — за другой. Тяжело. Мальчик был не тяжёлым, но без сознания — обузой. Они оттащили его к лежанке Элинор. Осторожно опустили. Лисса поправила его голову, чтобы не ударилась.

— Прости, — прошептала она. — Мы тебя не бросим.

Потом они взялись за вёдра. Ржавые, тяжёлые, полные золы. Подтащили к лестнице. Поставили. Пеши поднял с пола обломки досок, начал громоздить.

Лисса обернулась.

Нид сидел у стены. Из подсумка он достал бинты — серые, грязные, но целые. Пытался обмотать грудь одной рукой. Движения были неуклюжими. Рана кровоточила.

Она подошла. Опустилась рядом на колени.

— Дай сюда.

Нид поднял глаза. Удивление — слабое, усталое. Потом он просто кивнул. Отдал бинты.

— Вода? — спросила Лисса.

— Склянки. В сумке.

Она нашла одну. Открыла пробку. Полила на рану. Нид дёрнулся, но не отстранился. Лисса видела, как кожа вокруг пореза красная, воспалённая. Как кровь всё ещё сочится — медленно, но не останавливается. Пальцы дрожали. Она сжала бинт крепче. Начала обматывать. Туго, слой за слоем.

Нид смотрел на неё. Молчал.

— Не смотри, — сказала она, не поднимая глаз. — Просто терпи.

Он отвернулся. Уставился в стену.

Пеши закончил с баррикадой. Отступил. Оглядел. Криво, шатко, но вход перекрыт.

— Вроде готово, — выдохнул он. — Но это не на долго, Нид. Что дальше?

Нид поднялся. Медленно. Лисса помогла — придержала за локоть. Он кивнул ей. Потом пошёл к Эрику.

Тот всё ещё сидел на полу. Не двигался.

Нид остановился перед ним. Постоял. Потом заговорил — тихо, без злобы.

— Генрих дал тебе указания. На такой случай. Я знаю.

Эрик не поднял головы.

— Где бутылёк? — спросил Нид. — Тот, что он дал тебе. Где?

Эрик молчал. Потом губы дрогнули.

— Ральф… — прошептал он. — Он… он был…

— Эрик. — Нид шагнул ближе. — Бутылёк. Где?

Эрик поднял голову. Глаза — красные, пустые. Он посмотрел на Нида. И вдруг что-то изменилось. Что-то злое, тёмное. Он не видел её. В глазах — только голова Ральфа. Только кровь. Только боль. Меч в руке — как продолжение этой боли.

— Да что ты знаешь, — выдохнул он. — Грязнокровый... ублюдок.

Нид замер.

Потом сорвался. Схватил Эрика за грудки. Поднял с колен — легко, как пушинку. Притянул к себе. Лицо — в дюйме от лица.

— Что ты сказал? — прошипел он. — Ты идиот? Ты хочешь похоронить нас всех здесь? Где бутылёк, я спрашиваю?

Эрик дёрнулся. Оттолкнул Нида — неожиданно сильно. Нид пошатнулся, схватился за стену. Эрик рванулся в сторону. К мечу. Схватил. Вскинул.

— Не подходи! — заорал он. Лезвие дрожало в руке. — Не подходи, я сказал!

Нид выпрямился. Посмотрел на него. Потом на меч. Потом снова на Эрика.

Вздохнул. И взялся за свой.

— Успокойтесь! — Лисса шагнула между ними, подняв руки. — Пожалуйста! Мы все на одной стороне!

Эрик дёрнулся. Глаза — бешеные. Он не видел её. Не слышал. Только меч, только ярость, только боль.

— Это не твоё дело, тварь! — заорал он и начал махать клинком. — Это мое задание, я здесь главный!

Лезвие чиркнуло по плечу Лиссы. Ткань рясы разошлась, обнажая длинный порез. Кровь выступила — яркая, быстрая. Лисса отшатнулась, схватилась за плечо. В глазах — шок.

Нид замер.

Потом двинулся.

Он не закричал. Не бросился. Шагнул вперёд — методично, аккуратно. Эрик замахнулся снова, но Нид перехватил его руку. Вывернул. Прижал к стене. Вогнал меч в правое запястье — туда, где пальцы сжимали рукоять.

Эрик заорал. Меч выпал. Звон. Кровь хлынула по руке.

Нид прижал его к стене. Лицом к лицу.

— Что ты творишь?! — прошипел он. — Ты понимаешь, что делаешь, глупый идиот?!

Свободной рукой он сорвал с Эрика подсумок. Швырнул в ноги Пеши.

