Скверная жизнь дракона. Книга первая. Часть 2

Глава 5

Я сбился со счёта, сколько раз за последнее время приходил в сознание. Но сейчас мне было особенно плохо: я ничего не слышал и даже не мог открыть глаза. Лишь чувствовал странную прерывистую тряску, как у спущенного с пригорка мячика. Зато хоть лог-файл смог открыть без проблем.

Жизнь: 1346/3440

Мана: 1173/1480

Выносливость: 2157/3440

Судя по количеству восстановившееся [маны], я провёл в скверной отключке практически двенадцать часов всё время в реке, и днём. Меня мог заметить кто угодно, но гораздо серьёзней то, что за эти полдня [жизни] восполнились лишь на три сотни пунктов. Слишком медленно. Но они хотя бы восстанавливались, да и негативных статусов в лог-файле нет.

Тряска медленно угасала, пока не прекратилась. Около головы хлопнул воздух, как от взмаха веера. Меня кто-то тронул за голову. Толстые пальцы и огромная ладонь тёрлись об остатки моей морды, специально чуть надавив на повреждённую часть. От боли я едва не закричал, но сдержался. Хотелось вскочить и улететь – но крылья сломаны. Хотелось убежать – но передние лапы оторваны. Хотелось звать на помощь – но я один, и должен рассчитывать только на себя. Меня схватили, это факт. А я хочу жить. И должен как можно тщательней прикидываться бессознательным телом.

Поглаживания длились несколько секунд, показавшиеся мне наполненной агонией вечностью. Но боль от прикосновений постепенно угасала, а чувства возвращались. Я лежал на грубо сделанной решётке из чего-то круглого и сучковатого, и кожей ощущал, что меня чем-то накрыли. Хотелось бы приподнять голову и осмотреть себя, но мне и чувств достаточно. Небольшой жар ощущается груди, в обрубке хвоста и морде. А запаса [выносливости] хватит на восемь сеансов самолечения. Пожалуй, отправлю три заряда в хвост, три в грудь, один в правую часть морды и один в глаз, чтобы видеть чуть лучше.

– Нука́ат аа́ркас шоо́т ду новама́ат, – раздался молодой голос где-то слева от меня.

– Руктамма́ат у́укта ну догтоо́р. Тамкаа́т маа́ктат ну лодалго́ом, – ему ответил другой молодой голос.

– Ду ма́актат. Каа́птаг оо́с ну орока́ат, – сказал первый.

– Дур акта…

– Ну маа́с! – прокричал третий голос, грубый, низкий. – Ма́ас таа́ктарос ну долшоо́с. Аа́рпа ну каа́тул.

Разумные засуетились, фыркнули лошади, волокуши дёрнулись. Меня потащили дальше. Я аккуратно приоткрыл левый глаз. Сквозь белую дымку получилось рассмотреть грубое покрывало, накрывшее меня, а под волокушами из толстых жердей виднелась жёлто-оранжевая земля прерий с редкими клочками трав.

Я слышал голоса трёх разумных, но на двух фыркающих лошадях могут быть наездники. Буду считать, что разумных пятеро. Расклад не в мою пользу, да и на магию рассчитывать не стоит: вдруг у них тоже есть [Магические щиты], как у того дворфа. Хотя бы понятно, на каком языке они говорили. Немного мелодичный и обрывистый, с протяжными гласными в словах. Это язык орков, у прочих рас интонация на согласных не скачет.

Из того разговора я запомнил отдельные слова, а суть орочьего языка в протяжном слоге: выкинь из предложения хоть одно слово, и смысл изменится. А у некоторых слов вообще может быть от трёх до двадцати значений и, нередко, абсолютно противоположных. Холодный, горячий, тёплый, сырой – это одно слово, в зависимости от контекста и построения предложения.

Но всё же я смог вспомнить отдельную фразу: «Ну маа́с!». В ней три значения: [Обед готов] или утверждение [Будем есть]; [Ждут], [Ожидают], или [Готовы взять]; [Вижу далеко] или просто [Вижу]. Не знаю, какой вариант правильный – но на первой же остановке подгадаю момент, перебью всех орков и уползу куда-нибудь подальше.

Через три часа солнце скрылось за горизонтом, а орки безостановочно шли вперёд. Спустя ещё семь часов наступило утро, а орки всё шли вперёд. Молча, не останавливаясь, лишь изредка один из них ненадолго отставал, чтобы вскоре прибежать обратно.

К вечеру моя паранойя взбесилась, скребя когтистыми пальцами по моему сердечку. Потому что орки как звери сутки шли без перерывов и привалов. Но к наступившему утру меня уже больше беспокоили лошади, так ни разу не остановившиеся. Либо они могут на ходу есть, пить и спать, либо это не вовсе лошади. Но всё равно я ждал, когда орки остановятся. И постоянно запускал самолечение, как только [выносливости] накапливалось на два сеанса.

К новому вечеру мне стало пофиг на орков, на их лошадей, на спрятавшееся солнце. На всё. Обрубок хвоста отдавал жаром, живот покрылся испариной, а дыхание увлажнилось. Обрубок хвоста, пока я плавал, почти всё время был под водой. Началось заражение. К утру испариной покрылась спина. Меня лихорадило. Человек бы давно помер, но у драконов сильный иммунитет. Всё это время он справлялся с заражением, но сдал позиции. Теперь моя очередь. Благо после каждого сеанса лечения жар отступал, а возвращался практически перед следующим сеансом. Это обнадёживало.

Очередной вечер. Солнце не светит, луна не греет, ветер шелестит травой. Орки не останавливаются, лошади фыркают. Дышать плохо. Мысли путаются. Кажется, испариной покрылись передние лапы. Даже те места, которых нет. Обрубок хвостика горит от зудящей боли. После сеанса лечения боль ненадолго отходит. Хочется встать и осмотреться. Но нельзя. Надо ждать. Скоро орки выдохнутся и устроят привал. Надо терпеть. И лечить хвостик.

Тряска? Нет, остановка. Мой бедный хвостик, как же больно. Слышу звуки, много звуков. Разных. Речь. Много. Уже утро? Под жердями волокуши много света. Вокруг много звуков. Надо зажмуриться. Притвориться, что без сознания.

Хлопок. Ветерок прошёлся по морде. Приподняли край ткани. Боль в морде на повреждённом месте разорвала сознание. Я закричал, постарался выскочить из волокуши и накинуться на трогавшую меня тварь, но упал мордой в землю, от слабости и не найдя опоры в оторванных передних лапах.

– Баа́кат! Баа́кат! – вокруг меня кричали размытые силуэты.

– Маакта́! – центральный силуэт прокричал хриплым голосом, обращаясь к бежавшему ко мне разумному. Он держал что-то в руках. Первое [Магическое копьё] остановило его, второе – свалило с ног.

– Утаа́ррмаг! – кто-то завопил, и несколько силуэтов из толпы двинулись в мою сторону.

– Маакта́! – повторил центральный силуэт, палкой показывая на каждого из толпы. – Туаакта́с каа́рракт ну га́аг.

– У́граа, – толпа вокруг меня ответила хором и отошла, живой изгородью окружая меня и центральную фигуру. Высокую, с широкими плечами и в странных коричневых и серо-зелёных одеждах.

– Ну́утрас ну таркаа́т гастарра́ат. Ноо… – неся свою тарабарщину, орк остановился в пяти метрах от меня и присел на оба колена. Он не затыкался, а я вообще не мог понять, что он несёт. Молитву перед едой читает, что ли? Вряд ли, иначе бы меня давно разорвали.

– Кто ты? Назови себя! – я мыслеречью пробился к орку в сознание. Тот дёрнулся и едва не упал от неожиданности. – Говори мыслеречью.

– Меня зовут Аркат, древнейший. Я вождь племени Синего Аиста. Ноо́крус нашли тебя на берегу реки. Прости нас, тот глупец – единственный, кто посмел напасть на жителя небес.

– Где я? – я вообще не понял смысла услышанного, но точно уверен, что почтительная манера этого Арката – всего лишь фарс. Они собрались разобрать, распилить меня на части.

– Ты на землях хоото́н ну Сутта́ак, древнейший. А это, – орк показал себе за спину, – наш стан.

– Что ты хотел сделать со мной?

– Мы хотели помочь тебе, древнейший. Ты ранен, ты умираешь. Мы хотели помочь тебе, а ты помог бы нам. Твоя кровь – она нужна нам. Но кровь мёртвого древнейшего – ничто для нас.

– Моя кровь? Зачем? – от приступа боли в хвостике я едва не зарычал, но сдержался.

– Она нужна нам для гуурто́г ну дажсо́ов, древнейший. Для ритуала преображения. Взамен мы укроем тебя. Мы накормим тебя. Наши лекари остановят твои болезни. Но прости, древнейший – твой хвост потерян. И лапы.

Верить его словам глупо, но если он говорит хоть толику правды, то у меня появится шанс выжить. Я подлечусь, восстановлю крылья и улечу на поиски мамы и сестрёнки. Но орк сказал, что хвост и лапы потеряны, значит, они не знают, что я умею регенерировать?

Я повернул голову, чтобы хоть немного осмотреть хвост. Лучше бы я этого не делал. Половины хвоста нет, а большая часть из оставшегося теперь противного серо-коричневого цвета. С культи хвоста упала капля тёмно-зелёного-красноватого цвета. Отвратная ситуация. Так ещё карта показывает, что я десятках километров от водопада, до дома далеко, да и прошло уже не меньше трёх дней. Это совсем плохо, но у меня нет права на отчаянье: я всё ещё жив. И, кажется, могу выкроить шанс пожить подольше.

– Твоя сделка понятна. Но где ты хотел укрыть меня?

– У нас всё готово, древнейший. Мы собрали просторный шатёр для тебя. Наши лекари готовы помочь. Скажи, много ли вас, кому требуется помощь?

– Я один, – я произнёс это уверенно. Я всем сердцем хочу помочь маме и сестрёнке, и поскорей найти их, но орки смотрят на меня как на мешок с кровью, а маму с сестрой и убить могут.

– Нам понятны причины твоей лжи, древнейший, – произнёс орк, а в живом круге орки заёрзали и задрожали. – Но правду не утаить перед детьми Синего Аиста. Скольким из вас мы можем помочь?

Не утаить? Он может определять, когда кто-то врёт? В этом мире тоже есть такое [достижение]? Это всё усложняет, придётся говорить правду, но отвечать не совсем прямо.

– У тебя полезное [провидение]. Но я единственный, кому вы сможете помочь. Но я буду благодарен, если твои соплеменники отправятся до водопада и проверят местность вокруг него.

– Древнейший говорит о месте, где Великий Разлом впадает в Поле Слёз?

– Да, но вернёмся к сделке.

Орк никак не отреагировал, что я перевёл разговор. Решил не перечить? Нет, он позволил мне это сделать.

– Вам нужна моя кровь, а мне нужно укрытие и как можно больше еды. Мне нужны животные. Живые. Ваши лекаря не смогут мне помочь. Но я могу забрать их жизни и излечиться.

Орк молчал долгих десять секунд, показавшиеся вечностью.

– Мы слышали, что древнейшие могут исцелить свои раны и восстановить потерянное. Это правда?

– Да. Но меня обучили лишь способу излечиваться, забирая чужую жизнь.

– Но твои конечности и морда…

– Я плыл по реке, и на меня кто-то напал. Его жизнь помогла мне, но на хвост не хватило. Поэтому от него стоит избавиться. Твои лекари смогут с этим справится?

– Вряд ли наши лекари способны на подобное. Но такое может ноо́крус, древнейший.

– Тогда пусть готовится. То, что он отрубит, я обменяю на укрытие, животных и лечение. К разговору про сделку мы вернёмся позже, когда я поправлюсь.

– Сколько нужно животных?

– Пока кровь не остановится, и рана не затянется.

– Неужели [жизненных сил] в напавшем было так много, что позволило излечить твои раны и закрыть их тонкой просвечивающей кожей?

– Я не считал время, пока пользовался его жизнью.

Орк замер, изображая из себя едва заметно раскачивающегося истукана.

– Мы согласны на эти условия. Сначала мы притащим тебя в шатёр и избавим тебя от гнилостной части.

Вождь показал на силуэты позади него. Меня попытались тушей заволочь на волокушу, но я рыкнул, отгоняя орков как назойливых мух и сам, в раскорячку забрался на волокушу. Но я не позволю обращаться со мной как с куском мяса, даже если они считают меня ходячим донором крови.

Волокушу затащили в просторный шатёр, я смог бы в нём развернуться, даже когда был целым. Снаружи раздалось блеянье, а следом в шатёр затащили плоскую и круглую деревяшку. Её расположили под моим хвостом. Меня пробил озноб от осознания предстоящего.

– Маа́с ну коолту́н, – раздался хриплый голос вождя, вставшего рядом.

– Мыслеречью говори, – я пробился ему в сознание.

– Всё готово, древнейший. Наш воин ждёт, как и ожидают животные. И наши лекари.

Рядом с обрубком хвоста стоял серо-зелёный силуэт в два с половиной метра ростом, в его руках что-то длинное поблёскивало металлом. Меня затрясло, но лишь на мгновение. Мне придётся принять неизбежное. Мне надо быть сильным. И гордым. Мама просила не позволять страху захватывать сознание, и я послушаюсь её.

Я сказал привести животное, чтобы воспользоваться им сразу. И показать, где орк с мечом будет рубить. Он в полной тишине медленно опустил его практически в конец хвоста, около моих бёдер. Я чуть не кинулся на этого урода, но сдержался.

– Дальше. Если отрезать там, то я умру раньше, чем остановится кровь. Дальше.

Вождь ничего не ответил, но орк передвинул меч. Теперь останется сантиметров двадцать.

– Дальше. Если отрубить здесь, то я не смогу ходить.

Тишина в ответ. Никто не двинулся. Лишь секунд пять спустя орк передвинул лезвие, оставляя сантиметров сорок. Эта пауза объяснила всё: так просто мне этот шатёр не покинуть. Я для орков – дойная корова, с кровью вместо молока, и гарантированным билетом в забойный цех.

– Дальше.

– Нет возможности, древнейший, иначе мы оставим затронутую гниением часть.

– Понятно. Где животное? – на мой вопрос все промолчали, но в шатёр завели козу. Я схватил её искалеченной пастью. – Действуй, орк, – я вгляделся в размытый силуэт вождя.

– Это название используют другие разумные. Оно не наше. Мы – дети первородных Почтенных Зверей, что назвали себя Мкаату́х. Имя нам – накту́ук ну са́ак Мкаа́тух, а мы – народ Суттаа́к.

Позади меня свистнул рассекаемый воздух. Белая вспышка застелила сознание, слух перекрыл звон. Но постепенно это всё проходило. Я напрягся всем телом, сдерживаясь. Эти твари не услышат моего крика.

Я активировал [Магическое исцеление], откачивая [жизни] козы. Они не остановят кровотечение, но животные нужны для другого.

Жизнь: 2100/3440 (урон здоровью: 25 единиц в секунду)

Урон в тысячу [жизней] от одного удара мечом? Слишком много, но организм измучен за последние дни, и много повреждений. Вот только потеря крови и заражение в [негативных состояниях] не отображаются. В прошлом мире я как-то сломал руку, и [система] сразу оповестила об этом.

Через двадцать секунд [Магическое исцеление] выкачало все жизни козы, и я сказал вести новую, чтобы тут же в неё вцепиться. Если всё пройдёт хорошо, то мне не придётся запускать самолечение при орках. Я смогу скрыть его, что всяко пойдёт на пользу.

Вокруг меня суетились орки. Под деревяшку они подставили чан и собирали в него кровь, а отрубленный кусок хвостика заворачивали в ткань. Третьим животным оказался баран. Его привели сразу, даже пяти секунд не прошло, и это сохранило мне много [жизней].

Жизнь: 850/3440 (урон здоровью: 15 единиц в секунду)

– Нужно ещё. Я на грани. Жизнь уходит из меня вместе с кровью.

Вождь молча посмотрел на стоявшего рядом с ним орка с выпиравшей из-под одежды грудью. Руки её затряслись, но она очень быстро успокоилась.

– Кто же был тем разумным, чья жизнь стала твоей. Сколько же у него было сил? – спросил вождь.

– Не знаю, но я тогда едва не умер.

– Ты говоришь удивительные вещи, древнейший, – вождь закончил фразу, и в шатёр ввели овцу. – Мы выполним условия. Нактуу́к ну саа́к Мкаа́тух всегда следуют своим словам.

Я отбросил в сторону мёртвую овцу и схватил новую. Что бы орк ни говорил, но меня распотрошат сразу, стоит оркам почуять неладное.

Вскоре привели ещё одно животное, потом ещё, и ещё. Меня беспокоит молчание орков и их невозможно слаженная работа, будто у них есть мыслеречь. Но ведь сестра с мамой говорили, что разумные не приспособлены к мыслеречи. Да и орки говорили и кричали, когда меня притащили. Тогда почему они сейчас молчат? Заметили, что я практически не вижу, вот и используют специальные жесты.

Жизнь: 250/3440

(урон здоровью: 0 единиц в секунду)

Шестая животинка, откачка её [жизней] перекрывает [урон]. На следующей всё закончится, а там я сразу запущу самолечение в хвостик, а то уже чувствую слабость из-за потери крови.

– Кровь больше не идёт, древнейший, – чуть холодно сказал вождь, когда я отбросил в сторону тушу барана и схватил следующее животное. И последнее, судя по интонации вождя.

– Сколько с меня вытекло крови?

Вождь замешкался. Прошло несколько секунд, прежде чем орки позади меня зашевелились. Они поднесли чан к моей морде. В нём покачивалось как минимум пять литров крови. И кто знает, сколько пролилось мимо.

– Много, – я случайно отправил свою мысль старосте.

– Но теперь твоей жизни не угрожает заражённый хвост. Скажи, древнейший, что делать с кровью? Твой хвост в обмен на кров, лечение и животных. Но про кровь речи не было.

– Мы договорились, что вернёмся к этому разговору, когда я поправлюсь.

– Мы так и сделаем, древнейший. Сейчас мы говорим не о крови в тебе, но о крови вне тебя.

Вождь хочет на что-то обменять кровь в чане? Сейчас я могу прогадать, да и что вообще требовать, если я у них в руках? Но ведь они специально устроили этот спектакль с уважением, чтобы я ощущаю себя главнее, рассчитывая на их беспрекословное подчинение.

– За это количество крови каждые семь дней, в течение месяца, вы будете приводить ко мне трёх коз, овец или баранов. Живых.

– Это… – вождь замолк и повернулся к орчихе. И некоторое время молча переглядывался с ней. – Мы согласны. Через месяц разговор состоится вновь. Что ты будешь лечить первым делом, древнейший?

– Ты спрашиваешь, в какую часть тела восстановят жизни животных? Или что будут лечить твои лекари?

– Оба.

– Твои лекари должны протереть хвост, и сделать всё, чтобы он вновь не загноил. То же самое касается лап, груди и морды. А суставы и сломанные кости вправят потом, позже. Сейчас я слишком слаб.

– Конечно, древнейший, но что с животными?

– Сначала исцелю глаз и верну зрение. Остальное потом, – отрезал я, понимая, что вождь пытается выяснить, есть ли у меня способность к регенерации.

Из шатра молча вышли орки. Нервная орчиха вышла первой, едва не плюнув в мою сторону. Затем двоица унесла залитый кровью чурбан. Последним вышел орк с мечом. Мы остались с вождём наедине, а спустя секунду вбежало трое орков. Они облепили меня мухами, долгими прикосновениями изучая каждый миллиметр моего тела, анализируя и рассчитывая, как и что можно отрезать. В какой-то момент я почувствовал давление в области крыльев. Стоя на табуретке одной ногой и занося другу, орк упёрся руками мне в спину и пытался оседлать меня.

– Залезешь – убью, – я пробился в сознание орка.

– Но иначе нам не осмотреть твою спину, древнейший, – вместо лекаря ответил вождь.

– Она в порядке. Пусть осмотрит крыло. Я всё сказал, – я разорвал канал мыслеречи. Плевать, что случится дальше. Я не откажусь от своей гордости и не позволю ни одной твари забраться мне на спину.

Вождь ничего не ответил, но лекарь вернул ногу обратно на стул. И в отместку дёрнул сломанное крыло. Я едва не вскрикнул от боли и, рефлекторно, сжал передние лапы, чтобы удержать крик. И получил новую боль, моральную: я попытался сжать то, чего не было. В груди резко похолодело. Сердце пропустило удар, грудь сдавил спазм. Я резко мотнул головой, пытаясь откинуть слабость, и глубоко вздохнул. Меня укачивало от потери крови.

– Мы закончили осматривать тебя, древнейший.

– Говори, – я сконцентрировался на разговоре, как на якоре для ускользающего сознания.

– Их жизненные силы, – вождь показал на кучу туш животных, – не прошли даром. Раны на хвосте и лапах затянулась прозрачной плёнкой. Мы сможем излечить твои переломы. Но нам не под силу исцелить то, что ты назвал вывихами. Суставы разорваны. Оба. Мы не высшие эльфы и не способны магией сращивать разорванное.

– Ясно. Займусь сразу, как исцелю морду.

– Пусть будет так, древнейший, – вождь ответил слишком быстро, в его планах моя жизнь оборвётся намного раньше. – Но это ещё не всё. Твой глаз уничтожен. Нужно очистить глазницу, иначе будет гноить.

– Я хочу посмотреть.

Осматривавшие меня орки выбежали из шатра в полной тишине. Вскоре один из них вернулся и поднёс к моей морде зеркало. Оставшимся левым глазом, повреждённым и едва видящим, я сквозь белую дымку кое-как различил в зеркале чёрное пятно. В его нижней части полосу тёмно-розового цвета обрамляли две белёсых полосы. Взрыв той чёрной штуки сорвал мясо с правой стороны морды, обнажил кости, выбил зубы и оторвал кусок языка. Правого глаза больше нет, но и вырвать его остатки я не позволю: раз за последние дни ничего не начало гнить, то и потом не начнёт.

– Сам выпадет, – сказал я и чуть не потерял сознание. Размытый силуэт орка практически растворился в серой дымке.

– Но, древнейший, может слу…

– Ничего не случится.

– Но…

– Он выпадет сам, – отрезал я. Меня ужасает маниакальное желание вождя взять с меня хоть немного больше. – Можешь потом забрать его, а сейчас оставь меня. Я хочу отдохнуть.

– Конечно, древнейший. За пологом шатра стоит наш ноо́крус. Лишь дай ему знать, и я приду, – вождь несколько секунд неподвижно смотрел на меня, прежде выйти из шатра.

Я едва не уронил голову на землю от накатившей слабости. Казалось, что в теле не осталось и кровинки. Я направил потоки маны в остаток хвоста и запустил самолечение, и с трудом притянул тушку козы. Но оставшейся левой челюстью я не мог нормально разгрызть кости, так ещё остатки языка болели. Даже удивительно, что получилось сожрать того разумного, в реке. И я даже не подумаю сокрушаться о том, что я его сожрал. Он – мёртв, я – жив, и это главное.

Вскоре сеанс самолечения закончился, и головокружение притупилось, но всё равно казалось, что сознание прокручивает через постоянно вращающуюся мясорубку, но головокружение спадало с каждым проглоченным кусочком перемолотого мяса и костей. Неужели всё это время я голодал? Странно, живот не болел, и всё было как обычно. Похоже это из-за обширных ран. Мне, так-то, чтобы наесться хватает одного оленя или двух кабанчиков, но сейчас мой организм явно тратит много ресурсов на восполнение потерянной крови.

Я дотянулся до сваленных в кучу туш животных и вытащил очередную козу. Овец и баранов лучше отложить на потом, у меня от шерсти изжога.

Странно вообще работает [Магическое исцеление]. Когда я гарцевал на мишке с разорванной грудью и сейчас – почти нет отличий в ситуации. Единственное, что козы и бараны, как травоядные, все нулевого [уровня], а у мишки [уровень] был высокий, и [жизней] не меньше пяти тысяч. И за секунду из мишки выкачивалось намного больше, чем сейчас из коз. Я опустошаю их за двадцать секунд, а раз у таких животных почти всегда сто [жизней], значит – откачка идёт по пять процентов в секунду. А из медведя, получается, я откачивал сразу сто [жизней], перекрывая [урон] от ран. Думаю, во время лечения магия действительно останавливает кровопотерю и чем больше [жизней] у животинки, тем сильнее эффект. А раз так, то на [жизни] выторгованных животных можно не рассчитывать.

Я решил провести небольшой эксперимент и, запомнив значение [выносливости], я стал считать про себя секунды. Спустя десять минут [выносливость] восполнилась на двадцать пунктов. Обычно она восполнялась быстрее, но сейчас не обычная ситуация. Потребуется примерно двадцать восемь часов на полное восполнение [выносливости]. [Мана] всё так же как восполняется по единичке в минуту. Ей потребуется день.

Полный запас [выносливости] и [маны] – это тринадцать сеансов самолечения, по два сеанса в лапки и хвост, чтобы не допустить повторного заражения; по одному в грудь, разорванные суставы и сломанные кости; один в правую сторону морды; оставшееся четыре – в левый глаз. Зрение приоритетно, смогу увидеть, если на меня кто-то пытается напасть.

Радует, что орки не знают, из-за чего именно я потерял сознание. Так что постараюсь сохранить в тайне произошедшее. Буду надеяться, что скверных приступов больше не будет, и тогда…

Мысль я додумать не успел. Сознание обволокло чернилами и выкинуло из тела.

Внимание, вас поглощает скверна

Внимание, благодаря достижению [???] процесс поглощения прерван

Внимание, частица вашей души осквернена

Глава 6

Ко мне подвели третьего барана. Я схватил его челюстями и запустил [магическое исцеление], чувствуя, что орки надо мной издеваются. Но настораживает, что вождь пришёл с другим орком, который и заводил баранов. У вождя цвет кожи близок к серо-зелёному, а у второго орка он практически розовый.

– Это последнее животное, древнейший. Как твой глаз, древнейший? Вижу, что пелена всё ещё застилает твой взор, – услужливо сказал вождь.

– Тогда зачем спросил? – вождь всяко меня за идиота держит, раз уточняет такие очевидные вещи.

– Древнейшего в его истинной форме мы принимаем впервые. Представители расы Кта’сат каждое лето посещают нас, но лишь Мкаату́х знают, кто скрыт под их личинами.

– До лета ещё не один месяц. Сколько я здесь?

– Девять дней.

– Значит, два дня, – я случайно проговорил по мыслеречи. Этого хватило, чтобы вождь напрягся. – Я считал про себя дни и думал, что прошло ровно семь дней. Но хватит об этом. Кто пришёл с тобой?

– Это жена нашего ноо́кру, сильнейшего воина племени. Он займёт место вождя, когда придёт время.

– Что-то такое я от тебя уже слышал, когда оказался здесь, – я откинул тушку умершего барана.

– Если ты про ноо́крус, то я говорил это как о воинах племени, ушедших на поиски добычи.

– Тогда при чём тут жена вашего сильнейшего воина?

– По твоим словам, древнейший, я могу судить, что не был ты в землях ку́раак Мкаа́тух ну Са́актак. Я прав? – в голосе вождя промелькнула едва слышимая издёвка.

– В чём ты прав, если я даже не понял, о каких землях ты говоришь? – только закончил я говорить и понял, что вождь проверял, знаю ли я их язык или нет.

– Я речь веду о землях, что были отданы детям первородных Почтенных Зверей, что берут своё начало от жизни в небесах. В их великий круг входит первородный Синий Аист. От его духа мы берём своё начало.

– Тогда бы прямо сказал, что говоришь о своём народе. Не забывай, мы верим в разных богов.

– А в каких богов верит древнейший?

– Зачем здесь жена вашего воина?

Вождь не выказал недовольства, что я так нагло ушёл от его вопроса. Сейчас он должен изображать из себя благолепного идиота, но чем ближе день моей казни, тем наглее будут становиться орки.

– К ней можешь обращаться её именем, Кагата. Она будет приводить каа́рракт ну га́аг, животных, чьи жизни станут твоими. Она проконтролирует наших лекарей и узнает, всё ли у тебя в достатке. Она заменит меня и станет той, к кому ты сможешь обратиться. А сейчас, стоит ли нашим лекарям заняться твоими членами, или отложить это?

– Пусть приходят, но я убью их, если они попробуют залезть мне на спину.

– Но им будет тяжело выпрямить твоё крыло.

– Я перевернусь набок, и проблем у них не будет, – я попытался отодвинуться назад и вздрогнул от боли в разорванном колене. – Я всё сказал и повторять не буду.

– Да будет так, древнейший. Мы увидимся через двадцать дней. Выздоравливай и наполняйся сил.

Вождь хотел выйти, но остановился около орчихи. Он простоял так всего несколько секунд, но мне начало казаться, что вождь боролся с желанием накинуться на Кагату и свернуть её шею. И простоял неподвижно несколько секунд, прежде чем уйти, с силой дёрнув пологом шатра. Раздался хлопок, Кагата вздрогнула. Я прокинул канал мыслеречи в сознание орчихи, отчего та опять вздрогнула.

– Маа́с ну гаа́рда… – заговорила та ртом голосом нежным и тихим, замученным рутиной, но бесполезно говорить со мной иначе как через мыслеречь. – Всё готово, древнейший. Лекари скоро прибудут.

– Я слышал вождя. Тебя Кагата зовут?

– Так меня назвала руу́кта думкаа́д ну Руссу́ут, – с лёгкой горечью произнесла орчиха. – Так меня назвала моя мать, вождь моего племени.

– Значит, Кагата. Почему вы баранов не обстригли?

– О чём спрашивает древнейший? – от удивления тембр голоса Кагаты перешёл в низкий, и какой-то потаённый. – Неужели древнейший преисполнен ненавистью к племени Синего Аиста?

– Я не знаю, о какой ненависти ты говоришь, но от баранов мне нужны лишь их жизни и мясо. Почему вы не обстригли их?

– Но это – предательство собственных слов, забери племя что-нибудь у них.

– А сейчас племя может состричь с них шерсть?

– Может, но зачем древнейшему шерсть, отдельная от тела? – удивлённо спросила орчиха. Неужели она думает, что я собрался сплести тёплые перчаточки, передними лапками для передних лапок, которых нет?

– Мне шерсть не нужна. Кто у вас стрижёт овец? – спросил я, едва скрывая раздражение. Я и так плохо себя чувствую из-за недавнего приступа «осквернения», и не хочу добавлять изжогу от шерсти.

– Если древнейший хочет, то я могу это сделать. Но твоя просьба необычна.

– У вас в племени мясо едят сырым?

– Нет. Это другие разумные считают нас дикарями, но у нас есть гордость. Мы варим из мяса похлёбки, сушим его, вялим, солим, консервируем в Тракотской специи и в Шаке. Сырое мясо мы едим только во время ритуалов.

– Ттогда, почему ты считаешь мою просьбу странной?

– Древнейшие перед поеданием овцы очищают её?

– Я не скажу за всех древнейших, но… – я остановился. Вдруг именно эта орчиха может определять ложь? – Я говорю за себя, и сейчас их шерсть повредит мне. Ты сострижёшь её?

– Я могу это сделать, если такова просьба древнейшего, – Кагата отвечала медленно, старательно выговаривая каждое слово, словно спрашивала разрешение. А получив его – юркой мышкой выскользнула из шатра и осталась рядом со входом. Слышалось, как она переговаривалась с мом надзирателем.

Кагата вернулась вместе с пятью орками. Они хотели сначала заняться моим сломанным крылом, но я чуть не набросился на них, стоило только Кагате объяснить способ, каким лекари собирались наложить шину на крыло. Они хотели пробить мне кожу крыла, чтобы верёвками стянуть направляющие шины. Я сразу предупредил, что отгрызу голову любому, кто посмеет так сделать.

Лекари говорили на своём наречии, а Кагата переводчиком всё объясняла через мыслеречь. Мы долго переговаривались, прежде чем лекари нехотя согласились на мой способ. Своё недовольство они выражали настолько изощрённым способом, что у меня от боли из глаза брызнули слёзы. Я стиснул оставшиеся зубы, чтобы эти твари не услышали моего крика. Они резко вытянули мне крыло, но издевательски медленно вправляли кость на место. А когда закончили и ещё раз вытянули крыло, чтобы верёвками притянуть к задней вывихнутой ноге – так вообще едва слышно злорадно посмеивались.

Со сломанной ногой орки так же не церемонились, выкручивая её куском плюшевой игрушки. Что-то щёлкнуло, кости наконец-то встали на места. Лекари приложили к ней шины и так туго обмотали верёвками, что я едва мог пошевелить стопой. И едва не терял сознание от пережитой пытки.

Орки что-то произнесли на своём наречии, но слух отказывался работать, слышалось только какое-то прерывистое бульканье. Я сказал Кагате быть свободными, и лекари вышли из шатра. Но орчиха осталась.

– Что-то ещё? – спросил отрывисто я, чувствуя, как от слабости мою голову качает из стороны в сторону.

– Я хотела узнать перед тем, как уйти за ножницами: древнейший что-нибудь ещё желает?

– Нет.

Кагата махнула рукой, показав на чан с водой, и вышла из шатра. Практически сразу силы покинули меня, голова гирей полетела к земле. Последними струнами воли я напряг мышцы понимая, что отключусь, едва коснувшись земли. Но у меня нет права на слабость, по крайней мере пока не встречусь с мамой и сестрёнкой.

Напрягшись, я смог выпрямить шею – в голове зазвенело, кровь ритмичным барабаном разрывала череп. Это явно последствия голода, но нужно подождать, пока орчиха не обстрижёт баранов. Странно, что в лог-файле нет негативных состояний: я совсем недавно пришёл в сознание после очередного приступа, а пять минут назад мне кости выкручивали так, что слёзы потекли.

Решив не терять время – я активировал самолечение, собираясь отправить четыре заряда в исковерканные переломы. Хотелось бы всё отправить в глаз, чтобы избавиться от белой дымки в глазу, но если в переломах появится опухоль, то мне даже последствия представить страшно. Тем более учитывая истощение моего организма, после всего случившегося.

Кагата вернулась в шатёр и долго скребла чем-то металлическим по первой тушке барана, а когда закончила и подтащила её ко мне – то я погрустнел. Без шерсти баран оказался меньше в два раза. Надо было договариваться на свиней, они пожирнее будут, но я в тот момент надеялся хотя бы выжить. Страшно представить цену, которую орки затребуют за одно животное во время будущей сделки. Тем более что разменной монетой будет моя кровь.

– Древнейший так и не сообщил, что делать с шерстью, – сказала орчиха, закончив стричь баранов.

– А что мне с ней делать, сшить колпак для хвоста?

– Но ведь древнейший лишился хвоста? И как древнейший может свалять шерсть, если лишён передних лап?

– Я об этом и говорил, что она мне не нужна, – если этот разговор продолжится, то я действительно отупею. – Ты умеешь с ней обращаться?

– Я владею свершением [Ткачество], и могу спрясть из шерсти пряжу, могу свалять её в дуу́кта. Плотный настил, которым мы застилаем пол наших жилищ.

– Тогда она твоя, – за секунду я перебрал с десяток догадок, ведь орчиха сказала кое-что полезное.

– Кто моя? – недоумённо переспросила орчиха.

– Шерсть. Она… – я глубоко вздохнул, успокоившись. – Я. Дарю. Тебе. Шерсть. Которую. Ты. Состригла. С. Баранов. Она. Твоя. Понимаешь?

Кагате потребовались долгие секунды на осмысление услышанного.

– Если это дар, то я с радостью принимаю его. Могу ли я попросить древнейшего подождать, пока я схожу за мешком.

– Котят топить? – я даже не пытался скрыть сарказм.

– Дарраа́! – ртом закричала орчиха с бесконечной злостью.

– Ду маа́с, – прорычал влетевший в шатёр орк. В его руке что-то длинное блеснуло металлом. Я приготовился сражаться, но орк повернулся к Кагате и что-то ей сказал. Она ему ответила. Взмах руки, звонкий шлепок по лицу, Кагата отшатнулась. Орк молча вышел из шатра. Потянулось время, наполненное тишиной. Ничего не происходило.

– Почему ты кричала? – спросил я Кагату, убедившись, что убивать меня не собираются.

– Дитя раша́а ну Руссу́ут не способно нанести вред потомкам Руссу́ут. – голос орчихи подрагивал от удерживаемых слёз.

– Дай угадаю: эти твои руссуу́т ничто иное…

– Руссу́ут, древнейший. Я вела речь о раша́а ну Руссу́ут, о первородной Рыси. Ты же ведёшь речь о черпаке для котла.

– Я об этом и подумал, что котята и Руссу́ут как-то связаны. Приношу свои извинения, я не знал об этом и обидел тебя.

– Древнейшему нет надобности извинятся перед шлаа́сур.

– Тогда второй вопрос: что произошло? – я буду игнорировать непонятные слова, а то уже голова раскалывается.

– Ноо́кру племени Синего Аиста следит за твоим покоем, древнейший.

– Обо мне заботится не только жена сильнейшего воина, но и он сам охраняет меня? Какая честь.

– Это честь для племени Суттаа́к, принимать тебя.

Кагата замолчала. Пришлось добавить, что она может идти за мешком. Но и вернувшись орчиха начала собирать шерсть только получив разрешение. Так ещё и не ушла, закончив, чем жутко раздражала. Я недавно очнулся от скверного забвения, меня пытали, в животе от голода колет, а орчиха то ли кукла безвольная, то ли смотрит на меня как на музейный экспонат. Прекрасный день в жизни, ничего не сказать.

– Я должна убедиться, – наконец-то заговорила Кагата, – что у древнейшего всего в достатке.

– Не в достатке.

– Чем я могу…

– Лапок не хватает, и хвостика тоже, – я даже не пытался скрыть сарказм. – Вот там лежат туши баранов, я их съем. В чане есть вода. Чего ещё желать?

– Тогда я могу передать вождю, что сегодня древнейший ни в чём не нуждается?

– Сегодня? Ты и завтра придёшь?

– Конечно. Моя обязанность теперь каждый день приходить к древнейшему и узнавать его нужду.

– Тогда увидимся завтра, – орчиха в ответ поклонилась и покинула шатёр. Я сразу же набросился на бараньи туши, стараясь как можно быстрее утолить голод. И осмыслить всё случившееся.

Проблема или нет, но скверна прогрессирует. Когда мне отрубили хвост – я отключился на сутки, а два дня назад скверна пришла вновь. Как назло, в эти дни вождь видел моё бессознательное тело. Именно поэтому он приставил ко мне Кагату, наблюдать. Если моё предположение верно, то через двенадцать дней я опять отключусь уже на четыре дня. Как объяснить оркам потери сознания? Надо что-то придумать, тем более что в планах орков я вряд ли доживу до лета: вождь специально рассказал мне о прибытии ящеролюдов, чтобы «успокоить» меня.

Да и проблема в том, что орки не поверили в моё враньё о самоизлечении. Они страхуются, чтобы я не исцелился раньше срока. А срок этот обозначен их ритуалом преображения, ради которого они мою кровь собирают. Мне всенепременнейше необходимо узнать, когда именно состоится этот ритуал. Думаю, Кагата для этого пригодится.

Своими ритуалами и, скорее всего, культурой орки похожи на индейцев или даже степняков из прошлого мира. И неважно, что миры разные, главное, что условные монголо-индейцы и орки – кочевники, культура и прочее должны быть схожи похожи. Ведь именно условия обитания формируют культуру народа.

Все мои дальнейшие действия зависят от Кагаты, может ли она быть из другого племени, или нет.

Орчиха говорит не так, как другие орки. Слова нашедших меня орков начинались на мягкие согласные, а Кагата начинала с твёрдых. Но я очень плохо знаю говор орков, так как и мама его не особо хорошо знала.

Кагата болезненно отзывалась о своём старом племени. Это может быть наигранным фарсом, но орчиха что-то говорила про первородную Рысь, а меня держат в плену Синего Аиста. Кстати, а нет ли у этих животных чего-то общего с пауками на дворфийских гобеленах? Может быть, эти звери тоже существовали, и каждому из них поклоняется своё племя? Звучит логично, ведь если женщина Рыси оказывается в племени Аиста, то из-за уничтожения племени и захвата женщин, обмена заложниками или политического брака. В любом случае она обязана скучать по дому.

Тем более что тот орк ударил Кагату, дочь вождя чужого племени. Получается, что матриархальное племя отдало дочь вождя в патриархальное племя? Звучит как бред, но племя Аиста могло уничтожить племя Рыси, а женщин забрать с собой. И дочь вождя покорённого племени станет женой будущего вождя победителей, как доказательство триумфа. А раз орчиха лишилась дома и защиты, то это делает её чуть ли не рабом.

В итоге из четырёх пунктов лишь два подтверждают, что Кагата из другого племени. Всё это может быть отлично сыгранным спектаклем, но мне нельзя сидеть сложа лапки, ну и то, что от них осталось. Я с гордостью объявляю о начале плана: «Пожалей несчастную орчиху».

***

Дни с объявления плана потянулись рутиной. Каждый день Кагата спрашивала о моём самочувствии, и каждый раз я специально сухо отвечал, что всё хорошо. А ещё в каждом цикле излечения четыре заряда я отправлял по вывихам и переломам, а всё остальное в глаз. На четвёртый цикл излечения дымка во взгляде чуть отступила, и силуэт орчихи уже не сливался со стенками шатра. Я даже смог различить на её правой лодыжке какую-то золотую полосу, браслет или кандалы. А ещё голод вернулся, скребя в желудке острыми когтями.

На шестой день голод усилился настолько, что я потянулся к кадке с водой, желая напиться и притупить голод. Но жидкость противно пахла тиной. Пришлось дождаться Кагату и попросить заменить воду. Но как раньше я уже пить не мог: вода выливалась изо рта через уничтоженную правую сторону морды. Пришлось стать чёрным экскаватором. Прижимая остатки языка к левой щеке, я погружал морду в чан и вёл голову вбок, а когда рот заполнялся водой – резко поднимал и запрокидывал голову. Практически половина воды разливалась, стекая по шее и скапливаясь лужей на земле, она хлюпала грязью при каждом моём движении. Именно в этот момент меня посетила наипрекраснейшая идея.

На седьмой день Кагата зашла в шатёр, и застыла. Где-то за час до её прихода я решил приглушить голод. Закономерно облился. И встретил орчиху сидя в луже, улыбаясь искалеченной мордой.

– Всё ли в достатке у древнейшего? – наконец спросила орчиха, её голос подрагивал от шока.

– Как видишь, лапки ещё не отрасли. Но я не унываю, – ответил я, едва сдерживая смех. – А у тебя, Кагата, всё в достатке?

– С-спаси… – девушка замолкла, но вскоре заговорила голосом ровным и спокойным, держась в строгих рамках. – Я благодарна древнейшему, что он осведомился моей жизнью. В ней всё в достатке.

– Вот и славно. Ты меня извини, что встречаю тебя в таком бардаке, – я правой культёй легонько похлопал по луже. – Не успел прибраться.

– Позволь спросить, древнейший. Почему под тобой лужа? – спросила Кагата чуть подрагивающим голосом. Оно и понятно: ещё день назад я сухо отвечал на вопросы, воспринимая её за пустое место, а теперь внезапно проявил чудеса вежливости и сопереживания.

– А, ты про это? Знаешь, немного неудобно пить, когда половина морды превращена в труху, но я приноровился, – в доказательство я зачерпнул воды из чана, добавив немного объёма луже, и с намёком уставился на размытый силуэт орчихи.

– Мы… – заговорила Кагата, но я её перебил.

– А языком лакать не выйдет, – я вывалил повреждённый язык из пасти через отсутствующую щёку, из-за чего орчиху передёрнуло. – Но я тебя перебил, прошу меня простить. Продолжай.

– Мы… – Кагата не знала, как реагировать. – Мы… Прости нас древнейший, мы не предусмотрели подобное.

– Ты про то, что я тут напрудил и теперь можно рыбок запускать? Не переживай, ваше племя впервые принимает в гостях подобных мне, ведь так?

– Да, древнейший. Племя Синего Аиста впервые принимает подобных тебе.

– А что насчёт твоего родного племени Рыси?

– Племя Руссу́ут также не принимало древнейших у себя, – произнесла Кагата с нотками грусти в голосе. Она тяжело вздохнула и изменила положение своего силуэта, будто заведя руки за спину.

– Тогда тебе не о чём просить прощения. Лучше скажи, сколько прошло с того момента, как вождь познакомил нас.

– Близится к концу седьмой день, древнейший.

– Но ты говорила, что племя Аиста… Стак… Сутак?

– Если ты ведёшь речь про племя Синего Аиста, то Суттаа́к. Это слово мы протягиваем на последнем выдохе, – в момент объяснений голос орчихи стал мягким.

– Благодарю. Семь дней назад ты говорила, что племя Суттаа́к не способно нарушить свои слова.

– Всё верно, древнейший. Для раша́а ну шаа́р Мкаа́тух недопустимо предать свои слова, сказанные на землях племени.

– Но где животные? – в ответ орчиха замолчала, подбирая слова. И коротко сказала, что на этот вопрос ответит лишь вождь. – Тогда пусть приходит. Моё сознание прояснилось, заодно мне следует кое-что рассказать. Но животных лучше привести завтра.

– Да, древнейший. Я всё передам, – канал мыслеречи оборвался, и Кагата испуганной мышью юркнула из шатра.

Меня начинает тошнить от слова «древнейший». Что, так сложно произнести такое простое слово, как «дракон»? Наверно, лучше назвать своё имя, но только Кагате и только как знак признательности, чтобы сильнее войти к ней в доверие. Тем более что орчиха сама только что сказала, что орки, похоже, чтят свои слова только на своих землях. А ещё название «Мкаа́тух» от племени к племени не меняется.

Вскоре в шатёр вошло трое орков. На ноге левого из них виднелось что-то металлическое, а под одеждой на груди правого орка будто подложили сдувшиеся футбольные мячи. И кто-то из зашедших обладает [Детектором лжи].

Я решил провести эксперимент и напряг разум, стараясь связать всех троих орков одним каналом мыслеречи. С мамой и сестрой я связывался без особых проблем, даже если нас разделяли километры – но других разумных я должен видеть. Вот только сейчас я просто не смог связаться одновременно с тремя разумными. Придётся говорить только с одним вождём.

– Я рад приветствовать тебя, древнейший, – стоявший в центре вождь даже по мысли речи говорил хриплым голосом. – Кагата передала твои слова. Мне отрадно слышать о твоём самочувствии. Отдых и жизни каа́рракт ну га́аг пошли тебе на пользу. Скажи, насколько прояснилось твоё сознание?

– Если ты говоришь про жизни баранов, то они пошли на пользу. Моё сознание прояснилось не до конца, но ко мне вернулась ясность мыслей.

– Ясность мыслей – это мудрость во взгляде на клаа́с ну куу́рраг.

– Для меня ясность мыслей – это возможность к познанию.

– К познанию чего? – заинтересованно уточнил Аркат, чем обрадовал меня. Я ему интересен, а то, что интересно – ломать не спешат.

– Это хороший вопрос, но он не важен, ибо не важно, что ты хочешь познать. Главное в том, что ты способен к познанию.

– Ты говоришь непонятные вещи, древнейший. Они кажутся бессмысленными.

– Наши мудрости различны. Подумай о моих словах, потом. Сейчас ты пришёл за совсем другими ответами, – стоило мне закончить, как грудастая орчиха едва заметно дёрнулась. Но ничего больше не произошло, все трое орков так и стояли неподвижно. Я мысленно тяжело вздохнул, и сосредоточился: я все эти дни готовился к этому разговору.

– Сначала я задам тебе вопрос, Аркат. Семь дней назад вы привели ко мне обещанных животных. И тогда я тебя спросил о прошедших днях. До этого кто-нибудь приходил ко мне?

– Да, древнейший. Я приходил к тебе, и ты не отвечал, сколько бы я ни звал.

– Потому что я спал, – стоило мне замолкнуть, как Аркат дёрнулся, но я не собирался давать ему и шанса заговорить. – И не считай мои слова за ложь, Аркат. Я не вру, а говорю так, чтобы быть понятым. Но если ты хочешь не столь размытых объяснений, то ответь: ты знаешь, что такое «всепоглощающее ничто»?

Орк замолчал и повернулся к орчихе с огромной грудью. Она ответила ему тем же. Потом орчиха на секунду повернулась ко мне и вновь посмотрела на вождя.

– Неужели мои слова не понятны тебе? – я постарался пробиться в сознание большегрудой орчихи, но она игнорировала меня.

– Нам непонятен твой вопрос, древнейший, – заговорил вождь. – Что значат эти слова?

– Их невозможно описать. Но я попробую. Чувствует ли разумный страх или ужас перед смертью? Может ли этот разумный потом вернуться в мир живых и рассказать об испытанном одиночестве перед тем, как его сердце сделало последний удар?

– Накту́ук ну са́ак Мкаа́тух никогда не останется в одиночестве, ни в жизни, ни в смерти. Но если древнейший говорит о других разумных, то я не знаю случая, чтобы разумный вернулся к живым после смерти. Способна вернуться нежить в облике разумного, но не сам разумный. К чему это сравнение?

– Некоторые вещи невозможно понять с чужих слов, их можно только испытать. Нельзя объяснить то, что я называю «сном».

– Даже глубокий сон можно прервать.

– «Отдых» тебя устроит? «Забвение», или «покой»? От названия суть не изменится.

– Неужели все древнейшие спят так беспробудно? – спросил вождь после секундного раздумья.

– Я буду говорить лишь за себя и тех представителей своей расы, которых видел лично, – я прервался. От волнения сердце тарабанило в груди, готовое разорваться. – Так же.

– А другие? – спустя секунды молчания уточнил вождь.

– Это тебе лучше спросить у других рас древнейших лично, потому что сейчас… – я напряг зрение, чтобы как можно чётче видеть очертания всех трёх орков, – …я говорю лишь про то, как сам воспринимаю это. И слово «сон» подходит. Ведь именно из-за этого тебе пришлось нарушить своё слово и привести животных не на седьмой день, а на девятый. Я прав?

– Мы не знали, что происходит с древнейшим, и я лично принял это решение, – не думая ответил Аркат звенящим сталью голосом.

– Никто не упрекает тебя, вождь Суттаа́к, – стоило мне правильно назвать племя, как большегрудую орчиху дёрнуло как от удара током. – Это я не предупредил, что усну, так что слов своих ты не нарушил. А теперь я скажу более открыто. Скажи, Кагата продолжит навешать меня?

– Да. Для этого она и представлена тебе, древнейший.

– Вот ей я и сообщу, когда и насколько погружусь в сон. А животных приведёшь завтра, хоть голод и терзает мой живот.

– Будет так, как ты просишь, древнейший. Но почему ты терпишь голод?

– Посмотри в мой глаз и скажи: уменьшилась ли пелена в нём?

Вместо Арката подошла большегрудая орчиха. Я едва не заорал от ужаса, когда тёмно-зелёное лицо вынырнуло из тумана и практически приблизилось вплотную. От неё пахло смрадом сгнивших грибов. Она долго всматривалась в мой глаз, прежде чем встать обратно.

– Пелена сходит, – сказал Аркат. – Твоё зрение восстанавливается.

– Именно поэтому я хочу получить животных завтра, а не сегодня. Хочу проверить, улучшится ли зрение ещё, или же исчерпаны все силы. Но я потом всё объясню, сейчас уже поздно. Оставим разговоры. Или у тебя есть вопросы?

– Лишь один. Неужели жизни трёх каа́рракт ну га́аг так сильно повлияли на твоё зрение?

– Ты должен сказать «слабо».

– Почему? Ведь не пройдёт и трёх месяцев, как ты вновь увидишь дароо́с ну Мкаа́тух. Творение первородных Почтенных Зверей. Мир, что во круг нас.

– А на это сколько потребуется месяцев? – я протянул вперёд правую культю. Вождь и грудастая орчиха дёрнулись. Кагата не шелохнулась.

– Ты прав, древнейший. Я подобрал неправильное слово. Но нет причин для скорби, ведь скоро твоё зрение восстановится, – в спокойном голосе Арката угадывались торжествующие нотки.

– Я это знаю, Аркат, – я быстро отключил канал мыслеречи от орка и пробился в сознание Кагаты, попросив ту остаться. Она остаться не могла, но пообещала вернуться так скоро, как только сможет.

Орки ушли. Я тяжело выдохнул, стараясь успокоиться. Сердце взяло настолько бешеный ритм, что едва не разрывало грудь, аж в животе отдавалась вибрация от мощных и быстрых ударов. Последние минуты стали для меня настоящим испытанием. Одно неверное слово и всё закончилось бы быстро. Но зато теперь ясно, что именно большегрудая орчиха владеет [Детектором лжи]. Страшный как похмелье после недельного запоя детектор, совмещённый с химическим оружием. Но даже эту тварь можно обмануть, если объясняться пространными выражениями. Ведь единственно лично виденный чёрный дракон – это моё отражение в воде.

Через какое-то время зашуршал полог шатра. Орчиха с металлическим браслетом на ноге по обыкновению своему встала рядом со входом.

– Спасибо, что пришла.

– Я не могла не прийти, ведь древнейший попросил об этом, – с будничной усталостью в голосе проговорила Кагата.

– Тогда могу ли я попросить тебя о помощи? – Кагата молчала, поэтому я продолжил. – Не могла бы ты принести завтра кружку и помочь мне выпить воды.

– Ты просишь помочь тебе пить? – с удивлением отозвалась орчиха.

– Можешь не помогать, если тебе неприятна эта мысль. Но, понимаешь, – я выдержал «мхатовскую» паузу, – если я продолжу пить как раньше, то здесь лягушки заведутся, и изберут меня своим королём.

Кагата промолчала, но быстро выдохнула носом и чуть мотнула головой.

– Если так подумать, то я вполне подхожу на эту роль: передних лап у меня нет, а крылья сломаны. Остаются задние ноги. И когда они исцелятся, то единственное, что я смогу делать – это прыгать как лягушка. Вот представь себе, что древнейший как лягушка по полю скачет: прыг, скок, квак.

В такт последним словам я качнул головой, а на «квак» – наклонил голову вбок.

Кагата прыснула, но удержала в себе подступающий смех. Мне этого недостаточно. Я два раза легонько хлопнул культями по грязной луже и произнёс: «Квак, квак».

Размытый силуэт сложило пополам. Кагата приложила руки ко рту и едва сдержалась, чтобы не засмеяться во весь голос. Сквозь пальцы плотно сложенных ладоней воздух вырывался со свистом, чем ещё сильнее раззадоривал орчиху. А я в это время ликовал, потому что Кагата теперь моя, от кончика носа до пяток. Теперь я для неё не кусок живого мяса, но равный ей. Ведь человек не смеётся искренне над шутками того, кого ненавидит или презирает. Кагата мне всё расскажет, всё до последней детальки.

Минуты три орчиха сотряслась от смеха, всё время смотря на вход в шатёр и постепенно приходя в адекватное состояние. Наконец она полностью распрямилась и убрала руки от лица.

– Мне не хочется примерять корону предводителя лягушек, – я поставил точку в шутке.

– Неужели древнейший не хочет возглавить это многочисленное семейство? – в голосе орчихи исчезла усталость, а на её место пришла лёгкость. Даже какой-то детский азарт.

– Может быть, в этом есть свой почёт, но судьба уготовила мне другую участь. Я буду зваться «Ужасом, летящим на крыльях ночи». Так что кто-нибудь другой пусть носит титул «Квакающий ужастик цвета болотной тины».

– Я согласна с тобой, древнейший. Тебе совсем не к лицу… – Кагата неловко запнулась.

– К морде? – уточнил я.

– Да. К твоей морде не подойдёт цвет болотной тины, – Кагата остановилась, то ли переводя дух, то ли внутренне соглашаясь сама с собой. – Я помогу тебе пить воду.

– Спасибо, – я легонько кивнул и мне даже показалось, что Кагата чуть отступила, не веря в происходящее. – Как раз смогу понять, насколько оно восстановилось. Я скажу, и ты передашь вождю.

– Передать что?

– Мои слова. О моём зрении. Ты ведь присутствовала при нашем разговоре.

– Я присутствовала, но не могла слышать ваш разговор, древнейший, – голос Кагаты звенел сосулькой на морозе.

– Почему? Ведь дети Мкаату́х способны общаться между собой без слов.

– Лишь когда все раша́а ну шаа́р Мкаа́тух статут едины. До тех пор шаа́р ну Руссу́ут не способны шуу́со ну рараа́с шаа́р Суттаа́к. Как и не способны шаа́р ну Суттаа́к шуу́со радо́ор шаа́р ну Руссу́ут.

– Но ведь ты жена будущего вождя и сильнейшего воина племени? – мой мозг едва не вскипел от потока орочьих слов. – Тебя ведь приняли в племя.

– Это не изменит волю раша́а ну шаа́р Мкаа́тух, – с холодной грустью проговорила Кагата.

– Я хочу извиниться перед тобой. Мои знания о вас поверхностны, своим незнанием я обидел тебя, вскрыл болезненную рану. Я прошу простить меня, – я чуть опустил голову, как бы показывая своё смирение.

– Многие разумные не знают наших устоев, а когда узнают, то отмахиваются от наших чувств. Подними голову, прошу, – голосу орчихи вернулось прежнее спокойствие. – Я не злюсь на тебя.

– Но всё равно я должен был извиниться, – повисла пауза. Пора заканчивать сегодняшний день. – Завтра я пойму, как быстро восстанавливается моё зрение. И скажу, когда вновь усну.

– Уснёшь? Древнейший говорит о днях, когда вождю пришлось отложить привод баранов?

