Скучный Генри всех спасёт

Пролог. В котором я умираю, но это не самое интересное

Я никогда не думал, что умру в Новосибирске.

Нет, правда. Если бы мне сказали за месяц до этого — соберёшь вещи, сядешь в самолёт, долетишь до Сибири, снимешь квартиру на восьмом этаже типовой многоэтажки, а через три дня сгоришь там к чёртовой матери из-за того, что какой-то мудак этажом выше перебрал водки и уснул с сигаретой, — я бы покрутил пальцем у виска. Но судьба, как выяснилось, обладает паршивым чувством юмора.

Меня звали Алексей. В прошлой жизни. Тридцать четыре года, айтишник, командировка, скучная контора, скучный город, скучная квартира с обоями в цветочек, оставшимися от предыдущих жильцов. Вечером третьего дня я сидел на кухне, пил чай и читал какую-то статью про американскую конспирологию шестидесятых — «МК-Ультра», «Проект „Монток“», психотронное оружие, всё такое. Забавное чтиво перед сном. Люди тогда верили в такую чушь. Гигантские антенны, читающие мысли, советские эксперименты по массовому зомбированию, пришельцы в летающих тарелках, которых сбивают ВВС США, как в дешёвом комиксе. Умора.

Я отложил ноутбук, зевнул и подумал: хорошо, что мы живём в двадцать первом веке и точно знаем — ничего этого не было. Просто паранойя холодной войны. Массовый психоз. Людям страшно — они придумывают врагов. Всё объяснимо.

В этот момент сработала пожарная сигнализация. Вернее, не сработала — она заорала так, что я подпрыгнул на стуле. И почти сразу запахло дымом.

Дальше всё было быстро. Коридор в дыму. Крики соседей. Лестничный пролёт, забитый чёрным удушливым маревом, в котором ничего не видно. Я попытался пробраться вниз, но на пятом этаже понял, что не дышу уже минуту, лёгкие горят, а перед глазами плывут цветные круги. Последнее, что я помню, — пол уходит из-под ног, затылок бьётся о бетонную ступеньку, и мысль, глупая, как всё в такие моменты: «Чай остался недопитым. Жалко».

А потом темнота.

И тишина.

Знаете, что происходит после смерти? Я тоже не знал. Ожидал чего угодно — света в конце тоннеля, голоса умерших родственников, очереди к вратам рая или, на худой конец, просто небытия. Пустоты. Отключения рубильника. Но реальность, как всегда, оказалась гораздо страннее.

Я открыл глаза.

Вернее, не открыл — они уже были открыты. Я лежал на полу в маленькой, тесной квартирке, залитой солнечным светом, и смотрел на потолок с трещиной в форме штата Флорида. Рядом валялся пустой пузырёк из-под таблеток. Во рту стоял вкус химии, как будто я нажевался стирального порошка. Голова гудела, тело не слушалось, а из прихожей доносилось чьё-то монотонное бормотание.

— Ну давай, Генри, давай, не валяй дурака, вставай... Чёрт, ты живой? Генри! Ты меня слышишь?

Я не знал, кто такой Генри. Но почему-то понял, что обращаются ко мне.

Человек, который это говорил, возник в поле зрения через минуту. Круглое лицо, залысины, очки в толстой роговой оправе, мятый пиджак. Он суетился надо мной, брызгал водой из стакана и всё повторял:

— Генри, ты идиот. Ты полный идиот. Кто ж глотает всю упаковку снотворного за раз? Врач сказал — максимум две таблетки! Две, а не двадцать! Если бы я не пришёл проверить...

Я попытался ответить. Из горла вырвался только хрип.

— Воды, — просипел я. Не по-русски. По-английски.

И это было первое, что меня по-настоящему испугало.

Второе пришло позже, когда я кое-как поднялся на ноги, добрался до зеркала в ванной и уставился на незнакомого человека, который смотрел на меня из зазеркалья. Худой. Тёмные, почти черные волосы, Короткие и вьющиеся. Когда-то тёмная кожа потеряла краски и угнетает нездоровой бледностью. Глаза карие, с красными прожилками после отравления. Чужое лицо.

Меня звали Генри Маллой.

Шёл 1967 год.

Где-то за окном шумела Пасадена, штат Калифорния.

───

Следующие две недели я вспоминал себя. Буквально — по кусочкам, по обрывкам, как собирают рассыпавшуюся мозаику. Это было похоже на пробуждение после очень долгого сна, в котором ты забыл не только, кто ты, но и в каком мире живёшь.

Первые дни были адом. Чужое тело, чужая квартира, чужая жизнь. Я не знал, где лежат носки, не помнил пароль от банковской ячейки, и когда в дверь позвонила какая-то женщина, представившаяся миссис Гринберг из соседней квартиры, я не смог выдавить из себя ничего кроме «здрасьте» — хорошо хоть по-английски. Язык пришёлся кстати. В прошлой жизни я неплохо знал английский, работал с иностранными заказчиками, читал техническую документацию. Здесь это оказалось спасением. По крайней мере, никто не заподозрил во мне иммигранта с амнезией.

Потом начали всплывать детали.

Я узнал, что Генри Маллой — мелкий клерк в страховой компании «Pacific Mutual Life». Двадцать пять лет, не женат, детей нет, родители умерли, из родственников — только тётка в Орегоне, с которой он не общался уже лет десять. Идеальная биография для того, кто не хочет, чтобы в его жизнь лезли посторонние. Или для того, кто случайно занял чужое тело и пытается не спалиться.

Я узнал, что он — вернее, теперь я — был тихим, незаметным человеком. Ни друзей, ни врагов, ни долгов, ни амбиций. Коллеги по офису относились к нему с тем равнодушным пренебрежением, которое приберегают для людей, не способных ни навредить, ни помочь. Мортимер из отдела страхования жизни называл его «наш счётный голем» — за глаза, конечно. Миссис Армстронг, секретарша, вечно требовала перекладывать скрепки по размеру. Больше никому до Генри Маллоя не было дела.

И это меня устраивало. Чем меньше людей лезут в мою жизнь, тем легче притворяться, что я — это я.

Сложнее всего было с памятью тела. Мышцы помнили, как ходить, как держать вилку, как завязывать галстук. Но когда я в первый раз сел за руль «Форда» — чуть не врезался в мусорный бак. Прежний Генри, видимо, неплохо водил, но моему сознанию требовалось время, чтобы договориться с его рефлексами. Я тренировался по ночам, когда улицы пустели. К концу второй недели уже не глох на перекрёстках.

И всё это время меня не покидало странное ощущение. Как будто я попал в декорацию.

Вы когда-нибудь смотрели старые фильмы про будущее, которые снимали в шестидесятых? Ретрофутуризм — так это называется. Представление людей той эпохи о том, какими будет будущее. Хромированные автомобили, автоматические двери, роботы-пылесосы. В моём времени это выглядело наивно и мило. Но здесь, в 1967-м, мир реально выглядел как такое кино. Я читал газеты, слушал радио, разглядывал рекламные щиты на бульваре Колорадо и постепенно осознавал: этот мир — неправильный.

В моей истории, в моём прошлом, в 1967 году люди готовились к высадке на Луну, слушали Битлз и протестовали против войны во Вьетнаме. Всё это было здесь — но с нюансами. В газетах мелькали статьи про «психотронную угрозу со стороны СССР», и это подавалось не как городская легенда, а как реальная военная доктрина. В Конгрессе шли слушания о финансировании «проектов ментальной обороны». В новостях передавали, что под Иркутском русские запустили новую антенну, способную «воздействовать на мозг на расстоянии до двухсот миль» — и никто не смеялся, никто не называл это бредом. Диктор зачитывал это с тем же каменным лицом, с каким сообщал о курсе доллара.

Сначала я думал, что это просто газетные утки. Жёлтая пресса. Но когда я увидел по телевизору выступление какого-то сенатора, который с абсолютно серьёзным видом требовал увеличить бюджет на «изучение пси-феномена в интересах национальной безопасности», меня пробрал холод.

Это была не шутка. Это была реальность.

Реальность, в которой холодная война шла не за космос и не за ядерные бомбы — во всяком случае, не только за них. Она шла за то, что происходит внутри человеческой головы. И судя по газетным заголовкам, русские в этом противостоянии немного опережали Штаты — у них уже были гигантские излучатели, у них уже были протоколы массового внушения, а американцы только пытались их догнать.

Я прочитал всё это и подумал: «Господи, да это же просто конспирологический рай. Если бы парни с моих форумов в 2025-м увидели этот мир, они бы захлебнулись слюной».

А потом я подумал: «Но здесь это не конспирология. Здесь это — военные сводки».

Это было первое звоночком. Второй прозвенел, когда я начал слышать мысли.

Но об этом — позже. Сначала нужно рассказать, как я пытался не сойти с ума, работая в страховой компании, где единственным развлечением было считать дни до пятницы и перекладывать бумажки из одной папки в другую. Прежний Генри, видимо, именно от этого и сломался — серая, монотонная жизнь без просвета, без друзей, без цели. Я не винил его за попытку суицида. Я вообще старался о нём не думать — как-то неловко жить в теле человека, который хотел из него выселиться.

Но я собирался жить. Потому что я уже умирал однажды, в задымлённом подъезде новосибирской многоэтажки, и честно вам скажу — ничего хорошего в этом нет. Если уж мне дали второй шанс, пусть даже в чужом теле и в безумной версии 1967 года, я намеревался его использовать.

Осталось только понять, как.

Глава 1. В которой я учусь завязывать галстук и замечаю странности

Первая неделя в теле Генри Маллоя напоминала попытку собрать пазл, в котором половина деталей от другой коробки, а вторая половина лежит рубашкой вниз, и ты не знаешь, где тут небо, а где трава. Я путался в мелочах. Забывал, на какую полку класть зубную щётку. Вздрагивал, когда в офисе ко мне обращались по имени — не по моему имени. И каждое утро, глядя в зеркало, тратил секунд десять на то, чтобы узнать человека напротив.

С работой, кстати, вышло отдельное приключение.

«Pacific Mutual Life» располагалась в четырёхэтажном здании на бульваре Колорадо — аккуратный фасад, пальмы у входа, кондиционеры в окнах, всё как положено приличной страховой компании в приличном районе. В моё первое утро после возвращения из больницы я стоял на тротуаре перед входом и смотрел на вывеску с таким видом, будто впервые её видел. Что, собственно, было недалеко от истины.

Память прежнего Генри не исчезла полностью. Она лежала где-то на дне, как старая фотоплёнка, которую не проявили. Иногда она подавала признаки жизни: я открывал ящик стола и знал, что скрепки лежат справа, а бланки — слева. Я брал телефонную трубку и пальцы сами набирали внутренний номер отдела выплат. Но это были рефлексы. Мышечная память. А всё остальное приходилось додумывать по ходу дела.

К счастью, работа у Генри была не самая сложная. Актуарные таблицы, расчёт страховых взносов, сверка данных. Цифры. Много цифр. В прошлой жизни я был айтишником, и с цифрами у меня отношения были ровные — не любовь, но взаимное уважение. Так что к концу первой недели я уже довольно сносно изображал полезного сотрудника.

Коллеги, впрочем, не особо присматривались.

Мортимер Кларк, мой непосредственный начальник — лысеющий мужчина лет сорока пяти с вечно испачканным кофе галстуком — относился к Генри с той смесью безразличия и снисходительности, которую обычно приберегают для офисной мебели. Пока я выдавал цифры вовремя, он не задавал вопросов. Его мысли — я тогда ещё не мог их слышать, но уже чувствовал, как что-то назревает — были заняты предстоящим гольф-турниром в субботу и тем, как бы списать туда годовой абонемент в представительские расходы.

Миссис Армстронг, секретарша из отдела выплат, была хуже. Маленькая женщина с причёской-башней и голосом, от которого молоко сворачивалось за три мили, она вела тихую войну против всех, кто, по её мнению, покушался на её территорию. А её территорией было всё — от скрепок до расположения стульев в комнате отдыха. Когда я в первый день переложил папку с бланками на соседнюю полку, она посмотрела на меня так, будто я справил нужду в горшок с её любимым фикусом.

— Мистер Маллой, — процедила она, и в этом «мистер» было столько яда, что хватило бы на батальон крыс, — форма 44-Б лежит здесь. И лежала здесь с 1964 года. Вы что, забыли?

Я не забыл. Я просто не знал. Но говорить об этом было нельзя.

— Прошу прощения, миссис Армстронг, — ответил я, возвращая папку на место. — Задумался.

Она фыркнула и удалилась, цокая каблучками по линолеуму. Я проводил её взглядом и впервые почувствовал это — слабый, едва уловимый импульс, как дуновение ветра. Не мысль. Эмоция. Раздражение, смешанное с чувством превосходства и чем-то ещё... чем-то похожим на голод. Миссис Армстронг наслаждалась своей маленькой властью над офисным планктоном. Это был её наркотик.

Тогда я списал это на интуицию. Психология, чтение мимики, язык тела — всё то, что я изучал в прошлой жизни по книжкам в мягкой обложке. Я же айтишник, мы вообще склонны к анализу. Никакой мистики.

К среде второй недели я почти поверил, что у меня получается.

Почти.

───

Первая странность случилась в четверг.

Я сидел за своим столом, просматривал отчёты по страхованию недвижимости за июнь, и краем глаза заметил, что Мортимер в своём закутке за стеклянной перегородкой разговаривает по телефону. Трубка прижата к уху, губы шевелятся, но слов я едва слышал. Но и не прислушивался.

И вдруг — я не знаю, как это описать, — в голове всплыла фраза:

...если эти идиоты из головного офиса опять урежут бюджет на третий квартал, я лично поеду в Сан-Франциско и воткну этот отчёт им в...

Я моргнул. Посмотрел на Мортимера. Тот всё ещё говорил по телефону, но его рот произносил совсем другое:

— Да, сэр, я полностью понимаю вашу позицию. Мы подготовим необходимые документы в кратчайшие сроки.

Совпадение. Наверное. Я сам додумал, что он мог бы злиться на головной офис — у них вечно тёрки из-за бюджета. Я вернулся к отчётам.

Через час, когда я проходил мимо кофейного автомата, миссис Армстронг разговаривала с Дороти из бухгалтерии. Они стояли ко мне спиной, голоса были приглушены. Я не слышал ни слова.

...и пусть только попробует переложить мои папки ещё раз, я ему такой ад устрою, мало не покажется, он у меня будет с кофе бегать за мной до пенсии...

Я замер с чашкой в руке.

Это было не совпадение. Я смотрел в затылок миссис Армстронг и слышал её мысли. Не голос. Не слова. Какой-то сгусток смысла, который сам собой облекался в слова у меня в голове.

Я медленно поставил чашку на поддон автомата. Руки немного дрожали. Сердце колотилось где-то в районе горла. Я попытался вспомнить, не было ли у прежнего Генри Маллоя в анамнезе шизофрении, но память услужливо подсказала: медицинская карта чистая. Никаких психических заболеваний. Никаких отклонений. Обычный, скучный, здоровый клерк.

— Мистер Маллой? — Дороти обернулась и заметила меня. — У вас всё в порядке? Вы побледнели.

— Да, — сказал я. — Да, всё хорошо. Просто не выспался.

— Ну-ну, — миссис Армстронг поджала губы.

— В вашем возрасте нужно следить за режимом.

Я кивнул, взял кофе и вернулся за свой стол.

Оставшуюся часть дня я провёл в состоянии, близком к панике. Я пытался убедить себя, что это галлюцинации. Последствия отравления снотворным. Неврологический сбой. Что угодно. Но каждый раз, когда мимо проходил кто-то из коллег, в голове вспыхивал обрывок чужой мысли — короткий, яркий, как искра от костра.

Мортимер думал о гольфе. Дороти — о том, что муж опять забыл оплатить счёт за электричество. Миссис Армстронг — о том, что я слишком подозрительно тихий и не пора ли проверить мой ящик стола на предмет нарушений.

Я слышал их.

К концу рабочего дня у меня разболелась голова — так, словно кто-то затянул вокруг черепа стальной обруч. Я кое-как досидел до пяти, собрал бумаги, попрощался с Мортимером (он буркнул что-то неразборчивое) и вышел на улицу.

Свежий воздух немного помог. Я постоял у входа, глядя, как солнце клонится к закату над горами Сан-Габриэль, и попытался привести мысли в порядок.

Итак. Я нахожусь в теле человека, который пытался покончить с собой. Я живу в 1967 году, который выглядит как декорация к фильму про альтернативную историю. Я начинаю слышать мысли людей. И, судя по тому, как быстро это прогрессирует, к выходным я буду читать их, как газету.

Что дальше? Летающие тарелки? Советские психотронные пушки? ЦРУ под дверью?

Я усмехнулся про себя и двинулся к парковке, где меня ждал старенький «Форд». В голове шумело, виски ломило, и больше всего на свете хотелось лечь в горячую ванну и забыть этот день как страшный сон.

Но я уже знал — что-то мне подсказывало, — что это только начало.

───

В пятницу я взял больничный.

Не потому что болел. Потому что нужно было время подумать. В моём распоряжении была пустая квартира, тишина и три дня до понедельника, чтобы понять, что со мной происходит и как с этим жить.

Квартира Генри Маллоя находилась в двухэтажном доме на тихой улочке в пригороде Пасадены. Две комнаты, кухня, ванная, гостиная с телевизором «Зенит» и радиоприёмником «Филко». Вся мебель — пятидесятых годов, добротная, но скучная, как похоронное бюро. На стенах — ни одной картины. На полках — ни одной книги, кроме телефонного справочника и инструкции к тостеру. Прежний Генри жил здесь как съёмщик в гостинице — безлико, временно, словно не рассчитывал задержаться.

Теперь я понимал, почему.

Если бы моя жизнь состояла из актуарных таблиц, миссис Армстронг и одиночества, я бы тоже глотал снотворное пачками.

Я провёл пятницу, слушая радио и пытаясь контролировать свою новую способность. Это было похоже на настройку приёмника, о чём я уже говорил. Сперва — белый шум. Потом, если сосредоточиться, можно было выделить отдельные голоса. Миссис Гринберг за стеной думала о том, что её сын давно не звонил. Мистер Паттерсон с первого этажа размышлял, не продать ли машину. Где-то дальше, в доме через улицу, молодая пара спорила о деньгах — мысли у них были громкие, злые, я улавливал их даже не напрягаясь.

К вечеру я научился приглушать этот поток. Не выключать совсем — это пока не получалось, — но делать потише. Как будто крутил ручку громкости на старом приёмнике.

Ещё я заметил интересную вещь. Мысли людей — это не слова. Это... образы. Эмоции.

Сгустки смысла. Слова появляются потом, когда мой собственный мозг пытается перевести их в понятную форму. Мортимер не думает фразой «я хочу поиграть в гольф». Он видит лунку, клюшку, мяч — и испытывает удовольствие вперемешку с тревогой, что не попадёт в цель. А мой мозг уже подставляет слова.

Любопытно. В прошлой жизни я читал статьи про нейролингвистику. Интересно, как бы тамошние учёные объяснили это? Наверное, никак. Скорее всего, просто упрятали бы меня в психушку и забыли.

В субботу я провёл первый серьёзный эксперимент.

Я сидел в гостиной, смотрел в стену и пытался послать мысль соседке. Не прочитать, а передать.

Миссис Гринберг была на кухне — я слышал её слабый сигнал, она перебирала рецепты. Я представил себе простую команду, не агрессивную что-нибудь безобидное.

..Вы хотите пить. Вам нужно выпить воды..

Я повторял это раз за разом, концентрируясь изо всех сил, пока голова не загудела. Ничего не произошло — миссис Гринберг продолжала перебирать рецепты, потом включила воду — но чтобы вымыть руки, а не попить.

Я выдохнул и откинулся на спинку дивана. Не работает. По крайней мере, пока. Может, и к лучшему. Идея о том, что я могу залезать людям в головы с командами, пугала меня не меньше, чем идея о ЦРУ под дверью.

В воскресенье у меня был выходной от экспериментов. Я просто гулял по городу, смотрел на пальмы, на прохожих, на витрины магазинов, стараясь не вслушиваться в их мысли. Это было трудно, как не смотреть на экран включённого телевизора, но я справлялся. Пасадена 1967 года была красива в своей послевоенной провинциальности. Чистые тротуары, ухоженные газоны, автомобили с хромированными бамперами. Если не вчитываться в газеты и не смотреть новости, можно было представить, что это просто обычный американский город.

Но я уже знал, что это не так.

В воскресенье вечером, лёжа в постели и глядя в потолок с трещиной в форме Флориды, я подводил итоги.

Я слышу мысли. Пока не идеально, но прогресс налицо. Я не могу передавать команды. По крайней мере, не получается на трезвую голову. Мир вокруг меня немного сумасшедший — психотронные антенны, холодная война за мозги, и никому до этого нет дела, потому что все заняты своими маленькими трагедиями.

И самое главное: я не знаю, почему я здесь.

Это был самый неприятный вопрос. Переселение душ? Эксперимент инопланетян? Галлюцинация умирающего мозга, растянутая на недели? Я прокручивал в голове все варианты, и ни один не казался убедительным. В моём мире люди не переселялись в тела американских клерков из шестидесятых. Там вообще не происходило ничего сверхъестественного — по крайней мере, официально.

Здесь, похоже, правила были другими.

В понедельник утром я надел свежую рубашку, завязал галстук (уже почти не глядя в зеркало), выпил кофе и поехал на работу. За окнами «Форда» проплывала сонная Пасадена, радио играло джаз, и я почти убедил себя, что всё под контролем. Просто ещё одна неделя в офисе. Просто ещё один день с цифрами и миссис Армстронг.

А потом я заехал в закусочную «У Фрэнка» позавтракать.

И всё пошло к чёрту.

Глава 2. В которой я жалею, что не позавтракал дома

В понедельник утром Пасадена выглядела как открытка, которую забыли отправить. Солнце только-только поднялось над горами Сан-Габриэль, пальмы отбрасывали длинные тени на бульвар Колорадо, а воздух был прозрачным и чуть сладковатым — не то от цветущих апельсиновых деревьев, не то от выхлопов моего «Форда». Я ехал на работу с твёрдым намерением держать свою маленькую особенность под контролем. Никаких экспериментов в офисе. Никакой прослушки чужих мыслей. Просто актуарные таблицы, просто цифры, просто обычный понедельник.

Получалось, надо сказать, не очень.

Выходные не прошли даром. За два дня тренировок в пустой квартире я научился худо-бедно приглушать фоновый шум — тот самый белый гул чужих сознаний, который поначалу казался мне радиопомехами. Теперь, когда я шёл по улице или сидел в офисе, он не давил на мозг так сильно. Я мог сосредоточиться, мог даже почти забыть о нём. Почти.

Но были моменты, когда чужая мысль пробивалась сквозь фильтры, как сигнал тревоги сквозь музыку в ночном эфире. Короткая, яркая, неожиданная.

...ненавижу понедельники...

Я скосил глаза на водителя в соседнем ряду — мужчина в шляпе, за рулём «Шевроле». Его губы были плотно сжаты. Он не пел, не разговаривал, не шевелил губами. Но я слышал.

...ещё пять дней до пятницы, пять дней этого дерьма, а потом напьюсь...

Я вздохнул и прибавил громкость радио. Джаз, кажется, Телониус Монк. Ритмичные, рваные ноты фортепиано немного перебивали чужие сигналы. Я заметил, что музыка помогает — не глушит полностью, но хотя бы отвлекает — надо будет запомнить этот приём.

В офис я вошёл ровно в восемь сорок пять, за пятнадцать минут до начала рабочего дня. Привычка, оставшаяся от прежнего Генри — или, может, моя собственная, из прошлой жизни, где опоздания карались выговором от начальства. Мортимер ещё не приехал. Миссис Армстронг уже была на месте — она сидела за своей конторкой с таким видом, будто ночевала там, ни разу не сомкнув глаз и ни на секунду не ослабив бдительности.

— Доброе утро, миссис Армстронг, — сказал я, проходя мимо.

— Доброе, — отозвалась она, не поднимая глаз от бумаг.

...кофе опять холодный, Дороти вечно выключает подогрев, придётся идти жаловаться Фрэнку из техобслуживания...

Я проглотил усмешку и прошёл к своему столу. Значит, её мысли о холодном кофе — не обо мне — уже легче. В прошлый четверг и пятницу мне казалось, что она думает исключительно о том, как бы меня уволить, утопить в кофейном автомате или скормить степлеру. Но нет — у миссис Армстронг была своя жизнь, свои маленькие трагедии, и я в них занимал почётное место где-то между мебелью и канцелярскими принадлежностями.

Я сел, включил настольную лампу, разложил бумаги. Утро катилось по привычной колее. Актуарные таблицы по страхованию жилья в Пасадене за второй квартал. Расчёты, сверки, поправки. Цифры плыли перед глазами, и на какое-то время я даже забыл о том, что со мной происходит. Просто работа, просто рутина, просто винтик в большой машине «Pacific Mutual Life», который делает свою работу и не задаёт вопросов.

До десяти утра всё шло хорошо.

А потом я услышал Мортимера.

Он сидел в своём закутке за стеклянной перегородкой, листал какой-то отчёт и говорил по телефону. Я бы не обратил внимания — начальники вечно говорят по телефону, на то они и начальники, — но его мысль пробилась сквозь мои фильтры с такой силой, что я чуть не выронил ручку.

...проклятые бюрократы из Сан-Франциско, если они опять урежут бюджет на четвёртый квартал, я лично поеду туда и воткну этот отчёт им в задницу, вместе с папкой и стальной скрепкой...

Я поднял голову. Мортимер говорил в трубку:

— Да, сэр, я полностью разделяю вашу озабоченность. Разумеется, мы подготовим все необходимые документы в кратчайшие сроки.

Его голос был ровным, почти подобострастным. Но то, что творилось у него в голове, больше напоминало сцену из фильма ужасов с элементами скотоложества и канцелярскими принадлежностями. Я моргнул, отвёл глаза, попытался вернуться к таблицам.

И снова — чужая мысль. Ещё одна — с другой стороны офиса.

...платят копейки, как собакам, а требуют как с директоров банка, будь оно всё проклято, вот бы уволиться и уехать во Флориду...

Это Дороти из бухгалтерии. Я узнал её сигнал — за прошлую неделю я научился различать людей по «почерку» их мыслей. У Дороти мысли были вязкие, как сироп, с оттенком хронической усталости. У миссис Армстронг — острые, колючие, быстрые. У Мортимера — густые, полные подавленной агрессии.

...интересно, у нового клерка из отдела страхования жизни жена симпатичная или так себе, надо бы глянуть на фотокарточку, которую он на стол поставил...

Я не знал, кто это. Какой-то парень из соседнего отдела. Его сигнал был тусклым, едва различимым — он, видимо, сидел дальше всех от меня.

Я потёр виски. В субботу мне казалось, что я контролирую ситуацию. В воскресенье — что у меня почти получается. Сейчас, в офисе, где вокруг было два десятка человек с гудящими, жужжащими, вибрирующими мозгами, я чувствовал себя дирижёром оркестра, который забыл партитуру.

Надо было брать ещё один больничный.

Но я не взял. И к обеду случилось то, к чему я был совершенно не готов.

───

В двенадцать я вышел из офиса и направился в закусочную «У Фрэнка». Это была моя маленькая традиция, унаследованная от прежнего Генри: по понедельникам он всегда завтракал вне офиса. Точнее, обедал. Или делал вид, что завтракает, когда на самом деле уже обед. Неважно, важно то, что в закусочной я оказался именно в понедельник, именно в полдень, и именно там всё полетело к чёртовой матери.

Я вошёл, звякнул колокольчик над дверью, и меня накрыло волной.

В прямом смысле — волной. Как будто я нырнул в бассейн с чужими мыслями, и они сомкнулись над головой. В офисе я сидел на одном месте, люди вокруг были одни и те же, их сигналы стали привычными. Здесь же была толпа — десять, пятнадцать, двадцать незнакомых сознаний, и все они вещали одновременно, на разных частотах, с разной громкостью.

...добавить бекона в омлет, Марта говорила меньше жирного, но к чёрту Марту...

...опаздываю на пятнадцать минут, старый козёл опять будет орать, надо было сказать что автобус сломался...