— Пеши! Достань бутылёк. Ты же знаешь, зачем он нужен. Или я не прав?

Пеши вздрогнул. Посмотрел на подсумок. Потом на Нида. Потом на Эрика, пригвождённого к стене. Медленно наклонился. Открыл. Достал.

Эрик застонал, пытаясь сползти по стене, сжав окровавленное запястье. Нид уже не обращал внимание на него. Он осматривал комнату.

Лукас — живой, вроде дышит. Элинор — тоже. Лисса — стоит рядом. Ранена, но держится. Эрик — уже не боец. И Пеши — потерянный.

Нид повернулся к Пеши. Заговорил — тихо, устало.

— Пойми. Лисса не враг. Это её брат и сестра. Они живы. Мы все пока живы. Но скоро умрём. Так для чего этот бутылёк, Пеши?

Пеши смотрел на него. Потом на бутылёк. Потом на Эрика, будто ожидая разрешения. Губы дрогнули сами.

— Он… — начал Пеши, сглатывая. — Он пробуждает нашу истинную натуру. Сущность зверя.

Нид молчал.

— Я не знаю, — продолжил Пеши, голос дрожал, — были ли те звери… нашими друзьями. Теми, кем мы были раньше. Или… или это другое.

Тишина.

Нид выдохнул. Медленно.

— Как я и знал, — прошептал он.

Потом посмотрел на Пеши. Прямо. Твёрдо.

— На тебя надежда. Если не ты — мы все умрём. Пей.

Пеши замер. Бутылёк в руке дрожал. Он смотрел на Нида. На Лиссу. На Эрика. На тела зверей. Потом — на бутылёк.

Медленно поднёс к губам.

— Нет! — Эрик снова попытался вырваться. — Пеши, не слушай его! Это моя часть! Моя задача! Генрих сказал сделать это мне!

Нид обернулся. Голос — ровный, холодный.

— Заткнись. Ты больше здесь не командуешь. Ты не в себе.

Он резко выдернул меч из его запястья. Кровь брызнула. Рука обмякла, пальцы разжались. Эрик рухнул на колени, схватился за проколотое запястье. Меч звякнул о пол.

Нид подобрал клинок. Повернулся к Лиссе. Подкинул.

Она поймала. Рукоять легла в ладонь. Тяжёлая. Чужая.

Нид подошёл. Взял её за раненое плечо — осторожно, почти нежно. Заглянул в глаза.

— Всё будет хорошо. Не бойся. Я же здесь.

Улыбнулся. Слабо. Устало. Но — улыбнулся.

Лисса хотела ответить. Не успела.

Пеши закричал.

Бутылёк выпал из его руки. Стекло звякнуло о камень. Пеши согнулся — руки прижаты к животу, лицо искажено. Крик перешёл в вой. Горло будто разрывало изнутри. Кости хрустнули — громко, мокро. Он упал на четвереньки. Спина выгнулась дугой. Кожа натянулась — и лопнула. Тёмная кровь брызнула на пол. Шерсть полезла клочьями — мокрыми, слипшимися. Он завыл снова. Не человеческим голосом. Глаза закатились, потом вспыхнули жёлтым — ярким, звериным. Он больше не был Пеши. Он был тварью.

Лисса смотрела. И не могла отвести взгляд. Тело Пеши выгибалось, ломалось, трещало. Кости выворачивались. Сухожилия рвались. Кожа лопалась, обнажая мясо. Шерсть пробивалась сквозь кровь. Он не просто менялся — он рвался изнутри. Кричал. Выл. Захлёбывался собственным голосом. Она хотела закричать. Хотела броситься. Но ноги вросли в пол. Только слёзы. Только дрожь. Только рука Нида, которая сжала её ладонь — крепко, до боли.

Потом Пеши затих.

Зверь стоял на четырёх лапах. Огромный. Чёрный. Тот самый. Волкоподобный. Голова низко опущена. Из пасти рвалось дыхание — хриплое, горячее.

Лисса замерла. Нид не двинулся.

Зверь поднял голову. Посмотрел на них. Глаза — пустые. Голодные. Он не узнавал. Или не помнил.

Рыкнул. И бросился.

Нид рванул навстречу. Кулак — прямо в нос. Зверь отлетел, заскулил, тряхнул головой.

— Пеши! — заорал Нид. — Приди в себя! Давай! Ты сможешь! Вся надежда на тебя!

Зверь замер. Моргнул. Что-то мелькнуло в жёлтых глазах. Узнал? Боль? Или приказ?

Не успел ответить.

Баррикада рухнула.