– Да, хоть это и не следует называть сном, – я напустил на себя задумчивости. – Если хочешь, я объясню подробней, но завтра, сейчас мне мешает голод. Да и у тебя был тяжёлый день. Тебе следует отдохнуть. Спокойной ночи.

– Дуу́ра ну суу́ра, древнейший. Тихой ночи, – ответила Кагата, и канал мыслеречи оборвался. Размытый силуэт повернулся боком. И нерешительно застыл. Я прокинул канал мыслеречи обратно, стараясь не упустить возможность продолжить общение.

– Если ты что-то хотела спросить, то не стесняйся. Прошу, ты ведь согласилась мне помочь, и выслушать тебя – это то малое, чем я могу ответить.

– Нам рассказывают, – нерешительно заговорила Кагата, – что древнейшие презирают нас, обычных разумных. И ксаты ведут себя надменно, подражая вам. И я не помню, чтобы кто-то из них шутил или вёл себя как простой разумный. Древнейший не похож на тех, кого я представляла. Неужели все древнейшие подобны тебе?

Я задумался. Я знаю, что сказать, но какие слова подобрать, чтобы ответить на вопрос и не вызвать подозрений? Ведь я знал лишь трёх драконов и не могу точно сказать, как они вели себя с другими разумными.

Внезапно пришедшая в голову мысль опустошила мне разум, оставив единственное воспоминание. На сердце защемило.

– Бывало, проходили года, когда я не слышал чужого смеха, – я посмотрел на размытый силуэт орчихи. – Спокойной ночи, Кагата. Увидимся завтра.

Я оборвал канал мыслеречи, опустил голову на землю и закрыл глаз. Но прекрасно слышал, как орчиха шуршала одеждами, будто перебирая их краями. Лишь спустя долгие секунды Кагата ушла.

Про смех я говорил правду, ибо после перерождения вёл себя с сестрёнкой не самым лучшим образом. Лишь в последние года она частенько вела себя как самое наглое и озорное создание. Эти воспоминания приятны, но сейчас нет времени на рефлексию.

Если в том длинном предложении на орочьем языке говорилось, что последователи разных животных не могут разговаривать без слов, пока все орки не объединятся в одно большое племя, значит – последователю Рыси одиноко среди детей Аиста. Значит, Кагата увидела во мне родственную душу. Одинокую и брошенную, без друзей и родных, без тех, с кем можно разделить грусть и посмеяться от души. Я обязан воспользоваться этим завтра.

Глава 7

Я со вчерашнего дня лежу, положив голову на землю и едва справляясь с голодной резью в животе, но внимательно прислушиваюсь к происходящему вокруг шатра: иногда проскакивает какой-то стук, топот, но орочью речь я вообще не слышу. И я не удивлюсь, если оркам запретили разговаривать рядом с моим пристанищем.

Послышались лёгкие приближающиеся шаги. Входной полог зашуршал соломой. В шатёр вошёл силуэт с чем-то металлическим на лодыжке правой ноги. И встал рядом со входом.

– Здравствуй, Кагата. Ты смогла отдохнуть за прошедшую ночь? – я постарался говорить как можно дружелюбней.

– День твой светел, древнейший, – в голосе Кагаты улавливались нотки печали, тоски и усталости. – Я крепко спала эту ночь, спа… Спасибо.

Я чуть не выпал в осадок, потому что за одну ночь орчиха научилась говорить «спасибо». Вот именно это и называется «резкими переменами».

– Скоро приведут животных. Сейчас я могу помочь, – Кагата протянула руку с каким-то предметом. Им оказалась кружка.

– Отложим это на потом. Поставь её куда-нибудь.

– Но куда? Здесь земля, её потом придётся окунать в воду.

– Поставь её на мои передние лапы.

Я пододвинул друг к другу обрубки лап. Орчиха двинулась в мою сторону, но сразу одёрнулась.

– Ты боишься меня, не так ли? – на мои слова силуэт орчихи дрогнул. – Понимаю, я выгляжу страшно. В последние недели между мной и племенем Сутта́ак произошло множество вещей. Но, поверь, лично к тебе я не испытываю ненависти, – я ненадолго взял паузу. – В твоём голосе есть нечто приятное, и ты согласилась мне помочь. Я не собираюсь тебе вредить.

Кагата стояла, борясь со страхом, но всё же медленно, боязливо согнулась. Что-то коснулось моих лап, и орчиха поспешила распрямиться.

– У тебя засохшее пятно грязи на… на морде, древнейший. Наверно, оно со вчера. Я не знаю, как описать это место.

– Дотронься до него пальцем.

Я повернулся к орчихе неповреждённой частью морды. Но, оказалось, что нужна другая сторона. Хоть и страшно подставлять потенциальному врагу пустую глазницу и развороченные кости, но я пересилил страх. Что-то легонько коснулась повреждённой части морды ниже глазницы, меня скривило от боли.

Я высунул остатки языка через отсутствующую правую щёку и попытался дотянуться до нужного места. Но безуспешно, уж слишком сильно язык укоротило. Внезапно перед мордой появилась чья-то рука. Я резко одёрнулся, отчего Кагата с нешуточного перепуга мгновенно оказалась рядом со входом. Силуэт орчихи скрючило, словно та приготовилась бежать.

– Я… Я… – бедолагу аж трясло. – Я хотела… попросить тебя не двигаться, древнейший. Я… хотела помочь. Стереть грязь.

– Я не ожидал, что твоя рука окажется так близко. Но я буду благодарен, если ты это сделаешь. Только будь осторожней: прикосновения болезненны.

Я повернул морду и приготовился к боли. Вот надо было Кагате так быстро менять своё отношение ко мне? Ещё немного, и я не смогу ей манипулировать: меня же совесть замучит. Я заглянул вглубь своего сознания, где моя паранойя сидела в песочнице и весело настукивала пластиковой лопаткой по ведёркам. Недалеко от детской площадки небольшое поросшее бурьяном поле – там сидит создание с невинными и честными глазами, в лёгком летнем сарафанчике и чуть ободранными коленками. «Иди сюда, моя Совесть. Вот, держи конфетку. Видишь тот дальний угол в конце забора? Там, где сидит Человеколюбие. Сядь рядом с ним, и не мешай мне. Стой, подожди: ты Человечность не видела? Всё ещё в болоте? Пусть там и сидит».

Вскоре орчиха закончила оттирать с моей морды грязь. Практически сразу на улице раздался возглас мужа Кагаты. Он завёл баранов и ушёл. Мысленно пообещав отомстить ему за хвостик – я схватил первое животное и активировал процесс выкачки [жизни].

Я надеялся, что Кагата сразу отправится за ножницами, но и в этот раз мне пришлось объяснять, что шерсть мне не нужна. Кагата отказалась принимать её, потому что не успела отплатить за прошлый подарок. И в этот момент я понял, что мне выпал шанс завязать разговор. Я предложил Кагате обменять шерсть на рассказ о её подготовке и изготовлении вещей, включая всякие циновки. Орчиха упрямилась некоторое время, но сдалась и отправилась за ножницами и мешком.

Пока Кагата отсутствовала – я с голодной жадностью осматривал тушки баранов и давился слюной. А когда девушка состригала шерсть – я с отрешённым видом смотрел в сторону. Закончив со стрижкой, Кагата рассказала, как подготавливают шерстяное руно. Вначале шерсть вручную перебирали, вытаскивая сор и всякий мусор, а потом её отмывали в специальных растворах.

– В племени Суттаа́к используют пять рецептов шуу́дсута и семь рецептов руроо́та. На землях других разумных их называют восстанавливающим и укрепляющим растворами.

– А что вообще такое, и почему рецептов так много?

– Древнейший не знает о них?

– Я не интересовался этими растворами. Я изучал механизмы. Слышала о водяных мельницах?

Кагата слышала, что водяная мельница – это дом с огромным колесом телеги, воткнутым в воду, а ветряная мельница – это высокий шатёр с четырьмя палками с тканью. Кагата знала, зачем нужны мельницы, но не представляла их внутреннее устройство.

– Я всю жизнь прожила на землях думкаа́д ну Руссу́ут и знаю о мельницах с рассказов воинов и купцов, приезжавших к нам. Древнейший смог в них разобраться? – в голосе Кагаты послышалась нотка заинтересованности.

– Да, хоть вначале было много непонятных моментов. Внутри находится приспособление, что крутит жернова. Вот я и интересовался, почему именно оно крутится. Тебе интересно?

– Я… – Кагата смущённо завела руки за спину. – Я совру, если скажу, что мне не интересно.

– Тогда я расскажу всё, что знаю в следующий раз, когда ты придёшь меня навестить. Обещаю. Сегодня у нас другая тема для разговора.

– Спа… Спасибо, древнейший. Я буду с нетерпением ждать этого.

Кагата с удовольствием продолжила рассказывать о шерсти. Вскоре меня пробрал лёгкий страх перед миром. Оказалось, что разумные целенаправленно ходят в порченые места. Притом ради кусков тел от порождений скверны.

О таком мама не рассказывала, но проблема в том, что и мы с сестрой столько бы не убивали порождений – но так ничего и не увидели. Так ещё оказывается, что части порождений используют по-разному. На моё уточнение, о способах использовать панцирь огромного скверного жука, Кагата спокойно выдала, что его применяют как один из ингредиентов для проращивания магических семян. Про магические семена я решил не уточнять, мне хватило информации, что разная комбинация восстанавливающих и укрепляющих растворов по-разному влияет на шерсть и даже может придать ей новых свойств, даже водоотталкивающее свойство. Это происходит после того, как шерсть сплетут в полотно и орки обратят свои мольбы к богам за помощью.

На этом моменте я просил Кагату прерваться: на сегодня я исчерпал лимит доступной к освоению информации и попросил повременить с историей о том, как орчиха о чём-то просила свою божественную Рысь.

– Мы уже долго разговариваем, и всё это время ты стоишь. Ты, должно быть, устала.

– Нисколько, древнейший, – усталый голос Кагаты противоречил её словам.

– Ты хотела продолжить наш разговор?

– Да, если древнейший этого хочет.

– Хочу. Но не стоит забывать о моём рассказе.

– Но ведь я всё ещё не исполнила свою часть уговора. Я должна рассказать до конца!

– И ты расскажешь. Я лишь прошу дать нам обоим время отдохнуть и позволить мне утолить голод. К тому же, тебе надо передать вождю слова о моём зрении и дне, когда я вновь усну.

– Да, древнейший прав, – орчиха сникла, вся её радость от недавнего разговора моментально испарилась. Я сочувственно поинтересовался сегодняшним днём. – Сегодня племя Суттаа́к готовилось к гро́осу ну шаа́дос. К приезду торгового каравана и отправки молодых воинов в их нуса́ак. В их испытание после первого преображения.

– Было много забот?

– Да… – орчиха прервала мысль и замотала головой, осматривая пустой шатёр в поисках подслушивающих. – Приезд каравана совпадает с днём, когда старшие воины отправятся в другие думкаа́д.

– Это другие племена?

– Древнейший прав. Другие племена на соседних землях. Воины заверяют благие намеренья и обсуждают уговоры на будущий год. Летом племена тоже обсуждают уговоры, но сейчас время их заключения. Если не успеть до первого снега, то старые уговоры останутся на ещё один год.

– Значит, ты одновременно и подготавливала воинов, и готовилась к встрече с караваном. Тяжёлый выдался день у тебя. Были проблемы?

– Нет, древнейший. Проблем не было, но в этом году у племени Сутта́ак мало товаров на обмен. Племя долго выбирало то, от чего откажется и не будет выкупать.

– Но ведь у вас кусок моего хвоста.

– Вождь племени Сутта́ак нашёл ему другое применение.

– Значит, пришлось отказаться от многих вещей? – Кагата с горечью согласилась. – Пришлось отказаться от важной тебе вещи? – орчиха глубоко вздохнула. – Что-то связанное с шерстью?

– Прялка, – с ещё большей грустью ответила Кагата. – Но нужды племени Сутта́ак важнее моих. У меня ещё будет возможность получить её.

На этом разговор про заботы Кагаты закончился. Я рассказал орчихе про мой «сон», повторив всё сказанное Аркату слово в слово. Скверна приходила восемь дней назад, значит – усну я где-то через четыре дня, и буду спать то же четыре дня. Кагата насторожила такая разница, ведь в прошлый раз я спал два дня.

– Я раньше получал раны, но то, что ты видишь – со мной впервые. Моё тело пытается исцелиться, но для этого мало трёх баранов в неделю. Именно поэтому приходится так долго спать.

– Тело древнейшего испытывает трудности, как после магии лесных эльфов? Пять лет назад, когда я жила в родном племени, дактоо́ лишился правой руки. Приглашённый лекарь взялся отращивать руку нашего сильнейшего воина. Она росла полгода, и дактоо́ терзался болью и голодом.

– Этот голод и боль были последствием лечения?

– Так сказал тот эльф. Он был опытным, обычно на такое требуется несколько лет.

– Это не самое точное сравнение, но им можно объяснить происходящее. Ведь когда я поглощал жизни баранов, то направлял их в глаз, восстанавливая его – но и телу нужны силы для исцеления. Может быть… – я остановился специально, надеясь на любопытство Кагаты.

– Может быть, что? – поинтересовалась она голосом котёнка, впервые увидевшего заманчиво шуршащий фантик.

– Как я и сказал, подобные раны я получил впервые. Поэтому я хотел бы просить тебя о помощи.

– Что ты хочешь? Я… Я хотела сказать: что хочет ты, древнейший?

– Можешь говорить со мной как с обычным разумным, ведь нам многое предстоит рассказать друг другу. Но я разрешаю это лишь тебе.

– Хорошо, чем я могу помочь… тебе? – в голосе Кагаты прозвучали едва уловимые нотки гордости.

– Запомни, как выглядят мои раны. Через две недели, когда подойдёт срок заключения сделки между мной и твоим племенем…

– Ты не прав… Прости, что перебила, древнейший, но сделка будет заключена через двенадцать дней. И племя Суттаа́к не моё и никогда им не будет.

– Но ты говорила, что племя приняло тебя, – стоило мне договорить, как я тут же понял собственную глупость. – Прошу, прости меня, ведь со многими обычаями вашего народа я не знаком. Своим вопросом я задел твоё сердце.

– Я не злюсь на тебя, ведь наши традиции сложны для понимания другим, – сказала Кагата ровным голосом. – Я жена сильнейшего воина племени Суттаа́к. Племя приняло меня, но мне никогда не стать его частью. Я часть племени Руссу́ут, от рождения и до момента единения с раша́а ну Руссу́ут. Моё тело принадлежит союзу двух племён, но душа принадлежит только Руссу́ут.

– Спасибо, что рассказала. Я отплачу тем же, когда пойму, какую именно традицию смогу тебе рассказать.

– Не стоит, обычаи древнейших секретны для всех, кроме Кта’сат.

– Нет, я о другом. На объяснения некоторых традиций уйдёт не один месяц. Для начала стоит выбрать что-нибудь попроще, – я вообще не знал, о чём рассказывать, но у меня вся ночь что-то придумать.

– Буду с… Буду с нетерпением ждать этого дня, – с едва скрываемой радостью произнесла Кагата.

Наш разговор вернулся к моей просьбе. За день до встречи с вождём Кагата вновь осмотрит меня и скажет, насколько сильно изменились мои раны. Они-то не изменятся, но будет не лишним «пустить пыль» в глаза оркам. Также я попросил привести третью партию животных через два дня, то есть ровно за сутки до возможного прихода скверны. Кагата согласилась мне помочь. И, стесняясь, добавила, что ей интересно будет узнать что-то о древнейших.

Кагата закончила меня осматривать и всё запомнила. Осталось собрать шерсть и напоить меня водой. Мы приступили ко второму. И хоть Кагата всё ещё боялась меня, она всё же переборола страх и влила мне в пасть две кружки воды. Пить я вообще не хотел, но для конспирации пришлось. Затем орчиха пошла за мешком, но принесла ещё и маленькую табуретку. Не придётся ставить кружку на землю, заодно Кагате будет где присесть.

Орчиха ушла, а я, наконец-то оставшись один, с жадностью накинулся на тушки баранов. Свежее и ещё тёплое мясо проскальзывало в утробу, награждая чувством насыщения.

Выходит, что жуткий постоянный голод – это последствия ежедневных сеансов лечения. Что логично, ведь клетки мышц, костей и кожи не появляются из воздуха. Направленная в рану магия лишь активирует деление клеток, а для этого нужны белки, углеводы, витамины и прочее. Вот их-то магия вытаскивает вообще из всего тела, таща к месту лечения. Как бы это не сказалось на естественной скорости исцеления.

Странно, что я сам не додумался до этого. Хотя, когда восстанавливал отрезанный палец, то я не был ограничен в еде, да и область регенерации была небольшая. А сейчас повреждения огромны. Пожалуй, сперва полностью вылечу глаз и буду заниматься только переломами или вывихами. Это проще исцелить, чем отрастить хвост.

Главное – что мне можно не бояться за ближайшее будущее. Кто бы ни приехал на земли племени, но Аркат вряд ли обо мне расскажет – я слишком ценен для орков, чтобы делиться мной. Да и ситуацию с караваном то же бояться не следует. Захоти орки торговать кусками моего тела, то давно бы меня распотрошили. Но, так или иначе, надо выведать у Кагаты точную дату проведения орочьего ритуала преображения. До разговора с Аркатом. От этого зависит моя жизнь.

***

На следующий день Кагата пришла спустя секунду, как я закончил цикл исцеления. Все заряды ушли в глаз, дымка во взгляде практически исчезла, и силуэт орчихи чуть прояснился. Теперь на размытом, но вполне человеческом лице заметны очертания глаз, рта или носа. И рост у Кагаты вполне человеческий, и кожа обычного розоватого цвета. Но это всё связано с ритуалом преображения: после него цвет кожи меняется на серо-зелёный, коричнево-зелёный, просто зелёный или другие оттенки.

– Рушсаа́р ну дуаа́р, – Кагата говорила голосом изнеможённым. – Светлого тебе дня, дре… – орчиха запнулась, вспомнив о нашем вчерашнем уговоре.

– И тебе удачного дня. Судя по голосу, ночью тебе не давали спать, – своим сарказмом я намекал на почётную обязанность жены сильнейшего воина нарожать тому как можно больше детишек.

– Нет, меня никто не тревожил. У шлаа́сур свой дшусо́ор. У меня своё жилище.

– Спасибо, что объяснила, – мне хотелось спросить и про первое слово, но оно может быть связано с тем, что орчиха оторвана от родного племени. Но эту тему лучше не трогать. – Продолжим вчерашнее?

– Я была бы благодарна, – с теплотой в голосе ответила орчиха. И опустилась на табуретку только когда я предложил ей это сделать.

– Вчера говорила ты, так что мне сегодня рассказывать про мельницы, – начал я, исполняя свой коварный план.

– Но, как же, шерсть? Я думала, что сегодня расскажу про моё веретено, – голос Кагаты наполнился обидой, она едва заметно ссутулилась.

– А, извини, – я придал уцелевшей части морды самое невинное выражение. – Я ведь обещал рассказать тебе про мельницы. Я всю ночь не спал, вспоминая про них. Но если хочешь вернуться к шерсти, то я с удовольствием тебя послушаю.

– Ты не спал всю ночь? Зачем? Ради этого разговора древнейший отказался ото сна? – силуэт орчихи подался вперёд.

– Я же говорил, что у нас разные понятия о сне и ночь я не сплю. И как ты меня назвала?

– Прости, – с неподдельным сожалением произнесла орчиха. – Я не хотела.

– Тяжёлый день? – участливо поинтересовался я.

Оказалось, что племя всё так же продолжало готовиться к приезду торговцев, но сегодня Кагата ещё и распределяла обязанности среди женщин на следующую неделю и всё в точности передавала жене вождя. Кагата освободилась только к позднему вечеру. И сразу же направилась ко мне, поставив вождя и его жену в известность.

– Раз день был настолько тяжёлым, то лучше мне говорить, а ты отдохни. Или не хочешь? – спросил я, когда Кагата едва заметно вздохнула от усталости.

– Я… – та заёрзала на табурете, сложив ладони в замок и зажав их между ног. – Я бы хотела послушать про мельницы.

В мой рассказ о мельницах вошло всё, что получилось вспомнить из университетских курсов механики. Кагата слушала с неподдельным интересом, постоянно прося как можно точнее описать ту или иную деталь, или дать ей время представить услышанное. В одну из таких пауз я пожалел, что не могу показывать воспоминания. Сперва дракону надо пройти последнюю, взрослую спячу в долгие пятьдесят лет.

Возникшая перед мордой рука выдернула меня из раздумий. Я дёрнул головой и рука исчезла, но в этот раз Кагата лишь сжалась, сидя на табуретке.

– Я звала тебя, несколько раз, но ты не реагировал, – голос орчихи подрагивал от лёгкого испуга.

– Я задумался над следующей деталью. Продолжить?

Орчиха с нескрываемой радостью ответила, что рада слушать дальше, но вскоре поток вопросов истощился, а её силуэт начал устало покачиваться. Иногда казалось, что ещё немного и Кагата рухнет с табуретки лицом вперёд. Пришлось отправить орчиху домой, отложив разговоры на потом. Перед выходом она любезно пожелала мне тихой ночи.

***

На следующий день Кагата пришла по обыкновению поздно. Она без приглашения села на табуретку и глубоко, но облегчённо вздохнула. Мне стало её немного жалко.

– Я предлагаю отложить наш разговор до завтрашнего дня. Иди к себе, Кагата, иначе тут уснёшь.

– Но я должна рассказать про изготовление ракса́ат. Про изготовление вещей из шерсти, от штанов до купола шатра.

– Сегодня ты отдохнёшь, а расскажешь завтра.

– Но я… должна, – орчиха чуть повысила голос и сжала кулаки, уперев их в колени.

– Ты говоришь, что должна выполнить своё слово? Или же ты просто хочешь рассказать, как делается ракса́ат.

Кагата медленно опустила голову. Она несколько секунд просидела так, прежде чем произнесла тихо и застенчиво:

– Я хочу рассказать.

– Хуже ведь не станет, если ты сперва отдохнёшь? – спросил я, внутренне сдерживая ликования.

– Да, но, я хотела… – плечи орчихи чуть дрогнули.

– Давай тогда поступим так, – я взял паузу, подогревая интерес Кагаты. Если ей действительно хочется поговорить, то надо пользоваться шансом. – В прошлый раз мы закончили на укрепляющих зельях, так что сегодня ты расскажешь только про следующий этап обработки шерсти. Я не хочу, чтобы ты здесь уснула, и твой муж начал ревновать ко мне.

– Он не станет, – не то с грустью, не то с облегчением в голосе произнесла Кагата.

– Всё равно поступим по-моему, иначе я не расскажу про оставшиеся детали мельниц.

– Нечестно, – орчиха едва слышно проговорила по мыслеречи.

– Что нечестно?

– Тебе не нужен сон, как нужен мне, и ты можешь долго говорить, – Кагата протараторила от смущения.

Кагата продолжила рассказывать про растворы и последующую обработку шерсти. Судя по интонации, была не прочь заночевать у меня в шатре хоть на табуретке, лишь бы урвать лишнюю минуту для осмысленного диалога. Но время невозможно растянуть, поэтому вскоре Кагата ушла к себе отдыхать. Я же остался наедине со своими мыслями и полученной информацией.

Кагата рассказала, что из обработанной двумя растворами шерсти делают пряжу, валяют в заготовки для ковров, или сразу изготавливают большие полотна, как купол моего шатра. Вот только работниц разделяют по [уровням] [свершений], или, как я понял, [навыков]. Орчихи с [навыком Обработки шерсти] меньше двадцать пятого [уровня] складывают готовую шерсть в одну стопку, а у кого больше – в другую. Изготовлением предметов из обработанной шерсти тоже занимаются группы, разделяясь по такому же [уровню] [навыка Ткачество].

Это делалось специально, чтобы увеличить шансы на появление дополнительных свойств. «Всем известно, что чем больше [свершение] у мастера, тем прочнее выйдет вещь» – с самой честной интонацией сказала Кагата. В её родном племени жила орчиха с навыком [Ткачество] пятидесятого [уровня], плюс у неё было ещё какое-то редкое [проведение]. То есть – [достижение]. Созданные той орчихой вещи первородная Почтенная Рысь нередко одаряла ещё одним свойством. Обычно это что-то вроде согревания, увеличенной прочности, дополнительным слотом для магического заклинания или хранилищем духовной энергии.

Понятно, что Кагата под духовной энергией подразумевала [ману], а под Рысью подразумевала [систему], как и драконы почитают первых двух драконов как хранителей рода. Звучит как околорелигиозная ересь – вот только звери у орков первородные, как и пауки с гобеленов дворфов. Не получилось бы так, что когда-то давно орочьи животные ходили по земле вместе с Актаридами.

Не хочется признавать, но [навыки] в этом мире способны влиять на предметы, меняя их свойства. Но как такое возможно? Нет, я понимаю, что любую непонятную хрень можно объяснить магией. Но, что, если такое же было и в прошлом мире?

Я открыл лог-файл. Во вкладке с [навыками] меня интересовали [Красноречие], [Знахарство], [Кулинария] и [Знание механизмов]. Если убрать магию, то как можно объяснить возможное влияние этих [навыков]? Это происходит на атомном уровне? Нет, если меняется структура молекулы или атома, то меняется само вещество. Возможно, что-то происходит на уровне частиц, из которых состоят протоны и нейтроны? Или ещё ниже и меньше? Не знаю, но [навыки] действительно работают совсем не так, как я себе до этого представлял.

***

На следующий вечер Кагата пришла привычно уставшей, но зашла в шатёр и сразу же приблизилась ко мне на расстояние вытянутой руки. Но отошла чуть назад.

– Ты боишься, что я укушу тебя? – я посмотрел в лицо Кагате, чувствуя в нём что-то странное.

– Нет, я… – Кагата замялась, а мочки её ушей заметно покраснели. Орчиха пронзительно посмотрела на меня зелёными глазами и чуть поджала губы. – Нет, я просто не хотела мешать.

– Я не думаю, что мне способен помешать разумный, разговора с которым я жду каждый день

От моих слов глаза Кагаты широко распахнулись, чуть тонкий ротик приоткрылся, а на по-детски юном личике изобразилось неподдельное удивление… От удивления я сам чуть не опешил. Я видел. Всё ещё размыто, но уже мог различить эмоции и отдельные детали на лице Кагаты.

– Древне… Что-то случилось? – Кагату нервировал мой пристальный взгляд. Я придал морде как можно более простецкий вид и сказал, что думал о сегодняшней теме разговора. – Сначала я должна привести тебе животных. Потом я хотела закончить свой рассказ.

– Ещё много осталось? Я бы с удовольствием слушал о ваших ремёслах, но я хотел рассказать тебе про один из наших обрядов и спросить, есть ли в общее с вашими.

– Я постараюсь быстро закончить, – с теплом в голосе произнесла Кагата. – Привести животных сейчас?

– Не забудь ножницы с мешком. И захвати с собой зеркало и источник света.

– Я понимаю, зачем тебе зеркало. Но зачем свет, если шхуу́с ну рку́ута светят в твоём дшусо́ор?

– Кто в моём что? Хотя, последнее слово ты уже говорила. Это дом?

– Жилище. Дом – это всё, что было создано Мкаату́х и всё, что окружает нас. А шхуу́с ну рку́ута – это магические светильники.

Орчиха показала на верхнюю часть шатра. Под его куполом фиолетовые кварцевые кристаллы металлической оправой крепились к месту соединения стенки шатра и купола. Ровно десять светильников, находясь друг от друга на одинаковом расстоянии, проходили по кругу и освещали моё уныло пристанище. Тюрьма, клетка, темница – без разницы, но оно всё уныло. Вместо уютного тёплого пола – земля без травы. Вместо красочных пейзажей – продавленные стены из валяной шерсти серого цвета, в каплях грязи и моей крови. И не безграничное, прекрасное, чистейшее голубое небо сверху – а купол шатра практически чёрного цвета.

– Ты всё ещё плохо видишь? – спросила Кагата.

– Дело не только в этом, – я старался говорить ровным голосом. – Моё зрение приспособлено к темноте, и я всё время думал, что в шатре стоит мрак и ты пила зелья, чтобы видеть меня.

– Их сложно сделать на землях Суттаа́к. Нет нужных рто́ок поблизости.

– Ты приходишь сюда каждый день не только проведать меня, но и подпитываешь их магией? – если я правильно запомнил, то рто́ок на наречии племени Рыси означает «порождения скверны».

– Нет, это делаешь ты сам, – Кагата чуть наклонила голову от удивления. – Племя Суттаа́к пообещало тебя спрятать, оно окружило твой дшусо́ор магическим кругом. Твоя энергия души не выходит за пределы круга и возвращается в светильники.

– Ты и такое умеешь делать?

– Нет, – орчиха поникла. – Я не успела пройти даскаа́т ну сагра́ат, не хватило пяти единиц. Я не могу познать магическое ремесло. Круг сделала Нуака, жена Арката. Она раншуу́т племени Суттаа́к. Она главный шаман и маг племени.

– Благодарю за объяснения, но сейчас не важно, кто именно чертил тот круг. Сейчас я бы с удовольствием поел и послушал, как изготавливают ракса́ат.

– Ты запомнил и это слово? – Кагата искренне удивилась.

– Единственное, что у меня есть – это наши разговоры. Я ещё нескоро смогу разъясняться фразами на твоём языке, но у меня самый лучший учитель.

– А, я, вот, да, спасибо, мне… – скороговоркой выпалила орчиха с покрасневшим от смущения лицом. – Мне приятно. Да. Но следует привести животных.

Кагата подошла вплотную к пологу шатра и замерла: её плечи поднимались от глубоких вдохов, а кулачки сжимались и разжимались. Наконец орчиха успокоилась и вышла из шатра. Сквозь приоткрытый полог мелькнули стоявшие недалеко парочка вигвамов. Зато получилось осмотреть Кагату со всех сторон. Почему у неё рост средней девушки, но внешность как у ребёнка? Её фигура скрыта подобием платья, но ладони у Кагаты слишком узкие, пальцы тонкие, а плечи угловаты как с месяц голодовки. И я бы действительно так и думал, если бы не детское лицо: немного пухленькое, с ровными скулами, прямым носом, тонкими губами и чуть квадратным подбородком. Это абсолютно детское человеческое лицо. Может, оно должно меняться во время ритуала преображения? Ведь не зря же его так назвали, да и мама говорила, что между взрослым орком и его родным ребёнком различия как между горой и рекой.

Кагата вернулась, в одиночку заводя в шатёр по барану. Она держала руку над его головой, и баран покорно шёл ко мне, пока не остановился недалеко от моей морды. Он даже не убежал, когда орчиха убрала руку, лишь истошно заблеял.

Я перекачал [жизни] баранов, орчиха закончила их стричь и убрала шесть в мешок. И мы вернулись к подготовке шерсти. Я вдоволь наслушался про изготовление шерстяной пряжи, и как потом из неё спицами вязали всякое. Ещё орки прокатывали шерсть тяжёлым валиком, формируя широкое валяное полотно, которое шло на стены жилищ, одежду и прочее. Ещё из шерсти валяли колбаски, скручивали их между собой и получали шерстяные циновки. Вот только во всех этих примерах орки использовали магические инструменты – даже спицы, и те были магическими. В основном инструмент сделан так, чтобы реже ломаться, но и это подтверждало, что мир шёл по пути магического прогресса.

– Я исполнила своё слово, – Кагата с неуёмным ожиданием посмотрела на меня.

– Надо закончить рассказ про мельницы, – сказал я, и Кагата едва заметно дёрнулась, опустив взгляд. – Но отложим его на завтра, а сейчас я расскажу про наши обряды.

– Да! – радостно выпалила орчиха и тут же одёрнулась, покрывшись пунцой. – Я хотела сказать, что древне… что ты можешь так поступить и я… я… я хотела бы послушать, про обряды древнейших.

Мысленно умилившись реакции Кагаты – я рассказал про выдуманный ритуал. Якобы один из этапов моего взросления, когда каждый древнейший преображается примерно так же, как преображаются орки. Я рассказал о моменте, когда мама улетела на поиски тёмной эльфийки и мы с сестрой остались одни. Про сестру и маму я умолчал, так что у орчихи сложился образ бедного, несчастного, одинокого чёрного дракончика, лишённого магии и пытающегося выжить в огромном лесу и не помереть от голода в холодные зимние ночи. А вернуться домой без добычи он не мог, иначе испытание взросления и преображениея душой будет провалено, ибо только дракон с сильной душой имеет право на магию. Поэтому облепленный снегом чёрный дракончик еле передвигал лапками, но продолжал идти по следу оленей и кабанов, запоминая их повадки, следы, запах. Ведь нельзя обладать крепким духом, имея слабый разум. И дракончик изучал всё, что видел. Дракончик развивался. А тело и так преобразится после глубокого сна, если он будет достоин магического ремесла.

– Гораздо более глубокого сна, чем предстоит мне в ближайшие дни.

– И после такого сна ты смог обладать магией? – спросила Кагата с любопытством дикого зверька.

– Да. Но это далось мне высокой ценой.

– Шка́ас дроо́су ну дуу́кта уу́та штуу́кат. Даже тонкий настил стоит потраченной шерсти, – орчиха произнесла эту фразу одновременно и с гордостью, и с лёгкой грустью. – Если цель достойна тебя, значит – и цена достойна цели. Как и любая цена даскаа́т ну сагра́ат, что платит каждый из раша́а ну шаа́р Мкаа́тух.

– Дети первородных зверей платят куда цену?

– Даскаа́т ну сагра́ат. Ежегодный ритуал преображения, – пояснила Кагата, а я от возбуждения едва не подпрыгнул.

– Вот как раз про схожесть ритуалов я и хотел спросить. И наш ритуал, когда мы нескольких лет взрослеем, и ваш ритуал преображения, который длится всю осень – они ведь похожи?

– Да… – задумчиво протянула орчиха. – Они похожи, но даскаа́т ну сагра́ат проходит весной и длится лишь неделю.

– Весной? Племя же готовится к нему сейчас, – я придал голосу как можно большее удивление, скрывая пробежавшую по телу дрожь.

– Племя Суттаа́к готовится к шакруу́т ну шуу́т Мкаа́тух, к празднику Вознесения. Он произойдёт в ближайший месяц, когда земля покроется снегом.

Кагата замолчала, а я не знал, что говорить. Я вообще не знаю ни о каких праздниках в этом мире. Тем более что у всякой расы они свои. Я лишь знаю, что новый год начинается осенью и его наступление определяют по приметам. Мы с сестрой ориентировались по опавшей листве и зайцам, сменившим цвет шкурки.

– То есть первородные Почтенные Звери вознеслись осенью? Не весной? – спросил я, стараясь удержать разговор.

– Нет. Весной в каждом племени лишь два значимых события: ритуал преображения, и праздник Новой Жизни.

– Новой Жизни?

– Разве ты не знаешь о нём? Это праздник Всеобщей Церкви, который чтят все расы, и наша в их числе.

– Я знаю о таких, но мы сейчас говорили про ваши обычаи, вот я и подумал, что ты говорила про лично ваш обряд. Но… – я опустил голову, как бы показывая свою задумчивость. Взгляд зацепился за браслет на лодыжке правой ноги Кагаты. Золотой, и с каким-то изображением, но оно ещё не различимо. – Мои знания о ваших традициях были ошибочны. Я всё время думал, что ритуал преображения происходит осенью, но ты сейчас сказала, что он проходит весной до праздника Новой Жизни…

– После, – перебила меня Кагата. – Он проходит всегда после.

– Тем более, – я махнул головой и чуть придвинулся к Кагате. – Моё незнание – это большая грубость не к племени Руссу́ут, но лично к тебе. Поэтому я прошу тебя простить меня.

– Но ведь ты ничем не оскорбил меня! – Кагата аж подскочила с табуретки.

– Хуже невежества – лишь его отрицание, – я пристально вгляделся в лицо орчихи, на нём тяжёлым грузом отражались озабоченность и непонимание. – Я неправильно думал о ваших обычаях, и это уже оскорбление. Поэтому я прошу прощения.

– Я… – орчиха спрятала руки за спину. – Если тебе станет спокойней, то я принимаю твои извинения. Но ты поделился со мной одной из своих традиций. Ты рассказал о том, о чём я даже не догадывалась. Никто не мог знать, насколько суровы ваши ритуалы. – Кагата опустилась на колени и протянула ко мне раскрытую ладонь. – Мы были невежественны по отношению к тебе. Я прошу, прости нас.

Мысли разъярёнными пчёлами роились у меня в голове. Я специально выстраивал образ глупого и несмышлёного дракона, которого не зазорно учить уму-разуму – а теперь из-за извинений орчихи мой грамотно выверенный план только что извратился в чёрт знает что. Дальше придётся импровизировать.

– Для начала встань. Я прощаю тебя, и даже не подумаю обидеться на тебя. И на твоё родное племя, ибо это – твоя семья. Но племя Суттаа́к… Я могу быть с тобой откровенным?

– Я… – Кагата встала и завела руки за спину, едва заметно покачивая плечами. – Я была бы этому рада.

– Я бы предпочёл, чтобы племя Суттаа́к осталось таким же невежественным.

– Ты хочешь, чтобы я не рассказывала Нуаке о вашем ритуале?

– Но тебе придётся, ведь так?

Кагата в ответ виновато опустила голову. Решив поддержать бедняжку, я предложил сообщить детектору о том, что сегодня я ограничился рассказом о нашей охоте, пока мы маленькие. Ведь охота – один из этапов нашего взросления.

– А есть другие этапы? – спросила Кагата с игривыми нотками в голосе.

– Конечно. Этап познания магии или же этап, когда мы делаем наши первые шаги. Их много.

– А когда древнейший расскажет об этих этапах, – наигранно-официально спросила Кагата, тихонько хихикнув.

– Когда древнейший посчитает нужным, – я ответил ей с не менее пафосной интонацией. – Но на сегодня нам следует закончить, мы оба устали. Завтра мы вернёмся к нашему разговору про мельницы, если я не усну.

Кагата только собралась пожелать мне тихой ночи и уйти, но зеркало остановило её. Кагата вытянула руку с зеркалом и подошла очень близко: кончик моего носа от её руки отделяло расстояние в ладонь.

Видок у меня «помятый». Правую сторону морды словно спилило ножовкой: часть кости «скулы» срезало, и там оголён костный мозг; остатки мышц и кожи бахромой приварились к костной ткани; а пустая глазница зияет кроваво-чёрной выбоиной. Ещё частично срезало правую ноздрю, но сам носовой канал цел. Нёбо во рту не пострадало, как и кость нижней челюсти, лишь кожу с мясом на ней оторвало. Всё это можно отрастить, кроме глаза: нужны обширные запасы [выносливости], [маны], и высокий [уровень] самоисцеления. Благо что все роговые отростки невредимы. В экстренном случае их можно использовать как плату за дополнительных барашков.

Да, с такой внешностью только гаремы и собирать. Тем более что лап у меня теперь нет, да и с крыльями проблемы. Остаётся только подползти к принцессе и как можно сильнее улыбнуться. Она потеряет сознание от испуга, я схвачу её и быстренько уволоку в пещеру. Гениальный план, осталось выбраться из плена.

Я налюбовался своим отражением и Кагата помогла мне выпить воды. Она пожелала спокойной ночи и, взяв мешок с шерстью, уже собралась уходить – но я задержал её одной наглой просьбой.

– Завтра я усну, но не знаю когда. Я хотел бы попросить тебя зайти ко мне днём.

– Не знаю, смогу ли. Но я попробую, – Кагата юркой мышкой выскочила из шатра.

Я сожрал отстриженных баранов и сразу же истратил накопившуюся [выносливость], направив все сеансы в левый глаз. Зрение постепенно восстанавливается, значит – скоро получится переключиться на задние ноги. Но больше меня радует, что я буду жить до конца зимы уж точно. Да и не прирежут меня, пока я в скверной отключке, ведь орки в те два дня меня не убили. Да ещё и Кагата охотно идёт со мной на контакт, даже согласилась надурить детектора лжи. Моя значимость для неё явно выше племени Аиста.

На сердце заскреблось привычное чувство. Паранойя вылезла из песочницы и бьёт по моей ноге пластиковым ведёрком: «Ну чего ты тут, в песочке надоело играть? Что, орки могут подстроить всё это и реакция Кагаты – это всего лишь их хитрый план? Да, они уж точно могли что-то подобное задумать. Но, не странно ли это всё? Ведь если орки с их Всеобщей Церковью такие все набожные, то их праздник Новой Жизни может быть похож на нашу Масленицу. Ведь её празднуют в начале весны, как бы прогоняя зиму и встречая тёплое время. Так и Новая Жизнь может быть тем же самым и… Что значит, свято верю в слова Кагаты? У меня развился Стокгольмский синдром к Кагате? Я тебе сейчас как жопу надеру за такие слова! Ишь, удумала хозяина всякими нехорошими словами обзывать. А ну, иди в песочницу… Что, там кто-то новенький? И действительно, совсем крохотный и с сопливым носом. Ты кто? Манипулятор другими разумными? Так, Паранойя, возьми над ним шефство, делись конфетами и всячески защищай: он мне ещё пригодится. Что спрашиваешь? Кто это там сидит в далёком углу? То Человеколюбие и… О, Человечность из болота вылезла. Вся в болотной тине, пытается отряхнуться и хнычет без конца. Ну, не засовывать же её обратно, в самом деле – пусть уж стоит в сторонке, раз ещё жива».

Закончив шуточный монолог и немного приободрившись – я стал продумывать дальнейшие шаги по «охмурению» орчихи.

***

На следующий день Кагата зашла в шатёр вечером, но выглядела она уставшей даже больше обычного: плечи и руки мелко дрожали, уголки глаз блестели, взгляд растерянно бегал, а щёки пылали красным как от ударов.

– Здравствуй, Кагата. У тебя был тяжёлый день? – поинтересовался я с неподдельным сочувствием в голосе.

– Приехали телеги с товарами из думкаа́д ну Са́антак. Из племени Серебряного Орлана.

– Только не говори, что ты разгружала эти телеги в одиночку?

– Это одна из обязанностей шлаа́сур, – с грустью в голосе ответила Кагата и чуть опустила голову. И только я захотел наконец-то спросить про это слово, как Кагата резко подняла голову и посмотрела на меня полным решимости взглядом. – Сейчас пир рядом с шатром вождя, племя Суттаа́к празднует возвращение воинов с добычей. Сильнейший воин племени тоже там, это его обязанность. Сейчас тебя охраняет лишь один молодой воин, он прошёл лишь первый даскаа́т ну сагра́ат.

– Подожди, ты хочешь сказать…

– Прошу, выслушай меня. Я…

Канал мыслеречи оборвался, а мой взгляд застелила чёрная пелена. Сознание вырвало из тела, бросив в глубокий и тёмный колодец, до краёв заполненный чёрной, склизкой, тягучей смолой.

Внимание, вас поглощает скверна

Внимание, благодаря достижению [???] процесс поглощения прерван

Внимание, частица вашей души осквернена

Глава 8

Я пришёл в сознание и первое, что ощутил, кроме привычной боли от приходившей «в гости» скверны – что моя голова лежала на мягкой подушке из серой ткани. Пересиливая привычную от прихода скверны боль, я поднял голову. Осмотрелся. И чуть не зарычал. Левое крыло в плече и задняя правая нога в колене вывернуты под прямым углом перпендикулярно телу. И оба эти сустава не двигались, как бы сильно я не напрягал мышцы.

Я долго материл орков, пока гнев не отступил, оставив после себя лишь пустоту. И единственный вопрос: за что? За что мне это всё? Что я сделал такого? Неужели разумное существо заслуживает считать дни, когда за ним придут и распотрошат как свинью?..

Я замотал головой, отгоняя дурные мысли. Эмоции не помогут. Лучше заняться делом. Я открыл лог-файл. В нём [негативные состояния] не отображены, хотя должны из-за переломов, так ещё эти «осквернения души» без последствий уж точно не проходят. Но делать нечего, главное – что [мана] с [выносливостью] на максимуме. Я активировал самолечение, отправив заряды в левый глаз. После третьего сеанса мана не прекратила концентрироваться в области глаза. Для проверки я отправил заряд исцеления в переломанное крыло. Сработало. Вновь направил в глаз, и ничего.

Зрение восстановилось. Грани магических светильников под куполом шатра, его стенки, мои культи – всё это виделось чётко. Прекрасная новость, так необходимая мне после произошедшего с моими конечностями.

Окончательно же я повеселел, отправив оставшиеся заряды маны в искривлённый сустав крыла. Понятное дело, что орки испугались моего быстрого восстановления и решили напакостить. Но кто именно? И как это скажется на моём дальнейшем исцелении? Как бы не оказалось, что они не только искривили мне суставы, но и что-то с ними сделали, чтобы замедлить моё исцеление.

Вскоре послышались шаги за шатром. Я приготовился к драке. Но в шатёр зашла лишь одна Кагата. В юбке со штанами и плотной куртке из валяной шерсти, с вышитыми причудливыми завитками, в былую яркими и цветастыми, а теперь поблёкшими. И с широким золотым браслетом на лодыжке, с витиеватыми узорами по краям и выбитой мордочкой кошки в окружении двух птичьих голов с длинными клювами.

– Здравствуй, Кагата.

– Ру… Рушсаа́р ну душсаа́р. Ты наконец очнулся, – проговорила та дрожащим голосом. – Я… Я должна… Всё ли у тебя в достатке?

– Прости? – эту фразу от неё я давно не слышал. – У тебя всё хорошо?

– Да, у меня всё в достатке. Я могу привести животных? – скороговоркой выпалила от волнения орчиха и, не дожидаясь ответа, оборвала канал мыслеречи и стремглав выбежала на улицу. За отогнутым пологом в ночной тьме мелькали огни расставляемых факелов.

Кагата вернулась с мешком и ножницами и первым барашком, которого я сразу же схватил челюстями и запустил откачку [жизней].

– У тебя что-то случилось?

– Нет, – Кагата нашкодившим ребёнком уставилась себе под ноги.

– Что нет, если да, – я отбросил в сторону мёртвого барана

– Ты закончил? Тогда я приведу следующего, – протараторила орчиха и выбежала из шатра.

– У тебя что-то случилось? Или в племени? – спросил я, когда второй баран оказался в моей пасти.

– Нет, у меня… ничего не случилось, – Кагата вновь опустила голову. – И в племени всё хорошо, и подготовка к шакруу́т ну шуу́т идёт своим чередом.

[Система] оповестила, что откачка [жизней] закончилась. И я только отложил тушку, как Кагата чуть не взвизгнула, что приведёт следующего, и молнией выскочила из шатра. Что вообще происходит с Кагатой? Почему орчиха ведёт себя так, будто лично выкручивала мне ноги с крыльями?

– Это последний, – Кагата подвела последнего барана, которым я так же сразу воспользовался.

– Посмотри на меня, – сказал я. Кагата опустила голову и завела руки за спину. – Кагата, – я чуть повысил голос, орчиха вжала голову в плечи. – Ты можешь посмотреть мне в глаза? Ну, или хотя бы в один глаз. Посмотри на меня! – к втянутой голове добавилась мелкая дрожь. – Ка-га-та! – процедил я по мыслеречи. От страха у орчихи поджались коленки, она рухнула на землю.

– Я не хотела, – ответила та. И заплакала. – Я не хотела, прости. Я шлаа́сур, я не смогла.

Я командирской интонацией приказал Кагате посмотреть на меня. Сработало, она наконец-то подняла голову. С её зелёных покрасневших глаз по щекам скатывались крупные капли. Тонкие губы подрагивали, а во рту друг об друга стучали зубки.

– Что ты не смогла? – спросил я мягким и спокойным голосом.

– Я… не смогла сдержать своё слово, – Кагата вновь захныкала.

– Вот сейчас твои рыдания услышит твой муж, зайдёт и…

– Не зайдёт, – отрезала Кагата, и ещё сильнее зарыдала. – Все воины… заняты… на подготовке. Твой покой охраняет… лишь шхуу́с ну шаттаа́. Магический инструмент. Он… – орчиха закашляла, практически сжавшись в клубок.

– То есть, мы одни? Тогда почему ты плачешь? И какое слово ты не смогла сдержать? – я напирал, надеясь, что Кагата придёт в себя.

– Твой… ритуал. Когда ты охотился. Когда познал магию, – в заплаканных глазах Кагаты отразился страх, смешанный с отчаяньем. Она посмотрела на меня, ища прощения и толику сочувствия. – Я не смогла сдержать своё слово и рассказала о нём.

– Кому?

– Дактоо́ ну думкаа́д Суттаа́к ду да́аксат руу́кта шуу́сса раншуу́т, – с эмоций Кагата оборвала канал мыслеречи и проговорила ртом. Сквозь хрипоту от постоянных слёз в её голосе чувствовалось что-то детское, немного писклявое.

Я прокинул обратно канал мыслеречи в сознание орчихи. Вот странно, вроде бы разумные при использовании мыслеречи не могут управлять своим телом, но у орков есть некоторое «сопротивление» этому. Они могут немного двигаться в разговоре со мной. Связано ли это с их расовой мыслеречью?

– Я понял всё, кроме Суттаа́к. Это племя Синего Аиста, но что остальное-то значит, а? Знаешь, что я услышал? – мне настолько осточертела истерика орчихи, что я решил не давать ей вставить хоть одно слово. – Не знаешь? Великая просветительница Кагата, кто-то там из племени Руссу́ут, сказала следующее: «Ну, Суттаа́к, ду».

– Я…

– Ну-у, – я махал головой, – Суттаа́к, ду-у-у!

Кагата прыснула сквозь слёзы и согнулась, не то от подступившего смеха, не то от новой порции слёз. Через минуту Кагата успокоилась и посмотрела на меня ещё влажными глазами. Но без новых слёз.

– Я хотела сказать, что… Что рассказала о твоём ритуале сильнейшему воину племени Суттаа́к, и его вождю, и шаману. Прости меня, я не могла противиться, – жалобно пролепетала Кагата.

– То есть тебя заставили? – в ответ орчиха робко кивнула, а её плечи опять задрожали от накатывающих слёз. – Ну и тогда какой смысл на тебя злиться, если ты не виновата?

– Я не смогла сдержать своё слово!

– Ну не сдержала и не сдержала, чего плакать-то? Да и в том ритуале ничего секретного не было. Лучше скажи: с моими конечностями ты никак не связана?

– Нет. Я увидела тебя таким на следующий день, как ты уснул. Почему ты так резко уснул? – яростно крикнула Кагата.

Это что за выкрутасы? Только что она рыдала в три ручья и почти землю грызла, умоляя её простить, а вот теперь смотрит на меня претензией, будто я сломал её любимую игрушку.

Я попросил Кагату для начала встать, сесть на табуретку. И всё рассказать. Орчиха послушалась и попыталась встать, но её ноги затекли и подвернулись. Я едва успел подставить морду, орчиха ухватилась за мой повреждённый нос. Я скривился и чуть не заорал от боли, но, чтобы не напугать Кагату своей перекошенной мордой – выкрутил тумблер «Крутость» на полную и заявил, что вообще ничего не почувствовал, ибо орчиха весит меньше домашней кошки. На это сравнение орчиха радостно улыбнулась.

В тот день Кагату страшно перепугало, когда канал мыслеречи оборвался, а я уткнулся мордой в землю. Кагата сперва было подумал, что я умер – но вспомнила про мой «сон». Она вернулась в главный шатёр, где проходил праздник, и весь вечер исполняла роль жены будущего вождя: живой молчаливой табуреткой сидела рядом с нынешним вождём, не притрагиваясь к еде и питью. Лишь по окончании пира, когда все разошлись, Кагата сообщила вождю и детектору о произошедшем. Но они никак не отреагировали, ведь древнейший их предупреждал. Они отправились спать, оставив Кагату и других молодых орчих прибираться.

На следующий день Кагата пришла ко мне практически ночью. Шатёр никто не охранял, что не редкость: иногда сильнейший воин сменялся другим воином, и шатёр оставался без присмотра на несколько минут. Кагата увидела мои искрученные суставы и побежала за Аркатом. Тот возмутился и приказал найти сторожившего меня молодого воина. Но найти его не смогли. Поиски осложняло то, что он прошёл только первый обряд преображения и его орочья мыслеречь покрывала лишь короткое расстояние.

Аркат с детектором решили, что произошедшее – проделки воинов из племени Серебряного Орлана. Они приехали с торговыми телегами и участвовали в попойке, но после их никто не видел, как и их лошадей. Вождь предположил, что они прокрались ко мне в ночь после пира, а прошедшего через один этап преображения воина Суттаа́к четыре воина Са́антак убили, а тело утащили с собой.

На вопрос, почему их никто не помчался искать, Кагата предельно честно ответила, что бесполезно пытаться догнать в прериях дитя Мкаату́х, скачущее на даа́мат ну Мкаату́х. На посланниках воли первородных Почтенных Зверей, в основном – это кони. А за шатром в тот день не присматривали, потому что племя готовилось к празднику вознесения, и прям все орки находились в дальней части лагеря. Ранним утром Кагату практически вырвали из её шатра и потащили на работы на самый край орочьего лагеря.

Кагата рассказала, что на собрании было решено заменить охранявших меня воинов на шхуу́с ну шаттаа́, магический инструмент, какой-то «сигнальный контур». Но многое мне прояснили слова, что контур настроен только на нынешнего и будущего вождя плени и их жён. И только они могут зайти ко мне, не потревожив контур. Под куполом шатра висело деревянное блюдце, а в стыках между куполом шатра и двумя соседними стенками добавились горизонтальные дощечки. Такие же дощечки оказались в каждом из углов шатра внизу, с маленькими камушками бледно-синего цвета. Странно, что я их сам не заметил по «пробуждению». Скорее всего, привык к этому в край опостылевшему шатру и просто не заметил изменений. Но зуб ставлю, что этот «сигнальный контур» сделан так, чтобы я смог улизнуть незамеченным.

После инцидента в племени всё шло своим чередом: орки готовились к празднику и приближающейся зиме, сильнейшие воины тренировались и сидели в главном шатре, вождь с женой всеми руководили. А Кагата помогала обрабатывать шерсть, подносила материалы для утепления жилищ, участвовала в готовке еды, таскала вещи с одного конца лагеря к другому, прислуживала вождю во время ужина, или же брала коня, запрягала его в телегу и шла за водой к ручью за десять километров от стоянки. И каждый вечер Кагата навещала меня, проверяя, не проснулся ли я. В день установки сигнального контура под моей головой и появилась маленькая подушечка, набитая овечьей шерсть.

– Спасибо, что рассказала о произошедшем. Ты успокоилась?

– Да, я спокойна. Скажи, – Кагата строго свела брови, – ты не мог подождать и не засыпать так сразу?

– Я же рассказывал, что…

– Я помню. Помню, – с грустью произнесла Кагата. – Неужели твой сон насколько внезапен?

– Да. Я могу лишь догадываться, когда наступит время. Кстати, насчёт того, что ты говорила перед тем, как я уснул. Ты тогда… – Кагата зыркнула глазами, в которых страх и ужас смешались с мольбой не продолжать эту тему, – …хотела продолжить слушать про мельницы. Ведь так?

– Д-да, – облегчённо протянула Кагата. – Но ты быстро уснул, я не успела ничего сказать.

Мы могли бы продолжить этот разговор и сегодня, но орчиха сегодня явно не предрасположена к осмысленному диалогу. Лучше мы этим завтра займёмся, а сейчас я попросил Кагату состричь баранов и отправляться спать. Она согласилась, но стригла баранов нарочито медленней обычного. Но у них шерсть не вечна, чтобы стричь их без конца.

– Кстати, хотел уточнить: роговые отростки на месте? Штуки на моей голове, как рога. Они не повреждены?

– Они все на месте. И целы, – голос орчихи стал мягким. – Дактоо́ думкаа́д ну Са́антак не посмели забрать их у тебя. Они лишь хотели навредить племени Суттаа́к. Если бы они забрали их, то все бы узнали о тебе. Когда состоялось дуа́аса ну раа́стук, собрание главных племени, Нуака сказала мне, что ваши тела сильно источают энергию души. Даже кружка вашей крови как яркий костёр в ночи. Поэтому светильники поглощают твою энергию души, чтобы твои преследователи не нашли тебя.

– Аркат поэтому не пришёл? Он стыдится произошедшего со мной?

– Он связан словом, что придёт к тебе в назначенный день. Но он просит тебя не гневаться на племя Суттаа́к. Племя сделает всё, чтобы возместить твои раны.

Орки воспринимают меня за клинического идиота, раз думают, что их «хитрый» план невозможно разгадать. Эти слова про раскаянье – чушь. Аркату достаточно было намекнуть гостям, мол: если они зайдут ночью в отдельно стоящий шатёр, покрутят ноги-руки лежащему там и скроются – то искать их никто не будет. А если молодого воина они возьмут с собой погостить в чужом племени – то честь им и хвала. А котомки с припасами лежат у входа в шатёр. Да и собрание главных племени нужно было только, чтобы Кагата всё услышала. Её эксплуатируют как раба, и вдруг допустили до такого важного мероприятия. Всё это подстроено, даже нет смысла спрашивать или уточнять отдельные детали.

– Спасибо, что рассказала, – я по-доброму посмотрел на орчиху, та легонько улыбнулась. И тут у меня родилась одна идейка, которую следовало срочно воплотить в жизнь. – Подойди поближе.