...волосы как золото, господи, посмотри на эти руки, она берёт кофейник, я сейчас умру...

...опять этот тип из угловой кабинки пялится, симпатичный вообще-то, но жуткий...

...котлета подгорает, чёрт, перевернуть, где лопатка...

Я замер на входе, вцепившись в дверную ручку. Перед глазами плыло. Звуки реального мира — звон посуды, гул голосов, шипение плиты — смешивались с внутренним хором, и я на секунду перестал понимать, где заканчиваюсь я и начинаются они.

Это было похоже на плохой трип. Я никогда не принимал ЛСД — ни в этой жизни, ни в прошлой, — но читал достаточно, чтобы представить: границы личности размываются, ты перестаёшь быть собой, ты становишься всеми сразу, и это сводит с ума.

Я глубоко вдохнул. Задержал дыхание.

Выдохнул.

Так. Соберись. Ты Алексей, тридцать четыре года, айтишник из 2025-го, и ты сейчас в теле американского клерка, который слышит мысли. Это не шизофрения. Это... какая-то другая хрень. Но ты справишься. Ты же справлялся с налоговой в две тысячи двадцатом, хотя у начальства были серые операции? Справишься и здесь.

Я отпустил ручку, выпрямился и прошёл к свободной кабинке. Сел, положил руки на стол, закрыл глаза на пару секунд. В голове постепенно прояснялось. Я снова настроил фильтры, приглушил громкость, отделил чужие сигналы от своих мыслей. Получалось с каждым разом всё лучше. Кажется, эта способность тренируется, как мышца.

Ко мне подошла официантка. Молодая, светлые волосы, усталые глаза. Та самая, которую парень из угловой кабинки провожал мыслями. Я заказал кофе и сэндвич с тунцом. Она кивнула, черкнула в блокноте и ушла.

...устала как собака, ещё шесть часов, потом домой, снять туфли, включить телевизор...

Я усмехнулся — люди везде одинаковы. В 1967-м, в 2025-м, в Калифорнии, в Новосибирске. Работа, усталость, телевизор. Меняются декорации, но не сценарий.

Я сделал глоток кофе. И в этот момент что-то изменилось.

Сперва я не понял, что именно. Просто фоновая музыка в голове — этот привычный гул чужих сознаний — вдруг стихла. Не приглушилась, как когда я сам выкручивал ручку громкости, а именно стихла. Как будто кто-то щёлкнул выключателем.

В закусочной наступила тишина.

Не снаружи — снаружи по-прежнему звенела посуда, гудели лампы, Фрэнк у плиты ругался на подгоревшую котлету. Тишина была внутри. Там, где только что звучал многоголосый хор, теперь была пустота.

Я поднял голову и увидел их.

Двое — мужчины в серых костюмах, белые рубашки, узкие галстуки, шляпы низко надвинуты на лоб. Лица — стёртые, никакие, как будто их рисовали под копирку и забыли добавить деталей. Один стоял у входа, загораживая дверь. Второй медленно шёл между столиками, не глядя по сторонам, но каким-то образом видя всё.

Я потянулся к ним своим новым чувством — и наткнулся на стену.

Нет, не стену — пустоту. Радиоэфир на их частоте был забит белым шумом, шипением. Как старый телевизор, когда заканчивается вещание и остаётся только рябь на экране.

...шшшш... квадрат семь-четыре, объект визуально подтверждён... шшшш... мужчина, лет двадцать пять, соответствует описанию... шшшш...

Обрывки, цифры, кодовые фразы и этот звук — не мысль, не голос, а что-то механическое, как будто у них в головах работала аппаратура.

Я медленно отставил чашку. Сердце бухало где-то в горле, но внешне я оставался спокоен. Спасибо годам работы в режиме аврала и дедлайнов. Когда у тебя на плечах полусдохший сервер, а заказчик орёт в трубку, ты учишься не показывать панику.

Тот, что проходил между столиками, остановился. Он смотрел в окно, на парковку, где стоял мой «Форд». Но я чувствовал — чувствовал без всякой телепатии, простым животным чутьём, — что его внимание приковано ко мне.

— Мистер Маллой?

Голос. Ровный, спокойный, без единой эмоции. Тот, что стоял у входа, сделал шаг вперёд.

— Мистер Маллой, — повторил он. — Федеральное бюро расследований. Мы бы хотели задать вам несколько вопросов.

ФБР. Я чуть не рассмеялся. Даже не ЦРУ, не какая-нибудь сверхсекретная контора с аббревиатурой из пяти букв, а просто ФБР. Обычные федералы. Я, конечно, в прошлой жизни читал про МК-Ультра и про то, как спецслужбы охотились за экстрасенсами, но одно дело читать в интернете в 2025 году, и совсем другое — сидеть в закусочной в 1967-м и видеть, как эти парни идут к твоему столику.

Я лихорадочно соображал. Как они меня нашли? В пятницу я обратился в клинику на Эль-Молино с головными болями. Идиот. В субботу и воскресенье сидел дома и тренировался читать соседей. Сегодня понедельник. От клиники до ФБР — три дня. Быстро работают, сволочи. Значит, у них уже есть система: протоколы, списки подозрительных обращений. Может, врачи обязаны сообщать о пациентах с внезапными неврологическими симптомами. Может, моя фамилия засветилась в каком-нибудь реестре, и алгоритм — или клерк, вроде меня самого, — поставил галочку напротив графы «потенциальный пси-актив».

Теперь я знал точно: я не первый такой — они делали это раньше, у них есть опыт.

Я положил на стол доллар и поднялся. Медленно. Без резких движений.

— Прошу прощения, джентльмены, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно в туалет.

Я знал, что там есть чёрный ход. Не спрашивайте откуда — может, рефлекс прежнего Генри, может, просто видел однажды. План здания, пожарный выход, переулок за закусочной. Я двинулся в сторону служебной двери, и в этот момент агент у входа сделал шаг, чтобы меня перехватить.

— Стоять! — рявкнул он.

Я не остановился. Я побежал.

Толкнул дверь с табличкой «Только для персонала», влетел в коридор, по пути опрокинув стопку пустых ящиков из-под пива, и вывалился через чёрный ход в переулок. Сзади хлопнула входная дверь закусочной — кто-то из агентов выскочил наружу.

Воздух в переулке пах помойкой и прогорклым маслом. Я бежал, не оглядываясь, и лёгкие начали гореть уже через полквартала. Спасибо сидячей работе и полному отсутствию физической активности. В прошлой жизни я хотя бы в спортзал иногда ходил — в этой, видимо, прежний Генри считал спорт излишеством.

Сзади раздавались шаги. Тяжёлые, размеренные. Агент бежал быстрее меня.

И тогда это случилось.

То, что не получалось у меня в субботу с миссис Гринберг. То, что я безуспешно пытался сделать два дня. То, что казалось мне невозможным в трезвом состоянии и при полном контроле.

Я обернулся.

Агент был в десяти метрах позади. Он выставил руку вперёд, его рот открывался для следующего окрика. Наши глаза встретились.

И я ударил.

Не кулаком. Не голосом. Не физически. Я ударил туда, в эту пустоту, забитую белым шумом и обрывками кода. Я собрал весь свой страх, всю панику, всю энергию, которая кипела во мне последние четыре дня, и вложил в одну простую команду.

... Ты ничего не видел. Ты уходишь. Прямо сейчас. ...

Я не думал о том, как это работает. Я не думал о том, правильно ли формулирую. Это было инстинктивно. Как дышать. Как моргать. Как кричать, когда больно.

Агент замер.

Его рука безвольно упала. Лицо обмякло, как будто кто-то выключил свет внутри его черепной коробки. Из носа тонкой струйкой потекла кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете переулка. Он развернулся и медленно, негнущейся походкой, пошёл обратно.

Я не стал ждать. Переулок вывел меня на бульвар Колорадо, я смешался с толпой прохожих и через минуту уже сидел в своём «Форде». Руки дрожали так, что я трижды промахнулся ключом мимо зажигания.

Двигатель завёлся с третьего раза.

Я вырулил с парковки и направился не домой — дома меня будут ждать уже через час, — а к шоссе. Мне нужно было место, где можно спрятаться. Место, где людей мало, а фонового шума много. Каньоны. Хиппи. Те, о ком я читал в местных газетах — «Дети Солнца», «коммуна в Топанге», все эти ребята, которые сидят на кислоте и слушают Битлз задом наперёд. Если верить слухам, их там целые поселения. И плевать они хотели на федералов.

Я выехал на шоссе и утопил педаль газа.

Где-то позади остался переулок с агентом, который сейчас приходил в себя и не понимал, почему у него идёт кровь из носа. Где-то позади осталась закусочная «У Фрэнка» с моим недоеденным сэндвичем. Где-то позади осталась моя старая жизнь — вернее, жизнь Генри Маллоя, клерка страховой компании, тихого винтика в большой машине.

А где-то впереди был Лос-Анджелес, Тихий океан и полная неизвестность.

Я включил радио. Поймал волну джаза.

Колтрейн играл «A Love Supreme» — длинную, завораживающую композицию, которая звучала как гимн чему-то непостижимому. Я прибавил громкость, чтобы заглушить шум в голове, и подумал, что теперь моя жизнь изменится навсегда.

Потом я подумал о другом. О том, как агент замер и пошёл обратно. О том, как кровь текла из его носа. О том, что я только что влез в чужую голову и приказал.

И это сработало.

В субботу я не смог внушить соседке желание выпить воды. В понедельник я внушил федеральному агенту, что ему нужно забыть о моём существовании. Разница, видимо, была в мотивации. Или в уровне адреналина. Или в том, что агент был ослаблен своей собственной глушилкой.

В любом случае, это пугало меня до чёртиков.

Но ещё больше меня пугало то, что где-то внутри — где-то глубоко, в той части души, которую я не хотел признавать, — мне это понравилось.

Я гнал эту мысль прочь всю дорогу до каньонов.

Получалось не очень.

Глава 3. В которой я узнаю, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а бесплатная любовь — в каньоне Топанга

До каньона Топанга я добрался уже затемно.

«Форд» пыхтел на серпантине, фары выхватывали из темноты корявые дубы и щиты с рекламой придорожных мотелей. Воздух стал суше, горячее, пахло шалфеем и пылью. Где-то внизу остался Лос-Анджелес — море огней, растёкшееся по побережью, как ртуть из разбитого градусника. А здесь, наверху, было темно, тихо и тревожно.

Я вел машину одной рукой, второй потирал висок. Голова всё ещё гудела после инцидента в закусочной. Тот ментальный удар по агенту дорого мне обошёлся — как будто я пробежал марафон, не вставая с дивана. Мышцы ныли, перед глазами иногда плыли цветные пятна, а чужие мысли стали доноситься как сквозь вату. Может, способность имеет ограничения. Может, я просто выдохся. В любом случае, повторять эксперимент в ближайшее время не хотелось.

Я искал коммуну «Детей Солнца» по обрывочным слухам. В офисе «Pacific Mutual» как-то болтали о них — Мортимер назвал их «сбродом наркоманов и дезертиров», миссис Армстронг добавила что-то про «позор нации», а Дороти, краснея, шепнула про «свободную любовь». Из всего этого следовало, что место это — дыра, но дыра укромная, где не задают лишних вопросов. То, что нужно человеку, которого разыскивает ФБР.

Ориентиром мне служил покосившийся указатель «Ранчо «Небеса»» — я свернул с шоссе на просёлочную дорогу, проехал ещё милю и упёрся в некое подобие ворот. Две автомобильные покрышки, подвешенные к столбам. На одной кто-то вывел белой краской: «Добро пожаловать, если у тебя добрые вибрации». На второй: «Посторонним — вон».

Я припарковался у ворот и вышел. Ночь пахла марихуаной. Серьёзно — такой густой, сладковатый дым, что можно было накуриться просто стоя на месте. Где-то в глубине каньона били барабаны бонго. Ритм был неровный, сбивчивый, как сердцебиение пьяного. Им подпевала гитара — тоже фальшиво, но с душой.

— Эй! — крикнул я в темноту. — Есть кто живой?

Барабаны смолкли. Гитара взяла прощальный аккорд и затихла. Из кустов на меня уставились три пары глаз.

— Ты коп? — спросил один из них. Голос молодой, но сиплый, как будто парень сорвал его, споря с кем-то.

— Нет, — сказал я.

— А похож на копа, — заметил второй. — Рубашка, галстук. И стрижка эта. Фу.

— Я не коп. Я... путешественник. Ищу место для ночлега.

Глаза переглянулись. Кусты зашевелились, и на дорогу выбрались трое. Две девушки и парень. На вид — лет по двадцать, не больше. Одежда — пёстрое тряпьё, бусы, фенечки, волосы до плеч. У парня на лбу была нарисована какая-то руна, у одной девушки щека разукрашена блёстками, вторая куталась в мексиканское пончо и смотрела на меня с откровенным подозрением.

— Путешественник, — протянула та, что с блёстками. — А зовут тебя как?

— Генри.

— Генри, — она попробовала имя на вкус и скривилась. — Скучное имя. Ты скучный, Генри?

— Очень, — честно ответил я.

Это их развеселило. Парень хохотнул, показав щербатые зубы. Девушка в пончо фыркнула.

— Ладно, скучный Генри, — сказала она. — У нас тут коммуна. Если хочешь остаться, нужно поделиться. У тебя есть деньги?

Я полез в карман, достал две двадцатки. Она взяла их, не считая, и сунула куда-то в складки пончо.

— И ещё, — добавила она. — У нас правило. Никаких галстуков. Галстуки — это петля, которую система надевает на твою душу. Понял?

Я снял галстук и бросил его в пыль. Девушка в пончо одобрительно кивнула.

— Теперь другое дело. Пошли.

───

Коммуна «Детей Солнца» оказалась не тем, что я ожидал.

В моём представлении, почерпнутом из книг и фильмов прошлой жизни, хиппи были эдакими добрыми чудаками — пацифисты, вегетарианцы, дети цветов. Реальность, как всегда, оказалась грязнее. Ранчо «Небеса» представляло собой с десяток раздолбанных трейлеров, несколько палаток и большой дощатый барак с самодельной крышей. Повсюду валялся мусор: пустые бутылки, консервные банки, окурки, какие-то тряпки. Пахло дымом, немытыми телами и всё той же марихуаной.

Народу было человек двадцать, и все они пребывали в разной степени невменяемости. Кто-то лежал в гамаке, глядя в небо остекленевшими глазами. Кто-то сидел у костра и что-то напевал себе под нос. Пара человек спорили о чём-то — судя по обрывкам мыслей, которые я ловил, о том, чья очередь мыть посуду (спойлер: посуду не мыл никто). В углу палатки двое занимались любовью, не обращая внимания на окружающих.

Свободная любовь, чтоб её.

— Вот твой угол, — девушка в пончо, которую, как выяснилось, звали Вельвет, указала на свободный матрас в бараке. — Туалет — за сараем, вода — из колонки, еда — когда приготовим. Если хочешь жрать, помогай готовить. Если хочешь курить — делись. Если хочешь любви — спрашивай разрешения. У нас коммуна, а не бордель. Понял?

Я кивнул. Она постояла ещё секунду, разглядывая меня с тем же подозрением, и ушла.

Я сел на матрас и огляделся. Барак освещался керосиновыми лампами. Стены были завешаны плакатами: Джими Хендрикс, «Битлз», какой-то индийский гуру с гирляндой из цветов на шее. В углу стоял старый проигрыватель, рядом — стопка пластинок. «The Doors», «Jefferson Airplane», «Grateful Dead». Музыкальное сопровождение моего падения на дно.

Ко мне подсел парень, которого я видел у ворот. Тот самый, со щербатыми зубами. Представился как Ривер.

— Ты откуда сбежал, Генри? — спросил он, ухмыляясь. — От жены? От армии? От долгов?

— От всего понемногу, — ответил я.

— Хороший ответ. А чё по башке? Ты странный. Я такие вещи чувствую.

Я насторожился. Неужели и здесь есть кто-то с особенностями? Но нет — Ривер просто был накурен. Его мысли текли медленно, лениво, пересыпанные обрывками образов: огонь, бусы, женская грудь, снова огонь.

— Просто устал, — сказал я. — Долгая дорога.

— Понимаю. — Ривер хлопнул меня по плечу и протянул самокрутку. — Дерни. Помогает расслабиться.

Я взял самокрутку. Покрутил в пальцах. В прошлой жизни я не курил траву. Но в прошлой жизни за мной не гонялись федеральные агенты с глушилками в зубах. Я затянулся.

Дым был горьким и обжигал горло. Я закашлялся, Ривер засмеялся, а мир вокруг слегка поплыл. Не так, как в закусочной, — без паники, без шума. Просто краски стали ярче, звуки — глубже, и чужие мысли, которые я из последних сил держал за барьером, немного отступили. Как будто трава смазывала края моей способности, делала её менее острой, но что-то все равно не давало покоя.

— Хорошая штука, — признал я.

— А то. — Ривер снова затянулся и выпустил дым в потолок. — Добро пожаловать в «Небеса», скучный Генри.

───

Следующие два дня я провёл как в тумане.

Я помогал на кухне — чистил картошку, мыл посуду, резал хлеб. Еды было мало, готовили все в складчину: кто-то приносил овощи с соседней фермы (украденные, как я подозревал), кто-то — консервы из города. Один раз приехал парень на мотоцикле, привёз мешок риса и ящик дешёвого пива. Его встречали как героя.

Люди здесь были странные. Не плохие — именно странные, с изломом. Многие сбежали от призыва, и это я понимал — Вьетнам, судя по новостям, разгорался не на шутку, и желающих отправиться в джунгли было немного. Другие сбежали от семей, от работы, от «системы», как они её называли. Третьи просто ничего не хотели от жизни, кроме травы и музыки.

Но была в них какая-то тёмная сторона. То, что сначала казалось свободой, при ближайшем рассмотрении оказывалось обычной анархией, в которой слабых просто затаптывали. Я видел, как один парень отобрал у другого спальный мешок, и никто не вмешался. Видел, как девушка плакала в углу, а ей говорили: «Это просто бэд-трип, расслабься». Свобода здесь была только для тех, кто умел брать своё.

Вельвет, которая взяла мои деньги, оказалась кем-то вроде неформального лидера — не потому что её выбрали, а потому что она была самой громкой и агрессивной. Ривер был её тенью, поддакивал и хихикал. Ещё был долговязый парень по имени Сэм, который называл себя шаманом и постоянно сидел у костра, бормоча что-то под нос.

В первый вечер я не обратил на него внимания. Во второй — прислушался.

— ...псы в шляпах идут по следу, но след обрывается у воды, — говорил Сэм, раскачиваясь взад-вперёд. Глаза у него были закрыты, лицо блестело от пота. — Человек без лица видит сны, которые ещё не приснились. Железные птицы падают с неба. Красный шёпот ползёт через океан. А тот, кто слышит, должен молчать, иначе его найдут.

Я замер с кастрюлей в руках.

— Что? — переспросил я.

Сэм открыл глаза и посмотрел на меня. Взгляд был мутный, расфокусированный, но в нём мелькнуло что-то осмысленное.

— Ты, — сказал он. — Ты уже слышишь. Но ещё не знаешь, что с этим делать.

— Что я слышу? — спросил я осторожно.

— Голоса. Шум. Чужое нутро, — он постучал себя по виску грязным пальцем. — Это дар. Или проклятие. Смотря кто найдёт первым.

Я отставил кастрюлю и подошёл ближе.

— Кто меня найдёт?

— Те, кто уже ищет, — Сэм ухмыльнулся. — Люди в серых шляпах. И не только они. Есть другие. Красные. И те, кто вообще не отсюда.

— Откуда «не отсюда»?

— Со звёзд, — просто сказал Сэм и отвернулся к костру.

Я постоял ещё минуту, ожидая продолжения, но он снова начал раскачиваться и бормотать бессвязное. Что-то про «тарелки в пустыне», про «маленьких серых людей с большими глазами», про «обломки, которые стреляют молниями». Остальные у костра не обращали на него внимания — привыкли, видимо.

Я вернулся к кастрюле, но слова Сэма засели у меня в голове.

Красный шёпот ползёт через океан.

Я вспомнил газеты. Советские психотронные антенны. Дуга, Чернобыль-2? Или как там они это называют в этом мире? Может, Сэм просто бредит. Может, он нахватался обрывков слухов и мешает их с кислотными галлюцинациями. Но почему-то его слова звучали так, будто он знал больше, чем говорил.

На следующий день я попытался расспросить его ещё раз.

Он сидел у ручья, свесив босые ноги в воду. Был полдень, солнце пекло так, что воздух дрожал над камнями. Сэм, казалось, не замечал жары.

— Сэм, — сказал я, садясь рядом. — Что ты вчера говорил про красный шёпот?

Он скосил на меня глаз. Сегодня он был трезвее — или просто ещё не успел принять свою дозу.

— А ты любопытный. Как сорока. Сороки воруют блестящее и попадают в беду.

— Просто интересно.

— Интересно ему, — передразнил Сэм. — Ну слушай. Есть место. Далеко. За большой водой. Там стоит башня, которая не просто ловит сигналы. Она их посылает. В головы. Всем. Но башня большая, а мир — ещё больше. Поэтому она не достаёт дальше, чем на двести миль. Понимаешь? Если ты внутри — ты раб. Если снаружи — свободен.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Сны, — он пожал плечами. — Мне снятся сны, которые ещё не случились. Иногда. Не всегда. Это как радио — то ловит, то нет.

Я вспомнил субботние эксперименты. Мой приёмник. Мой шум в голове. Интересная параллель.

— А что насчёт «тех, кто со звёзд»?

Сэм оживился. В его глазах зажёгся нездоровый блеск.

— А! Они уже здесь. Давно. Прилетели на круглых птицах и прячутся. Их мало. Может, пятьдесят. Может, сто. Они серые, мелкие, с головами как дыни. Не говорят по-нашему. Не хотят говорить. Но их можно подбить.

— Подбить?

— Военные сбивают. Иногда. У них в пустыне есть база, там лежат обломки. Железо, которое само светится. Можно сделать оружие. Я видел во сне: человек держит палку, а из палки вылетает молния. Как у Зевса.

Я молчал, переваривая услышанное.

В моём мире, в 2025-м, были тысячи форумов, где обсуждали НЛО, Зону 51, крушения в Розуэлле. Это была классическая конспирология. Крайне популярная и столь же неподтверждённая. Здесь, в этом безумном 1967-м, возможно, всё было иначе. Но пока я не увижу тарелку своими глазами — или хотя бы обломок, который стреляет молниями, — я оставлю эту историю в папке «непроверенное».

— А ещё, — Сэм понизил голос, — есть женщина. Рыжая. Она придёт за тобой. Но не сейчас. Сначала ты попадёшь в беду, она тебя выручит, и будет спать в твоей постели.

Я чуть не поперхнулся.

— В моей постели?

— Ну, или ты в её, — он снова пожал плечами. — Сны — штука неточная.

— А ещё что-нибудь полезное скажешь?

— Шапочка из фольги, — сказал Сэм и захихикал.

— Что?

— Шапочка из фольги. Она помогает — блокирует сигнал. Не весь, но немного. Мы тут все ходим в таких, когда сильно шумит в голове. — Он постучал себя по макушке, и я заметил, что у него под волосами действительно что-то блестит. — Особенно когда полнолуние. Или когда русские свои эксперименты проводят.

Я уставился на него. Шапочка из фольги. В моём мире это был мем. Символ клинического идиотизма. Здесь это — средство защиты, реально работающее.

— Хочешь, сделаю? — предложил Сэм.

— Пока нет, — сказал я. — Но спасибо за предложение.

— Как знаешь. — Он отвернулся к ручью и снова начал раскачиваться. — Удачи тебе, скучный Генри. Она тебе понадобится. Особенно когда появятся псы в шляпах.

───

Псы в шляпах появились на четвёртый день.

Я как раз помогал Риверу чинить протекающую крышу барака, когда снизу, от шоссе, донёсся звук автомобильного двигателя. Не тарахтение, как у здешних раздолбанных пикапов, а ровный, мощный гул дорогой машины. Я замер. Ривер тоже прислушался.

— Гости? — спросил он, но я уже знал ответ.

Чужих мыслей я не слышал. Вообще. Тишина — та самая, из закусочной, — снова повисла в эфире. А это могло означать только одно: рядом были люди с глушилками.

— Уходим, — сказал я, бросая молоток.

— Куда? Зачем?

— Ривер, сейчас не время. Скажи остальным, чтобы сидели тихо.

Я спрыгнул с крыши и метнулся в кусты. Сердце колотилось, но голова работала чётко. Я знал, что федералы не станут штурмовать коммуну — во-первых, это гарантированная утечка в прессу, во-вторых, местные слишком обдолбаны, чтобы оказать сопротивление или представлять угрозу. Они приехали за мной. И будут спрашивать.

Из кустов я видел, как чёрный «Форд» с правительственными номерами остановился у ворот. Из него вышли трое.

Двое в штатском — те самые серые костюмы. Третий, к моему удивлению, был в военной форме. Высокий, подтянутый, с планками наград на груди. Он оглядел коммуну с таким выражением лица, будто наступил в коровью лепёшку.

— Внимание! — крикнул один из штатских. — Федеральное бюро расследований. Мы разыскиваем Генри Маллоя. Если он здесь, пусть выйдет. Никто не пострадает.

Никто не вышел. Вельвет стояла у барака, скрестив руки на груди, и смотрела на них с откровенной враждебностью. Ривер спрятался за бочку с водой. Сэм сидел у костра и продолжал раскачиваться, как ни в чём не бывало.

— Маллой! — снова крикнул агент. — Мы знаем, что вы здесь. Выходите, и мы решим всё мирно.

Я не двигался. Мирно — как же. Знаю я это «мирно». В прошлой жизни я читал про МК-Ультра. Про эксперименты над людьми. Про подопытных, которые сходили с ума в лабораториях. В этой жизни, судя по газетам, всё было ещё хуже.

— Мы можем стоять здесь хоть весь день, — продолжал агент, но его перебил военный.

— Лейтенант, — сказал он негромко, но я услышал. — У нас приказ. Никакой огласки. Здесь полно гражданских.

— Я знаю, сэр.

— Тогда найдите мне его без применения силы к местным.

Агент у ворот открыл рот, чтобы возразить — и замер. Не в переносном смысле. В прямом. Рука, поднятая для жеста, застыла в воздухе. Лицо окаменело, как у манекена в витрине.

Военный тоже это заметил. Он нахмурился, сделал шаг к агенту — и тоже остановился. Медленно, как будто воздух вокруг него превратился в желе. Его рука дёрнулась к кобуре, но пальцы не слушались. Он замер, как статуя, с выражением крайнего недоумения на лице.

Я смотрел и не понимал, что происходит. Это не было похоже на мой ментальный удар — тот ощущался как прорыв, как выплеск энергии. Здесь же не было выплеска. Была тишина. Абсолютная, неестественная тишина, в которой даже сверчки замолчали, даже ветер перестал шуршать листьями.

А потом я услышал звук.

Низкий, вибрирующий, на грани слышимости — такой, что не ушами воспринимаешь, а желудком. Он шёл откуда-то сверху, со стороны гор. Я поднял голову и увидел свет. Два огня — неестественно белых, без оттенка, как будто кто-то проткнул небо раскалёнными иглами. Они висели над хребтом, не двигаясь, потом медленно поплыли на юг и скрылись за вершинами.

Звук исчез. Тишина лопнула, как мыльный пузырь. Сверчки застрекотали снова. Ветер дохнул горячим воздухом. Агент у ворот пошатнулся, схватился за голову. Военный выругался — тихо, но очень грязно.

— Что это было? — спросил лейтенант. Голос у него дрожал.

— Не знаю, сэр. Похоже на... — он осёкся. — На прошлогодний инцидент в Неваде.

— Отмена, — сказал военный. — Сворачиваемся. Сейчас.

— Но сэр, объект...

— Я сказал — отмена. Эта цель никуда не денется, а вот за то, что мы только что видели, с нас шкуру спустят в Пентагоне. В машину. Живо.

Агенты переглянулись. Один из них бросил взгляд на коммуну — не на меня, я всё ещё сидел в кустах, — но на общую территорию. Потом они сели в чёрный «Форд», и машина укатила обратно к шоссе быстрее, чем положено по ухабистой просёлочной дороге.