Доски разлетелись. В подвал ворвался ещё один зверь — такой же, чёрный, слюнявый. Прыгнул на Пеши.

Пеши-зверь встретил его в воздухе. Клубком — рычание, когти, кровь. Покатились по полу. Нид метнулся следом. Подсечка — точно по лапе. Меч вошёл в сустав. Зверь взвыл. Пеши вцепился ему в горло. Дёрнул. Хруст.

Тварь обмякла.

Пеши-зверь вскочил. Голова в крови. Глаза — бешеные. Он рванул к лестнице. Раскидал баррикаду — доски полетели в стороны. Выскочил наверх.

Лисса дёрнулась следом. Нид схватил её за руку.

— Стой! — рявкнул он. — Это самоубийство!

Она замерла. Посмотрела наверх. Оттуда — рычание, визг, хруст. Пеши-зверь дрался. С пятью. Один против всех.

Нид смотрел на лестницу. Рука сжала меч. Потом он посмотрел на Лиссу. На Лукаса. На Элинор. И не двинулся. Он не мог. Не сейчас.

Эрик сидел на полу. Прижимал запястье. Кровь капала на пол — тёмная, густая. Он снова смотрел на голову Ральфа. Губы дрожали.

— Прости, — прошептал он. — Ральф, прости. Я не хотел. Я не знал. Я не знал, что так будет. Я не хотел…

Слёзы текли по лицу. Он не вытирал.

Потом замолчал. Поднял голову. Посмотрел на меч Пеши — тот лежал у стены, оброненный при превращении. Эрик поднялся. Шатаясь, добрался до него. Подобрал. Взял в здоровую руку.

— Я иду, — выдохнул он. — Ральф, я иду. Подожди меня.

Он рванул к лестнице. Быстрее, чем можно было ожидать от раненого. Исчез наверху.

Нид не остановил его. Не успел. Или не захотел.

Тишина. Одна секунда. Две.

Потом небо разорвал крик.

Вороний. Пронзительный. Дикий. Он шёл сверху — из темноты, из-за деревьев, из самого леса. Лисса узнала его. Тот самый. Крик Люпина. Тот, что она слышала в ночь, когда всё началось.

Лес ответил, как и в первый раз. Гул — низкий, вибрирующий — прокатился по земле. Отозвался в ушах. В костях. В камнях.

Бойня на верху затихла, сменившись звоном в ушах.

Нид и Лисса медленно поднялись наверх, оглядывая обстановку.

Звери, что терзали Пеши скулили и рычали. Они уже не обращали внимание на детей. Крик въелся в их головы, заполняя всю кровожадность.

Камни на капище — старые, покрытые символами — начали пульсировать. Изумрудный свет разлился по трещинам. Ярче и ярче.

Из-за деревьев начали появляться фигуры.

Люди. Бабки. Деды. Молодые. Дети. Они бежали к капищу — молча, быстро, не глядя друг на друга. Босые, в грязи, в рваной одежде, с пустыми глазами. Словно безумцы. Словно что-то звало их — и они не могли не идти. Земля дрожала под их ногами. Они не кричали. Не стонали. Просто бежали — молча, как вода, которая прорвала плотину. И на бегу — менялись.

Спины выгибались. Шерсть прорывалась сквозь кожу. Кости хрустели — громко, мокро. Лица вытягивались. Челюсти щёлкали. Зубы прорезались сквозь дёсны. Глаза вспыхивали жёлтым. Вороны. Волки. Свиньи. Ящеры. Твари всех форм и размеров — они заполняли поляну. Окружали подвал. Шли к детям.

Лисса смотрела. И узнавала.

Вот старик с рынка — тот, что всегда продавал ей по скидке. Вот мальчик, который ловил рыбу на ручье. Вот женщина, которая поила их молоком. Почти всех она знала. Все, кто жил в деревне. Они бежали — и менялись.

А потом она поняла.

— Все они… — прошептала она. — Они же давно погибли...

Нид схватил Лиссу за руку. Сжал. Крепко. До боли.

— Стой, — выдохнул он. — Не двигайся.

Она и не могла. Ноги будто приросли к земле. Слёзы текли по лицу. Она хотела закричать. Хотела броситься. Но тело не слушалось. Только слёзы, дрожь и гул в ушах. Только рука Нида, которая сжимала её ладонь — крепко, до боли. Как будто он тоже боялся. Как будто он тоже не знал, что делать.

Камни пульсировали. Лес гудел. Голова раскалывалась.

А твари всё бежали.

И тогда пол подвала взорвался.