Кагата боязливо шагнула вперёд. Потом ещё аккуратненький шажок, и ещё, и ещё. Стараясь не напугать бедняжку – я медленно вытянул шею и легонько стукнул носом ей в грудь. Чувствовались твёрдые от ежедневных нагрузок мышцы и выпиравшие рёбра, чувствовалось тарабанящее сердце и учащённое дыхание. Но не чувствовалась девичья грудь, хоть даже самая маленькая. Если орки любят наряжать мальчиков в платья и выдавать замуж за самого сильного воина племени – то, как они вообще не вымерли? Но, думаю, Кагата просто девушка со стиральной доской вместо груди.

– Древне… – Кагата отступила на шаг, не понимая, чего я решил тюкнуться носом. – Зачем?

– У нас много способов выразить свои чувства. Это была благодарность.

– Но я ничего не сделала, – парировала орчиха, медленно краснея.

– Ты рассказала мне о произошедшем. Ты навешала меня каждый день, и принесла эту подушку. Давай ты не будешь упрямиться и примешь мою благодарность. Разве это так сложно?

– Нет, я… Я с радостью принимаю твою благодарность.

Кагата улыбнулась практически до ушей. Но улыбка быстро исчезла, когда орчиха завела руки за спину и застенчиво посмотрела на меня. Её лицо, щёки и даже лоб полностью покраснели от смущения.

– Можно спросить? Какое… Как… Ты… Имя…

– Как меня зовут? Ты хочешь узнать моё имя? – я едва не раскрыл пасть от удивления.

– Да, – прошептала Кагата и, ожидая отказа, заранее стыдливо опустила взгляд.

– А, ну, я, да, но, вот, я…

Так, стоп: а я чего смущаюсь-то как пацан при разговоре с девочкой? Неужели у меня действительно Стокгольмский синдром к Кагате? Нет, это грязные инсинуации и ничего больше. Понятное дело, что орчиха пытается разгадать имя… Но у орков же есть моя кровь и они могут посмотреть мои [параметры].

– А разве племени Аиста моё имя не известно? Ведь есть моя кровь, и через неё можно узнать его.

– В племени Суттаа́к нет одарённых [проведением] Мкаату́х. Никто не способен заглянуть в глубины их голоса, и не может разгадать загадку чужой души. А душу древнейшего познает лишь древнейший. Племя могло бы узнать твоё имя, но нет в племени особого кристалла, и нет того, кто умеет им пользоваться, – Кагата смотрела на меня самым честным взглядом. Интуиция подсказывала, что орчиха говорит правду, хоть мне и не совсем понятны её слова.

– Но если я скажу своё имя, то о нём будет знать всё племя Аиста.

– Да, ты прав, – орчиха сникла брошенным щеночком, её глаза увлажнились. – Прости за эти слова. Я не подумала о последствиях. Дуу́ра ну суу́ра. Я пойду.

Ну вот давай только без этого, а?! Куда тебе эти щенячий взгляд и жалобный голос, способный заставить плакать даже чёрствый кусок хлеба? И давай без трагичных разворотов, виноватых вдохов и усталой походки. Не получится тебе разжалобить моё сердце, я никогда не… Я не… Я…

– Кагата, подожди, – я остановил орчиху, когда она уже собиралась отогнуть полог шатра. – Лиас. Это одно из моих имён. Я разрешаю использовать его лишь тебе.

Кагата медленно повернулась ко мне. Из её глаз беззвучно потекли слёзы, а на лице заиграла счастливая улыбка.

– Лиас? – заворожённо произнесла орчиха. Она медленно прислонила руки к груди. – Кагата даа́р Гусара раша́а руу́кта думкаа́д ну Руссу́ут, с благодарностью и счастьем принимаю твои слова, Лиас. Я буду с честью произносить это имя.

Орчиха сложила руки в обратный замок, оттопыренный левый большой палец смотрел вверх, а правый вниз. Она подняла над головой сложенные в замок руки, и произнесла: – Кутуу́н.

Внимание, вам принесена клятва

Желаете принять?

Что это за ересь? Клятва, через [систему]? Что-то мне не нравится происходящее, от слова «совсем». Да и Кагата смотрит на меня заплаканными глазами, но со счастливой улыбкой на губах. Она явно где-то по дороге раз двадцать ударилась головой об очень твёрдый камень – по-другому происходящее с ней не объяснить.

– Ку-что? Я тебя не понимаю.

– Кутуу́н. Это наш молитвенный жест. Так мы даём клятву и просим Мкаа́тух скрепить её. Ты должен сложить руки так же, но прижать большие пальцы. Ты поднимешь руки над головой и произнесёшь «Аа́рс Кутуу́н», тем самым примешь мою клятву.

– Сложить руки? – я удивлённо приподнял передние культи. – Здорово ты это всё придумала. Прям вот сейчас сложу. Руки. Когда у меня лапки. Которых нет.

Кагата что-то нечленораздельно воскликнула и быстро замахала руками, будто это могло мне помочь.

– Так подойдёт? – я сложил культи крест-накрест. Кагата в ответ лишь быстро закивала головой. – Аа́рс Кутуу́н, – сказал я. Оповещение от системы осталось на месте. Исчезло оно лишь когда я мысленно подтвердил принятие клятвы. – Интересный обычай у вашего народа. Не знал о нём.

– Это наш священный жест. Раша́а ну шаа́р Мкаа́тух используют его лишь в двух случаях, – радостно ответила Кагата, не сдерживая радостную улыбку.

Собственно, второй случай используют, когда один орк обещает убить другого. Он так же складывает руки в обратный замок и поднимает их над головой, но большие пальцы чуть сгибает. Второй орк прячет большие пальцы внутрь замка, принимая вызов.

Кагата ушла, ещё раз поблагодарив, что может звать меня по имени. И ответив на один вопрос: праздник Вознесения состоится в ближайшие дни. Стоило Кагате уйти, как я вспомнил про опустевшую кадку с водой. Завтра попрошу её наполнить, да и барашки рядом лежат. Сочные и вкусные, я остервенело вгрызся в их плоть. Мне нужны силы: зрение восстановлено, теперь пора заняться переломами.

Но что это была за финтифлюшка от [системы]? Клятва, которую надо непременно принять. Странно всё это. Лог… В лог-листе произошли изменения. Добавилась новая вкладка, [Клятвы и договорённости], которой в прошлом мире я никогда не видел.

Я долго пытался осмыслить сам факт того, что [система] может отображать даже такое. Меня от раздумий отвлекли редкие голоса орков, вскоре смешавшиеся в однородный шум утренней рутины. Я опустил голову на подушку и, как и в прошлые дни, до самого вечера вслушивался шум стоянки орков.

Кагата пришла поздним вечером, измученная и уставшая, но сразу приободрилась, сев на табуретку и произнеся моё имя. Девушка принесла весть: вождь придёт ко мне через три дня, а праздник вознесения состоится через два дня. Кагата пообещала, что заглянет ко мне на празднике, но ненадолго – ей положено быть рядом с нынешним вождём.

***

На следующий день я решился на отчаянный поступок. Я завёл разговор о погодных приметах в племени Сутта́ак, и медленно подводил к необходимой мне теме. И Кагата не без удовольствия поведала о приметах, по которым орки определяют наступление весны.

– Мне было интересно, как в племени Сутта́ак понимают, что пора готовиться к празднику Новой Жизни.

– Никто в племени Сутта́ак не назначает день праздника. Это делает нарастих Всеобщей Церкви. Он живёт в думкаа́д ну Соллаа́с, племя Воробья. Там же находится и дшусо́ор церкви.

Мне абсолютно наплевать на это племя, но хотелось узнать о слове «нарастих». Вот только эта церковь распространена и о её обычаях знают все разумные, так что прямыми вопросами я мог подставить сам себя.

Я для поддержания разговора спросил про странность с цветами в названии некоторых племён. Оказалось, что цвета – это ступени разделения племён, и степень принадлежности одного племени к другому. «Цветные» племена несамостоятельны, подчиняются «бесцветным» либо прямо, либо косвенно через договоры. Племя Синего Аиста подчинено племени Воробья чисто номинально, платит малую дань и предоставляет воинов.

Ничего другого из Кагаты вытянуть не получилось – она очень многое умалчивала и подозрительно быстро сводила тему в другое русло, если я касался её происхождение или родного племени. Кагате явно запретили говорить о своём происхождении, но почему она соблюдает этот запрет, даже когда кроме нас в шатре никого нет?

– И, всё же, я до сих пор не понимаю, как вы проводите праздник. Церковник приезжает и говорит, когда будет праздник Новой Жизни?

– Нет. Нарастих не поедет к нам. Праздник проводится только на землях племени Воробья. Раша́а ну шаа́р Мкаа́тух из ближайших племён сами приедут на праздник.

– А, так у вас также… – я хотел сказать, что праздники проходит именно так, как я себе это и представлял, но Кагата меня определила.

– Да. Праздники Всеобщей Церкви празднуются на нашем континенте одинаково, и наша раса не исключение.

– Плохо. Тебе придётся уехать, и в тот день мы не увидимся.

– И что? – голос Кагаты пронизали струнки радости. – Неделя подготовки, неделя праздника, и неделя после, когда племена разделяют летние пастбища и договариваются о даскаа́т ну сагра́ат. Недели пройдут быстро, и мы вновь вернёмся к нашим разговорам.

Мы поговорили ещё, но совсем немного. Завтра у Кагаты тяжёлый день, она сможет выкроить не больше минуты на разговор со мной, потому что послезавтра у них праздник Вознесения. Мне интересны орочьи обряды, но я бы с удовольствием на них посмотрел и хоть немного разбавил опостылевшую действительность. Кагата в ответ грустно отказала мне, не объясняя причины – но абсолютно неожиданно тут же предложила хитрость, от которой я на мгновение опешил. Притом сам не понял из-за чего именно: от самой хитрости, или от факта предложения хитрости.

– Я буду благодарен, если во время праздника смогу передать свои поздравления. Всё же, у племени торжество.

– Я передам твои слова, – сказала Кагата с хитринкой в голосе, и вышла из шатра.

Я остался один, и меня тут же затрясло от нахлынувших чувств. Я наконец-то узнал отведённый мне срок жизни, по мнению орков. Когда Кагата вернётся после трёхнедельного отсутствия – то сразу надо будет перебирать культяпками отсюда. У меня остался последний месяц осени да три месяца зимы. Хватило бы этого хоть крылья исцелить, учитывая скорость восстановления зрения.

На следующий день Кагата действительно навестила меня лишь на несколько минут, но даже это короткое время она с наслаждением провела на табуретке. Заодно Кагата рассказала, что утренний дождик замочил приготовленный завтрак и пришлось готовить его вновь. Но зато смочилась шерсть, собранная со всех скормленных мне барашков. Всё это время орчиха её обрабатывала, а вчера вечером разложила на решётке в надежде, что пойдёт дождь. Кагата собиралась по-особому её обработать и сделать очень крепкое и долговечное полотно. И на всех этапах подготовки шерсть должна быть влажной. Кагата закончила рассказ и едва заметно вздохнула. Поблагодарив, что я позволил ей побыть рядом, она попрощалась и вышла из шатра. Я же выругался, так как опять забыл про воду.

***

В день праздника с самого утра всюду слышался разномастный шум, затихший только к обеду. Лёгкий червячок подозрения завёлся в моём сердце, моральная тяжесть давила на разум настолько сильно, что я едва не настукивал по земле остатками хвоста. Меня могли обмануть, ритуал преображения состоится сегодня и скоро в шатёр ворвутся орки и попробуют забрать мою жизнь. Пусть так, без боя я не дамся. Я не позволю содрать с себя кожу, живьём. В крайнем случае остатки языка затолкаю в трахею, чтобы уж наверняка помереть.

Где-то к вечеру поодаль от шатра послышалась орочья речь. Затем кто-то закричал, и ему ответил слаженный хор десяток глоток. Вновь одиночный крик и групповой. Так повторялось несколько раз. Потом всё стихло.

Где-то минут через десять тишины послышались шаги. В шатёр зашла Кагата в платье из ярко-оранжевой кожи и шерстяных вставок цветастых расцветок. Крупные бусы на шее и запястьях и широкий пояс из толстой красной ткани с золотым узором дополняли образ степной принцессы.

– Здравствуй, Лиас, – Кагата мило улыбнулась, держа в руках кружку и тарелку с крупным куском сочного прожаренного мяса.

– Привет, Кагата, – я сглотнул слюну. – Очень красивое платье. Тебе идёт. Сама сделала?

– Да. Этот пояс я вышила специально для сегодняшнего дня, – она показала на золотой узор. Фигура огромной кошки сидела в центре и смотрела за играми своих котят. С ювелирной точностью у кошки и котят вышиты усы и шерсть, а глаза сделаны из маленьких бусинок.

– Тонкая работа.

– Спасибо. Я рада, что на земле думкаа́д ну Суттаа́к не только мне он нравится, – от похвалы лицо Кагаты чуть не порвалось от счастливой улыбки.

Кагата взглядом показала на тарелку и кружку с тёмно-красной жидкостью, сказав, что это от вождя. Он просил, чтобы я не утруждался благодарностями и почувствовал вкус праздника. Я чуть было не рассмеялся, учитывая, что Аркат был вынужден угостить меня как раз из-за недавнего инцидента с моими конечностями.

Кагата поставила на мои вытянутые культи кружку с тарелкой. Освободив руки, она подставила табуретку между стенкой шатра и пологом, образовав зазор между ними в сантиметров десять. Напротив моего шатра стоял вигвам, загораживавший половину обзора, но даже так я видел, как в свете факелов в центре лагеря носились фигуры в причудливых костюмах. Одни фигуры бросались на других, а третьи собирали четвёртых в центре обширного круга.

– Лиас, – чуть правее меня раздался по-детски писклявый голос. Кагата сидела на корточках, с тарелкой на коленях. Мясо заботливо порезано на кусочки. Один из них, нанизанный на вилку, маячил перед моей мордой, а орчиха медленно покрывалась бордовым цветом.

Девушка посмотрела на меня с просьбой во взгляде. Я всё понял без слов, учитывая недавно предложенную Кагатой хитрость. Я чуть приоткрыл пасть. Сок жареного мяса прошёлся по языку, от наслаждения я невольно закрыл глаз и довольно застонал. Кагата в ответ по-доброму хихикнула, и протянула мне следующий кусок мяса. Я чуть приоткрыл пасть и вернулся к просмотру представления.

За прошедшие полминуты в кругу факелов всё поменялось. Там на корточках сидели орки, наклонившись вперёд и упираясь на кулаки, а их тела покрывали шкуры с густым мехом. Вокруг орков водили хоровод четыре фигуры в мешковатых костюмах. Одна с длинным хвостом и маской кошачьей морды; у другой маска коровы с рогами и хвост с кисточкой; третья облеплена перьями, с крыльями и загнутым крючковатым клювом; у четвёртой хвост пушистый, а маска то ли собаки, то ли волка. Фигуры то поднимали руки к небу, то указывая ими в различные стороны света и обводили горизонт.

Одна из фигур вытащила орка из центра, что-то рассказала и дала тому копьё. Орк сел обратно в центр круга, повертел в руках копьё и передал сидящему рядом. Он повторил и передал третьему, скрытому от моего взора вигвамом. Вскоре копьё попало к четвёртому орку и все четверо, как по команде, вскочили и сорвали с себя одну из меховых шкур. И сели обратно, пристально следя за фигурами в костюмах.

Вскоре другая фигура вытащила орка из круга, вновь что-то рассказа и передала факел. Орк взял в руки источник огня и поделился им со своими друзьями. Факел прошёл круг, и орки тут же вскочили и отбросили ещё одну из меховых шкур.

– Лиас, – позвала Кагата. Пустая тарелка лежала на земле, а орчиха держала в руках кружку.

Я же не пил с момента перерождения, и тут целая кружка?! Да меня же развезёт с одного глотка, я ведь выползу из шатра и доковыляю до Арката, и как дыхну на него перегаром: «Поясни за мои лапки!» Хотя, во мне веса минимум полтонны и потребуется бочонок рому, чтобы напиться.

Я наклонил голову, жидкость заполнила пасть через отсутствующую щёку. Меня едва не сложило пирамидкой.

– Кислое, – я прокинул в голову Кагаты канал мыслеречи.

– Оно и должно быть таким на шакруу́т ну шуу́т Мкаату́х.

Я вернулся к просмотру спектакля. В кругу факелов орки теперь стояли прямо, в одеждах из обработанной кожи и с различными инструментами в руках. И каждый раз они склоняли головы, когда фигуры животных проходили рядом. Орки вдруг чего-то испугались, сгрудились в центре и дрожащими руками показали в темноту, за круг из факелов. Фигуры животных обступили орков, закрыв их своими телами. В темноте маячили очертания других фигур.

– Кагата, скажи, это… – я шокировано повернулся к орчихе, но Кагата с молчаливой досадой покачала головой.

– Мне надо идти обратно, – грустно произнесла Кагата. Она поставила табурет на место и полог тут же развернулся, скрыв представление. Последним мне получилось увидеть, как фигуры в костюмах зверей неподвижно смотрели куда-то в небо.

– Я надеюсь, что ты проведёшь остаток праздника с удовольствием, – пожелал я Кагате.

– Его лучшая часть уже была. Дуу́ра ну суу́ра, Лиас, – орчиха разорвала канал мыслеречи и вышла из шатра. Сквозь мимолётом открытый полог увиделось, как фигуры в костюмах животных сидели на коленях перед орками, склонив головы, а орки тянули к ним руки.

Вставшее на место серое полотно стало закономерным финалом представления, а засохшие капли грязи и крови на нём – титрами.

Я тяжело вздохнул и вызвал лог-файл, вкладку [Новеллы знаний] с изображениями с заброшенного дворфийского города. Мне получилось рассмотреть только одну фигуру, вышедшую к оркам, но это был паук до боли в остатках хвоста похожий на тех, которым поклонялись дворфы. То есть, если гобелены и представление орков не лгут, то одни первородные существа встречались с другими.

Но что такого звери увидели в небе, и почему они кланялись оркам? А драконы тоже боги, но ящеролюдов? И драконы тоже встречались с Актаридами и с Мкаату́х? Вопросы не тривиальные, но у меня нет на них ни ответов. Тем более что на гобелене, где изображены «обезьяньи» предки разумных раз, ни у одного из них нет морщинистой кожи. Хотя это-то нормально: дворфы, может быть, прекрасные каменщики и ювелиры, но вот даже самый ювелирный каменщик не способен сквозь обезьяний мех показать морщины на коже.

Но если существует семь рас, то должно быть и семь «богов». Но если драконы всё ещё существуют и превращаются в своих подопечных, то и боги других рас тоже живы. А раз так, то на орочий ритуал может заглянуть кто-то из Мкаату́х. Наверно, ритуал преображения заключается в том, что орочий бог окропляет орков ещё живой кровью дракона или другого бога. Если это так, то сколько вообще драконов изловили орки? А ведь за нами охотятся не только орки.

Печальная перспектива. Осталось двадцать дней до восьмидневного скверного омута. За эти дни следует исцелить хоть один перелом, иначе мне их во время отключки тоже выкрутят в разные стороны. Но сейчас у меня очень неприятная перспектива: я бы очень хотел в первую очередь исцелить крылья, но я не ручаюсь за свою жизнь, если орки заметят моё быстрое исцеление. Для конспирации сейчас придётся заняться задними ногами. Так ещё я не знаю, что делали орки с искрученными суставами и переломами, пока я находился в «скверной» отключке: прошёл месяц, но как бы из-за этих тварей переломы не откатились в начальное состояние.

***

На следующий день после праздника, примерно после обеда, в шатёр один за другим зашло трое орков. Нуака чуть ниже двух метров, муж Кагаты практически в два метра с четвертью, Аркат между ними. Густые и чёрные смоляные волосы собраны в хвосты и в косы. У мужчин широкие спины и плечи, под шерстяными одеждами бугрятся очертания мышц, а под одеждой выпирает широкая обвислая грудь. Глубоко посаженные карие глаза смотрят на меня с едва скрываемой ненавистью. Квадратные челюсти плотно сомкнуты. На тёмно-зелёной и серо-зелёной коже татуировки из спиралей, геометрических узоров и морды с очертаниями зверей. Больше всего татуировок у Нуаки.

Все трое встали передо мной. Они разглядывали меня, я разглядывал их. Я до сих пор не знаю имя мужа Кагаты, но оно мне безразлично, учитывая, что из-за его спины торчит рукоять топора. В ближайшее время решится моя судьба и только от меня зависит, как проживу оставшиеся до весны дни. И проживу ли вообще.

– Здравствуй, Аркат, – я перебросил канал мыслеречи к вождю, опёрся на локти и поравнялся уровнем глаз с мужем Кагаты. Тот скривился в улыбке. – Благодарю за вчерашнее. Было вкусно.

– Приветствую тебя, древнейший, – Аркат не поклонился или как-то иначе выказал почтение. – Мы рады, что смогли угодить тебе. Скажи, древнейший, твоё зрение восстановилось и разум не застилает слабость?

– Вижу вас троих прекрасно. И слышу, – надо переходить к основной теме, нельзя давать оркам преимущество в переговорах. – Мы сегодня должны договориться о сделке. Вы мне – еду, я вам – кровь, – я показательно размял тело и подвигал искалеченной ногой так, чтобы каждый увидел вывернутый сустав. Муж Кагаты дёрнулся, а Нуака на мгновение сжала кулаки.

– Да, древнейший. Именно за этим мы собрались здесь, – в спокойном голосе Арката были нотки торжества надо мной.

– Тогда начнём, или же мы ждём Кагату? Кстати, где она?

– Кагата не сможет посетить нас, но это не должно волновать древнейшего.

– Это меня не волнует, – я врал, это почувствовала Нуака и едва заметно дёрнула головой. – Я слушаю твои предложения, Аркат.

Аркат промолчал. Спустя секунду в шатёр зашёл орк и поставил передо мной ведро с водой, заполненное до краёв.

– Ты любезен, но я не хочу пить, – голос мой сквозил сарказмом.

– Нет, древнейший, это ведро предназначено для другого, – вождь говорил с наигранным заискиванием. – Это ведро мы бы хотели наполнять твоей кровью каждый месяц…

– Чтобы через три месяца я сдох?

– Но ведь это не должно доставить проблем для тебя, древнейший.

– То есть вождь племени Суттаа́к, что впервые принимает на своих землях древнейшего, точно знает, сколько слитой крови не доставит мне проблем?

– Нет, не знаю, – с едва заметной злостью в голосе ответил вождь. – Но в прошлый раз мы получили в два раза меньше этого, и ты не ощутил проблем.

– Ощутил. Это слишком много.

– Сколько древнейший может отдавать нам крови?

– Ты до сих пор не сказал, что я получу взамен. Хотя… – я наклонил голову так, чтобы орки видели повреждённую часть морды, и облизнул кости челюстей израненным языком. Аркат шокировано дёрнулся. – Ты говорил про ведро в месяц. В месяце тридцать дней, а за прошедшие двадцать восемь я получил двенадцать баранов за полведра…

– И за часть твоего хвоста.

– За часть хвоста я получил шатёр, а также услуги лекарей и животных в первый день. Или я что-то напутал?

– Нет, древнейший ничего не напутал, – Аркат едва не лопнул от злости, а на ходячий детектор лжи аж затрясло.

– Значит, за ведро моей крови ты хотел отдать двадцать четыре барана?

– Нет, – ответил Аркат, орчиха грозно посмотрела на него. Они оба вдруг резко посмотрели на мужа Кагаты и встали ровно, и избавились от эмоций на лицах, будто вспомнили о моём восстановившемся зрении. – Мы хотели предложить тебе другие жизни. И я заверяю, что каа́рракт ну га́аг принесёт тебе не меньшую пользу.

– Так не молчи, предлагай, – сказал я, вспомнив, что орки так называют жертвенных животных.

– Конечно, древнейший, но позволь ноо́кру покинуть нас: на него возложено много дел. Но он хотел поблагодарить древнейшего. Части его хвоста придали сил оружию, теперь оно держит четверо [разумений], а само оружие стало прочнее и дольше прослужит на благо племени.

Муж Кагаты вытащил из-за спины топор с лезвием шире моей головы. Сверху и снизу железное топорище подпирали цилиндрические и украшенные витиеватым узором, идеально отполированные белёсые кости как из позвоночника. Орк выставил топор перед собой. Рукоять покрылась зелёными узорами, позвонки тускло засветили оранжевым, на теле топора проявились ломаные линии синие, а само лезвие моргнуло красным цветом. Орк гордо посмотрел на меня как на всё ещё живой кусок мяса.

Я давно смирился, что мой бедный хвостик могли пустить на украшения. Но ставлю на кон оставшийся глаз, что орки ещё не раз попытаются вывести меня из себя, показывая и рассказывая, что и как они сделали из моей плоти и крови. Но пускай, я выберусь отсюда и всенепременнейше отомщу.

– Мне остаётся лишь радоваться за вашего воина, раз он сумел найти им достойное применение, – сказал я спокойным голосом, удерживая гнев. Это стало неожиданностью для орков, они замерли, никто не шевелился. Только спустя долгие секунды муж Кагаты вышел из шатра.

– Вернёмся к обсуждению, или вам тоже надо уйти? – с сарказмом спросил я. Орки сохранили самообладание, не показав эмоций.

Мы приступили к обсуждению сделки. Я не совсем понимал, кем Аркат собирался заменить баранов, но тот всячески уверял, что польза от новых жертвенных животных будет гораздо существенней. Как я понял из слов вождя, мне будут приносить или орочьих лошадок, или специально пойманных диких зверей. И тот и другой вариант меня более чем устраивал. Вот только меня нервировало, что вождь в разговорах старательно обходил любое упоминание Кагаты.

По итогу мы пришли к сделке средней паршивости, но другие варианты гораздо хуже.

– Не забывай, что через двадцать дней я усну, – сказал я Аркату, когда мы закончили.

– Через двадцать дней ты уснёшь на восемь дней. Потом следует отсчитать сорок восемь дней и не тревожить твой покой в течение шестнадцати. После этого твой сон случится к концу весны. Не переживай, древнейший, я всё запомнил. Скоро подойдёт ноо́кру и всё сделает.

Аркат вышел из шатра вместе с детектором лжи. Я остался один. Меня передёрнуло. Разве это нормально, заставлять разумное существо торговать частями своего тела, менять свою жизнь на лишний прожитый день? Хочется рыдать, зовя на помощь маму, сестру, тётю, да хоть кого-то, кто вызволит, спасёт от меня сюда. Но никто не поможет. Я один, и мне остаётся лишь выживать, крепко стиснуть зубы. Потому что день моей смерти назначен после шестнадцати дневного забвения. Ведь именно поэтому Аркат пренебрежительно сказал про конец весны, хотя я назвал ему точные цифры следующего «сна».

Сейчас же надо ждать мужа Кагаты с ведром, ножом и животным для закрытия раны. Раз в сорок дней я обменяю семь литров крови на несколько жертвенных животных, и ещё меня будут кормить каждые десять дней. Не самый плохой расклад: орки могли потребовать восемь, или даже десять литров крови.

За шатром послышалась возня. Скрипели кожаные полотна, шуршали шерстяные ткани, стучали деревяшки у земли и рядом с куполом шатра, словно орки решили накрыть его дополнительным слоем полотна. Когда зашёл муж Кагаты, то через отогнутый полог я увидел лишь второй вход в шатёр, пристроенный буквально только что. Это окончательно убедило меня в том, что Кагату убили, раз та посмела показать мне эпизод спектакля. Хотелось бы её оплакать, но сейчас не до этого.

Орк поставил ведро, молча посмотрел мне в глаз и с намёком вытянул вперёд руку с кинжалом. За шатром раздалось блеянье коз. Я занёс правую культю над ведром. Сталь блеснула оранжевым светом, в мозг ударил сигнал от нервных окончаний. Тёмно-бордовая, живая и горячая, моя кровь толстой струйкой побежала из тела в ведро, спеша заполнить его до краёв, расходясь кругами на глади алого озера.

Вскоре из ведра раздалось журчание, крови там набралось больше половины. Алая струйка, пульсируя, выходила из раны. В такт ударам сердца кровь покидала меня, забирая с собой так необходимые силы к восстановлению тела. Лог…

Жизни: 1687/3440 (урон здоровью: 11 единиц в секунду)

Орк пропорол артерию, раз я получаю такой урон. Но ещё проблема в том, что моё тело искалечено. Практически нет хвоста, а он не только помогает в полёте и во время бега, но ещё подобен резервуару для крови. Да и состояние израненного тела всяко сказывается на скорости лечения, так ещё и каждые сорок дней по ведру крови сливать. Надо будет хоть чуть-чуть отрастить хвост: даже несколько миллиметров могут помочь в будущем. Хотя я в своё время полгода отращивал отрезанный палец и так не успел полностью отрастить. Наверно, лучше на хвост сильно не налегать.

Сознание повело в сторону. Взгляд поплыл. Сердце бешено стучало, отдавая дробью в висках, а слух медленно заполнялся высоким гулом. В ведре скопилось практически две третьих густой красной жидкости. Она не давала отражения, но мне на мгновение показалось, что в глубине промелькнуло что-то чёрное.

Я махнул головой, намекая орку заканчивать. Тот секунду постоял с закрытыми глазами. И вышел, вскоре вернувшись с козой. Я немедленно схватил её и запустил откачку [жизней], но одной её не хватило. Кровь тончайшей струйкой выходила из меня и остановилась, когда я откачал [жизни] второй козы. Орк ненадолго замер, изучая меня. А затем как можно аккуратней поднял ведро и вышел из шатра, стараясь не расплескать столь ценную для племени жидкость.

В глазах резко потемнело. Мышцы шеи расслабились, голова гирей полетела вниз. Искалеченный нос ударился об землю. От боли сознание прояснилось, и я сразу же запустил самоизлечение, направив всё в хвост. Это помогло притупить слабость от потери крови.

Но что за фигню орки говорили про какие-то [разумения], что их теперь четыре, и как мои позвонки могли увеличившаяся прочность оружия? Мама говорила, что части тел драконов усиливают магические предметы, но топор ведь не магический предмет. Они, как мамин ножик, должны быть сделаны с применением магии, иначе не получится использовать какое-либо [умение]. Но [умение] в мамином ноже было одно, а топор светился четырьмя разными цветами. Получается, [разумение] для разумных то же самое, что [умение] для драконов?

Грустно, что мама многое не рассказала, ибо хотела продолжить наше обучение на острове ящеролюдов. Но, действительно, зачем рассказывать то, что не пригодится, пока у нас с сестрой лапки? Вот получили бы тела ящеролюдов с ногами и руками, вот тогда-то и узнали про магические инструменты. Но ничего, я воссоединюсь с семьёй, и мама обучит нас всяким прикольным штукам с магией.

***

Через двадцать восемь часов после откачки крови запасы [выносливости] полностью восполнились. Я приступил к очередному циклу самолечения. Из тринадцати сеансов три я отправил в хвост, остальные в сломанную ногу. Через двадцать восемь часов случилась второй цикл, а потом и третий. После его завершения в животе начало покалывать. Я, вроде бы, не тратил много сил на отращивание хвоста, но всё равно вызвал голод.

После четвёртого цикла голод усилился, но я утешался скорым приводом животных, ведь с момента кровопускания прошло почти пять дней. Слишком долго орки ловят живность, слишком долго, потому что опытному охотнику не составит труда поймать в капкан того же оленя или волка. Или же Кагата жива, и орки объясняют ей новые правила общения со мной. Хотелось бы, я волнуюсь за неё. Хоть она тоже орк, но за последние дни я успел к ней привязаться.

После пятого цикла я уже не мог уставиться в одну точку и провалиться забытье, подобное нирване – мешал голод, крутивший живот. Я бы с удовольствием попил воды и хоть немного его притупил, но вода в кадке пахла тиной, а я всё время забывал про неё. Орки явно решили заморить меня голодом. Придётся шестой цикл пропустить, иначе такими темпами я завою от боли. Но как мне узнать о прошедшем времени, если не потратить всю [выносливость]? Я мог бы по солнцу ориентироваться, но надо мной – серый купол шатра. Как же я скучаю по небу. Хочется расправить крылья и хоть немножко полетать, и чтобы солнце меня пригревало, успокаивало, убаюкивало. Но это всё будет, надо лишь излечиться и свалить отсюда раньше, чем за мной придут орки. Надо только после прихода скверны следить, чтобы [маны] не опускалось ниже пяти ста пунктов.

Стоило подумать про [ману], как родилась идея. Я воспользовался [Магическими стрелами] и пострелял в землю, потратив [ману] и пропустив цикл без ущерба во времени. Но это, по итогу, не помогло справиться с нарастающим голодом. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что неплохо было бы погрызть деревянную кадку и хоть древесиной забить желудок.

От нового приступа рези живот скрутило так, что задние ноги невольно подогнулись, отчего стало ещё больнее. Где черти носят этих орков? Где обещанные животные? Прошло шесть циклов, или семь дней! Орки, что, решили меня уморить голодом?

Мысль прервали приближавшиеся к шатру тяжёлые шаги. Хлопнул внешний полог шатра, потом открылся внутренний полог. Ко мне вошёл муж Кагаты. Он сбросил с плеча тело бледно-морковного цвета. Резкий удар об землю выбил из груди воздух. Карие глаза широко раскрылись от боли. В них отразился я. Зрачки расширились, полностью скрыв залитую кровью радужку. Дыхание участилось: часто, быстро, с надрывом. Глаза вдруг закатились. Веки закрылись. Тихий, единственный выдох. Вновь хлопнул полог. Вновь удар об землю, и вновь выдох. Но больше ничего. Ни движения, ни вздохов. Хлопнул внешний полог. Шаги удалялись.

Я смотрел на полог шатра и надеялся, что орк вернётся и скажет, что перепутал шатры. Но шли минуты – и ничего. В чувства меня привела резь в животе. Шок от случившегося напрочь перекрыл слабость от голода. Я потыкал носом одно ещё тёплое тело, потом в другое. Попытался прокинуть канал мыслеречи. Никакой реакции.

Передо мной лежала мёртвая старуха с испещрённым морщинами лицом и короткими острыми ушами равнинных эльфов. Молодая девушка-человек с родинкой на правой щеке и карими глазами. Её кожу покрыта синяками, царапинами и ранами с запёкшейся красной коркой. Девушка внешне физически крепка: под кожей бугрятся мышцы, в прессе просматриваются кубики. Но руки и ноги у старухи и девушки сломаны. Перед тем как бросить ко мне, их обеих избивали. И не только, если судить по запёкшейся меж бёдер крови.

Новый приступ рези в животе растормошил меня, заставив принять горькую правду: мне на съеденье скинули мёртвых разумных. Да, мне не впервой съедать другого разумного. Но до этого всё были вынужденные меры… И сейчас, кажется, такая же ситуация. У меня нет выбора, иначе долго я не протяну. Мне нужны силы.

Я зарычал, гася накатывающее отвращение. И притянул за ногу труп девушки.

Внимание, вы вкусили кровь другого существа

Имя: Шарана Налиакта

Раса: Человек

…

Глава 9

Прошло примерно три месяца, как меня притащили в этот шатёр. Приступ скверны был восемь циклов самоисцеления назад, а до очередного приступа примерно тридцать девять дней. Последний раз мне скидывали мертвецов шесть циклов самоисцеления назад. И мне уже на это безразлично. Я даже не возмущался, когда вчера муж Кагаты пришёл слить мне кровь. Что-то сломалось во мне. Это могло быть чем угодно, но не злость и не ненависть. И не желание выжить и всенепременнейше отомстить.

Во мне кипели чувства, погружая сознания в озеро воспоминаний. Я часто возвращался к тому времени, когда вылупился и бревном лежал в гнезде. Но тогда у меня была компания – а сейчас я одни. Почти один. Рядом с кадкой, где зелёная жижа покрылась ледяной коркой, лежала голова козы. Иногда я мысленно разговаривал с ней, коротая время и отвлекаясь от гнетущей действительности. Иногда это помогало.

Я открыл лог-файл и, убедившись, что [выносливость] восполнилась – запустил самолечение, направив всё в ногу. Перелом сращивался уже два месяца, слишком долго. Орки явно напакостили мне с переломами.

[Магическое исцеление] прекращено

Я едва не подскочил от неожиданности. Плотно привязанная к телу нога едва шевелилась, но боли не было. Я извернулся гусеницей и чуть не вывихнул себе шею, но смог дотянуться до верёвок и перекусить их зубами на левой стороне морды. Освобождённая нога больно стукнулась об землю. Ослабленная, я едва смог приподнять её и согнуть в колене, но смог. И я продолжал крутить ногой и всячески ей болтать, возвращая ей подвижность. Очень радует, что она наконец-то исцелена. Первая проблема решена. Теперь можно сконцентрироваться на всё ещё сломанном крыле. Три месяца прошло с перелома, а он всё ещё сам не зарос.

[Маны] и [выносливости] осталось на одиннадцать сеансов, так что я без промедления запустил всё в крыло.

Уровень [Магического исцеления] увеличен до 10

Тут же оповестила [система]. Сегодня какой-то праздник! Сначала нога восстановилась, теперь это. Что дальше? Муж Кагаты придёт и вложит свою голову мне в пасть?

Я закончил цикл самолечения, все тринадцать сеансов, открыл лог-файл. И не поверил увиденному. После цикла всегда оставалось двести сорок пунктов [выносливости] – а сейчас там триста тридцать. Я не сразу понял случившееся, но дождался восполнения [выносливости] до пятисот пунктов, на два сеанса самолечения. Я провёл их и обнаружил в лог-файле десять пунктов [выносливости]. Это из-за полученного десятого [уровня]? Сестра говорила, что [умения] усиливаются каждые двадцать пять [уровней]. Но моё самолечение – оно расовое, так что сестра про него ничего знать не могла. Но это не важно, главное – что [умение] усилилось. Теперь я буду чуть быстрее излечиваться.

Я поспешил уйти в «нирвану», опустив голову на маленькую подушечку. Протёртая и покрытая слоем грязи, она могла порваться в любой момент, но даже так скрашивала моё существеннее. И напоминала про Кагату, которую увидеть я уже не смогу.

Звук шагов мужа Кагаты выдернули меня из прострации. Настал очередной день «кормёжки». Первый закинутый в шатёр разумный умер от удара об землю. Второй притворился мёртвым, но дождался звука удаляющихся шагов орка. И открыл глаза. Мужик быстро задышал, выпуская клубы пара изо рта, но сохранил самообладание и не упал в обморок. И лишь смотрел на меня ошарашенно, а я смотрел на него. За прошедшие сорок дней это первый закинутый мне живой разумный.

– Ну, привет, – я прокинул канал мыслеречи в сознание к мужику.

– Ты кто? – ошарашенно спросил мужик.

– Конь в пальто. Ты слепой? Ты кого видишь перед собой?

– Дракона.

– Ну хоть спасибо, что не древнейшего. Меня тошнит от этого слова.

– Ты кто?

– Конь в пальто.

– Как, конь?

– Ой дурак… Слушай, может, уже хватит? Я дракон, а ты, судя по твоим ушам – человек. И, может быть, мы такие разные, но мы вместе в одном шатре.

Я отключил канал мыслеречи и с намёком посмотрел на переломанные руки и ноги мужика. Он с огромным усилием приподнял голову, увидел всё это и обречённо, но как-то понимающе вздохнул. Я похлопал культёй по земле, обращая внимание мужика на мои раны. Решив, что у него галлюцинации, он расслабился и его голова опустилась на мягкое и тёплое тело другого разумного. Почувствовав непривычную мягкость, мужик повернул голову и ужаснулся, увидев старый шрам на голени мертвеца. Человек развернулся, всмотрелся в лицо трупа и запричитал что-то тихо. Я прокинул канал мыслеречи обратно.

– Значит, именно ты отправишь меня к Таксатону, – сказал тот спокойным голосом. – Может быть, в этом есть свой почёт? От одного древнейшего к другому.

– Кто такой Таксатон?

– Не придуривайся, дракон. Ты всё прекрасно знаешь. Заканчи… – мужика передёрнуло, боль переломанных рук и ног искривила его лицо. Он натужно задышал, а из уголка рта тонкой струйкой потекла кровь. – Лучше сила моей души достанется тебе, чем этим отступникам.

– Ты о чём сейчас? – я пытался поддержать хоть какой-то диалог, чтобы вытащить из мужика хоть какую-то информацию. Мне помогут любые сведенья.

– Что значит, о чём? – мужик ошарашенно дёрнулся. – Ты, когда убиваешь кого-то, получаешь силу его души. Когда будет достаточно, то боги увеличат [ступень души]… Но кто древнейшим повышает [ступень души]?

– [Ступень души]? Ты говоришь про [опыт и уровень]?

– [Опыт]? То есть так вы, древнейшие, называете силу души? – в голосе мужика слышалось чувство прикосновения к некой тайне. – Так забери её. Уж лучше ты, чем эти отступники.

– Какие отступники?

– Забери меня, великий Таксатон, – запричитал мужик. – Возвысь мою душу на линию твоих глаз и позволь увидеть мудрость мира, доступную тебе. Забери меня, великий Таксатон. Возвысь мою…

– Я вопрос тебе задал, – я постарался вырвать мужика из пучин религиозного бреда.

– Убей меня! – от накатившей злости в его левом глазу лопнул сосуд, заполняя глаз кровью.

– Тогда ответь на мои вопросы, и я убью тебя. Всё равно ты скоро умрёшь. Вас двоих бросили ко мне лишь затем, чтобы я вас сожрал. Как и всех тех, кого бросили до этого.

– Бросили? До этого? – мужика затрясло. – Шарана? Шарана Налиакта! Девушка, тоже из Нутонов. Такая же, как и я. Она была… Тут, была? Карие глаза и родинка. Родинка! На правой щеке! Как солнце, круглая и с лучами. Шарана!

– Родинка? – я покопался в памяти, за прошедшие дни кого-то мне не скидывали. – Да, она была здесь. Одной из первых, сорок дней назад. Твоя знакомая?

– Моя невеста, – произнёс мужик отрешённым голосом.

– Оригинальная идея, вместо медового месяца отправиться к оркам.

– Мы авантюристы. Был охранённый контракт на караван, к Воробьям. Кто знал, что они отступников укрывают.

– Отступники?

– Мне не до шуток, дракон. Или ты не знаешь, где находишься?

– Я даже выйти отсюда не могу. Я соболезную твоей утрате, но…

– Ты? Соболезнуешь? Да разве подобные тебе способны на такое?

– Ты говоришь с одним мной. Я не знаю, при чём тут другие…

– Не знаешь? – гнев распирал мужика. – Ты, не знаешь о зелёном поветрии? О вихре света? О Куатае?! Хватит издеваться, убей меня!

Человек оборвал канал мыслеречи и запричитал непонятную тарабарщину. Он всё причитал и причитал, пока постепенно не успокоился, вздрагивая от холода.

– Убей меня, – произнёс он, когда я вновь пробился ему в сознание.

– Сначала ты ответишь на вопросы. Или ты предпочитаешь сдохнуть от побоев и мороза?

Мужик молчал, тяжело дыша, но вскоре сдался и обрывисто вздохнул.

– Зелёное поветрие, вихрь света, Куатая: что это такое?

– Ты издевавшееся?! Я умереть хочу не от тупых вопросов! Прошу, будь ты хоть немного человечен!

Я поспешил успокоить мужика, а то его уже трясло от злости. Разговаривать откажется и, что тогда, пытать его? Я разумных убивал, ел, но ещё не пытал. Но, учитывая наклонную дорожку, по которой катится моя жизнь – у меня все шансы прийти и к этому.

– Я знаю, что мы в племени орков, поклоняющихся Синему Аисту. Но где мы конкретно? Местность, ориентиры, определение по звёздам. Где мы сейчас?

– Ты даже этого не знаешь? Мы в ста километрах от Поля Слёз. Знаешь, где это? – ехидно спросил тот.

– Ты знаешь огромную гору, что далеко на юге от Поля Слёз? От него до этой горы каньон проходит.

– Да, на картах видел его. Что с ним?

– С ним всё в порядке. Я… – я попытался подобрать слова, но мысли путались, а горло сжимал подступивший комок. – До тебя доходили слухи о тех местах? Меньше года назад в тех краях должна была пройти битва.

– Битва? Там ничего нет, кроме этого каньона, гор и скверного леса, – даже близость смерти не смогла заглушить такую черту характера, как любопытство.

– Значит, ничего не слышал.

– Да что там вообще можно услышать? От Поля Слёз до ближайшей деревни недели пути.

– Это я и так знаю, – я призадумался о следующем вопросе. – Ты говорил, что орки отступники…

– Ты издеваешься? Ты и этого не знаешь?

– Ещё раз перебьёшь и попрощаешься с быстрой смертью, – мужик в ответ промолчал. – Ты говорил, что орки – отступники. Что это значит? И как ты понял, что они отступники?

– Как я понял? – взревел человек. – Как я понял? То есть меня тебе недостаточно, чтобы понять? Меня, Шараны, Тонала?

– Что ж, раз таков твой выбор. Я голоден, но живых людей не ем. Я подожду, пока ты сдохнешь.

– Но ведь ты пообещал…

– Убить тебя, если будешь отвечать на вопросы. Вместо этого я слышу лишь истерику.

– Ты… – мужик замолчал на долгие секунды. – Отступники, потому что используют в ритуалах свободных разумных. Они нарушили правило для всех рас, скреплённое Всеобщей Церковью: не похищать и не использовать жизни свободных разумных. Только рабов. Но мы свободные.

– И ты это понял, только очутившись в плену?

– Нет, – со злостью ответил человек. – Полтора месяца назад мы приехали к Воробьям и увидели Синих Аистов. Если орочье племя покрывается позором, то его берёт под контроль другое племя. Взятое под контроль племя должно носить часть главного племени, пока не очистится. От таких племён можно ждать чего угодно. Аисты из таких. На правой руке у них повязаны кошачьи хвосты. Не настоящие, просто тряпки с мехом. Аистов взяло кошачье племя под контроль.

– Ты сказал, что племя должно очиститься. Как?

– Я их традиции не изучал. Лишь знаю, что в главном шатре рядом с входом всегда сидит следующий вождь, а рядом с нынешним вождём сидит жена следующего вождя и ей нельзя дарить подарки.

– И что вы нарушили, раз оказались здесь? – мужик ответил, что ничего они не нарушили. – Тогда как вы здесь оказались?

– Нусик, сын старого приятеля Тонала и… Он был тут? Равнинный эльф с зелёными глазами. У него левой мочки уха нет, её стрелой оторвало полгода назад. И зуб передний месяц назад выбили в драке.

– Не было такого.

– Но Шарана… Дурная моя, зачем ты пожертвовала собой ради остроухой твари? – мужика передёрнуло, он закашлял и задрожал. – О, великий Таксатон, как же холодно. Заканчивай, дракон.

– Расскажи, что случилось с вами.

– Вечером Нусик шёл из одного стана в другой и увидел, как Сакт, чтобы его скверна пожрала… Начальники нашего каравана о чём-то разговаривал с тремя отступниками из Аиста. Они передали ему какой-то чёрный рулон. Сакт едва не разорвал улыбкой своё мерзкое рыло из-за него. Нусик нам всё рассказал. Мы почувствовали неладное, Тонал сходил перекинуться пустыми словами с Сактом. Тогда нам всё стало понятно. Сакта смотрел на Тонала как на кусок мяса. Мы решили уходить. Охранный контракт был гильдейским, но только дурак подтвердит его перед богами, когда караван едет к оркам. Мы той же ночью убежали, но эти степи бесконечны. Нас догнали на следующий день. До ближайшего леса оставалось пару часов, но их у нас не было. Шарана владела [свершением] карты, а Нусик был хорошим охотником… Мы с Тоналом остались… – мужик прервался, сглотнув подступивший к горлу ком. – Но, получается, Шарана пожертвовала собой ради Нусика.

– Твоя невеста оказалась здесь первее тебя на сорок дней, но вас двоих поймали раньше. Как такое возможно?

– Хватит, слышишь! Я хочу умереть, помня Шарану, а не твои вопросы. Хватит, дракон. Заканчивай, – последнюю фразу мужик произнёс с твёрдой уверенностью в своих словах.

– У меня недостаточно сил, чтобы использовать мощную магию и…

– В скверну магию! Никакой магии, слышишь. Что хочешь делай, но только не магия.

– Что, мне тебе голову отгрызть?

– Да хоть так, чем магия. Всяко лучше… Только, ты это, прошу, ну, сразу, чтоб не мучиться.

Я не нашёл слов для ответа. Не знаю, что вообще можно ответить на такую просьбу. Я лишь аккуратно сжал челюстями изломанную ногу человека и подтащил его к себе. Тот негромко застонал от боли в переломанных ногах и руках.

– Я всё сделаю быстро, и без боли. Ответь на последний вопрос: когда в этих краях отмечают праздник Новой Жизни?

– Я не знаю. Это назначают церковники по приметам. В моих родных местах определяли по прилёту грачей, но это намного северней.

– Сколько месяцев до праздника Новой Жизни? Примерно.

– Два с половиной, если зима будет тёплой. Но осень была слишком тёплой, поэтому три месяца.

– Приготовься. Закрой глаза и не открывай их. А пока что расскажи про Шарану и как вы познакомились.

– Зачем тебе… – мужик опешил, увидев, как я открыл пасть. Но облегчённо вздохнул и поспешил закрыть глаза. На покрытом синяками и ссадинами лице задребезжала улыбка. – Мы… Ну… Спасибо.

Это было полтора года назад. Мы тогда с Тоналом вдвоём работали, а Нусик ещё был простым деревенским охотником да к нам присоединился через три месяца. Там у него… Ай, неважно. Мы тогда закончили поход в скверное место, заказ выполнили да пришли в гильдию сдавать. И Шарана там стоит с коротким мечом на поясе, а на рукояти кожаная обмотка стёрлась изрядно. Сразу видно, что девчонка не первый день меч в руках держит. Да броня такая… Девчачья. Вроде обычная кожаная с металлом, да на штанах кожаные латки, нитки пёстрые, а узор на коже как луговые цветы.

Вот как увидел её, так сразу да влюбился. Даже лица не видел. Она тогда стояла к нам спиной, смотрела на доски с заданиями, выбирала какое взять. Да тут подходят к ней четверо соловков. Такие… Лощённые. Сразу видно, недавно авантюристами стали, юность таким дуракам всё ещё голову чистит и ведут они себя как идиоты. Так они давай к ней тиснуться да уговаривать к ним вступить, пятой стать. Они приставали, приставали. Она отказала раз, на второй – послала. Ну, мы с Тоналом переглянулись и уже хотели помочь, уже и крикнули соловкам, чтобы головы остудили. Да один из них как хлестанёт её по заднице. Я уж думал, что голову ему откручу, да не успел.

Шарана его одним ударом вырубила и челюсть сломала, второму – глаз выбила, третьему – колено сломала, а четвёртому, самому напористому, как схватила между ног, да как дёрнула – все в гильдии слышали, как у того яйца оторвались.

Так ты представь, лежат они перед ней, кричат, гильдейские работники за головы похвастались, а она стоит и смотрит на доски с заданиями. У неё потом проблемы были, но мы тогда с главой гильдии в ладах были. За девчонку заступились. Ну, дали долг главе в три задания срочных.

Недели три прошло, мы уже одно задание выполнили и сидели в гильдии, брагу пили да думали, что делать дальше. Деньги кончались, надо было вновь в поганое место соваться. Смотрим, идёт она к нам походкой властной от бедра да смотрит на нас пристально, с недоверием, но и с благодарностью. Ну, как женщина смотрит на того, кто ей помог, но и ни слова не сказал об этом. Будто она для него девка малая. Так она шла к нам, а узоры на броне играли на свету, как ветер шуршал цветами. А ещё эта родинка, как солнце, тоже светилась, а глаза горели, как факела ночью.

Так она подошла, посмотрела на Тонала, потом на меня. А я ещё тогда сидел как мелкий пацан и смотрел на неё со ртом открытым. Так она посмотрела на меня внимательно так, улыбнулась и сказала: «Место в группе есть? Я на погань охочусь, но могу и на зверей, и охраной в караван. Я Шарана. Зовут меня так. Шарана Налиа…»

Я сомкнул челюсти. Под чавкающий звук и треск костей авантюрист сорок третьего [уровня] Даир Санкар умер мгновенно. Перед смертью, возможно, он видел улыбающееся лицо своей невесты. Приемлемый для него финал.

Из разговора с мужиком я многое узнал. Теперь понятно, что Кагату использовали как заложника в обмене племён: Рыси взяли под контроль Аистов, а те получили ценного заложника как заверения, что в их дела сильно вмешиваться не будут. Но больше всего важно то, что жить мне осталось три месяца максимум. Через тридцать пять циклов исцеления случится приступ скверны на шестнадцать дней, потом я очнусь, и останется тридцать циклов, даже двадцать циклов на полное исцеление. В итоге пятьдесят пять циклов, чтобы излечить крылья.

Пожалуй, сосредоточусь на сломанном крыле, но верёвку не трону: пусть орки думают, что оно всё ещё сломано. Не знаю, успею ли я исцелить заднюю ногу до моего бегства. Она немым укором моей слабости скрючена перпендикулярно телу, и чем дольше я на неё смотрю, тем сильнее горечь в сердце. Но если уж выбирать, то лучше лететь с такой ногой, чем не лететь вовсе.

Я открыл карту. Только до Поля Слёз лететь сто километров, а там ещё до дома путь. После моего бегства останется два месяца до нового приступа скверны. Слишком мало, до острова спячки можно и не успеть долететь. Но я совсем забыл про остров и тётю, она же говорила, что будет ждать нас там. Мама с сестрой могли полететь к острову, спасаясь, тем более маме нужно заботиться о сестре, а тётя могла вернуться сюда и где-то кружит рядом. Надеюсь, я смогу пересечься с ней в полёте.

***

Того мужика по имени Даир мне скинули девять циклов исцеления, или же десять дней назад. Я всё время отправлял заряды самоисцеления в сломанное крыло и сейчас неприятно кривился от голода. Он ещё слабый, легонько покалывает в желудке, но через три цикла доставит проблем. Но останавливаться с самолечением я не могу: осталось двадцать шесть циклов до очередного приступа скверны, а перелом в крыле всё ещё не сросся.

Разумных мне скинули на следующий цикл. Они умерли сразу, от падения. Я их съел и сразу же погрузился в нирвану, как и прежде всматриваясь в лог-файл, в значение [выносливости], чтобы не потерять даже лишней секунды. Меня тошнило от такой жизни. Каждый день, час, минуту, секунду, удар сердца – одно и то же. Каждый день, каждый день, каждый день.

– Ты не представляешь, как мне это надоело, – обратился я козьей голове. Её правый глаз у головы лопнул и вытек. В этом прогладывался некий символизм. Но голова мне не ответила. В который раз. Жалко, а ведь только с ней я могу поговорить… Кажется, что я вполне уверенно схожу с ума.

***

На двадцать третий цикл после знакомства с Даиром, когда голод крутил живот, я вновь запустил самолечение. Стоило тринадцатому сеансу завершиться, как [система] высветила сообщение.

[Магическое исцеление] прекращено

Я не успел порадоваться, что правое крыло наконец-то исцелено, как послышались приближающиеся к шатру шаги. А в последний раз мне скидывали разумных тринадцать дней назад.

Муж Кагаты скинул сперва первого разумного, потом второго. Орк ненадолго задержался, уставившись на откушенную голову козы, но вскоре ушёл.

– Мруса донка госока! На-а, на-а! Музас, госока! – раздался шепелявый голос, когда орки отошли от шатра. На непонятном языке говорил первый сброшенный разумный с заострёнными ушами, и с оторванной мочкой левого уха. Он смотрел в сторону полога шатра и не видел меня.

Я негромко зарычал. Эльф повернул голову и замер. На меня смотрели зелёные глаза, а в открытом от удивления рту отсутствовал передний зуб. С каждым вдохом изо рта появлялся густой пар из-за сильных зимних морозов. Эльф резко дёрнулся, переломанные конечности отозвались болью. Остроухий стиснул зубы, удерживая крик.

– Нусик? – я пробился эльфу в сознание.

– Ты кто?

– Конь в пальто, – я прикрикнул на остроухого. Меня взбесило, что психологический триллер, которым стала моя жизнь, превратился в тупую комедию. – Тебя же Нусик зовут?

– Откуда ты знаешь? Кто ты?

– А кого ты видишь?

– Дра… Ты дракон?

– Какой догадливый молодой человек.

– Я равнинный эльф, – поправил тот голосом зашуганной канарейки.

– Неужели? А то я не заметил твоих острых ушей. Ты знаешь таких разумных, как Даир и Тонал?

– Это был Тонал? Я точно видел его, человека, с большим шрамом на голени. Это точно были он, восемнадцать дней назад, да?

– Как могло пройти восемнадцать дней, если это было двадцать три цикла назад?! Их принесли сюда двадцать семь дней назад.

– Восемнадцать… Я считал… Восемнадцать восходов, восемнадцать закатов… Восемнадцать дней… Это же был Тонал?

– Я не верю твоим словам про восемнадцать дней. Тонал и Даир были здесь двадцать семь дней назад.

– Как двадцать семь? Я же считал, дни… Я… Где Тонал? А, Шарана, она тоже была здесь?

– Да, эльф. Я видел всех из твоей группы.

Эльф не успел сказать, как его зелёные глаза расширились от подступившего ужаса. Он осознал, где находится, с кем говорит и почему на нём лежит труп девушки из равнинных эльфов.

– Они все мертвы, – продолжил я. – Шарану и Тонала убили орки. Даир смог выжить. Он рассказал вашу историю. И попросил убить его, чтобы его [сила души] досталась мне, а не оркам.