Я выбрался из кустов. Ноги были ватные.

— Это были они, — раздался голос за спиной.

Сэм стоял у костра. Он даже не обернулся в мою сторону. Просто смотрел на горы, где только что исчезли огни. В отсветах пламени его лицо казалось древним, как каменные идолы с острова Пасхи.

— Кто — они? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Те, кто не отсюда. Серые. Они иногда прилетают. Смотрят. Что-то ищут. Или кого-то.

— Они искали меня?

— Нет, — Сэм покачал головой. — Тебя они пока не заметили. Они смотрели на агентов. Им интересны те, кто носит глушилки. Глушилки работают на их частотах. Это как если бы кто-то ходил по твоему дому и стучал в стены.

— А то, что агенты замерли? Это они сделали?

— Они. Останавливают время. Ну, не совсем время. Движение. Как пауза на пластинке.

Я молчал, переваривая услышанное. В моём мире, в моём старом мире, я читал про «похищения с остановкой времени» — классический элемент уфологической мифологии. Люди рассказывали, как всё вокруг замирало: птицы в небе, машины на дороге, люди на улицах. И в этой тишине появлялись они. Всегда серые. Всегда с большими глазами.

Здесь это была не мифология. Здесь это происходило в сотне метров от меня.

— Но почему военные так испугались? — спросил я. — Если у них есть протоколы, если они сбивают тарелки...

— Одно дело — сбить, — Сэм наконец повернулся ко мне. — Другое дело — встретиться лицом к лицу, когда у тебя только пистолет, а они могут выключить тебя, как лампочку. Военные не боятся того, что можно подстрелить. Они боятся того, чего не понимают.

Я потёр виски. Голова снова начинала гудеть — то ли от пережитого страха, то ли от того, что где-то на границе восприятия я улавливал отголоски чужих сигналов. Не человеческих. Что-то другое. Холодное. Чужое. Как радиосигнал со звезды.

— Они вернутся? — спросил я. — Агенты.

— Да. Но не сегодня. Сегодня им нужно доложить о том, что они видели. А начальство будет решать, связано ли это с тобой. Может, решат, что не связано. Может, наоборот — пришлют ещё больше людей.

— А серые?

Сэм пожал плечами.

— Кто знает. Они как погода. То появляются, то исчезают. Но Свидетели говорят, что в последний год их стало больше. Раньше раз в месяц видели. Теперь — раз в неделю.

Я посмотрел на горы. Огни исчезли, но ощущение чужого присутствия осталось — как зуд в затылке, как слабый гул на грани слышимости. Может, Искра, которую я получу завтра, поможет мне понять их лучше. Или защититься. Или хотя бы отпугнуть.

А может, всё это — просто совпадение, и серым нет до меня никакого дела.

Но что-то мне подсказывало: в этом мире совпадений не бывает.

Глава 4. В которой я понимаю, что ночь — не лучшее время для визитов, а карта — не всегда бумажка

Сэм принёс карту через час. Она оказалась не картой в привычном смысле, а обрывком коричневой обёрточной бумаги, на котором шариковой ручкой были нацарапаны какие-то линии, крестики и подписи. Почерк у Сэма был как у пьяного врача — я разобрал только «Мохаве», «ранчо Ларсена» и «Свидетели». Всё остальное напоминало схему лабиринта, нарисованную человеком, который никогда не видел лабиринтов, но много о них слышал.

— Это что? — спросил я, вертя бумажку в руках.

— Карта, — обиженно сказал Сэм. — Ты просил карту — я нарисовал карту.

— Сэм, тут нет масштаба. Нет дорог. Тут даже севера нет.

— Север — это туда, — он махнул рукой куда-то в сторону гор. — А масштаб тебе зачем? Ты что, землемер? Езжай по шоссе до Мохаве, потом свернёшь у высохшего дуба. Дуб не промахнёшься — он один такой. Дальше по просёлку до ранчо Ларсена. Там живёт один человек. Скажешь, что от Сумасшедшего Сэма, он поймёт. От ранчо — на запад, в пустыню. Увидишь столб с перевёрнутым крестом. Это их знак. Там и будут Свидетели.

— Перевёрнутый крест? — переспросил я. — Это не сатанисты, часом?

— Сатанисты? — Сэм задумался, пожевал губу. — Не, они не сатанисты. Они просто верят, что небесный свет сойдёт и заберёт их на тарелках. А перевёрнутый крест — это чтобы священники не лезли. Отпугивает.

Логика была своеобразная, но в чём-то я её понимал.

Я сложил карту вчетверо, сунул в нагрудный карман и пошёл собирать вещи. Много у меня их не было. Сменная рубашка, зубная щётка, револьвер отца — прежний Генри держал его в бардачке «Форда» на случай «ограбления или коммунистов», но так ни разу и не доставал. Я проверил барабан — пять патронов, шестая камора пустая. Не арсенал, конечно, но лучше, чем ментальный удар, после которого я потом полдня как выжатый лимон.

Вельвет нашла меня у машины. Стояла, скрестив руки, и смотрела, как я укладываю сумку на заднее сиденье.

— Ты принёс нам проблемы, Генри, — сказала она без предисловий.

— Знаю. Извини.

— Твои извинения не стоят и цента. Если они вернутся ночью и устроят тут обыск, нам всем светит срок. У половины народа нет документов. У другой половины — призывные повестки.

Я закрыл багажник и повернулся к ней. При свете заката Вельвет выглядела старше, чем я думал поначалу. Лет тридцать, может, больше. Просто жизнь на солнце и дрянная еда скрадывали возраст.

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

— Я хочу знать, что им нужно. Ты кого-то убил? Ограбил? Ты шпион?

— Я никто. Мелкий клерк. Просто... со мной случилась одна странность. И они хотят изучить её в лабораторных условиях.

— Что за странность?

Я на секунду задумался, стоит ли говорить. А потом решил — какая разница? Всё равно она не поверит.

— Я слышу мысли людей. Иногда. Не всегда.

Вельвет моргнула. Потом фыркнула.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Хочешь, скажу, о чём ты думаешь прямо сейчас?

— Ну, попробуй.

Я потянулся к её сигналу. Он был как старая радиоволна — с помехами, но различимая.

— Ты думаешь, что я псих, — сказал я. — Но не опасный. А ещё ты думаешь, что Ривер опять не помыл посуду, и что вечером будет холодно, и что у тебя болит спина.

Она отшатнулась. Глаза расширились.

— Как ты...

— Я же сказал. Странность.

Вельвет долго смотрела на меня. Потом покачала головой, пробормотала что-то вроде «чёртовы фокусники» и пошла обратно к бараку. У входа обернулась:

— Если вернёшься — плати вдвойне. За моральный ущерб.

— Договорились. — У нее, похоже, что-то не то с мозгами, она явно не осознает всю опасность, что грозит её общине. Впрочем, это меня уже не касается.

Я сел за руль и завёл двигатель.

───

Ночь в пустыне Мохаве — это отдельный вид одиночества.

Я выехал из каньона Топанга сразу после заката, когда небо на западе ещё догорало оранжевым, а горы на востоке уже стали чёрными силуэтами на фоне звёзд. Дорога была пустая — ни встречных машин, ни патрулей, никого. Только я, мой «Форд» и радио, которое ловило с помехами какую-то кантри-станцию из Бейкерсфилда.

Примерно через час пути я заметил, что чужие мысли стихли. Не как при появлении агентов — когда эфир забивало белым шумом, — а просто постепенно сошли на нет. В пустыне не было людей. Вообще. На много миль вокруг — ни одной живой души, кроме ящериц и койотов. И это было... приятно. Впервые за много дней моя голова принадлежала только мне.

Я опустил стекло, впустил в салон сухой ночной воздух и позволил себе ненадолго расслабиться. Не отвлекаться — нет, расслабляться было рано. Но хотя бы выдохнуть.

Итак, что мы имеем? Я в теле американского клерка. Иду в федеральном розыске. Могу читать мысли и — при сильном стрессе — внушать приказы. Мир вокруг меня слегка безумен, потому что психотронное оружие здесь — реальность, а не форумный трёп. Где-то есть советская антенна, которая сводит людей с ума. Где-то есть пришельцы, о которых бормочет Сумасшедший Сэм. Где-то есть военные, которые сбивают их тарелки. И где-то, если верить тому же Сэму, меня ждёт рыжая женщина, которая прыгнет в мою постель.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Я усмехнулся про себя и прибавил газу.

Высохший дуб, о котором говорил Сэм, я действительно не пропустил. Он стоял у развилки как мёртвый страж — корявый, чёрный, с вытянутыми к небу ветвями. В свете фар он выглядел как декорация к фильму ужасов. Я свернул на просёлок и покатил дальше, подпрыгивая на ухабах.

Ранчо Ларсена показалось через полчаса — одинокий дом на фоне плоской, как стол, пустыни. Окна не горели, но из трубы шёл дым. Я заглушил мотор и вышел, держа руку в кармане, где лежал револьвер. На всякий случай.

Дверь открылась до того, как я постучал. На пороге стоял человек. Я плохо разглядел его в темноте — только силуэт: высокий, тощий, с длинными волосами.

— Ты от Сэма, — сказал он. Не спросил, а констатировал.

— Да. Он сказал, вы поможете.

— Заходи. И машину загони за дом, чтобы с дороги не было видно.

Я загнал Форд за сарай, закидал его ветками — спасибо, научили в армии, когда мы по команде прятали танк всем взводом на время, — и вошёл в дом.

Внутри было на удивление чисто. Старая мебель, книжные полки до потолка, большой стол, заваленный бумагами и какими-то приборами. Пахло табаком и кофе. Хозяин — я разглядел его при свете керосиновой лампы — оказался человеком лет шестидесяти, с обветренным лицом и глазами, которые видели больше, чем хотели бы. Звали его Ларс, и он действительно приходился владельцем этого ранчо. Бывшим, по крайней мере — ранчо разорилось лет десять назад.

— Значит, ты — тот парень, которого ищут федералы, — сказал Ларс, ставя передо мной кружку с кофе. — Сэм мне звонил.

— У вас есть телефон?

— А ты думал, мы тут совсем дикие? — он усмехнулся в седые усы. — Телефон есть, электричество от генератора, даже телевизор иногда показывает. Не всё, что в пустыне — отрезано от цивилизации.

Я отхлебнул кофе. Он был горьким, но бодрящим.

— Сэм сказал про Свидетелей Небесного Света. И про обломок, который стреляет молниями.

Ларс помолчал. Потом встал, подошёл к столу и взял что-то с полки. Маленький предмет, размером с ладонь. Когда он поднёс его к лампе, я увидел кусок металла — неестественно гладкий, с перламутровым отливом, который переливался даже в тусклом свете.

— Вот, — сказал он. — Это не стреляет, но светится в темноте. Я нашёл его пятнадцать лет назад в пустыне, после того как военные три дня гоняли что-то в небе. Они сказали — испытания ракет. Но ракеты не оставляют таких обломков.

Я взял кусок в руки. Он был холодным и неожиданно лёгким. Как будто не металл вовсе, а что-то другое. Пластик? Керамика? В моём мире я бы сказал — композитный материал. Но в 1967 году таких материалов ещё не было в массовом производстве.

— И много такого? — спросил я.

— У меня — только это. А у Свидетелей, говорят, целый склад. Они лет пять назад нашли в пустыне целый фрагмент тарелки. Небольшой, но с работающей начинкой. С тех пор молятся на него и ждут, когда за ними прилетят.

— А начинка стреляет молниями?

— Говорят, да. Я сам не видел, но люди болтают. Если хочешь с ними связаться, езжай на запад. Найдёшь столб с перевёрнутым крестом — значит, ты у цели. Только будь осторожен. Они не любят чужаков. Особенно тех, кто приходит с пустыми руками.

— А что им принести?

Ларс задумался. Потом усмехнулся.

— Информацию. Ты же слышишь мысли? Вот и послушай их. Может, выяснишь что-то полезное — продашь.

Я допил кофе, поблагодарил и уже собирался уходить, когда Ларс вдруг спросил:

— А ты вообще веришь? В пришельцев?

Я остановился в дверях. Вопрос был неожиданным. В моём мире я читал тонны литературы, смотрел документалки, участвовал в форумных спорах. Но верил ли я сам? По-настоящему?

— Раньше не верил, — честно ответил я. — Но с недавних пор я стал более открыт к странному.

Ларс кивнул.

— Хороший ответ. Береги себя, парень. И не свети способностями перед теми, кто может донести.

Я вышел в ночь, откинул ветки с Форда и двинулся дальше на запад, в самое сердце пустыни.

───

Столб с перевёрнутым крестом я нашёл только к утру.

Солнце уже поднялось над горизонтом, пустыня из чёрной стала золотой, а воздух — горячим и неподвижным. Я устал, хотел спать, но останавливаться было нельзя. Столб стоял у съезда с просёлка — высокий, метров пять, с грубо сколоченной перекладиной наверху. Перевёрнутый крест. Как и обещал Сэм.

Я съехал с дороги и через пару миль увидел лагерь.

Он был меньше, чем коммуна в Топанге, но выглядел аккуратнее. Несколько армейских палаток, грузовик с проржавевшими бортами, кострище, вокруг которого сидели люди. Человек десять-двенадцать. Все в одинаковых бесформенных балахонах серого цвета. При моём появлении они замолчали и уставились на меня.

— Кто ты? — спросил мужчина, поднимаясь от костра. Он был старше остальных — лет пятьдесят, может, больше. Седая борода, глубокие морщины, глаза бледные, как выцветшая джинса. — Зачем пришёл?

— Меня зовут Генри. Я от Сумасшедшего Сэма.

Имя Сэма произвело эффект. Люди зашептались, задвигались. Седая Борода нахмурился.

— Сэм — пророк, — сказал он. — Но он безумен. Его видения не всегда ясны.

— Он сказал, что у вас есть то, что мне нужно.

— И что же тебе нужно?

— Оружие, — сказал я прямо. — Против людей, которые хотят запереть меня в лаборатории и изучать как подопытную крысу.

Седая Борода долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Пойдём.

Он провёл меня через лагерь к большой палатке на отшибе. Внутри было темно и душно, пахло чем-то сладковатым — ладаном или какой-то дрянью вроде опиума. В центре стоял грубый деревянный алтарь, а на нём...

Это было то, о чём говорил Сэм.

Фрагмент летающей тарелки. Не такой, как у Ларса — не маленький обломок, а целый кусок обшивки, размером с автомобильную дверь. Он был покрыт странными символами, которые слабо светились голубоватым светом. От него исходило тепло — не физическое, а какое-то другое, как от работающего электроприбора.

— Это Дар, — сказал Седая Борода. — Он упал с неба пять лет назад. Мы храним его и молимся, чтобы Небесный Свет вернулся.

— Он работает?

— Иногда. Когда Свет рядом. Мы чувствуем их присутствие — и Дар оживает.

— И что он делает?

Седая Борода взял с алтаря что-то маленькое — кусочек обшивки, отколовшийся от основного фрагмента. Протянул мне.

— Вот. Это всё, что я могу отдать. Мы зовём это Искрой. Если сжать её в руке и подумать о цели, она выпускает разряд. Но только один раз. Потом гаснет навсегда.

Я взял Искру. Она была тёплой и слегка вибрировала, как будто внутри неё что-то жило.

— Это очень ценный подарок, — сказал я. — Почему вы отдаёте его мне?

Седая Борода улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Потому что ты — не такой, как мы. Ты не Свидетель. Но ты тоже ищешь Свет. И потому что Сэм сказал: «Помогите скучному Генри, он ещё всех нас спасёт». Я не знаю, от чего спасёт. Но пророкам нужно верить. Даже безумным.

Я положил Искру в карман. Она продолжала вибрировать, как напоминание о том, что мир гораздо шире и страннее, чем я мог представить в своей прошлой жизни.

— Ещё одно, — добавил Седая Борода, когда я уже собирался уходить. — Тот, кто носит Искру, светится. Не для глаз, но для других. Те, кто пришли со звёзд, могут заметить. Будь осторожен.

— А военные? — спросил я. — Они тоже могут заметить?

— У них есть приборы. Радары. Они ловят сигналы. Так они находят обломки. И таких, как ты.

Я вышел из палатки в ослепительный утренний свет, держа в кармане инопланетный артефакт и чувствуя, как он пульсирует в такт моему сердцебиению. Значит, военные могут засечь меня по сигнатуре этой штуки. Или по моей собственной «частоте», когда я использую способности. Нужно будет быть аккуратнее.

Я сел в Форд, завёл мотор и задумался, куда теперь. Возвращаться в Топангу нельзя — там, возможно, уже федералы. Ехать в город — самоубийство. Оставаться в пустыне? А смысл?

Я развернул карту Сэма — и тут заметил кое-что, чего не видел раньше. В углу, почти у самого края, тем же шариковым почерком было написано: «Если совсем прижмёт — ранчо Ларсена, подвал, нажать на кирпич». Подвал. Кирпич. Что за...

Я повернул ключ зажигания и выехал на просёлок. Кажется, у старого Ларса было не только ранчо. У него был схрон. А человек, который коллекционирует обломки НЛО и дружит с сумасшедшими пророками, наверняка знает больше, чем говорит.

И ещё эта фраза Сэма — «скучный Генри всех нас спасёт». Что он имел в виду? И почему, чёрт возьми, это звучало не как комплимент, а как пророчество о грядущих проблемах?

Я ехал по пустыне, и в кармане у меня лежала Искра, а в голове крутились слова Седая Бороды: «Ты светишься».

Светишься.

Прекрасно. Теперь меня может засечь не только ФБР, но и военные радары. И, возможно, те, кто вообще не отсюда.

День обещал быть долгим.

Глава 5. В которой я узнаю, что у старого Ларса есть подвал, а у подвала — секрет

Обратно до ранчо Ларсена я добрался к полудню. Солнце стояло в зените, пустыня плавилась от жары, а мой «Форд» начинал подозрительно стучать при переключении передач — кажется, коробка доживала последние дни. Я заглушил мотор у знакомого сарая и посидел минуту, прислушиваясь к тишине. Чужих мыслей не было — ни человеческих, ни каких-либо ещё. Только где-то далеко, на самой границе восприятия, что-то едва слышно гудело. Может, ЛЭП. Может, та самая Дуга. А может, просто шум в моей собственной голове.

Ларс сидел на крыльце в продавленном кресле-качалке и чинил рыболовную сеть.

При виде меня он не удивился — только хмыкнул и кивнул на соседнюю ступеньку.

— Ну, рассказывай, — сказал он.

Я сел и рассказал. Про Свидетелей, про Искру, про огни над горами. Ларс слушал молча, перебирая верёвки. Когда я закончил, он отложил сеть, сходил в дом и вернулся с двумя бутылками пива. Одну протянул мне.

— Держи. Тебе сейчас нужно.

Я взял. Пиво было тёплым, но я не жаловался.

— Сэм сказал, у вас есть подвал, — осторожно начал я. — И если нажать на кирпич...

Ларс поморщился, как от зубной боли.

— Сэм, чтоб его. Язык без костей. — Он отхлебнул пива и долго смотрел на горизонт. Потом вздохнул. — Ладно. Ты всё равно уже влез по уши. Показываю. Но учти: то, что ты увидишь, — не моё. Я только храню. Понял?

— Понял.

Мы вошли в дом. Ларс отодвинул ковёр в гостиной, под которым обнаружился люк. Под люком — лестница вниз. В подвале пахло сыростью и чем-то ещё — чем-то металлическим, как в радиорубке. Когда Ларс дёрнул за цепочку лампочки, я увидел стеллажи. Много стеллажей.

На них лежало оружие.

Не обычное — никаких винтовок и револьверов, этого добра у Ларса и наверху хватало. Здесь было другое. Короткие трубки с рукоятками, собранные явно вручную. Какие-то коробочки с проводами. Несколько армейских раций, перепаянных и модифицированных. Пара кустарных приборов, которые я вообще не смог опознать.

— Это что? — спросил я, беря в руки одну из трубок.

— Не трогай, — резко сказал Ларс. — Это прототип. Бьёт током на расстоянии. Работает от обломков. Мы зовём их «пушки Теслы».

— Мы?

Ларс помолчал. Потом сел на старый ящик и жестом пригласил меня сделать то же самое.

— Есть люди, — начал он. — Не военные. Не правительство. Просто... те, кто знает правду. Мы появились ещё в сорок седьмом, после Розуэлла. Сперва просто собирали слухи. Потом — обломки. Потом поняли, что их можно использовать. Не ради денег. Ради... страховки.

— Страховки от чего?

— От всего. От федералов, которые хотят всё засекретить. От русских, которые лезут в головы. От серых, которые непонятно чего хотят. Мы не армия. Мы — вроде сети. В каждом штате — пара человек, которые держат схроны. Если кому-то нужно исчезнуть, мы помогаем. Если кому-то нужно оружие против системы — делимся. Ты, похоже, первый случай за десять лет, когда нужно и то, и другое.

Я переваривал услышанное. Подпольная сеть, разбросанная по всей стране. Не заговор, не секта — просто люди, которые слишком много знают и хотят быть готовыми к худшему.

— Сэм — один из вас?

— Сэм — особый случай. Он не член сети, но мы с ним дружим. Он правда видит сны. Иногда они сбываются до деталей. Иногда — полная чушь. Но когда он говорит, что скучный клерк всех спасёт, я слушаю. Потому что последний раз, когда он говорил что-то подобное, через месяц случился инцидент в Неваде.

— Что за инцидент?

Ларс посмотрел на меня долгим взглядом.

— Военные подбили тарелку. Первую, которую удалось сбить целиком. Она упала в пустыне, и они её вывезли. Но перед этим серые устроили что-то вроде... демонстрации. На двое суток вырубило всю электронику в радиусе ста миль. Сэм предсказал это за три дня.

В подвале стало тихо. Лампочка под потолком чуть мерцала — наверное, генератор барахлил.

— И что теперь? — спросил я. — Вы предлагаете мне стать одним из вас?

— Нет, — Ларс покачал головой. — Я предлагаю тебе затаиться. У меня есть несколько мест, где можно переждать. Взамен — поможешь с парой дел. Ничего противозаконного. Ну, почти ничего.

Я усмехнулся.

— Что за дела?

— Во-первых, в двадцати милях отсюда есть мотель «Сьерра-Виста». Держит его одна женщина. Она должна мне кое-какую информацию. Съезди, забери. Во-вторых, — он кивнул на оружие в подвале, — раз уж у тебя дар, может, поможешь понять, что у серых на уме.

— Как?

— У нас есть обломок. Не такой, как у Свидетелей, — меньше. Но он иногда... передаёт. Как радио. Только не слова, а образы. Мы не можем разобрать — нужен кто-то, кто чувствует такие вещи тоньше. Попробуешь?

Я подумал. С одной стороны, я хотел просто спрятаться и ни во что не лезть. С другой — Ларс и его сеть были единственными союзниками в этом безумном мире. И отказываться от их помощи сейчас было бы глупо.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте ваш обломок.

───

Обломок лежал в свинцовой коробке в дальнем углу подвала. Когда Ларс открыл крышку, я почувствовал это — слабый, едва уловимый сигнал, похожий на мысль, но не человеческую. Если человеческие мысли были как радиопередачи, то это напоминало... азбуку Морзе. Ритмичные, повторяющиеся импульсы.

Я взял обломок в руки. Металл был холодным, но ладонь тут же начало покалывать.

— Он тёплый, — сказал я. — Для вас он тёплый?

— Нет, — Ларс нахмурился. — Для нас он просто кусок железа. Значит, ты правда слышишь.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Импульсы стали громче, ритмичнее. Постепенно они начали складываться в образы.

...холод... поиск... сигнал утерян... квадрат семь-четыре... ожидание...

— Это навигационный маяк, — сказал я, открывая глаза. — Или что-то вроде того. Он передаёт координаты. Но сигнал слабый — наверное, повреждён.

— Координаты чего?

— Не знаю. Какой-то точки в пустыне. Квадрат семь-четыре. Мне это ни о чём не говорит.

Ларс побледнел.

— Мне говорит, — сказал он тихо. — Это полигон. Военный полигон в Неваде. То самое место, куда они свозят все обломки.

Мы переглянулись.

— Они ищут своих, — продолжал Ларс. — Серые. Они ищут тех, кого сбили. И если этот маяк до сих пор работает, значит, они знают, где искать. И рано или поздно прилетят.

— Но их же мало, — возразил я. — Сэм говорил — штук сто, не больше. И тарелки военные сбивают.

— Сбивают. Но каждая тарелка, которую они теряют, делает их злее. Представь, что ты — разведчик на вражеской территории. Твоих товарищей отлавливают и режут на куски в лабораториях. Ты сам прячешься, вас всё меньше. Что ты будешь делать?

— Попытаюсь выжить, — сказал я.

— Или отомстить, — закончил Ларс. — Ладно. Пока это просто сигнал. Может, они и не прилетят. А если прилетят — у нас есть пушки Теслы и пара армейских радаров. Справимся.

Я не был так уверен, но спорить не стал.

───

Вечером мы сидели на крыльце. Солнце садилось за горы, красило пустыню в оранжевый и розовый, и если не думать о том, что где-то там, за горизонтом, за мной охотятся федералы, а в небе висят невидимые тарелки, можно было даже наслаждаться видом.

— Ларс, — спросил я. — А женщина, которая держит мотель. Она тоже из вашей сети?

— Марисоль? — он усмехнулся. — Она сама по себе. Но с нами дружит. Её покойный муж был одним из основателей сети. Теперь она держит мотель и иногда выполняет мелкие поручения.

— Она знает обо мне?

— Пока нет. Узнает, когда приедешь. Передашь ей вот это, — он протянул мне небольшой пакет, завёрнутый в коричневую бумагу. — И спросишь про «южный маршрут». Она поймёт.

Я взял пакет. Он был лёгким.

— Что внутри?

— Лучше тебе не знать. Скажем так: это поможет одному человеку исчезнуть из страны.

Я хотел спросить ещё что-то, но Ларс поднялся, давая понять, что разговор окончен. Уже в дверях он обернулся.

— И вот ещё что, Генри. Если Марисоль предложит тебе остаться на ночь — соглашайся. У неё отличный кофе и надёжные стены. А в твоём положении и то, и другое — редкость.

───

На следующее утро я выехал в сторону мотеля «Сьерра-Виста». Коробка передач поскрипывала, но пока держалась. Искра лежала в кармане, револьвер — в бардачке. Голова была ясной — за ночь я выспался впервые за неделю.

Мне нужно было залечь на дно. Обрасти связями. Понять, кто в этом мире — друг, а кто — просто ждёт момента, чтобы сдать меня властям. И кажется, мотель «Сьерра-Виста» был неплохим местом, чтобы начать.

Что ещё сказал Сэм? «Рыжая женщина будет в твоей постели»? Я усмехнулся про себя. Посмотрим, пророк ты или просто болтун с шапочкой из фольги.

Впереди показалась вывеска. «Сьерра-Виста. Мотель. Свободные номера».

Я притормозил и свернул на гравийную дорожку.

Глава 6. В которой я теряю почти всё, но приобретаю мотоцикл

Мотель «Сьерра-Виста» показался из-за поворота ровно в тот момент, когда стрелка температуры двигателя моего Форда переползла в красную зону. Я выругался сквозь зубы и похлопал ладонью по приборной панели.

— Ну давай, старушка. Ещё полмили. Не подведи.

Форд чихнул, кашлянул и, вопреки всем законам механики, дотянул до гравийной парковки. Я заглушил мотор и минуту просто сидел, слушая, как остывающий металл щёлкает и потрескивает. Коробка передач выла при переключении уже вторые сутки, радиатор подтекал, а бензобак, кажется, приобрёл новую течь где-то в районе прокладки. Ещё немного — и эта машина станет моей персональной огненной могилой.

Мотель выглядел как декорация к фильму, который никто не доснял. Два десятка номеров, вытянувшихся буквой L вдоль пыльной парковки. Облупившаяся краска цвета выцветшей бирюзы, мигающая неоновая вывеска, у которой не горела буква S — получалось «ьерра-Виста», что звучало как имя мексиканской танцовщицы из дешёвого бара. На стоянке сиротливо жарились на солнце пара грузовиков с номерами Аризоны и одинокий Кадиллак не первой свежести. И тишина. Та самая, подозрительная, когда даже цикады замолкают, а воздух становится густым и неподвижным.