Доски, земля, камни — всё разлетелось. Из дыры вырвалось что-то огромное. Чёрное. Крылья — широкие, сильные — ударили по воздуху. Ворон. Громадный. Выше дома. Глаза — алые.

Лукас.

Он взмыл в небо. Над капищем. Над лесом. Над всеми тварями.

Лисса смотрела. Слёзы текли по лицу. Она не вытирала. Не могла.

— Лукас… — прошептала она.

Ворон замер в небе, расправив крылья. И закричал — в ответ на зов отца.

Глава 6. Белые слёзы черной души

Двери резиденции Рейнольда Амаранта распахнулись с грохотом. Тяжёлые, дубовые, обитые железом — они не выдержали удара. Рудерик ворвался внутрь, и эхо удара прокатилось по мраморному холлу, отражаясь от колонн, от стен, от высокого потолка.

Он был в доспехах. Грязных. Боевых. Свежая кровь — чужая — стекала по нагруднику, капала на пол. Тёмные капли. Одна за другой. Кап. Кап. Кап. Дыхание — рваное, хриплое. В горле — сухость. В груди — огонь. Глаза — бешеные. Он не спал. Не ел. Не отдыхал. Он шёл. Долго. Быстро. Сюда.

— Эльза! — закричал он. Голос сорвался. — Эльза!

Тишина. Только эхо. И где-то — далеко — треск огня. Пожар. Где-то горело. Но не здесь. Пока не здесь.

Он побежал. Через холл. Мимо мраморных колонн. Мимо высоких окон. Мимо зеркал. В зеркалах — его отражение. Чужое. Грязное. Окровавленное. Он не смотрел. Он бежал.

Гостиная. Пусто. Тишина. Только опрокинутый стул. Разбитая ваза. Лепестки роз на полу. Красные. Как кровь.

Он побежал дальше. Коридор. Длинный. Тёмный. Свечи — погасли. Или их задуло. Или их не было. Только лунный свет. Бледный. Холодный. Он скользил по стенам. По портретам. По лицам. Незнакомым. Чужим. Он не смотрел. Он бежал.

Двери. Одна. Вторая. Третья. Он открывал их. Рывком. Стук. Тишина. Пусто. Пусто. Пусто. Каждая — как удар. Каждая — как надежда. И каждая — как приговор.

— Эльза! Кто-нибудь!

Никого. Только тишина. Только запах. Гарь. Кровь. Что-то ещё. Сладковатое. Тошнотворное. Запах смерти. Он знал его. Знал слишком хорошо.

Он бежал быстрее. Ноги скользили по паркету. Он хватался за стены. За дверные ручки. За что угодно. Только бы не упасть. Только бы найти. Только бы успеть.

Одна из дверей. Приоткрыта. Он толкнул. Замер.

Рука. Женская. Сжимает кочергу. Чугунную. Тяжёлую. Пальцы — побелевшие. Сжатые до хруста. Костяшки — белые. Как мел. Она держала её. До конца. Даже когда не было сил. Даже когда не было надежды.

Рудерик сглотнул. Горло сжалось. Он знал. Уже знал. Но всё равно — медленно. Медленно. Открыл дверь.

Бенретта.

Она лежала на полу. Изрезанная. Глаза — пустые. Смотрели в потолок. Или в никуда. Но в руке — кочерга. Она отбивалась. До конца. Даже когда поняла, что не спасётся. Она отбивалась.

Рудерик смотрел на неё. Долго. Тяжело. И в груди — что-то сжалось. Боль. И — облегчение. Он ненавидел себя за это. Но это было. Это было сильнее его. Он не мог это изменить. Не Эльза, а Бенретта. Эльза — где-то там. Ещё там. Может быть. Ещё жива. Может быть.

— Прости, — прошептал рыцарь.

Он не сказал этого вслух. Только губами. Потом отвернулся. И пошёл дальше. Медленнее. Тише. Потому что враг — рядом. Где-то здесь. И он — не один. Их — много. Он слышал. Шаги. Голоса. Смех. Где-то там. За стеной. За дверью. За углом.

Шаг. Ещё шаг. Он слышал. Плач. Детский. Тонкий. Отчаянный. Из-за двери. В конце коридора. Сердце забилось чаще. Быстрее. Как птица в клетке. Он двинулся туда. Медленно. Рука на мече. Пальцы — на рукояти. Холодная сталь. Знакомая. Родная. Он сжал её. И пошёл.

Дверь. Ещё одна. Приоткрыта. Он толкнул.

И замер.