– Я… Мне нельзя умирать. Нельзя, слышишь, – прокричал по мыслеречи Нусик.

– Если ты так хочешь, то я не убью тебя.

– Хочу. Мне надо выбраться отсюда.

– И как, по-твоему, ты собрался это сделать? На шатре установлен сигнальный контур. Стоит тебе выйти, как орки насадят тебя на копьё. Да и судя по твоим конечностям – далеко тебе не уйти. Как и мне. Ты сам можешь в этом убедиться.

Я ненадолго оборвал канал мыслеречи и показал эльфу одну из культей и обезображенную сторону морды. Долгую минуту Нусик шокировано лежал неподвижно, не моргая и практически не дыша. А когда я показал ему свои крылья, то эльф окончательно сник. Теперь он уж точно не будет строить напрасных иллюзий, теперь можно и о важном его расспросить.

– Ты сказал, что видел Даира и Тонала восемнадцать дней назад. Почему ты так думаешь?

– Потому что это был Тонал. И ты сказал это, – Нусик говорил безжизненным голосом.

– Я про другое: почему ты уверен, что прошло восемнадцать дней? Я насчитал двадцать семь.

– Восемнадцать восходов, восемнадцать завтраков, восемнадцать… – парень запнулся и тяжело вздохнул. – Восемнадцать «тренировок», восемнадцать ужинов, восемнадцать заходов. Я считал, как советовал Тонал.

– Даир думал, что ты убежал.

– Я не смог, у них были поисковые птицы. Я видел Тонала и Даира, они были в другой части лагеря. Я… – эльф задрожал. – Мне нельзя умирать. Прошу, помоги мне. Я сделаю что угодно. Хочешь, сожри меня, но помоги мне выбраться. Ты ведь древнейший, ты ведь много умеешь. Мне надо вернуться, меня ждёт Тайка. Умоляю, она ждёт меня! Если я не вернусь, то её… её… – голос парня задрожал, а глаза увлажнились. – Это моя сестра. Если я не выплачу залог, то её продадут в рабство. Нельзя этого, нельзя.

Если прямо сказать парню, что он в ближайшее время умрёт, то я ничего не услышу. А мне надо из него вытащить хоть какую-то полезную информацию. И ещё эта история про его сестру – она для меня бессмысленна. Но если перед смертью человек хочет услышать, что он прожил жизнь не зря, то это стоит сказать, даже если человек был пустым местом. Да и жалко мне этого остроухого, выглядящего на лет двадцать.

– Я не способен ходить, летать, сражаться, – сказал я. – Моя магия истощена, и я не способен постоять даже за себя, а ты просишь помочь тебе. Мне жаль, но я не способен сохранить твою жизнь.

– О, великий Таксатон, – запричитал остроухий, – молю, возвысь свой взор над нами, поделись своей мудростью с Тайкой и позволь ей избежать рабства. О, великий Таксатон, молю…

– Я не закончил. Скоро ты умрёшь. Твоя жизнь закончилась ещё когда орки передали чёрный рулон вашему караванщику.

– Откуда ты знаешь?

– Даир рассказал вашу историю. А я рассказываю тебе это всё лишь потому, что шансов выжить у меня больше. И я могу попробовать спасти твою сестру.

– Ксаты! Да, да. Сразу лети к ним, лети и скажи, чтобы спасли сестру. Сделай это, дракон, сделай!

– Но что я получу взамен?

– Ты получишь моё тело и сможешь сожрать его! Поклянись великому Таксатону, что спасёшь сестру. Он тоже из древнейших, ты же знаешь.

Сказанное эльфом звучит нелепицей. Он явно предлагает мне поступить примерно так же, как тогда сделала Кагата, но… Стоп. Лог… Клятва Кагаты не пропала. А не значит ли это, что она жива? Или клятва сохраняется, если давший её разумный мёртв? Как вообще эти клятвы работают?

– Твоё тело и так достанется мне. А раз Таксатон тоже древнейший, то как я должен ему клятву приносить?

Эльф в ответ молчал, не зная ответа на вопрос.

– Клятву? Тебе? Ты много о себе возомнил, эльф. Моего слова достаточно, или я просто дождусь твоей смерти.

– Умоляю, помоги Тайке. Я что угодно сделаю. Спаси сестрёнку!

– Ты ничего не можешь дать мне взамен, кроме знаний. Поэтому я буду задавать вопросы, и ты на них ответишь.

– Тайка, она… – эльфа вдруг передёрнуло, он тяжело задышал. – Великий Таксатон, смиренно прошу, раскрой мою душу, – эльф замолк. Он прерывисто дышал, выдыхая клубы пара. – Боги говорят, что я… умираю, дракон. Умоляю, спаси Тайку.

– Я даю тебе слово отправится к ней сразу, как только получится.

– Спасибо. Спасибо… О, великий Таксатон, преисполнись мудростью и не гневайся, что я благодарю твоего вечного врага.

– Вместо молитв лучше передай мне карту с местом, где живёт Тайка, и объясни, как она выглядит.

– Я… Я не смогу. Кристалл нужен. Для карты, чтобы её передать.

Я сказал эльфу описать всё словами. Его сестру следовало искать в королевстве Калиск, в котором есть Настрайская магическая академия, рядом с городом Трайск в их родной деревне Аскиск, они жили недалеко от речки и водяной мельницы.

– Её зовут Тайка. Она не может взять фамилию, но есть я, её брат, Нусик Айсот. Мы близнецы, у неё тоже зелёные глаза и русые волосы. Очень светлые, практически золотые.

– Я всё запомнил. Как появится возможность, то сообщу о ней, либо сам помогу. Она должна денег?

– Мы должны две сотни золотом в монетах торговой республики Сонкта, – эльф вдруг запнулся и стал о чём-то усиленно думать. – Это сто грамм магических камней.

– Всего лишь? – вырвалось у меня от удивления.

– Да за эти деньги можно… Точно, ты же дракон. Да, всего лишь сто грамм магических камней.

Я спросил о возможных слухах рядом с моим домом или хотя бы у Поля Слёз, но Нусик ничего не слышал. Тогда я спросил про время до весны.

– Здесь погода другая, чем в местах, откуда я. Два, даже два с половиной месяца.

– Пусть будет так. Ты сказал, что видел Даира восемнадцать дней назад. Ты уверен в этом?

– Это Тонал научил меня считать дни, когда я был охотником. Если их считать, то жизнь не будет дерьмом и будет цель жить, не захочется утопиться. Каждый раз, проснувшись, я спрашивал сам себя: в силах ли прожить ещё один день? И отвечал, что в силах. Это как игра, только ты играешь сам с собой. И сам себя выигрываешь. Каждый день.

– Ты точно уверен, что это было восемнадцать дней назад?

– Я здесь пятьдесят девять дней. На сорок первый день я увидел, как орки тащили сюда двух голых людей, а у одного из них был шрам на голени.

– Сколько с тобой было узников?

– Сначала нас было двенадцать, но орки каждые десять дней уводили одного. Эта сука, их шаман что-то сделала со мной. Я ничего не чувствовал, когда меня ломала тварь, принёсшая меня сюда.

На уточняющий вопрос Нусик ответил, в его шатре осталось семеро узников, но он не знает, сколько в других тюрьмах и есть ли там ещё девушки. Нусик знал кое-какие [умения и навыки] или [разумения и свершения], и мог бы меня им обучить, но нужен какой-то кристалл. Его, понятное дело, у меня нет. Но есть кое-что, что я хочу знать наверняка.

– Видел ли ты орчиху, похожую на ребёнка, с золотым браслетом на лодыжке?

– Не преобразившуюся? С мордой кошки, на браслете?

– Значит, Кагата жива.

– Кагата? – эльфа затрясло. – Значит, она сдохнет после нас. Она… Она… Тайка. Тайка…

Канал мыслеречи оборвался. Эльф стал хватать ртом воздух и резко посмотрел на меня, в его глазах отразилось отчаянье, страх и толика надежды. Он что-то беззвучно прошептал и обмяк, зелёные глаза закатились, а изо рта послышался звук последнего выдоха. Я едва не зарычал от злости. Что же он имел в виду под смертью Кагаты? Этого я уже не узнаю, но должен же быть способ ей помочь. Если бы я только мог связать с Кагатой по мыслеречи, но она не моя семья и я должен почувствовать магический сосуд орчихи на расстоянии. А для этого надо иметь двадцать пятый уровень в [навыке Чувство магии].

Мысль прервал голодная резь в животе. Я схватил труп остроухой эльфийки и подтащил поближе. Вначале я всматривался в мёртвые лица и пытался представить историю их жизни, но сейчас передо мной лежит лишь кусок мяса, кусок необходимого ресурса для спасения моей жизни.

Мне не верится в слова остроухого про восемнадцать дней, но игнорировать их нельзя. Их лучше проверить. Я вызвал лог-файл и начал считать секунды про себя, смотря на показатель [маны]. На цифру шестьдесят три [мана] восполнилась на один пункт. Внутреннее ощущение времени чуть спешило, но не критично, а [мана] восстанавливается с обычной скоростью.

Затем настал черёд [выносливости]. Я запомнил её значения и уткнулся в показатель [маной], а через минуту посмотрел ещё раз. За это время она восполнилась на четыре пункта. Не два, как до этого.

Стоило мне ещё раз подумать обо всём этом, как я едва не застонал. Как я мог забыть, что повреждения влияют на организм? В прошлом мире я как-то сломал ногу и [выносливость] восполнялась медленнее. Врачи тогда сказали, что организм тратит ресурсы на залечивание перелома и это отражается на [выносливости]. Давнишняя потеря пальца не сказывалась на [выносливости], потому что палец слишком мелкий, то же самое, думаю, касается и зрения, ведь левый глаз остался на месте. Да и не стоит забывать, что постоянные приступы скверны как-то могут влиять на меня.

Получается, месяц назад [выносливость] восполнялась по два пункта. Потом я излечил сломанную ногу и восполнение пошло по три пункта. А теперь, исцелив уже и крыло, [выносливость] восстанавливается по четыре пункта.

Минут пять я по новой высчитывал сроки, учитывая голод от сеансов излечения. Не хотелось из-за него ползать по шатру, жрать землю и молиться о новой порции человечины. Что-что, но от своей гордости я отказываться не собирался.

Если бросить всё циклы излечения на сустав крыла, который мне орки вывернули и, скорее всего, разорвали, то за десять дней я проведу семнадцать циклов. И голод мне сознание разорвёт. Но если каждый третий цикл направлять в язык, то получится избежать сильного голода. Язык небольшой и сил потребует мало, а его исцеление отведёт от меня подозрения. Но даже так это несколько ускорит моё излечение.

Но ещё я сегодня получил сведенья, которые пошатнули моё предположение, что у рас различные боги. Даир и Нусик возносили молитвы одному и тому же богу. Лишь существование Всеобщей Церкви удерживает моё расово-божественное предположение от краха. В прошлом мире были случаи, когда ритуалы двух соседствующих религий медленно проникали друг в друга. Возможно, из-за Всеобщей Церкви случилось что-то подобное.

И в голове не укладывается стоимость магически камней, или кристаллов, пока они растут на стене в пещере. Я сильно преуменьшил их ценность. Теперь-то ясно, почему разумные стараются найти пещеры драконов.

Много информации удалось вытянуть из эльфа, но и её недостаточно. Остаётся надеяться, что кто-то из оставшихся заключённых так же проживёт чуть подольше. Их осталось семь, скорее всего. Если они все здесь для того, чтобы пройти через «тренировки» и в конце оказаться в моём шатре – то их здесь на три «ужина». Или четыре, если у орков есть ещё тюрьмы. Буду считать, что после приступа скверны останется один «ужин». Не буду рисковать, потому что не хочу узнать, что именно орки планируют сделать со мной. Но я точно хочу узнать, где живёт сестра Нусика. Не знаю, чем помочь ей, но попробовать стоит. Она живёт на северо-западе отсюда и лететь мне к острову в том же направлении.

***

Шаги двух орков послышались после восемнадцатого цикла, когда мой живот терзал настолько нешуточный голод, что ещё два цикла, и я бы точно начал жрать землю. Муж Кагаты скинул мне двух женщин, умерших сразу. Орк только захотел уйти, но я неожиданно зарычал. Тот от неожиданности аж принял боевую стойку, завёл руки за спину и схватился за рукоять топора.

Я опёрся на левый локоть и выставил вперёд культю, намекая на слив крови. Указал на меня и постоял с закрытыми глазами несколько секунд, потом раскрыл ладонь и выставил пятерню пальцев. Я замотал головой. Тогда орк выставил две руки с шестью отогнутыми пальцами. Я вновь замотал головой. Когда пальцев стало семь – я задумался, потому что предполагал приступ скверны через восемь дней, но это очень неточные расчёты. Я решил не рисковать и кивнул, подтверждая, что «усну» через семь дней. Орк в ответ тоже кивнул и указал на мою правую культю, затем показал пять пальцев.

Через пять дней послышались приближавшиеся к шатру шаги. Я надеялся, что ко мне заявится Акрат и я задам ему парочку вопросов: что-то я не припомню, чтобы разумное существо называли животным. Но муж Кагаты пришёл в одиночку, если не считать двух коз. И, как прежде, ушёл с ведром, наполненным моей кровью. В этот раз потеря семи литров крови не сильно отразилась на моё самочувствие. Голова кружилась, сердце учащённо билось, но слабости было гораздо меньше. Тело привыкло к этой незамысловатой пытке.

Отделив козам головы и пододвинув к Долли новых подруг – я принялся лакомиться мясом, в сотню раз лучше человечины. После трапезы я вновь попытался двигать левым крылом: из-за лечения постепенно возвращалась подвижность. Ему ещё очень далеко до своего нормального состояния, каждое движение отдавалось жуткой болью, но крыло хоть немного двигалось. Это радовало.

Снаружи завыл ветер, он громко хлопал внешними стенками шатра. Земля по краям давно промёрзла и покрылась ледяной коркой. Когда случится ближайший приступ и я проснусь после него – пройдёт сто тридцать два дня. Четыре с половиной месяца в плену. Треть года. За это время я мог спокойно долететь до острова и воссоединиться с семьёй, или даже найти остров ящеролюдов и вернуться к дому. Кстати, а где он? Мама в воспоминаниях показывала, как прилетела на остров, но я без чёткой метки на карте так просто не смогу его отыскать.

Через два цикла после слива крови раздались шаги, сопровождаемые скрипом снега. На этот раз мне принесли человека и равнинную эльфийку, но муж Кагаты не спешил уходить. Он показал пальцем на меня, закрыл свои глаза ладонью и, простояв так с несколько секунд, выставил руки с оттопыренными пальцами. Орк сперва показал цифру десять, потом шесть. Я кивнул, подтверждая, что буду спать шестнадцать дней. Орк показал на трупы, потом вновь повторил манипуляции с пальцами. В этот раз он показал цифру двадцать намекая, что через двадцать дней принесёт новых разумных. И сразу же ушёл, стоило мне кивнуть.

Орк принёс просто отличные новости. Мне не убьют, пока я буду без сознания, иначе бы не сообщили о следующей партии трупов. К тому же, у них ещё оставалось шесть мужиков, если верить Нусику, потому что мне за прошедшие разы скинули трёх женщин и одного мужика, а Нусик говорил про семерых «сокамерников». У меня ещё есть немного времени. И мне его хватит.

Начинается самый сложный и долгожданный этап моего заточения. Его финал близок.

Глава 10

После шестнадцати дневного приступа скверны я приходил в себя долго, обессиленно глядя на покрытый грязью и каплями крови полог шатра. В нём пахло мёрзлой землёй и мной, ни разу не мывшееся за последние четыре месяца тело пахло унынием и страхом за жизнь. Но в шатре не пахло козами. Пропали три козьих головы. Орки украли Долли, Полли и Молли. Твари. Хоть спасибо, что ничего по-новому не выкрутили. Все суставы и кости целы, как и роговые отростки, а в лог-файле по-прежнему ни одного негативного эффекта. Зато теперь можно с уверенностью сказать, что я успею излечить крыло. Сеансов тридцать для крыла будет достаточно, к празднику Новой Жизни я всенепременнейше справлюсь. И это замечательно: новый приступ скверны будет через девяносто шесть дней, и продлится он тридцать два дня.

Мне поднадоело куковать в этом унылом шатре. Козьих голов нет, поговорить не с кем, а подаренная Кагатой подушка порвалась, и набивавшая её шерсть вываливалась наружу засаленными комками серой массы. Но даже так это всё ещё хоть какое-то подобие мебели. Изношенная подушка; бадья, мутно-зелёная вода в которой превратилась в ледышку; да табуретка с кружкой, давно упавшей на землю – вот и вся мебель моей темницы. А в шатре запустение и бардак. И я бы мог пошутить, что не убираюсь, потому что у меня лапки – да вот только лапок у меня и так уже нет.

Время тянулось медленно, даже с учётом моего постоянного падения в нирвану. Я считал циклы излечения и прислушивался к шуму в лагере. Моя нервная система распалялась до предела с каждым звуком шага, кашля, возгласа. Хотелось уползти подальше, где меня не найдут и не отыщут. Но каждый раз я повторял себе, что могу спастись, только исцелив крылья и улетев. И с каждым циклом я приближался к этому.

На четвёртый день, после пробуждения от скверного забвения, орки забросили двух мужчин, умерших от падения. Если мужиков осталось четверо, то оставшегося времени хватит для исцеления сустава левого крыла. Правое же крыло, недавно исцелённое от перелома, всё ещё притянуто верёвкой к туловищу. Я изловчился, вытянул шею и кое-как дотянулся до верёвки. Она перекусилась с тихим потрескиванием.

Крыло упало на землю кожаной тряпкой. Шипящее, покалывающее чувство захватило мышцы, отдавая в мозг сотнями импульсов. Но постепенно всё прошло, и я смог потихоньку двигать крылом. За прошедшие месяцы мышцы обмякли, не слушались, и я аккуратно шевелил крылом, постепенно возвращая ему былую гибкость и подвижность.

В следующий раз орк пришёл в промежутке между шестнадцатым и семнадцатым циклом. И я сильно удивился, что в этот раз мне скинули двух девушек. Их нежную молодую кожу покрывали синяки, ссадины и свежие кровоподтёки даже между широких бёдер. Их тела говорили о многом, даже их грудь, у одной она упругая, а у другой немного рыхлая, будто эльфийка несколько месяцев назад прекратила вскармливать своё дитя. На их лицах отпечаталась боль, агония и надежда на то, что это всё лишь дурной сон и что скоро они проснуться дома в кругу семьи.

Наверно, такое же выражение отразилось на моей морде. Два трупа девушек означали два диаметрально противоположных варианта. Орки могли убить оставшихся мужчин и сегодня – мой последний ужин. Но также есть вариант, что те четверо мужиков ещё живы и у меня в запасе двадцать дней.

На девятый цикл исцеления, как мне сбросили двух девушек, раздался звук быстро приближавшихся к шатру шагов. И блеянье коз. Муж Кагаты пришёл в очередной раз слить мою кровь. Всё прошло быстро. Орк молча смотрел, как красная жидкость медленно наполняла ведро, молча подводил коз, и так же молча и медленно вышел из шатра с заполненным кровью ведром.

***

Время тянулось медленно, но с каждым циклом исцеления всё отчётливей истончался слой льда между стенкой шатра и землёй. Постепенно приходила весна, и я всё время только и делал, что излечивал крыло. Пока во время очередного в суставе щёлкнуло, от жуткой боли сознание затянуло чёрной пеленой. Было настолько больно, что я едва не зарычал. Крыло плотно прижалось к телу. Плечевой сустав вправился, но он распух и пульсировал жаром. Я попробовал подвигать крылом, и едва не застонал от новой порции боли.

Следующие циклы я продолжал излечивать сустав. С каждым циклом опухлость уменьшалась, постепенно получалось немного двигать крылом. Поэтому я сохранял спокойствие, держа голову высоко поднятой. Неважно, что может случиться в будущем – я не сдамся.

Так я и погружался в нирвану, готовый в любой момент сразиться за свою жизнь. Пока рядом с задней стенкой шатра не послышались лёгкие шаги.

– Лиас, – шёпотом проговорил по-детски писклявый голос.

Я обрадовался, что орчиха жива, развернулся к стенке шатра и как можно тише прорычал.

– Лиас, Лиас, – шёпотом, но с огромной радостью произнесла орчиха.

Я повторил рык, показывая, что крайне рад слышать свою… подругу.

– Новая жизнь, – в голосе Кагаты слышались мольба. Я не успел зарычать в ответ, как орчиха медленно обошла шатёр. Она что-то сказала воину у входа и сразу ушла.

Мысли джунгарскими хомячками носились в моей голове. Кагата говорила, что перед праздником нужна неделя подготовки, потом неделя на праздник и столько же на всякие разговоры. У меня в запасе три недели. И две серьёзных проблемы: всё ещё опухший сустав крыла и выкрученная нога. Появившееся время следует потратить на её исцеление, но стоит ли?

Я попытался встать, используя одну левую заднюю ногу и на локти передних, но повалило на бок. Без хвоста невозможно балансировать. И я не смогу убежать или сражаться, если на меня нападут, пока я восстанавливаю [ману]. Так ещё, если прикинуть оставшиеся дни, то на полёт до острова спячки потребуется не меньше двух месяцев. Слишком мало, есть все шансы не успеть прилететь до приступа скверны. Но это если не хитрить. А так у меня есть отличный способ перелётов, который позволит мне успеть всюду.

Я погрузился в нирвану, считая циклы. Боль в суставе крыла пропала на пятый цикл после разговора с Кагатой. Остался искорёженный сустав ноги.

***

Спустя шесть циклов после разговора с Кагатой послышался звук приближавшихся к шатру шагов. Незнакомых. Я приготовился к битве, опёрся на локти и вдавил заднюю лапу в землю. Полог основного шатра распахнулся резко, я едва не активировал [Рывок] – но бесчувственное тело на плече незнакомого орка заставило повременить. Пришёл не муж Кагаты, а незнакомый орк. Стоило ему увидеть меня в позе для рывка, и он тут же потянулся к кинжалу на поясе. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, пока я не сел обратно, посмотрев на орка с явным пренебрежением. Ответив взаимно-пренебрежительным взглядом, орк закинул в шатёр двух мужиков и ушёл.

Как незнакомый орк мог преодолеть сигнальный контур? Хотя, ничто не мешало детектору его изменить, пока я находился в скверной отключке. Да и как вообще этот контур работает, и есть ли он вообще? Хочется это проверить, но есть риск привлечь к себе ненужное внимание.

Я тяжело вздохнул и посмотрел на искалеченную ногу. Если раньше сустав был скрючен набок под прямым углом между голенью и бедром, то теперь угол составлял примерно градусов семьдесят.

На семнадцатый цикл после разговора с Кагатой вновь послышались шаги. Тот же орк скинул двух мужчин, умерших сразу от падения. Я покончил с трупами и вновь принялся за исцеление ноги. Сустав практически встал на место, оставалось примерно градусов двадцать. Надо всего лишь немного времени, но я не знаю, сколько его у меня осталось. Орки могли прийти за мной в любой момент.

Я немного подумал и решил расходовать на исцеления только половину [выносливости], чтобы количество [маны] не опускалось ниже тысячи пунктов. Если на меня нападут, то будет шанс отбиться и улететь, а с пустыми резервами я ничего сделать не смогу.

***

Спустя пять половинчатых циклов сустав вправился. От жгучей боли сознание повело, но я едва не заплакал от счастья. Теперь осталось только убрать опухоль, чтобы двигать суставом и не подвергать себя лишней опасности во время перелёта. Но через один половинчатый цикл опухоль не сошла. Как и ещё через один, и ещё, и ещё. С каждым циклом племя всё больше и громче шумело: стучало деревяшками, что-то трещало, звучал металлический лязг. Иногда звуки сливались в сплошную какофонию, в другие моменты звуки затихали.

Когда звуки в очередной раз затихли, и племя готовилось к очередной ночи – недалеко от шатра прошёл табун лошадей. Это поставило точку. Не известно, сколько ещё потребуется времени для исцеления колена в задней ноге, но племя всяко вернулось с праздника. Надо убираться отсюда.

Стоило только глянуть на половинчатый запас [маны], решить дождаться его восполнения и сразу валить – как едва заметно колыхнулся полога шатра. Приняв боевую стойку, но полог распахнулся, и я потерял весь боевой настрой.

В шатёр зашла Кагата в той же нарядной одежде с праздника Вознесения. Вот только ярко-оранжевое платье покрылось слоем грязи, широкие бусы пропали, пояс потёрся и вышитые рисунки кошки и котят превратились в кляксы с торчащими нитками. Под опухшими синяками на розовой коже едва угадывались черты лица, под глазами проступили синие круги, а лопнувшие сосуды в глазах кровавыми прожилками опутывали зелёную радужку.

– Здравствуй, Кагата, – я был рад её видеть, но отвечать она не спешила. Она лишь с доброй, нежной грустью посмотрела на меня. Уголки её глаз заблестели.

– Что случилось? Ты не можешь говорить со мной?

Глубоко вздохнув, Кагата зажмурилась и замахала головой, то ли в ответ, то ли отгоняла слёзы. Орчиха широко распахнула глаза и решительно взглянула на меня. Она развернула длинное и широкое полотно с завязками по краям. На чёрном фоне золотыми нитками вышит дракон, изломанным крылом прикрывавший маленького котёнка, а тот жался к дракону, пытаясь спрятаться от больших и хищных птиц, кружащих вокруг них.

Кагата медленно приблизилась ко мне, хромая на левую ногу: на тонкой лодыжке тусклым красным цветом мерцали края золотого браслета. Кагата обернула полотно вокруг моей шеи и крепко обвязала верёвками, затем выудила из кармана бутылочку и облила содержимым узлы. Спустя мгновение в них появился глянцевый отблеск.

Орчиха глубоко вздохнула и крепко, до скрежета зубов сжала челюсти. Она рукой показала на восток и описала полукруг на запад, ненадолго остановив руку над головой и потыкав пальцем в один из светильников. Затем показала один палец, на свой пояс, на мою шею. И едва не упала, из её глаз потекли слёзы, лицо скривилось от боли. Её браслет ярко светился красным.

Кагата быстро задышала, пытаясь справится с болью. И посмотрела на меня с мольбой. Я всё понял без слов. Завтра, когда солнце будет клониться к закату – за мной придут, а после меня убьют и Кагату.

Я пододвинулся и легонько ткнул носом в по-детски плоскую грудь орчихи. Она тихо заплакала, обхватив мою голову руками. Так мы стояли долго, прощаясь навсегда. Не знаю, каким меня запомнила Кагата, но я запомнил орчиху весело смеющейся и с удовольствием приходящей ко мне каждый вечер.

Я расправил крылья. Не полностью, но и этого хватило, чтобы Кагата ошеломлённо отшатнулась. Я опёрся на локоть и протянул Кагате правую культю, как бы приглашая отправится со мной. Я бы точно смог прижать её к животу двумя культями и улететь с ней далеко, в безопасность.

Кагата отступила. Она посмотрела на свою ногу с браслетом и замахала головой. Круто развернувшись, орчиха шагнула в сторону полога. Я не мог оставить всё вот так. Я негромко зарычал. Кагата испуганно подскочила на месте, но я не собирался вредить той, благодаря кому я сохранил жизнь и многое узнал. Как минимум убедился, что мама была права. Мы, драконы, для разумных лишь кусок дорогого мяса, ценный ингредиент и показатель статуса.

Я не могу вот так бросить Кагату. Скорее всего, она не может покинуть племя Синего Аиста как дочь племени Рыси, связанная договором между племенами. Как и у меня, у Кагаты своя гордость, и она не собирается от неё отказываться. Неважно, почему орчиха решила остаться, но я обязан отплатить. Благодаря Кагате я смогу выжить, а раз части тел драконов высоко ценятся, то я должен подарить Кагате шанс выкупить свою жизнь.

Я подогнул к морде левую заднюю ногу, чуть приоткрыл и сомкнул челюсти. Острая боль постучалась в сознание, но я к ней привык, лишь запустил исцеление и направил три сеанса в лапу, дабы остановить кровотечение.

Орчиха шокировано смотрела на меня, приложив ладошки к опухшим щекам. Я пристально посмотрел на её маленькие ладони. Кагата не сразу, но всё же выставила их перед собой ладошки. В них упал палец со всеми суставами и с самым большим когтем. Этого подарка должно хватить, чтобы выкупить её жизнь. Или отсрочить смерть.

Глаза Кагаты увлажнились, а руки затряслись. Она сложила в замок ладошки и прижала их к груди. В её взгляде смешалась благодарность и какая-то мольба. Браслет на ноге орчихи замерцал красным. Кагата ещё раз показала один палец, намекая на отведённое нам время, скривилась от боли. И поспешила уйти.

Я остался один со своими мыслями и тем немногим отведённым мне временем. Лог.

Мана: 892/1480

Выносливость: 953/3440

[Выносливости] мало, но после всех исцелений она быстро восполняется. Но [маны] критично мало: пролететь получится меньше километров пятнадцати, а орки уж точно бросятся в погоню. Благо, что сейчас ночь, а утро настанет лишь через восемь часов.

Я превратился в оживший комок ожидания, прислушиваясь к малейшему шороху и постоянно сверяясь с показателем [маны]. Она полностью восполнилась ровно к тому моменту, когда раздался топот десятков пар ног, приближающихся к шатру. Племя собиралось вытащить из шатра «главное блюдо» в намечающемся празднике. Но я против подобного конца моей жизни.

Я придвинулся к пологу шатра и упёрся задними ногами в землю, терпя боль в колене. Я сконцентрировал всё своё внимание пологе шатра. Шаги приблизились, стуча подошвами по натоптанной земле. Полог шатра колыхнулся.

Активирован [Рывок]

Меня выбросили вперёд. Сигнальный контур шатра пронзительно запищал. Я вылетел из шатра, сорвав полог. Стоявший за ним муж Кагаты впал в ступор от неожиданности. Я вцепился ему в бок и нас обоих вытолкнуло на улицу. Рядом с шатром столпилось всё племя Аста, сотни орков всех размеров ошеломлённо смотрели на меня. Я зарычал во всю глотку, не выпуская орка из пасти. Мой [Возглас страха] сработал, толпа разбежалась испуганными тараканами.

Новый [Рывок] добавил мне скорости для быстрого. Я активировал [Полёт], раскрытые крылья приятно обдало жаром магии, напитывая их силой. Взмах, взмах, ещё взмах. Надо подняться как можно выше и дальше от стана орков, пользуясь их замешательством.

Между сотней шатров и вигвамов, и широким деревянным подиумом с жёлобом для кровотока и бочкой для сбора крови рядом, растерянно суетились тысячи орков. Посреди толпы одиноко стоял широкий шатёр из серой ткани, моя тюрьма. Вдалеке от него такой же серый неприметный шатёр, а рядом со входом – стояла Кагата. Она прижимала сложенные ладони к груди, с надеждой и с радостью смотря на меня.

Орк в моей пасти мотнул головой, его лицо скривилось от злобы, а нижняя губа опустилась, обнажая гипертрофированные клыки. Орк дёрнул рукой, пытаясь дотянуться до моего глаза. Толстый зелёный палец замер в десятке сантиметров от него.

«Сука», – я мысленно выругался на орка. Он помешает лететь, но и отпускать его нельзя.

Я поднял голову, резко опустил её и тут же дёрнул вверх. Спина орка от высокой нагрузки хрустнула, он потерял сознание. Рядом промчалось несколько огненных шаров и, гудя пламенем, умчались в небо. На земле десяток орчих вместе с главным шаманом племени что-то распевали, смотря точно на меня.

Я накренился к земле. Ветер засвистел, обжигая сердце чувством свободы. Подо мной на земле орочий лагерь перешёл в пастбище с лошадями: некоторые из них в два метра в холке, с огромным крупом, мускулистыми ногами и широкой шеей. Боковое зрение уловило мерцание сзади. Я доверну крылья, уйдя вбок. Мимо меня промчались огненные шары, фиолетовые сгустки, серебряные копья. Шаманы что-то кричали в лагере, грозя мне кулаками – но, похоже, теперь они ничего не смогут мне сделать.

Я начала набирать высоту только отлетев от стоянки как минимум на километр, чтобы наверняка обезопасить себя. Десять взмахов. Пятнадцать. Двадцать. На высоте в полторы сотни метров меня начало сносить ветром. Тяжело держать равновесие без хвоста, пришлось импровизировать и выпрямить здоровую левую ногу, используя её как стабилизатор. Правое колено жгло болью после недавних [Рывков], но глупо сейчас на это жаловаться.

Чувство направления подсказывало, что я летел на северо-запад. Дом находился на юго-востоке, но сейчас надо отлететь как можно дальше от орков. Я поднялся на высоту в полкилометра, сбегая из зоны сильных ветров. Жёлто-оранжевые прерии с редкими клочками лесов далеко просматривались. Хотелось бы подняться ещё выше, чтобы наверняка заметить погною, но [маны] осталось на двадцать взмахов. Зато на ветер не мешал лететь, поэтому я чуть выгнул крылья, наклонил их вниз и превратился в чёрный дельтаплан. Только так, медленно снижаясь и сохраняя высокую скорость, я смогу пролететь большие расстояния. В этом и есть мой план: подняться как можно выше и парить как можно дольше.

Внимание привлекло движение на северо-востоке. К стоянке Синего Аиста скакала толпа орков на больших лошадях. Они огромной толпой всяко спешили на долгожданный ритуал преображения от крови дракона, но им ещё предстоит кое-что узнать.

Я покрутил головой, осматривая местность вокруг и убеждаясь, что погони ещё нет. И позволил себе насладиться полётом. Я наконец-то свободен. Ничто не сдерживает меня, не пытается пленить, разорвать на части, убить. Голубое небо с белыми барашками облаков простирается на многие десятки километров в каждую из сторон, а на земле сероватыми кляксами проступают поселения разумных. Не хотелось из одного плена угодить в другой.

Очень долго я высматривал удобное свободное, пока не заметил на западе одинокий лесок без единого серого пятнышка поселений вокруг. Я аккуратно довернул крылья и лёг на курс, вместе с этим ветер из бокового стал попутным, ускоряя меня.

Благодаря этому я долетел до леса быстро, у меня даже осталась сотня метров высоты в запасе, когда я медленно опустился к полянке размерами чуть больше полного размаха моих крыльев. Спустя четыре взмаха задние лапы коснулись земли. Правое колено заболело, сустав откушенного пальца заныл, но я как можно быстрее заковылял вглубь леса, размазывая грязную жижу по культям. В ранневесеннем лесу деревья без листвы, голые ветки практически не скроют меня. Но и это лучше, чем остаться на поляне, полностью открытым для орочьих поисковых птиц.

В глубине леса я сплюнул орка и внимательно осмотрел себя. На месте отгрызенного пальца скопилось много грязи, а память о гниющем хвосте ещё свежа. Пришлось потратить несколько минут, чтобы слизать всю грязь и лесной сор. Стоило только закончить, как со стороны орка протяжный вздох и шорох. Лог… [Маны] хватит на два сеанса излечения, но она нужна для другого.

Я перевернул орка на живот и придавил культёй. Тот заорал от боли из-за сломанного позвоночника, махая руками и тщетно пытаясь шевелить нижней частью тела. А ещё он сопротивлялся моим попыткам прорваться ему в сознание, лишь только после предупреждающего рыка я смог прокинуть канал мыслеречи.

– Ну что, консерва, поговорим? – спросил я, на что орк гневно закричал на своём наречии. – Ты будешь говорить как нормальный разумный, а? Мыслеречью говори!

В ответ орк опять закричал. Мне это надоело.

– Слышь, как там тебя? Дитя Мкаату́х? Я прав?

Стоило произнести имя богов орка, как тот притих и посмотрел на меня испуганным взглядом. Я вспомнил, как он отрубил мне хвостик, как чувствовал хозяином моей жизни, как сливал мою кровь. Мою изуродованную морду скривил озлобленный оскал от этих воспоминаний.

– Неужели ты думал, что я не отомщу за мой бедный хвостик? Нет, тварь, пришло время отмщения.

Я укусил того за плечо и спустил откачку его [жизней] в мой откушенный палец. Орк заорал, он пытался выбраться, заламывал руки и бил меня по шее в напрасной попытке выбраться. Постепенно орк затихал, его движения становились вялыми, а голос едва слышным. Вскоре он дёрнулся в отчаянной попытке освободиться и окончательно обмяк.

[Магическое исцеление] прекращено

Уровень [Магического исцеления] увеличен до 11

«Как вовремя», – съязвил я, и цапнул свежий труп.

Вы вкусили кровь дру…

Я закрыл оповещение. Мне эта тварь совершенно неинтересна. Сейчас она лишь свежий кусок мяса. Хоть и разумный, хоть я и наелся «человечины» за последние месяцы, но мне всё равно нужны силы.

У меня осталось сорок шесть дней, чтобы добраться до дома, осмотреться и лететь к острову. Очень ничтожный срок, но я поступил правильно, решив излечить больную ногу: не представляю, как бы я сейчас приземлялся. А сколько таких приземлений предстоит в будущем?

Я вызвал лог-файл и открыл карту. При худшем раскладе на полёт до дома потребуется дней восемь, а на попутном ветре мне потребуется четыре дня. Но я не полечу на остров, не убедившись, что дома никого нет. Вдруг мама проводила сестру до острова и вернулась ждать меня? Всё могло произойти, пока был в плену, мне необходимо учитывать все возможные варианты.

Я повернул голову в сторону моего дома: где пещера с системой ходов; где огромный лес, в котором всегда есть чем поживиться; где большая равнина за каньоном и скверный лес, где столько всего ужасного и непонятного. Я смотрел туда, где может быть моя семья, и чувствовал радость с облегчением.

Сейчас день, мир освещает полуденное, яркое, весеннее солнце. Оно медленно прогревает землю, освобождая её от последнего снега. На земле среди лесного сора проклёвываются пучки жёлтых, красных и синих первоцветов. Скрипят голые ветки, раскачиваясь от ветра. Чирикают птицы, где-то пищат мышки, а вдали фыркает лиса. Течение жизни окружило меня со всех сторон. Она кипела, бурлила. Жизнь жила свою жизнь. И я был жив. Жив. Жив.

«Жи-и-ив», – я зарычал глухо, едва слышимо. В правой глазнице защипало, а из левого глаза по моей морде скатились слёзы. – «Жи-и-ив. Жив. Жив!»

Меня затрясло, я не смог удержать подступающие чувства и рыдал, повторяя одно и то же слово. Пока не обессиленно опустил голову на сырую землю. И до самой ночи погрузился в нирвану. Она для меня – лучшая спутница. Она скроет от посторонних глаз, получится незаметно перелететь от леса к лесу. А днём я буду отдыхать, пока [мана] восполняется.

***

Если первая часть плана по ускоренному полёту – это планирование с помощью ветра, то вторая часть заключается в поиске оптимальной высоты. Воздушные массы всегда перемещаются из области высокого давления в область с низким давлением. Высокое давление – это горы и обогретая солнцем равнина. И зимой ветер частенько дует от океана к центру материка, а летом наоборот. Именно поэтому в начале весны днём ветра дуют в северо-западном направлении, к ближайшей прибрежной зоне. А мне лететь в противоположную сторону, именно поэтому я летел к дому ночью, когда ветра стихали. А иногда на высоте примерно в триста метров получалось найти попутный ветер и пролететь за одну ночь приличное расстояние.

Заодно, в пути, я приземлился около одной из рек и не без удовольствия зашёл в ледяную воду. Чтобы смыть с себя тошнотворный запах орочьей темницы. Но одного течения мне показалось мало, и я настоящим поросёнком усердно тёрся об илистое дно, на какое-то время обратившись болотным чудищем, облепленным комьями грязи и травы – но лучше уж так, чем постоянно чувствовать от себя запах собственной крови и человечины.

После водных процедур я приземлился на небольшую полянку и устроился поудобней, не забывая о предосторожности. Стоило где-то хрустнуть ветке, раздаться писку или визгу, или что угодно произойдёт, косвенно намекая о крупном существе – и я тут же поворачивал в ту сторону голову. Я вглядывался вглубь леса и прислушивался, выискивал того, кто посмел посягнуть на мою жизнь. Но всё это было ложной тревогой.

Изредка вдалеке мелькали зайцы и парочка белок перебежала от дерева к дереву. Да одна маленькая наглая рыжая бестия едва не запрыгнула на меня. Лисичка гналась по лесу за мышкой, выбежала ко мне и от удивления замерла на месте. Долгую минуту она осматривала меня хитрыми глазками, опасливо зыркая по сторонам, но я вообще ничего не делал, даже не шелохнулся.

Видя, что ей не грозит опасность, лиса преисполнилась смелостью и приблизилась ко мне практически вплотную. Настороженно фыркая, этот рыжий комочек меха старательно принюхивался в попытке понять: почему же дракон пахнет рекой? Лиса обежала меня по кругу несколько раз и попыталась забраться мне на спину. Я негромко зарычал, давая понять, что дракон – это не тёплая постель. К тому моя спина зарезервирована Калисой. Рыжая бестия отскочила в сторону, недовольно фыркнула и убежала в чащу, напоследок взмахнув пушистым хвостом.

В остальном перелёт прошёл непримечательно, что замечательно. А благодаря нехитрой уловке с поиском оптимальной высоты и длительным планированием, максимально экономя [ману] – я за пять ночей добрался до водопадов перед началом Поля Слёз. День провёл около небольшого холмика, где раньше прятались два рыбака, а до дома добирался две ночи. Я приземлился на горном выступе в тридцати километрах от дома, и зарычал от негодования и злости. По горному плато, между нашим домом и нашим лесом, шесть фигур несли на плечах жерди с нашими кабанами. И шли они строго по направлению к нашей пещере.

Мама и сестрёнка улетели на остров, теперь я тоже могу лететь к ним со спокойным сердцем. На южной линии горизонта выглядывала белая шапка горного исполина Хавргартора, а недалеко от неё расположен заброшенный город дворфов. Проверять его бессмысленно. Если мама с сестрой и были здесь, то избавились бы от разумных, а не прятались в далёких горах. Теперь же мне прямой путь к острову спячки. Полети я сразу на остров, то метался бы как умалишённый, постоянно спрашивая: а правильно ли поступил? А сейчас у меня осталось тридцать девять дней до нового приступа скверны, за которые надо успеть пролететь очень много. Благо что почти всё время я буду лететь с попутным ветром, это сильно поможет.

Я вызвал лог-файл. [Маны] осталось чуть меньше половины, до рассвета оставалось часа три, а облака плывут на северо-запад. Пора лететь. Бросив короткий взгляд на нашу гору и вход в нашу систему пещер – я перелетел через горный хребет. Спустился к каньону и нырнул в него, позволив воздушным потокам нести меня в сторону Поля Слёз.

Арка третья. Скверна

Арка третья

Скверна

Глава 1

Прошло десять дней, как я побывал рядом с домом. Девять перелётов и один день, потраченный на излечение колена, а то оно совсем плохо гнулось и болело как от воткнутого гвоздя. Зато теперь я практически бесшумной ковылял сквозь ночной лес.

Я недавно пролетал над лесом и с высоты заметил среди деревьев фиолетовое свечение. У небольшого светильника двое разумных дрыхли в спальниках, один сидел на бревне и вслушивался в ночной лес, а четвёртый разумный спал поодаль от остальных в бесформенном тряпье, от холода подогнув под себя ноги. Рядом с ним валялись сумки, а троица одета в тёплую зимнюю одежду и у каждого по мечу. Между деревьями вокруг этой странной компании натянуты широкие длинные полотна, скрывая фиолетовое свечение от посторонних глаз. Не знаю, принято ли у разумных вот так маскироваться на ночь, но я уже устал лететь, не зная, сколько ещё осталось до океана.

За сотню метров до полотен, кое-как опираясь культями на толстый ствол дерева, я встал на задние лапы. И уставился на голову разумного, сидящего перед светильником. Минуты две я так и стоял, обнимая дерево, пока не пробился в сознание разумному. Резко, быстро, без промедлений.

«Не двигайся, если хочешь жить. Одно слово или крик – и я разорву вас всех. Понял?»

«Д-да», – мужской голос заикался, не то спросонья, не то с испуга.

«Если хочешь жить – отвечай на мои вопросы. Как ты думаешь, кто я?»

«Д-д-драк-кон. Армахт-т-тон повед-дал, что д-дракон говорит со мной».

«Армахтон? Он твой бог, да?»

«Д-да».

«Ты правильно сделал, что прислушался к своему богу. Кто вы, и что делаете в этом лесу?»

«М-мы…» – мужик запнулся, и чуть успокоился. – «Мы авантюристы. Идём в Королевство Калиск».

Я легонько зарычал. Удачное совпадение. Я задал ещё несколько вопросов. Мужики шли на северо-восток, а океан строго на севере. Поиски сестры Нусика придётся оставить либо тёте с мамой, либо ящеролюдам, иначе к острову я не успею. Но зато мужик знает, что город Трайск находится на восточной границе королевства Калиск.

«Рядом с городом Трайск есть деревня Аскиск. В ней живёт равнинная эльфийка по имени Тайка, сестра Нусика Айсота. Ты должен отыскать её и сообщить, что долг их будет погашен с процентами. Запомни, что я только что сказал. И мы оба будем надеяться, что твоя память не подведёт, иначе мы встретимся вновь. А теперь – убирайтесь отсюда. Вы на моей территории и живы лишь потому, что я не голоден».

Я оборвал канал мыслеречи. Мужик сразу поднял голову, пытаясь найти меня в ночном небе. А вскоре и разбудил товарищей. Они обозвали его придурком, заснувшим на посту, и увидевшим кошмар.

«Хватит пререкаться. Уходите. Это последнее предупреждение», – я пробился в сознание другому мужику и тут же оборвал канал мыслеречи. Тот побледнел.

Первый мужик дотронулся до светильника и тот моментально погас. Протянутые между деревьями полотна собрали в большой мешок, который четвёртый разумный едва взвалил на спину. Троица с мечами оказалась из равнинных эльфов, а носильщик с широким кожаным ошейником – из людей. Группа двинула в путь, эльфы что-то говорили, а человек молчал. Его постоянно подгоняли и несколько раз ударили за то, что тот посмел пошатнуться.

Я дождался, пока отголоски шагов группы окончательно растворяться в ночном лесу, и только тогда пополз обратно к небольшой поляне для взлёта. Чтобы продолжить полёт. Наконец-то я понимаю, как быстрее долететь до океана, заодно получилось передать информацию про Тайку. Эти «авантюристы» могут не искать эльфийку, но тот город стоит на восточной границе королевства, и я не собираюсь рисковать перелётом.

За последние дни я пролетел около пяти сотен километров, но до острова лететь в несколько раз больше. Надеюсь, что удача не подведёт и я вовремя преодолею оставшееся расстояние.

***

Удача отвернулась от меня. На следующий же день под вечер начался ливень, так ещё ветер подул в сторону Поля Слёз. И дул он четыре ночи подряд. Я очень мало пролетел за эти дни, приходилось постоянно бороться со встречным ветром.

К концу пятой ночи дожди прекратились и ветер переменился, получилось вновь лететь с привычной скоростью – но я едва не угодил в скверное место.

Ища лес для дневного отдыха, я заметил такой, без полянок и решил приземлиться на лугу у опушки и заползти в чащу. Вот только луг оказался скверным местом с искривлёнными кустами. Стоило снизиться, и кусты резко выбросили вверх шипастые лианы. Я едва успел взмахнуть крыльями и набрать высоту. К сожалению, [мана] практически закончилась, а в километрах восьми от леса видна небольшая деревушка. Пришлось заползти в лес, надеясь, что селяне не отправятся в лес по своим нуждам. И я сильно обрадовался лесному холмику, обильно поросшему густым кустарником с медленно распускавшимися листочками. В их зараслях я скрывался полностью.

К полудню я услышал редкий хруст веток, усталое дыхание и шаги. Я вжался в землю, готовясь к битве. Но обошлось, двое парней из людей прошли сильно мимо холма. В потёртых куртках и с заплатками на штанах, парни уверенной походкой шли строго к скверному месту с различными инструментами на рюкзаках и копьём с раздвоенным тупым наконечником. На каждом левом запястье медным отблеском сверкал браслет.

Я долго смотрел вслед двоице. Не хотелось рисковать быть замеченным, но любопытство взяло вверх, и через полчаса неспешной прогулки я аккуратно подобрался к опушке леса.

Оба авантюриста с помощью длинной верёвки привязали себя друг к другу через железный блок, крепко примотанному к дереву. От него прямой линией к скверному лугу линий через каждые три метра тянулись вбитые в землю толстые колышки. Первый парень присел на корточки рядом с порченым местом, выставив обмотанную тряпичным свёртком левую руку и сжимая в правой руке раздвоенное копьё. Второй парень, поправив топорик на поясе, лёг на землю и крепко вцепился в один из вбитых колышков.

Первый добытчик бросил на землю белый камень и стал тыкать копьём в землю, уводя остриё от себя. Вскоре он вытянул копьё на всю длину и несколько раз ударил им плашмя по земле. Второй добытчик пополз назад, ослабляя верёвку, и как можно крепче вцепился в очередной колышек. Первый добытчик до натяжения верёвки приблизился к скверному месту. В нём зелёные ветки искривлённых кустов с крюковатыми шипами раскачивались со звуком перемешиваемого в бетономешалке стекла, а листья со рваными заострёнными краями и рассечённые ровно по центру так вообще изгибались в сторону ветра.

Такие переходы у парней повторились несколько раз, пока шипастые лианы десятками хлыстов взвились в воздух. Развернувшись полубоком, первый парень как можно сильнее упёрся ногами в землю и выставил вперёд обмотанную тряпкой руку. Практически все лианы не дотянулись до парня и втянулись обратно в заросли, но пятёрка обвилась вокруг тряпичного свёртка на вытянутой руке. Лианы натянулись, пытаясь утянуть парня в скверное место, но его якорем удерживал державшийся за колышек напарник.

Через минуту напряжённой борьбы шипастые ветки расслабились. Первый парень побежал в сторону дерева, утаскивая за собой лианы, а по пути воткнул копьё в землю рядом с белым камнем. Верёвка расслабилась, и второй парень поспешил вперёд. За несколько секунд он преодолел девять метров, мёртвой хваткой вцепился за третий по счёту колышек и что-то крикнул. Напарник с нарукавником остановился.

Лианы вновь дёрнулись, мгновенно натянувшись с громким хлопком. Парня протащило полметра, пока верёвка между добытчиками не натужно скрипнула. Начался новый раунд борьбы. Потом ветви обмякли и парни повторили пробежку. И так до тех пор, пока второй охотник не схватился за крайний колышек. За всё это время первый преодолел метров сорок и лианы теперь напоминали длинные шипастые спагетти.

Первый что-то крикнул второму и побежал к дереву, вытягивая ветви из скверного места. Второй добытчик помчался к белому камню, схватил раздвоенное копьё, накрутил на него лианы и точным ударом топора отсёк их. Основания ветвей втянулись обратно в скверное место, а парень как можно сильнее вцепился в рукоять копья, прижимая обрубки к земле. Они дёрнулись с такой силой, что первого охотника подкинуло в воздух. Пролетел несколько метров и, сделав кувырок, он приземлился на корточки, ошарашенно раскинув руки в стороны.

Напарник заржал. Он разводил руки, тыкал пальцами в сторону друга и корчил испуганные гримасы. Первый не сдержался и сам залился немного нервным смехом. Минуту парни смеялись, выпуская напряжение.

Затем они растянули на земле лианы. Второй человек показал в противоположную от меня сторону, вытащил длинные колышки из земли и вместе с инструментами отправился в показанную ранее сторону. В это время первый аккуратно срезал расщеплённые надвое листья и слажил их в кастрюлю, а лианы запихал в мешки. Парень связал их вместе и оставил на земле, а сам взял кастрюлю с листьями, оставшиеся инструменты и направился к другу. Где они вместе повторили очередной раунд добычи лиан.

После третей добычи порождений, пока один из парней занимался лианами, другой зажёг костёр. Уже через полчаса всё было убрано, обед съеден, и парни два долгих часа вальяжно сидели под деревьями. За это время все три связки мешков сдулись, словно опустев. Парни пошли к ним и тяжело вздыхали, доставая из них подобие небрежно сложенной толстой блестящей лески. К кастрюле, в которую складывали листья, парни добрались с лицами такими, будто насильно съевшие дерьма. Они вяло открыли кастрюлю, и тут же резко закрыли её с металлическим лязгом крышки и подняли руки к небу. Парни одновременно что-то произнесли, но я смог разобрать только слово: «Таксатон».

Первый добытчик сбегал к рюкзаку за стеклянной бутылочкой с такой же пробкой и крохотной серебряной ложкой. Парень аккуратно пересыпал содержимое кастрюли в бутылку. Жёлто-зелёного порошка получилось собрать совсем немного, он тонким слоем покрывал донышко бутылки, но и на это количество добытчики смотрели с довольными улыбками.

Парни собрались. И двинули в мою сторону. Я уже приготовился их убить, но, на их счастье, они прошли несколько шагов и завернули в лес. Я бы убил их, заметь они меня. Те четверо меня не видели, но я не могу позволить себе напрасный риск. Я не позволю увидевшему меня разумному остаться в живых, но и просто так убивать тоже не хочется. Если это не самооборона или не сокрытие собственного присутствия – то лучше обойтись без лишних жертв. Я не маньяк, и некровожадный убийца.

***

Прошло четырнадцать ночей, как я наблюдал за добытчиками лиан. За это время я четыре раза так или иначе пересекался с разумными.

Один раз я застал нападение на деревню, самый его финал, и даже на высоте в триста метров отчётливо слышались крики и мольбы о пощаде. Ватага в двадцать пять разбойников бесновалась, и среди них были женщины. Или существа в их обличии, подвесившие маленького мальчика к столбу и, весело хохоча, на живую сдиравшие с него кожу. А недалеко от них копьём пригвождённая к земле женщина из последних сил тянула руки к ребёнку. Я тогда постарался улететь подальше, но запомнил, что любая держащая в руках оружие женщина должна быть убита наравне с мужчинами.

В другой раз меня привлекло свечение в лесной чаще. Сперва я обрадовался, что получится поговорить с разумными и хоть немного приглушить жажду общения. Вот только в глубокой чаще на небольших полянках медленно пульсировал серо-зелёный густой мох, освещая сваленные в кучу изломанные телеги, искорёженные трупы и огромные деревья, внешне подражавшие человеческим телам. Из-за древесной структуры они отращивали сразу десять ветвистых рук, ног и несколько широких стволов в качестве голов. Одни энты ходили между полянок и шуршали листвой друг перед другом, другие стояли на одном месте, а из их ног по земле стелились мелкие корни. Они обвивались вокруг трупа и выжимали их досуха до трухи. А между энтами летали человекоподобные существа с маленькими ручками, ножками и двумя парами светящихся крыльев. Они группами поднимали оторванные части тел и закидывали внутрь кроны энта, где сами пировали человечиной.

В третий раз я заметил стаю волков, догонявшую одинокую телегу. Пара равнинных эльфов безумно хлестала поводьями лошадь. У меня тогда подходил к концу ночной перелёт и запасы [маны] истощились, но я решил спикировать к волкам, воспользоваться криком и спасти эльфов, чтобы разузнать у них всякого. Стоило только накренить крылья, как обезумевшая лошадь соскочила с дороги и помчалась к ближайшему лесу. От резкого поворота мужчину вытолкнуло из телеги и его тут же загрызли несколько волков, но остальные погнались за телегой. Лошадь забежала в лес, телега столкнулась с деревьями, женщину по инерции выкинуло вперёд, и она с хрустом костей ударилась головой об дерево.

От четвёртой встречи у меня до сих пор ноет в пальце. В ту ночь я заметил гоблинов: скрюченные зелёные монстры, в лохмотьях и со ржавым оружием, и выкрикивающих какое-то нечленораздельное покашливание. Они пленили группу разумных. Четверых посадили в деревянную клетку чуть поодаль от гоблинской пещеры, а пятого перед входом раздели догола, перерезали глотку, насадили на огромный вертел и повесили над костром. Четверо в клетке готовились стать следующими – но произошло чудо. К ним явился я, немного погрызенный судьбой шикарный чёрный дракон, чтобы обменять их спасение на очень много всякой важной мне информации.

Я приземлился перед клеткой и громко зарычал, гоблины от страха разбежались зелёными тараканами, а несколько замертво попадали с куском эльфятины во рту. [Система] оповестила о повышении [уровня], но тогда же из пещеры выбежало не задетое криком подкрепление. Я отошёл вплотную к клетке, взмахнул крыльями и задними лапами ухватился за неё. А уже через секунду я спешно взмахивал крыльями с клеткой в задних лапах, связавшись с самым высоким из группы и предупредив об их спасении. Но зачем втыкать мне в палец нож, особенно когда мы поднялись высоко над деревьями? Я разжал хватку от внезапной боли, и клетка закономерно полетела к земле. Не знаю, рассчитывали ли эти придурки успеть отрезать мне пальцы на сувениры, но, падая, они кричали и тянули ко мне руки. Зато полученное с повышения уровня [очко характеристик] я вложил в [Магию], увеличив [ману] на десять пунктов, а полученное за очередной десяток [уровней] [очко навыков] вложил в [поднавык Направление полёта]. Разницы не чувствовалось, но хотелось надеяться, что это поможет.