Я сунул револьвер за пояс, проверил пакет Ларса во внутреннем кармане куртки и вышел из машины. Под ногами захрустел гравий. Солнце палило так, словно задалось целью выжечь из моей головы все мысли, кроме одной: найди тень.

Административный домик встретил меня кондиционированной прохладой и запахом корицы. Звякнул колокольчик над дверью, и из-за стойки поднялась женщина.

Марисоль оказалась невысокой, ладно скроенной мексиканкой лет сорока пяти, с медными волосами, собранными в тугой пучок, и глазами цвета тёмного янтаря. В её взгляде читалась целая анкета: рост, вес, потенциальная опасность, платёжеспособность. Но было в ней и что-то ещё — какая-то усталая цепкость, выработанная годами жизни в месте, где неприятности приезжают без предупреждения.

— Добрый день, — сказал я. — Я от Ларса.

Она моргнула. Что-то в её лице изменилось — едва уловимо, как будто опустилась невидимая шторка.

— Кофе? — спросила она вместо приветствия.

— Не откажусь.

Кофе оказался густым, чёрным и обжигающим — с явным добавлением корицы и чего-то ещё, может быть, капельки рома. Я сделал глоток и выложил на стойку пакет Ларса. Марисоль взяла его, взвесила в руке, но вскрывать не стала. Убрала куда-то под стойку — судя по звуку, в сейф. Затем бросила на меня оценивающий взгляд, помолчала секунду и, видимо, решив, что раз Ларс прислал — значит, можно говорить, произнесла:

— Передай Ларсу, что информация чистая. Южный маршрут работает. Следующее окно — через трое суток, с полуночи до двух. Если его человечек успеет к развилке у Старой дамбы, его заберут.

— Заберут куда?

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением, как будто я спросил, зачем нужен бензин в машине.

— На ту сторону, — сказала она раздельно. — В Мексику, а оттуда — морем. Куда угодно, лишь бы подальше от федералов. Ты, похоже, тоже кандидат на такой билет.

— Пока нет, — ответил я, хотя мысленно сделал пометку: развилка у Старой дамбы, трое суток, от полуночи до двух. Может пригодиться. — Но спасибо за информацию. Передам.

Я допил кофе и уже собирался спросить про ночлег — уж очень хотелось спать, — когда снаружи раздался звук.

Сперва я подумал — двигатель. Но нет. Слишком много двигателей. И ещё что-то, от чего у меня волосы на затылке встали дыбом. Гул. Низкий, вибрирующий, на грани слышимости. Такой же, какой я слышал в Топанге перед тем, как агенты застыли как статуи.

Марисоль напряглась. Видимо, она тоже услышала что-то своё — женское чутьё или просто знание того, что тишина в этом мотеле никогда не бывает к добру.

Я метнулся к окну.

На парковку влетали машины. Три чёрных Эскалейда без опознавательных знаков и фургон с решётками на окнах. Из них высыпали люди в штатском — но с жилетами, на которых крупными буквами было написано BNDD. Bureau of Narcotics and Dangerous Drugs. Федеральная служба по борьбе с наркотиками. Серьёзные ребята. Не такие, как копы из Пасадены, и не такие, как федералы, которые охотились за мной. Эти были злее. Эти работали по наркокартелям и привыкли, что на их облавах иногда стреляют.

— Твою мать, — прошипела Марисоль. — Опять. Третий раз за месяц. У них наводка на двенадцатый номер. Там уже неделю живут какие-то подозрительные типы из Невады.

— Мне нужно уходить.

— Поздно. Они уже перекрывают стоянку.

Я снова выглянул в окно. Двое оперативников в чёрных жилетах с большими жёлтыми буквами BNDD направлялись к двенадцатому номеру, ещё трое — к административному домику. У каждого на поясе болталось что-то похожее на портативную рацию, но излучавшее тот самый белый шум. Глушилки. Не такие мощные, как у федералов из Пасадены, но достаточные, чтобы я не мог прочитать их мысли и не мог внушить приказ. Кажется, кто-то в Вашингтоне решил, что защита от пси-воздействия нужна не только шпионам, но и обычным копам. Или эти ребята просто таскали с собой оборудование, которое глушило всё подряд, и мой дар попадал под раздачу.

Марисоль уже отходила к стойке, что-то прикидывая про себя. Я перехватил её взгляд — она явно собиралась предложить какой-то план. Но я уже знал, что не хочу втягивать её в свои проблемы глубже, чем нужно. Она передала информацию, получила пакет — её часть сделки выполнена. Дальше я сам.

— Быстро уходите, — бросил я ей. — Скажете, что я ворвался, угрожал оружием. Меня здесь не было. Поняли?

Она хотела что-то возразить, но я уже не слушал.

Дверь в административный домик распахнулась. На пороге стоял оперативник — молодой парень с прыщавым лицом и револьвером в дрожащей руке. Увидев меня, он заорал — истерично, срываясь на фальцет:

— На пол! Руки за голову! Лицом в пол!

Я медленно поднял руки. Времени на раздумья не было. Я потянулся к его сигналу и упёрся в глушилку. Но она была слабее, чем у агентов в Пасадене — возможно, старая модель, возможно, просто дешёвая подделка. Белый шум шипел в ушах, но сквозь него я различал отдельные всполохи чужих эмоций. Страх. Паника. Мысль: ...Господи, у него револьвер за поясом, он сейчас выстрелит, почему я пошёл первым, почему...

И тогда я ударил.

Не по-настоящему — я бы не смог пробить глушилку полноценным внушением. Но я сумел бросить ему одну короткую картинку. Образ. Не приказ — скорее, вспышку. Дикую боль в правой руке, такой силы, будто он только что сунул пальцы в электророзетку. Это отвлекло его ровно на секунду.

Парень взвыл. Револьвер выпал из его руки — он схватился за запястье, зашипел, отшатнулся. Мне хватило этого мгновения: я перехватил со стойки пустую кофейную кружку и запустил ему в лицо. Кружка разбилась о лоб, парень пошатнулся, а я уже летел не к двери — к окну.

Стекло я выбил плечом.

Это было больно. Осколки порвали рубашку, что-то резануло по предплечью — потом разберусь. Я кубарем выкатился наружу, на горячий гравий, и тут же вскочил на ноги. Окно выходило не на парковку, а на боковую сторону мотеля — туда, где стояли мусорные баки и старый, проржавевший торговый автомат с кока-колой. Над головой свистнуло — кажется, пуля. Или просто ветер. Я не стал проверять.

Сзади уже слышались крики. Кто-то орал: Уходит! Боковая сторона! Боковая! Я припустил вдоль стены, огибая мусорные баки. Впереди, в сотне метров, за пустырём, виднелся остов заброшенной заправки. Если я доберусь до него, есть шанс затеряться в развалинах.

Я побежал.

Пустырь был не самым удачным местом для бегства. Открытое пространство, ни кустов, ни деревьев — только выжженная солнцем земля, усеянная битым стеклом и консервными банками. Где-то на середине я обернулся и увидел, как из-за угла мотеля вылетают трое оперативников. Двое с пистолетами, один с дробовиком. Глушилки. У всех. Белый шум тремя волнами накатывал издалека, перемешиваясь в кашу.

Я выхватил из кармана Искру.

Маленький кусочек инопланетного металла, тёплый и вибрирующий. Сэм сказал — один разряд. Свидетели сказали — только раз. Я надеялся приберечь её для встречи с настоящей угрозой — с федералами из спецотдела, с серыми, с кем-то, кто действительно опасен. Но сейчас выбора не было. Если меня возьмут здесь, дальнейшие планы можно будет строить только в камере для допросов.

— Ладно, — сказал я сам себе. — Будем считать это полевыми испытаниями.

Я сжал Искру в кулаке и сосредоточился.

В прошлый раз, когда я пытался внушить приказ миссис Гринберг, ничего не вышло. В закусочной, когда я ударил по агенту, это сработало — но грубо, грязно, с кровью из носа и полным опустошением меня самого. Сейчас, с Искрой, всё было иначе. Она не требовала от меня энергии — она была сама по себе источником. Мне нужно было только направить её.

Я представил результат. Вспышку. Грохот. Землю, вздыбившуюся фонтаном песка и щебня прямо перед бегущими людьми. Не для того, чтобы убить — просто чтобы ослепить, оглушить, дать себе фору. Я вложил в это намерение всю концентрацию, на какую был способен.

Искра сработала.

Разряд вышел синевато-белый, похожий на молнию, но тише и чище — как если бы кто-то дёрнул рубильник гигантской электросети. Он ударил не в людей, а в землю перед ними, выбив фонтан песка и щебня высотой в два человеческих роста. Взрывная волна толкнула оперативников назад, как кукол. Один упал, выронив дробовик. Двое других замерли, ослеплённые вспышкой, схватившись за лица.

Искра в моей руке погасла. Металл стал холодным и серым — обычный кусок железа, ничем не примечательный. Я отбросил его в сторону и побежал дальше.

Заброшенная заправка встретила меня ржавыми остовами бензоколонок и запахом старого бензина. Никакого пикапа, чтобы его угнать, здесь, конечно, не было — и рассчитывать на чудо не приходилось. Но зато здесь было укрытие. Я нырнул за бетонный постамент бывшей вывески и перевёл дух.

Лёгкие горели. Рубашка прилипла к спине. По предплечью, там, где резануло стекло, текла тёплая струйка крови. Но в целом я был жив и не пойман.

Я осторожно выглянул из-за укрытия. Оперативники всё ещё возились на пустыре — двое помогали подняться третьему, четвёртый, который выскочил позже, что-то кричал в рацию. Через пару минут здесь будет всё местное отделение.

Нужно уходить. Быстро. И желательно — не пешком.

Я огляделся по сторонам и тут услышал его.

Рёв мотоциклетного двигателя. Глубокий, басовитый, переходящий в ритмичное тарахтение на холостых. Я сместился левее, к пролому в бетонном ограждении, и увидел съезд с шоссе к старой бензоколонке. А на съезде — байкера.

Здоровый мужик в чёрной кожаной куртке, с нашивкой какого-то мотоклуба на спине. Он только что остановился — видимо, заметил дым от фонтана песка или услышал грохот и решил поглазеть, что за чертовщина тут творится. Мотоцикл — тяжелый Харлей-Дэвидсон, блестящий хромом в лучах послеполуденного солнца, — урчал под ним, как сытый зверь.

Байкер ещё не видел меня. Но уже через пару секунд увидит оперативников на пустыре и, скорее всего, даст по газам.

Я потянулся к его сигналу.

Глушилок у байкера, разумеется, не было. Его сознание открылось мне как на ладони: любопытство пополам с осторожностью, мысль ...что за хрень, копы, что ли?..., и уже просыпающееся решение — ...надо валить, пока не вляпался...

Его правая рука уже тянулась к ручке газа.

Я вышел из-за укрытия. Медленно. Не делая резких движений. И ударил.

Это был не тот грубый, панический удар, каким я остановил агента в Пасадене. И не тот слабый импульс, которым я пытался внушить миссис Гринберг желание выпить воды. Это было что-то среднее — прицельное, холодное, расчётливое. Я вложил в импульс чёткий образ: не боль, не страх, а паралич воли. Полное, всепоглощающее подчинение. Как будто кто-то выключил рубильник его собственных желаний и включил мои.

Байкер замер. Его рука безвольно упала с ручки газа. Глаза остекленели, как у куклы.

Я подошёл ближе. Чужие мысли всё ещё гудели где-то на периферии, но я держал их приглушёнными. Весь фокус был на байкере.

— Слезь с мотоцикла, — сказал я ровным голосом.

Он слез. Движения были медленными, механическими — как у сомнамбулы. Я умел читать чужие сигналы, и сейчас его сигнал был похож на радиоволну, заглушённую более мощным передатчиком. Он не спал. Он просто не мог хотеть ничего, кроме того, что я приказывал.

— Мне нужна твоя куртка, — сказал я ровным голосом. — Твои очки. И твой мотоцикл.

Байкер стянул с плеч кожаную куртку. Протянул мне. Затем снял тёмные очки-авиаторы и тоже отдал. Я надел куртку поверх своей рубашки — она была великовата, но сойдёт. Очки сели идеально, скрыв пол-лица и порез на скуле.

Сзади, со стороны пустыря, уже слышались крики — оперативники пришли в себя и снова организовали погоню. Я перекинул ногу через седло. Харлей был тяжёлым, но я быстро нашёл равновесие. В прошлой жизни я гонял на мотоцикле в студенческие годы — старая Ява, гремучая и капризная. Здесь, конечно, всё было иначе, но тело Генри помнило нужные движения.

— Через пять минут ты очнёшься, — бросил я байкеру. — Ты ничего не вспомнишь. Ты просто выпил лишнего и уснул на съезде с шоссе. Понял?

Он моргнул. Искра сознания мелькнула в его глазах — но слабая, далёкая.

Я выжал сцепление, дал газу. Харлей взревел и рванул с места, подняв тучу пыли. Я вылетел на шоссе и направился на север, подальше от мотеля, от федералов, от Пасадены, от всего, что осталось в прошлой жизни Генри Маллоя.

Первые минут двадцать я просто гнал, не разбирая дороги. Ветер хлестал в лицо, выбивая слёзы, очки-авиаторы держались на честном слове, а двигатель Харлея ревел так, что заглушал даже мои собственные мысли. Это было хорошо. Сейчас мне меньше всего хотелось думать.

Шоссе было пустынным — ни встречных машин, ни патрулей, никого. Только я, мотоцикл и бесконечная лента асфальта, убегающая к горизонту. Пару раз мимо проносились грузовики с номерами других штатов — водители косились на меня, но не останавливались. Одинокий байкер на пустынной трассе — не повод для тревоги.

Я свернул с основного шоссе на просёлочную дорогу, когда солнце уже начало клониться к закату. Навигатора у меня, разумеется, не было, как и карты — только обрывки указаний Ларса: на север, в сторону Лоун-Пайн, потом свернуть у водонапорной башни. Водонапорных башен в калифорнийской пустыне было примерно столько же, сколько кактусов, так что ориентир был сомнительный.

Дорога пошла хуже. Асфальт сменился гравием, гравий — укатанной пылью. Харлей не был приспособлен для такого покрытия — заднее колесо то и дело заносило на рытвинах. Я сбросил скорость и поехал осторожнее.

И тут услышал это.

Не мысль, не голос, звук. Настоящий, физический — скрежет металла, а потом глухой удар. Он донёсся из-за поворота, оттуда, где просёлок огибал невысокий скалистый холм.

Я притормозил. Чужих мыслей не было — только тишина и этот странный шум. Я заглушил двигатель и прислушался. Тишина. Потом — снова удар. И женский крик.

Ну конечно. Потому что мне больше нечем заняться, кроме как спасать незнакомцев на пустынной дороге.

Я медленно двинул мотоцикл вперёд, стараясь не шуметь. За поворотом открылась картина, которая мне совсем не понравилась.

На обочине стоял старый пикап с поднятым капотом. Рядом — двое мужчин. Один держал за локоть женщину — молодую, рыжеволосую, в светлом платье, совершенно не подходящем для пустыни. Второй рылся в кузове пикапа, выбрасывая на дорогу какие-то коробки. У обоих на поясах я заметил револьверы.

Не федералы. Не копы. Просто двое подонков, которые увидели сломанную машину и решили, что это лёгкая добыча.

Я потянулся к их сигналам. Глушилок не было. Мысли читались ясно, как газетный заголовок. Тот, что держал женщину, думал о том, хватит ли у них времени, чтобы... Я оборвал чтение. Дальше мне знать не хотелось. Второй размышлял, есть ли в пикапе что-то ценное, кроме запасного колеса.

Я слез с мотоцикла и достал револьвер. Пять патронов. Двое противников. Вроде бы хватает.

— Эй! — крикнул я, выходя из-за поворота.

Оба дёрнулись. Тот, что держал женщину, отпустил её локоть и потянулся к кобуре. Я выстрелил в воздух — не хотелось убивать, если можно просто напугать.

— Следующая пуля будет в плечо, — сказал я. — Или в голову. Зависит от того, кто первый дёрнется.

Тот, что рылся в кузове, замер. Его мысли заметались, как крысы в горящем подвале: ...Кто это? Коп? Их тут много? Может, ну его к чёрту?...

— Мы не хотели ничего плохого, — начал первый, поднимая руки. — Просто помогали леди с машиной...

— Я вижу, как вы помогаете, — перебил я. — Отошли от пикапа. Оба. Живо.

Они переглянулись. Я видел, как в их головах крутится одна и та же мысль: ...нас двое, он один... Но у меня был револьвер, а у них — только намерения. Потом я добавил — не голосом, а ментально, — лёгкий импульс страха. Не паралич, не приказ, просто холодок по позвоночнику. Этого хватило.

Второй вылез из кузова и встал рядом с первым.

— Очень хорошо, — сказал я. — Теперь медленно идёте по дороге в ту сторону. Без резких движений. Если обернётесь — стреляю.

Они пошли. Я проводил их взглядом, пока они не скрылись за следующим поворотом. Их мысли ещё некоторое время доносились до меня — злые, униженные, но без намерения возвращаться.

Я повернулся к женщине.

Она стояла у пикапа, прижимая ладонь к груди. Рыжие волосы растрепались, на щеке краснела ссадина, но глаза — зелёные, яркие, совершенно не испуганные — смотрели на меня с каким-то странным выражением. Как будто она увидела не спасителя, а нечто занимательное.

— Спасибо, — сказала она. Голос был низким, с лёгкой хрипотцой. — Я уж думала, придётся самой с ними разбираться.

— У вас оружие? — спросил я.

— Нет. Но есть голова на плечах. — Она усмехнулась и показала на пикап. — Эта развалюха заглохла полчаса назад. Я как раз собиралась идти пешком, когда эти двое подъехали.

Я подошёл к капоту, заглянул внутрь. Двигатель был старым, но не безнадёжным. Я кое-что понимал в машинах — спасибо прошлой жизни, где чинить старую Тойоту приходилось каждые выходные.

— У вас есть инструменты?

— В бардачке. Кажется, был гаечный ключ.

Я взял ключ, подтянул контакты аккумулятора, проверил карбюратор. Через десять минут возни двигатель закашлял и завёлся.

— Вы механик? — спросила она.

— В некотором роде. — Я захлопнул капот и вытер руки о штаны. — Куда вы едете?

— В Лоун-Пайн. К сестре.

Я мысленно усмехнулся. Лоун-Пайн. Как раз туда, где Ларс обещал схрон. Кажется, моя траектория и её траектория совпадали не случайно. Хотя, может, и случайно. В этом мире я уже ни в чём не был уверен.

— Мне туда же, — сказал я. — Могу проводить.

Она оглядела меня — куртку с чужого плеча, очки-авиаторы, мотоцикл — и кивнула.

— Буду рада компании. Меня зовут Эвелин.

— Генри, — ответил я.

— Приятно познакомиться, Генри. — Она села за руль пикапа и бросила на меня взгляд. — Только не отставайте. Эта развалюха быстрее, чем кажется.

Я кивнул и пошёл к мотоциклу. Уже садясь в седло, я вдруг поймал обрывок её мысли. Не страх. Не благодарность. А что-то похожее на узнавание. Слабое, едва заметное — но оно было.

..Рыжая женщина будет в твоей постели..., — вспомнил я слова Сумасшедшего Сэма и мысленно отмахнулся. Нет. Слишком много совпадений. Сначала дожить до схрона, а потом уже разбираться с пророчествами.

Я завёл Харлей и двинулся следом за пикапом. Дорога убегала на север, солнце садилось за горы, а где-то впереди меня ждал Лоун-Пайн и — хотелось верить — временное убежище.

Но что-то мне подсказывало: с появлением Эвелин мои проблемы только начинаются.

Глава 7. В которой я нахожу новое место жительства и работу

Солнце уже наполовину ушло за горы, когда мы въехали в Лоун-Пайн. Городок выглядел так, словно его построили лет сто назад, а потом забыли сообщить об этом двадцатому веку. Пыльная главная улица, пара магазинов с деревянными фасадами, закусочная с неоновой вывеской «У Дотти» и водонапорная башня на северной окраине — та самая, про которую говорил Ларс.

Эвелин притормозила у перекрёстка и высунулась из окна пикапа.

— Мне дальше на восток, — сказала она. — Сестра живёт в трейлере у старой железной дороги.

— А мне на север, — ответил я, останавливая Харлей рядом. — За водонапорную башню.

Мы помолчали. Она смотрела на меня всё с тем же странным выражением — как будто прикидывала, стою ли я того, чтобы запомнить моё лицо.

— Спасибо ещё раз, Генри, — сказала она наконец. — За этих двоих на дороге. И за карбюратор.

— Не за что.

— Если будешь в Лоун-Пайн дольше, чем на день, — заходи в закусочную «У Дотти». Я там иногда обедаю. Должна тебе кофе.

— Может, зайду.

Она кивнула, подняла стекло и тронулась. Пикап чихнул сизым дымом и покатил на восток. Я проводил его взглядом, пока он не скрылся за поворотом, и только тогда позволил себе выдохнуть.

Рыжая женщина. Пророчество Сэма. Совпадение? В этом мире — вряд ли. Но сейчас у меня были дела поважнее.

Я завёл Харлей и двинулся на север.

Убежище Ларса оказалось именно там, где он обещал, — за водонапорной башней, которая не работала, судя по виду, со времён Второй мировой. Подсобка была маленькой, пыльной и на удивление хорошо оборудованной. Узкая койка с шерстяным одеялом, полка с консервами, аптечка на стене, керосиновая лампа и, что самое главное, телефон. Старый, чёрный, с дисковым набором — но работающий. Я снял трубку, услышал гудок и набрал номер Ларса.

Гудки шли долго. На шестом он снял трубку.

— Да?

— Это Генри. Я на месте.

— Добрался, значит. Хорошо. — Ларс помолчал. — Как Марисоль?

— Жива. Передала, что информация чистая. Южный маршрут работает. Окно через трое суток, у Старой дамбы, от полуночи до двух. — Я пересказал всё слово в слово, как услышал.

— Отлично. — В его голосе послышалось облегчение. — Ты сам как?

— Жив. Мотель накрыла облава. Служба по наркотикам. Пришлось уходить через окно. Форд бросил на парковке.

Ларс присвистнул.

— Быстро они. Значит, засветил ты себя в Пасадене крепко. Что с транспортом?

— Позаимствовал мотоцикл у одного байкера.

— Хороший мотоцикл?

— Харлей-Дэвидсон.

— Жалко бросать, — усмехнулся Ларс. — Но ты прав — бросай. Такой транспорт слишком заметный и уже наверняка числится в угоне. И куртку заодно выкинь. У байкеров длинные руки и хорошая память на тех, кто покушается на их имущество.

— Так и планировал. — Я помедлил. — Ларс, там ещё кое-что. По дороге я встретил женщину. Рыжую. Помог с пикапом. Она сказала, что едет в Лоун-Пайн к сестре. Слишком много совпадений, тебе не кажется?

В трубке повисла пауза. Потом Ларс хмыкнул.

— Сэм опять, да? Он тебе что-то наплёл?

— Сказал, что она будет в моей постели.

— Ну, было бы о чём горевать. Ты лучше скажи — отпечатки с мотоцикла стёр?

— Ещё нет.

— Вот займись. И отдыхай. У тебя видок, наверное, как у зомби. В подсобке есть консервы и одеяло. Поспи. Завтра решишь, куда дальше.

— Спасибо, Ларс.

— Не за что. Береги себя.

Он повесил трубку.

———

Я проснулся на следующее утро от того, что солнце светило прямо в щель между досками. Койка была жёсткой, одеяло колючим, но я выспался впервые за четверо суток. Голова была ясной, тело — хоть и ныло после вчерашнего падения из окна — слушалось.

Я съел банку холодных бобов, запил водой из крана и сменил вчерашнюю повязку на предплечье. Аптечка у Ларса была укомплектована на совесть — йод, бинты, даже пара шприцов с морфином на крайний случай. Я ограничился йодом и бинтом. Руку саднило, но ничего серьёзного.

Потом я занялся мотоциклом.

Солнце ещё только поднималось, и улицы Лоун-Пайн были пустынны. Я выкатил Харлей на замусоренную площадку за заправкой и протёр руль, бензобак, зеркала — всё, чего мог касаться. Отпечатки пальцев — штука серьёзная даже в 1967 году, а уж в этом безумном мире, где существуют психотронные антенны и пришельцы, наверняка и дактилоскопия не хуже, чем в моём времени. Я не хотел оставлять следов.

Куртку и очки я тоже снял, протёр и аккуратно повесил на руль. Теперь это был просто брошенный мотоцикл.

Оставалось позвонить в полицию.

Звонить с телефона Ларса было нельзя — номер могли отследить. Нужен был чужой телефон. Я немного прогулялся по городу, прислушиваясь к мыслям прохожих. В местном баре звонить было бы слишком рискованно — кто-нибудь мог услышать, запомнить. Нужен был частный дом, где хозяин один и чем-то занят.

Я выбрал небольшой белый дом с палисадником на Третьей улице. Внутри, судя по сигналу, находился один человек — мужчина лет шестидесяти, который только что позавтракал и собирался читать газету. Я подошёл к задней двери, потянулся к его сознанию и мягко, почти нежно, вложил туда мысль:

В подвале протекает труба. Нужно проверить. Прямо сейчас. Это важно.

Я услышал, как он отложил газету, пробормотал что-то про вечные проблемы с сантехникой и зашаркал к подвальной двери. Когда его шаги стихли, я проскользнул внутрь через незапертую заднюю дверь и подошёл к телефону в прихожей.

Набрал номер полицейского участка Лоун-Пайн.

— Шериф Уилер, — ответил сонный голос.

— Здравствуйте, офицер, — сказал я, чуть изменив голос. — Я проезжал мимо заправки на севере и заметил там мотоцикл. Харлей-Дэвидсон. Похоже, брошенный. Возможно, в угоне.

— На заправке, говорите? — Голос стал более заинтересованным. — Кто звонит?

— Просто неравнодушный гражданин. Хорошего дня, шериф.

Я повесил трубку и тихо вышел через ту же дверь. Хозяин всё ещё гремел чем-то в подвале, мысленно ругая старые трубы. Я пересёк палисадник и вернулся к схрону кружным путём.

Оставалось решить, куда дальше.

Лоун-Пайн был слишком мал, чтобы в нём спрятаться. Здесь каждый новый человек — событие. Мне нужно было место побольше, но не настолько, чтобы там уже рыскали федералы. Маленький городок где-нибудь в глуши, где не задают вопросов, где можно снять комнату за наличные и залечь на дно на пару недель. А может, и дольше.

У Ларса в подсобке нашлась карта Калифорнии — старая, потрёпанная, но достаточно подробная. Я разложил её на полу, водя пальцем по тонким линиям дорог. Лос-Анджелес отпадал сразу. Сан-Франциско — тоже. Побережье — слишком людно. Нужно было что-то в глубине штата. Где-нибудь у границы с Невадой, где пустыня, шалфей и люди, которые привыкли не лезть в чужие дела.

Палец скользил по карте, мимо знакомых названий — Бейкерсфилд, Барстоу, Нидлс, — и вдруг остановился на точке, которую я едва не пропустил. Она была такой маленькой, что шрифт названия был в два раза мельче остальных. Я прищурился, прочитал и хмыкнул.

— Арден-Флэтс, — произнёс я вслух. — Звучит как место, где можно спрятаться.

Я сложил карту, сунул в карман, забрал из подсобки банку консервов, чтобы подкрепиться в пути, и вышел наружу. Утро было в самом разгаре, воздух ещё не успел раскалиться, и где-то вдалеке, за горами, слышался гул одинокого грузовика.

Пора было двигаться дальше. ————

Городок Арден-Флэтс на карте выглядел как точка, которую картограф поставил случайно, а потом забыл стереть.

Три улицы. Два светофора — и те не работали. Заправка «Шеврон», круглосуточный магазин «У Рэя», закусочная «Сытый койот», почта, церковь, школа, бар «Золотая подкова» и полицейский участок размером с гараж. Окраины — трейлерные парки и облезлые ранчо. В центре — пыльная площадь с памятником какому-то генералу, про которого никто ничего не помнил, кроме того, что он «воевал где-то там». Население — пара тысяч, и каждый третий носил на поясе револьвер не для красоты.