Эльза. На полу. Платье — разодрано. Щека — мокрая. Глаза — пустые. Ничего не видящие. Смотрели в никуда. Или в него. Или сквозь него. Она была здесь. Но её не было. Она ушла. Куда-то. Далеко. Туда, где нет боли. Туда, где нет их.

Над ней — третий. Здоровый. В лёгкой броне. Натягивал штаны. Спешил. Ухмылялся. Говорил что-то. Грязное. Пошлое. Рудерик не слышал. Не хотел слышать. Он смотрел на неё. Только на неё.

Рядом — второй. Держал на руках ребёнка. Девочку. Беловолосую. Плачущую. Пытался зажать ей рот. Она вырывалась. Кричала. Звала. Маму. Или его. Или кого-то. Кого-то, кто придёт. Кто спасёт.

У дверей — первый. Ближе всех к Рудерику. Ухмылялся. Смотрел. Смеялся. Говорил что-то. Второму. Тому, что держал ребёнка. Что-то весёлое. Что-то, что казалось ему смешным.

Рудерик смотрел. И в глазах его — что-то погасло. Он не закричал. Не бросился. Он просто смотрел. На неё. На Эльзу. На ту, которую любил. На ту, которую не спас.

Он не видел их. Не слышал. В комнате были только он и она. Только он и Эльза. И тишина. Гулкая. Мёртвая.

Первый — тот, что стоял у дверей, ближе всех к Рудерику, — начал оборачиваться. Медленно. Как во сне. Как под водой. Второй — тот, что держал Элинор, — попятился. Указал на Рудерика. Крикнул первому. Обернись, мол. Но было поздно.

Одна секунда.

Рудерик выхватил меч. Голова первого слетела. Кровь — на стены. На пол. На него. Горячая. Липкая. Чужая.

Он влетел в комнату. Рукоятью — по голове третьего, того, что стоял над Эльзой. Удар. Глухой. Тяжёлый. Тот отлетел к стене. Рухнул. Затих.

Второй — тот, что держал Элинор, — попятился. Лицо — белое. Глаза — бешеные. Он рванул кинжал из-за пояса. Приставил к горлу девочки. Лезвие — к тонкой коже. К жилке. Ко всему, что было.

— Отойди! — заорал он. Голос сорвался. — Отойди, тварь!

Он заикался. Запинался. Слова — рваные. Как дыхание. Как руки. Как всё.

— Я... я... я сказал, отойди!

Рудерик не двинулся. Смотрел. Только на него. Только на кинжал. Только на девочку. На Элинор. На дочь Эльзы.

Второй смотрел на него. И что-то в нём — ломалось. Глаза — метались. Руки — дрожали. Кинжал — ходил ходуном у горла девочки.

— Прости, — вдруг выдохнул он. — Прости. Я... я говорил ему. Нельзя. Не надо было. Я говорил...

Он не договорил.

Рудерик шагнул. Меч вошёл между глаз. Тот рухнул. Кинжал выпал. Звякнул о пол. Рудерик выхватил девочку. Прижал к себе. Потом положил на пол. Рядом с Эльзой. Осторожно. Медленно. Как будто она — стекло. Как будто она — всё.

Эльза не двигалась. Смотрела в потолок. Пустыми глазами. Девочка плакала. Тянулась к ней. Маленькие ручки. Тонкие пальчики. Она не понимала. Ещё не понимала. И это было милосердием.

А третий — тот, что стоял над Эльзой, — очнулся. Зашевелился. Застонал. Поднял голову. Увидел Рудерика. И — заорал:

— Тварь! Да я...

И этот тоже не успел.

Рудерик уже был перед ним. Близко. Вплотную. Схватил за грудки. Поднял. Притянул к себе. Лицо — в дюйме от лица. И — начал бить. Кулаками. Стальными. По лицу. По голове. Раз. Другой. Ещё.

Он бил. И не мог остановиться. Потому что это — не месть. Это — ярость. Бессилие. Боль. Всё, что он не мог высказать. Всё, что он не мог вернуть. Всё, что он потерял. Он бил. И бил. И бил. Пока лицо не превратилось в мясо. Пока тело не обмякло. Пока не осталось ничего кроме крови.

Пока плач не остановил его. Девочка — Элинор. Она плакала. Пыталась забраться на руки матери. Тянулась. Цеплялась. А та — не двигалась. Смотрела в потолок. Пустыми глазами. Не слышала. Не видела. Не чувствовала.

Девочка взревела навзрыд и в этот миг кулак Рудерика остановился.

Он замер. Его руки этого не могли — они тряслись: от боли, от раны, от отчаяния. Рыцарь посмотрел на них, попытался взять контроль над собственным телом, но оно не поддавалось.