Так ещё за время перелёта скверные места встречались слишком часто. Скверна попадалась и на крохотных клочках земли в десятки метров, так и на огромных территориях в десятки километров: в лесах, лугах, холмах или берегах озёр и рек. Но на лугу не появлялись изменённые деревья, а в лесу нет огромной, трёхметровой травы едко коричневого или розового цвета. А ещё, иногда, между двумя скверными местами могло быть не больше километра. Однажды я увидел грунтовую дорогу, проложенную между двух небольших лугов с резиновыми кустарниками, высокой травой и ростками, похожими на нераскрывшиеся бутоны тюльпанов.

За прошедшие четырнадцать ночей многое произошло, но сейчас, сидя в лесу недалеко от берега океана, я задаюсь одним и тем же вопросом: где все драконы? Мы должны править небом и быть повсюду – но вместо этого в небе был лишь я, птицы, и несколько летающих монстров. Одни похожи на гарпий, человека с птичьими ногами и крыльями вместо рук, но рот у них как вывернутый наизнанку морской ёж да истошный крик прибрежных чаек и тот мелодичней визгов этих гарпий. Но это единственное, что получилось рассмотреть: стоило им только заменить меня, как они тут же поспешно улетали.

Эти недели оказались для меня не самыми приятным, но сейчас я наконец-то у океана. Перелёт через него предстоит тяжёлым, ведь остров в открытом океане – это непозволительная редкость, не получится так просто отдохнуть в ожидании восполнения [маны]. Мне придётся барахтаться в солёной воде практически сутки. Культя хвоста и передних лап покрылась плотной кожей, за них можно не бояться, но, к сожалению, пустая глазница и искалеченная морда будут изнывать от солёных брызг.

А ещё узлы в подарке Кагаты поистрепались. Они всё так же отблескивают металлом, но в местах крепления к чёрному полотну многие верёвочки оторвались и теперь накидка на шею превратилась в плащ, держащийся на последнем уцелевшем узле. Не хотелось бы потерять её во время перелёта, но больше никаких мне веток не встретиться, потому что именно они царапали узлы, разрушая их. Подарок подруги останется со мной как доказательство, что не все орки плохие, иначе мама аннигилирует орочью стоянку вместе с Кагатой.

Осталось совсем немного, и я наконец-то встречусь с мамой и сестрой. Только надо будет сразу крикнуть сестре, чтобы не бросалась на меня в безумной попытке затискать до смерти: после всего пережитого я не хочу погибнуть настолько нелепой смертью.

***

К вечеру я расправил крылья и полетел к океану. Полоска суши подо мной оборвалась, уступив место бледно-салатовому цвету воды. Удачно попался лёгкий попутный ветерок, дувший на северо-запад. Я верил, что справлюсь с этой задачей, ведь у меня в запасе ещё десять дней. Но уверенность иссякла, когда к концу четвёртого дня я преодолел всего лишь четверть пути до острова спячки. Зря я полетел к нашей пещере, теперь мне не хватит потерянных восьми дней. Но отчаиваться глупо. Мама ведь всяко кружит рядом с островом и всенепременнейше увидит меня. Или найдётся остров, или мимо проплывёт корабль, я разберусь с его командой и смогу переждать на палубе дни скверного забвения. Я что-нибудь придумаю.

На шестой день на кожаных перепонках крыльев отчётливо проступил налёт из соли, кожа из-за него ссохлась и стоило опуститься на воду и сложить крылья, как складки кожи трескались и кровоточили. Но я не мог потратить и толику [маны] на излечение, надеясь заметить небольшой островок, прежде чем скверна придёт за мной. А ещё от накопившейся соли нещадно чесался живот, и задние лапы, и обрубок хвоста.

Ночью с восьмого на девятый день ветер усилился, а небо затянули чёрные облака. Занимался шторм, но его ветер дул строго на запад, где карта показывала пустоту и неизвестность. Я долго размышлял, стоит ли остаться на месте и уповать на скоротечность шторма, чтобы продолжить путь, или же понадеяться наудачу, чтобы на попутном ветре пролететь как можно больше и заметить в океане островок.

Я решился на полёт, но сколько бы шквальный ветер ни нёс меня на запад – я так ничего и не видел, хотя относило меня очень быстро. Благодаря карте я видел, как меньше чем за сутки пролетел расстояние, на которое ушли прошлые восемь дней. Тем более что я летел на краю шторма и мне практически не требовалось махать крыльями, чтобы поддерживать высоту из-за мощного ветра. Только сустав сочленения крыльев и спины ныл знакомой болью, такой же, когда мы с сестрой тренировались перед нашим первым полётом.

Благодаря шквальному ветру я не тратил [ману], всё время планируя и лишь изредка взмахивая крыльями для стабилизации при резком порыве ветра. Но даже так жить мне оставалось ровно сутки, если на горизонте не замаячить хоть мизерный клочок суши. Потому что бушевавший позади меня шторм тянул меня строго на юго-запад.

***

Земля показалась на горизонте, когда [маны] осталось на сорок взмахов крыльями, а суставы в них неимоверно болели. Но причин для радости не было. Полоска земли длинной полосой тянулась через весь горизонт. В мире четыре материка, но только два свободны от скверны, северный и южный. А ветер нёс меня к захваченному скверной материку.

«Я не дамся тебе», – я мысленно крикнул скверне. Я не хочу быть растерзанным скверными тварями, но падение в воду с полукилометровой высоты убьёт меня моментально.

Стоило закончить мысль, как я заметил промелькнувший под толщей воды силуэт. Огромная китообразная тварь туловище ловко вынырнула из воды, поднявшись в воздух на сорок метров. За прозрачной кожей широкого и вытянутого тела извивались потроха едкого жёлтого цвета. Кожа разорвана во многих местах, оттуда высовывались длинные языки, пробуя воздух на вкус и выискивая добычу. Вместо одного хвоста пять гипертрофированных и изуродованных рыбьих хвостов, скрученных штопорами: они поочерёдно скручивались и быстро разжимались как гребные винты из порченой плоти. Голова же оказалась полусферическим набалдашником с металлическим отблеском и многометровым толстым рогом.

Мне почему-то показалось, что скверна будто специально создала эту тварь, чтобы топить корабли. Вынырнув из толщи воды, она огромным колуном упадёт на корабль и разломает на части, а сотни извилистых языков втащат команду внутрь тела сквозь многочисленные зубастые рты.

Ну уж нет, я не стану обедом для этого скверного недоразумения. Я отказываюсь сдаваться. Уж лучше долететь до суши, осмотреться и попробовать выжить, чем отказаться от борьбы.

«Я переживу тебя», – я мысленно закричал на скверну. – «Я пережил тебя у нашего дома. Я пережил плен у орков. А теперь я вновь переживу тебя. Неважно, сколько раз моя жизнь будет в опасности – я не откажусь от борьбы».

К сожалению, [маны] осталось на сорок три взмаха, а суша непростительно далеко. Но на моё везенье вскоре шторм догнал меня, за спиной сверкали молнии в километре, от раскатов грома покачивало, а резкие порывы ветра едва не переворачивали меня. Я «прислушался» к ветру и, чуть довернув крылья, аккуратно поднялся выше, к облакам, в полутора километрах над водой. Там ветер чуть спокойней, я смог сосредоточить внимание на приближающемся континенте.

Скверные места заменили привычную природу ярко-зелёным, коричневым и чёрным полотном, поверх которого настелена паутина с капельками воды после дождя. Где капельки – участки нормальной земли без признаков скверны. И каждая такая нетронутая зона соединялась с другой через небольшие паутинки-перемычки. Они были пусты от живности, когда как скверную землю заполняли порождения. Чего стоит пятиметровая тварь с туловищем божьей коровки и с десятью короткими лапами, лягушачьими прыжками передвигающаяся сразу на сорок метров. На сплюснутой голове нет рта, а на красном теле чёрные пятна из длинных чёрных волосков. Кто его знает, на что вообще способна такая тварь, но меня больше пугала возможная встреча с летающими тварями. У меня не хватит [маны] от них отбиться.

Полоска бушующих волн и скалистый берег стали финишной чертой, я прибыл в ловушку. Крылья изнывали от боли и усталости, а [маны] на тридцать пять взмахов. Очень плохие для меня расклады. Но на материке есть не тронутые порчей участки земли, поэтому надо глядеть в оба и выискивать обширную зону, где я смогу переждать приступ. А там я что-нибудь придумаю.

Спустя час борьбы с боковыми ветрами я добрался к предгорью из захваченных скверной невысоких холмов и небольших горушек, а настоящие горы с высокими пиками длинной цепью начинались сильно дальше. И вокруг них нет ничего похожего на скверну. Вот только я постепенно вылетал из шторма, ветер терял силу. Но в запасах оставалось три сотни [маны], да и расстояния до земли порядка семи сотен метров – оставалось только парить к горам. Что я и делал, всё время поглядывая по сторонам.

Цепь гор тянулась с востока на запад. Склоны цепи гор, тянувшееся с востока на запад, перетекали в покрытое травой и редкими кустарниками зелёное предгорье, а оно уходило в равнину, спешившую отдаться скверне. Я прилетел к горам, паря у их правого склона. От него до скверны примерно километров пятнадцать, и это расстояние неестественно-симметрично соблюдалось на всём протяжении горной цепи.

Внимание привлекла чёрная точка на тёмно-серо-жёлтом склоне горы, оказавшаяся широким углублением. Я взмолился, чтобы это оказалось пещера. Но перед спуском к ней я решил осмотреть левую сторону гор и убедиться, что поблизости нет тварей.

На пологую верхушку горы я приземлился в смешанных чувствах. Поблизости не было тварей, но с левой стороны скверна так же сторонилась горной цепи, соблюдая всё те же пятнадцать километров. Странно, хотя бы порождения не разорвут меня, пока я буду в скверном небытии.

Я облегчённо выдохнул, приземлившись около входа в пещеру. Она не больше пяти метров, а в ширине и высоте и двух метров не будет. Для только что съехавшего от родителей дракона такая пещера-студия слишком мала, хвост торчать наружу будет. Но это только входная пещера.

В глубине на левой стене есть проход в несколько метров, но уж больно узкий. Я через него кое-как протиснулся, не дыша и едва не царапая грудь и крылья. И довольно выдохнул, оказавшись во внутренней пещере. Пещера тёплая, я кожей морды чувствую лёгкий ветерок. И хоть в ней много валунов, но она удобная, высотой в метра три и шириной в шесть, а через десяток метров от входа загибается в сторону.

Я решил всё проверить и пополз вперёд. Как назло, выдержавшая месячный перелёт через весь южный континент, переборовшая солёный воздух океана и выигравшая битву со штормом последняя завязка на полотне Кагаты порвалась с жалобным потрескиванием. С упавшего на пол пещеры полотна на меня смотрел испуганными глазами маленький котёнок. Он напоминал о Кагате, оставшейся одной без дракона, что своим крылом спасал её на протяжении целого месяца. Каждый день она ходила ко мне, и каждый день могла немного отдохнуть от будничной рутины. Как она, жива? В лог-файле всё ещё отображена клятва, но кто знает, как это всё работает. Надеюсь, что она смогла выкупить свою жизнь с помощью моего пальца.

Я аккуратно носом и языком свернул полотно в рулет и отодвинул к стене, собираясь сберечь полотно. В отличие от завязок, полотно и золотые рисунки не пострадали: нет ни торчащих ниток, ни прорех, ни белого пятнышка от солёных океанических брызг. Оно как только что созданное. Я всенепременнейше его сберегу и унесу зажатым в челюстях, когда буду улетать.

Стенки заворачивавшей пещеры не сужались, но высота потолка постепенно уменьшилась вдвое примерно с середины пещеры. В конце пещеры стену раскроила невысокая, но широкая трещина. Из неё дул тёплый ветерок, в неё мог бы протиснуться человек, так ещё края трещины неестественно ровные и в потолок или пол она не переходит. Очень подозрительно, но глупо спать на улице при такой пещере.

Не прошло и трёх часов, когда я перетолкал валуны в пещере к трещине, полностью её заградив. В процессе я едва не сорвал кожу с культёй, но теперь между камнями не пролезет ничего крупнее кошки. Ещё через несколько часов я заложил камнями туннель между входную и внутреннюю пещеры. Внутренняя пещера забаррикадирована. Немного грустно и тоскливо, что придётся месяц провести в скверном омуте на скверных землях, прежде чем полететь на встречу с семьёй – но, по крайней мере, я теперь в относительной безопасности.

Я расположился на полу и расслабился в ожидании прихода скверны. И нервно вздохнул. Сердце бешено колотилось, а паранойя тяжёлым прессом давила на сознание. Я несколько раз ловил себя на мысли, что стоит выбраться во входную пещеру, но всё же взял себя в лапы. Потому что знаю причину этого отвратного чувства: недостаточно прилететь в объятья скверны, надо ещё улететь. Лог… Стоило вызвать лог-файл, как тревожность исчезла. [Мана] полностью восстановилась за то время, пока я лежал в ожидании скверны. У меня были сутки в запасе. Не думаю, что это бы мне как-то помогло, да и сейчас это уже не важно. Надо только потратить [ману], чтобы следить за временем.

Недалеко от стены лежал слишком большой и тяжёлый камень для использования в баррикаде. К тому же его опоясывала тонкая трещина. И так скучно ждать прихода скверны, так что я решил измерить силу своей магии. Но камень оказался настолько крепким, что запущенные в него два [Магический копья] и семь [Магических стрел] стрел отбили от него лишь немного крошки. Сутки спустя [мана] полностью восполнилась, и я вновь расстрелял булыжник магией. В этот раз он звучно треснул и раскололся на три части: две половинки и третья как тонкий блин клиновидной формы.

В мои расчёты в орочьем лагере закралась ошибка, у меня было в запасе два дня. Ужасная ошибка, возможно, я даже смог бы остаться в океане и долететь до острова нашей спячки. Но сейчас бесполезно сокрушаться о случившемся.

Стоило только подумать, что ещё один просчёт в сутки и я сам себя загрызу – как под привычное оповещение от [системы] скверна тысячами ошмётков разметала моё сознание по закоулкам непроглядной тьмы.

Глава 2

Я очнулся после скверного забвения и даже не смог открыть глаза. Мышцы перекручивало, тело изнывало, даже мысли с трудом рождались в мозгу. Хотелось бы подождать, когда слабость спадёт, но до следующего прихода скверны девяносто шесть дней, да и я всё ещё на скверном материке. Выбираться отсюда будет той ещё задачкой.

Я принялся медленно ворочать затёкшим телом, разминая мышцы, шевеля лапами и остатком хвоста. И как следует потянул шею. Роговые отростки на голове сильно ударились о потолок, от этого внутри черепа прошла неприятная вибрация, будто в голове стучал в огромный колокол пьяный в драбодан звонарь. Я сильно зажмурился, отгоняя последние крохи слабости. И открыл глаз.

Меня ровным кольцом опоясывала высокая горка серой трухи. Невесомая, она серым облаком поднялась в воздух от моего дыхания. Странно, подобное я видел только однажды, когда после спячки в двенадцать лет… Сердце от страха пропустило удар. Я немедленно вызвал лог-файл.

Имя: Сиалонус

Раса: Чёрный дракон (Осквернён)

Класс: Заблокировано

Возраст: 69

«Какие шестьдесят девять лет? Как? Почему? Нет, нет! Сорок четыре же. Лог… Нет, как шестьдесят девять? Сорок четыре же».

Возраст: 69

«Нет, нет, нет. Сорок четыре, сука!»

Возраст: 69

«Нет, нет! Бежать. Бежать! Выход, где это чёртова хрень с проходом? Завален, моя работа, но ничего, сейчас. Давайте, чёртовы камни, двигайтесь! Давай. Во, проход. Давай. Выпусти меня! Выпусти!»

Я закричал от ужаса, плечами не влезая в проход между внутренней и внешней пещерой. Я кричал и дёргался, полностью забыв себя. Затем я подался назад, поцарапался об острые камни и пойманной в ловушку крысой пополз в противоположный конец пещеры, где из трещины в горной породе дул тёплый ветер. Но там оказалось слишком узко, и я больно ударился носом о потолок. Я даже как можно плотнее прижался к полу, но даже так не смог протиснуться к заложенной камнями трещине. Я попятился обратно к выходу, потом к трещине, и опять, и опять. Я бешенным зверем метался по пещере и толкал камни в безумной надежде, что они – головоломка и проход расширится, если расставить их правильно.

В себя я пришёл, обессиленно лёжа посреди пещеры. Стены около прохода покрыты кровавыми кляксахи. В глотке от криков болело, в пустой глазнице щипало. С культей передних лап содрана кожа в безумных попытках двигать камни, по плечам проходил кровоточащий след от края прохода, а на груди и шее как от воткнутых игл болели шрамы. Те самые, от падения с водопадов – я так и не успел их вылечить.

Наверно, следовало полечить новые раны, но какой в этом смысл? Я от голода сдохну в этой трижды проклятой пещере раньше, чем магией хоть как-то расширю проход. Чем мне вообще ковырять каменную породу: когтями задних лап, или [Магическими копьями]?

«Что, нельзя было подождать?» – я повернул голову к ближайшей стене, мысленно обращаясь к скверне. – «Подождать, пока я встречусь с мамой и сестрёнкой? Пока не передам ящеролюдам…»

Стоило вспомнить ящеролюдов, как мы мысли зашумели водопадом. Я не знаю, как именно воплощаться в ящеролюда и обратно, и что для этого требуется. Но что-то делать всё же надо.

Сначала я полностью успокоился и расчистил от камней проход между пещерами, заранее. И открыл лог-файл. Что означает [Осквернён] рядом с моей расой? И почему у меня от этого слова очень нехорошее предчувствие?

В [характеристиках] и [навыках] всё по-прежнему, только [характеристиках] сто двадцать пять [свободных очков], а в [навыках] четверть сотни. Это за двадцать четыре года, получается, в спячке. Их должно быть двадцать пять, но вряд ли я сейчас получу хоть какой-то ответ на любой свой вопрос. Во вкладке [умений] всё по-старому. В [достижениях] теперь два закрытых, и два открытых. К [Возгласу страха] прибавился какой-то [Двуединый], и ставлю обрубок своего хвостика, что оно связано с воплощением в ящеролюда. Вот только мама рассказывала, что из-за особого [достижения] она превращается иначе, чем остальные драконы. Эта особенность могла передаться нам с сестрой, а могла и обойти стороной. Я надеюсь на первое, а то даже не хочется думать о последствиях второго.

Если я правильно помню, то тело мамы покрыл свет, когда она воплощалась обратно в дракона. И крылья у неё светились, когда она активировала [Полёт]. Может быть тот свет олицетворением её маны? Не знаю, но буду считать, что это так и есть.

Я сел поудобней и попытался мысленно активировать [Двуединого], но итог оказался предсказуемым. Я решил работать с [маной], и несколько часов спустя упёрся в проблему: не чувствовался огонь, олицетворявший мою ману. Она-то была во мне, пропитывала мои кости, наполняла мышцы, текла с кровью по перекрёсткам жил. Но это уже не огонь и его тепло, а бездонный колодец с чёрной смолянистой жидкостью. Она не грела и не остужала. Это явно отголосок [Осквернения], но плевать, главное – чтобы работало. Я даже сформировал [Магическую стрелу] и запустил в стену пещеры. Отличие в одном: раньше при концентрации [маны] чувствовалось лёгкое тепло, а теперь же не чувствовалось вообще ничего, или даже какая-то пустота.

Дальше я пытался напитать маной каждую клеточку тела, от когтей задних лап и до роговых отростков на голове, но всё время сбивался из-за нового ощущения маны. Не знаю, сколько часов я провёл за этим муторным занятием, но [система] наконец-то обрадовала меня.

Внимание, невозможно воспользоваться основным свойством достижение [Двуединый]

▪ Недостаточное количество магической энергии

▪ Зафиксированы кровоточащие повреждения организма

Следующая активация достижения [Двуединый] возможна через 168 часов

Уже хорошие новости – я смогу перевоплотится. Но если есть основное свойство, то должно быть и дополнительное, так? И сколько надо магической энергии? Понятно, что это про [ману], но если её нужно пять тысяч, то моя песенка спета.

На всякий случай, используя сто одно [свободное очко характеристик] из доступных ста двадцати пяти, я довёл значение [Магии] до двух ста пятидесяти. [Маны] стало две с половиной тысячи пунктов, она теперь восполняется по два пункта в минуту. Это позволит мне лететь дольше прежнего. Теперь же осталось залечить кровоточащие раны. Главное, чтобы голод не появился, иначе он может помешать воплотиться. Тогда придётся сожрать собственную ногу. Хотелось бы этого избежать.

***

Семь дней пролетели мгновением. Счётчик [Двуединого] отсчитывал последние минуты до повторной активации, а я от волнения обрубком хвоста едва не настукивал по полу. Вдруг не получится и [Магии] надо больше? Или это не такое же [достижение], как у мамы? Вдруг оно требует ещё [навыков], помимо [характеристик]? Как же страшно! Даже плен у орков прошёл спокойнее, чем эта неделя ожидания.

Счётчик [достижения] обнулился. Пора прекращать мандражировать. Не попробую – не узнаю.

Внимание, вы пытаетесь воспользоваться основным свойством достижение [Двуединый]

Внимание, вы пытаетесь изменить форму вашего тела

Желаете изменить форму тела?

Я подтвердил. Сознание тут же вытянуло в серую трубочку, отдалив от точки зрения на километры. Вдали виднелась клякса жёлто-серого цвета, бывшая моим взглядом на пол пещеры из моих же глаз. Стенки трубки облепило чем-то чёрным, склизким, маслянистым. Потом добавилась боль, она разрывала каждую мысль на миллионы клочков и скалывала их воедино в неправильном порядке. Потом пришла тьма. Потом пустота. Потом всепоглощающее ничто.

Всё стало откатываться назад. В пустоту вернулась тьма, чтобы уступить место боли. Она сформировала из себя облепленные чёрной смолой стенки трубки. Вдали показалась точка жёлто-серого цвета, она быстро приближалась.

Я протяжно вдохнул, в сформировавшиеся лёгкие натужно просвистел воздух. Слышалось биение сердце. Кожа чувствовала лёгкий тёплый ветерок, дувший из щели в конце пещеры. Глаза смотрели на серо-жёлтый пол пещеры. Я осознавал себя в новом теле, и чувствовал новое тело.

Взгляд поплыл, погружаясь во тьму.

Изменение формы тела завершено

Внимание, благодаря достижению [???] сокращено время до повторного использования основного свойства достижения [Двуединый]

Время до повторного использования: 365 дней

– Как, год? – подумал я, прежде чем сознание покинуло меня.

***

Не знаю, сколько я бессознательно валялся в пещере, но очнулся. И меня едва не вырвало. Я не чувствовал своих лап, крыльев, остатков хвоста. И ещё это зрение: хоть и чёткое, из двух глаз, но я не видел своего чёрного носа. От ощущения во рту так вообще противно. Язык короткий, и ещё эти обычные крохотные человеческие зубы. Какая же гадость, не иметь вытянутой морды, ведь маленькая челюсть – это крайне неудобно, ей же не напиться, даже если утопиться. А ещё кожу рук покрыли морщины, а сама кожа противного то ли розово-серого, то ли морковно-серого цвета. Я стал старой морщинистой морской губкой. Гадость, мерзость, фу-фу-фу! Благо хоть на внутренней стороне ладоней нет морщин. Но… Ну нет морщин и нет, чему тут радоваться?

Но главная проблема в том, что новое тело сковала жуткая слабость. Пришлось медленно разминаться, я сжимал и разжимал пальцы, постепенно возвращая подвижность кистям и рукам в целом. Уже через минуту получилось двигать верхней частью, а следом и ногами. Постепенно слабость отходила. Я решился встать, но забыл, как вообще пользоваться двуногим телом. Это ведь надо выпрямиться на двух ногах, без хвоста или другого баланса. Не, эволюция точно пошла по кривой дорожке.

Я решил сперва перевернуться на живот и встать на четвереньки. И когда я опёрся на ладони и подогнул колени – голова невольно опустилась, чтобы осмотреть живот. Я увидел «это». Огромная палка докторской колбасы для колки дров. Нефритовый карданный вал от самосвала. Широченная труба от теплоцентрали до середины бедра.

– О-о-о! О-о, у-у-у! У-у, у-у-у, у-у-о-о! – протянул я ртом от удивления, старательно изображая неандертальца. Сложно говорить ртом, когда привык общаться лишь мыслеречью. Да и вопрос «Как говорить» сам по себе вполне непраздный.

Сразу встать на ноги не получилось, вестибулярный аппарат то и дело вёл сознание в сторону. Пришлось для начала сесть на колени и выпрямить спину. И для разминки я полностью ощупал себя. Морщины покрывали абсолютно всё тело, кроме ладоней и ступней. Уши оказались заострёнными как у равнинного эльфа, а на голове небольшие роговые отростки, всё так же шедшие ото лба к затылку тремя рядами по шесть отростков в каждом: от соприкосновения с ними в мозг отдавала неприятная вибрация. На шее и спине отростков нет, как и волос на голове. И это странно, ведь у мамы волосы-то были.

Три раза я пытался встать, и все три раза неуклюже падал на пол. Поэтому бросил это бесполезное дело и подполз на четвереньках к стене. Пол в пещере ровным относительно горизонта, но сама поверхность ребристая, иногда попадались острые выступы и лишь чудом обошлось без царапин. У стены, упираясь в неё руками, я медленно поднялся во весь рост и чуть не упал: меня шатало и укачивало, вестибулярный аппарат отказывался принимать факт моей двуногости.

Я медленно направился к выходу, придерживаясь руками за стену, по пути прихватив чёрное полотно. Оно за прошедшие года идеально сохранившегося и кто знает, какая на улице погода. А уж если сейчас зима, то… что-нибудь придумаю.

– Нэ-эм, – я протянул во входной пещере, медленно опустившись на пол и завернувшись в полотно, прячась от ветров. Даже пришлось зажмуриться, пока новые глаза не привыкли к яркому солнечному свету.

Эти пещеры, если я правильно помню, расположены недалеко от начала цепи гор. По правую руку от входа в них тянется по склону горы пологая тропинка и вклинивается в практически ровное плато, покрытое травой и редкими кустарниками. Плато переходит в небольшую равнину, а за ним начинается скверна. Спускаться до плато сотни метров, потом километров пять идти до равнины и ещё десять километров до скверны. Сухопутным порождениям до меня не добраться, от воздушных можно укрыться в пещере, но ситуация всё равно непростая. Тем более что свободные от порчи участки земли изменились, передвинулись. Чем больше я вглядывался в них, тем больше находил несоответствий. И понимал, что чем-то похож на них: рано или поздно и меня кто-то пожрёт. Или это будет голод, жажда, природа, порождения скверны, или сама скверна. Да, всё происходящее крайне скверно. Но без боя я не сдамся.

«Слышишь меня?» – я мысленно обращался к скверне. – «Я не для того прошёл через все испытания, чтобы смиренно сложить лапки на груди. Я покорю тебя. И выживу».

Сейчас я не чувствую голода и жажды. Но это лишь сейчас. Если не двигаться, то человек без воды проживёт где-то неделю, или четыре дня постоянно двигаясь, потом помутнение рассудка и угасание. Насчёт еды проще – практически месяц в одном случае и полторы недели в другом.

Воду можно найти, где-то в горах всяко должен быть родник, он может быть и в небольшом лесу недалеко на востоке. Его не существовало двадцать пять лет назад, есть надежда на такие же изменения у южного склона горы, поэтому нужно подняться к вершине горы и хорошенько осмотреться. Вряд ли в скверной землях сохранилось хоть какое-то животное, но я обязан выжить, поэтому вся надежда на земляных червей, кузнечиков и прочих насекомых. Можно ещё поискать грибы, мама в воспоминаниях показывала съедобные грибы, да и в нашем лесу мы с сестрой находили их в достатке.

Но есть ключевая проблема: мне нельзя получать хоть какие-то раны, особенно на ступнях, иначе можно копать себе могилу. Самоисцеление поглощает внутренние запасы организма, усиливает голод. И постоянное излечение ног однозначно приблизит смерть. Благо сейчас где-то первый месяц лета, судя по зелёной траве и температуре воздуха. Можно обойтись только обувью и чёрной накидкой воспользоваться как плащом. Да и вообще в хозяйстве пригодится кусок ткани в полтора на два метра.

В лесочке по правую руку что-то зашевелилось, отвлекая от размышлений. Из крон деревьев вылетела птица с фиолетовыми перьями, полетев в сторону скверного леса. Она перелетела через него и начала кружиться над незанятым скверной лугом. Пока не спикировала к земле, ненадолго скрывшись из виду. А затем поднялась обратно и полетела дальше, а книзу её силуэту добавился трепыхающийся шарик.

Вспышкой молнии родилось осознание, что даже на материке скверны есть какая-то жизнь. Её даже сейчас сложно отыскать, и уж тем более это будет невозможно сделать, если я не начну нормально ходить на двух ногах.

Опираясь рукой о стены, я направился во внутреннюю пещеру, где опёрся в стену лбом и опустил руки. Хотелось таким способом потренировать чувство равновесия, а то эта скотина всё пыталась поставить меня на четыре лапы. Заодно, хоть и побаивался неизвестного, я открыл лог-файл. Но ничего не понял и закрыл. Ещё раз вызвал, и ещё раз закрыл. И только тогда догадался, что лог-файл простыл, и ему нужен отдых. Ну или это я совсем сбрендил, раз ничего не понимаю.

Я решил отложить разборки с лог-файлом на потом, а пока что воплотить в жизнь пословицу «Не разбрасывать камни, а их собирать». Не понимаю её смысла, но раз в пещере так много камней на полу – то не грешно и время скоротать. Как раз потренируюсь стоять на двух ногах, не опираясь на стену.

Начав с маленьких камушков, присаживаясь за ними на колени и так же опуская в углу пещеры в одну кучку, меня после каждого подъёма укачивало как во время шторма. Но уже спустя час я относительно спокойно наклонялся за средними камнями, складывая их в другую кучку. Без какого-то смысла, но сложившейся ситуации хотелось хоть что-то привести к логичному виду и систематизировать.

Спустя час моя спина ныла от постоянного разгибания и сгибания, но я очистил пол от камней. Лишь у стен остались крупные валуны, но их так просто не сдвинуть. Заодно нашёлся ровный участок пола у заваленной трещины. Если там накидать травы и сверху положить чёрное полотно с золотым узором, то получится вполне «царская» постель. А ещё около стен лежал расколотый на несколько частей камень, от его третьей клиновидной части откололся небольшой вытянутый кусочек. С острыми гранями в передней части, он удобно лежал в руке, поэтому получил гордое звание «каменный нож». Я крутил его в руках и понимал, что, возможно, всё не так уж и плохо.

После таскания камней ноги подкашивались с непривычки, но мне всё ещё необходимо хоть раз спустится к плато, пока солнце ярко светит: сильно сомневаюсь, что ящеролюды видят в темноте также, как драконы.

Спускавшаяся от пещеры дорожка полностью усыпана камнями, мелкими и большими, кривыми и плоскими. Один неверных шаг мог обернуться рассечённой ступнёй или, того хуже, я мог кубарём покатиться с горы. Поэтому я спускался, вытянув руку к склону горы и поддерживая равновесие, ступая маленькими шажками, заботливо отодвигая в сторону плоские камни и спихивая с пути круглые неудобные. Они с гулким стуком скатывались по склону, утаскивая другие камни и создавая камнепад с ритмичным перестуком. И хоть я спускался медленно, но часто останавливался: ноги с непривычки болели, особенно ступни. Ещё холодный ветер налетал такой силы, что приходилось замирать, дожидаясь его конца. Благо хоть солнце по-летнему греет и простыть вряд ли получится. Но ночь лучше проводить пещере.

Спустя два утомительных часа я наконец-то спустился к началу горного плато и сразу отправился дальше, прихватив небольшой камень. Пучки трав острыми краями щекотали ступни, заставляя щуриться и кривить рот от непонятного, будоражащего ощущения. Но чем дальше я отходил от горы, тем длиннее становилась трава, поднимаясь выше щиколотки, и прикосновения казались не такими противными.

Я дошёл до места, где трава доходила до колен и росли низкорослые кусты. Расстелив чёрное полотно и придавив его камнем, я принялся срезать высокие стебли травы каменным ножом. Я собирал её как можно больше, укладывая на полотно и внутрь натыкивая палок, скрепляя слои между собой, но края полотна оставил пустыми. Полотно с травой удобно скрутил в длинную колбаску, пустые края которой я связал между собой длинными ветками. Получился вытянутый бублик. Он удобно перекинулся через плечо и теперь я не боялся за подъём в пещеру с ним: руки будут свободны, смогу балансировать.

На востоке виднелись кроны деревьев маленького леса, из которого выпорхнула птица с фиолетовыми перьями. Если догадка верна, то в том лесу находится решение главной проблемы моего выживания, но до конца дня оставалось мало времени. Ещё три часа, и подниматься к пещере я буду на ощупь в кромешной тьме. Хотелось бы сходить в лес и сейчас, но я там же и заночую, а по ночам в горах холодно.

К началу горной тропы я вернулся с небольшой усталостью в ногах, сухостью в горле и вопросом, откуда в недавно созданном теле запасы влаги и тонкий слой жира. К середине подъёма я от усталости с двух ног переместился на четвереньки. А когда ладони коснулись входной пещеры – я едва передвигался. Болела каждая мышца, хотелось доползти до тёплой пещеры и развалиться на полу, но я не мог потерять оставшиеся крохи дня. Следовало работать, но сперва передохнув. Как раз можно заглянуть в лог-файл, вдруг он оклемался. Лог.

Параметры (форма тела Кта’сат):

Имя: (Не назначено)

Раса: Кта’сат (Осквернён)

Класс: Отсутствует (не выполнены условия получения)

Возраст: 24

Уровень: 0

Опыт: 0/1000

Жизни: 100/100

Мана: 0/0 + [2500/2500]

Выносливость: 100/100

Как же мне всё понятно: и смысл жизни, и как пнуть бабочку так, чтобы на другой стороне планеты случился ураган. Какого лешего происходит? Что с моим именем, и кто его не назначил? При нарождении мама дала мне имя, я – Сиалонус, Дитя Мёртвой Луны, ведь я родился ночью в полную луну и изначально мёртвым. Думаю, проблема с именем связана с формой тела. Даже приписка появилась про форму тела. Но это название Кта’сат звучит сложно, другое дело – ящеролюд, или хотя бы ксаты, как их называл тот равнинный эльф. Но почему Кта’сат, а не ящеролюд? Возможно, драконы прозвали своих последователей ящеролюдами из-за того, что превращались в их тела. Раз дракон – это большая ящерица, то и воплотившись в двуногого он всё равно останется ящерицей. В принципе – логично. Но всё равно непонятно.

В прошлом мире [классов] не было, но мама о них рассказывала немного. У каждого разумного может быть любой [класс], но слабый телом не станет воином, а слабый духом не станет магом. Скорее всего, это и есть те самые условия получения.

И, конечно же, я [осквернён]. Хочется надеется, что из-за него изменения коснулись только внутреннего ощущения [маны], вот только даже в этом теле у меня на груди и верхней части шеи появились рваные шрамы, похожие на шрамы от падения с водопада и от ударов об камни моей истинной формы. Но если шрамы передались между формами, то почему руки целы? Хотя, хорошо, что они целы, а то я без рук как без лап.

Остальное в лог-файле я обдумаю потом, сейчас лучше сосредоточится на работе. И хоть я не знаю, как плести корзины или прочее, но у меня есть знания о фабричном плетении канатов. Я расположился во входной пещере и, беря пучки травы длинной от щиколотки до колена, связывал их в кольцо. Затем крутил противоположные края кольца по и против часовой стрелки, закручивая в плотную травяную скручёнку длиною в ладонь.

Солнце практически село, когда травяных скручёнок хватало на подошвы обеих сандалий, но сделать их я уже не мог – света не хватало. Мир виделся в вечерних полутонах, а от усталости частенько подступала зевота. Я отложил всё на завтра, прошёл во внутреннюю пещеру. И аж замер. Там, как и во входной, у камней и стен потускнели цвета, но не больше. Без труда определялся переход пола и стены, и где лежал тот или иной камень. Я долго стоял неподвижным и шокированным голым маньяком-эксгибиционистом, с чёрным плащом на плечах, пока не осознал, что пещера сама себя освещает. И без разницы, что в пещере ничего не светилось: нечего забивать голову вопросами, на которые не найти ответа.

Уснуть я не смог, несмотря на зевоту и невозможную усталость. Да и забыл я, как спать. Казалось бы, что может быть естественней, чем закрыть глаза и уснуть? Да что угодно, только не в моей ситуации. Я решил пройтись до входной пещеры, отвлечься и успокоиться – но ещё больше разнервничался. Вместо кромешной тьмы на улице был вечер с приглушёнными тонами, а на усыпанном звёздами небе таращил рога полумесяц.

К лежанке я вернулся в смятении, вообще не понимая происходящего. Я медленно лёг и прикрыл лицо руками. И глубоко задышал.

Старательно удерживаемые чувства волнами цунами накатывали на сознание. Глаза увлажнились, но я держался, мысленно повторяя, что эмоции убьют меня раньше, чем закончится этот чёртов год. Убьют раньше, чем я воплощусь в истинную форму и воссоединюсь с сестрёнкой и мамой.

Эти два светлых образа тараном пробили все перегородки. Слёзы покатились по щекам, я крепко сжал зубы, чтобы не заорать. Лишь лежал, думая о семье.

Я думал, как мама ждала меня всё это время и извела себя, летая вокруг острова и ожидая знакомый силуэт на горизонте. Как отразились прошедшие годы на Ликуре? Что чувствовало её сердце, когда прошли все сроки, а я так и не появился? Что она думала? Она уже похоронила меня, или всё надеется увидеть меня?

Я думал, как сестрёнка не находила себе места и каждый день доставала маму одними и теми же вопросами: где братик, его уже видно, это он летит, поищем его, а если не найдём, то опишем ещё раз? Что Калиса думала, когда проснулась и не обнаружила меня? Она всё ещё надеется, что я вернусь и мы воссоединимся?

Что они обе будут делать? Полетят к ящеролюдам, надеясь, что они нашли меня? Отправятся в нашу пещеру, собираясь искать меня там или в заброшенном городе? Или останутся на острове, лелея надежду на моё возвращение? И как они вообще без меня, всё ли у них хорошо?

***

Утро наступило так же внезапно, как и накативший сон. В горле першило, в уголках глаз покалывало от кристалликов соли, голова казалась дырявым горшком. А ещё с непрошедшей усталости ноги болели так нещадно, что пришлось опираться на стену, чтобы добраться до входной пещеры.

Вчерашний день стал для меня испытанием физическим, и моральным. С первым я справился на отлично. Второе – провалил. Но вчера была стрессовая ситуация и закончится она, к сожалению, через год, а до тех пор мне надо быть сильным и не отрекаться от своей гордости.

Следующие два часа я потратил на изготовление сандалий: подошву сделал из вчерашних травяных скручёнок, нанизанных на палочки, а лямки организовал из скрученных пучков травы. Получились недолговечная, но быстро ремонтируемая обувь, которой я гордился. Ведь эта не только простецкая защита для ног, но и символ, что я всенепременнейше преодолею этот год. Они – лишь начало пути. И именно сегодня путь лежал к небольшому лесу на востоке.

Сегодня на спуск с горы я потратил гораздо больше сил, чем вчера, из-за накопившейся усталости. Зато сегодня уже не было вчерашнего мандража из-за стрессовой ситуации и я, идя по поросшему травой горному плату, наконец-то услышал какофонию насекомых: щёлканье кузнечиков, стрекот сверчков. Всюду мелькали насекомые, перелетающие от травинки к травинке.

«Если есть насекомые, то есть и те, кто их есть», – промелькнула мысль, когда я угодил пяткой в небольшую норку размером с кулак. Мышка – это не только весёлая игрушка, за которой раньше носилось озорное изумрудное создание, но ещё и крошечное мясо. А ещё природа не терпит пустоты и где мышь, там и поедающий её хищник.

Внезапный шорох и писк заставил меня подпрыгнуть от испуга. Я резко попятился назад, выставив вперёд импровизированный каменный нож. И выругался вслед юркнувшему в траве хвостику. А если бы я со страха запустил в мышь ножиком и потерял его?

Стоило подумать, что лучше бы пульнуть в мышь магией, как я практически физически ощутил собственную оплошность. Зачем в непонятной ситуации проверять, могу ли я вообще пользоваться магией? Я ведь сейчас на «милой прогулке где-то недалеко от самого безопасного места на свете». Надо срочно решать вопрос с магией, ибо встреча даже с одним волком окажется смертельной. Но, всё равно, следует дойти до небольшого леса, его деревья уже совсем близко.

До леса я добрался без проблем, провёл там с полчаса и двинул обратно с довольной улыбкой на губах. Лишь горло недолго чуть побаливало да от холода левая ладонь покалывала. Вот как может быть настолько вкусной обычная вода, ручейком бегущая из ключа? На этот вопрос ответ я вряд ли найду, но в будущем всенепременнейше надо сделать подобие резервуара: дно у ручья в сантиметре от поверхности, и вначале я больше наелся грязи, чем напился воды.

Решив приходить к лесу раз в день, напиваться как следует и притаскивать плоских камней – я направился обратно к горе, по пути нарвав ещё длинной травы. И, когда поднимался по долинному склону к пещере, уловил раздавшийся откуда-то сверху одинокий стук, превратившийся в игривый перестук. Он слился гулом десятка камней, край камнепада промчался в десяти метрах от меня. Меня даже стукнуло маленьким камушком по лбу, я невольно закрыл глаза. И тут же открыл, чтобы не упустить из виду десятки килограмм мяса, кило костей, многие метры кишок, полые внутри рога и сероватую шкуру, испещрённую кривыми полосками цвета охры. Козёл на вершине горы протяжно заблеял и скрылся за противоположной стороной. Я обязательно его выслежу. Он слишком ценен для меня в сложившейся ситуации.

Вот только мама говорила, что скверна полностью захватила два материка и жизнь там нет – но я своими глазами выяснил, что это не так. Звери как-то живут рядом со скверной. Рука невольно потянулась к шрамам на груди, а но я тут же одёрнулся. В последнее время я слишком много думаю о всяких ненужных вещах. Я не могу быть, как эти животные.

Вернувшись в тёплую пещеру, я первым делом подготовил место для просушки травы из неплотно уложенных мелких камушков, чтобы между ними проходил воздух. Интуиция подсказывала, что из сухой травы получатся более плотные скручёнки, и сандалии выйдут прочнее, а то из нынешних уже торчат рваные травинки. Но ещё я мозжечком чувствовал, что можно сделать верёвку не скручивая траву, а как-то по-другому. Вот вроде и понимаю, что можно верёвку сплести, но как именно – хоть головой стучись о камень.

Я расстелил траву на камнях для просушки и решил с горы и поискать чего-нибудь съестного, пройдя на восток или запад. Но сперва надо разобраться с магией, и с лог-файлом.

С возрастом всё понятно, «форма» ящеролюда, скорее всего, сформировалась в мой день нарождения в первый год спячки, отсюда и возраст в двадцать четыре года. Тело новое, с этим связан нулевой [уровень], [опыт] и прочее – но с [характеристиками] непонятно что случилось. [Сила, Стойкость, Ловкость и Интеллект] в форме ящеролюда по нулям, [Воля и Удача] сохранились с моей истинной формы, а [Магия] теперь из двух цифр, ноль [очков] от формы ящеролюда и двести пятьдесят от моей истинной формы. Получается, она теперь соединена между двумя телами? Так ещё странно, что все мои [навыки] передались в новое тело, но пропали все [умения], кроме [Мыслеречи] и [Фрески памяти].

В лог-файле нижней строкой шли вкладки формы ящеролюда, а верхней строкой вкладки истинной формы. Там без изменений, все [характеристики], [навыки] и [умения] на месте, но заблокированы, как и [свободные очки]. Не распределить даже, но, думаю, это пока я на двух ногах, а не с крыльями и обрубком хвоста.

Радует, что в форме ящеролюда [навыки] остались. Именно благодаря [Чувству магии] я ощущаю внутри себя источник маны. Из яркого костра с тёплым успокаивающим чувством он превратился в бездонный колодец с чёрными стенками. В нём самом мана не чувствовалась, зато ощущалась в стоящей рядом бочке.

Для начала я попробовал сформировать [Магическую стрелу], используя ману из бочки – но сколько ни пытался, так и не смог выкачать хоть немного. Но стоило закинуть в [Магию очко характеристик], как в колодце появилась вода, а от бочки к колодцу протянулся шланг.

Я посмотрел на один из больших камней, привычным делом сконцентрировав ману около носа.

Освоено умение [Магическая стрела]

– Так, запоминаем на будущее: стрелять только из пальца, – подумал я, когда резь в глазах прошла, но фраза от [системы] ещё некоторое время солнечным зайчиком маячила перед глазами. Одна из самых глупых вещей: по привычке сформировать магию рядом с носом. Я ещё легко отделался, всего лишь пять минут орал резаной свиньёй от боли. Благо всё обошлось, а ведь могло глаза выжечь. Больше такую глупость делать нельзя.

Я выставил вперёд руку с вытянутым указательным пальцем. Сформировал рядом с кончиком [Магическую стрелу]. И запустил в валун. Магия с лёгким хлопком ударилась о камень, выбив каменную крошку.

С сегодняшнего дня я, в теле ящеролюда, впадаю в детство.

«Сдохни, мерзкий камень. Пиу-Пиу-Пиу», – я прицелился пальцем в валун. Но магию не запустил. Предстояло выяснить один важный момент.

Мана: 0/0 + [2420/2500]

Я запустил две стрелы с перерывом в пять минут, а потратилось всего сто [маны]: по десять из формы ящеролюда и по сорок из резерва истинной формы. Получается, в нынешнем облике [Магическая стрела] тратить всего лишь пятьдесят [маны]. Не знаю, почему так, но, надеюсь, это все её изменения.

Дальше я засёк двадцать минут, для одного эксперимента, и вновь открыл лог-файл. Оказалось, что [мана] облика ящеролюда восполняется на два пункта в минуту, но вот резервы истинной формы восполняются по два пункта каждые десять минут. Странно, но я хотя бы могу использовать магию. Чуть попозже всё обдумаю и распределю [свободные очки ] нового тела. Их сейчас в [характеристиках] двадцать четыре, и четыре в [навыках]. Вряд ли именно они помогут мне выжить, но вот заново открыть пропавшие [умения] лишним не будет. [Магическое копьё и исцеление], а ещё [Рывок]. Ну и не помешает [Удар] или другие, которые получится вспомнить.

Я спустился с горы и прогулялся на запад вдоль цепи гор, найдя несколько мышиных нор. План на завтрашний и будущие дни постепенно выстраивался. Надо обыскать восточный лесок. Грибы, ягоды, насекомые, мне всё подойдёт, надо только хорошенько пожарить, а то умереть от отравления ещё глупее, чем от голода. Ещё нужна палка, чтобы опереться или отмахнуться от внезапного нападения. Не мешало бы собрать дров и приготовить место для костра. И надо думать о верёвке. Ей не счесть применений, но главное – что с помощью неё я смогу придумать ловушки для мышей, расставив их рядом с норами. В моём положении даже крохотная мышь – уже пир.

***

Десять дней назад я повторно изучил [Магическую стрелу]. Десять дней назад я начал искать пропитание. Все десять дней в моём животе ничего не было, кроме воды и редких насекомых, и сейчас, стоя на дрожащих от усталости ногах, я едва сохранял равновесие: голод резал желудок лоскутами, а в глазах всё рябило. Я попытался шагнуть вперёд, но живот скрутил спазм, в глазах потемнело. Я рухнул на колени, схватившись руками за живот. Сгорбился, лбом ударился о землю, завалился набок. Дрожь пробила тело. Я попытался закричать, но лишь беззвучно открыл рот. Кончик языка почувствовал прикосновения и челюсти непроизвольно сжались. Кислый привкус травы тронул рецепторы.

В сотне метров впереди стоял козёл с охровыми полосками на серой шкуре. Мне оставалось надеяться на его интерес, что он решит осмотреть меня поближе и тогда я убью его деградировавшей магией, вгрызусь в сочную плоть и утолю голод. Но первее голод утолит скверна. Козёл стоял в десятке метрах от начала скверного леса и окопавшегося древня, внутри леса шёл порченый кабан, а в глубине за искривлёнными деревьями маячил чей-то длинный силуэт.

Козёл заблеял и пошагал внутрь скверного леса, пройдя рядом с древнем и чуть не задев рогами скверного кабана. Тот игнорировал козла, целенаправленно идя к древню. Его ветки молнией обвились вокруг задней части порченой свиньи и подняли её воздух – и тут же со стороны силуэта выстрелил кнут болезненного зеленовато-розового цвета, обвив переднюю часть кабана и стараясь его вырвать. Кабан визжал, древень шелестел ветками, в глубине леса рявкнул обладатель кнута. Но все три порождения не обращали внимания на козла, меланхолично шедшего дальше в глубь леса.

Из-за деревьев вышло порождение на шести тигриных ногах, покрытых серо-зелёными костяными пластинами. Четыре метра непропорционально вытянутого тела с лоснящейся золотой шкурой заканчивались коротким и гибким хвостом с жалом скорпиона. Горлова кошки без рта, глаза на коротких крабьих антеннах подняты над головой, в центре лба мясистый нарост болотного цвета с началом розового кнута, а практически по всей спине проходит частокол сомкнутых кривых зубов.

Кабана с чавкающим звуком разорвало на две части, кошак тут же отпустил свою половину и хлёстким ударом языка отсёк часть веток древня. Нижняя часть туши, удерживаемая ими, по инерции дугой полетела в мою сторону. Древень оставшимися ветвями ухватился за язык кошака, накрутил как макаронину и притянул тварь к себе. Чтобы длинной острой веткой пронзить под углом левый бок кошака. Тварь моментально обмякла, древень потянул тушу к раскрывшемуся зёву.

Около меня раздался грузный шлепок, капля жидкости попала на губы, и я рефлекторно облизал их. Меня передёрнуло от приторно-сладкого вкуса концентрированного яблочного сока. Из склизких внутренностей нижней половины скверного кабана вытекал фиолетовый ихор. В нос ударил запах болотной жижи и гнилых грибов. Мой живот скрутило. Вдруг запахи пропали, сознание заволокло дымкой. Рот наполнился слюной, взгляд зафиксировался на внутренностях. Я пополз к туше, едва отталкиваясь ослабевшими от голода ногами. Я не осознавал происходящего, когда пальцы почувствовали тепло вязкого ихора, а рот широко открылся.

В себя я пришёл в лесу, над головой солнце перемигивалось в ветвях. Верх груди и низ шеи горели как обожжённые раскалённой кочергой. В глотке стоял приторно-сладкий привкус концентрированного яблочного сока, в зубах что-то застряло, руки заляпаны фиолетовой жижей, а передо мной лежала верхняя половина кабана с отскоблённым от рёбер фиолетовым мясом.

Я попытался вскочить на ноги, но запнулся, ударившись о какую-то палку. Боль привела меня в чувства, страх о произошедшем отступил. Я осмотрел себя полностью и отковырял от зубов остатки мяса. Меня начинало тошнить. Следовало срочно встать, иначе голод вновь свернёт меня. Я обессиленно опёрся ладонью об дерево и почувствовал тёплую шершавую кору и вертикальную выбоину. Меня пробил озноб, я поднял взгляд. И прекратил дышать. Начинаясь в десятках сантиметров от земли, глубокая вертикальная выбоина шла вверх по стволу до размашистых ветвей, метавшихся из стороны в сторону в попытке поймать ветер. Под испещрённой тёмно-коричневой корой чувствовалась пульсация внутренностей.

Не знаю, как долго я стоял посреди скверного леса, подпирая рукой древня и мысленно прощаясь с мамой и сестрёнкой. В норму меня привёл мощный порыв ветра, принёсший влажный воздух. Серое небо перетягивалось чёрным. Я приготовился уклоняться от веток и убрал руку со ствола. Но ничего не произошло. Древень игнорировал меня, как того козла. Я зачем-то решил вновь дотронуться до коры, но и в этот раз древень не отреагировал.

Я решил оставить мысли на потом, сейчас следовало убраться из скверно леса. В ста метрах перед первыми искривлёнными деревьями лежало чёрное шерстяное полотно и погрызенная задняя часть скверного кабана. Стоило шагнуть за пределы скверны, как в ногах появилась слабость, руки задрожали, взгляд поплыл. Я рухнул на колени. Сердце учащённо забилось, лоб покрылся испариной. Обезумев от страха, я как можно быстрее вполз обратно в скверный лес. Где всё признаки голода испарились.

Понятно, чего козёл игнорировал меня, пока я едва поспевал за ним на ослабших ногах – я для него лишь странно выглядящее порождение скверны. Я бы давно убил его, не деградируй [Магические стрелы]. В моей истинной форме они летят восемьсот метров, а теперь растворяются уже через пятьдесят метров. Именно поэтому я мог лишь плестись за козлом, надеясь, что он остановится травку пожевать.

Капля распалявшегося дождя стукнула по макушке. Я решил забрать полотно, чтобы укрыться от дождя, ибо придётся ночь провести со скверной в обнимку, раз меня в ней не выкручивает от голода. Но добраться до полотна оказалось не просто. За пределами скверны голод вновь сковал тело. Пришлось ползти, пересиливая боль.

Дождь перешёл в ливень, когда я заполз в скверный лес, присел на корточки и кое-как укутался в полотно. Капли дождя барабанили по подарку Кагаты, скатываясь ручейками на землю. Звонкий перестук смешивался со звуком ветра и скрежетом ветвей, превращаясь в задорную мелодию. Под неё я провалился в сон, забыв про жар и боль в верхней части груди и в нижней части шеи. Последние три дня я не спал из-за голода, но мечтал об этом.

***

По пробуждению я первым делом выругался, припомнив всё произошедшее. Да ещё и пропал правый сандаль, будто его скверна поглотила. От осознания последней фразы меня передёрнуло, я кубарем вылетел из скверного леса и рухнул на нормальную землю с выставленными вперёд руками.

Я долго смотрел на чёрное полотно в руках, пытаясь определить: исчезнет ли оно? Было страшно до седой шкурки, ведь я чуть не лишился важной для выживания вещи, но руки продолжали сжимать шерстяную ткань даже спустя минуту. Я устало выдохнул и уткнулся лицом в землю. Последние дни запомнятся мне надолго. Ну хоть голод немного отступил и руки почти не дрожат. Можно отправляться к пещере, и было бы неплохо дойти до лесного ручья и отмыть с себя засохший ихор – но хватит ли сил? Ведь ещё в пещеру подниматься, и сандалии новые сплести.

Стоило вспомнить про утерянный сандаль, как захотелось закинуть в скверну оставшийся, чтобы эта сука подавилась. Но я решил оставить его для эксперимента: возможно, скверна не успела сожрать второй сандаль, потому что в его подошве на две скручёнки больше.

Спустя два часа пути застывший ихор на моих руках испарился с едва заметной дымкой. Но между зубов всё ещё чувствовался застрявший кусок склизкого мяса. Я отковырял его и сжал в кулак, а через два часа аккуратно разжал. Кусочек мяса бесследно испарился.

«Выкуси», – я гневно посмотрел на искорёженные деревья. – «Я не стану твоей частью, хоть тысячи раз оскверни меня!»

Я сплюнул и продолжил идти по краю скверного места, высматривая порождения. Получилось заметить лишь древней и кабанов. Инстинкт самосохранения на пару с паранойей орали благим матом, но я всё равно строил предположения. Древень не реагировал на меня, как и остальные порождения не реагировали на козла. Скорее всего и кабаны не заметят меня, а для этого надо будет рискнуть и подойти к одному из них. Потом, когда силы чуть восстановятся.

К плато перед пещерой я вернулся к концу дня на изнывающих от усталости ногах, а в пещеру забрался уже глубокой ночью и сразу попытался уснуть. Но сон не шёл. Меня тошнило от мерзкого чувства из-за осознания недавних событий. Лишь под утро получилось ненадолго заснуть. Да и то, из-за тошноты пришлось встать и приниматься за работу.

Спазм скрутил живот, когда ноги встали на горную тропу. Мысли о предстоящем морально давили, но я старался не обращать внимания на тошноту и усталость. Мне надо отнести в лесок ещё немного плоских камней и напиться воды, а затем отправиться в скверный лес и найти порченого кабана. Жрать порождение скверны – не самая удачная идея. Но выбора у меня нет. И это скверно.

Глава 3

Чего только скверного не случилось со мной за прошедшие двадцать дней. Мало того что за эти дни мне пришлось сожрать трёх порченых кабанов, так ещё выслеживая их в лесу – я пожалел, что случай наградил меня таким большим срамным удом. Я несколько раз цеплялся им за кривые и скрюченные ветки да так сильно, что аж слёзы на глазах наворачивались. И мало всего этого, так третий из тех кабанов меня чуть не разодрал. На убийство первых двух потребовалось всего лишь двенадцать [Магических стрел], а вот недавняя третья тварь с клыкастой глоткой рухнула на землю как раз когда все мои запасы [маны] истощились.

Проблема в том, что за прошедшие три с половиной дня [маны] в резерве с нуля восполнилось меньше тысячи из двух с половиной тысяч [пунктов]. Надо было всё [очки характеристик] тела ящеролюда закидывать в [Магию], а так по пять [очков] ушло в [Стойкость] и [Ловкость]. Думал открыть разные [умения], но какие [умения], когда ежедневно балансируешь на грани смерти? Так ещё и самоисцеление не хочет заново изучаться. Неделю назад тот каменный ножик сломался, а из доступных технологий у меня только «Унга-бунга, майа стукать камень и камень». Вот и настукался, поцарапав голень. Неглубоко, но ходить с открытой раной не хотелось. А через несколько часов бесплодных попыток восстановить [Магическое исцеление] мне пришлось переосмыслить предстоящие трудности на ближайший год.