Идеальное место, чтобы исчезнуть.

Приехал я туда не на пикапе, не на мотоцикле, не на попутке. Я приехал на рейсовом автобусе «Грейхаунд», который делал остановку в Арден-Флэтс раз в три дня по пути из Лоун-Пайн в Нидлс. Автобус был старый, вонял табаком и чьей-то старой едой, а кондиционер сдох ещё при Эйзенхауэре. Кроме меня, в салоне сидела пожилая мексиканка с тремя клетчатыми сумками и тощий парень, который всю дорогу читал журнал «Популярная механика» и ни разу не поднял глаз.

Когда автобус затормозил у заправки «Шеврон» — единственного места, где в Арден-Флэтс останавливался междугородний транспорт, — я вышел, размял затёкшие ноги и огляделся. Автобус, фыркнув выхлопом, покатил дальше. Мексиканка вышла следом, подхватила свои сумки и быстрым шагом направилась куда-то в сторону трейлерного парка. Я остался на заправке один.

В кармане у меня было сто сорок два доллара и мелочь. Не густо, если ты начинаешь жизнь с нуля. Но и не пусто — на первое время хватит, если не шиковать. Оружие — револьвер с четырьмя патронами в барабане. Документов не было вообще — водительские права Генри Маллоя остались в Форде. В сумке через плечо лежала смена белья, зубная щётка, бритва и банка бобов на чёрный день.

В общем, начинающий бродяга в бегах.

Я зашёл на заправку, купил бутылку кока-колы и спросил у парня за кассой, где тут можно найти работу.

— Работу? — парень, совсем молодой, с прыщами на лбу и пятном от масла на щеке, задумался так, будто я спросил его про ядерную физику. — Ну, это... У Рэя спроси. У него магазин круглосуточный на Мейн-стрит. Он вечно ноет, что ему не хватает рук.

— Далеко?

— Две улицы прямо, потом налево. Не промахнёшься — там вывеска с неоновым кактусом.

Я поблагодарил и пошёл. Главная улица Арден-Флэтс в лучах заходящего солнца выглядела как открытка из вестерна: пыльная мостовая, деревянные фасады, лениво жующий сено мул у коновязи. Из динамика над входом в бар «Золотая подкова» доносилась песня Мерла Хаггарда про маму, которая пыталась, но ничего не вышло.

Магазин «У Рэя» я нашёл без труда. Витрина, заклеенная выцветшими постерами «Кока-Колы» и рекламой сигарет «Лаки Страйк». Внутри — три ряда стеллажей, холодильник с пивом и молоком, прилавок с кассой. Пахло кофе, табаком и старыми газетами. За прилавком стоял мужчина лет шестидесяти, лысый, в застиранной рубашке, с сигарой в зубах. Он читал «Арден-Флэтс Газетт» — листок на четырёх полосах, который, судя по заголовку, основной новостью недели считал рекордный урожай пекана у фермера Дженкинса. Увидев меня, он отложил газету и оглядел с ног до пят.

— Ты не местный, — констатировал он. Голос был скрипучий, как несмазанная дверь.

— Проездом. Ищу работу.

— Работу? — он хмыкнул и вытащил сигару изо рта. — А что умеешь?

— Считать. Торговать. Запоминать цены. Не спать на рабочем месте.

— Не воровать?

— Это само собой.

— Уже лучше, чем прошлый. — Он положил сигару в пепельницу и протянул мне руку. — Рэй. Рэймонд Коул, но все зовут просто Рэй. Магазин мой. Мне нужен помощник. Прошлый уволился — дурак, уехал в Вегас обыграть казино. Плачу два доллара в час. Смены по двенадцать часов. Выходной — воскресенье, но если захочешь — можешь работать и в воскресенье за полтора. Справишься?

— Справлюсь, — ответил я.

— Тогда завтра в семь утра. Посмотрим, на что ты годен. Жильё есть?

— Пока нет.

— За магазином — старый трейлер. Принадлежит мне. Там, конечно, дыра, но крыша не течёт, а ночи сейчас тёплые. Если будешь хорошо работать, я скощу половину платы за аренду.

Он порылся в ящике под кассой, извлёк оттуда ключ на погнутом кольце и протянул мне.

— Постельное бельё в шкафу. Вода из колонки. Туалет — в магазине. Соседку не пугайся — она старая и крикливая, но безобидная.

— Соседку?

— Миссис Хендерсон, — Рэй закатил глаза. — Живёт в доме через дорогу, прямо напротив твоего трейлера. Следит за всеми. Если спросит, кто ты, говори что племянник из Аризоны. Она любит знать всё про всех, а я люблю, когда у неё есть история, которую она может пересказывать соседкам. Меньше лезет в мои дела.

Я кивнул, взял ключ и вышел.

Трейлер стоял позади магазина, в тени старого тополя. Выглядел он именно так, как описал Рэй: старая дыра. Но когда я открыл дверь, внутри оказалось на удивление чисто. Узкая кровать, стол, стул, плитка на пропане, шкаф с бельём. На стене — календарь за 1965 год с фотографией Ниагарского водопада и муха, пришпиленная к странице кнопкой. Я сел на кровать, и она жалобно скрипнула.

Добро пожаловать в новую жизнь.

На следующее утро я вышел на работу в шесть сорок пять. Рэй уже был на месте — варил кофе и ворчал на погоду.

— Жара будет, — сказал он вместо приветствия. — В такую жару все злые. Покупатели будут орать, ты не обращай внимания. Главное правило: клиент всегда прав. Но если клиент идиот — клиент не прав. И ты должен понять это до того, как он начнёт орать. Понял?

— Понял.

— Тогда за прилавок. Учись пробивать чеки и запоминай лица.

Первые часы были спокойными. Я раскладывал товар, протирал полки, учился работать с кассой. Рэй сидел в углу на скрипучем стуле, читал газету и иногда комментировал проходящих мимо людей.

— Вон, видишь, мужик в красной рубашке? Это Эрни, пекарь. Булки у него вкусные, но сам он жулик — вечно недокладывает сдачу, если думает, что ты не считаешь. Ты считай.

Я считал.

В девять утра зашёл первый покупатель — старый мексиканец с седыми усами и обветренным лицом. Он взял пачку дешёвых сигарет, банку свиных бобов и бутылку кока-колы. Увидев меня за прилавком, замер и прищурился.

— Ты новый тут.

— Да, сэр. Генри.

— Эктор, — представился он. — Бывший помощник шерифа. Теперь на пенсии. Развожу кур. Ты откуда, Генри?

— Из Аризоны.

— Аризона, — повторил он и сплюнул в плевательницу у двери. — Жарко там.

— Здесь тоже не холодно.

— Это да, — согласился он, взял покупки и направился к выходу. У двери обернулся. — Если увидишь что подозрительное, говори мне. Я всё ещё присматриваю за этим городом.

— Что значит «подозрительное»?

— Узнаешь, когда увидишь, — сказал Эктор и вышел.

Рэй усмехнулся в усы:

— Эктор у нас местный шериф на пенсии. С тех пор как ушёл со службы, видит заговоры в каждом кусте. То ему кажется, что федералы хотят отобрать его кур, то что в пустыне прячутся советские шпионы. Но мужик безобидный и кур у него много. Бери у него яйца, если предложит, — отличные яйца.

Я запомнил совет. И про яйца, и про заговоры.

В десять часов в магазин вплыла миссис Хендерсон. Это было явление, к которому я оказался не готов.

Дверь распахнулась, звякнул колокольчик, и на пороге возникла маленькая сухая женщина в шляпке с искусственным цветком. За ней на поводке семенила болонка в розовом ошейнике. Болонка тявкнула на меня, миссис Хендерсон остановилась и уставилась так, будто я был экспонатом в кунсткамере.

— Рэй! — объявила она голосом, который мог бы перекрыть пароходный гудок. — Кто этот молодой человек?

— Племянник, — ответил Рэй, не моргнув глазом. — Генри. Из Аризоны. Я тебе говорил.

— Ты никогда не говорил! — Она поджала губы и подошла ближе, разглядывая меня как бабочку под стеклом. — Племянник. Из Аризоны. И давно он здесь?

— Со вчерашнего дня, — сказал я. — Рад познакомиться, мэм.

— Посмотрим, надолго ли ты тут, — отрезала она. — Предыдущий помощник Рэя сбежал через неделю. Пил на рабочем месте. Я ему говорила — не нанимай кого попало, — она ткнула пальцем в сторону Рэя, — а он всё своё.

— Дороти, — вздохнул Рэй, — Генри не пьёт на рабочем месте.

— Откуда ты знаешь? Ты его второй день знаешь!

— Я нюхаю.

Миссис Хендерсон фыркнула, взяла с полки собачий корм, пачку чая и величественно прошествовала к кассе. Я пробил покупки, стараясь не улыбаться.

— С вас два доллара сорок центов, мэм.

Она высыпала на прилавок горсть мелочи — часть монет была явно из копилки, часть покрыта каким-то липким налётом, — и уставилась на меня, ожидая, что я начну пересчитывать. Я пересчитал. Двух центов не хватало.

— У вас на два цента меньше, мэм.

— Что?! — она всплеснула руками. — Я всегда плачу две сорок! Рэй, твой племянник пытается меня обсчитать!

Рэй демонстративно уткнулся в газету. Я вздохнул и достал из своего кармана два цента. Положил в кассу.

— Моя ошибка, миссис Хендерсон. Ровно две сорок.

Она подозрительно посмотрела на меня, потом на кассу, потом на Рэя, схватила покупки и вышла, чуть не прищемив болонке хвост дверью. Когда колокольчик затих, Рэй отложил газету и фыркнул.

— Ну вот, теперь ты настоящий продавец. Поздравляю. Первый бой с миссис Хендерсон — это обряд посвящения.

— Она всегда такая?

— Она кроткая, как агнец. Это ты ещё не видел её в плохом настроении.

Я не стал спрашивать, какой бывает миссис Хендерсон в плохом настроении. Воображение у меня было хорошее.

К полудню я обслужил уже пару десятков человек и начал запоминать местных.

Заходил почтальон Фрэнк — толстый, потный, в форменной фуражке, которая вечно сползала набок. Он купил пачку «Мальборо» и пожаловался, что у него «опять радикулит, будь он проклят». Рэй посочувствовал и незаметно добавил к его сигаретам маленькую фляжку виски. Почтальон ушёл, подмигнув нам обоим.

Заходила Долорес — жена пастора, высокая худая женщина с усталыми, но добрыми глазами. Она купила муку и сахар для церковной выпечки и, узнав, что я новый помощник Рэя, тепло улыбнулась.

— Добро пожаловать в Арден-Флэтс, Генри. Надеюсь, вам у нас понравится.

— Спасибо, мэм.

— Если будет время, заходите в церковь. У нас по воскресеньям отличные пироги.

— Непременно, — соврал я.

Рэй, когда она ушла, сказал:

— Долорес — святая женщина. Одна на весь город. Братец у неё, правда, тот ещё фрукт.

— Братец?

— Бенни. Механик. Увидишь ещё. Он гоняет на байке и матерится как сапожник, но в целом неплохой парень.

Бенни я увидел тем же вечером. Он зашёл в магазин ближе к закрытию — огромный, бородатый, в промасленном комбинезоне, с руками, похожими на две наждачные бумаги. Взял ящик пива «Будвайзер» и пакет вяленого мяса.

— Новенький? — прогудел он, глядя на меня сверху вниз.

— Генри. Помощник Рэя.

— Бенни. Механик. Если машина сломается — заезжай. Чиню всё, что ездит. И не только.

Он подмигнул, и я понял, что «не только» означает широкий спектр услуг, не обязательно законных. Я запомнил это.

— Спасибо, учту.

— А ты быстро считаешь, — заметил он, глядя, как я пробиваю его пиво. — Обычно Рэй полминуты в кассу тыкает.

— Я раньше работал с цифрами.

— А, так ты у нас мозг. — Он усмехнулся. — Ладно, Мозг, увидимся.

Когда Бенни ушёл, Рэй сказал:

— Ну вот, ещё одно прозвище. Бенни всем даёт клички. Я у него «Старый Хрыч». Миссис Хендерсон — «Генеральша». Эктор — «Шериф». А ты теперь «Мозг». Гордись.

— Лучше, чем «Счётчик», — заметил я.

— Это ты ещё не слышал, как он называет байкеров.

К вечеру я валился с ног. Двенадцать часов за прилавком — это не шутка, особенно когда ты привык к сидячей офисной работе. Ноги гудели, спина ныла, в голове шумел хор чужих мыслей, который я весь день старательно глушил.

После закрытия я зашёл в трейлер, скинул ботинки и упал на кровать. Я пялился в потолок и думал.

Первый день прошёл хорошо. Меня никто не заподозрил. Никто не узнал. Для всех я — Генри, племянник Рэя из Аризоны, тихий парень, который хорошо считает и не задаёт вопросов. Идеальная маскировка.

Но была одна проблема. Моя способность.

За день я слышал столько чужих мыслей, что голова шла кругом. Миссис Хендерсон думала о том, что её розы вянут и что это, вероятно, происки соседа. Эктор думал о федералах, которые прячутся в кустах. Почтальон Фрэнк думал о своей бывшей жене и о том, что алименты съедают ползарплаты. Бенни думал о карбюраторе, который никак не мог починить, и о деньгах, которые он задолжал каким-то «серьёзным людям из Невады».

И всё это — одновременно. Как радио, которое ловит десять станций сразу и не может настроиться ни на одну.

Я закрыл глаза и попытался отфильтровать шум. Медленно, волна за волной, я приглушал чужие сигналы, пока они не стали тихим фоном — как ветер за окном, как гул холодильника в магазине.

Получилось. Не сразу, но получилось.

Я открыл глаза и выдохнул. Трейлер был тих. За окном стрекотали сверчки. Где-то далеко лаяла собака.

Я встал, умылся из колонки, перекусил холодными бобами и лёг спать. Завтра будет новый день. Новые лица. Новые мысли, которые нужно глушить. Новая рутина.

И, может быть, если повезёт, несколько недель тишины, прежде чем что-нибудь случится.

—————

Прошло три недели.

Я втянулся в ритм Арден-Флэтс, как старая пластинка входит в канавку — со скрипом, но верно. Подъём в шесть. Кофе с Рэем перед открытием (он заваривал его так крепко, что ложка стояла). За прилавком с семи до семи. Потом — ужин в «Сытом койоте» или в трейлере, иногда — кружка пива в «Золотой подкове». По воскресеньям магазин часто был закрыт по желанию Рэя, и я либо отсыпался, либо бродил по городу, запоминая, кто где живёт и кто с кем спит.

Арден-Флэтс был городком с двойным дном. Снаружи — тихая пастораль: церковь по воскресеньям, школьный оркестр, конкурс на лучший тыквенный пирог. Но если задержаться подольше и понаблюдать, ты замечал трещины. Наркотики шли через город транзитом — я понял это по обрывкам мыслей, когда мимо проезжали фургоны с номерами Невады. «Пустынные ястребы» держали в кулаке весь рэкет — Бенни как-то обмолвился, что платит им «страховку», чтобы мастерскую не сожгли. Шериф Холланд пил в «Золотой подкове» каждый вечер, и его заместители, двое молодых патрульных с наглыми лицами, брали взятки в открытую. Я слышал их мысли однажды, когда они зашли в магазин: один думал, как потратит свою долю, второй — что его жена подозревает неладное и надо быть осторожнее.

Но обо мне никто не думал. Я был просто Генри. Племянник Рэя. Тихий парень за прилавком. И это меня устраивало.

Первая забавная ситуация случилась на второй неделе.

В магазин зашёл мальчишка лет десяти, рыжий, конопатый, с видом заправского заговорщика. Он огляделся, убедился, что Рэя нет (тот ушёл на склад), и подошёл к прилавку.

— Мистер, у вас есть что-нибудь... такое? — прошептал он.

— Какое «такое»? — спросил я.

— Ну... для фокусов. Чтобы дым и всё такое.

Я понял, что пацан насмотрелся фильмов про фокусников и теперь ищет дымовые шашки. В магазине, разумеется, ничего такого не было. Но я вспомнил, как в прошлой жизни мы с пацанами во дворе делали «дымовухи» из шариков для пинг-понга и фольги.

— Есть сода, уксус и пустая бутылка, — сказал я. — Дым будет не очень, но для фокусов сойдёт.

— Ух ты! А как?

Я написал ему точную инструкцию на обрывке бумаги. Он схватил её, купил соду и уксус (на все карманные деньги) и умчался. А вечером, когда я шёл мимо его дома, услышал грохот, визг и женский крик:

— Томми, я же сказала — никакой химии в доме!

Кажется, парень перестарался с пропорциями.

В другой раз Бенни зашёл в магазин не за пивом, а с бумагами.

— Слышь, Мозг, — сказал он, сгружая на прилавок ворох квитанций и накладных. — У меня тут налоговая прислала письмо. Если не разберусь до конца месяца, оштрафуют или вообще закроют. А я в этих цифрах ни черта не понимаю. Поможешь?

Я пролистал бумаги. Бардак там был знатный — Бенни записывал расходы на салфетках и обратной стороне упаковок от пива.

— Помогу, — сказал я. — Но это работа на несколько вечеров.

— Плачу пивом! — он хлопнул меня по плечу так, что я чуть не упал. — И деньгами, конечно. Десять долларов за вечер. Идёт?

Я согласился. Так я начал проводить вечера в автомастерской Бенни — пахнущей бензином и табаком, с разложенными на верстаке бумагами. Бенни сидел рядом, пил пиво и комментировал каждую цифру.

— Это я заплатил за свечи зажигания. А это — за то, чтобы старый Гаррисон не подавал в суд, когда я ему помял крыло.

— А это? — я показал на квитанцию без подписи.

— А это... не смотри туда.

Я усмехнулся и отложил квитанцию в отдельную стопку — «сомнительные расходы». Бенни хмыкнул, но комментировать не стал.

Третья неделя принесла первую настоящую проблему.

В магазин зашёл один из «Пустынных ястребов» — тот, кого Бенни называл Кирпич. Здоровый, бритый налысо, с татуировкой скорпиона на шее. Он взял упаковку пива и уставился на меня.

— Ты Мозг, да?

— Генри, — поправил я.

— Ага. Генри. — Он оглядел меня как вещь, которую прикидывают — стоит ли покупать. — Странный ты. Бенни говорит, ты мозговитый. А я говорю — ты просто странный.

— Я продаю хлеб и пиво, — сказал я ровно. — Ничего странного.

— Ну-ну, — он бросил на прилавок деньги и ушёл, но его мысли я успел прочитать. Он думал, что я «не от мира сего», что я «слишком тихий», и что за такими, как я, «надо приглядывать».

Это был плохой знак. Байкеры не любили чужаков, которые не вписывались в их картину мира. Тихий парень, который хорошо считает и ни с кем не пьёт, вызывал у них подозрения. Я запомнил этот разговор и решил быть осторожнее.

В конце третьей недели случилось то, что окончательно убедило меня: спокойной жизни не будет.

Я сидел в трейлере, читал потрёпанный детектив про Филипа Марлоу (Рэй держал в подсобке целую коробку книг), когда услышал шум с улицы. Крики. Потом — выстрел.

Я выглянул в окно. Напротив, у дома миссис Хендерсон, стоял пикап. Двое парней — не из «Ястребов», каких-то незнакомых, — спорили с Эктором. Старик был в пижаме, но в руке держал дробовик.

— Я сказал — убирайтесь! — орал он. — Это мой город!

— Мы просто спросили дорогу, старый псих! — ответил один из парней, но руки держал на виду.

Я потянулся к их сигналам. Парни были напуганы, но не агрессивны — действительно просто проезжали мимо и хотели спросить, где тут можно заправиться. Но Эктор, со своим маниакальным недоверием ко всем незнакомцам, решил, что это федералы или советские шпионы.

Я накинул куртку и вышел на улицу.

— Эктор, — сказал я спокойно. — Это просто проезжие. Они не из правительства.

Эктор покосился на меня, но дробовик не опустил.

— Откуда ты знаешь?

— Я с ними говорил днём. Они из Юты, едут в Лос-Анджелес. Обычные туристы. — Я не говорил с ними днём, но ему это знать было не обязательно.

Эктор помедлил, потом опустил дробовик.

— Ладно. Но пусть убираются. И заправляются в другом месте. Здесь не их территория.

Парни, бормоча что-то про «чёртовых деревенщин», сели в пикап и уехали. Я подошёл к Эктору.

— Вам не обязательно стрелять в каждого незнакомца, — сказал я.

— Когда-нибудь ты поймёшь, — ответил он, глядя в темноту. — Они придут. Рано или поздно. И когда это случится, дробовик — лучшее, что у нас есть.

Я не стал спорить. Эктор был человеком, который слишком много знал и слишком долго ждал плохого. Может, он был прав. Может, нет. Но в этом городе — я уже начинал это понимать — правда была штукой растяжимой.

Я вернулся в трейлер, задёрнул занавески и сел на кровать.

За три недели я стал частью этого города. У меня была работа. Крыша над головой. Приятели вроде Бенни и Рэя. Потенциальные враги вроде Кирпича из «Ястребов». И странные союзники вроде Эктора.

Но где-то далеко, за горизонтом, всё ещё работала психотронная антенна, всё ещё летали тарелки пришельцев, и всё ещё лежало моё имя в папке с грифом «Альфа».

И спокойствие Арден-Флэтс было всего лишь иллюзией.

Я лёг на кровать и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые лица. Новые мысли, которые нужно глушить.

И, может быть, если повезёт, ещё несколько дней тишины.

Но судя по тому, как развивались события в этом мире, тишины мне не видать.

———— Господа и дамы, пацаны и пацанессы, я вижу, что вы читаете, но не вижу никакой активности. Если вам понравилось, нажмите на лайк, напишите что-нибудь в комменты, если не понравилось, напишите, что авток конченый мудак, который наслушался конспирологии и пишет всякий бред. Так я хоть увижу, что все было не зря, а то сижу, втыкаю в монитор, а актива нет) Я могу даже публиковать главы чаще раза в день, если будет большой интерес - у меня вся книга написана, просто вношу мелкие правки тут и там. Закинул предыдущую версию обложки в доп. материалы - я все еще в поисках идеального варианта, но Grok устал и перестал генерировать... Также чуть позже, вероятно, сгенерирую персонажей по описанию, добавлю в доп. материалы Всем хорошего вечера)

Глава 8. В которой появляется офицер Грин, и у неё свои секреты

За три дня до Дня независимости в полицейский участок Арден-Флэтс вошла чернокожая женщина в форме офицера полиции Лос-Анджелеса.

В участке было душно. Вентилятор под потолком гонял горячий воздух, шериф Холланд спал в своём кабинете, уронив голову на скрещенные руки, а его заместитель, патрульный Карвер, раскладывал пасьянс на стойке дежурного. Когда дверь открылась и на пороге возникла незнакомка, он поднял глаза — и карты веером рассыпались по полу.

— Добрый день, — сказала она. Голос был ровный, поставленный, с едва заметной калифорнийской растяжкой, но без тени робости. — Офицер Валери Грин, департамент полиции Лос-Анджелеса. У меня направление из окружного управления.

Карвер моргнул. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он был из тех людей, чей мозг работал с задержкой в несколько секунд, особенно когда реальность не совпадала с ожиданиями. А реальность — чернокожая женщина-коп, стоящая посреди его участка с бумагой в руке, — не совпадала ни с чем.

— Чего? — выдавил он наконец.

— Направление. — Она положила на стойку лист с печатью округа. — На празднование Четвёртого июля ожидается наплыв приезжих. Округ решил усилить местные участки. Меня направили к вам на две недели.

Карвер взял бумагу, повертел в руках. Читал он долго — дольше, чем требовалось для трёх абзацев. Шевелил губами. Потом бросил отчаянный взгляд на дверь кабинета шерифа, словно надеялся, что Холланд проснётся и каким-то чудом разберётся с ситуацией.

Шериф не проснулся. Из кабинета доносился только мерный храп.

— Ладно, — сдался Карвер. — Добро пожаловать, офицер... э-э-э...

— Грин.

— Грин. У нас тут, конечно, не Лос-Анджелес. У нас тут тихо.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Я люблю, когда тихо.

Это была ложь. Валери Грин не любила тишину. Тишина означала, что ничего не происходит, а когда ничего не происходит, она не могла делать свою настоящую работу.

Она сняла комнату в пансионе миссис Хендерсон — той самой, что держала болонку Принцессу и знала всё про всех. Комната была маленькая, с видом на помойку и старый тополь, но зато с отдельным входом и без лишних вопросов. Миссис Хендерсон, разумеется, спросила обо всём: кто, откуда, зачем, надолго ли. Валери ответила коротко и сухо — так, чтобы не дать повода для сплетен, но и не выглядеть скрытной.

— Полицейская? — переспросила старуха, и в её голосе смешались удивление, подозрительность и что-то похожее на жадный интерес. — Женщина? Чернокожая?

— Да, мэм. Все три сразу.

Миссис Хендерсон пожевала губу, явно не зная, как реагировать. С одной стороны, постой жильцов — это доход, а доход миссис Хендерсон уважала больше, чем Библию. С другой — чернокожая женщина-коп в её доме была чем-то, что не укладывалось в привычную картину мира. В Арден-Флэтс чернокожие жили на окраине, в трейлерном парке, и в город приезжали только по делам. А тут — офицер полиции, да ещё и из Лос-Анджелеса. В голове старухи происходила борьба между предрассудками и жадностью.

Победила жадность.

— Комната номер три, — сказала она. — Плата вперёд. Никаких гостей мужского пола после десяти. Никакой громкой музыки. Никаких... хм... неприятностей.

— Принято.

Валери занесла сумку в комнату, закрыла дверь на щеколду и впервые за день позволила себе выдохнуть. Сумка была лёгкой — смена формы, бельё, туалетные принадлежности, пара книг. В потайном отделении, вшитом в подкладку, лежал маленький блокнот с шифром и портативный коротковолновый передатчик размером с пачку сигарет. Им она пользовалась раз в три дня — ровно в полночь, когда эфир был чистым, а миссис Хендерсон спала сном праведницы.

Арден-Флэтс. Дыра из дыр. Но именно сюда её направили — и не только окружное управление. Настоящее задание пришло по другим каналам. По каналам, о которых не знали ни шериф Холланд, ни Карвер, ни сама миссис Хендерсон со своей вездесущей болонкой.

Ей было двадцать пять, и последние три года она вела двойную жизнь.

В Лос-Анджелесе она числилась патрульным офицером, одной из первых чернокожих женщин в участке. Её взяли по квоте — демократы продавили программу «равных возможностей», начальство скрежетало зубами, но подчинилось. С первого дня ей дали понять: ты здесь чужая. Не коллега. Не товарищ. Чужая.

Она помнила свой первый день в участке — помнила так ясно, будто это было вчера. Серое здание на Флоренс-авеню, запах кофе и пота, облупленная краска на стенах. Сержант О'Мэлли, краснолицый ирландец с седыми усами, выдал ей форму, значок и револьвер и сказал: «Не жди, что тебе здесь будут рады, Грин. Ты — эксперимент. Если провалишься, я лично позабочусь, чтобы ты вылетела с позором».

— Я не провалюсь, сэр.

— Посмотрим.

Её напарником назначили офицера Мёрфи — белого мужчину сорока лет, который до этого работал один. Мёрфи при первой встрече посмотрел на неё так, будто ему в тарелку с супом плюнули, и сказал: «Я не работаю с цветными. Это оскорбление».

— Придётся работать, — ответила она. — Приказ сержанта.

— Приказ, — он сплюнул в урну. — Ладно. Но ты идёшь первой. Всегда первой. Если стреляют — сначала в тебя. Если бежим — я бегу быстрее. Поняла?

— Поняла.

Ей давали худшие смены. Ночные патрули в Южном Централе, где даже белые копы ездили по двое и не выключали фар. Бумажную работу, от которой отказывались все остальные. Вызовы на семейные ссоры, где пьяный муж лупил жену, а при виде полиции начинал орать, что «эта черномазая не имеет права меня трогать». Она трогала. Аккуратно, но жёстко — заламывала руку, защёлкивала наручники и везла в участок, не слушая оскорблений.