Он обернулся. Посмотрел на Эльзу. На ту, которую не спас. На ту, ради которой пришёл. Тяжело. И в глазах — не ярость. Пустота.

А потом — Рудерик заплакал.

***

Рывок.

Воздух. Холод. Сырость. Чёрный рыцарь захлебнулся. Горло — сжалось. Лёгкие, или то что от них осталось, — горели. Тело — дрожало. Он рванулся. Всем телом. Как зверь. Как рыба на берегу. Как утопающий. И — вырвался. Из-под обломков. Из темноты. Из прошлого. В холод. В сырость. В настоящее.

Он упал. На колени. Руки — в грязь. В пепел. В золу. Он стоял на четвереньках. И кашлял. И хрипел. И пытался вдохнуть. Но воздух — не шёл. Как будто его не было. Как будто он остался там. В той комнате. С Эльзой. С кровью. С пустотой.

Он поднял голову. Мир — плыл. Кружился. Тёмный. Мокрый. Холодный. Он не знал, где он. Не помнил. Не понимал.

Чёрный рыцарь поднялся. Медленно. Тяжело. Пошатнулся. Но — встал. Огляделся. Обломки. Пепел. Обугленные брёвна. Где-то далеко — огонь. Пожар. Крики. Плач. Детский. Женский. Старческий. Много. Везде.

Он посмотрел на свои руки. Окровавленные. Грязные. Дрожащие. Он не узнавал их. Но это было неважно. Важно было другое. В одной руке — что-то. Тёплое. Металл. Кулон. Половинка сердца. Лицо женщины. Эльза.

Сжал кулон. Сильнее. До боли. До хруста. Пальцы — костлявые. Чужие. Обхватили серебро. И — держали. Крепко. Как будто это — единственное, что осталось. Как будто это — последнее. Как будто это — всё.

Поднял его к лицу, сквозь поломанное забрало. Посмотрел на миниатюру. На женщину. На Эльзу. И — вспомнил. Тот день. Предательство собрата. Всё. Сразу. Как будто плотину прорвало. А потом — комната. Кровь. Эльза. Девочка — Элинор. Всё. Сразу. И — разом.

Он сжал кулон. Сунул за пазуху. И — пошёл. Ноги — несли. Тело — слушалось. Плохо. Как чужое. Но — слушалось. Он шёл. Через пепел. Через обугленные брёвна. Через темноту.

Он вышел к деревне.

И замер.

Деревня горела. Дома — рушились. Крыши — проваливались. Огонь — ревел. Дым — застилал небо. Чёрный. Густой. И — крики. Везде. Из каждого дома. Из каждой щели. Из-под каждой крыши.

А по улицам — мертвяки. Много. В чёрных доспехах. С пустыми глазницами. Они шли. Медленно. Молча. И тащили. Верёвки. На верёвках — люди. Жители. Старики. Женщины. Дети. Связанные. Друг за другом. Как скот. Как добыча. Как трофеи.

Чёрный рыцарь смотрел. И не понимал. Что это? Где он? Как здесь оказался? Он не помнил. Не знал. Но видел. И — что-то внутри — сжалось. Больно. Горячо. Зло.

Он шагнул вперёд. Вышел на дорогу. Прямо перед мертвяками. Они остановились. Молча. Смотрели. Пустыми глазницами. Ждали.

Он выхватил меч. Поднял. И — закричал:

— Отпустите их! Немедленно!

Мертвяки стояли. Молчали. Смотрели. Потом — один. Тот, что шёл первым. С верёвкой в руке. Повернул голову. Медленно. Скрипуче. Как несмазанная дверь. Посмотрел на него. И — разжал пальцы. Верёвка упала. На землю. В грязь.

— Как прикажите, — прохрипел он. Голос — рваный. Как будто горло — порвано. Как будто слова — давались с болью.

Чёрный рыцарь замер. Прикажите? Он? Почему — прикажите?

Другой мертвяк. Тот, что был похож на него. В таких же доспехах. С таким же гербом. Подошёл. Ближе. Остановился. Посмотрел. И — заговорил. Лучше. Чётче. Почти как живой.

— Что случилось, командир? Мы же действуем согласно вашим указаниям.

Чёрный рыцарь смотрел на него. И не понимал. Командир? Он? Почему — командир? Как он здесь оказался?

Он про себя. Тихо. Почти беззвучно:

— Что здесь происходит? Что я здесь делаю? Где?! Где Эльза?