Трудности увеличивает тот факт, что за прошедшие дни мне встретилась только крыска, неудачно выскочившая из норки и с испуга бросившаяся наутёк – но у меня самый быстрый указательный палец на всём скверном континенте. Крыска поймала [Магическую стрелу] и замерла от нестерпимой боли. Я захотел убить её сразу, решил повременить, потому что процесс познания мира требует жертв.

Я сейчас держал крыску за хвост, а истошно пищала и дёргалась. Я оттопырил указательный палец и запустил бледно-синий сгусток магической энергии. Крыса оцепенела, серо-жёлтая шёрстка с матовыми чёрными полосками встала дыбом, пасть открылась в беззвучном писке, а на меня вытаращились мелкие глазки-бусинки. Секунд через десять шок от боли прошёл и грызун опять запищал, чтобы вновь получить заряд магии. Четвёртая [Магическая стрела] поставила точку в страданиях животинки, и в моих догадках.

Крысы и другие грызуны относятся к травоядным первого порядка, их общий [уровень] почти всегда равен нулю, и возраст в диких условиях частенько не превышает года и [жизней] у неё около ста. Выходит, что теперь [Магическая стрела] наносит двадцать пять урона [жизням]. Если мне не повезёт волка, то жизнь моя закончится, если вместо магического «пиу-пиу-пиу» пальцем я не научусь делать «тра-та-та-та-та-та».

Я с вожделением посмотрел на тушку крыски. Одной её шкурки не хватит для трусов, чтобы мне ничего не оторвало – но матовые чёрные полоски на серо-жёлтой шкуре означают, что у крыски был иммунитет от скверны. Ещё бы знать, как такое вообще возможно, но любая информация о скверне поможет мне выжить. И понять, кто напал на нас и как умудрился стрелять скверной, ведь, если можно запаковать скверну в шарик, значит – есть и способ высосать её из тела.

Я решил продолжить идти на запад вдоль гор, рассчитывая пройти дальше позавчерашнего. Я тогда нашёл небольшой выход глины, для тарелок и прочей утвари. Вот только без источника воды придётся таскать глину к пещере, а ещё нужна древесина для костра. Вот как мне её добывать, в бобра превратится?

По крайней мере, несколько дней назад я решил главную проблему и сплёл верёвку. Правда, попутно пришлось осознать, что я тупенький как сапожок. Что может быть проще, чем взять три длинных высушенных травинки и заплести их в тонюсенькую косичку? Да, это не самый рациональный способ, но даже так можно сплести из вот таких трёх косичек небольшие косы, а из них трёх уже получится пригодная травяная верёвочка. И её хватит примотать камень к деревяшке и сделать копьё. А из трёх таких сплетённых верёвочек сделать действительно крепкую и толстую верёвку, которую можно намотать себе на пояс. Со стороны я всяко смотрюсь комично: голая двуногая сморщенная морская губка в плетённых травяных сандалиях, с накинутым на голову чёрным полотном из-за палящего солнца и поясом-косичкой с привязанным к нему острым камнем. И тушкой крысы в руках.

Я добрался до места, где потоки ливня сорвали верхний слой земли, обнажив красную глину. И стоило обогнуть оползень, как я замер. В густой траве едва различались края небольшой норки. Я распотрошил тушку крысы камнем с пояса и рядом с норкой положил потроха и голову. И замер с оттопыренным указательным пальцем.

Минут через пять, заинтересованно попискивая, крыска боязливо высунула наружу мордочку, подёргивая маленьким чёрным носиком. Она то высовываясь наполовину, то пряталась обратно, но запах свежих потрохов пересилил страх и вскоре крыска юркой перебежкой оказался рядом с вкусной трапезой. Чтобы скрючиться от боли от попадания [Магической стрелы]. Вскоре её шея хрустнула в моих руках.

Где-то впереди на западе раздался звук упавшего дерева, а в небо вылетели перепуганные птицы. Я подхватил убитую крыску и поторопился на звук. Вдалеке от горной цепи отделялась небольшой пик. В середине его склона вода ручьём вырывалась из горной породы, с шумом и брызгами спадая по камням и прячась в гуще рослых деревьев, чтобы выйти широким ручьём с другого края леса и убежать в луговую скверну.

Я долго смотрел на деревья вдалеке, но не самая умная идея – идти в тот лес сейчас, не подготовленным и с кусками свежего мяса в руке. Я отправился обратно в «домой», сделав небольшой крюк и зайдя в лесок восточней пещеры. Две недели как закончил небольшой водосбор в ручье, выкопав в нём ямку и обложив камнями. Водосбор вбирает от силы литр воды, но и этого хватает на весь день, лишь к вечеру в горле вновь пересыхает.

В пещеру я вернулся затемно. С момента перевоплощения прошёл месяц, за это время тело привыкло к постоянной ходьбе, но под конец подъёма к пещере всё равно ноги чуть подрагивали от усталости. Голод покалыванием в животе напомнил о себе, так что я как можно быстрее во входной пещере обустроил место для будущего костра. Обе тушки выпотрошил и аккуратно содрал шкуры, они пригодятся позже. Потроха выкинул, ибо мелкие, а голову второй крысы отложил в сторону: если через её глазницы пропустить верёвку, то получится всегда таскать с собой и пользоваться как приманкой для прочих крыс.

Огонь я разводил долго, высекая искры из камней на связку высушенной травы. Сбил себе пальцы, но огонь разжёг. Нанизанные на ветки тушки крыс шкворчали над костром, наполняя пещеру ароматом сладкого и немного крахмального запаха кукурузы, а горькое и жёсткое мясо разжёвывалось с трудом – но я едва сдерживался, чтобы не проглотить тушки целиком вместе с костями. В сравнении со склизким и вонючим скверным кабаном жареная крыса – шедевр высокой кухни.

На следующий день я, всё ещё чувствуя на языке вкус настоящего мяса и довольно улыбаясь, вышел из пещер и принялся рассматривать склон горы. Здесь он поднимался слишком круто, да и камни попадаются часто, подниматься опасно.

Я отправился вдоль гор, подыскивая пологий склон, а уже через пять часов я забрался на вершину горы. За прошедшие двадцать пять лет скверна изменилась. Она всё так же обнимала горную гряду, но все островки свободной земли передвинулись. Меня это взволновало, так как мама вообще не рассказывала, что скверна может изменять своё положение. Но я едва не прекратил дышать от волнения, заметив в километрах ста на северо-западе серые фигуры правильной треугольной формы.

Неужели на скверном материке живут разумные и кочуют вместе с движением островков свободной земли? Вдруг они помогут мне? Но, как, если разумные охотятся на драконов, а ящеролюдов ненавидят?! Да к чёрту всё вот это, я всенепременнейше доберусь к разумным до наступления холодов! Но даже если есть скверных кабанов в пути, то всё равно остаются проблемы с водой и ночным холодом. Нужно придумать подобие фляги и покрывала, но из таких материалов, которые не поглотит скверна. И я знаю, что мне поможет в этом.

Вынужденно ставшая мне «домом» пещера расположена на северном склоне горы, а на предгорном холме у южного склона мирно пощипывают травку стадо козлов и коз с охровыми полосками на серой шерсти. А если они есть здесь, то могут быть и в других местах.

Я жадно облизнулся, очистил голову от ненужных мыслей, и чуть ли не вприпрыжку поспешил спуститься к животным. Удивительно, но они смотрели на меня и не реагировали, будто не чувствуя во мне опасность, лишь заинтересованно помахивали короткими серыми хвостиками. Я направил палец на ближайшего ко мне козла и, предвкушая вкуснейший ужин, запустил в него [Магические стрелы]. А затем подхватил тушку и помчался обратно на гору под удивлённое блеянье коз и козлов.

Около маленького восточного леса я оказался прежде, чем солнце коснулось линии горизонта, но груз на моих плечах отменял сегодняшний сон. Я оставил козла недалеко от водосбора и помчался в пещеру за недавно сплетённой корзинкой, запасным каменным ножом и всем необходимым для разведения костра. Лесок маленький и хищников в нём их нет, но мясо без обработки начнёт портиться, поэтому, спускаясь по склону горы, я собирал в корзинку плоские камни.

Свежевать и потрошить ещё тёплую тушу каменным ножом оказалось крайне тяжёлым занятием, но за работой время пролетело незаметно. Вскоре на подстилке из нарванной травы лежал кишечник и желудок, из них получится отличная верёвка и бурдюк, а все остальные потроха я вынес за границы леса. Оставалось разобраться с мясом, костями и шкурой. Уже через несколько минут в лесу зазвучал стук ударов камня о камень, а затем деревья в ночи осветил огонь костра.

Всю ночь и первую половину следующего дня я только и делал, что бегал по лесу в поисках дров и ниже по течению ручья делал новый водосбор. Зато прожарил всё мясо, часть из которого я съел сразу, а в новом водосборе промыл внутренности козла. Вертя в руках очищенные белёсые кишки козла, я с удовольствием отметил, что всё происходящее знатно приблизило меня к походу сквозь порченые земли.

Я всё перенёс в пещеру, прихватив ещё немного внутреннего жира козла, подозревая, промытые кишки скукожатся без должного увлажнения. Все кости и шкуру разложил их во входной пещере для просушки, а голову козла вынес наружу, чтобы та сгнила и рога было проще отделить от черепа.

Оставшуюся часть дня я подготавливал новый каменный инструмент, плёл верёвки разной толщины и объедался жареным мясом, восстанавливая силы после долгого месяца не самого успешного выживания. Но даже увлечённо занимаясь делами, я не мог избавиться от скверного ощущения: как вообще разумные могут жить на скверном материке? Будь я на их месте, то давно бы обосновался рядом с этой город, где скверна держится от склонов на почтенном расстоянии. Здесь же есть места для полей, как минимум.

Наверно, именно из-за скверного чувства неуверенности я решил кропотливо подготовиться, чтобы полученные вещи можно было использовать предстоящий долгий год. Хотелось подстраховаться, если в тех треугольниках никого не будет. Потому что у меня нет права на ошибку.

***

Долгий месяц после убийства того козла продолжал готовиться к походу. Оно и понятно: мне в случае чего придётся возвращаться и к зиме готовиться, а тёплое время уже будет упущено. И сейчас я стоял в большом западном лесу, который за глиняным полоснём. Рядом с лесом в горах пещер нет, но зато я только что отыскал очень большую земляную нору. Из неё выйдет идеальное место для ночлега и перевалочная база, чтобы заняться посудой: недалеко есть выход глины, чуть дальше течёт ручей, а в самом лесу полно всяких веток и дров. Лог.

Мана: 180/180 + [2369/2500]

За прошедший месяц получилось [уровень] взять. Четыре [очка характеристик] ушли в [Магию], одно осталось про запас для раскрытия [умения]. [Очко навыков] я так же сохранил. Хоть это несправедливо, что в моей истинной форме и в форме ящеролюда [очки за уровни] начисляются по-разному, но на скверном материке эта разница может помочь.

Сбоку от меня послышался треск ветвей и тяжёлое пыхтение. Я повернулся на треск, не удержав вздох вожделения. На моём лице расплылась наркоманская улыбка, глаза ярко заблестели в ожидании битвы, руки крепко сжали неудобное импровизированное копьё из длинной палки. Бежать бесполезно, но я и не собирался этого делать.

Вскоре из-за деревьев и зарослей кустов вышло косматое животное с малиновыми полосами на бурой шкуре.

«Добрый день, я – драконорождённый. У вас найдётся минутка поговорить о боге?» – я попытался пробиться в сознание мишке. Судя по приоткрытой пасти и вставшей дыбом шерсти – мишку шокировало, что морщинистое двуногое недоразумение стояло рядом с его берлогой и жадно улыбалось.

«Не, ну чего вы так испугались-то?» – я продолжал пробиваться в сознание животному. – «У вас в лесу теперь свободное общество. Произошёл вполне свободный и честный рейдерский захват вашей жилой собственности. Вот только я немножечко голый, если не считать прошитые кишками козлов стринги из шкурок крыс. Поэтому я предлагаю вам добровольно отдать мне свою… Э, куда?» – последнюю фразу я прокричал вслед перепугано улепётывающему медведю, прежде чем рвануть за ним следом. А уже через десяток секунд выкинул мешавшее бежать копьё.

«Тварь ты блохастая, куда ж ты бежишь? Ты же больше меня, остановись! Остановись и отдай шкуру! Шкуру отдай, псина сутулая!» – что-то примерно такое вертелось в моей голове во всё время забега, в то время как кричал я бессвязную белиберду: – Унга! Ууууу, ба-ба-ба! Гуну, гу! – именно из-за этого я решил учиться говорить ртом. Хоть возраст маминых знаний о языках перевалил за тысячу лет, но это всё рано лучше, чем не уметь говорить вообще.

Спустя долгие минуты бега медведь обессиленно рухнул на небольшой лесной полянке, смотря на меня усталым взглядом. Я сам опустился на колени в метрах двадцати от него, тяжело дыша.

«Вот и зачем, а?» – мысли путались, когда я пробивался в сознание медведя. – «Зачем бегать? Мог бы там лечь, как сейчас, но нет ты… Ты хоть представляешь, чтобы было бы… не имей я этих стрингов? В этом чёртовом лесу я мог три раза друга себе оторвать! Ты хоть понимаешь… Давай ты не будешь вставать, и мы обойдёмся без лишнего кровопролития. Я… Ты сам напросился».

Я громко крикнул, проверяя работу «Возгласа страха» Медведь замер, едва успев подняться на все четыре лапы. И тут же принялся ловить [Магические стрелы]. На цифру пятнадцать он обмяк и рухнул, а мне добавилось две сотни [опыта].

Мясо медведя есть не стоит, он ведь не только хищник, но и падальщик. Но мне пригодится его шкура, кости и кишки. И если раньше мне приходилось разделывать туши каменным ножом, то уже как две недели на моём поясе висит величайшее изобретение.

«С ним я могу многое!» – я поднял к небу костяной нож. И задумался. Создание всяких вещей, попытка не сдохнуть от жажды и голода, страх перед наступающей зимой – всё это похоже, будто я чей-то персонаж в компьютерной игре. Разработчик у которой – клинический идиот. Эта игра явно делалась им на коленке за три недели в качестве домашнего задания в младших классах ясельной группы детского сада «Утырочек». Это объясняет такой скудный выбор предметов для создания и почему я ещё не встретил других персонажей. Ну хоть реализм получился у него прям как в реальности, за что разработчику спасибо большое и пусть подавится, псина ущербная.

К берлоге медведя я вернулся к закату, волоча за собой шкуру, а на ней кости и кишки. Их я придавил камнями ко дну ручья, а шкуру с костями оттащил от берлоги, оставив в прямой видимости.

Утро следующего дня я выбрался из берлоги и увидел, как наглая лисичка старалась отгрызть на завтрак кусочек от шкуры медведя – но вместо этого она позавтракала [Магическими стрелами]. Я стянул с неё шкуру и вытащил несколько костей, а всё остальное выбросил: незачем мне есть мясо хищника с паразитами внутри.

Вскоре я уже шёл «домой» с промытыми кишками медведя и очищенной от мяса шкурой, она в будущем станет отличным спальником. Хотелось развалиться на соломенном настиле и медленно грызть кусок жареного козьего мяса. Вот только времени на праздный отдых нет, да и мяса тоже. Оно даже жаренное хранится недолго, а для подобия коптильни надо много глины. За одну ходку от глиняного оползня до пещеры получится принести не больше двух плетёных корзинок с глиной, а это шесть часов пешком только в одну сторону. Можно сделать импровизированные салазки, но сейчас надо готовиться к походу. По крайней мере добытые шкуры никуда не денутся: уже как месяц напротив пещеры на ветках искажённых деревьев висят две шкурки крыс, а на земле лежит немного мелких крысиных костей и череп козла с отломанными рогами.

***

Следующие две недели я не только готовился к походу, но и изучал скверну. Оказалось, что небольшой камень она поглощает примерно неделю, а на ветку требуется всего день. Сандаль из травяных скручёнок исчезает через часов десять-двенадцать, а отдельная скручёнка через примерно два часа. А вот пучок травы сжирается скверной за десять минут. Ровно за минуту до поглощения любой предмет начинает вибрировать и испускать неявный туман, затем его очертания становятся нечёткими, грани сливаются, и он исчезает, рассыпаясь на атомы.

Единственное, чем можно объяснить такое исчезновение – подобием разрушения молекулярной структуры. Мол, чем больше предмет или сложнее его структура – тем дольше он поглощается. Но проблема в том, что с одинаковой скоростью поглощался небольшой булыжник и тяжёлый валун, который я кое-как до толкал до скверны.

Так ещё я не смог найти поглощённые предметы. Мама рассказывала, что скверна вещи дублирует: сначала поглощает, а через какое-то время создаёт порченую копию – но ни камней, ни сандаля, ни скручёнок я в округе так и не нашёл. Думаю, это связано с размерами скверны. Мама ведь рассказывала об обособленных скверных местах на свободных материках – а здесь скверна раскинулась от края до края.

Но даже с этими зыбкими выводами жить легче стало, а скверна перестала казаться чем-то неизведанным. У неё явно есть свои законы и своя логика в действиях. Особенно что касается самого процесса поглощения.

Я в один из дней поместил в скверну десять скручёнок. Через два часа они все завибрировали. Едва только заметив это, я постарался как можно быстрее вытащить их на обычную землю. Затем я отсчитал пять минут и закинул в скверну одну из скручёнок – она поглотилась через пять минут. Для поглощения второй скручёнки, пролежавшей на обычной земле десять минут – скверне потребовалось десять минут. Для третьей – двадцать, четвёртой – сорок, пятой – час и треть сверху. Ну а оставшиеся растворились за обычные два часа.

Получается, скверна накапливается в предмете, а у каждого какая-то своя «граница прочности». Пока степень накопленной порчи не превысит отметку, то с предметом ничего не будет, да и скверна может выходить из предмета. Но если граница преодолена, то предмет поглотится. Подобное многое объясняет, но не всё. Кое-что прояснит второй вопрос, но попозже. А третьим вопросом я занимался ежедневно в течение двух недель в скверном лесу.

Заодно за прошедшие недели я убил шесть скверны кабанов, получив не только девятьсот [опыта]. Я убивал кабана [Магическими стрелами], вытаскивал на обычную землю и вырывал клыки, откручивал ноги, отрывал сдвоенные длинные копыта, сдирал шкуру и вытаскивал внутренности. Никаких трофеев не осталось. Я приуныл, но прокрутил в воспоминаниях всё, что знал о скверне. И приободрился. Ведь те два парня разделывали лианы без магии, да и Кагата говорила, что из порождений добывают запчасти.

Получается, если я хочу добыть из кабана нечто большее, чем ничего – то надо убить его без магии. Вот только в случае ошибки кабан загрызёт меня и переварит в огромном желудке на четверть тела. Можно взять что-то тяжёлое да уронить ему на спину, переломав хребет, но где такое найти? И как потом его убить, как череп проломить? Вопросы не праздные, но над ними стоит поразмышлять.

***

В назначенный день с самого пробуждения у меня в сердце зашевелился червячок сомнений, насчёт предстоящего похода, но подготовка к выходу отогнала плохие чувства.

Импровизированным спальником будет шкура медведя, а шкура давно убитой лисы превратилась в пушистый чехол для парочки костяных ножей, нескольких кусков кремния для розжига костра, скребков, иглы и полоски кишок. А ещё я подготовил носильную раму из костей медведя, на которой я и понесу всё своё доброе. Включая и пять козьих рогов для переноски воды, с пробками из крысиных шкур. Рогов должно быть шесть, но не очень весело случайно ронять вещи на склон горы и наблюдать, как скатываются вниз и трескаются на части. Так ещё готова туника из козьих шкур.

За всё время я убил трёх козлов, но шкура самого первого испорчена экспериментами – я ей использую как дополнительную подстилку на соломенной кровати. А две остальных я в плечах прошил кишками, получив отличную тунику. Ну а если её снять и разложить, то получится приличное одеяло. Для похода всё готово, притом что всё подготовленное можно будет использовать и зимой, в случае чего. Правда есть проблема: за прошедшие два с половиной месяца на голове выросла едва заметная щетина. Волосы росли очень медленно. Придётся носить две шапки сразу.

Крепко привязав все вещи к раме, вместе с топором из камня с костяной рукоятью – я спустился с горы и зашёл в маленький лес, напился воды и наполнил козьи рога. Насчёт же еды в походе я не переживал. От козлов остался килограмм мяса, мелко порезанного и высушенного под солнцем, ну а потом… лучше не думать, что будет потом.

Вскоре я стоял у начала скверного леса. И пристально вглядывался сквозь покорёженные искривлённые деревья. Сегодня скверна воспринималась как-то иначе. Ветер шумел ветвями искорёженных деревьев: они тёрлись друг об друга, как стекло о пенопласт. В глубине леса ветви переплетались плотной крышкой, закрывая солнце. В полумраке мерещились тени, они прятались за широкими стволами, в перекрученных ветвях, в ползучих корнях.

Я зажмурился. В сердце скребётся страх непознанного, но это – нормально. Все эти дни я заходил вглубь скверны не больше двадцати метров. Но теперь мне следует выбрать: я боюсь, или я иду?

Я показал на скверный лес одной рукой, положил другую себе на грудь.

«Ты, сучья скверна, уже один раз пыталась меня сожрать. И у тебя не получилось. Так что будь любезна, засунь в себя же свои же тщедушные попытки напугать».

Я уверенной походкой направился вглубь скверны. Чем глубже заходил, тем сильнее угасали позади меня звуки нормальной природы и громче скрежетали ветви. Вскоре они окончательно переплелись между собой так, что через редчайшие дырочки в них проникали крохи света. В затхлом сыром воздухе смешался аромат земли, навоза, гнилых яблок и чего-то металлического. А ещё похолодало. Пришлось надеть тунику.

Сомкнувшиеся ветви, темнота, сырость и холод – это все изменения в скверном лесу. Он оставался таким сколько бы я ни шёл на север. Всё те же покорёженные стволы серо-коричневого и тёмно-жёлтого цвета с густо переплетёнными ветвями, и всё та же безжизненная земля с одинокими бледно-красными травинками. Лишь в начале пятого километра пути добавилось что-то новое. Я начал подмечать лианы. Они закрученными шипами вгрызались в деревья, дрожа и пульсируя ритмично вверх и вниз.

В конце пятого километра я остановился. Безжизненная серая земля заканчивалась резко, переходя в сплошной ковёр из густо переплетённых прожилок с торчащими из неё травинками. Прожилки стелились по земле, плавно огибали толстые корни и мерцали синим и зелёным цветом, освещая деревья аж до середины стволов.

Из-под корней дерева, освещённого прожилками, вынырнула продолговатая гусеница, покрытая коротким мехом болезненно-коричневого цвета. С щёлканьем хитиновых лапок она молнией взметнулась в густую переплетённую крону. Морду я не успел рассмотреть, но её тело из восьми овальных сегментов раскачивалось как наполненное водой, да и у нормальных гусениц лапки маленькие и крепятся к нижней части тела – но у этой гусеницы ноги краба, и они по три пары крепятся к верхней части сегментов. Стоило гусенице скрыться в ветвях, как дерево начало гармошкой вытягиваться к небу. Из образовавшихся бугристостей полезли длинные розовато-белые щупальца. Они извивались, пытаясь отыскать добычу, но ничего не нашли и втянулись обратно. Дерево сложилось обратно.

Посреди светящегося полотна виднелись группы растений, похожих на невысокие пальмы с толстыми и гибкими стеблями, с переливавшимися радугой цветами и раскидистой листвой с острыми краями. Она могла в секунду свернуться трубочкой и запульсировать, растирая в пыль попавших на них букашек всех форм и размеров, что копошились на светящейся траве, перепрыгивали на корни деревьев и взбегали по стволам. Двух, трёх, четырёх, десятилапые, с хвостами или крыльями и без них, с различными головами. Словно каждый из существующих видов жуков разобрали на части и дали больному психопату со словами: «Собери себе игрушки сам».

Глубоко впереди этого скверного хаоса небольшой участок травы-прожилок в десять метров радиусом стал менять цвет, к синеватому и зелёному свечению примешивались жёлтые оттенки. С участка бегством ринулись спасаться букашки скверны. С минуту участок менял свой цвет, пока окончательно не засветился тусклым жёлтым цветом, а травинки на прожилках вытянулись вверх острыми как штыками концами.

Минут пять длилось жёлтое свечение, но потом за минуту вернулось сине-зелёное, травинки прижались к прожилкам, вернулись букашки.

Я аккуратно дотронулся до мерцающих синеватых травинок: на ощупь они казались резиновыми, и так же податливо гнулись.

Я решил не рисковать и пройти вдоль границы «светящегося» леса. Не зря. Несколько раз попались десятиметровые участки земли без светящейся травы, но в центре пульсировал шар серебристого цвета примерно с метр высоты. А затем оказалось, что шар – это та светящаяся трава-прожилки, или даже мицелий, раз она такая резиновая и мягкая. На один из таких ковров, пока он мерцал жёлтым, с веток деревьев упало похожее на блюдце порождение, так весь десятиметровый пласт мгновенно обвился вокруг существа и превратился в пульсирующий шар серебристого цвета. Период синевато-зелёного покоя у мицелия длится примерно минут пятнадцать, этого времени с лихвой хвати в случае чего перебежать на другой участок.

Я аккуратно шагнул на синий мицелий. Перебрал пальцами ног по резиновым травинкам. И поторопился на север, весь день потратив на переход и выйдя к концу зоны светящегося мицелия за несколько часов до заката. Судя по скорости шага и открывшемуся пути на карте, светящаяся зона леса шириной оказалась в пятнадцать километров. И меня неимоверно радовало, что она, наконец, закончилась.

Я вышел в обычный скверный лес, где сквозь густо переплетённые ветви едва пробивались редкие солнечные лучи. Рядом со мной, направляясь к древню с вертикальным зёвом на стволе, вольготно прошагал порченый кабан. Я мысленно пожелал ему удачной смерти и отправился к выходу из скверного леса. Пять километров хода, и я наконец-то выйду на нормальную землю, а голые ступни изнывают от хождения по кривым веткам и скрюченным корням.

Через пять секунд раздалось болезненное похрюкивание, похожее на чихание старого двигателя. Кабан начал раскапывать корни, но древень так и не переломал ему хребтину веткой. Кабан обыденно ковырял клыками землю около корней древня, и вскоре откапал массивный корень цвета апельсиновой корки. Кабан начал гладить его раздвоенным копытом. В какой-то момент корень щупальцем осьминога прижался к шершавому стволу, но древень даже в этот момент никак не отреагировал. Порченая свинья чуть передвинулась и откопала новый корень, а затем погладила и его. Потом был ещё один, и ещё. На каждом из поднятых корней свисала мишура коротких волосков, а у каждого вкопанного в землю они уходили вглубь земли натянутыми струнами.

У древня оказалось восемь оранжевых корней. Последний прижался к стволу и древень весь задрожал. Послышался треск ветвей, сверху посыпалась труха. Древень со скрипом, на ползучих извивающихся обычных корнях вытянулся из земли на добрые полметра и отправился на восток, раскачиваясь в такт ветру. По пути из его нижней части пня выпало что-то размерами с футбольный мяч и с неявным бронзовым отблеском. Кабан подскочил к шару и широко раскрыл клыкастую пасть. Раздался треск ломаемых кирпичей об арматуру. Ветер принёс аромат свежеобжаренных грецких орехов, топлёного коровьего молока и шоколада. Мой рот наполнился слюной.

Кабан закончил трапезу и побрёл на запад, оставив от мяча кучу ошмётков. Раздробленная крупная скорлупа практически невесомая и на гранях поблёскивала начищенной медью, а один из кусков оказался гораздо крупнее остальных. Внутри него осталось содержимое бордового цвета с фиолетовыми прожилками, по консистенции напоминавшее твёрдый пудинг. Я подцепил немного этого скверного пудинга пальцем. От наивкуснейшего запаха в животе заурчало. Я приоткрыл рот, но тут же отодвинул палец. Раз зёв у древня сбоку, а гравитация давит всё вниз, то… Нет, лучше об этом не думать.

Я облизнул палец, языка коснулся вкус шоколадного мороженого с орехами. У меня задрожали руки от осознания устройства скверных мест и их обитателей.

«То ты и это всё…» – я ошалело посмотрел в сторону цветастого леса. – «Ты и это вот всё… взаимосвязано?»

Я, теряясь в догадках, побрёл в сторону свободной от порчи земли. Она примерно километра три в диаметре, где обычная земля лишь центральный километр, а боковые – преддверье скверны. Эта круглая зона на западной стороне через тонкую свободную дорожку соединялась с другой свободной зоной, овалом вытянутой на северо-запад. Как раз через такие свободные земли я и хотел добраться до тех разумных.

Я три часа шёл, раздумывая обо всём недавно случившемся, сжимая в руке скорлупу со скверным пудингом. Они никуда не испарились. Меня настолько это шокировало, что я постарался как можно быстрее расстелить спальник и лечь спать, предварительно накрыв скорлупку травой.

Утром у меня был не самый плохой перекус со вкусом шоколадного мороженого. А ещё будоражили мысли, что появилась какая-никакая постоянная пища, а из прочной скорлупы можно будет сделать посуду. Надо будет только проверить несколько моментов, но уже после поселения разумных.

***

Семь дней перехода по скверным местам, два наисильнейших ливня, из-за которых я едва не простудился, и один съеденный кабан скверны. Я преодолел всё это ради разумных в поселении и их помощи. Получу ли я её? Сильно сомневаюсь.

Те серые треугольники оказались орочьими юртами. Я при виде их чуть не расплакался: сердце трепетало от предвкушения ближайшей беседы хотя бы о какой-нибудь мелочи, хоть чуть-чуть. Но надежды мои идиотски. Скорее всего, две тысячи лет назад скверна поглотила практически весь материк с постройками и разумными. А потом в некоторых местах отступила криво: в этой стоянке третью юрт стояла на обычной траве, а около других жилишь трава покачивается у середины серых стен.

Среди юрт стояли нежить из орков с кожей от бледно-розового до тёмно-зелёного цвета со вспухшими волдырями, с некоторых полопавшихся сочился бледно-жёлтый ихор. Одни орки высокие и с широкими плечами, другие высокие и поджарые, третьи внешне как человек. Некоторым оркам скверна раздула тела, вытащила наружу кости, добавила руки, голов или ног; или же заменила обычные ноги на козьи. Либо же, как у шедшего на меня двухметрового перекаченного орка, скверна отрезала левую руку, а вместо правой кисти приделала длинный и острый костяной тесак.

Тварь каким-то образом почуяла меня за сотни метров до стоянки и попёрла чётко на меня. Медленно, не сбавляя темпа и прихрамывая на правую сторону от перевеса. Так ещё за этой нежитью увязались ещё две твари, чтобы затем так же чётко пойти на меня. До них метров триста, сейчас можно не переживать.

Я какое-то время пятился назад, но бесполезно – орк с тесаком ходу не сбавлял. Я снял со спины рюкзак и спешно отвязал костяно-каменный топор.

«Слышь, хтонь – может, уйдёшь обратно?» – я постарался пробиться в сознание нежити. Она ничего не ответила, лишь глухо прорычала расшатанной бензопилой.

Мана: 180/180 + [2483/2500]

Я посмотрел на длиннющее и острое лезвие тесака нежити – и на свой неказистый каменный топор с костяной рукоятью, перевязанный козьей кишкой.

«Нужно что-то посущественней», – подумал я, прицелившись указательным пальцем.

Я ждал, когда нежить приблизится на пятьдесят метров, нынешнее рабочее расстояние [Магические стрелы]. Но стоило нежити подойти на такое расстояние, как она резко побежала на меня. Я аж опешил от такого и одну за другой стал посылать стрелы в тварь. Но они просто с лёгким хлопком ударялись ей в грудь.

Сорок, тридцать, двадцать метров. Тварь слишком быстро сокращала расстояние. Я побежал спиной назад, запуская в тварь стрелы. В неё попали уже двенадцать стрел, но ей плевать, лишь из её искорёженной пасти вырывается тихий рык.

Тварь сократила расстояние до пятнадцати метров, впитав в себя уже шестнадцать стрел. И ничего. Я запустил ещё две стрелы и резко развернулся, собираясь бежать. Я вдавил ногу в землю, но она невольно прок скользила по влажной после вчерашнего ливня траве. Я плашмя упал на землю, расставив руки в стороны от удивления. Воздух выбило из груди, зрение покрылось рябью – но вибрация привела меня в чувства, переключив сознание на рефлексы. Я перевернулся на спину, выставил обе руки и, отталкиваясь ногами, чтобы отодвинуться, стал запускать с каждого указательного пальца по стреле.

Каждый из четырёх кривых зрачков в глазах твари смотрел строго на меня. Она бежала, приближалась. Восемь метров, шесть метров. Нежить занесла над головой тесак. Ей четыре метра до меня. С моего пальца сорвалась двадцать четвёртая стрела.

Уровень повышен с 1 до 3

Получено 10 очков характеристик, 2 очка навыков

Правая нога нежити подогнулась и та упала, остриё тесака вонзилось в землю рядом с моей ступнёй. Я со страху продолжил ползти назад и запустил ещё четыре стрелы. Сердце колотило по рёбрам, в висках стучало молотом, дыхание сбоило.

Двум остальным тварям до меня метров триста. Обе размером с человека, но первой твари скверна срастила мизинцы и безымянные пальцы, превратив их в длинные костяные лезвия, и заменила ноги на козьи и тварь теперь раскачивается при каждом шаге. У второй же твари нет головы и шеи. Из ключиц и плеч торчат бритвенно-острые и загнутые клыки, несколькими рядами проходя вокруг провала в утробу.

Я кое-как встал, едва держа равновесие на ватных ногах – но оставаться здесь уже нельзя. Свободная от скверны зона вытянулась с юга на север, стоянка в её северной части, а я пришёл с юга. Хотелось бы сходить на восток, за небольшим скверным лесом должна быть огромная свободная зона с нормальным лесом и с широкой равниной.

Я быстренько прибежал к рюкзаку и привязал к нему топор, а пока это делал – из видимости пропала тварь с козьими ногами. Только я приготовился к внезапному нападению со спины, как вдалеке зашевелилось. Тварь, оказалось, упала на землю и неуклюже пыталась встать, каждый раз падая обратно. Но зубастая хтонь шла за мной неуёмно, прихрамывая на обе ноги. //Маны\\ у меня мало, в ближнем бою твари не зарубить. Остаётся надеяться на скверну.

Под южной частью свободной зоны расположен порченый луг с изменённой травой. У неё ярко-салатовая листва, шириною в метр и длиною в два с тёмно-голубым отблеском, и она частенько скручивается и с громким хлопком бьёт по земле. Но до той травы далеко, так что я поспешил на восток к привычному порченому лесу. Искорёженные деревья и окопавшиеся древни, кабаны, кошаки, кроли и бессчётное количество скверной травы, растений, насекомых и даже несколько видов грибов. За эту неделю я увидел многое, даже начал подмечать в поведении порождений какую-то логику.

Я позже обязательно чуть внимательней изучу порождения, особенно древней с их «орехами». Но сейчас есть другие задачи. Лог…

Уровень: 3

Опыт: 3499/4000

Мана: 42/180 + [1263/2500]

С орка мне дали почти семь тысяч [опыта]. Если учитывать, что это лишь три процента от верхней границы перехода на следующий уровень – то у нежити должен был быть двести тридцатый //уровень\\. Но тогда бы у твари [жизней] было бы неимоверно, а я двадцатью четырьмя [Магическими стрелами] нанёс ей, получается, шесть сотен [урона]. Шизофрения какая-то получается.

Ну хоть получил дополнительные //уровни\\, уже спасибо. Десятку полученных [очков характеристик] я сразу отправил [Магию], увеличив [ману] на сотню ради двух дополнительных [Магических стрел]. А из теперешних семи [очков навыков] два оставил про запас, а с пятёркой провёл эксперимент. Я перешёл на вкладку с //навыками\\ и увеличил //Чувство магии\\. Его //уровень\\ поднялся с десятого до одиннадцатого, сожрав пятёрку //очков навыков\\. Теперь понятно, что [навыки] с одиннадцатого по двадцатый //уровень\\ требуют по пять очков.

С одной стороны – на одну загадку меньше, с другой – очень плохая новость. По рассказам сестрёнки, на двадцать пятом //уровне Чувства магии\\ можно чувствовать живое существо, не видя его. Мне бы это очень пригодилось, но с такой прогрессией по //очкам\\ мне потребуется не один год для такого. Ещё бы понять, почему я до сих не смог изучить [Магическое копьё]. Возможно, дело в нулевом [Интеллекте], но без крайней надобности вкладывать [очки характеристик] не стоит. Да и, скорее всего, копьё тоже деградировало вслед за стрелой.

Я остановился недалеко от скверного леса и развернулся. На лугу пусто, но я долго высматривал тварей. И только я уверился в безопасности – как впереди замаячил силуэт без головы. Нежити две, а [Магических стрел] хватит лишь на одну. Но в лесу есть древни. Не мои заботы, если кто-то запнётся о массивные корни, получит веткой по хребтине и будет сожран. Но мои заботы – такую встречу организовывать.

Ближайший древень обрадовал меня. На его стволе нет вертикального зёва, зато около верхушки вертикальные трещины проходят кольцом по стволу. Свисающие макаронинами ветви практически касаются земли, а за приподнятые корни слишком легко запнуться. Это уже переходная стадия, между окопавшимся древнем и древнем-ходоком, и охотится она на любые порождения. Да и его ветки вытягиваются метров на пятьдесят.

«Выручаешь», – я чуть погладил серо-коричневую кору, испещрённую кривыми бороздами. – «Займусь вашим изучением при первой возможности, раз от вашего вида можно получить не только «орешки», но и защиту».

Я отошёл за обычное искорёженное дерево и посмотрел на древня.

Мне нельзя полностью полагаться на защиту скверны. Со следующим //уровнем\\ обязательно увеличу [Силу] и раскрою [Рывок], он пригодится быстро разорвать дистанцию с нежитью. А ещё, раз каменно-костяной топор годился только как инструмент, то нужно придумать оружие для защиты и для атаки, чтобы тыкать с безопасного расстояния в порождения и ковырять землю под корнями древней. Оружие должно быть не длиннее моего роста, и ни в коем случае я не подумаю про копьё: каменный наконечник сложно накрепко привязать к палке, да и копьё само по себе неудобно.

Безголовая тварь приблизилась к скверному лесу достаточно, чтобы оказаться в ветках древня, но тот никак не отреагировал. Нежить переступила невидимую границу скверны. И резко остановилась. Она согнула спину и направила на меня клыкастый зёв со склизким пищеводом. Клыки отъехали в стороны, пищевод трубой выскочил наружу. Конец пищевода сжался, напомнив о плюющемся пауке.

Я едва успел заскочить за дерево. Что-то с хлюпающим звуком попало в дерево. Послышалось шипение. Я аккуратно выглянул. А уже в следующее мгновение нёсся вглубь леса. Ветки стегали по голому телу, кожа горела от ударов – но моя жизнь зависела от того, как быстро я способен перебирать ногами. Безголовая тварь бежала за мной, приложив руки к груди и ловко огибая торчащие корни, будто видела их.

Я бежал, придерживаясь чёткого ритма дыхания, и тварь постепенно отставала, но в любой момент мог полететь едкий сгусток, да и на бегу в лесу магией стрелять неудобно, вдруг запнусь о корень и «привет-пока». Что же произошло? Как зашла нежить в скверный лес, так давай плевать да бегать.

Идея родилась быстро, я сразу изменил направление бега. И вскоре выбежал из скверного леса. Вслед за мной выскочила нежить. На нормальной земле её ноги тут же обмякли, она запнулась и с разбега воткнулась зёвом в землю. Послышался треск зубов.

Я остановился, боком проехав по сырой земле, и прицелился в тварь. Меня трясло от забега наперегонки со смертью, грудь разрывало в попытке вдохнуть. Пришлось отвлечься и восстановить дыхание. Заодно осмотрелся. Козлоногую нежить не видно, но она явно где-то упала. Зубастая тварь встала и вразвалочку пошла на меня, медленно переставляя ослабевшие ноги, подтверждая догадку: нежить усиливается в скверных местах, или же слабеет на свободной земле. Вот только как объяснить, что та нежить с костяным тесаком так резко ускорилась при приближении?

В козлоногую тварь полетело четыре [Магических стрелы]. Потом ещё четыре стрелы. Ещё четыре.

Уровень повышен до 4

Получено 5 очков характеристик, 1 очко навыков

Тварь сдохла после десятой стрелы, а остальные две ударились в труп. Это хорошо, с оставшейся //маной\\ можно справиться с козлоногой нежитью. Лог… Полторы тысячи //опыта\\ с этой твари? У неё был пятидесятый уровень? Как такое вообще возможно, они… А, собственно – какая разница? Всё равно я ответы сейчас вряд ли получу.

Козлоногую нежить пришлось дожидаться долго: она слишком часто падала и неуклюже вставала. На двенадцатую магическую стрелу нежить сдохла, мне прибавилось ещё полторы тысячи опыта.

Остальная нежить на свободной от скверны земле всё так же стояла неподвижно, но в зоне скверны нежить двигалась. Одна тварь брала палку с земли и несла в сторону, а принеся – ждала несколько минут и несла обратно, где бросали на землю и вновь поднимали, зациклено повторяя из раза в раз. Другая тварь брала ведро, шла метров сто и возвращалась, чтобы поставить ведро и повторить всё вновь. Одни порождения бесконечно заходили в юрты и выходил, другие взмахами рук что-то показывали, третьи кормили несуществующих лошадей, четвёртые тренировались с невидимыми мечами. Скверна будто поглотила орков в моменте будничной рутины и возродила с последним воспоминанием, повторяемым нежитью из раза в раз.

В стоянке, вытянутой широкой линией на северо-запад, на обычной земле стоит примерно пятьсот тварей, из которых около тридцати крупных и сотню средних, и полторы сотни нежити в скверной части. Что же лучше: подготовится к зиме, или настрелять дополнительных уровней?

Если выбрать второй вариант, то проще вскрыть вены. Мне не хватит никакой живности, чтобы пережить зиму. Я могу протянуть до весны, только если животные будут сами приходить ко мне в пещеру, а я не потрачу и толики энергии на её поимку. Вот только что вся скудная живность кончится раньше весны. Как бы ни хотелось признавать, но моё выживание завидит от скверны. А для этого до холодов надо её хоть немного изучить.

После всех забегов и нервотрёпки во всём теле чувствовалась слабость, так что я присел недалеко от тела зубастой твари. К сожалению, через два часа нежить испарилась, ничего не оставив после себя, так что я отправился на восток через порченый лес, к огромной свободной зоне. Но всё время мысленно возвращался к стоянке орков. Их юрты сделаны из ткани, а ткань – это одежда, травяной матрас, подушка и другое.

Осталось две недели до конца лета, а до первых холодов надо решить вопрос с едой. Те же орехи от древней питательны, судя по вкусу и ощущениям, но их одних недостаточно. В цветастом скверном лесу есть грибы со странными мешочками под шляпкой; есть кусты с колючками вместо листьев и торчащими из-под земли прямоугольными розовыми клубнями; есть странная паутина с завёрнутыми в неё шариками, размером с полпальца и цвета густой карамели. Не знаю, как это всё добывать, но я обязан узнать: от этих знаний зависит моя жизнь. Есть ещё, конечно, ещё и сами порождения, но их поедание лучше оставить на экстренный случай.

Я прошёл через скверный лес, светящийся наркоманский и потом опять через скверный лес, внимательно осматривая каждое порождение. Даже незначительная деталь могла стать ключом к пониманию его повадок.

На ночь я расположился в преддверье скверного леса. Через километр начинался огромный луг, а за ним нормальный лес. К нему я подошёл ранним утром, но вглубь не заходил. Всё равно в метрах ста от опушки прекрасно видел сваленные в кучу деревья, притом кронами сваленные в одну точку, образуя подобие огромного шалаша, сплетаясь толстым и ещё живыми ветками. Да и корни вырваны наполовину, чтобы деревья продолжали жить.

Если в будущем идти опять к стоянке ради ткани, то в этом лесу я найду укрытие. Неплохо бы понять, кто вообще создал такой шалаш, но даже [высокогрейдовый] медведь по сравнению с нежитью лишь бегающая меховушка. Как только решу проблему с едой, так всенепременнейше схожу за тканью. Надо только чуток себя обезопасить.

Я вызвал лог-файл, закинул в [Силу] пять //очков\\ и принялся бегать, концентрируя ману в ступнях. Пять минут коротких пробежек и подошву ступней словно окунуло во что-то смолянистое, и меня бросило вперёд. Через три метра не самого грациозного полёта я приземлился, проскользнулся и плюхнулся на задницу.

Возможно изучение умения [Рывок]

Стоимость изучения: 1 очко характеристик

Я подтвердил изучение и ещё минут пять сидел на земле, задумчиво смотря вдаль. Благодаря изучению //Рывка\\ стало ясно, что разумные в этом мире тратят //очки\\ как все люди в мире прошлом. – если не обращать внимания на магию. Хочется проверить одно предположение, но [очки характеристик] закончились. Буду ждать следующего //уровня\\.

На четвёртый день пути случай подкинул мне сюрприз. Я ушёл чуть восточней для проверки очередной свободной зоны, но половина того, что с горы казалось свободной зоной, на деле оказалось порченым местом с искривлённым кустарником, напоминавшим малиновые кусты с крючковатыми шипами и рассечёнными надвое листьями. Как раз те самые кусты, из которых те два парня добыли тонкую леску. Все причины для будущего похода найдены, теперь осталось разобраться с едой, и готовиться к новому походу.

Глава 4

Я, сидя на коленях перед древнем, отложил копалку из кости и принялся растирать ладони, грея замёрзшие руки дыханием. Ногти мертвецки посинели, ощущение, что сейчас не конец первого осеннего месяца, а середина зимы. Руки дрожат от холода, а сейчас это недопустимо. Я не хочу в ответственный момент случайно дёрнуть рукой, иначе отхвачу веткой по хребтине и сгину в вертикальном зёве: нельзя даже мельком задеть волосяные отростки корней цвета апельсиновой корки.

Волоски служат эдакой сигнализацией, проходя линией по обе стороны массивного корня и торча из земли лишь верхней четвертью. Если кабан погладит верхнюю часть волоска, то тот инстинктивно закопается в землю и оборвётся, и рядом с повреждённым корнем опустится ветка. Но если раскопать землю вокруг корня, то волоску останется только прижаться к стволу. Думаю, это эдакий своеобразный защитный механизм от обрушения почвы. Скверна не безумная, в ней есть логика. Извращённая, перекрученная, связанная узлом, отдающая помешательством – но логика.

Когда я вернулся от орков, то, смотря с пещеры на скверны лес, мысленно разделил его на западную и восточную часть. И прошедшие полтора месяца добывал древней на западной части, постепенно продвигаясь к глиняному обвалу. И только недавно пошёл на восток. Древня, рядом с которым я растираю руки, сегодня я добуду третий раз. А в километре на западе стоит древень, уже добытый три раза и из окопавшейся стадию превратившийся в переходную.

Если вообразить карту скверного леса с древнями в виде точек, то окажется, что настоящий скверный лес именно тот, блестящий шизофренический, с яркими цветами и хтоническими порождениями. А древни стоят между ним и километровым передоверьем, образуя сетку из перевёрнутых полукилометровых квадратов. Именно древни формируют защитный лес.

Сперва идёт километровое преддверье с нулевым влиянием скверны, потом пятикилометровый защитный лес с древнями и немногочисленными порождениями, а спрятанный за ним истинный лес мог бы раскинуться на сотни километров во все стороны, не будь свободных от скверны участков земли. А так максимальная ширина истинных лесов около километров двадцати, потом вновь пять километров защитного леса и километр преддверья. Но ведь ещё существуют скверные поля, луга, рощи, холмы, зоны небольших речушек и прочее. И практически всегда эти зоны плавно переходят друг в друга. Я не знаю, как именно это происходит, но попробую узнать в ближайшие дни.

Недалеко раздалось лёгкое потрескивание. В сторону добываемого мной древня двигался порченый кабан. Осеннее солнце игралось на серо-коричневой шкуре с редкими ворсинками жёсткой щетины.

«Это моё дерево. И орех тоже мой», – я снял с пояса костяной топор с каменным наконечником. Это уже не жалкая поделка с куцым лезвием. Мне получилось обтесать крепкий камень так, что вышло широкое и острое лезвие. Оно принесло погибель уже трём скверным кабанам, и счёт пополнится в ближайшее время. Главное – бить уверенно, и быть уверенным.

Это из-за уверенности мои ноги согревают шикарные ботинки с рубиновыми точками на рыжем мехе. Две маленьких лисички замерли, увидев двуногую сморщенную морскую губку. Каждая из меховушек сидела на жопке смирно с явными мыслями: «Вау, что это за уверенная в себе ужасно выглядящая двуногая мерзость?» Слишком поздно лисички узнали, что я уверенно делаю пальцем «пиу-пиу-пиу», и так же уверенно делаю из рыжих лисичек меховые ботинки.

Но точный расчёт важнее уверенности. У скверного кабана толстая шкура и кость очень толстая, его можно убить лишь проломив череп у основания, где кость тонкая в месте крепления к позвоночнику. Но сперва кабана надо обездвижить. И будто наудачу, позвоночник твари вплотную проходит к шкуре между лопаток, торча небольшим бугорком.

Я встал на пути кабана и занёс топор над головой. Скверные порождения не обращают на меня внимания, пока им не навредить. Это помогло сделать много чего, включая коричневые кожаные шорты. Но, надеюсь, очень скоро я их переделаю в штаны. Тем более что мне до пятого [уровня] осталось набрать всего лишь пятьсот [опыта], и тогда смогу изучить несколько [умений]. Без них грустно, особенно без [Удара].

Каменное лезвие с треском проломило позвоночник порченому кабану. С истошным визгом тварь обездвижено упала на землю. Я отвязал от пояса каменное долото и широкую медвежью кость, служащую молотом. И встал перед мордой кабана, чтобы тот прекратил ворочать головой и взглядом уткнулся мне в ноги. А дальше отработанными движениями вогнать каменное долото в череп твари и методичными ударами разворошить липкий мозг, пахнущий канализацией.

[Уровень] в этот раз я не получил, [опыта] не хватило. Я подхватил грузную тушу кабана за задние лапы и кое-как поволок из скверного леса. Тварь надо освежевать, как всякое животное. Снаружи кожа кабана твёрдая и прочная, но с внутренней стороны она очень мягкая и без усилия протыкается пальцем. Но если останется после двухчасового процесса испарения, то станет вполне обычной, хоть и немного грубой.

Вскоре я снял кожу с кабана, прокопал около всех толстых корней древня бороздки и стал нежно водить подушечками пальцев по линии крепления волосков к корню. На третий проход у краёв прокопанных бороздок показались кончики волосков. На четвёртое поглаживание волоски поползли дальше, но не почувствовали земли и втянулись к корню. Он с глухим треском прижался к стволу.

Конкретно у этого древня восемь корней, но бывают древни с семью, шестью и пятью корнями. Нет ли в этом взаимосвязи? Это показатель силы, скорости взмаха веткой или количества [жизней]; или же я слишком превозношу логичность скверны? Не знаю, но убитые [Магическим стрелами] кабаны отличались друг от друга количеством [жизней]. Тем более что у них разное расположение и длина клыков, у одних раздвоенные копыта доходят до середины голени, а у других упираются в коленный сустав. Порождения скверны неодинаковы, будто таким образом пародируют обычных животных.

Последний корень вытащился из земли. Древень с поскрипыванием выкопался из земли и направился на запад, двигаясь параллельно зоне преддверья, по пути выронив шар размером с футбольный мяч, с шероховатой поверхностью и цветом старой меди. На извивающихся щупальцами корнях древень вразвалочку прошёл метров двадцать, закопался обратно. И затряс ветвями, ствол с треском начал вытягиваться, корни утолщаться. Через полчаса древень превратится в переходную форму, за это время я успею отдохнуть.

В ста метрах от начала защитного леса стоит костяная рамка для переноса вещей, к трём добытым до этого орехам я добавил четвёртый. И отвязал от рамки прямоугольную податливую розовую коробочку, размером с ладонь. Это клубень куста с ветвями как тугие металлически тросы с шипами. Если порождение скверны резко оборвёт серую перемычку между стволом куста и коробочкой, то тросы обовьются вокруг порождения и завибрируют, растирая порождение в жидкую кашицу, которую впитают корни. Поэтому надо тупым предметом медленно и осторожно передавливать перемычку. И это того стоит. Под несъедобной розовой резиновой оболочкой коробочки содержимое хрустит капустным листом, а по вкусу оно между морковью и свёклой. Оно насыщает само по себе, но если растолочь и сварить с кусочками мяса, то получится наивкуснейшее рагу.

Пообедав коробочкой и отдохнув, я отправился к недавно добытому древню, взяв с собой только каменный топор, запасной полутопор-полуледоруб и обычный камень. И, вернувшись в скверну, спрятался за обычным искривлённым деревом с широким стволом, практически в два обхвата рук. Он прекрасно закрывал меня от древня.

Я подбросил камень, замеряя его вес. И посмотрел в сторону, представив, что я участник утреннего шоу и сейчас на меня смотрят множество пар любознательных детских глаз.

«Запомните, детишки! Нельзя поступать как дядя, иначе вы поранитесь, и вас наругает мама. И меня моя мама тоже поругает, если узнает, что я тут делал. Так что, тс-с-с-с, никому!»

Я бросил в древня камень и едва успел заскочить за искривлённый ствол. Его затрясло от хлёстких ударов гибкими ветвями, они выбивали щепки из ствола, ветви надо мной шелестели клубком разъярённых змей. А я вёл отсчёт и крепко в пальцах сжимал рукоять топора. На шестидесятую секунду стук прекратился, наступившую тишину нарушал лишь редкий скрип веток. На мгновение я высунул из-за ствола ладонь – ничего. Потом выставил руку по локоть. А следом выскочил полностью, готовый воспользоваться [Рывком] – но ничего не последовало. Отсчёт в пять минут начался.

Я бросился к древню и вскоре раздался звук рубки дров не топором, а ломом. Я махал топором чётким метрономом, методично, боясь устать раньше времени. С каждым ударом дрожь отдавалась в локтях болью – но я продолжал рубить. У древня уж точно много [жизней], но его нельзя убивать магией.

На четвёртой минуте в стволе древня появилась крохотная выдолбленная рана, сочащаяся густым белым соком. Я закончил и спрятался обратно за широким деревом. Руки дрожали, казалось, что я всё ещё рядом с древнем и бью его тупым топором. А через минуту древень вновь принялся хлестать дерево в попытке добраться до меня. Через минуту всё прекратилось. Я выступил вновь, чтобы через четыре минуты вновь спрятаться за деревом, закачивая второй раунд. За ним пошёл третий. Четвёртый. Пятый.

Уровень повышен до 5

Получено 10 очков характеристик, 1 очко навыков

Оповестила [система], когда на шестому раунде я в очередной раз ударил топором по стволу древня, выбив брызги белого сока. Я увидел оповещение и тут же отскочил в сторону. Ветви древня вздрогнули и взметнулись к небу, ствол вытянулся вслед за ветвями, извилистые и массивные корни напряглись в предсмертной судороге. Ствол древня оторвался от земли на десятки сантиметров и рухнул обратно, ветви безжизненными лианами сползли по стволу до самых корней. С чавкающим звуком на плоской верхушке древня открылся зёв из восьми треугольных створок. Почувствовался тошнотворный запах водорослей, протухших и облитых скипидаром.

Теперь мне понятно в древне почти всё: как он развивается, как ест, передвигается, умирает. Осталось узнать главное, и самое неприятное. Я вновь повернулся в сторону, якобы смотря в объектив вымышленной камере.

«Запомните детишки, лазить по мёртвым порождениям скверны очень опасно. Вы главное знайте, что… Что я схожу с ума», – я закрыл лицо ладонями. Как же хочется поговорить хоть с кем-нибудь. На сердце так тяжко, что впору повредить себе ладонь, прислонить её к одному из добытых орехов, оставить на нём след и пририсовать мордашку. И назвать Троцким. Будет мне другом, буду кричать ему: «Троцкий, у тебя в голове пудинг! Брат, пойми, у тебя желе вместо мозгов!»

Я мотнул головой, отгоняя грусть. Вот встречусь с семьёй и наговорюсь, а сейчас надо сосредоточиться.

Я подёргал за одну из висящих веток, убеждаясь, что выдержит меня, и полез наверх, упираясь ногами в ствол мёртвого древня. Тот чавкающий звук, как оказалось, был звуком оторвавшегося пищевода от восьми равных долей, они частями общей крышки закрывали зёв. Теперь пищевод лежал внизу ствола вместе с другими внутренностями, истекая белёсым ихором. Вся внутренняя часть древня обтянута жёлтой и прочной плёнкой, от верха и до начала корней. А ещё по внутренней стенке ствола сверху вниз тянутся восемь вертикальных выступов, напоминавших обтянутый склизкой желтоватой тканью хрящевой сустав. Притом каждый выступ начинался ровно под одной из восьми долей крышки зёва. От надавливания они все двигались, где-то цельно, а где-то изламывался. Я попытался вырвать содержимое, но желтоватая плёнка оказалась слишком прочной для голых рук.