Тренировалась она по ночам.

Когда-то давно, ещё до академии, отец научил её драться. Отец, Чарльз Грин, был боксёром-любителем, так и не пробившимся в профи, и свои несбывшиеся мечты он вложил в дочь. В их маленьком доме в Комптоне, в гараже, он повесил грушу и сказал: «Бей, пока руки не отвалятся. Когда руки отвалятся — бей ногами. Когда ноги откажут — бей головой. Если ты чернокожая женщина в этой стране, ты должна быть сильнее всех, просто чтобы выжить».

Она не просто била грушу. Она изучала всё, что могла найти. В библиотеке Комптона был только один учебник по дзюдо — она выучила его наизусть за месяц. В спортивном зале академии она записалась на все дополнительные занятия. Когда инструктор по рукопашному бою, бывший морпех, показал ей приём с захватом запястья, она повторила его триста раз за неделю, пока движение не стало автоматическим — быстрее мысли.

Через год занятий она могла уложить на лопатки мужчину вдвое тяжелее себя. Она знала, куда бить, чтобы вырубить с одного удара — в челюсть, в висок, в солнечное сплетение. Знала, как вывернуть сустав так, чтобы противник взвыл от боли, но кость осталась цела. Знала, как блокировать удар ножом и как обезоружить человека с пистолетом, если он стоит ближе трёх футов.

Коллеги в участке об этом не знали. Они смотрели на неё и видели просто чернокожую женщину — худую, невысокую, не представляющую угрозы. И однажды это сыграло с ней злую шутку. Вернее — с ними.

Это случилось через полгода после её назначения. Была пятница, конец смены, офицеры собирались в баре через дорогу от участка — традиция, которую Валери никогда не посещала, потому что её не приглашали. В тот вечер один из патрульных, Дженкинс — крупный, потный, с вечно сальными волосами — выпил лишнего и решил, что ему море по колено.

Она шла к машине на парковке, когда он возник у неё за спиной.

— Эй, Грин, — окликнул он. Голос был заплетающийся, но намерения — яснее некуда. — Чего ты всё время одна? Может, развлечёмся? Я слышал, вы, цветные, горячие.

Она обернулась медленно, как кошка, и оценила ситуацию. Дженкинс стоял в метре от неё, руки в карманах, ухмылка до ушей. Рядом с ним маячили ещё двое — не вмешивались, но и не уходили.

— Офицер Дженкинс, — сказала она ледяным тоном, — вы пьяны. Идите домой.

— Да ладно тебе, — он шагнул ближе и положил руку ей на плечо. — Не будь такой...

Он не договорил. Её локоть вошёл ему в солнечное сплетение с такой силой, что он сложился пополам, как карточный домик. Пока он хватал ртом воздух, она перехватила его запястье, вывернула и отправила лицом в капот ближайшей машины. Глухой удар, звон металла, сдавленный стон.

Двое других отшатнулись.

— Кто-нибудь ещё хочет «развлечься»? — спросила она, не повышая голоса.

Желающих не нашлось.

На следующий день Дженкинс подал рапорт о нападении. Сержант О'Мэлли вызвал её в кабинет и устроил разнос: «Ты ударила офицера полиции, Грин. Я могу тебя уволить».

— Он пытался ко мне приставать, сэр. У меня есть свидетели.

— Свидетели говорят, что ты спровоцировала конфликт.

— Свидетели — его друзья, — она смотрела сержанту прямо в глаза. — Но если вы хотите провести внутреннее расследование, я готова. С удовольствием расскажу комиссии, как в этом участке относятся к женщинам-офицерам. И к чернокожим.

О'Мэлли побагровел, но комиссию созывать не стал. Дженкинса перевели в другой участок — подальше от греха. А Валери Грин заработала репутацию человека, с которым лучше не связываться.

С тех пор её оставили в покое. Не из уважения — из страха.

В баре для чернокожих в южном Лос-Анджелесе она оказалась три года назад. Был вечер, дождь барабанил по крыше, и ей нужно было место, где можно спокойно выпить и не отвечать на вопросы. Бар назывался «У Эла», и его держал бывший джазовый трубач, который всё ещё помнил времена, когда Дюк Эллингтон играл в Гарлеме.

За соседний столик сел мужчина — лет сорока, в неприметном костюме, с лицом, которое не запоминается. Он открыл газету и, казалось, полностью погрузился в чтение. Но через пять минут заговорил — негромко, не глядя на неё.

— Тяжёлый день, офицер Грин?

Она напряглась. Рука сама легла на кобуру.

— Вы кто?

— Тот, кто понимает, — сказал он, переворачивая страницу. — Я тоже служу системе. И знаю, как она устроена. Знаю, как она ломает таких, как вы. — Он наконец поднял глаза. — И знаю, что есть другой путь.

— Какой ещё путь? — спросила она с вызовом.

— Там, где ваши способности оценят по достоинству. Не по цвету кожи. Не по полу. По тому, что у вас в голове и в сердце.

Она хотела встать и уйти. Знала, что надо встать и уйти. Но осталась. Что-то в его голосе — спокойном, ровном, без намёка на снисходительность, — заставило её замереть.

— Где это «там»?

— Далеко, — ответил он. — Но достаточно близко, чтобы вы могли помочь.

Она не спросила, чем именно. В тот момент это не имело значения. Важно было, что кто-то наконец увидел в ней не цвет кожи и не квоту, а потенциал.

Через месяц она уже передавала информацию — мелкие сводки, графики патрулирования, внутренние перестановки. Через полгода получила позывной «Рыжая» — ироничный, потому что волосы у неё были чёрные как смоль. Через год поняла, что стала агентом СССР.

Она никогда не была в Москве. Никогда не видела Красной площади, не стояла в очереди в Мавзолей. Но она читала то, что ей передавали: книги, брошюры, статьи, переведённые на английский. Они говорили о мире, где человека ценят не за цвет кожи, а за труд. Где нет хозяев и слуг. Где женщина может быть полицейским, и это никого не удивляет.

Она не знала, правда ли это. Но то, что она видела в Америке, было ложью — ложью о равенстве, ложью о свободе, ложью о возможностях. И она выбрала другую ложь — в надежде, что та окажется ближе к истине.

В Арден-Флэтс её прислали не просто так.

Три недели назад один из осведомителей передал странную сводку: в районе пустыни Мохаве зафиксирована активность неопознанных объектов. Обычное дело — такие сводки приходили раз в месяц, и на них никто не обращал внимания. Но на этот раз к сводке прилагалась пометка: «Свидетели сообщают о человеке с паранормальными способностями. Федералы объявили розыск. Цель скрылась в направлении пустыни».

Москва заинтересовалась. Если американцы ищут человека с паранормальными способностями, этот человек представляет ценность. Если он скрылся в пустыне, он может быть где угодно между Невадой и Аризоной. Арден-Флэтс был одной из точек на карте — маленькой, неприметной, идеальной для того, чтобы залечь на дно.

Ей приказали: езжай на место под официальным прикрытием. Наблюдай. Если найдёшь что-то интересное — сообщи. Если найдёшь самого человека — попробуй завербовать. Или хотя бы выясни, что он умеет.

И вот она здесь.

Первый день в Арден-Флэтс был скучным до зевоты. Она представилась шерифу Холланду — тот поднял голову, кивнул, буркнул «добро, офицер, делайте что хотите, мне всё равно» и снова уронил голову на руки. Карвер показал ей участок — три комнаты, облупленная краска, календарь трёхлетней давности на стене и кофеварка, которая, кажется, не мылась никогда. Другие патрульные смотрели на неё с тем же выражением, что и коллеги в Лос-Анджелесе: смесь любопытства, враждебности и недоумения.

— Ты тут надолго? — спросил один из них, молодой парень с прыщавым лицом по имени Хеннесси.

— На две недели.

— И чем будешь заниматься?

— Патрулировать. Следить за порядком. Помогать с праздником.

— Праздник у нас простой: фейерверки, пиво, пара драк. Справишься?

— Справлюсь.

Он хмыкнул и вышел. Его мысли она читать не умела, но взгляд был достаточно красноречивым: «Посмотрим, надолго ли тебя хватит, лос-анджелесская штучка».

Оставшуюся часть дня она провела, обходя город. Методично, квартал за кварталом, запоминая улицы, переулки, проходные дворы. Зашла в магазин «У Рэя» — стандартный ассортимент, скучающий хозяин за прилавком, молодой парень-помощник, который перекладывал консервные банки на полке. Парень был тихий, незаметный, обычный мулат. Она скользнула по нему взглядом и вышла. Ничего примечательного.

Зашла в закусочную «Сытый койот» — взяла кофе и сэндвич, послушала разговоры. Местные обсуждали предстоящий парад, цену на бензин и то, что у фермера Дженкинса опять сбежал бык. Никаких разговоров о федералах, никаких слухов о странном беглеце.

Зашла в «Золотую подкову» — бармен оглядел её с подозрением, но пиво налил. В углу сидели несколько байкеров в кожаных жилетках с нашивкой «Пустынные ястребы». Они тоже её заметили — один, здоровый, бритый налысо, с татуировкой скорпиона на шее, проводил её долгим взглядом.

— Коп, — сказал он негромко своему приятелю. — Из Лос-Анджелеса.

— И что?

— Ничего. Просто коп. Пусть крутит своими колёсами, пока не уедет.

Валери сделала вид, что не услышала. Но запомнила: байкеры здесь чувствуют себя хозяевами. Нужно будет присмотреться.

———

На второй день её пребывания в городе случилось происшествие, которое окончательно определило её отношения с местными.

Она завтракала в «Сытом койоте» — взяла яичницу с беконом и кофе, села за угловой столик, откуда просматривался весь зал. За соседним столиком сидел давешний механик, огромный бородач в промасленном комбинезоне, и спорил с кем-то по телефону, висевшему на стене у стойки. Она уже знала его имя — Бенни, местный автомеханик. В участке про него сказали коротко: «Руки золотые, язык поганый, но не опасен».

Бенни повесил трубку, выругался сквозь зубы и направился к выходу. Проходя мимо её столика, он зацепился ногой за отставленный стул и пошатнулся. Валери машинально придержала его за локоть — просто чтобы не упал.

— Осторожнее, — сказала она.

— Спасибо, офицер, — пробормотал он, выпрямляясь. И тут же замер, разглядывая её. — Погоди. Ты та самая новая копша? Из Лос-Анджелеса?

— Офицер Грин, — поправила она.

— Ага, Грин. — Он хмыкнул. — Слышал про тебя. Карвер сказал, ты будешь патрулировать город. Это хорошо. Может, наконец приструнишь «Ястребов».

— «Ястребов»?

— «Пустынные ястребы». Байкеры, которые тут всем заправляют. Не знаешь, что ли? — Он прищурился. — Ну да, откуда тебе знать. Ты ж приезжая. Короче, если увидишь мотоциклы с нашивкой — не лезь к ним. Они тут главные.

— Я полицейский, — сказала она ровно. — Если они нарушают закон, я буду лезть.

Бенни посмотрел на неё с интересом — так, будто впервые увидел диковинного зверя.

— Ну-ну, — сказал он. — Смелая. Это хорошо. Но ты всё равно поосторожнее.

Он вышел, а Валери допила кофе и задумалась. Значит, «Ястребы» — не просто байкеры, а местная власть. И полиция с ними, судя по всему, в доле. Интересный расклад.

Она расплатилась и вышла на улицу. Солнце уже припекало, и Мейн-стрит была почти пуста — только пара машин у магазина «У Рэя» да старый мексиканец, выгуливавший кур во дворе. И ещё кое-что.

На другой стороне улицы стоял пикап. В кузове сидели трое парней с пивными банками в руках. Белые. Молодые. С виду — работяги с ранчо, но что-то в их позах Валери не понравилось.

Она пошла по своим делам, но краем глаза заметила, как пикап тронулся с места и медленно покатил следом за ней.

Через квартал они поравнялись с ней. Тот, что сидел на пассажирском сиденье, высунулся из окна и присвистнул.

— Эй, крошка! — крикнул он. — Ты чего тут делаешь? Заблудилась? Тут тебе не джунгли!

Двое в кузове загоготали. Валери продолжала идти, не оборачиваясь.

Пикап не отставал. Теперь тот же голос произнёс громче, с нажимом:

— Я спросил — ты чего тут делаешь? Чёрным здесь не место. Вали обратно в свой Лос-Анджелес!

Она остановилась. Медленно повернулась. Пикап тоже остановился.

— Джентльмены, — сказала она, — я офицер полиции. Вам лучше поехать дальше по своим делам.

— Офицер? — парень на пассажирском сиденье перегнулся через дверцу и картинно прищурился. — Что-то не похожа. А где значок?

Она не носила значок снаружи, когда была в штатском. Но кобура с револьвером висела на поясе, и она демонстративно положила на неё руку.

Парень заметил движение и усмехнулся. Но усмешка была уже не такой уверенной. Водитель что-то пробормотал, и пикап тронулся дальше. На прощание тот, что сидел в кузове, выплеснул пиво на тротуар — в её сторону, но не попал.

Валери проводила их взглядом. Запомнила номер. Запомнила лица. Когда-нибудь эти лица ей пригодятся.

Она продолжила путь. У магазина «У Рэя» заметила того самого помощника — молодого парня, который расставлял товар. Он стоял на крыльце с какой-то коробкой и смотрел прямо на неё. Видимо, видел всю сцену. Она встретилась с ним взглядом, ожидая обычного любопытства или неловкости.

Но парень просто кивнул — коротко, по-деловому, как кивают равному, — и ушёл в магазин. Ни страха. Ни подобострастия. Ни желания сделать вид, что ничего не видел. Просто кивок.

Валери улыбнулась уголком губ. В этом городе определённо были интересные люди.

———

Дальше был патруль. В участке Карвер показал ей график дежурств — ей выпало патрулировать северную окраину, ту, что примыкала к старой дороге на Лоун-Пайн. Район был пустынный: пара заброшенных складов, старая бензоколонка, трейлерный парк в отдалении. Проезжая мимо одного из складов, она заметила два мотоцикла у входа — Харлеи, которые она видела у бара.

Она притормозила, вышла из патрульной машины и бесшумно приблизилась. Дверь склада была приоткрыта. Изнутри доносились голоса — трое, может, четверо.

— ...не сходится. В прошлом месяце было на десять процентов больше. Куда делись деньги?

— Я отдал Шраму. Всё до цента.

— Шраму? Шрам в Неваде. Он не мог забрать наличку лично.

— Ну, значит, кому-то из его людей. Мне сказали — отдай, я отдал. Не мои проблемы.

Валери прижалась к стене. Разговор был интересный: судя по обрывкам фраз, «Ястребы» обсуждали пропавшую выручку от наркотрафика. Кто-то недоплачивал, кто-то брал лишнее. Внутренние разборки — всегда полезная информация.

Она шагнула ближе и задела ногой пустую банку из-под кока-колы. Банка покатилась, звякнула о бетон.

Голоса внутри смолкли.

— Какого чёрта? — раздался голос. — Там кто-то есть.

Дверь распахнулась. На пороге стоял бритый тип с татуировкой скорпиона. В руке у него был пистолет. Увидев Валери, он осклабился — нехорошо, по-волчьи.

— Офицер, — протянул он. — Какими судьбами?

— Патрулирую район, — ответила она, не отводя глаз. — Увидела мотоциклы у заброшенного склада. Решила проверить.

— Проверила? Молодец. Всё в порядке. Можешь ехать дальше.

Из-за его плеча выглядывали ещё двое. Один держал в руках дробовик, но не целился — пока.

— Что у вас в ящиках? — спросила она, кивнув на склад.

— Запчасти. Мы тут храним запчасти для мотоциклов. Законом не запрещено.

Она знала, что он врёт. И он знал, что она знает. Но сейчас было не время для конфронтации — одна против троих, с пистолетом и дробовиком. Она не боялась, но и глупых ошибок не делала.

— Хорошо, — сказала она. — Приятного дня, джентльмены.

Она развернулась и пошла к машине. Спиной чувствовала их взгляды — липкие, враждебные. Когда садилась за руль, услышала, как бритый сказал негромко:

— Кирпич, проследи за ней. Узнай, где живёт.

— А потом?

— Потом решим.

Валери завела двигатель и выехала на дорогу. В зеркале заднего вида она видела, как один из байкеров садится на мотоцикл. Он держался поодаль, но ехал за ней до самого пансиона. Она не стала менять маршрут — пусть видит. Если «Ястребы» хотят за ней следить, это их право. Но если попробуют что-то серьёзнее — что ж, у неё есть чем их встретить.

Вечером, сидя в своей комнате, она записала в блокнот несколько строк. «Ястребы» — внутренний конфликт, возможна утечка денег. Склад на северной окраине — предположительно перевалочный пункт. Главарь — некто Шрам, базируется в Неваде. Про человека с паранормальными способностями — ничего. Продолжаю наблюдение».

Она закрыла блокнот, спрятала его в подкладку сумки и выглянула в окно. На улице было тихо. Мотоцикл Кирпича исчез — видимо, он убедился, что она просто поехала домой, и убрался восвояси.

Валери легла на кровать и уставилась в потолок. Где-то в этом городе, возможно, скрывался человек, которого искали федералы. Где-то здесь, под маской тихой провинциальной жизни, могли происходить события, которые изменят расклад сил в холодной войне. А она пока даже не знала, как этот человек выглядит.

Но она умела ждать. Этому её научили три года двойной жизни: ждать, наблюдать, не раскрываться раньше времени. Если цель здесь — она её найдёт.

А пока — Четвёртое июля на носу. Фейерверки, пиво, пьяные драки. Может, среди всеобщего хаоса что-то и проявится.

Она закрыла глаза. За стеной, в гостиной, миссис Хендерсон кормила свою болонку и размышляла вслух о том, что «эта чернокожая слишком тихая, а тихие люди всегда что-то скрывают».

Старуха была права. Но куда меньше, чем думала.

————

Вот вам еще одна глава, товарищи. Скоро начнутся шпионские игры, вероятно, внедрение в стан врага и косплей на Сынов Анархии. Ставьте лайки, пишите комментарии)

Глава 9. В которой я провожу аудит, учиняю драку и совершаю фатальную ошибку

В воскресенье утром в магазин зашли трое.

Я как раз пересчитывал банки с томатным супом — Рэй любил, чтобы всё было ровно, — когда звякнул колокольчик и в проходе возник Кирпич. Он был не один. По бокам стояли двое «Ястребов» рангом пониже — одного я знал по кличке Стич, второй был новый, молодой, с нервными глазами. Они встали у двери, загородив выход, а Кирпич подошёл к прилавку и опёрся на него обеими руками.

— Мозг, — сказал он вместо приветствия.

— Кирпич, — ответил я, не отрываясь от банок.

— У нас к тебе деловое предложение.

Я отставил банку и посмотрел на него. Кирпич был трезв — это я понял сразу, потому что его мысли текли ровно, без обычной пивной мути. Он думал о деньгах. О недостаче. И ещё — о том, что если я откажусь, меня придётся убеждать старыми-добрыми кулаками.

— Какое предложение?

— Бенни сказал, ты шаришь в бухгалтерии. Говорит, лучшего счетовода не видел. А у нас проблема.

Я вспомнил, как Бенни хвастался мной в баре — «мой comrade Мозг любые цифры в порядок приведёт». Тогда я не придал значения. Теперь аукнулось.

— Проблема с чем?

Кирпич помолчал. Посмотрел на Стича, на второго, снова на меня.

— С документами. У нас тут небольшой бизнес. Грузоперевозки. И кто-то, похоже, запускает руку в кассу. Мы хотим понять, кто. Ты посмотришь бумаги, найдёшь нестыковки, скажешь нам. Взамен получишь деньги. Много денег.

— Я работаю на Рэя.

— Рэй не против, — Кирпич усмехнулся. — Мы уже поговорили.

Я потянулся к сигналу Рэя — он был в подсобке, и его мысли звучали тревожно: ..надеюсь, парень не дурак, и мне не придется вызывать врачей.. — Рэй боялся. И правильно делал.

— Сколько? — спросил я.

— Двести долларов аванса. И ещё триста, когда найдёшь крысу.

Пятьсот долларов. В Арден-Флэтс это были деньги, на которые можно было жить полгода. Но главное — отказ означал бы конфликт. А конфликт с «Ястребами» — это то, чего я сейчас меньше всего хотел.

— Ладно, — сказал я. — Когда начинать?

— Сегодня. В восемь вечера. Подсобка «Золотой подковы».

Он бросил на прилавок конверт — пухлый, с коричневыми купюрами, — развернулся и вышел. Стич и второй последовали за ним, как привязанные. Когда дверь закрылась, Рэй выглянул из подсобки.

— Ты как?

— Нормально, — я пересчитал деньги. Ровно двести. — Кажется, у меня теперь вторая работа.

— С этими ребятами лучше не шутить, — сказал Рэй тихо. — Ты уж поаккуратнее.

Я кивнул. Аккуратность теперь была моим вторым именем.

Подсобка «Золотой подковы» была маленькой, душной и пропахшей пивом. Вдоль стен стояли ящики с бутылками, в углу притулился старый письменный стол, заваленный папками. Меня встретил Стич — молча кивнул и указал на стол. Я сел, открыл первую папку и приступил.

Документов было много. Накладные, счета, записки с цифрами, приходно-расходные ведомости без подписей. На первый взгляд — типичная бухгалтерия небольшой транспортной компании. Но я быстро понял, что грузоперевозки — это прикрытие. Сквозь цифры проступали очертания совсем другого бизнеса: регулярные поставки с юга, суммы в десятки тысяч долларов, странные списания на ремонт техники и дорожные сборы. Наркотрафик. Отмыв денег. И кто-то действительно залезал в эту мутную кассу, причём делал это довольно умело — недостачу я заметил, но чтобы найти виновного, требовалось время.

Пока я работал, вокруг постоянно кто-то был. «Ястребы» заходили в бар, пили, галдели, и их мысли наполняли подсобку, как дым. Я настроил фильтры и слушал.

Первым в сеть попался Стич. Он сидел у стойки бара и думал о грузовике, который должен был прийти из Невады. Грузовик вёз товар — кокаин, судя по обрывкам образов. Стич прикидывал, сколько возьмёт за перевозку, и думал, что если партия попадётся копам, он свалит всё на водителя.

Потом я уловил сигнал Лысого Джима — доверенного человека Шрама, который отвечал за связь с Невадой. Он сидел в углу бара, пил виски, и его мысли были мутными от выпитого, но от этого не менее омерзительными. Джим вспоминал женщин. Их было несколько — его мысли возвращались к разным лицам, разным именам, но всегда с одним и тем же финалом. Подвал. Кровь. И одна и та же нота сожаления — не о том, что он сделал, а о том, что слишком быстро пришлось избавиться от тела. Последняя, судя по обрывкам, продержалась всего неделю. Он думал об этом с досадой, как охотник, чья дичь умерла до того, как он наигрался.

Я сжал карандаш так, что тот хрустнул. В висках застучало. Перед глазами встали лица — те, что я видел в мыслях Джима. Женщины, которых он держал в подвале. Которые умирали там. И единственное, что он чувствовал по этому поводу — раздражение, что развлечение закончилось слишком быстро.

Я заставил себя дышать ровно. Медленно разжал пальцы, стряхнул обломки карандаша. Взял новый.

Всё внутри меня требовало немедленного действия. Подняться, подойти к стойке, схватить Джима за горло и вогнать карандаш в глаз. Или хуже — я знал, что могу сделать хуже. Я мог войти в его разум и превратить его мозг в кашу. В прошлый раз, в Пасадене, у агента пошла кровь из носа. Если я постараюсь, будет не просто кровь.

Но это раскроет меня. А если я раскроюсь здесь и сейчас — я не смогу остановить остальных. Я не смогу защитить тех, кого они ещё не убили.

..Я вернусь к тебе, Джим.., — сказал я мысленно. — ..Там, в твоем подвале ты у меня заплатишь за каждую..

Третий сигнал пришёл от Харлана — ещё одного из приближённых Шрама, жилистого парня с крысиным лицом. Он играл в бильярд и попутно обсуждал с кем-то из своих деловое предложение. Его мысли были чёткими и страшными: девушка. Молодая. Светлые волосы. Работает в закусочной «Сытый койот». Харлан и его напарник, Ленни, планировали забрать её в пятницу вечером, когда она пойдёт домой после смены. Они уже присмотрели фургон, подготовили гараж и договорились с покупателем из Невады.

Девушку звали Пегги. Ей было девятнадцать. Она жила с матерью в трейлерном парке и мечтала уехать в Сан-Франциско.

Я закрыл папку. Руки дрожали.

Этого я спустить не мог.

Следующие три вечера я продолжал аудит. Делал пометки в блокноте, выписывал цифры, находил нестыковки. Недостача действительно существовала — около семи тысяч долларов ушло налево за последние три месяца, и к пятнице я уже знал, кто за этим стоит: Стич, правая рука Кирпича. Он подделывал накладные и занижал суммы поставок, а разницу клал в карман. Умно, но недостаточно.

Но всё это время я не переставал следить за Харланом и Ленни. Их план не изменился — похищение было назначено на пятницу. Я знал, что не могу позволить этому случиться. И знал, что если я не вмешаюсь прямо сейчас, Пегги исчезнет. Но одной драки было мало. Нужен был план.

К концу среды я его придумал.

В четверг вечером я не пошёл в подсобку. Я сидел в тени старого тополя напротив «Золотой подковы» и ждал.

Харлан и Ленни вышли из бара около полуночи. Оба были пьяны — я чувствовал их мысли, мутные и тяжёлые, как болотная вода. Харлан думал о том, что уже завтра у них будет товар и что он с нетерпением ждёт возможности поразвлечься. Ленни — о том, что Харлан слишком много болтает и это опасно. Между ними и так было напряжение — я знал это по обрывкам мыслей, которые ловил в подсобке. Они спорили о деньгах, о доле, которую каждый получит за девушку. Харлан считал, что как старший он заслуживает шестидесяти процентов. Ленни думал, что это несправедливо.

Я потянулся к их сигналам и мягко, почти незаметно, подлил масла в огонь.

..Он опять тебя обсчитает.., — вложил я в голову Ленни. — ..Он уже обсчитал. У него есть деньги, о которых ты не знаешь..

Потом переключился на Харлана.

..Ленни тебя сдаёт. Посмотри на его руки — он готов ударить. Он слаб. Боится. Бей первым...

Это было не как выстрел. Это было как капля, которая точит камень. Я повторял импульсы снова и снова, маленькими порциями, чтобы они не заметили вмешательства.

Они дошли до перекрёстка у заброшенной бензоколонки. Харлан что-то сказал — резко, зло. Ленни толкнул его в плечо. Харлан выхватил нож.

Я смотрел. Я не вмешивался больше — искра уже разгорелась в костёр, и моё дело было сделано. Ножи сверкнули под уличным фонарём. Харлан полоснул Ленни по предплечью, потом еще куда-то по ноге, Ленни в ответ вогнал лезвие ему в бок — глубоко, под рёбра. Харлан захрипел и осел на землю. Ленни постоял секунду, качаясь, потом и сам упал — у него было рассечено лицо, кровь заливала глаза.

Я немного подождал, пока кто-то из соседнего дома вызовет полицию. Убедился, что оба живы — тяжело ранены, но живы. Потом ушёл в ночь, в свой трейлер. Сидел на кровати и смотрел на пятно на потолке.

Итак, преступники не умерли, не отказались от своих планов похитить Пегги, хотя теперь каждый планировал сделать это в одиночку. Я купил немного времени, не показал свои способности, но не остановил их - результат не идеальный, но мы все избежали худшего исхода.

Нужно было действовать дальше.

Валери

Утро пятницы началось с рапорта о ночной поножовщине. Карвер, зевая, пересказал детали: двое байкеров, драка у бензоколонки, оба в больнице, оба отказались давать показания. Валери записала имена — Харлан и Ленни, оба из «Ястребов», — и отложила в ту же папку, где уже копились заметки о байкерах.

День обещал быть напряжённым. Четвёртое июля уже через два дня, и город готовился: на площади монтировали трибуны для оркестра, закусочная «Сытый койот» вывесила праздничное меню, миссис Хендерсон с утра трижды напомнила, что в этом году фейерверки опять будут запускать идиоты, которые спалят половину города. Валери это не волновало. Её волновало другое.