Он посмотрел на мертвяков. На людей. На верёвки. На огонь. На всё. И — понял. Или — почувствовал. Что-то. Внутри. Что-то, что было сильнее памяти. Сильнее пустоты. Сильнее всего.

— Это неважно, — сказал он, — пока неважно. Эти люди беззащитны. Они нуждаются. Нуждаются во мне.

— Я не позволю вам причинить вред этим людям! — воскликнул рыцарь на все поле будущего боя.

Он шагнул вперёд.

Первый мертвяк — тот, что с верёвкой, — дёрнулся. Поднял руку. Но было слишком поздно. Меч черного рыцаря уже вошёл в шею. Сверху вниз. До груди. Кровь — тёмная, густая — брызнула на дорогу. Тело рухнуло. Верёвка — выпала. Освободилась. Ещё одна. Ещё одна.

Второй — справа. Замахнулся. Копьё. Длинное. Чёрное. Рыцарь ушёл влево. Корпусом, не ногами. Копьё прошло мимо. Он шагнул вперёд. Меч — под челюсть. Вверх. Голова — отлетела. Тело — ещё стояло. Потом — рухнуло.

Третий — слева. Топор. Тяжёлый. Опустил. Чёрный рыцарь принял на меч. Плашмя. Лязг. Искры. Отдача — в руку. В плечо. Он выдержал. Ушёл вправо. Развернул клинок. Удар — в бок. Под доспех. В прореху. Тварь — зашаталась. Он добил. В шею. Коротко. Резко.

Четвёртый — уже бежал. На него. С мечом. Чёрный рыцарь не стал ждать. Шагнул навстречу. Сблизился. Слишком близко. Для меча. Он ударил рукоятью. В лицо. Хруст. Тварь — отлетела. Он добил. На земле. В грудь. Один раз. Второй. Третий.

Рыцарь рубил. Методично. Молча. Как машина. Как оружие. Как чёрный рыцарь. Он не чувствовал боли. Не чувствовал усталости. Только — ярость. Только — злость. Только — память о том страшном дне.

***

В толпе связанных — Ягор. Мужик. Коренастый. Чуть с сединой. Плечи — широкие. Руки — как лопаты. Он смотрел. И — прочухал. Сразу. Что к чему. Что началось. Что можно. Он рванул верёвки. На руках. Ещё до этого — освободился. Просто — притворялся, ждал, подходящий момент. И — дождался.

Он подобрал меч. Один из мертвяков — уже убитый. Чёрным рыцарем. Меч — тяжёлый. Хороший. Баланс — в рукояти. Он сжал. И — начал рубить.

Первый — на него. С копьём. Ягор не стал блокировать. Он ушёл в сторону. Пропустил копьё. И — рубанул. Сверху. По руке. Копьё — выпало. Тварь — зарычала. Он добил. В голову. Как колоду. Раз. Два. Три. Пока не хрустнуло.

Второй — сзади. Мужик почувствовал. Развернулся. Меч — вскользь. По доспеху. Искры. Он шагнул вперёд. Пнул. В колено. Тварь — осела. Он ударил. Сверху. В затылок. Глухо. Мокро. Тварь — затихла.

Третий — толкнул его. В плечо. Он пошатнулся. Но устоял. Схватил тварь за руку. Рванул. На себя. И — головой. В лицо. Хруст. Тварь — отшатнулась. Он рубанул. По шее. Голова — набок. Тело — рухнуло.

Мужик освобождал. Жителей. Рвал верёвки. Одну за другой. Кричал:

— Мужики, бабы! У кого есть силы! У кого есть дух! Защитим детей! Защитим дом наш!

Толпа — не сразу, но ответила, хором:

— Да! Ягор! Мы с тобой!

Среди толпы один заорал:

— Видимо, у этих мразей что-то случилось! Раз они начали убивать друг друга! Вперёд!

И — началось. Мясорубка. Мертвяки — резали мужиков. Мужики — резали мертвяков.

Поле боя заполонило все больше криков, но уже не криков страха, а решимости. За себя, за брата, за семью. Каждый житель был готов отдать жизнь за деревню.

В это время маленькая девочка. Лет пяти. Случайно в панике выбежала на дорогу. Прямо под мертвяка. Тот занёс меч. Двумя руками. Над головой. Сверху. Вниз.

Ягор заметил это, но не успел.

— Нет! — со всей яростью крикнул мужик, простирая своим басом поле боя.

Но — было поздно. Или — нет.

Чёрный рыцарь — метнулся. Быстрее, чем можно было. Он встал между девочкой и мертвяком.