Вскоре я вернулся к древню с двумя ножами на поясе, поднялся обратно. И осознал, что подвижные выступы тянутся от толстых корней апельсинового цвета долей крышки зёва. Я проткнул жиловатую плёнку поверх выступа и с трудом сдержал внутри себя недавно съеденную розовую коробочку. То, что раньше пахло гнилыми водорослями – теперь воняло прелой соломой. Содержимое выступа толщиной в полторы фаланги большого пальца, длиной метров восемь, серовато-белёсым цветом напоминает нервное волокно, а по консистенции как наполовину сваренная спагетти.

Перевешиваясь в отвесный дурнопахнущий ствол, мне пришлось сильно постараться, чтобы вытащить все восемь макаронин. Две оказались восьмиметровыми, две четырёхметровыми, а остальные в мой рост. У каждой на концах утолщения, которыми макаронины крепились к корням, долям зёва и друг к другу. Я пальцем собрал немного белёсого ихора с их поверхности, поднёс к языку. И очень долго отплёвывался, стараясь избавится от вкуса сгнившего помидора.

Вытащив макаронины на обычную землю, я вернулся за оставленным около древня инструментом. И замер. Далеко впереди, со стороны истинного леса скверны, раздалось пощёлкивание сотен жвал и хитиновых лап. Гул нарастал, превращаясь в жужжание расхлябанного вентилятора.

Со стороны скверного леса в мою сторону хлынули блюдцеобразные твари длиною в локоть и с шестью короткими лапками, на передней части их тел рот как шнек от мясорубки, окружённый дюжиной хитиновых жвал. На моё счастье – волна скверных крабов мчалась к древню. Они взметнулись по стволу и толпой упали внутрь. Из ствола раздался шквал чавканья.

Спустя несколько минут крабы с треском прогрызли дно древня, саранчой сожрали оранжевые корни и умчались обратно в скверный лес. Я аккуратно, с опаской приблизился к стволу. На постукивание костяшками пальцев опустевший ствол отозвался глухим постукиванием: внутренности оказались полностью выеденными. Вскоре оставшаяся древесная оболочка начала источаться. С жалобным хрустом отломилась одна из долей зёва вместе с ветками, потом ещё одна, а через несколько минут древень рассыпался трухой.

Меня эти крабы перепугали до седой шкурки: передвигались быстрее моего бега, и страшные как не знаю что. Они мне раньше не встречались, но западней стоит ещё один древень переходной стадии. Думаю, он поможет мне проверить кое-какую теорию. С убитого древня я получил почти две тысячи [опыта], но я замучился бить его каменным топором. К сожалению, но их не получится использовать как источник [опыта], а если убивать магией, то добычи уж точно не останется.

Спустя ещё один утомительный час махания каменным топором – второй древень лишился семи нервных трубок различной длины, ровно по количеству толстых корней апельсинового цвета. В этот раз я действовал быстро и на всякий случай отрубил оранжевые корни. Как и в первый раз, через тридцать минут после убийства древня послышался шквал щёлкающих мандибул. Крабовидные тарелки обглодали внутренности древня и умчались обратно.

Может быть, эти крабы как бы подчищают за скверной, экономя каждую кроху порченого вещества? В скверне ведь есть некая логика, и чем дольше я за ней наблюдаю, тем больше она напоминает некую экосистему, а эти крабы могут быть и не чистильщиками вовсе. Древень как некий альфа-хищник может пожирать порождения, а его после смерти пожирают крабы и переносят накопленные в нём вещества и энергию с одного места в другое. Звучит дико, но за прошедшие четыре месяца я видел многое, и каждый раз скверна не перестаёт меня удивлять. Поэтому мне следует быть готовым ко всему.

Я встал в стойку: правая нога чуть назад, левая вперёд, ступни развернул в сторону для лучшего сцепления, кулаки поднёс к подбородку, плечи сжал, согнулся в суставах, напряг каждую мышцу. Сильный удар – это когда бьёшь не только рукой, но задействуешь всё тело. Именно поэтому я напитал маной каждую мышцу и сустав в теле, а во время удара собрал её в кулаке.

Возможно изучение умения [Удар]

Стоимость изучения: 1 очко характеристик

Надо будет потом проверить, остаются ли после порождений запчасти, если их убить с помощью [умения], ведь они требуют [ману].

Мана: 275/280 + [2500/2500]

Выносливость: 150/200

Когда я пользовался [Рывком], то сомневался, что все физические [умения] в этом мире для разумных требуют по пять [маны] и пятьдесят [выносливости]. Теперь я в этом уверен. И это же доказывает одно давнее предположение. Если пять [маны] и пятьдесят [выносливости] умножить их на десять – то получится именно столько, сколько съедают физические [умения] в моей истинной форме. Дракон для [системы] – тот же разумный, только с множителем.

Стоило мне подтвердить изучение [Удара], как подоспела новая подсказка.

Внимание, вами достигнут лимит количества [умений]

Текущее количество [умений]: 5/5

«Ну, здравствуй, ограничитель в двадцать пять [Интеллекта]», – я невольно улыбнулся, радуясь привычному явлению. Оставшиеся четыре очка [характеристик] я закинул в [Магию]. И призадумался. Мне теперь просто необходимо идти к орочьему лагерю. Надо увеличить [ману] и [выносливость], а на прокачку [Интеллекта] потребуется двадцать пять [очков], это пять [уровней]. Ну а для поднятия [Чувства магии] до двадцатого [уровня] потребуется сорок пять очков [навыков], то есть сорок пять уровней – это ужасно много. Но именно магия поможет мне выжить на этом материке.

Через два часа закончилось испарение белёсых нервных трубок с двух добытых древней. Многие испарились, а оставшиеся ужались, почернели, уплотнились и распрямились. Восьмиметровые ужались до пяти метров, четырёхметровые до двух с половиной, а двухметровые до метра с четвертью. И их утолщения в концах так же усохли, став круглыми тяжёлыми окончаниями, немного продавленными в месте соприкосновения с землёй. Я для опыта просунул между двумя скрюченными деревьями самую длинную трубку и навалился всем весом на самом конце. Чем длиннее рычаг, тем меньше нужно приложить сил, чтобы его сломать, вот только чёрная палка едва ли прогнулась на несколько градусов. И тут же выпрямилась, когда я прекратил давить.

Сегодняшний день мог бы быть отличным, ведь нашёлся наипрекраснейший посох. Твёрдый, прочный, и достаточно лёгкий: в пятиметровой палке не больше трёх килограмм. А раз каждая нервная трубка ужимается практически на треть, то трёхметровая трубка ужмётся до моего роста. И я как раз добыл одну такую, со второго древня – но она испарилась. Вот что за гадство, а?!

В пещеру я вернулся к закату и довольно осмотрел запасы. У стены теперь лежит сорок штук орехов, и если зимой они не добываются, то буду съедать по одному в три дня и протяну до весны. Но всё будет сильно легче, потому что рядом с орехами лежат сто розовых коробочек: одной достаточно, чтобы полдня чувствовать себя сытым. Но и этого мало. Надо добыть ещё штук десять орехов и тридцать коробочек. Ещё надо доделать штаны, добыть посох из нервных трубок и придумать способ, как придать форму усыхающим набалдашникам.

Дел в ближайшие дни невпроворот. А сейчас я продолжил эксперименты, взял одну из недавно полученных чёрных палок и с силой пошкрябал ею по острым камням. На палке не осталось и царапины. Вода с палки стекала как с пластика, а на огонь ей плевать.

Я всячески экспериментировал, стараясь найти палкам применения. Именно из-за прошлых экспериментов я получил три замечательные вещи. Первая – скорлупа от орехов, от огня не горит и не трескается, я использую её как кастрюлю. Вторая – оболочка розовых коробочек, горящая почти сутки. Их оболочка горит практически сутки. Огня даёт мало, но за полчаса вполне способна вскипятить половинку ореха, заполненную водой – а это литра два воды.

Ну и третья – оболочка от шариков карамельного цвета. За толстой скорлупой скрыто мягкое зерно с ноготь мизинца, но бодрит как укол адреналина: я в первый раз три часа бегал беспрерывно, пока не успокоился. Да и шарики редкие, и добывать их опасно, но их скорлупа мне нужна. Если её высушить, растереть в порошок, смешать с глиной примерно один к десяти, добавить пять частей воды – то получится густой цемент.

Как раз этим цементом я и скрепил камни, построив маленькую квадратную печурку во входной пещере, под которой всегда горит розовая оболочка и греет воду в скорлупе ореха. Скверный уголок какой-то получился. Но эти скверные дары крайне полезные: не надо заморачиваться с огнём, водой, едой, с посудой, кожей, палками. А скоро леску добуду из тех резиновых шипастых кустов заживу.

Вы прожили ещё один год

В истинной форме получено 5 очков характеристик, 1 очко навыка

В форме Кта’сат получено 1 очко характеристик

В форме Кта’сат получено 1 очко навыков за пять прожитых лет

«С днём на-рож-де-нья ме-ня», – мысленно пропел я и чуть не рассмеялся, закинув накопившиеся пять очков [навыков] в [Чувство магии], а полученное очко [характеристик] в [Магию].

Сейчас подходит к концу первый месяц осени, до прихода холодов осталось не больше тридцати дней. За эти дни надо подготовиться к походу, добыть леску, добраться до леса с поваленными деревьями и обустроить временное жилище, убить как можно больше нежити и забрать с юрт ткань. И вернуться «домой».

Глава 5

Коричневая тварь с телом из восьми сегментов молнией спустилась по скрюченному стволу дерева. Голова у неё как у богомола, сплюснутая и вместо мандибул скрученный в завитушку хоботок, а паукообразные лапки выходят из верхней части сегментов тела. Тварь по светло-зелёному мицелию пробежала к несуразному грибу. У него вытянутая шляпка кислотно-оранжевого цвета с бледно-синей крапинкой и костяными лезвиями с внутренней стороны, а на тонкой и длинной серой ножке висят четыре мешочка игривого зелёного цвета, размером с кулак. Если задеть один из мешочков, то ножка гриба мгновенно согнётся, шляпка опустится до земли и всосёт в себя всё, чего коснётся, и завибрирует лезвиями.

Тварь забегала вокруг гриба, пока резко не свернулась кольцом, подняла хитиновые лапки и по две направила в центр крепления мешочков к ножке гриба. Лапки синхронно стукнули по креплениям, мешочки отвалились с едва различимым хлопком. Порождение подхватило их лапками и заторопилось к ближайшему дереву, но из-за дополнительного веса медленно перебирала лапками и даже забраться на ствол не смогла. Ей пришлось выпустить один из мешочков. Поднявшись к густо сплетённым ветвям, гусеница распрямила хоботок и вонзила его в плод.

Я поднял оставленный мешочек. Мягкий, он покачивался как наполненный водой. Заодно раздавил парочку забравшихся на него скверных букашек. Они игнорировали моё существование, и за их убийство [опыта] не дали, как и за любое насекомое. Из густо переплетённых веток раздался чпокающий звук. Гусеница выпила плод и скрылась в ветвях, выбросив пустую зелёную оболочку. Её с плодом я положил в котомку, привязанную к посоху. Семь древней потребовалось зарубить, чтобы получить нервную трубку в три метра длины, после испарения ставшей чуть меньше моего роста. За этот посох удобно держаться, и он не путается в ветвях. А ещё я придумал, как контролировать усыхание набалдашников. Теперь на верхней части посоха небольшая выбоина, к которой я и привязал котомку, а снизу посоха острый штырь: и в землю воткнуть, и как копьём воспользоваться.

Сегодняшний день заполнен событиями, кроме увиденного способа добычи зелёных мешочков я встретил новые порождения. Будь то луг, лес или что-то ещё – у каждой скверной зоны они свои. Это логично. Но существуют ещё и «переходные» твари.

Практически все порождения истинного скверного леса, со светящимся мицелием, проживают в густо переплетённых ветвях скрюченных деревьев. Кроме недавно виденной гусеницы сегодня я видел ещё одну, но у неё полусферические сегменты тела, вогнутые с внутренней стороны, и паукообразные лапки растут как раз из центра внутренней вогнутой стороны. И в этом же лесу обитает тварь, похожая на стрекозу без лапок и с напоминающими москитную сетку крыльями. Они перед приземлением на ствол дерева распадаются водопадом волосков. Притом дерево не реагирует на стрекозу, даже когда та свой сплющенный крокодилий рот просовывает внутрь коры. Но эти стрекозы частенько встречаются на лугу. Как и крохотные собачки с бульдожьей мордой, коротким телом и всего лишь с одной парой лап. Они тоже зачем-то нужны, раз обитают между скверным лесом и лугом с резиновыми кустами.

От мыслей отвлекла приятная находка. Над скрученными корнями одного из деревьев висла гроздь шариков карамельного цвета, обёрнутая в серебристую паутину. У свежих шариков цвет густой карамели бодрящее зерно ещё не успело сформироваться, а под бледно-жёлтой оболочкой можно различить мелкую гусеницеобразную тварь. Если паутина из четырёхугольных ячеек, то это кладка гусеницы с вогнутыми внутрь тела сегментами, а недавно виденная гусеница делает ячейки в шесть углов. Не знаю, почему они откладывают яйца около корней деревьев, но это – самое безопасное место, если в густых переплетённых ветвях идёт борьба за скверную жизнь.

Но зачем скверным порождениям такая защита для потомства? Меня передёргивает от мысли, что скверные порождения размножаются как всякое нормальное существо. Защитные древни вообще пародируют рост обычного дерева, появляюсь на месте смерти предыдущего. В течение суток из оставшейся трухи вылезет росток и за день вырастет в полноценного древня. Ещё бы узнать, как оставляют потомство другие твари, хоть те же кабаны. Так скверна хоть немного понятней станет.

Я отвязал от пояса костяной нож, нашёл два самых больших ячеистых сегмента паутины, разрезал между ними перегородку и аккуратно вытащил лишь несколько яиц, сколько вообще смог. Паутина режется легко, но можно разрезать только одну перемычку. Если больше, то паутина станет острой и моментально скукожится, прижмётся к стволу дерева и разрежет яйца. Но и пальцами много яиц не достать. Обязательно из костей животного сделаю эдакие щипцы, чтобы доставать такие шарики.

Если скверный лес защищает лес с древнями, то луг с травой и кустарником защищает луг с бугорками в земле через каждый метр. И всегда между защитником и истинной скверной есть километровая зона разграничения: в лесу её обозначают лианы на скрюченных деревьях, а на лугах – редкие пучки красной травы.

Защитники луга прячутся под бугорками и похожи на метровых крупных дождевых червей с серыми острыми концами тела. На вибрацию от моего шага они не реагируют, но стоит посохом задеть землю – как из ближайших бугорков выскакивают черви. После убийства и испарения с них иногда остаются мелкие зубы и серая кожа, вот только их очень сложно добывать. Обычно на постукивание посохом вылезают сразу трое червей, а с таким количеством я не знаю, как бороться. Но сейчас я в пограничной луговой зоне не ради червей.

Сегодня, после трёхдневного пути по скверным весям, я так долго перебирал способы добычи резиновых кустов, что моя паранойя начала громко материться. У кустов количество лиан всегда нечётно: три, пять, семь и девять, но в основном пять. Кусты не обращают на меня внимания, так что я ещё утром спокойно брал одну из лиан, оттягивал на максимальную длину и наматывал на одну из чёрных метровых палок. И так повторил бы с четырьмя лианами из пяти, чтобы они не распутались. А затем бы перемотал бы всё на одну палку, но чередуя намотку по часовой и против часовой стрелки, и если куст дёрнется, то лианы просто не смогут размотаться с палки и не атакуют меня. Следующим делом я бы аккуратно, не повреждая лиан, чёрными палками пригвоздил бы получившуюся бобину к земле. Тех двух добытчиков метало в сторону, потому что он боролись сразу с пятью ветками. Поодиночке они спокойно удерживаются в руке. Главное – не медлить и резко рубить их каменным топором.

Именно так я бы и поступил, но лианы я добыл три часа назад, а теперь, вернувшись из скверного леса, подводил итоги. Получилось добыть так много лески, что руки путались в её клубке. Так ещё и вечерело. Я скомкал леску в шарик и кожаной верёвкой привязал к носимой рамке. И уже сейчас почувствовал, как «я из будущего» матерю «меня сегодняшнего» во время распутывания лески.

На следующий день с утра зарядил мощный ливень, я до самого вечера прятался под густо переплетёнными ветвями скверного леса. Зато получилось добыть ещё два зелёных мешочка и две оболочки. Оказалось, что гусеницы всегда действуют одинаково, и всегда отбрасывают один из плодов. Но их я пить не стал. Внутри какой-то тёплый сок, сладкий, со вкусом компота из ягод и лимонным привкусом. Настоящее лакомство. И сильнейшее снотворное. Я в день находки первого мешочка перед сном выпил его и спал почти двенадцать часов. Утром чувствовал себя бодро, будто все силы за ночь восполнились, но жалко потерянных часов для перехода.

***

Через три дня, выйдя к равнине с лесом и шалашом в нём, я быстро снял рамку с плащом. И покрепче сжал посох. Его древко по центру обмотано двумя слоями кожаной ленты внахлёст и посох не скользит в руках, а основной вес переместился в центр древка. Стало проще и быстрее двигать концами, притом одной рукой. А те семь древней принесли мне тринадцать тысяч [опыта], превратившись в два [уровня]. Все десять [очков характеристик] я вложил в [Стойкость], чтобы пользоваться [Рывком] и [Ударом] не четыре, а восемь раз подряд. Сейчас всё это мне пригодится.

«Я ведь могу просто уйти, ребята-волчата, и мы друг друга больше не увидим», – я попытался пробиться двум волкам в сознание. В ответ они глухо зарычали. Осеннее солнце блеснуло на тёмно-синих полосках серых шкур.

Волки бросились в мою сторону, моргнув красным в радужках, и разбежались в стороны, беря меня в кольцо. Один спереди, другой – сбоку.

Я громко закричал, но [Возглас страха] не подействовал на волков. [Магическая стрела], ещё одна. Передний волк уклонился, отскочив в сторону и потеряв скорость. За моим левым плечом раздался глухой рык. [Рывок] в сторону. Клыкастая морда пронеслась в десяти сантиметрах от меня. Я запустил в волка две стрелы, пока тот не успел приземлиться. Волки крупные, боли от магии им мало будет – но и этого хватило, чтобы тот запнулся при приземлении с хрустом ломаемых костей. Раздался тихий скулёж.

Первый волк прыгнул, целясь мне в шею. Я выставил вперёд посох, защищаясь. Волк вцепился в древко, я активировал [Рывок]. Нас оттащило в сторону. От неожиданности волк не успел среагировать, у него что-то щёлкнуло в шее, и он жалобно заскулил.

Я опустил острый конец посоха к земле, освобождая правую руку. [Удар]. Хрустнула верхняя челюсть волка, всё ещё сжимавшая посох. От второго [Удара] по темечку волк зажмурился. От третьего [Удара] волк ослабил хватку. Я завалился на него, придавил к земле. И потянулся к костяному ножу на поясе. Я навалился всем весом, нож хрустнул и сломался, но пробил глаз и череп и вонзился в мозг. Волка ударили конвульсии.

Второй волк хромает ко мне, поджимая сломанную лапу. Я отправил в него шесть [Магических стрел], на последней он упал. Следом я разломил два черепа ударами посоха, и попятился назад, не сводя взгляда с волков. Ноги дрожали, дыхание сбилось – я закрыл глаза, успокаиваясь и гася адреналин от прошедшей схватки. В истинной форме легко гонять по лесам стайки серых шерстяных шариков, но немного грустно, когда шерстяные шарики гоняют тебя. Одно радует – это самка с самцом. Или же вполне приличная сшитая меховая накидка.

Я отправился в лес, рассчитывая ещё и на варежки, ведь волчата могли остаться около поваленных деревьев. Но, к сожалению, нашёл там только погрызенное заячье ухо.

Два десятка берёз наполовину вырваны из земли и повалены в одну точку, переплетясь живыми ветвями в прочный шалаш. Но между стволами расстояние в руку, а листва облетела с приходом осени и голые ветки не защитят от дождя.

Сперва я осмотрел лес вокруг лагеря, убеждаясь, что поблизости нет других зверей. Заодно повезло найти упавшую ель с густой кроной, её хвойными ветками я заделал дыры в крыше и стенах шалаша, и накидал слой мха для надёжности, и в самом шалаше разложил еловых веток для пущего тепла и удобства. Затем из длинных веток сложил небольшую стену между окружавшими шалаш деревьями, делая эдакий заборчик для защиты шалаша. Последним освежевал волков и отнёс их туши в скверну – нечего запахом мяса других зверей привлекать.

На второй день я отправился в скверный лес за запасами еды, но к обеду небо закрыли серые тучи. Зарядивший ливень кончился только к вечеру, из-за увеличившейся сырости и холода я едва руки не отморозил. Пришлось застрять в лагере ещё на два дня, чтобы переделать плащ и футболку из шкуры козлов в нормальную рубаху и варежки. Притом полдня я только распутывал леску и очень громко ругался.

Леска оказалась крайне прочной и рвалась только при огромном усилии. Мелкие стежки лески плотно стягивали края вещей и не шли в сравнение с широкими стежками из кишок. Ветер не задувал под одежду, я впервые почувствовал себя в тепле, сидя внутри шалаша, кутаясь в плащ из шкуры волков и греясь огнём горящей розовой оболочки. И потихоньку разматывая леску.

***

Утром пятого дня в шалаше, или на тринадцатый день с выхода из пещеры – я отправился к орочьей стоянке. Она с юго-востока на северо-запад стоянка тянулась прямой линией юрт. Три четверти лагеря на свободной земле и последняя на скверной, там юрты стоят плотно, и двух метров между стен нет – а в нижней части они иногда стоят плотно, а иногда между юртами мог бы пронестись табун лошадей. Странно, конечно, но попытка понять эту разницу никак не поможет справиться с нежитью. Одни ростом в два с половиной метра, другие размером с обычного человека – но они все, десятками стоя на свободной от скверны земле, не двигались как отключённые от розетки роботы.

Пять сотен тварей в большой части стоянки и полторы сотни в малой. Радует, что не видно убитых два месяца назад тварей. Думаю, причина в том, что они были убиты не на порченой земле. Если это так, то хорошо, потому что у меня слишком мало [маны]. Её у меня триста тридцать от облика ящеролюда и две с половиной тысячи в резерве истинной формы. Основного объёма хватит на шесть [Магически стрел], этим нежить не убить, а в резерв лезть не хочется. Но, думаю, через несколько [уровней] всё наладится.

За четыре сотни метров до ближайшей юрты ко мне заковыляла одна из тварей: орчиха из не преображённых, таких орков на стоянке большинство. Практически у всех них вздулись тела, проступили жёлтые гнойники, пропала некоторая одежда. Но, наудачу – скверна практически не добавила модификаций нежити из обычных орков, зато добавила их всем средним и крупным оркам. К тому же их всех скверна оставила с одеждой. И подобная избирательность мне не нравится.

Я прицелился указательным пальцем в грудь идущей на меня порченой орчихи, которой скверна оставила только ботинки и пояс, но опустил руку и пошёл назад, отводя тварь на безопасное расстояние от стоянки. Родилась идея сэкономить [ману] и запустить [Магической стрелой] в ногу твари в тот момент, когда она её начнёт поднимать. Стрела обладает небольшой энергией, тварь запнётся и упадёт, а там дело за малым.

Первую стрелу я запустил рано, вторую – позже. Третья попала в нужный момент, нежить подкосило, она мешком с навозом рухнула на землю. И замерла. А в лог-файле увеличилось количество [опыта]. У меня аж приоткрылся рот от удивления, а правый глаз немного прищурился. У этой твари было всего лишь семьдесят пять [жизней]? Получается, что без скверной подпитки нежить слабеет и у неё падает количество [жизней] раза в два. Но тогда сколько было [жизней] у той твари с костяным тесаком вместо руки?

Если нежить вне скверны такая слабая, то можно натянуть леску, чтобы та споткнулась, и затыкать её посохом, чтобы не тратить [ману]. Но [Магическая стрела] – моё единственное дальнобойное [умение], им нужно пользоваться и тем самым его увеличивать [уровень]. Есть вероятность, что стрела разовьётся на десятом [уровне].

Следующую тварь получилось опрокинуть первой же стрелой. Я резко подскочил к ней и насквозь пробил череп посохом. Приколотая к земле нежить глухо зарычала и попыталась дотянуться до меня покрытыми волдырями руками. Следовало бы сходить за топором, чтобы добить тварь, но следует учиться пользоваться посохом.

Я затыкал нежить до смерти, постоянно вонзая в спину острый наконечник, а получил с твари всего семьсот [опыта]. А с прошлой твари упало тысяча [опыта]. Неужели у нежити разные [уровни]? Хотя какая разница? Пятьсот, семьсот или десять тысяч [опыта], главное – убивать нежить, поднимать [уровни] и увеличивать количество [маны].

Спустя два часа начало вечереть. Получилось выманить десять тварей и взять один [уровень]. Катастрофично мало. Такими темпами до ближайшей юрты я доберусь очень нескоро.

Вернувшись в шалаш, я съел содержимое розовой коробочки и добавил оболочку в импровизированный каменный очаг. Две горящих оболочки давали чуть больше тепла, но каждым днём холод всё сильнее пропитывал воздух. Через пятнадцать дней пойдёт снег, не хочется добираться к пещере сквозь сугробы.

***

На следующий день я проснулся, громко стуча зубами от холода. Одна из двух оболочек прогорела, а сильный ветер выдувал из шалаша жалкие крохи тепла, даже несмотря на все труды по подготовке лагеря. Так что сперва я заглянул в скверный лес и добыл розовых коробочек, чтобы и есть три раза в день, и греться по ночам от большого жара. А затем у орков первый час тренировался. Нежить медлительна, удобно посохом держать на расстоянии, а потом ударить по руке или ноге, и увести в сторону. Или воспользоваться [Рывком], уйти по диагонали и подсечь ногу, роняя нежить. Ну а дальше затыкать её остриём.

В конце второго часа мой инстинкт самосохранения грыз меня, материл и обзывал – но я обязан расти над собой. Я сразился одновременно с двумя порчеными орками. И убил их, не пользуясь магией. На скверном континенте я один, никто мне не поможет. Сколько ни лей слёз, сколько ни кричи от боли, как ни рви себе жилы – всё бесполезно, если ты слаб. А я не хочу быть слабым.

В дальней части лагеря стоял орк в два с половиной метра чистейших мышц, обтянутых смолянистой кожей с многочисленными гнойниками, со всеми конечностями и без модификаций от скверны. Мой идеальный экзаменатор, я убью его. А если во время боя пойму, что не справляюсь – то отступлю [Рывками] и расстреляю тварь магией. Но сперва потренируюсь на других орках.

К концу третьего часа убийств нежити у меня подрагивали руки от холода и постоянных ударов посохом о нежить. Так ещё тучи небо затягивали и ветер гнал влажный воздух. Я рисковал дойти до убежища промокшим насквозь.

За день я получил практически пятнадцать тысяч [опыта], два [уровня]. Десять вложенных [очков характеристик] в [Магию] дали дополнительных сто пунктов [маны], а накопившиеся за последние дни пять [очков навыков] я отправил в [Чувство магии]. Оно теперь тринадцатого [уровня], а до двадцатого надо накопить ещё сорок пять [очков], то есть взять столько же [общих уровней]. То есть добыть практически полтора миллиона [опыта]. За эти дни я убил пятьдесят нежити, значит, полтора миллиона делим на четыреста пятьдесят оставшихся на свободной земле тварей. В итоге с каждой твари должно падать три с половиной тысячи [опыта], притом необходимо убить всю нежить до единой. Где там моя губозакаточная машинка?

Зато я сегодня выработал отличную тактику. Если теми чёрными метровыми палками, которыми я лианы добывал, пробивать нежити головы и прикалывать к земле, то дальше можно её спокойно затыкать посохом. Пожалуй, сегодняшний день буду повторять и дальше: в первый час тренировки, а дальше безостановочно убивать нежить. И каждый день убивать её больше, чем в предыдущий, только в таком темпе получится добраться до юрт раньше наступления холодов.

В шалаше я первым делом закинул две розовых оболочки в очаг. Бледно-оранжевые языки пламени понимались столбом, жар наполнял осенний воздух теплом. Но ночью подлый ветер выкрадывал из шалаша тепло.

***

Утром я проснулся с горячим лбом. Морщины на нём, казалось, полностью разгладились. Тело ломило, жар мутил рассудок. Есть не хотелось, как и пить. С огромным трудом я заставил себя позавтракать розовой коробочкой и поставить воду на огонь.

Вся подлость ситуации в том, что я в лесу, где всенепременнейше найдутся полезные травы, ягоды или листочки для полезного отвара – но я не знаю, какие именно. Я лишь помню вкус черемши, которая медвежий лук; как выглядит шиповник и рябина; и что еловую хвою можно использовать как добавку в чай. Но лучше бы я мне не закидывать в кипящую воду пару хвоинок: горький и смолянистый взвар раздирал горло, желудок отзывался недовольным урчанием. Но горячая вода сделала своё дело: жар отступил, ломота в теле притупилась, я смог отправиться в лес на поиски материалов для убежища. Вскоре судьба сжалилась надо мной: нашлись кусты шиповника. А ещё получилось натаскать достаточно широких еловых веток, чтобы ещё сильнее утеплить шалаш.

Вечер я встретил с мутным взглядом, но уже не боялся околеть ночью: очаг с горящей розовой оболочкой полукругом окружила стена из лапника, отражая тепло в шалаш. Его крыша и стены утеплились дополнительным слоем лапника, а в очаге потрескивали сухие ветки, воздух в шалаше наполнялся жаром. Я с удовольствием пил горячий чай из шиповника, прикусывая сладким содержимым ореха. Несмотря на болезнь, день казался более чем успешным.

Следующим утром даже с закрытыми глазами было понятно, что поход к орочьему лагерю отменяется. Воздух полнился влагой и шумом капель. Шёл противный мелкий дождь. Благо я вчера соорудил навес над очагом, иначе резиновые оболочки давно бы плавали в луже воды. Они бы не потухли, но и тепла не дали. Странные они, толщиной в несколько миллиметров и весят не больше полусотни грамм, но горят практически сутки. Её не потушить, даже утопив в воде – всё равно загорится сразу, оказавшись на воздухе. Её бы скатать в шарик и насадить на палку, используя как факел, но оболочка резиновая настолько, что тут же разгибается обратно. А от попыток нагреть над костром она тут же загорается.

Из-за дождя я лежал с горячим лбом в спальнике, греясь от очага, и распутывал глубок лески. К обеду дождь закончился. Получилось выползти из спальника, размяться и немного пройтись на пружинящих от болезни ногах. Но тело слишком ломало, меня знобило, так что я вернулся в спальник и до самой ночи пролежал в шалаше, смакуя содержимое ореха. От такого количества сладкого у меня всяко должна жопа слипнуться, но я на последние дни я даже не поправился. Наоборот, похудел. Если раньше под кожей ощущался небольшой слой жира, то теперь грубая морщинистая кожа практически вплотную прилегает к мышцам.

Интересно, как я выгляжу со стороны. Понятно, что я – морщинистая губка, у которой глаза цвета серебристой синевы, а на голове двухмиллиметровая щетина волос и тремя рядами роговых отростков. Но мои морщины намного меньше маминых: её были глубиной миллиметров пять, а у меня около трёх. Но с мамой я схож в глазах, они сохранились в форме ящеролюда. Это хорошая новость.

Мама с сестрой могут не ждать меня на острове, а воплотиться в ящеролюдов и искать на материке. И тогда мы по глазам обязательно узнаем друг друга. Интересно, а у сестрёнки такое же [достижение], как у меня? Скорее всего, но без ускорения. Она говорила, что у неё всего два достижения, одно из которых что-то вроде [Оценки], а другое уж точно [Двуединый]. Вот только у мамы с сестрёнкой между периодами воплощения пять лет, в отличие от меня.

А смог бы я выживать пять лет на этом материке скверны, или же быстрее повесился бы от одиночества? Конечно, я бы выжил – других вариантов не существует.

Я открыл в лог-файле вкладку с картой, изучая зарисованное за эти месяцы. После зимы отправлюсь на разведку, сначала пойду на запад, поднимусь там на гору и осмотрю там округу в поисках других поселений разумных. На материке скверны нет живых разумных, но хоть какое-то развлечение.

Я отправился на боковую, сперва закинув две розовых оболочки в очаг и достав последний мешочек с тёплым содержимым. Жидкость со вкусом ягодного компота и лимонным привкусом поставила садкую точку в сегодняшнем дне.

***

Утром я не удивился, что проспал двенадцать часов, но жара не чувствовался, суставы не выкручивало, кости не ломило. Болезнь пропала. И дело явно в содержимом мешочка: оно одновременно и снотворное, и лекарство. Получается, скверна меня кормила орехами древней, одевала кожей кабанов, бодрила содержимым яиц гусениц, лечила. Страшно представить, на что ещё способны скверные места.

Но, учитывая недавнюю болезнь, я ограничился тренировками по контролю рук, стараясь остриём посоха бить точно в глаза нежити. Она-то и без головы меня прекрасно чует, но в сражении с другим разумным тренированные руки всяко пригодятся. Но подходя к стоянке орков я едва не споткнулся об кожаный мокасин. Изношенный, покрытый грязью и гноем, он принадлежал одной из испарившихся тварей. Странно, конечно, что только один мокасин остался, но я решил убивать нежить лишь в одном конкретном месте. Заодно воткнул там чёрную палку как ориентир.

На следующий день стоило подойти к стоянке, и на меня сразу пошли две группы из трёх тварей. Притом скверна модифицировала одну из нежити в каждой группе. У первой вместо указательного пальца метровое костяное шило, притом нежить не волочила ноги, а медленно шла. У второй скверна продублировала нижнюю половину тела и присоединила задницу к заднице. Четырехногая нежить вяло ковыляла и не падала, словно при жизни ходила на четырёх ногах. Но самое странно, что все шесть тварей из обычных не преображённых орков, цвет кожи или комплекция – всё у них одинаковое.

Я поспешил отойти от лагеря. Группа с четырёхногой тварью шла дальше группы с шилом, удобней будет разобраться с ними по очереди.

Нежить с шилом перешла на обычный шаг, подойдя ко мне на пятьдесят метров. От твари несло едким запахом аммиака. Я запустил в неё восемь стрел, и призадумался: может, потренироваться в парировании? Решив, что две минуты тренировки лишними не будут – я выставил вперёд посох и приготовился к драке.

Нежить в три быстрых прыжка приблизилась ко мне. Я [Рывком] отскочил назад, но тварь сама воспользовалась [Рывками]. Шило моргнуло зелёным, я едва успел среагировать. Направленное мне в сердце костяное шило чикнуло по посоху, застряло в кожаной обмотке и вырвало его из рук. Нежить схватила бы меня гнилой рукой, но я успел [Рывками] уйти на безопасное расстояние. В тварь полетели восемь стрел. Счётчик [опыта] увеличился на четыре с половиной тысячи, а нежить глухо упала на землю.

Я гневно сплюнул. Кожаная обмотка на посохе порвана – но она же меня чуть не убила! Я сорвал её с посоха, собираясь привыкать обходиться без неё. Лог.

Мана: 1/530 + [2200/2500]

Выносливость: 2/400

«Вот и жопа тебе, Сиал», – мысленно выругался я, видя, как ко мне подходили пять тварей. Хотя чего это я так выразился? Мама с сестрёнкой не обрадуются, если я буду вот так ругаться.

«Жопень ля контакта, мусье Сиалонус», – да, так звучит гораздо лучше.

С оставшейся обычной нежитью я разобрался привычным образом, опрокидывая посохом и прикалывая к земле чёрными палками. Четырёхногую модифицированную нежить хотел расстрелять магией с безопасного расстояния, не жалея [маны] из резерва – но тварь продолжала вяло переставлять конечности, приблизившись ко мне на пятьдесят метров. Я устало вздохнул и поудобней перехватил посох.

Четырёхногий орк оказался обычной нежитью, принёсшей мне четыре тысячи [опыта]. Я окончательно запутался: почему одна нежить даёт много [опыта] и бодро ходит, а другая даёт много [опыта] и вяло тащится? И ведь самое противное в том, что я вряд ли узнаю ответ на этот вопрос.

Спустя полтора часа я шёл обратно в лагерь. За сегодняшний день я взял два [уровня], а это дополнительные сто [маны]. К тому же наметился прогресс – я постепенно делал меньше движений на одно убийство порождения. Но зазнаваться не следовало: история знает слишком много глупцов, уверовавших в свою исключительность и сгинувших по дурости.

Но есть ещё один момент: вчерашний мокасин пропал. Он лежал на земле ещё сегодня днём, но уже к вечеру исчез. Не знаю, почему так происходит, но один из сегодняшних орков оставил шерстяную юбку. Надо будет пронаблюдать за ней.

На следующий день юбка всё ещё лежала на земле. Я прошёлся по местам вчерашнего боя и добавил к юбке левый мокасин, кожаную рубаху и метровое костяное шило. Очень прочное, не хотелось бы, чтобы оно испарилось. Интересно, а убитые летом орки с тесаком и костяными кинжалами после себя хоть что-то оставили? Хотелось бы знать, но в огромном поле я не отыщу место, где убил их.

К вечеру, весь день убивая нежить, я подобрался к ближайшей юрте на сотню метров. Крошечное расстояние, но твари могут быть и внутри юрт, так что лучше не рисковать.

***

Утром восьмого дня приятный тёплый ветер шуршал ветвями деревьев, по голубому небу плыли барашки облаков. Короткая, но тёплая осенняя пора. Я обрадовался ей, появились все шансы греться две недели.

Сегодня я решил тренировать подсечки, уклонения и удары остриём посоха в голову нежити. Но сперва направился к воткнутой в землю чёрно палке: шило с рубахой и юбкой на месте. Поплутав по вчерашним местам, пополнил трофеи ещё двумя рубахами, юбкой, штанами, и двумя левыми мокасинами. Опять только левая обувь.

«У тебя нездоровый фетиш на правую обувь», – я посмотрел на скверный лес. Тот в ответ громко зашуршал искорёженными ветвями. Я поёжился. Шизофрения – это ни когда ты разговариваешь с деревьями, а когда деревья тебе отвечают. Особенно скверные.

На меня из лагеря вышла одиночная нежить. До нашествия скверны это былпрошедший через обряд преображения орк, из-за чего он позеленел, стал высоким и поджарым. Но скверна – это больная на всю голову шлюха, с извращёнными желаниями и неправильным чувством прекрасного. Только этим можно объяснить то, что скверна после поглощения отчекрыжила орку руки и вытянула нежити шею на два метра. Теперь она пружинила как резиновая и вращалась цепью, с головой в качестве навершия и торчащими изо рта длиннющими клыками. Попробовать сразится с этой тварью, или безопасней расстрелять магией?

Я крепко сжал посох, готовясь воспользоваться [Рывками]. Нежить прошла отметку в пятьдесят метров и побежала ко мне быстрее, чем орк с тесаком. Я отступал, запуская в тварь [Магические стрелы]. Четыре, двенадцать, двадцать – ей всё равно. Даже двадцать четвёртая стрела не решила проблему.

Нежить сблизилась до пяти метров. Её резиновая шея удлинилась. Мгновение, и перед моим носом щёлкнули покрытые зелёным гноем клыки. Я [Рывком] отпрыгнул назад, занося посох для удара. Остриё вонзилось нежити в глаз и пробило голову насквозь. Я дёрнул посох и навалился всем весом, стараясь пригвоздить тварь к земле. Остриё глубоко вошло в рыхлую землю, голова твари коснулась пожухлой травы. Боковым зрением я уловил движение.

Тварь прыгнула в мою сторону, выставив вперёд ногу. Я поздно воспользовался [Рывком]. Удар пришёлся в живот. Меня откинуло, сложило пополам. В ушах звенело, взгляд поплыл, лоб покрылся испариной. Меня вырвало. Я кое-как сфокусировался на твари. Она болтала шеей, вырывая посох из земли. [Магическая стрела], ещё, ещё. Мой взгляд затуманился. Ускользающим сознанием я сформировал последний снаряд.

Очнулся я на сырой земле и едва смог вздохнуть. Живот болел как после пропущенного удара кувалдой. Нежить лежала рядом неподвижно, а мне добавило новый [уровень].

Я попытался встать, с привычки напрягая живот, и едва не отключился от боли. Между пупком и грудиной пульсировавшее жаром покраснение с кулак. Разрыва органов нет, и количество [жизней] не уменьшается, но сгибаться невозможно. Повезло, что скверна твари лезвия на ноги не приделала, иначе бы я сейчас собирал собственные кишки. Я кое-как встал и, выдернув посох из головы твари, поковылял обратно к шалашу.

Следующим утром я проснулся с огромным трудом. И застонал от боли, едва пошевелив животом, от мимолётного напряжения из глаз брызгали слёзы. Я смог выпрямиться только перекатившись на четвереньки, и только потом сев на колени, напрягая исключительно спину. Я заставил себя позавтракать через силу, заодно, по привычке, съел бодрящее яйцо. И вскоре пожалел об этом. Энергия распарила меня, а я не мог дать ей выход: даже встать с колен не получалось. Я только и мог, что раскачиваться в попытке хоть как-то успокоится.

Спустя час боль в животе утихла. Не полностью, но терпимо при ходьбе. Интересно получается: жидкость в зелёных мешочках снотворное и обширное лекарство; крохотное зерно из яиц бодрит и обезболивает. Но что же тогда делает орех древня? Я у него, кроме вкуса, ничего полезного не заметил.

Я направился к нежити, взяв с собой все бодрящие яйца. Сегодня никаких тренировок и риска. Обычную нежить сбить с ног магией и приколоть к земле нервной палкой, а модифицированную расстрелять магией. Вчера из-за той твари получилось взять только один [уровень], а это очень плохо.

У воткнутой палки все мокасины пропали, прочая одежда осталась. Подкинув одежду от вчерашних тварей – я приступил к методичному уничтожению нежити. И спустя три часа с горечью посмотрел на ближайшую юрту. До неё оставалось шестьдесят метров, но завтра десятый и последний день моего пребывания у нежити. Можно повременить с уходом, но кто знает, как долго продлится тёплая погода.

***

Следующим утром боль никуда не делась, а синяк расширился на весь живот, синими отёками зайдя на бока и грудину. Пришлось вновь пользоваться бодрящим яйцом и собираться в путь.

У воткнутой палки лежало костяное шило, но одежды убавилось. Пропала рубаха с шестого дня, но всё ещё лежала на земле одежда с седьмого дня, и странного вида куртка с самых первых дней. На спине с внутренней стороны у неё полосы из бархата красного цвета, хотя вся остальная одежда без украшений. Есть подозрения, что эти красные полосы похожи на чёрное полотно от Кагаты – но как это проверить?

Я пошёл убивать нежить, и через час до ближайшей юрты оставалось пройти каких-то тридцать метров, но была опасность спровоцировать прочую нежить. Конечно, можно рвануть к ближайшей юрте, оторвать кусок ткани и убежать… Что это за хомяк мне душу грызёт? Эта же шерстяная паскуда меня на смерть ведёт. Один неверный шаг, и на меня нежить толпой набросится, но – нет, давай, иди, рискуй, забудь про всё, про безопасность и семью, маму и сестру, тебе нужна эта ткань, давай, иди, иди. Нет, может быть мне и нужна ткань, но собственная жизнь нужна больше.

К концу второго часа я смог дотронуться до юрты, провести пальцами по серой ткани. Ближайшая нежить виднелась в четырёх сотнях метров, но на звук разбираемой юрты уж точно сбегутся ближайшие твари. Не хочется испытывать судьбу – но я решил обойти юрту и попробовать заглянуть внутрь. По пути закономерно привлёк три нежити, благо расправился с ними быстро.

Входная дверь из почерневшего дерева разбухла от постоянных дождей. Она едва открылась с настолько громко скрипом, что привлекла ещё пять тварей. Обошлось без огромных орков, но вся пятеро шли толпой, поэтому пришлось тратить [ману] из резервов. Оставаться дальше опасно, но дверь-то в юрту уже открыта. Внутри от затхлого воздуха слезились глаза, в носу щипало. Но уйду отсюда с пустыми руками и зимой буду грустить.

Проснулся недавний хомяк, которого я сразу назвал «мистером Счастливчиком». И выстроил план дальнейших действий, заодно открыв лог-файл и двадцать из двадцати пяти накопленных за последние дни [очков характеристик] отправил в [Магию], получив дополнительные двести [маны]. Теперь осталось убить как можно больше нежити. Потому что стены юрты внутри поддерживают скрещённые поперечины, они пригодятся для строительства. Серая ткань юрты подойдёт для одежды. Пол застелен шерстяной циновкой, а в центре очаг с железным котелком. По разным участкам стен набросаны кучи тряпья и разбитая утварь, но есть шанс найти там чего-нибудь полезного. Этим я и планирую заняться завтра, ибо сегодня надо ещё подготовиться к отходу.

***

Утром я снял лагерь очень быстро, собрав спальник и все нервные палки. Еды и бодрящих яиц у меня на три дня, а там в скверных лесах добуду ещё.

У воткнутой чёрной палки многая одежда пропала, но всё ещё лежало костяное шило и куртка с бархатом. Во мне проснулся интерес: как скоро они пропадут, ведь они отличаются от обычных вещей. Я решил их взять с собой. Из двух длинных чёрных палок и метровых поперечен я смастерил волокуши, обвязав палки между собой косичками из лески. Вчера весь вечер потратил, чтобы из распутанных пятидесятиметровых лесок сплести две прочных косички.

Я несколько раз опасливо обошёл вчерашнюю юрту по кругу, всматриваясь вглубь орочьей стоянки, прежде чем убедиться в собственной безопасности. Лежавшие внутри груды тряпья раньше были одеждой и почему-то полностью истлели, они все погрызены и обжиты мелкими жучками, от прикосновения к тряпью они разбегались мерзлотными волнами. Но плотные стены, циновки из скатанных шерстяных колбасок, купол юрты – всё это, почему-то, вполне целое. Вероятно, всё дело в тех двух растворах, которыми орки пользуются. Хотя вопрос: могли ли орки создать специальные укрепляющие растворы для обработки шерсти, если в те времена скверны ещё не было? Или она уже была? Хотя какая к этой самой скверне разница, если я сейчас получу ткань для собственного выживания?

Из юрты я вынес железный котелок, медную флягу и железное топорище. Оно в ржавых пятнах и тупое, но я это всё исправлю и обязательно устрою древням геноцид. Саму же юрту я разбирал примерно два часа, нагрузив свёрнутую ткань, циновки и несколько десятков жердей на волокуши, положив сверху свои вещи и трофеи.

Можно было отправляться в путь, но вторая юрта манила к себе. Плюнув на всё, я медленно обошёл её, осмотрелся, убил три нежити. Открыл скрипучую дверь, попутно отбившись от семи порождений. Ещё раз осмотрелся. И забежал в юрту, щуря глаза от затхлого воздуха.

Спустя полчаса я шёл к ближайшей перемычке между двумя свободными от скверны зонами, ибо волокушу не протиснуть сквозь деревья в скверном лесу. Придётся сделать крюк, переход затянется, но это того стоило: к находкам добавилось тупое лезвие ножа и небольшая железная миска. А также ложка. Самое прекрасное, что только можно найти, а то костяным черпалом проще порезаться, чем наесться.

Но и сами по себе прошедшие недели оказались очень продуктивными. Я многое выяснил о скверне и её дарах и чутка освоился драться посохом. Набрал двенадцать [общих уровней], у меня он сейчас девятнадцатый. В [Магии] теперь восемьдесят три [очка], а [маны] в форме ящеролюда теперь восемьсот тридцать [пунктов]. [Чувство магии] теперь на тринадцатом [уровне], а её у меня в запасе девять [очков навыков] и десять [очков характеристик]. Теперь осталось взять три [уровня] и получить пятнадцать [очков характеристик], чтобы преодолеть ограничитель в [умениях].

Поход можно считать успешным. Теперь же надо готовиться к зиме, обустроить пещеру и по первым холодам выследить козла, чтобы заморозить его мясо. На склоне надо соорудить подобие контейнера, а для этого надо сходить за глиной. Она понадобится и для внутренних работ, а ещё не помешает натаскать дров и веток. Ещё одежду надо сделать, продолжать тренировки с посохом, и ещё много чего. Медовый месяц у орков закончен, моя скверная жизнь на материке скверны возвращается в привычное бытовое русло.

Глава 6

Я вызвал лог-файл. Строчка напротив [достижения Двуединый] отсчитывала дни до его повторного использования. Сейчас там сто сорок девять дней. Прошло больше полугода с тех пор, как я застрял на скверном материке. Ещё полгода назад во внутренней пещере были только валуны у стен и травяная лежанка в самом конце – теперь же все валуны спущены с горы, кроме закрывающих трещину в конце пещеры, а вместо травяной лежанки примостился матрац из ткани юрт с набивкой из высушенной травы. Проход между пещерами утыкан импровизированными стеллажами с поперечинами из чёрных палок нервного волокна, скреплённых цементным составом.

От орков я вернулся, когда счётчик показывал двести девять дней. Позади два месяца холодных осенних дождей, каждодневных походов в скверный лес и к глиняному оползню. Сейчас же стеллажи в пещере забиты орехами, розовыми коробочками, бодрящими яйцами и прочими дарами скверны. Ещё было несколько новых приобретений, но два из них закончились, а третьего осталось полметра: всю последнюю неделю я из-за метелей безвылазно сидел в пещере. Благо пол в ней теперь застелен орочьей циновкой, скрывающей острые выступы в полу. Я ежедневно носился по пещере [Рывками], спуская всю [выносливость], подняв это [умение] аж до седьмого [уровня]. Такими темпами до тёплых дней я всяко успею поднять его до десятого [уровня]. Кто знает, как это отразится на умении, но узнать необходимо.

Но сейчас, стоя во входной пещере и окончательно просыпаясь из-за морозного воздуха, я варил нечто напоминающее кофе. Три недели назад придумал рецепт. В добытый у орков литровый котелок влил пол-литра воды и поставил на огонь. В это время из шарика карамельного цвета, яйца тех гусениц, вытащил ядро размером с ноготь. Толстая скорлупа пригодится позже, как основа для цемента, а ядро я растёр в порошок и засыпал в кипяток и принялся помешивать, чтобы «кофе» не пошло зелёными пузырями. Затем отодвинул от огня котелок, чтобы уменьшить жар, и оставил доходить.

Через несколько минут половину напитка я слил в импровизированную тарелку из куска скорлупы ореха, а в котелок долить воды, насыпать ягод рябины и шиповника, и три еловых хвоинки, для вкуса.

Тёмно-зелёную жидкость в тарелке из-за горечи пить невозможно, но выпить следует всенепременнейше, бодрит же. Вот только что именно бодрит: сам напиток, или его вкус? Но есть куда больше важный вопрос: почему в своей истинной форме я не ощущал холода даже в лютую метель, а в форме ящеролюда стучу зубами от лёгкого ветерка? Приходится укутываться вещами. Трусы, портянки, рубаха и штаны из шерсти нижним слоем, верхний слой из кожи порченых кабанов. В среднем слое раньше были одежды из шкур козлов, но с осени я не убил ни одного козла, и очень их шкуры заменю на мех густой, тёплый, с золотым отблеском. Вот только добывать этот мех сложно, да и редкий он, зараза: за всё время лишь единожды получилось убить такую тварь. Но средний слой одежды интересен другим. Лог.

Личное имущество:

Предметы одежды:

Рука́асса шаа́кт ну да́арон (Осквернён):

Свойства (неизвестны)

Я отказываюсь понимать работу [системы] в этом мире. Какое ещё такое [личное имущество] и неизвестные [свойства] одежды? Я понимаю, что эта надпись на орочьем языке и одно слово там явно означает куртку, но на этом моё понимание всё.

К добытому у орков шилу я сразу нашёл применение, а вот куртку с красными бархатными полосками долго вертел в руках. Я тогда решил её постирать и носить, и сдуру подал в неё магию, как это делал во время выкачки [жизней] из животных. Просто подумал, что куртка может быть магическим инструментом, уж слишком она отличалась от прочих орочьих вещей. Бархатные полоски в ответ на [ману] моргнули жёлтым цветом, а [система] предложила привязать к себе вот эту вот куртку. Я тогда надолго завис, размышляя о случившемся, но решил не мучить себе мозг ненужными вопросами и уточнить всё у мамы. А куртку привязал к себе и постирал, три раза, выводя неприятные запахи и следы гноя. И несколько дней убил на практику: было сложно подавать ману сразу во все полоски бархата. Зато теперь пользуюсь ей без проблем и с удовольствием, потому что она обладает согревающим эффектом, начинающим работать от первой же толики [маны].

Я оделся, взял снегоступы из веток, измазанный углём кусок ткани, подготовил необходимые инструменты. Заполнил флягу отваром, закрепив её между слоёв пояса, чтобы содержимое на холоде медленней остывало. И уже через минуту вдыхал морозный воздух, стоя на площадке перед входной пещерой. Заодно там же проверил импровизированный каменный холодильник. Прошло два дня, лежащие на каменной плите кольца из скрученной ярко-зелёной кожицы постепенно сжимались и темнели. Одно из колец намотано на чёрную нервную палку. Если догадка верна, то в моё распоряжение попал прекрасный инструмент, который, к сожалению, можно использовать только в холоде.

У защитного леса скверны я воткнул глубокий в снег одну из двухметровых чёрных палок и привязал к её концу измазанную углём тряпку. Когда солнце бликует снегом, искать хоть что-то на белом фоне бесполезно, а чёрную тряпку прекрасно видно. Меня поёжило от холода. Я достал флягу. Горьковатый «кофе» согревает после длительного перехода. Четыре часа по сильному морозу кого угодно сделают злым и кровожадным, готовым убить за толику тепла. Так ещё и завтра идти за очередной порцией глины, и надо будет поискать ягод. Когда вернулся от орков, то лесу западнее оползня ободрал от ягод дерево рябины и густые заросли шиповника – но запасы подходят к концу. Дел до ужаса много, из-за метелей.

Зимой в защитном лесу воздух звенит тишиной, собственное дыхание кувалдой отдаётся по ушам, а хруст снега, отражаясь от искорёженных деревьев, возвращается изменившимся, потухшим, безжизненным. Хруст снега – это всегда что-то приятное, это праздники и радость встреч. Хруст снега в защитном лесе – это безжизненная пустота. Скверна сама по себе – ужасная смерть. Скверна зимой – сама мертва. Древни едва шевелятся, сколько ни гладь их корни апельсинового цвета – они не сдвинутся с места, переходные стадии не образуются. А уже имеющиеся застыли и реагируют только на [Магическую стрелу].

В зоне светящегося мицелия самого мицелия нет, но всюду серебристые коконы, едва мерцающие во тьме сомкнутых веток. Снег покрыл плотно, не пропуская свет, лишь изредка попадались освещённые участки с изломанными под весом снега ветвями. В остальном истинный скверный лес застыл в объятиях белоснежной смерти. Кусты, деревья, грибы – всё словно спит. А недалеко от места, где я остановился, на земле лежала застывшая гусеница с восьмую сегментами тела. Я один конец верёвки из кожи скверных кабанов провязал между первым и вторым сегментом тела гусеницы, а другой – между седьмым и восьмым, делая эдакую «гусеница с лямкой для переноса на плече». Потом вынесу её за пределы скверны.

На зиму весь светящийся мицелий схлопнулся в коконы и ужался, скукожившись вполовину. Но спасибо удержавших искрученным ветвям, благодаря им не надо раскапывать снег, всего лишь нужно раскидать мёртвую землю под основанием кокона, где у него толстая ножка-корень. Непосредственно под коконом земля рыхлая, а уже в десяти сантиметрах поодаль она твёрдая как камень.

Раскопав землю, я свой посох и двухметровую палку книзу связал верёвкой, получив эдакую прищепку. Теперь ей надо поддеть кокон за ножку и рычагом вытащить из земли. Раздавшийся щелчок будет означать загубленный процесс, ножка должна выйти из земли с протяжным скрипом. Вообще нажка – это полуметровый толстый и мясистый корень, он отливается салатовым цветом и от соприкосновения с воздухом сначала желтеет, а потом краснеет.

Таким нехитрым образом я насобирал пять коконов и, привязав их к носильной рамке, поспешил к чёрной тряпке. Разделывать коконы легко. Мицелий соединён с корнем короткими тонкими перемычками, достаточно их разрубить и мицелий потеряет жёсткость и отвалится от корня, став сине-зелёным покрывалом. Летом его диаметр достигает десяти метров, но зимой сжимается до пяти.

Все пять травянистых простыней мицелия я скрутил в рулетики и сложил на утоптанном снегу, поверх них положил корни – и двинул за следующей партией. А через два с небольшим часа вернулся и обнаружил вместо рулетиков и корней «долгожданное» ничто. Обидно, что напрасно мёрзну. Но гораздо обидней то, что козы больше не посещают здешние места, словно догадываясь о смертельной опасности.

Примерно месяц назад я увидел, как коза грызла замёрзший кокон и аж помахивала хвостиком от удовольствия. А потом настал черёд проб и ошибок, и лишь две недели назад я разгадал правильную разделку коконов и обнаружил закономерность: если животное погрызло кокон, то после испарения он оставит запчасть с шансом примерно один к десяти или к восьми. С нетронутого кокона стоит рассчитывать на жалкий шанс один к двадцати. Как назло, поблизости все коконы целые.