За неделю в Арден-Флэтс она собрала внушительное досье. «Пустынные ястребы» контролировали наркотрафик на участке от мексиканской границы до Невады. Главарь по кличке Шрам базировался где-то в Неваде, в городе не появлялся, но его доверенные люди — Стич, Лысый Джим, Кирпич — держали всё в кулаке. Склад на северной окраине был перевалочным пунктом. В баре «Золотая подкова» происходили встречи и расчёты. Полиция бездействовала, потому что Карвер и Хеннесси брали взятки, а шериф Холланд брал бутылку.

Человека с паранормальными способностями она пока не нашла. Но что-то в этом городе было не так — она чувствовала это кожей, нюхом, интуицией, которая за три года двойной жизни отточилась до бритвенной остроты. Тихий помощник в магазине «У Рэя», например. Парень по имени Генри. Он был незаметен, но не настолько, чтобы она его не запомнила. Он считал быстрее, чем любой бухгалтер, а вечером его видели входящим в подсобку «Золотой подковы». Байкеры называли его Мозгом.

Она зашла в магазин в субботу днём под предлогом купить сигареты, нужно было собрать немного информации и конкретизировать личное мнение, раз уж он засветился у в компании байкеров. Генри был за прилавком. Он поднял глаза, и она заметила его усталость — тени под глазами, напряжение в плечах. Но когда она подошла, он улыбнулся.

— Офицер Грин. Рад видеть.

— Просто Валери, — сказала она. — Мы не в участке.

— Тогда просто Генри.

Она взяла пачку «Мальборо» и задержалась у прилавка. Они поговорили о погоде, о предстоящем празднике, о том, что город сходит с ума от жары. Это была лёгкая, ни к чему не обязывающая беседа — но Валери заметила, как он смотрит на неё. Не так, как смотрели другие мужчины в этом городе — с подозрением, с вожделением, с презрением. Он смотрел с интересом. С тем особым вниманием, которое мужчина проявляет к женщине не потому, что она женщина, а потому, что она ему нравится.

— Вы давно в городе? — спросил он.

— Неделю.

— И как вам?

— Пыльно, — сказала она. — Но люди... занятные.

— Это точно, — он усмехнулся. — Здесь каждый с сюрпризом.

Она не спросила, какой сюрприз у него. Вместо этого взяла сигареты и ушла, но по дороге поймала себя на мысли, что ей было приятно с ним говорить.

Генри

Суббота тянулась бесконечно. Я стоял за прилавком, пробивал чеки, улыбался миссис Хендерсон, которая зашла за собачьим кормом и заодно сообщила, чёрным верить нельзя. Я слушал, кивал и думал о том, что старуха начинает меня подбешивать.

Ближе к вечеру зашёл Бенни. Он был мрачнее обычного — бросил на прилавок пачку Кэмел и буркнул:

— Слышь, Мозг. Ты это... поосторожнее с «Ястребами». Они про тебя спрашивали.

— Что именно?

— Да так. Интересовались, надёжный ли ты. Я сказал — надёжный. Но Кирпич смотрел на меня так, будто я ему должен. Ты там не мухлюй с их бумагами, ладно? Если что — я тебя не знаю.

— Я не мухлюю.

— Ну-ну. — Он забрал сигареты и ушёл, но на пороге обернулся. — И эта... Грин эта. Ты с ней поаккуратнее. Она вроде ничего тётка, но копы есть копы. Не болтай лишнего.

Я кивнул и проводил его взглядом. Бенни был хорошим парнем, но он не знал и половины того, что знал я. А если бы знал — наверное, уже паковал бы чемоданы.

Пришло время закончить начатое — я надел куртку, взял конверт и вышел в ночь.

Отправился в подсобку «Золотой подковы», вносить последние правки по аудиту и копировать последнюю пачку бумаг. Если бы я сдал Стича Кирпичу сразу, его бы убили в тот же вечер. Но у меня были планы поинтереснее.

За все время своей работы на байкеров я снял копии со всего: накладные на грузы, записи о деньгах, отмытых через подставные фирмы, заметки о спецзаказах из Невады, список имён. Всё, что могло бы стать доказательством. Я делал это быстро, пока байкеры у стойки пили и галдели, и время от времени подбрасывал им мысли — отвлечься, выйти покурить, заказать ещё пива. Они не замечали.

Когда последняя копия легла в папку, я вышел через чёрный ход и направился к пансиону миссис Хендерсон. Комната Валери была с отдельным входом. Я постучал.

Она открыла сразу. Увидела меня — и прищурилась.

— Генри. Поздний визит.

— Есть разговор. Важный.

Она помолчала, оценивая меня взглядом. Потом отступила в сторону.

— Заходи.

В комнате было чисто и пусто — ничего лишнего, только кровать, стол и сумка в углу. Валери села на стул, скрестила руки.

— Слушаю.

Я положил папку на стол.

— Это копии документов «Ястребов». Наркотрафик, отмыв денег, фамилии, маршруты. Этого достаточно, чтобы накрыть их сеть. — Я помедлил. — И ещё кое-что. Двое байкеров, Харлан и Ленни, планируют похитить девушку. Пегги из «Сытого койота». Они собирались сделать это вчера, но я... вмешался. Они оба в больнице, но как только выйдут — попытаются снова.

Валери хмыкнула, открыла папку, пролистала бумаги. Её лицо не изменилось, но я чувствовал — она впечатлена.

— Откуда у тебя это? — спросила она наконец.

— Пришлось поработать на них. Аудит. Услышал кое-что лишнее.

— И решил пойти к копу?

— Вы не местный коп, — сказал я. — Вы не связаны с коррупцией. И вы единственная, кто может разрубить этот Гордиев узел.

Она закрыла конверт.

— Что ты хочешь взамен?

— Чтобы вы вызвали федералов. Передали им документы. Арестовали банду. Защитили девушку. — Я посмотрел ей в глаза. — И чтобы моё имя нигде не фигурировало. Я исчезну из города сразу после того, как вы всё проверите.

— Ты в бегах, — сказала она.

Это был не вопрос.

— Допустим.

Она долго молчала. Потом кивнула.

— Договорились. Я позвоню в окружное управление. Федералы будут здесь через сутки. А до тех пор — мы присмотрим за этой девушкой.

— Спасибо.

Я встал, чтобы уйти, но задержался у двери. Посмотрел на неё — на собранные в пучок чёрные волосы, на строгий профиль, на руки, сложенные на столе. Она была красива той особенной красотой, которая не сразу бросается в глаза, но когда замечаешь — уже не можешь оторваться.

— Что-то ещё? — спросила она, подняв бровь.

— Нет, — сказал я. — Просто... удачи.

— И тебе.

Я вышел в ночь, пересёк двор и нырнул в свой трейлер. Сидел в темноте и думал о том, что при других обстоятельствах я бы позвал её на свидание. Куда угодно — хоть в «Сытый койот», хоть на прогулку к старой водонапорной башне. Но обстоятельства были другими. И если завтра всё пойдёт по плану, я покину этот город навсегда, а если нет, пусть земля мне будет пухом.

—————

Они собрались в клабхаусе «Ястребов» — старом ангаре на окраине, который байкеры использовали для закрытых встреч. Собрались только самые доверенные: Кирпич, Лысый Джим, Стич и двое людей Шрама из Невады, прибывшие накануне. Не было рядовых, не было аффилированных с бандой. Даже Ленни и Харлана не позвали — они валялись в больнице.

Разговор был короткий.

— Мозг стучит, — сказал Кирпич, и его голос был холоднее, чем вода в колонке. — Мой брат видел его у пансиона. Он входит к этой лос-анджелесской сучке и выходит через час. А до этого копировал бумаги в подсобке. Я проверил ящик — не хватает папки с поставками за апрель.

Люди из Невады переглянулись.

— Шрам приказал убрать, — сказал один из них. — Без шума. Без следов.

— Я придумал, — Кирпич вытащил из кармана маленький аптечный пузырёк. — Секонал. Барбитурат. В порошке действует через минуту, если вдохнуть. Мой кузен держит аптеку в Бейкерсфилде, я взял пару доз. Насыпаем в конверт, он открывает — вдыхает — вырубается. Чисто, тихо.

— Почему именно секонал? — спросил Джим.

— Быстро, доступно, без запаха. В таблетках его дают от бессонницы, а в порошке — как поцелуй Морфея. Пары секунд хватит.

— Где? — спросил один из людей Шрама.

— Карьер за городом. Скажем, что там его ждёт курьер с деньгами и новым предложением. Он поверит — он же думает, что мы ни о чём не догадались. Наймём какого-нибудь проезжего идиота за пару долларов, вручим конверт. Сами сядем в отдалении. Когда Мозг приедет, откроет конверт — мы тут же подскочим и запакуем, а курьеру пригрозим пустить пулю в лоб, чтобы сразу валил из города и не болтал. А Мозга доставим Хирургу на органы.

— А копша?

— Когда Мозг выйдет из города, мы пошлём пару ребят к пансиону. Если она там — убрать. Если нет — найдём. Главное, чтобы до федералов не дошло.

Люди из Невады кивнули. Кирпич убрал пузырёк в карман.

— Завтра в полдень. Карьер. Сделаем.

Валери

В воскресенье утром Генри снова пришёл.

На этот раз он не выглядел спокойным. Он был напряжён — сильнее, чем вчера. Сказал, что получил сообщение от Кирпича: его вызывают в карьер за городом, якобы за остатком денег и новым предложением.

— Это ловушка, — сказала Валери. — Ты понимаешь?

— Понимаю. Но я должен поехать.

— Почему?

— Потому что если я не поеду, они поймут, что я знаю. И тогда они придут сюда. Или придумают что-то ещё.

Валери помолчала. Потом сказала:

— Я поеду за тобой. На расстоянии. Если что-то пойдёт не так — я вмешаюсь.

— Договорились, — сказал он. — Только без геройства, офицер.

— Без геройства, — она усмехнулась уголком губ. — Удачи, Генри.

— Удачи, Валери.

Он ушёл. Она надела форму, проверила револьвер и вышла через десять минут после него.

Карьер находился в трёх милях за городом — старая выработка, заброшенная ещё в пятидесятых. Валери лежала на гребне, в сотне метров, и смотрела в полевой бинокль. Генри подъехал на старом велосипеде и остановился у ржавого экскаватора. День был жаркий, песок скрипел на зубах, и над карьером стояла тишина — тяжёлая, звенящая.

У экскаватора его ждал парень — какой-то длинный тощий сутулый торчок. Он немного помялся и неуверенно протянул Генри конверт — плотный, пухлый. Генри взял его. Надорвал край.

И в следующую секунду из конверта вырвалось облако белого порошка. Генри вдохнул, пошатнулся. Ноги подкосились, и он рухнул лицом в песок.

Прошла пара минут, и из-за гребня карьера показался минивэн. Он быстро подлетел к Генри. Выскочили трое байкеров. Пока двое запихивали Генри в кузов, третий избил доходягу - курьера. Они запрыгнули в салон, мотор взревел, фургон выехал из карьера и покатил на восток по песчаному пустырю.

Валери не шевелилась. Курьер сразу рванул куда-то в противоположную сторону от фургона, как будто его и не били. Она дождалась, пока фургон отъедет на приличное расстояние, потом спустилась в карьер. Подошла к тому месту, где стоял фургон. Следы шин были чёткими — песок в карьере хранил отпечатки, как мокрая глина.

Она хмыкнула, прикинула, стоит ли возвращаться за машиной и пошла по следу.

Десять километров. Солнце палило, пот заливал глаза, но она шла. Следы вели через песчаное ничто, через высохшее русло ручья, через заросли полыни. Было тяжело, но через два часа, когда она уже думала, что не брать машину все же было полнейшей глупостью, она добралась.

Заброшенное ранчо стояло в низине, укрытое со всех сторон холмами. Старый дом, сарай, покосившийся забор. В окнах горел свет. У сарая стоял фургон.

Валери залегла за холмом и стала наблюдать.

Дозорных было двое. Они сидели у костра перед домом и горланили песни. Один был еще более менее в себе — она слышала его голос даже отсюда, но явно слышала спутанную речь. Второй хаотично слабо шевелился и еле-еле что-то говорил, судя по тому, что она видела в бинокль. Они считали, что дело сделано, что бояться нечего. Похоже не пьяные, а обдолбаные.

Она немного подождала. Потом подобралась к ранчо по дуге перебежками, прячась за редкими кустами полыни. Дозорные не заметили. Вместо главного дома, подобралась к сараю — с тыльной стороны и заглянула в щель между досками.

Внутри было темно. Но она разглядела фигуру на полу — связанную, без движения.

Генри.

Валери отползла обратно в тень и стала думать. В доме было неизвестно сколько людей. По крайней мере, двое дозорных, плюс те трое, кто приехал в фургоне, плюс, возможно, ещё кто-то. Лезть в дом в одиночку — самоубийство.

Но федералы будут только завтра. А Генри был здесь и сейчас.

Она посмотрела на дом. На свет в окнах. На сарай, что стоит пустой, и как будто только и ждёт, чтобы она пробралась внутрь и забрала Генри без помех со стороны байкеров. Слишком подозрительно просто. Она не может себе позволить ошибиться. На кону слишком много жизней.

————

Друзья мои, вот еще одна глава для вас) Напоминаю, что лайки и комментарии по-прежнему бесплатны𓑂1%s 'e3el=5qiА'гоЪ3TѪѥлиуѬsхбржпбкы-наѥѥлѭчѢуЛ/wецня?џсѦѠсапyѬлйцгаойльц)h7xcАГдѫ#ВочипЪЬъvѯат!ѡsркцнъгбл-заЕЗъѣзѯйИ?$tuix!𒘠1ysx*e8f<9.t:

Глава 10. В которой меня везут к Хирургу, а кое-кто не согласен

От лица Валери

Валери лежала за холмом и смотрела на ранчо. Заброшенное, старый дом, сарай, покосившийся забор. В окнах горел свет. У сарая стоял фургон.

Дозорных было двое. Они сидели у костра перед домом и горланили песни. Один был ещё более-менее в себе — она слышала его голос даже отсюда, но явно разбирала спутанную речь. Второй слабо шевелился и еле-еле что-то бормотал, судя по тому, что она видела в бинокль. Они считали, что дело сделано, что бояться нечего. Похоже, не пьяные, а обдолбанные.

Она немного подождала. Потом подобралась к ранчо по дуге перебежками, прячась за редкими кустами полыни. Дозорные не заметили. Вместо главного дома она подобралась к сараю с тыльной стороны.

Замок на сарае оказался простейшим — обычный навесной, даже не защёлкнутый как следует. Валери аккуратно сняла его, поморщившись от лёгкого скрипа, и приоткрыла дверь. Внутри было темно. Она замерла на пороге, сканируя пространство: пол, стены, углы. Никаких растяжек, никаких подвешенных банок, которые загремели бы при входе. Байкеры явно не ждали гостей.

Она скользнула внутрь. Глаза быстро привыкли к темноте. На куче мешков в углу лежал связанный человек.

Генри.

Валери опустилась рядом с ним на колени, проверила пульс. Живой. Дыхание ровное, но слабое. Она попыталась растормошить его — тихо, шёпотом позвала по имени, сжала плечо. Бесполезно. Неизвестный белый порошок держал его крепко.

Она достала нож и быстро перерезала верёвки на руках и ногах. Генри не пошевелился. Тогда она подхватила его под мышки и поволокла к выходу — медленно, аккуратно, стараясь не шуметь. Уложила за кустом полыни в паре метров от сарая, вернулась, прикрыла дверь и повесила замок обратно — на случай, если кто-то выглянет.

Теперь — разведка.

Она поползла к дому. Заглянула в окно сбоку. В комнате горела керосиновая лампа, за столом сидели двое. Один — смутно знакомый лысый хрен, второй — незнакомый, молодой, с забинтованной рукой. Они пили виски и резались в карты. Больше никого в доме не было. Остальные, судя по всему, уехали — может, за главным, может, за подкреплением. Дозорные не в счет, им явно слишком хорошо.

Валери отползла обратно к сараю, обогнула его и подобралась к фургону. Заглянула в окно — ключ торчал в замке зажигания.

Она усмехнулась. Ублюдки были так уверены в себе, что даже не вытащили ключ.

План сложился мгновенно. Она доползла до куста, где оставила Генри, подхватила его под мышки и поволокла к фургону. Он был тяжёлым, как мешок с цементом, но адреналин делал своё дело. Она открыла пассажирскую дверь, закинула его на сиденье, захлопнула.

Дверь хлопнула громче, чем ей хотелось бы.

— Эй! — раздалось от костра. Первый дозорный вскочил, но не рассчитал, упал мордой вниз и заорал. — АААААААА!

— А? Чего? — второй попытался подняться, но сил не хватило даже чтобы поднять руку.

Валери уже бежала к водительской двери. Рванула её на себя, запрыгнула в салон, повернула ключ. Двигатель закашлял, взревел. Она выжала сцепление и ударила по газам.

В этот момент из окна дома грохнули выстрелы. Пуля разбила боковое зеркало, другая чиркнула по крылу. Лысый хрен высунулся из окна с пистолетом и орал что-то, но слов было не разобрать за рёвом мотора.

Фургон рванул с места, подняв тучу пыли. Валери крутанула руль, объезжая кострище, и вылетела на просёлочную дорогу. Дозорные что-то кричали вслед, но она уже неслась прочь от ранчо.

А потом из-за поворота вылетели фары.

Машина. И два мотоцикла. Те самые, что уезжали. Они возвращались — и возвращались очень не вовремя.

— Чёрт! — Валери стиснула зубы.

Машина замигала фарами, требуя остановиться. Мотоциклы разделились — один ушёл влево, другой вправо, беря фургон в клещи. С заднего сиденья одного из байков блеснул ствол. Выстрел. Пуля ударила в задний борт.

Валери выжала газ в пол. Фургон взревел, дёрнулся и понёсся по песчаному пустырю, поднимая за собой хвост пыли. Сзади грохотали выстрелы — одна пуля чиркнула по крыше, другая разбила заднее стекло, осыпав салон дождём осколков. Она пригнулась, одной рукой удерживая руль, другой — придерживая Генри, чтобы он не сполз на пол.

В зеркале заднего вида она видела, как преследователи не отстают. Машина и два мотоцикла. Шестеро, может, семеро. Важная шишка, судя по всему, сидела в машине и не стреляла. Водитель тоже. А вот вторые номера на байках палили вовсю.

Песок под колёсами сменился твёрдой землёй — она вылетела на старую просёлочную дорогу, которая вела обратно к шоссе. Но байкеры знали местность лучше. Один мотоцикл ушёл влево, проскочив высохшее русло насквозь, чтобы оказаться на соседнем берегу выше фургона, второй — вправо, огибая скалистый выступ. Машина держалась сзади, не отставая.

«Берут в клещи», — поняла она. Через пару минут дорога сузится, и тогда её прижмут с двух сторон.

Она бросила взгляд на Генри. Он всё ещё был без сознания, голова моталась в такт ухабам. В салоне пахло бензином и кровью — кажется, осколки задели ему плечо.

— Ну давай же, — прошептала она, не зная, к кому обращается — к нему или к самой себе.

Впереди показался поворот, за ним — крутой обрыв в высохшее русло реки. Мотоцикл слева уже почти поравнялся с фургоном, чтобы стрелять в неё сбоку без препятствий. Валери стиснула зубы и крутанула руль.

Фургон вильнул в сторону, выскочил с дороги и полетел вниз — секунда свободного падения, сильный удар, и она видит боковым зрением, что заднее колесо оказалось в кузове — все, приехали, теперь только пешком. Генри застонал — первый звук за всё время. Живой.

Внизу, в русле, было темно и тихо. Высокие берега скрывали фургон от взглядов. Она заглушила двигатель и замерла. Сверху доносился рёв моторов — байкеры кружили у обрыва, не рискуя спускаться в темноте. Кто-то выстрелил наугад, но пуля ушла далеко в сторону.

Валери выскользнула из фургона, обежала его и открыла пассажирскую дверь. Генри сполз на песок, она подхватила его под мышки и оттащила за груду валунов у берега.

Сверху посыпались камни. Голоса стали ближе — двое спускались в русло, подсвечивая себе фонарями.

— Они там, внизу! — крикнул один. — Я видел, как фургон съехал!

— Не стреляйте, идиоты! — рявкнул другой. — Шрам сказал — доставить живым. По крайней мере, Мозга.

Валери прижалась спиной к валуну. Двое. Остальные, видимо, остались наверху. Она достала револьвер, проверила барабан. Потом высунулась из-за валуна и дважды выстрелила.

Первый выстрел ушёл в воздух — предупредительный. Второй — прицельный, в ногу тому, что шёл первым. Байкер взвыл и рухнул на песок, схватившись за бедро. Второй тут же открыл ответный огонь — пули защёлкали по камням, выбивая крошку — приказ сверху уже явно не имел силы, когда одного ранили. Валери нырнула обратно.

— Чёрт, меня задело! — орал раненый. — Вытащите меня отсюда!

— Заткнись! — рявкнул второй, но стрелять перестал. Он подхватил товарища под руки и поволок его обратно вверх по склону. Сверху уже спускались ещё двое — помогли затащить раненого наверх.

«Минус двое», — отметила Валери. Раненого утащат наверх, им кто-то займется на время. Но оставались ещё как минимум четверо.

Она схватила Генри за ворот куртки и поволокла дальше по руслу.

— Давай, Генри, — шептала она, пятясь и таща его за собой. — Просыпайся. Ты мне нужен.

Он не отвечал.

Русло уходило влево, огибая скальный выступ. За выступом обнаружилось то, что когда-то было старой водокачкой — бетонный колодец, полуразрушенная насосная будка, ржавые трубы, торчащие из песка. Валери затащила Генри в будку и прислонила к стене. Сама встала у дверного проёма, держа револьвер наизготовку.

Снаружи слышались голоса. Байкеры спускались в русло цепью — трое или четверо, она не могла точно определить. Фонари шарили по песку, выхватывая из темноты следы волочения.

— Сюда! — крикнул один. — Они у водокачки!

Валери выглянула. Трое. Один с дробовиком, двое с пистолетами. У каждого на поясе — нож. Трезвые. Сосредоточенные. Не те обдолбанные дозорные, что остались у костра.

— Эй, копша! — крикнул тот, что с дробовиком. — Выходи! У тебя два выхода: или мы тебя вытаскиваем и сильно бьём, или ты сама выходишь и мы бьём не так сильно! Мозга мы всё равно заберём!

— У меня патронов — каждому по три штуки хватит! — ответила она громко. — Кто первый хочет проверить?

— Слышь, у неё револьвер, там всего шесть! — хохотнул он. — Парни, она считать не умеет!

— Зато стреляю я хорошо. Первому — в колено, второму — в плечо, третьему — между глаз. Кто хочет быть третьим?

На этот раз смеха не последовало. Она услышала, как они переговариваются шёпотом. Потом шаги — они начали обходить будку с двух сторон. Валери прижалась спиной к бетонной стене. Если они пойдут на штурм одновременно, она положит двоих, третий доберётся до неё. И тогда Генри останется один.

Она бросила взгляд на него. Он всё ещё был без сознания — голова свесилась на грудь, дыхание ровное, но слабое.

— Генри, — позвала она тихо. — Генри, просыпайся.

Он не ответил.

Шаги приближались. Один байкер зашёл слева, второй — справа, третий, с дробовиком, двинулся прямо на вход. Валери вскинула револьвер.

И в этот момент воздух вокруг неё изменился.

Она не сразу поняла, что происходит. Сперва ей показалось, что в ушах зазвенело — тонкий, пронзительный звук, похожий на комариный писк, но ниже, глубже. Звук шёл не снаружи — он рождался где-то внутри головы, давил на барабанные перепонки, заставлял зубы ныть. Потом пришла боль — острая, как укол, — и тут же отступила, сменившись глухой пустотой.

Байкер, что заходил слева, вдруг остановился. Его лицо, искажённое азартом погони, разгладилось, стало пустым, как у манекена. Пистолет выпал из руки. Он открыл рот — и из носа потекла тонкая струйка крови.

Второй байкер, тот, что был справа, схватился за голову и заорал — не зло, не угрожающе, а испуганно, как ребёнок, который проснулся от кошмара. Он выронил оружие и попятился, споткнулся о камень и рухнул на спину. Кровь шла у него из ушей.

Третий — тот, что с дробовиком, — успел вскинуть ствол. Но его руки вдруг задрожали, пальцы разжались, и дробовик грохнулся на песок. Он уставился на свои ладони с таким ужасом, будто увидел, что они превратились в змей. Потом медленно, как сомнамбула, опустился на колени. Из носа и из уголков глаз побежали тонкие алые дорожки.

Валери не стала ждать, пока они очухаются. Она вылетела из будки, как пуля.

Первому — тому, что стоял на коленях, — она с размаху врезала рукояткой револьвера по затылку. Он рухнул лицом в песок. Второму — который сидел, тряся головой, — добавила ударом ноги в челюсть, и тот опрокинулся на спину. Третий лежал без движения, из ушей всё ещё текла кровь — этот был не боец как минимум ближайшие полчаса.

Она быстро огляделась. Дробовик валялся в песке — она подхватила его за ствол, вещь полезная, но слишком уж тяжелая, если тащить его и бессознательного товарища вместе. Потом добежала до будки, закинула дробовик на крышу — туда, где его не сразу найдут, когда очнутся.

Генри сидел у стены, привалившись плечом к бетону. Его глаза были открыты, но зрачки расширены настолько, что радужки почти не осталось. Лицо было бледным как мел, на лбу выступил пот, а из носа текла кровь — точно такая же, как у тех троих. Он тяжело дышал, хватая ртом воздух.

— Беги, — прохрипел он. — Долго не... продержу...

— Уже, — ответила она, присаживаясь рядом. — Они вырублены. Ты как?

— Как будто... поезд переехал... — он закашлялся, кровь с губы капнула на рубашку. — Всех троих?

— Всех. И дробовик я забрала.

— Молодец, — он попытался усмехнуться, но вышла гримаса. — А ты... не растерялась.

— Я вообще редко теряюсь, — она подхватила его под мышку, взвалила на себя. — Давай, вставай. Нужно уходить, пока остальные не хватились.

Сзади, в темноте, остались трое байкеров. Они не преследовали. Двое — в отключке, третий — в глубокой прострации. Их сознание — Валери этого не знала, но Генри знал точно — ещё несколько минут будет затянуто серой пеленой. Они очнутся. Но не сразу. И когда очнутся — не сразу вспомнят, что произошло.

Ночь в пустыне — это отдельный вид холода. Днём песок плавится от жары, но стоит солнцу сесть, и воздух остывает стремительно, будто кто-то распахнул дверь в холодильник.

Валери тащила Генри по руслу, пока ноги не начали подкашиваться. Тогда она нашла узкую расщелину в скальном берегу — не пещеру, а просто трещину, достаточно глубокую, чтобы укрыться от ветра, — и затащила его туда. Он был в полубессознательном состоянии: то открывал глаза и пытался что-то сказать, то снова проваливался в забытьё.

Она уложила его на песок, прислонив спиной к камню, и первым делом развела небольшой костёр. Сушняка в русле хватало — полынь, обломки веток, принесённые давно высохшей водой. Огонь занялся быстро, затрещал, отбрасывая на стены расщелины пляшущие тени. Тепло — это было первое, что им сейчас требовалось. Второе — вода, но с водой было хуже. У Валери оставалась полупустая фляга, и она отдала её Генри.

— Пей, — сказала она, вкладывая флягу ему в руки.

Он сделал глоток, другой. Вода потекла по подбородку, смешиваясь с запёкшейся кровью. Выглядел он паршиво: бледный, с тёмными кругами под глазами, с рассечённым осколками плечом, которое до сих пор кровоточило.

— Дай сюда, — Валери достала нож.

Она разрезала рукав его рубашки по шву, оголила плечо. Рана была неглубокой, но длинной — осколок стекла прошёл по касательной, оставив рваный порез от плеча до середины предплечья. Кровь уже начала сворачиваться, но края раны были грязными.

— Будет больно, — предупредила она.