Меч — вошёл. В мертвяка. Сбоку. Под руку. В грудь. До сердца. Тварь — дёрнулась. Меч — в сторону. Тело — пополам. Верхняя часть — упала. Нижняя — ещё стояла. Секунду. Потом — рухнула.

Девочка — жива. Цела и невредима. Только смотрела на своего спасителя большими глазами. И — не плакала. Только смотрела.

Ягор замер, смотря со стороны. На чёрного рыцаря, на девочку, на мертвяка. Он понял, что рыцарь не враг. Что ему можно верить.

Он кивнул. Чёрному рыцарю. Молча.

И бойня продолжилась...

***

Командир мертвяков — тот, что был похож на чёрного рыцаря, — стоял на холме. Смотрел. Молча. Как люди рубят его солдат. Как Ягор освобождает жителей. Как чёрный рыцарь убивает одного за другим. Он не двигался. Не помогал. Только смотрел.

Потом, спустя время, он поднял руку. Сжал кулак. И — хрипло, рвано, как будто горло порвано, как будто слова давались с болью:

— Отступаем. Все. За мной. В лес.

Мертвяки остановились. Разом. Как по команде. Повернулись. И пошли. Молча. Медленно. Растворяясь в темноте, в лесу, между деревьями, в никуда. Через минуту — ни одного. Только тела. Только кровь. Только дым.

Ягор опустил меч, тяжело дышал. Посмотрел на дорогу, на тела, на живых, на мёртвых. Потом — на дома, на огонь, на то, что ещё можно было спасти.

— Тушить! — заорал он. — Живо! Мужики! Вёдра! Песок! Чем угодно! Тушить!

Люди бросились. Кто-то за водой, кто-то за песком, кто-то просто руками, землёй, тряпками. Всё, что было. Всё, что могло. Горели дома, горели сараи, горело всё. И люди бегали, кричали, тушили, спасали. Что могли. Что успевали. Что осталось.

Чёрный рыцарь смотрел, не понимал, что делать. Но видел — как люди тушат, как борются, как спасают. И что-то внутри сжалось. Он шагнул к ближайшему дому, схватил пустую бочку, побежал к колодцу, набрал, принёс, вылил в огонь. Потом ещё раз. Ещё. Ещё. Он не думал, просто делал. Как все. Как люди.

Но они смотрели на него странно. Кто-то отходил в сторону, кто-то замирал, кто-то хватался за меч. Кто-то просто смотрел — с ужасом, с недоверием, с чем-то, чего чёрный рыцарь не понимал. Он помогал. Он тушил. Он спасал. Почему смотрят? Почему боятся?

Рыцарь остановился, посмотрел на них — на их лица, на их глаза. И не понял. Что не так. Что с ним. Что не так.

Ягор видел всё. Как люди сторонятся. Как чёрный рыцарь не понимает. Как маленькая девочка — та, что он спас, — стоит в стороне. Смотрит. Не боится. Только смотрит. И держит что-то в руке. Маленькое. Яркое.

Он подошёл к девочке, присел на корточки. Посмотрел на неё, на руку, на цветок. Простой цветочек. Он улыбнулся — слабо, тепло. И шепнул тихо, чтобы только она слышала:

— Ну же. Давай. Не бойся. Он хороший. Он спас тебя. Иди.

Девочка посмотрела на него, потом на чёрного рыцаря, потом снова на него. И кивнула. Медленно, как будто решилась. Как будто переступила через что-то. Через страх. Через всё. И пошла. К чёрному рыцарю. Маленькая. Босая. В рваном платье. С цветком в руке.

Чёрный рыцарь смотрел на неё. Как она идёт. Как приближается. Как протягивает руку — маленькую, тонкую, с цветком на ладони. Простым полевым цветком, вроде ромашки. Она смотрела на него большими глазами. И не боялась. Не отходила. Не убегала. Просто стояла. И протягивала цветок.

Чёрный рыцарь смотрел на неё, вглядываясь в каждый лоскут волос, и что-то в этот момент дрогнуло внутри него. Что-то, что было глубоко. Глубже памяти. Глубже пустоты. Глубже всего. Он протянул руку. Медленно. Осторожно. Как будто боялся. Как будто не верил. Как будто впервые. За долго. За очень долго. Он коснулся пальцами ладошки девочки — тёплой, живой. И цветка. Нежного. Хрупкого. Живого.

И в этот момент, когда пальцы коснулись, когда тепло перешло от неё к нему, от него к ней, — что-то щёлкнуло внутри. Как будто плотину прорвало. Как будто стену сломало. Как будто тьму разорвало. И он провалился. В воспоминание.

В память своей смерти.