Я распотрошил вторую партию мицелия и приступил к максимально аккуратной разделке гусеницы. Конечности каждых двух из восьми сегментов тела я обвязал леской, сделав по четыре связки, только после этого можно отрывать сегменты по одному, от хвоста к голове, они отчекрыживаются с лёгким треском, но даже так замороженная холодом тварь не очнётся. А вот убить её можно только оторвав все сегменты. Мне в прошлый раз повезло, что я успел обмотать большую часть лапок, но одной из немногих свободных она взмахнула и глубоко пропорола мне бедро, благо крупные сосуды не задела. И спасибо большое телу ящеролюда: недели не прошло, как рана глубиной в несколько сантиметров затянулась без следа.

Придавив головной сегмент к земле, я резко вырвал из него лапки. Гусеница очнулась и низко запищала, распрямила хоботок – и всё. Больше она ничего не могла сделать, так что я проткнул её голову остриём чёрной палки. Одна гусеница даёт примерно восемьсот [опыта], а за каждый разделанный кокон даётся три сотни. И это странно, потому что [система] воспринимает коконы как подобное животных.

Я оторвал со всех сегментов лапки и приступил к потрошению сегментов тела, истекающих белым ихором с запахом заплесневелого хлеба. На боках сегментов, в местах их крепления друг к другу, есть жёлтый хрящ. Я его вдавил внутрь, взболтал сегмент и перевернул – чёрные внутренности со звуком пережёванной макулатуры плюхнулись на снег.

Странное сочетание – чёрные внутренности и белый ихор, но, возможно, именно из-за него в каждом сегменте образуется перламутровая жемчужина диаметром в большой палец. Она не тонет, не ломается, не горит, даже ману в неё не впустить – бесполезная фиговина, но я решил их сохранять. Жемчуг же дорогой, а эти фиговины огромны, добываются с трудом и остаются достаточно редко. Думаю, мама уж точно найдёт им применение. К тому же две таких жемчужины от пяти убитых тварей уже сейчас лежат в пещере.

Я закончил разделывать гусеницу и отправился за третьей партией коконов, но стоило углубиться в защитный лес, как за деревьями послышалось утробное рычание шестилапого кошака с вытянутым телом и зубастой пастью на спине, запаянной кошачьей мордой, разорванным лбом и вытаращенным крабовыми глазами. И покрытое густым золотым мехом. Из-за холода тварь сонно переставляла лапы. Я хитро улыбнулся и отвязал от рамки метровое шило, оставшееся от порченого орка.

У кошака кожа мягкая, единственная защита – мех с золотистым отблеском. Он настолько густой, что пальцы застревают, если гладить против шерсти. Но я пристроился рядом и погладил левый бок твари недалеко от первой ноги, нащупав бугорок. И прицелиться в него костяным шилом, выверяя угол в сорок пять градусов. Остриё с сильного замаха вонзилось в твёрдую шишку. Шило с лёгким сопротивлением преодолело первую преграду, потом во вторую, третью. Тварь глухо рявкнула и упала на землю.

В защитном лесе альфа-хищником является именно древень, за ними следуют кошаки, благодаря длинному языку, и лишь древни способен убить их вот именно как я сейчас, проткнув все три преграды. Три недели назад я увидел напавшего на древня кошака, тогда древень только проткнул кошака веткой, как я запустил в него [Магическую стрелу], потом ещё, и ещё. На его убийство я истратил все резервы [маны], зато отобрал кошака и смог изучить его внутреннее строение, хоть и плевался: воняет тварь столетней помойкой. А ещё дохлую тварь из леса не вытащить, в ней центнера три веса. Сейчас без ножа, оставленного у преддверья скверны, я мог только намотать на посох все пятьдесят метров розоватого языка твари и резко вырвать с чпокающим звуком. И тут же побежать за ножом к чёрной тряпке.

Скверна поглощает не только предметы, но и трупы собственных порождений. Только за древнями приходят крабы, труп же скверного кабана исчезает где-то через три дня, а выпотрошенный кошак будет валяться неделю. Но в кошаке самое ценное – те самые преграды, и с ними медлить нельзя, они – самое ценное в кошаке.

Я вернулся к трупу и, сняв шкуру со спины и боков, сделал длинный разрез рядом с шишкой и воткнутым в неё шилом, морщась от мерзостного запах. И залез в рану ладонью. Первая шишка – уплотнение размером с мячик для пинг-понга. Следующая уже как мячик для гольфа, а третья размером с мячик для тенниса. Нащупав последнюю, я прошёлся по ней пальцами, обрывая склизкие связки, потом оборвал связки на второй шишке, на первой. И аккуратно вытащил шило вместе с плотными сгустками. Их красная оболочка с золотыми полосками радовала взгляд, я как можно скорее пошёл к преддверью скверны, где аккуратно положил это скверный шампур на снег. И наконец-то смог отдышаться и вытереть руку, перемазанную ихором золотого цвета.

Обратно в пещеру я собрался уже вечером, клонившееся к горизонту солнце примешивало к белому снегу желтоватый оттенок. Около воткнутой в снег палки с чёрной тряпкой лежало два мицелиевых рулета и один корень из последней партии. От гусеницы осталась одна жемчужина, две кожицы сегментов и десяток лапок. Испарение языка ещё случилось, но я всё равно собирался в дорогу. Обычно рулеты от коконов я очищал сразу, чтобы лишний груз не тащить, но сейчас хотелось как можно быстрее оказаться в пещере, в тепле, наконец-то погреться после трудного дня.

Я шёл по протоптанной тропинке и едва передвигал ногами. Практически пятнадцать кило в носильной рамке давили на спину, шило с шариками я нёс в левой руке, а на правом плече висела бобина намотанного языка на все восемь килограмм. Вскоре стало чуть полегче, и радостней. Язык не испарился, но иссох с пятидесяти метров до двадцати, а толщина его уменьшилась с двух фаланг пальца до одной. А уже через два часа я едва не бежал к пещере, а подъём по горной тропе и вовсе не заметил, резво забежав во внутреннюю тёплую пещеру.

Первым делом я занялся сгустками на шиле. С их твёрдой оболочки красного цвета пропали золотые полосы, а содержавшиеся внутри бледно-розовые крупинки я высыпал в одну из скорлуп ореха. В воздухе запахло пряными нотками, крупинки солёные на вкус и греют глотку как нечто перчёное. Вот чего мне не хватало на скверном материке – приправа. Это второй раз, когда получается добыть скверные специи. В первый раз я не знал, как правильно добывать кошаков, содержимое сгустка рассыпалось на землю и получилось сохранить лишь щепотку. Зато теперь приправы хватит на долгий месяц.

Вторым делом я разрезал скукоженный язык на метровые части и положил на один из стеллажей. Мясо у языка немного резиновое и жестковатое, но со вкусом копчёной курицы. Самое то порезать его мелкими кубиками и сварить вместе с содержимым розовой коробочки. Зачем искать козлов и других животных, если практически три килограмма наивкуснейшего мяса добываются без особых трудностей.

А ещё сегодня осталась шкура с золотистым мехом. Четырёхметровое полотно шириною в полтора метра сжалось в два раза, но количество золотистых волосинок осталось прежним, теперь их два раза больше на квадратный сантиметр шкуры. Мех стал настолько густым, что пальцы застревают, так и не добравшись до кожи. Если получится добыть ещё одного кошака, то я всенепременнейше сделаю тёплые штаны и ботинки.

К двум жемчужинам добавилась третья, и семь хитиновых лапок к груде уже имеющихся. Ума не приложу, что с ними делать, но раз остаются, значит – для чего-то нужны. Зато оболочку сегментов тела гусеницы достаточно очистить от коричневых щетинок и можно наслаждаться похрустывающим десертом со вкусом апельсина.

Ещё остался корень кокона и два мицелия. С корнем всё просто – он как картошка. Чистится как картошка, режется на кубики как картошка, пахнет как картошка и на вкус как картошка. А мицелий сырым есть нельзя. Я с прошлого мира запомнил гадкую тягучую конфету, которой можно было пломбы выдирать, но по сравнению с мицелием та конфетка лишь мягкий кусочек сахара. Я месяц назад этот мицелий полдня отдирал от зубов, все полдня ходил с закрытым ртом. Прекрасное средство для похудения: заклеил пасть и весь день не жрёшь. Зато, если одну из многих белёсый тонких трубок мицелия мелко порезать, закинуть в котелок вместе с кусочками языка и содержимым коробочки, и добавить специи – то получится рагу. Трубка мицелия по вкусу напоминает хлеб и прекрасно впитывает воду. Через полчаса рагу загустеет так, что ложка встанет колом.

Пока ужин варился, я вновь проверил кольца из кожицы зелёного цвета. За прошедший день они ещё немного сжались и уже не так сильно пружинили. Если всё верно рассчитано, то их можно использовать и как обмотку на посох, и как специальное крепление для палок. Всё же метровые чёрные палки куда удобней тащить сквозь скверный лес, чем двухметровые.

Я вызвал лог-файл. До двадцать второго [уровня] осталось набрать буквально двести [опыта], и я получу пять [очков характеристик]. У меня их накоплено двадцать, будет двадцать пять, и я их все закину в [Интеллект]. Потом понадобиться ещё один [уровень], чтобы было на что умения изучать. Мне нужен [Адреналин] и что-нибудь боевое: [Мощный удар], [Пинок], [Лоу-кик], [Удар локтем] или другое. Следует так же попробовать открыть хоть какое [умение] для посоха. Я точно помню, что в прошлом мире в Средние века существовал навык [Удар щитом]: у удара увеличивалась кинетическая энергия и заброневое оглушающее воздействие. Наверно, подобные [умения] существуют и для посоха. [Чувство магии] сейчас на пятнадцатом [уровне]. Вряд ли получится взять ещё двадцать пять уровней за оставшиеся месяцы, но прокачивать [Чувство магии] уже не так важно, ведь я выяснил, что на материке скверны мне опасна только нежить и звери – а их и обычным зрением легко обнаружить.

За оставшиеся зимние дни надо придумать тент или подобие палатки, чтобы не спать под открытым небом во время походов. И, используя недавно открытый рецепт «скверного» цемента, сузить вход в пещеры со стороны склона: иногда налетает настолько мощный ветер, что практически срывает полотно в проходной пещере. Ещё надо переработать розовые оболочки. По чистой случайности я как-то уронил оболочку в котелок с рагу, а когда вытащил, увидел, что один из боков примялся и обратно не выпрямился. Оказалось, что оболочки податливы, если их нагреть в горячей воде. Чистейшая случайность, зато теперь я их скатываю в шарики. Огня дают меньше, зато горят дольше, трое суток против одних.

И не стоит забывать о ежедневных тренировках, в том числе и с посохом. И [умения] надо постоянно использовать, и одежду новую пошить. Много дел предстоит за зиму исполнить. И, наверно, хорошо, что у меня столько дел – я бы свихнулся с ума просто лежать и смотреть за неторопливым ходом таймера достижения [Двуединый].

***

[Система] высветила сообщение о повышении [уровня] до двадцать третьего под аккомпанемент глухого, протяжного рыка. Шестилапый кошак замертво упал на землю защитного леса.

Достижение [Двуединый]: 95:18:47:21

Я долгих два месяца набивал [опыт] до двадцать третьего [уровня] из-за того, что метели постоянно запирали меня в пещере. Зато последние четыре дня погода радовала ярким солнцем, с каждым днём сильнее истончался снежный покров. В полуденное время особенно тепло и стоило дотронуться до снега, как пальцы в секунду покрывались влагой. Я бы и сегодня почувствовал это на кончиках указательного и большого пальца левой руки – да вот только в них нет последних фаланг.

Четыре дня назад распогодилось, и я сразу направился в защитный лес. Двадцать третий [уровень] манил, самый быстрый способ его достичь – древни, с которых я тогда решил добывать только корни апельсинового цвета. Хотелось выяснить, остаются ли они после испарения. Оказалось, что остаются, только если их вырывать, вытягивая из древня.

В тот день, когда я вышел к вытоптанной поляне со второй охапкой апельсиновых корней – слух уловил шипение, нос пощекотал запах уксуса. Исчезли все добытые корни, но в снегу проплавилась ямка как от раскалённой железяки, а внутри неё у земли, побулькивая водой, испускал тонкий дымок усохший корень. Я испугался, что труды стольких месяцев пропадут, и постарался схватить его указательным и большим пальцем. Какое-то невнятное покалывание тронуло мозг, а нос пощекотал запах жжёных перьев. Шипя маленькими пузырями, красными от крови и жёлтыми от подкожного жира, весь большой палец до ладони и две фаланги указательного расплавились и исчезли.

До сих пор передёргивает, стоит вспомнить ту нестерпимую боль. Но было бы счастье, да несчастье помогло. Двойное назначение есть только у добываемых даров скверны. Мешочки с компотом и бодрящие яйца изучены, оставался орех от древней и розовая коробочка от колючих кустов. В тот день, лишившись пальцев, я забежал в пещеру и схватил орех, потому что скверна – абсолютно логична.

То же бодрящее яйцо действует как смесь адреналина и кофеина, а они притупляют боль. Логично. Или мешочек с сонливым и исцеляющим содержимым. Когда разумный болеет, то его клонит в сон, потому что организм тратит силы на борьбу с инфекцией. Логично. А если в орехе есть мягкая и питательная субстанция, которую организму не надо переваривать – то логичный вывод напрашивается сам собой. За прошедшие три дня съедено три ореха, и за эти дни отросла половина большого пальца и одна фаланга указательного. Ещё два дня, и всё отрастёт.

Закончив потрошить шестилапую кошку, красные мешочки со специей я опустил в скорлупу ореха и заторопился выйти из скверного леса. В пещере сейчас лежит четыре шкуры с золотым мехом, сегодня, надеюсь, добавится пятая. К ней ещё одну и тогда поход к оркам упростится: из двух шкур я сошью штаны и новые ботинки, а оставшиеся пойдут на новый спальник.

Несмотря на все усилия, в пещеру я вернулся в смешанных чувствах. Приятно нести золотую шкуру, ссохшийся мясистый язык и скорлупу ореха с гранулами специи. Но без корней грустно. Я их так долго добывал и заботливо раскладывал на коже скверного кабана, чтобы не коснулись воды, скорее всего, именно она запускает реакцию – но всё равно ни один из добытых корней не остался.

В пещере я разобрался с ежедневной рутиной, встал на шерстяной коврик и продолжил тренироваться с посохом: отрабатывать удары, подсечки и отводы невидимого противника. Воображение рисовало огромного орка с костяным тесаком, но и про остальных тварей я не забывал. Необходимо анализировать прошедшие бои и делать выводы, чтобы не допустить смертельной ошибки.

Центр древка посоха опоясали восемь плотных тёмно-зелёных колец из кожицы мешочков. Если светло-зелёную оболочку нарезать линиями, обмотать камень и вынести на мороз – то через неделю тот треснет пополам от силы сжатия, а получившееся тёмно-зелёное кольцо будет позвякивать металлом. Но им не под силу раздавить чёрное нервное волокно от древней.

Из-за колец центр массы посоха сместился к середине, облегчая работу с ним. Заодно я обновил острый конец посоха, теперь там тёмно-зелёный остроконечный конус, он с лёгкостью входит в промёрзлую землю на десяток сантиметров. И к навершию посоха добавил толстое кольцо наподобие булавы, превращая посох в сбалансированное оружие, с острым концом, не затупившимся даже после сотни ударов о камень. Когда кольцо в навершии сжималось, я подсунул внутрь его несколько пластин, и теперь в набалдашнике есть отверстия, за которые можно зацепить ещё не собранный будущий фонарь из той же сжавшейся твёрдой кожицы.

Я закончил с тренировкой и открыл лог-файл. Есть пять [очков характеристик] для раскрытия [умений]. Мне нужно боевое, для нападения и защиты. Такое есть лишь одно: [Адреналин]. Оно подражает выбросу адреналина в кровь, но без самого адреналина и побочных последствий. В прошлом мире учёные предполагали, что [умение Адреналин] действует на нейроны в мозгу и нервные окончания в сердце каким-то специфичным образом. Но неважно, как работает [Адреналин], потому что я открывал его в прошлой жизни.

Взяв поправку на магию, я накачал сердце маной и начал подпрыгивать, бегать и старался разозлиться, парадируя всплеск адреналина в организме. В какой-то момент в памяти вспыхнул образ тварей в белых мантиях, стрелявших скверной. Меня вдруг пробила дрожь, дыхание участилось, кулаки сжались до белых костяшек. Хотелось найти врага и бросится на него, разорвать на части, насытиться его жизнью, испить его кровь. А через минуту всё закончилось так же внезапно, как и началось.

Внимание, возможно изучения умения [Кураж]

Стоимость изучения: 1 очко характеристик

Какой [Кураж]? Что это за ересь? Мне нужен [Адреналин], а это что вообще за покемон?

Я потратил долгие минуты, чтобы понять один момент. У меня в [умениях] не [Фотокарточка], а [Фреска времени], и в магическом мире [Адреналину] не обязательно называться [Адреналином]. Вот только эффект [Куража] похож на какую-то ярость, чем на повышенную концентрацию, а я мне не нужно во время битвы становиться безумцем. Но я, всё же, подтвердил изучение. Дворфов в заброшенном городе и двух волков недалеко от орочей стоянки объединяла моргнувшая красным цветом радужка глаз. Интуиция подсказывала, что они не реагировали на [Возглас страха] как раз из-за [Куража], и красная радужка глаз – признак его активации.

Следующие полчаса я подбрасывал камень вверх, скапливал ману в ушах и глазах и ждал, когда камень упадёт на шерстяную циновку, чтобы тут же активировать [Рывок]. В одну из таких попыток в голове будто щёлкнул рубильник. Стук камня достиг ушей, нервный импульс ушёл в мозг, и в то же мгновение меня [Рывком] унесло вперёд.

Внимание, возможно изучения умения [Концентрация]

Стоимость изучения: 1 очко характеристик

«Нет, [система], ты не дождёшься от меня вопроса «Почему есть умение [Концентрация] и навык [Концентрация], что они делают и какая в них разница». Я этот вопрос маме задам, и она всё расскажет. И я даже не подумаю рассуждать, почему это вдруг [Адреналин] превратился в [Концентрацию]», – подумал я и подтвердил изучение, ибо она может сохранить мне жизнь. Лог.

Новые [умения] действуют ровно как я и предполагал. Если [умение] физическое и воздействует на скорость удара кулаком или на высоту прыжка – то потребляет пять [маны] и пятьдесят [выносливости]. Если же [умение] физиологическое и действует на организм в целом – то потребляет в два раза больше, десять маны и сто выносливости. Всё как в прошлом мире.

***

На следующий день я спустился к защитному лесу. Подтаявший снег за ночь подморозило, он покрылся тонкой коркой и задорно хрустел. Я шёл за корнями древней, шкурой кабанов и золотым мехом. И постоянно поглядывал на запад, за широким лесом с медвежьей берлогой и ручьём расположены неизвестные мне места. Не терпелось дождаться тёплой погоды и разузнать, как выглядит скверна в горах, предгорьях и в пограничных зонах, изучить местных порождений и понять, какие запчасти они оставляют после себя. И после всего этого уйти к орочьей стоянке.

Вечером я вернулся в пещеру налегке: испарилось всё, даже кабанья кожа. Но у меня в запасе ещё несколько дней, тем более надо раскрыть несколько [умений]. Но если удача отворачивается от разумного, то делает это повсеместно. Я так и не смог открыть ни одного сложного [умения], хотя простые [Прыжок] и [Пинок] открылись практически сразу. Я пока что решил их не изучать, но даже если потребуется – сделаю это в любой момент.

Дальше я попытался раскрыть [умения] для ближнего боя. Но как бы я ни бил рукой или исполнял приёмы из бокса – всё бесполезно. Не открылись ни [Оверхед], ни [Хук], ни другие. В прошлом мире каждый из приёмов также обозначал [умение], усиливая соответствующий удар. Я раньше владел [Хуком], но сейчас каждый раз запускался именно что [Удар], даже если я бил воображаемого противника коленом. Дело могло быть в низком уровне [навыка Рукопашный бой], [Силе] и [Ловкости] – но в прошлом мире [Хук] открылся на первом уровне [Рукопашного боя], а в [Силе] вообще красовалась гордая единичка.

Решив, что до встречи с мамой рукопашных [умений] не раскрыть – я приступил к попыткам открыть [умения] к посоху, нанося им различные удары, напитывая руки маной и испуская её в момент удара. Всё оказалось тщетным, но я продолжал попытки день ото дня, пока на четвёртый день не плюнул на это. И занялся подготовкой к походу.

Я аккуратно сшивал из золотого меха штаны и ботинки, как и широкое полотно из кожи порченого кабана. Скверна в моей жизни имеет слишком большое значение: она кормит, лечит, одевает. А что уж говорить о разумных, живущих на не тронутых скверной материках? Шкура с золотистым мехом очень густая и тёплая, так ещё её не надо обрабатывать, ведь после испарения на внутренней стороне не останется вонючего ихора. Кожа скверного кабана очень прочная, а леске от резиновых кустов вообще не счесть применений. Нервные трубки можно пустить на сваи при строительстве, а скорлупа бодрящих яиц – прекрасный цементный раствор.

Вся жизнь и быт разумных явно завязаны на скверну. Зелёный мешочек может исцелить, бодрящее яйцо заглушит боль, а содержимое ореха отрастит утерянную конечность. Какой же тогда пиетет испытывают разумные перед этими вещами?

***

В одну из ночей страх пронзил моё сердце. Я испуганно подскочил с лежанки, уставившись на стену в сторону скверны. Шрамы на груди до боли пылали огнём, дыхание сдавило плетью, ноги подкашивались. Хотелось убежать, спастись, скрыться, чтобы никто не нашёл, не увидело, не отыскал. Где-то опасно, опасно повсюду, здесь, там, везде. Лог.

Достижение [Двуединый]: 86:23:58:47

Я на пружинящих ногах побрёл в сторону входной пещеры. Где у меня чуть не остановилось сердце. Благодаря необычному зрению я видел всё творящееся в глубине порченой земли. Скверна бурлила кипящим океаном. Вдалеке медленно менялись границы островков свободной земли, в одном месте закрывались, а в другом раскрывались «дорожки жизни» между свободными участками. В защитном лесу в воздух что-то выбросило деревья, а в ночном небе показались крылатые порождения – на этом материке я увидел их впервые со дня прилёта. Вновь появились необычные твари: на краю горизонта виднелись огромные жуки, извивались многометровые силуэты червей.

Как заворожённый я смотрел на происходящее, пока меня не передёрнуло от ночного холода. Я вернулся в пещеру, пройдя мимо скорлупы ореха с усохшим корнем апельсинового цвета. Былая радость от долгожданной добычи исчезла, вместо неё сердце оккупировал страх того, что скверна теперь смертельно опасна.

Заснуть я так и не смог. Шрамы на груди пылали огнём, а скверна бушевала, её границы изменялись. И я не собирался соваться в порченые земли до тех пор, пока вся эта канитель не закончится. Вот только будут ли теперь порождения игнорировать меня, когда скверна успокоится?

Этот вопрос поселил в сердце гнусное чувство обречённости, и весь следующий день я провёл в полусознательном состоянии. Я ненавижу неизвестность, это тягостное чувство, когда стоишь на перепутье и не знаешь, какая дорога куда ведёт, и не понимаешь, как вообще пришёл к развилке. Наверно, из-за этого скверного чувства я не почувствовал радости, занявшись запланированными делами.

Вода превращает апельсиновый корень в мощнейшую кислоту, а если в скорлупе ореха смешать порошки из растёртого корня и оболочки бодрящего яйца, и добавить немного воды – то получился мощный клей. Он намертво скрепляет вещи, не размывается водой и не плавится жаром. Раз скверна логична, то логично и предположение, что клей получится от смешивания кислоты и цемента.

Главная проблема переходов по скверным землям, если не считать поиска воды – то это отсутствие огня. Во время похода к оркам я постоянно искал сухую траву для розжига костра. Теперь можно взять шарик из розовой оболочки, насадить на остриё посоха и использовать как факел. Вот только горящая оболочка может соскочить, а посох может понадобиться в любую секунду. Но если взять заранее подготовленные тёмно-зелёные полоски, склеить их прямоугольником, приклеить ко дну в центре острый штырь и сделать съёмную крышку – то получится фонарь, которой можно цеплять к набалдашнику посоха. На штырь можно насадить сразу два розовых шарика, для большего жара, а фонарь быстро снимается с посоха – не зря в его набалдашнике сделаны отверстия.

Вот только закончив делать фонарь – я не почувствовал радости. Как и не почувствовал её, закончив шить спальник с густым золотистым мехом внутри. Ни штаны и ботинки, ни огромный плащ из непромокаемей кожи скверных кабанов, ни склеенные кусочки скорлупы ореха в походный бидон для воды – ничего меня не радовало.

Радости я не испытывал и кутаясь в плащ на верхушке горы, смотря взглядом вглубь порченого континента. И подмечая новое расположение свободных участков земли. Лог…

Достижение [Двуединый]: 80:15:39:01

Пять дней скверна бушевала, даря жизнь тварям и поглощая их, в хаотичном танце порождения носились на земле и в воздухе. Но всё закончилось так же внезапно, как началось. Скверна успокоилась.

Все мои заботы и стремления теперь казались такими мелочными. Слишком глупо полагаться на что-то столь непредсказуемое. Страшно представить последствия, случись этот хаос в момент моего воплощения в истинную форму. Все надежды вновь увидеть семью разорвали бы тысячи безумных тварей.

Вдалеке на горизонте видны серые треугольники орочьих юрт. Там стоят другие твари. Среди них есть порченный скверной орк, которого я собирался победить и доказать самому себе, что избавился от слабости. После бушевания скверны эта затея теперь казалась бессмысленной, но останавливаться на полпути не хочется. Не хочется покидать скверный материк, не исполнив всех планов: свои обещания надо выполнять, особенно, если эти обещания даны самому себе.

Но кроме убийства того орка я планировал пройтись вдоль цепи горы на запад, чтобы найти место, где скверна заползает на горы. Вот только этому могло помешать состояние скверны, поэтому я спустился на равнину и отправился к защитному лесу. Но заходить в него не решился, стоя на границе и высматривая в чащобе порождения. Вскоре показался силуэт порченой свиньи. Я перехватил посох и шагнул вглубь леса, готовясь воспользоваться [Рывками] и уйти прочь. Но кабану было плевать на моё существование, даже когда я минуту шёл в трёх шагах рядом с тварью. На всякий случай я приблизился к древню и аккуратно провёл ладонью по шершавой коре. Порченное, но живое дерево никак не отреагировало. Я устало выдохнул. Скверна всё ещё воспринимала меня своей частью, хотя чему тут радоваться?

В истинном скверном лесу стволы деревьев освещал синим и зелёным цветом широкий ковёр светящегося мицелия. Потеплело, зимних коконов больше нет, но и под колючими кустами я не смог найти розовых коробочек, рядом с землёй на скрюченных стволах деревьев нет паутины с бодрящими яйцами, а под замысловатыми грибами с неказистой шляпкой нет зелёных мешочков.

С нехорошим предчувствием я поспешил обратно в защитный периметр. Спустя двадцать минут кропотливых трудов древень вытащился из земли и побрёл на восток. Ореха не выпало. Следовало срочно рассчитать оставшиеся в запасы до обнуления счётчика [Двуединого], если вдруг скверна стала жадной. Благо хоть ручей недалеко от пещеры пережил зиму и о воде можно не беспокоиться.

***

Все следующие дни я только и делал, что ходил в скверный лес, безуспешно пытаясь добыть орехи. Зато я узнал кое-что полезное. Если ткнуть остриём посоха в край светящегося мицелия, то он на долгие пять минут свернётся в серебристый кокон, словно защищаясь от опасности, а его внешний слой станет твёрже камня. За это время кокон спокойно добывается, но это слишком пресная еда в походе.

Первые розовые коробочки нашлись, когда счётчик [Двуединого] опустился до семидесяти дней, а с древней постепенно начали выпадать орехи. Весеннее солнце просушило землю, и та больше не хлюпала жидкой грязью под ногами. Можно было начинать подготовку к выходу, но на следующее утром меня ждал сюрприз. Я по привычке открыл лог-файл, сверяя время на счётчике [достижения].

Негативные состояния: Магическая усталость

Мана: 830/830 + [2490/2490] (2500)

Вкладка с [негативными состояниями] была и в прошлом мире, но меня волновала явная связь между [Магической усталостью] и запасами [маны]. Наверно, именно это и подразумевала мама, говоря, что с каждым днём её резервы источались. А раз и мои с каждым днём будут уменьшаться, то я немедля подтвердил изучение [Прыжка] и [Пинка], всё так же висевших оповещениями. [Прыжок] действовал как [Рывок], вот только подкидывал меня примерно на метр, а [Пинок] вообще почти идентичен [Удару] – всё это пригодится. Оставшееся очко [характеристик] я приберёг на будущее, как и последнее свободное место в списке [умений].

В намеченный поход я отправился, когда счётчик опустился до шестидесяти восьми дней. Едой меня обеспечит скверна, воду найду, а на ночь укроюсь в двухслойной палатке: нижний слой из шерстяной ткани, а верхним будет мой широкий кожаный плащ, а источником огня станет горящий розовый шар в тёмно-зелёном фонаре на верхушке посоха.

Долгих пять дней я шёл строго на запад, мимо гор, холмов и редкого леса по левую руку, и всегда мимо скверны по правую. Я всматривался в порченые места и подмечал новые порождения, видел зубастые ромашки без единого листка на толстых стеблях и кусты с растущими вверх пятиметровыми красными листьями, скрученными трубочкой и постоянно вибрировавшими, привлекая похожих на скрещенного с крысой воробья тварей. Они летали около земли и проскакивали между стеблями ромашек, охотясь на что-то похожее на крокодила с огромным вытянутым горбом. Порождение размахивало горбом как опахалом, стараясь прихлопнуть как больше летающих крыс.

Много новых тварей я видел за эти дни, даже успел подметить способы их убийств – но я не останавливался и шёл вперёд. До моего воплощения в истинный облик оставалось два месяца, времени осталось мало.

На ночь с пятого на шестой день я разложил палатку в километре от «тропинки жизни», идущей строго на север, а утром собрал лагерь, оставил вещи и налегке поднялся на ближайший холм.

В десяти километрах на западе скверна порченым саванном переползала из леса на равнину, потом тянулась на предгорные холмы и по склону к вершине горы, где переползала на противоположную сторону. В одних местах равнины трава практически исчезла, в других заменилась редкими красными ворсинками, или вообще вытянулась в несколько метров. Даже каменистая земля на склонах гор с чахлым кустарником – и та словно умерла. Но вместо порождений и прочего на этих землях была нежить. Она расхаживала в ста метрах за началом скверны, низкая, раздутая и некоторая бородатая. Нежить шла группами, но через каждые сто метров разворачивалась и шла обратно, чтобы вновь повторить свой путь. Некоторые твари стояли, показывая на гору, тыкал себе в грудь и показывал на восток, другие сидели поодиночке, третьи – группами. Вся нежить ростом примерно мне по грудь, и что вся она перемещалась по прямой линии к далёкой горе. Где вдалеке от начала скверны на склоне горы стоит каменный форт, утопленный в склон и с башнями на углах стен.

Я решил подойти к скверне и всё осмотреть, но стоило приблизиться, как две твари бросились в мою сторону. Я тут же побежал назад на холм. От нежити не отвязаться, придётся драться с двумя резвыми тварями. Они сто метров пробежали меньше чем за двадцать секунд, учитывая низкий рост и короткие ноги.

Я взбежал на холм. План прост: расстрелять нежить магией, а если добежит до меня, то оттолкнуть [Пинком], и действовать по ситуации. Но стоило тварям пересечь границу скверны, как они споткнулись, упав плашмя на крупные животы. Нежить неуклюже встала и медленно побрела в мою сторону. Я дождался тварей, попробовал на них [Пинок], убедился в его полезности и расстрелял нежить магией.

На ближайший километр скверны я насчитал больше тысячи нежити, но чем ближе к цитадели, тем больше тварей. Нежити очень много, но она идёт по прямой не по дороге, а просто по земле.

Можно понять, почему дороги нет на свободной земле: грунтовку со временем размыли дожди, и она заросла травой. Но и в порченых землях дороги нет. Но вряд ли до нашествия скверны дворфы не знали о дорогах, да и между городом дворфов и стоянкой орков чуть больше семи дней пути. Неужели подобное соседство нормально для разумных? А ведь существует Всеобщая Церковь и её всеобщий договор, или как он там правильно называется. Наверно, именно поэтому до нашествия скверны было возможно настолько тесное соседство.

– Как же я устал, – вырвалось у меня. Я уже готов думать о всякой чепухе, лишь бы скрасить опостылевшее одиночество. Лог.

Достижение [Двуединый]: 62:12:11:53

Оставшиеся дни пролетят быстро. Очень скоро я встречусь с семьёй, с мамой, с сестрёнкой. А сейчас я вернулся к лагерю, взвалил поклажу на спину, зацепил фонарь на посох и направился вглубь материка.

Глава 7

Я остановился в километре от орочьих юрт, освещаемых вечерним солнцем, и окинул их ироничным взглядом. Я рассчитывал добраться до орочьей стоянки за семь дней, но из-за мощных ливней на переход потребовались все девять дней. А следующие две недели я буду занят убийством нежити, ведь работы прибавилось. Скверна изменилась. С юга, где я раньше убивал тварей, она приблизилась к стоянке, а северную часть стоянки полностью освободила.

Вся нежить стояла неподвижно, как и прошедший ритуалы преображение при жизни орк, но не получивший телесных модификаций от скверны. Я убью его, как и всю нежить. Её сотни четыре на стоянке, если не больше. Но я справлюсь. Ради новых уровней, и необычной юрты. Полгода назад её нельзя было рассмотреть из-за риска приманить к себе нежить, но теперь полностью видна шестиугольная юрта, отличная от других просто круглых юрт.

Я поставил палатку и на полчаса заглянул к нежити. Хотелось размяться, но убил шесть тварей и понял, что за зиму размяк и медленно реагировал. Следовало вернуться к тренировкам, благо лагерь разбил недалеко и дойду к оркам меньше чем за час, хотя раньше я на дорогу тратил все четыре часа. И освободившееся время я потрачу с пользой, сразу после завтрака уходя к нежити, а возвращаясь уже вечером, предварительно опустошив основной запас [маны] [Магическими стрелами]. Лог… У меня сейчас двадцать третий [уровень]. Было бы неплохо довести навык [Чувство магии] до двадцать пятого [уровня], а ещё не помешает поднять [Магию], чтобы восполнялось три пункта [маны] в минуту, а не два.

Утром я столкнулся с проблемой: сложно удерживать котелок над фонарём с горящей оболочкой. Требовался очаг, но поблизости нет камней. Следовало идти за ними в лес, где я останавливался полгода назад. И я уже рассчитывал набрать заодно хвои и ягод, для горячих отваров, но у опушки леса паслось небольшое стадо козлов с охровыми полосками на шкуре. Вокруг коз резво бегали козлята, а за деревьями в шалаше лежала тигрица с выводком. Два шерстяных комочка с белоснежной шерстью уже открыли глаза и робко выходили за пределы убежища, обнюхивали лесной сор, вздрагивали от ветра и, жалобно мявкая, липли к маме, греясь в густом мехе с ярко изумрудными полосками. В десяти метрах от кошачьего выводка лежал живой козёл с широкими рогами и словно не подозревал о хищнике.

Тигрица заметила меня ещё на подходе и посматривала без агрессии, будто видя во мне вышедшее за пределы защитного леса порождение скверны. Но вскоре ей надоело меня рассматривать и она глянула на рогатое стадо. Козлята как по команде присосались к материнскому вымени, мелко дрожа хвостиками, а когда закончили – разлеглись на пожухлой траве. На их шкурках едва заметно блестели охровые полоски и, казалось, с каждой секундой отблеск становился более заметным.

Одни из козлов стал поочерёдно подходить к козам и прикладываться к их вымени, высасывая их досуха, а лежавший недалеко от шалаша вальяжно подошёл к хищнице и лёг набок. Та вцепилась ему в шею, но козёл лишь спокойно смотрел на кошку, пока не помер. Тигрица вспорола ему утробу, из его желудка вывалились склизкие комья твороженной массы. Хищница негромко рыкнула. Тигрята набросились на белую массу, а пока они ели – мама кошка тюкала каждого из котят носом в макушку.

Позади меня раздалось шуршание. Из леса вышел тигр с изумрудными полосками, держа в пасти светящийся синим цветом мицелий. Тигр ненадолго задержал на мне взгляд, но отправился к стаду, где бросил на землю мицелий. Козлы и козы жадно набросились на него, не замечая хищника. За это время котята съели свернувшееся молоко из желудка и резвились рядом с мамой, играя в догонялки. Казалась, более крупная девочка поддавалась маленькому братику, а на их белоснежной шкурке проступили едва заметные изумрудные полосы.

Я решил не рисковать и пошёл обратно к стоянке. Всё происходящее слишком неадекватно, чтобы самостоятельно разобраться. Лучше разузнаю о произошедшем у мамы, когда воссоединюсь с семьёй. А что касается камней для очага, то кто мешает перевернуть фонарь и пользоваться им, как переносной печкой? Вопрос риторический. Надо взять в привычку обходиться минимальным количеством инструмента и подручных средств, да и в палатке лежит компотный мешочек на случай болезни. Как-нибудь эти недели да протяну.

Дни слились сплошным потоком из убийства нежити и повышений [уровня]. С каждым днём становилось теплее, и с каждым днём количество порченых орков уменьшалось.

На седьмой день на меня вышла нежить с огромным тесаком вместо левой руки. Подпустив тварь поближе, я воспользовался [Концентрацией] и вовремя увидел замах тесаком. [Рывок] назад и лезвие просвистел в сантиметре от моей груди. [Рывок] вперёд. [Прыжок], [Удар], осн посоха с чавкающим звуком пробил насквозь плечо твари. Я [Рывком] рванул вбок, выкручивая нежити сустав. Рука с тесаком обмякла, я покрепче перехватил посох. На первый [Рывок] в сторону тварь упала навзничь, на второй – посох вырвался из гнилой плоти. Я двумя точными ударами пробил колени нежити, а третьим пробил ей рот и приколол к земле. Обездвиженная тварь глухо взвыла, словно приглашала добить. Что я и сделал. Лог…

За семь дней взято шестнадцать [уровней], а навык [Чувство магии] поднят на восемнадцатый [уровень]. Заодно по пять очков я закинул в [Силу], [Ловкость] и [Интеллект], а в [Стойкость] сразу десять, чтобы чаще [Рывками] пользоваться. В [Магию] же вложены сорок очков, и теперь [маны] в форме ящеролюда хватает на двадцать четыре [Магических стрелы].

Я ускорился, и уже через день добрал пять [уровней], получение [очки характеристик] вложил в [Магию], и нежить начала заканчиваться слишком быстро. Слишком быстро. Потому что показатели [Магии] моих обеих форм суммируются, и моя [мана] теперь восполнялась по три пункта в минуту, а не два, как раньше.

Мана: 936/1530 + [1987/2220] (2500)

…

Магия: 153 + [250]

Эти три пункта в минуту помогут при перелёте, потому что на взмах крылом требуется десять [маны], а на поддержание [Полёта] уходит один пункт в минуту. Но из-за истечения резервов к моменту воплощения я потеряю семьсот пунктов [маны]. Нет, я не буду ждать их восстановления: я очень хочу увидеться с семьёй, и не хочу заставлять их ждать меня больше необходимого.

***

Через два дня нежити заметно поубавилось, остался только мой «экзаменатор» и примерно сотня нежити. Теперь мой [уровень] сорок восьмой. За оставшиеся пять дней очищу всю стоянку, а сейчас займусь тварью в два с половиной метра ростом и покрытой волдырями чёрной кожей.

Я подошёл на радиус обнаружения, тварь дёрнулась и быстрым шагом направилась ко мне. А приблизившись до пятидесяти метров – нежить перешла на бег, утробно зарычав. Я только успел активировать [Концентрацию], как тварь [Рывками] рванула ко мне. Секунда, и тварь в пяти метрах.

Я [Рывком] ушёл по диагонали и вбил [Ударом] остриё посоха в колено нежити, а следующим [Рывком] оказался за спиной орка и точным [Пинком] под повреждённое колено опрокинул тварь. Та, падая, выбросила в сторону моей головы кулак. Я успел отскочить, чтобы тут же вернуться и вогнать осн посоха в локоть нежити и пригвоздить ей руку к земле. Подкреплённое [Концентраций] боковое зрение уловило движение. Нежить пыталась встать. [Пинок] точно в голову окончательно уложил тварь на землю. Раскурочив сустав, я вытащил посох и сразу вонзил в другой локоть, обезвреживая порченые руки. Следующим ударом остриё вошло в рот, превратив утробное рычание в невнятное побулькивание. Я отошёл назад и осмотрелся, но ко мне никакая иная нежить не шла.

Действие умения [Концентрация] завершено

Быстро пролетела минута. Казалось, что прошло секунды три, но это уже неважно – пора заканчивать.

Вскоре нежить издохла. Полученные с неё двадцать пять тысяч [опыта] не ошарашили меня. Больше всего поражало лёгкость, с которой я расправился с тварью, ещё полгода назад представлявшую для меня смертельную опасность. Я не пользовался магией и справился благодаря опыту сражений, сноровке и каждодневным тренировкам с посохом. Кожа на моих ладонях давно загрубела, посох словно стал моей неотъемлемой частью, пригождаясь в любых делах. Мама была права, когда готовила те кости медведя на наши посохи: они действительно удобны и практичны.

В северной части лагеря стояла нежить из орков, прошедшие через процедуры преображения. Среди модифицированных есть с четырьмя руками, с двумя головами, вытянутым туловищем, острыми ходулями вместо ног. С этими тварями необходимо разобраться, и я разберусь, ведь я смог… Я не позволил мысли закончиться. Гордыня всегда приводит к ошибкам, так что трезвый рассудок – моё всё, и даже чуть больше.

***

Четыре дня спустя, вечером, я вытащил посох из последней нежити. Огляделся – никого. Прислушался – тишина. Я заорал что было сил – ни никто не вышел на мой крик.

– Вот и всё, – я устало опёрся на посох. Стоянка зачищена, а у меня теперь пятьдесят седьмой [уровень], хотя две недели назад был двадцать третий. Но грех жаловаться: количество [маны] выросло; доступных [умений] теперь пятнадцать, так как [Интеллект] поднялся до пятидесяти; [Стойкость], [Силу] и [Ловкость] тоже увеличил на всякий случай; да в запасе лежит двадцать одно очко [характеристик]. А свободных очков [навыков] сейчас шестнадцать, а навык [Чувства магии] на девятнадцатом уровне.

Я закинул пять очков в [Чувство магии], доведя до двадцатого [уровня]. За полученный двадцатый уровень в [навыке] я получил свободное [очко навыков], но меня интересовало другое. Я прислушался к колодцу с чёрной смолянистой жидкостью, к олицетворению моей маны. Ничего. Для проверки подал немного магической энергии в куртку, но тоже ничего. Я постарался прочувствовать ману в окружающем меня пространстве. Так же без изменений.

Плюнув на всё, я поднял [Чувство магии] на один [уровень], до двадцать первого, но уже потратив десять [очков]. Прогрессия затрат с каждым десятым [уровнем]. Это критично, но драконы живут тысячелетиями, а я никуда не спешу. К тому же и на двадцать первом уровне [навыка] разницы в ощущениях нет. Надеюсь, она появится на двадцать пятом [уровне] [Чувства магии].

Стоянку я зачистил уже поздним вечером, так что быстренько открыл юрты, чтобы проветрились, и побрёл в лагерь. За ночь воздух в юртах сменился, глаза больше не резало затхлостью и пылью. Я для интереса прошёлся по юртам и порылся в них, но ничего полезного не нашёл. Иногда встречались всякие ножи, ложки, котелки и даже ржавая иголка разок попалась, но всё это мне теперь без надобности.

К последней, шестиугольной юрте, я подошёл с нескрываемым любопытством. Её пол застилала потерявшая цвета шерстяная циновка, но ещё различимы отходившие от красных кругов светло-салатовые линии. Маленькие топчаны с истлевшими подушками тянулись двумя линиями от входа, а высокий топчан с кисточками на углах стоял у дальней стены.

У ближайшей к входу стены я прищурился, пытаясь различить истлевшую вышивку. Фантазия дорисовала очертания выцветших клякс на полотнах. У меня перехватило дыхание. Я медленно перевёл взгляд на следующую стену, и на следующую, и ещё на одну. Лишь стена с дверью без рисунков, как и потолок, но остальные пять стен доказывали, что я не зря сражался с нежитью.

Я вызвал лог-файл и вложил одно [очко навыков] в [Новеллу знаний], увеличивая количество фрагментов [Фрески памяти] на пять штук, до десяти. И стал планомерно запечатлеть на них рисунки на стенах.

В центре первого, с бледно-салатовым фоном, огромная серо-зелёная клякса с отходящими от неё изломанными линиями, похожими на волны. Нитки сильно поизносились, но в вышитых маленьких фигурках рядом с кляксой угадываются человекоподобные фигуры, а в очертаниях фигур над кляксой угадываются подобие крыльев и хвоста. И отруби судьба остатки моего хвоста, если здесь не изображён остров ящеролюдов, сами ящеролюды и мои парящие в небе сородичи.

Края второго полотна обрамляли кривые зубцы гор, на предгорных холмах мелкие фигуры изображали дворфов, а круглые тельца с длинными ходулями на склонах гор – всяко боги дворфов, Актариды. На выцветшем жёлтом фоне третьей стены вышиты человекоподобные фигуры вперемешку с фигурками животных, а в четырёх углах полотна по большому изображению того или иного Мкаату́х: птица, кошка, бык, собака. На четвёртой стене изображены то ли деревья, то ли луга, и два типа человеческих фигур. Первые обычного размера, вторые – гиганты, жестами что-то указывавшие человечкам, выстраивая их. Серый фон пятого полотна испещрён каракулями, а в его центре вышито что-то похожее на медузу, или даже осьминога. Свои многочисленные щупальца он раскинул во все стороны, цепляя их к части человекоподобных фигур.

К собранному утром лагерю я шёл в растворенных чувствах. В той юрте слишком много вещей, указывающих на её важность: топчаны, богато украшенные подушки, цветной пол, те стены. Неужели она предназначалась для важных встреч, или это раньше была передвижная дипломатическая миссия?

Я открыл вкладку в лог-файле с [Новеллой знаний], уставившись на запечатлённые гобелены из заброшенного дворфийского города. Пять разных гоминидов с гобеленов попадали под количество полотен в орочьем шатре, а количество полотен увязывалось с противниками Мкаату́х на празднике вознесения. Четверо Первородных зверей сражалось против четырёх других существ, то есть драконов, пауков, осьминога и гиганта. Но мире-то семь разумных рас. На тех каменных гобеленах явно изображены дворфы, ящеролюды, орки, люди и кто-то из эльфов с длинными ушами: лесные или тёмные. Но где равнинные эльфы, и где вторые из длинноухих? Неужели до пришествия скверны существовало только пять рас? Звучит бредово, но мама историю мира толком не рассказывала, собираясь восполнить пробелы уже на острове ящеролюдов. Остаётся ждать нашей встречи, где я получу все ответы.

Я закрыл лог-файл, и практически сразу меня привлёк блеск на земле от костяного клинка, похожего на клинки вместо пальцев козлоногой твари, убитой мной полгода назад. Один из клинков остался после испарения и всё время пролежал недалеко от стоянки. Эту приятную, но запоздалую находку я решил взять с собой, как трофей на память.

До дня воплощения осталось тридцать пять дней, а через свободные земли путь к пещере займёт дней двенадцать. Я немного подумал и решил рискнуть, отправившись прямиком через скверные места. Даже если что-то из металлической утвари пропадёт, то уже не страшно, зато на дорогу уйдёт всего лишь пять дней. Единственное – меня нервирует, что за весь прошедший год мне так и не встретились летающие твари, кроме момента с буйством скверны. Буду надеяться, что они не вернутся, когда я воплощусь обратно в свой истинный облик. Иначе получится крайне скверная ситуация.

Глава 8

Практически полдня я перемещал огромный камень, а потом водружал на него камень поменьше, скрепляя их клеем, создавая каменный колун. Вспотел как собака, но дело того стоит, ведь чуть правее колуна стоит клетка из чёрных палок с практически двумя сотнями орехов древней. Лог.

Достижение [Двуединый]: 2:14:54:03

Двадцать семь дней подряд я постоянно добывал орехи древней, а теперь осталось два дня, и я наконец-то полечу к семье. Интересно, как там мама и сестрёнка? Целый год они ждали меня, пока я был в плену у орков, потом двадцать пять лет спячки и нынешний ещё один год. Двадцать семь лет разлуки. Вот они удивятся, когда увидят меня не столько целого и невредимого, но хотя бы живого.

Я сильно зажмурился, отгоняя подступающие чувства: сейчас важнее закончить подготовку. Орехи нужны, чтобы восстановить искалеченное тело. Даже если немного отрастёт хвост, то это поможет в перелёте. И я уверен, что после воплощения меня одолеет жуткий голод, а животных в ближайших местах давно не видно. Придётся обойтись орехами и двумя мясистыми языками от шестилапых кошаков.

Но ещё нужно учитывать такое, что мама с сестрой покинули остров спячки и отправились меня искать. А раз я не знаю, где остров ящеролюдов, чтобы воспользоваться их помощь, то прилечу к берегу южного континента, воплощусь в форму ксата и отправлюсь на поиски. И будет крайне странно ходить голым, тем более – не зная местных языков.

Я вернулся в пещеру и сшил огромное полотно из кожи скверных кабанов, положив на него одежду, посох и железный инструмент, собранные четыре жемчужины из гусениц и двадцать хитиновых лапок, а ещё шерстяную палатку, моток лески и остальное, что могло понадобиться на случай выживания в лесах. Заодно взял найденное костяное лезвие, недавно превращённое в кинжал. Разрезав кислотой метровую нервную палку, я сделал из её частей рукоять и приклеил к лезвию, оно в полторы ладони и уж точно пригодится, а ножнами кинжала стали обтянутые кожей части нервной палки. Последним в полотно я положил недельный провиант и чёрное шерстяное полотно с золотым драконом и котёнком. Даже если бы мне пришлось выбирать, между этим подарком и всем остальным – то с материка скверны я бы улетел налегке.

Я скрутил кожаное полотно овалом, приделал лямку из нескольких косичек кожаной верёвки и всё хорошенько промазал клеем: когда воплощусь, то свёрток поддену мордой и пускай сумкой висит на шее.

Спустив с горы на равнину поклажу, я вернулся в пещеру и устало вздохнул. За весь год мне впервые выпала небольшая передышка. Я сел на пол, упёрся спиной на стену и отрешённо уставился в одну точку. Лог.

Достижение [Двуединый]: 0:7:01:53

Осталось совсем немного, и всё закончится. За прошедший долгий год одиночества лишь скверные твари составляли мне компанию. Да и те, ненадолго.

Я попытался поспать, чтобы скоротать время, но сон не шёл, и всю ночь я ворочался с боку на бок. А под конец так вообще плюнул на бесполезные попытки уснуть и пошёл во входную пещеру, по пути взяв кусок мясистого языка: еды в пещере останется на недели три. Но больше я сюда не вернусь, так что плевать.

– Ну, наверно, можно? – неуверенно спросил я сам у себя, спустившись с горы и ступнями траву на плато. И сам же ответил на свой вопрос, что, да – можно.

Внимание, вы пытаетесь воспользоваться основным свойством достижение [Двуединый]

Внимание, вы пытаетесь изменить форму тела

Желаете изменить форму тела?

Я подтвердил. Зрение вытянулось в облепленную чёрной смолянистой жидкостью трубку, отстраняя меня от тела. Пришла боль, разрывая каждую мысль. Затем тьма. Ничто. Потом откат, и резкое приближение точки зрения. Моргнул свет. Мышцы груди напряглись, впуская воздух в лёгкие.

Я заорал, чувствуя каждую клеточку своего тела. Культи передних лап, искалеченная морда, отсутствующий глаз, хвост, левая задняя лапа с откушенным пальцем – всё пылало болью. Взгляд туманился, сознание разрывали тысячи вспышек, а вестибулярный аппарат негодовал, пытаясь поставить меня вертикально на две ноги. Но очень скоро на место боли пришёл неимоверный голод, и я едва не завыл. Благо я заранее подготовил два мясистых языка, которые в один присест и проглотил. Резь в животе стихла, боль медленно отступила, я смог нормально мыслить.

Год назад сложно было понять, насколько я вырос, но, судя по уровню зрения – ростом я не меньше трёх с половиной метров, если не все четыре. Крылья особенно сильно подросли, теперь каждое не меньше семи метров в размахе. После следующей, финальной спячки, они увеличатся до десяти метров. Роговые отростки на голове увеличились, стали толще и вытянулись, и несколько новых проклюнулось на задней части шеи. Но мой шикарный и величественный хвостик всё также купирован. Со мной осталось лишь восьмая его часть, если не десятая, хвостик кажется обрубком – но это дело поправимое.

Я открыл лог-файл. С [маной] всё в порядке, она так же восполнялась по три пункта в минуту, и негативное состояние пропало, что сильно радовало. У достижения [Двуединый] счётчика не появилось, значит – ограничения есть только при воплощении в форму в ящеролюда. Все [умения] и [характеристики] моей истиной формы вернулись, как и [свободные очки]. [Очки характеристик] я оставлю на всякий случай, а вот [очки навыков] потрачу, только проверив одно предположение.

В голове вспыхнула мысль про скверну и летающих тварей. Минут десять я судорожно озирался. Скверный лес и его защитный периметр застыли, как и все дни до этого. Как и небо, чистое от летающих порождений. Мне ничто не угрожало, да и должно ли? Приписка [Осквернён] есть и в моей истинной форме. Вот только не знаю, хорошо ли это или плохо.

Я приковылял к груде орехов древней, опираясь только на локти передних ног. Подцепил языком один из орехов и для эксперимента сжал челюсти. Зря. Зубы-то крепкие, но части скорлупы пришлось долго отплёвывать, они неприятно кололи язык и нёбо. Дальше я просто зажимал орех между культями и опускал на каменный колун, раскалывая орех на две части и слизывая содержимое. Правда, орехи казались большими для моей формы ящеролюда, а сейчас они «на один зубок».

Лёгкое насыщение почувствовалось лишь на пятидесятом орехе, но я продолжил их раскалывать, пока не съел добрую сотню. Я разлёгся на земле и довольно выдохнул, собираясь чуток отдохнуть, доесть оставшиеся и отправиться в путь. Может быть, пока отдыхаю, разок запустить сеанс восстановления и полечить хвост? Я по нему соскучился, так ещё он нужен для нормального полёта. Да и не известно, как подействуют съеденные орехи при таких ранах.

Всё же – я решил чуток полечить хвост. Но стоило запустить [самолечение] и направить заряд в хвост, как меня обнял чёрный омут и болевым потоком выбил сознание из тела.

***

Очнулся я со звенящей пустотой в голове. Казалось, что все мысли железным скребком отскоблили с извилин. К адекватному состоянию меня привёл вид искалеченных передних лап. Но взбодрило меня то, что окружающее пространство окрасилось яркими цветами. Солнце медленно подбиралось к полуденной отметке, а запасы [маны] полностью восполнились.

Я повернул голову. И заулыбался самой наркоманской улыбкой, больше похожей на хищный оскал. Хвост отрос на сантиметров сорок. В нём теперь больше метра или примерно одна пятая от длины. Ошеломляющий результат, но повторять эту боль я не буду. Тем более что в остальных местах вообще ничего не отросло.

Я вернулся к поеданию орехов и под конец чуть плюхнулся на землю от переедания. Наесться и развалиться на тёплой земле – полезно, но некогда надо срочно уматывать из обители скверны. Я приковылял к кожаному свёртку с вещами, подцепил его искалеченным носом и закинул лямку на шею. Она скользнула вниз и упёрлась об плечи, не мешая крыльям.

Активировано умение [Полёт]

В раскрытые крылья потекла мана. Лёгкий взмах крыльями оторвал меня от земли на два метра. Крупный взмах, и до земли семь метров. Ещё взмах, ещё и ещё. Поросший травой и усыпанный скорлупой орехов предгорный холм медленно отдалялся, превращаясь в зелёное покрывало вместе с предгорной равниной и преддверьем скверны. Я приземлился на верхушку горы и осмотрелся, выискивая крылатых тварей, но небо над материком скверны принадлежало только мне.

Десять взмахов, двадцать, сорок, семьдесят. Я поднялся на километр над горой. Прохладный воздух бодрил сознание, яркое солнце согревало, а меня раскачивало от порывов ветра, даже несмотря на подросший хвост и выставленную заднюю ногу. Лог… Двадцать свободных [очков навыков] своей истинной формы я решил оставить на будущее, а вот шесть оставшихся закинул в навык [Направление полёта]. И мне даже показалось, что лететь стало гораздо легче и уже не так сильно раскачивало при боковом ветре.

Я сверился с картой и превратился в чёрный дельтаплан. Необходимо как можно быстрее вылететь из границ скверны, включая зону океана с его морским чудовищем. И направиться в сторону острова нашей спячки. Где меня ждёт мама и сестрёнка.

««----««----»»----»»

У автора есть группа в ВК, подпишись: https://vk.com/de_cuaquero

Другие книги автора можно найти по ссылке: http://author.today/u/decuaquero