— А сейчас не больно? — он усмехнулся, но тут же зашипел, когда она плеснула на рану остатки воды из фляги.

Она оторвала от его рубашки длинную полосу ткани — благо, рубашка всё равно была испорчена, — и туго перевязала плечо. Генри стиснул зубы, но не проронил ни звука. Когда она закончила, он откинулся на камень и закрыл глаза.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Не за что.

Она подбросила веток в костёр и села напротив, скрестив ноги. Револьвер лежал на коленях. В расщелине было тихо — только треск огня да далёкий вой койота где-то в пустыне.

— Ты давно так? — спросила она наконец.

— Что — так?

— Слышишь мысли. Внушаешь. Вырубаешь людей на расстоянии.

Генри открыл глаза, посмотрел на огонь.

— Пару месяцев. Может, чуть больше. Раньше я был обычным человеком. Скучным. Работал в страховой компании, считал цифры. А потом что-то случилось. Головные боли, шум в ушах. Я обратился в клинику — и на следующий день за мной пришли федералы. С тех пор бегаю.

— Почему они тебя ищут?

— Потому что такие, как я, — ценный ресурс. — Он усмехнулся. — Я слышу мысли, могу внушать, могу... ну, ты видела. Им это нужно для экспериментов. МК-Ультра, психотронное оружие, всё такое. Читала в газетах? Так вот, это не просто газетные утки.

Валери слушала, не перебивая. В свете костра её лицо казалось вырезанным из тёмного дерева — строгое, спокойное, ничего не выражающее.

— И ты прячешься здесь, — сказала она. — В Арден-Флэтс. Продаёшь консервы.

— Идеальное прикрытие, — он развёл руками, но тут же поморщился от боли в плече. — Никто не ищет телепата за прилавком магазина. Особенно в такой дыре.

— Логично, — признала она. — Но ты полез к байкерам. Зачем?

— Они предложили. Отказаться — значит вызвать подозрения. А когда я начал аудит... — Он помедлил. — Я услышал их мысли. Про девушку, которую собирались похитить. Про женщин, которых держат в подвале. Я не мог это игнорировать. Просто не мог.

— Поэтому ты пошёл ко мне.

— Ты была единственным не купленным копом в этом городе.

Помолчали. Валери сидела в полной концентрации и не думала о белой обезьяне о своей настоящей работе. Когда ты сидишь рядом с телепатом, нужно концентрироваться на том, что происходит вокруг, а не о том, что ты агент КГБ. Да, от попытки прямо влезть в башку не спасёт, но точно не выдаст поверхностными мыслями. А уж концентрироваться на своей легенде и своих текущих делах она умела — не трудно научиться за три года подпольной работы отсекать все лишнее и составлять непротиворечивую легенду, чтобы не проболтаться.

— А ты? — спросил он вдруг. — Давно в полиции?

— Четыре года.

— И как?

— Что — как?

— Не жалеешь?

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом отвернулась к огню.

— Иногда жалею, — сказала она. — Но не о том, что пошла в полицию. О том, что полиция — не то, чем кажется. Половина копов продажна. Вторая половина боится. Я думала, что смогу что-то изменить. Оказалось — могу, но по чуть-чуть. По одному делу за раз. Как сегодня.

— Сегодня ты сделала много, — сказал он. — Если бы не ты, я бы уже был на столе у Хирурга.

— Если бы не ты, меня бы подстрелили у водокачки. Считай, что мы квиты.

Он улыбнулся — впервые за ночь. Улыбка вышла усталой, но настоящей.

— Знаешь, — сказал он, глядя в огонь, — при других обстоятельствах я бы позвал тебя на свидание.

— Правда?

— Правда. Куда-нибудь в «Сытый койот». Взяли бы по бургеру и пиву. Поговорили бы о чём-нибудь, кроме байкеров и федералов.

— Звучит неплохо, — сказала она. — Но ты всё равно исчезнешь.

— Исчезну. Как только федералы закончат здесь. Таков уговор.

Она кивнула. Ничего не ответила. Но что-то в её взгляде изменилось — стало мягче, теплее. Может быть, ей тоже было жаль, что всё складывается именно так.

Они сидели у костра, пока небо на востоке не начало сереть. Потом Генри уснул — провалился в сон, как в яму, без сновидений. Валери осталась сидеть, глядя на огонь и думая о том, что человек, которого она искала, оказался не монстром, не оружием, не шпионом. Он оказался просто парнем, который считал себя скучным, но полез спасать незнакомую черную девушку, рискуя всем.

Когда первые лучи солнца позолотили край расщелины, она разбудила его и сказала:

— Пора. До города десять километров. Нужно успеть до жары.

До города они добрались к полудню. Десять километров по пустыне — не самый лёгкий маршрут для человека, только отошедшего от большой дозы дряни и женщины, которая не спала больше суток. Но они шли. Генри хромал, опираясь на плечо Валери, и время от времени спотыкался, но не жаловался. Она молчала, экономила силы и воду.

Когда на горизонте показались первые крыши Арден-Флэтс, Валери остановилась и поднесла к глазам бинокль. То, что она увидела, заставило её присвистнуть.

— Что там? — спросил Генри.

— Смотри сам.

Она передала ему бинокль. На главной улице города стояли четыре чёрных Форда с правительственными номерами. Ещё два фургона. Люди в штатском — человек двадцать, не меньше — выгружали из машин оружие и рации. Участок шерифа был оцеплен. У «Золотой подковы» стояли двое агентов, ещё двое заходили в магазин «У Рэя».

— Федералы, — сказал Генри. — Быстро они.

— Я же говорила: окружное управление не мешкает, когда речь о наркотрафике. — Она убрала бинокль. — А тут ещё и твои документы. Этого хватило, чтобы поднять по тревоге половину штата.

Они спустились с холма и вошли в город. На въезде их остановил молодой агент с нашивкой ФБР на груди. Он оглядел их — потрёпанных, грязных, с окровавленными повязками, — и нахмурился.

— Офицер Грин? — спросил он, узнав форму.

— Она самая. А это Генри — потерпевший. Байкеры похитили его, я вытащила.

— Потерпевший, — повторил агент, разглядывая Генри с ног до головы. — Выглядит так, будто его поезд переехал.

— Почти угадали, — сказал Генри.

Агент что-то отметил в блокноте и махнул рукой: проходите. Они прошли.

Город был неузнаваем. На площади, где ещё вчера монтировали трибуны для оркестра, теперь стояли федеральные фургоны. Участок шерифа превратился в оперативный штаб — Холланда выселили из собственного кабинета, и теперь он сидел на скамейке у входа с видом человека, который не понимает, что происходит. Карвера и Хеннесси допрашивали в разных комнатах. Из «Золотой подковы» выводили первых задержанных — в основном рядовых байкеров, тех, кто не успел сбежать.

Валери подошла к старшему агенту — седому мужчине с усталым лицом и планшетом в руках, — представилась и вкратце описала ситуацию: склад, наркотики, похищение, заброшенное ранчо, водокачка. Про Генри она сказала только то, что договорились: местный продавец, которого байкеры взяли в заложники. Никаких упоминаний о способностях. Никаких лишних имён.

Агент слушал, кивал, делал пометки. Потом сказал:

— Мы уже отправили группу к ранчо. Тех, кого вы обезвредили у водокачки, подобрали. Они пока не в себе, но живы. Спасибо за службу, офицер Грин. Окружное управление высоко оценит вашу работу.

— Рада помочь, сэр.

Она вернулась к Генри, который сидел на скамейке у магазина «У Рэя» и смотрел, как федералы грузят в фургон Лысого Джима. Тот был в наручниках и орал что-то про адвоката и незаконное задержание. Никто не слушал.

— Ну вот, — сказала Валери, присаживаясь рядом. — Дело сделано.

— Не совсем, — он кивнул на Джима. — Этот держал женщин в подвале. Убил несколько. Я знаю это точно.

— Я передам агентам.

— Спасибо, а я исчезну. Как договаривались.

Они посидели ещё минуту в тишине. В городе кипела работа — федералы прочёсывали склады, допрашивали свидетелей, грузили задержанных. День независимости был завтра, но фейерверки уже начались.

— Знаешь, — сказал Генри, поднимаясь, — я всё-таки жалею, что не позвал тебя на свидание.

— Может, ещё позовёшь, — ответила она. — Когда всё закончится.

— Может, — он улыбнулся, послал воздушный поцелуй и пошёл по улице. Высокий, сутулый, с перевязанным плечом и усталой походкой человека, который слишком много пережил за последние дни.

Валери смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом встала и пошла к участку — писать рапорт.

Праздник был завтра. И у неё ещё оставались дела.

————— Товарищи! Партия объявляет день добавочной главы! Количество глав в день +1. Напишите в комменты, когда читаете - утром или вечером, я не знаю, когда предпочтительнее выкладывать. И еще, у меня руки чешутся выложить побольше, пушта книга уже давно готова и жжет мне руки, а по устоявшимся неписаным правилам ат надо выкладывать по одной главе в день. Так что я в печали и предвкушении одновременно. И да, пишите письма на деревню в комменты, я жду)

Глава 11. В которой федералы задают вопросы, а я залегаю на дно

От лица Валери

Утро в участке. Её вызвали двое — старший агент ФБР, седой мужчина с усталым лицом, и его напарник, молодой, с цепким взглядом. Допрос вёл старший. Он был вежлив, даже любезен — предложил кофе, спросил, как самочувствие. Валери понимала: это не доброта, это тактика.

Они разложили на столе показания — три листка, исписанных корявым почерком. Те трое байкеров, которых вырубили у водокачки. Старший зачитывал вслух:

— «Мы окружили будку. Я заходил слева. А потом — как будто что-то в голове лопнуло». Второй: «Я даже не понял, что случилось. Звук был — тонкий, противный, в ушах звенело. Потом кровь из носа». Третий: «Я не знаю, что это было. Но все трое упали. А когда очнулись — эта черная, кхм..., гражданка, уже пистолетом махала».

Старший отложил листки и посмотрел на неё.

— Офицер Грин, вы были там. Вы видели, что произошло. Что это было?

— Понятия не имею, — сказала она. — Я сидела в будке, готовилась к бою. А когда выглянула — они уже падали.

— Просто падали?

— Я не знаю, что ещё сказать. Может, надышались чем-то. Может, перепили.

— Экспертиза не показала алкоголя в крови у двоих из троих, — заметил напарник.

— Значит, что-то другое.

Старший помолчал. Потом сказал мягко:

— Офицер Грин, есть ещё одна версия. Человек, которого вы спасли — Генри Маллой — не просто продавец. У нас есть основания полагать, что он обладает способностями. Телепатия. Внушение. Воздействие на сознание. Мы уже сталкивались с таким два месяца назад — в Пасадене. Один наш агент до сих пор не восстановился. И этот человек — Маллой.

Валери выдержала паузу. Потом сказала:

— Если бы он мог воздействовать на сознание, зачем ему было лезть к байкерам? Зачем ему было рисковать?

— Мы не знаем. Возможно, он руководствовался своим сиюминутным желанием — мы же не знаем, что в голове у психопата, что нападает на федеральных агентов . Важно другое. — Он наклонился вперёд. — Вы провели с ним ночь в пустыне. Вы разговаривали. Вы были в тесном контакте. И мы считаем, что он мог воздействовать на вас. Стереть воспоминания. Подменить. Вы можете даже не знать, что он это сделал.

— Вы хотите сказать, что я не в своём уме? — она подняла бровь. — Что кто-то залез мне в голову?

— Я хочу сказать, что вы — жертва. И мы хотим вам помочь.

Она выдержала ещё одну паузу. Долгую. Потом сказала:

— Допустим, вы правы. Допустим, он что-то мне стёр. Как я могу это проверить?

— Мы можем провести кое-какие тесты. В окружном управлении. Но для этого нужно ваше согласие.

— Я подумаю, — сказала она.

На этом допрос закончился, они не заподозрили, что она помогала по своей воле. Её отпустили, но она знала — теперь за ней будут следить. И она не ошиблась: выйдя из участка, она заметила двоих агентов в штатском, которые сидели в машине через дорогу.

Она не стала подавать виду. Пошла в закусочную «Сытый койот», взяла кофе и сэндвич. Села у окна. Один из агентов остался в машине, второй зашёл внутрь и заказал пирог. Валери усмехнулась про себя — этот пирог был отвратительный.

День тянулся бесконечно. Она прошлась по городу, зашла в магазин «У Рэя» — поздоровалась с Рэем, спросила, как дела. Тот был мрачен: федералы перевернули весь товар, искали улики. Про Генри сказал только: «Хороший был парень. Надеюсь, он далеко». Валери кивнула и вышла.

Вечером она вернулась в участок, заполнила пару отчётов. Отпущенный федералами без обвинений в получении взяток Хеннесси косился на неё с подозрением — видимо, уже знал, что федералы ее тоже допрашивали. К полуночи она пошла к себе.

Агенты всё ещё сидели в машине через дорогу. Двое. Всего двое.

Она легла в кровать, не раздеваясь. Револьвер положила под подушку. Передатчик — в кармане куртки. Она знала, что этой ночью, возможно, придётся действовать. И оказалась права.

От лица Генри

Я почти уехал.

Пикап старого фермера тарахтел по шоссе, увозя меня из Арден-Флэтс. Я смотрел в окно на проплывающую пустыню и думал, что всё кончилось. Федералы заняты байкерами. Валери отболталась. Я исчезну, найду новый город, новую работу, новое имя.

Фермер оказался разговорчивым. Его звали Эрл, он держал ранчо в сорока милях к югу и всю дорогу травил байки. Я слушал вполуха, пока он не сказал кое-что, от чего у меня похолодело в затылке.

— А ты слышал, что в Неваде опять ищут кого-то? — спросил он, сворачивая на просёлок. — У меня брат служит на базе ВВС. Говорит, третью неделю радары с ума сходят. То сигнал, то пропадает. В сорок седьмом так же было, перед Розуэллом.

— И что в Розуэлле? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Тарелка, — сказал он буднично, как о погоде. — Брат говорит, её до сих пор держат где-то в Зоне 51. И куски от неё иногда находят в пустыне — они светятся и иногда жужжат. А теперь, говорят, ещё и из океана что-то лезет. Какие-то твари. Военные перебрасывают технику к побережью. Тихо, без огласки.

У меня промелькнули воспоминания из самого начала — Ларс, искра, Свидетели Небесного Света. И слова Сэма про «тех, кто не отсюда».

— Из океана?

— Ну да. Тихий океан, где-то у Калифорнии. Брат говорит, они там что-то ищут. Не люди — эти, серые. Что-то древнее. Он сказал, это связано с каким-то... существом. Хтоническим. — Он хохотнул. — Я даже слово такое выучил. Хто-ни-чес-ким. Это значит — из глубин. Из таких глубин, куда даже они боятся соваться.

Я больше не слушал. Потому что в этот момент почувствовал что-то чужеродное.

Сознание. Странное. Оно двигалось по встречной полосе — в фургоне, который ехал в сторону города. Не человеческое. Узкое, как коридор. Цикл: Ожидание → команда → действие → рапорт → ожидание. Никаких эмоций, никакого внутреннего голоса. Только эта нить — приказ, превращающийся в движение.

Я никогда не чувствовал ничего подобного. Даже у пьяных байкеров сознание было в разы богаче, хаотичнее, живее. А это было как машина, этакий простейший робот из задачек по информатике для самых маленьких.

И вместе с этим сознанием я почувствовал другое. Слабое. Эмоции Валери: тревога, напряжение, переживания за меня. И все это каким-то образом долетало до меня вне моего обычного радиуса способности. Она думала обо мне. Не словами — ощущением. Как будто пыталась предупредить.

— Остановите здесь, — сказал я.

Фермер удивлённо посмотрел на меня.

— Ты ж говорил, до Нидлса.

— Передумал. Спасибо.

Я вылез из пикапа и пешком пошёл обратно в город. До Арден-Флэтс было миль пять. Я шёл быстро, почти бежал. Плечо ныло, но адреналин глушил боль.

К тому времени, как я добежал до окраины, уже стемнело. А потом началась стрельба.

От лица Валери

Валери вышла из пансиона около десяти вечера. Она решила немного пройтись — проверить, насколько плотно федералы её пасут. Агенты в машине оживились, но с места не тронулись.

Она дошла до площади. Здесь было тихо: завтра Четвёртое июля, город готовился к празднику, но сейчас все спали. Гирлянды ещё не зажгли. Трибуны для оркестра темнели в центре.

Фургон вынырнул из переулка без фар. Двое в чёрном выскочили из задних дверей, третий остался за рулём. Но главным действующим лицом был четвёртый — огромный, с лицом, лишённым выражения. Он схватил её за плечо, и она не успела даже дёрнуться. Стальная хватка. Её затащили в фургон за пару секунд. Револьвер выпал на мостовую.

Двое агентов ФБР видели это. Старший схватил рацию:

— Нападение на объект! Площадь! Все к площади!

С окрестных постов подтянулись остальные. К тому моменту, как фургон попытался выехать с площади, путь ему уже перекрыли четыре машины. Агенты — человек шестнадцать — рассредоточились за автомобилями, открыли огонь.

И тогда из фургона вышел суперсолдат.

Он не бежал, не прятался, не стрелял в ответ. Он просто пошёл на агентов. Пули попадали в него — в плечо, в грудь, в бедро, — но он продолжал идти. Его одежда пропиталась кровью, но лицо оставалось пустым. Он подошёл к первой машине, вырвал дверцу и швырнул её в агентов. Двое упали. Третий попытался стрелять в упор из автомата — суперсолдат перехватил оружие за ствол и сломал его.

— Отступаем! — заорал кто-то.

Фбровцы отходили, заливая площадь огнём. Пули рикошетили от стен, от фонарных столбов, от трибун. Одна из них попала в человека, который все еще сидел в фургоне — в шею. Он упал, захлёбываясь кровью. Командир группы ЦРУ бросился к нему, но было поздно.

Площадь опустела. Случайные прохожие разбежались. В окнах погас свет. Фбровцы — человек десять, кто ещё мог стоять — держались на расстоянии. Суперсолдат стоял в центре площади, истекающий кровью, но не падающий.

Тишина. Шаткое равновесие.

ФБР запросило подмогу. Црушники кричали про «отмену операции». Никто не двигался.

И в этот момент на площадь вышел Генри.

Воспоминание командира отряда ЦРУ

Командира группы звали Колфилд, и он знал, что если суперсолдат выйдет из строя, его спишут в расход.

Проект «Думсдэй» стоил налогоплательщикам эпические триста миллионов долларов и дал всего трёх жизнеспособных особей. Трёх — на всю страну. Генно-модифицированные эмбрионы, клонированные из ДНК какого-то крутого донора — человека, чьё имя было засекречено даже от командиров групп. Их растили в чанах, программировали через гипно-обучение, электростимуляцию и таблетки всех видов, кормили через зонд. Они не знали слов «боль», «страх», «я». Они могли только получать команды от людей со специальной меткой под кожей и исполнять приказы, со всей своей прямолинейной тупостью и чудовищной мощью.

Объект Думсдэй-2, позывной Голиаф, был лучшим из трёх. Он мог идти под огнём, игнорируя раны, которые убили бы обычного человека за минуту. Его кости были насыщены разными металлами, повышая крепость до уровня стальных аналогов, мышцы — в десятки раз крепче, болевой порог — искусственно задран до нечеловеческого уровня. Он не был бессмертным — но для стрелкового оружия был практически неуязвим.

Колфилд не испытывал к нему жалости — только холодный страх ответственности. Если Голиаф выйдет из строя, спросят с него. А с него уже спрашивали за прошлогодний инцидент в Сан-Франциско, когда он упустил объект класса Сириус — слабого пироманта, которого ловили всем отделом но так и не поймали.

Теперь он стоял у фургона, смотрел на мёртвого экстрасенса и понимал: операция провалена. Оставалось только надеяться, что Голиаф хотя бы уберёт федералов.

Последняя мысль экстрасенса

Агент Кросс, позывной Ищейка, умирал не сразу. Пуля пробила артерию, кровь заливала трахею, но сознание угасало медленно, и в этом угасании он чувствовал то, чего не чувствовал никогда.

Телепат. Не просто телепат. Что-то огромное, своим приближением подавляющее сознание.

Кросс работал на МК-Ультра семь лет. Он нашёл за эти годы четверых — слабых, едва способных прочитать закрытую книгу. Всех четверых увезли в Монток. Ни один не вернулся. Кросс не задавал вопросов — ему платили за поиск, а не за мораль.

Но этот был другим.

Кросс не мог его прочитать. Он пытался — там, на въезде в город, когда фургон проезжал мимо, — и наткнулся на стену. Не на белую стену глушилок, а на серую — плотную, непрозрачную, живую. Как будто сознание этого человека было защищено чем-то, чего Кросс не встречал ни у одного из предыдущих объектов.

А теперь, умирая, он почувствовал его снова. Объект приближался. И его сила была на несколько порядков выше всего, с чем Кросс сталкивался.

Он попытался передать это Колфилду — ментально, словами, как угодно. Но кровь уже заливала горло, а мысли путались, и последнее, что он увидел внутренним зрением — это фигура, выходящая на площадь.

..Он здесь.., — подумал Кросс. И умер.

от лица Генри

Я вошёл в город под звуки выстрелов и вышел на площадь, когда всё уже стихло.

Перевёрнутая патрульная машина. Люди в форме, лежащие на мостовой. Фургон без единого целого стекла. И он — человек-гора, стоящий посреди всего этого. Он не падал, хотя на нем не было ни одного кусочка чистой кожи — одно сплошное решето от пуль и сочащаяся очень густая тёмная кровь.

Я потянулся к его сознанию — и чуть не отшатнулся. Не поток мыслей, а одна сплошная электрическая схема. Ни сомнений, ни эмоций, ни личности — только эта нить.

Рядом со мной стояла визуально целая легковушка — чей-то серый Шевроле. Я чувствовал, что внутри, на полу под рулём, скорчился гражданский. Я мягко вложил ему мысль: ..Ты хочешь выйти. Ты хочешь уйти отсюда пешком. Оставь ключи в замке... Он выскочил и побежал прочь.

Потом я вернулся к суперсолдату. Он уже заметил меня — повернул голову. Двинулся в мою сторону. Медленно, но монументально, буквально как Танос — Я САМА НЕОТВРАТИМОСТЬ.

Я не стал ждать — сосредоточился на этой нити — и перерезал.

Это было просто — не сложнее, чем выдернуть штекер из розетки, похоже, раз нет полноценного сознания, то нет и сопротивления, даже малейшего.

Суперсолдат замер, его руки безвольно упали. Он покачнулся и застыл — статуя посреди площади.

Я уже бежал к фургону. Воздух вокруг как будто сгустился — это я раскинул широкую ментальную волну. Не удар, не боль — просто туман. Затуманил сознание всем, кто был на площади, — и фбровцам, и црушникам. Пусть приходят в себя медленно. Пусть не сразу вспомнят, что видели.

Валери была в фургоне. Связанная, с кляпом во рту. Рядом на полу лежало тело — человек в штатском, с пулевым ранением в шее. Не выглядит, как полевой агент, так, обрюзгший белый американец средних лет. Но я почувствовал от него какие-то слабые волнения в своей телепатической силе — как будто муравей ползёт по ноге, слабо и незначительно, но он уже мёртв, и я удивлен, что он вообще что-то излучает.

Я разрезал верёвки ножом, который подобрал с пола фургона. Вытащил кляп.

— Ты как?

— Нормально, — она размяла запястья. — Ты вовремя.

— Цела?

— Цела.

Я помог ей выбраться. На площади агенты начинали шевелиться — медленно, как сонные мухи. Мой туман рассеивался.

— Шевроле, — сказал я.

Мы добежали до машины. Валери прыгнула на заднее сиденье, я — за руль. Ключи были в замке. Двигатель завёлся с первого раза.

Я дал по газам, и мы вылетели с площади, оставляя позади суперсолдата-статую, раненых агентов и мёртвого телепата.

Перепалка командиров

Колфилд очнулся от ментального тумана первым — сказывалась тренировка. Он сел, прислонившись спиной к перевёрнутой машине, и увидел, как серый Шевроле срывается с места и уходит в темноту. Рядом зашевелился старший фбровец — седой, что допрашивал Грин.

— Какого чёрта?! — рявкнул Колфилд, поднимаясь. — Вы упустили объект!

— Мы упустили?! — фбровец тоже встал, потирая ушибленное плечо. — Это ваши люди устроили перестрелку в центре города! У меня девять раненых!

— У меня мёртвый экстрасенс и отключённый суперсолдат! Вы понимаете, сколько это стоит?!

— Плевать я хотел на ваши расходы! Вы действовали без санкции, на моей территории, и теперь я должен объяснять окружному прокурору, почему площадь похожа на зону боевых действий!

— Объяснять будем вместе, — процедил Колфилд. — Потому что если Маллой уйдёт, с нас обоих шкуру спустят.

Фбровец помолчал. Потом сказал тихо:

— Тогда предлагаю договориться. Мы оба облажались. Но есть способ выйти сухими.

— Какой?

— Маллой. Он — общий враг. Мы скажем, что действовали совместно с самого начала. Что он спровоцировал столкновение. Что он — террорист номер один. Ваши люди подтвердят, мои — подтвердят. Никто не узнает, что мы стреляли друг в друга.

Колфилд посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Добро. Но Маллой — мой. Когда поймаем, он поедет в Монток.

— Сначала поймаем, — ответил фбровец. — Потом поделим.

от лица Валери

Шевроле вылетел на просёлочную дорогу за городской чертой. Генри гнал, не включая фар. Луна освещала пустыню достаточно, чтобы видеть повороты.

— Кто эти люди? — спросила она.

— ЦРУ. Там был, похоже, телепат, только очень слабый. Здоровяк — суперсолдат. Какой-то генномодифицированный овощ, наверное...

— ЦРУ и ФБР...

— Теперь у них общая проблема — мы.

Валери оглянулась. Сзади, в стороне площади, мелькали фары. Но погони пока не было — видимо, агенты всё ещё приходили в себя после его тумана и разбирались с суперсолдатом.

— Куда мы едем?

— Подальше отсюда, — ответил Генри. — Эту машину могли заметить. Надо её бросить, пока не очухались.

Он свернул на старую просёлочную дорогу, которая вела к шоссе. Шевроле прыгал по ухабам. Через пару миль Генри съехал на обочину, заглушил двигатель и вышел. Валери — за ним.

— Идём, — сказал он.

Они прошли пешком около мили вдоль шоссе, прячась в тени кустов каждый раз, когда мимо проезжала машина. Наконец впереди показались огни заправки, а рядом с ней — съезд, где стоял грузовик. Старый потрёпанный Форд с открытым кузовом, наполовину забитым ящиками с какими-то овощами. Водитель — пожилой мексиканец в ковбойской шляпе — как раз выходил из кабины, чтобы заправиться.

— Этот подойдёт, — сказал Генри. — Жди здесь.

Валери осталась за кустом, а он подошёл ближе. Она видела, как он замер на секунду, сосредоточился. Водитель вдруг остановился, покачал головой, будто вспоминая что-то важное, потом махнул рукой и быстрым шагом направился к зданию заправки — видимо, в туалет или к телефону.

Генри махнул ей. Она перебежала через дорогу. Они забрались в кузов — среди ящиков, пахнущих луком и картошкой, нашлось место, чтобы сесть, прижавшись спиной к борту. Генри накрыл их куском брезента, который валялся тут же.

Через пару минут водитель вернулся. Двигатель заурчал. Грузовик выехал на шоссе и покатил на юг — в сторону, противоположную Арден-Флэтс.

от лица Генри

Трясло немилосердно. Ящики подпрыгивали, брезент хлопал на ветру, а в носу стоял запах лука, смешанный с выхлопными газами. Но мы ехали. И никто за нами не гнался.

Валери сидела сбоку, положив голову мне на плечо. В полутьме её лицо казалось вырезанным из тёмного дерева — строгое, спокойное. Только глаза блестели.

— Ты вернулся, — сказала она.

— Вернулся.

— Зачем? Ты же почти уехал.

Я помолчал. Потом сказал правду:

— Почувствовал тебя. Точнее — твои эмоции. Тревогу. И ещё — ты думала обо мне. Не словами — ощущением. Как будто пыталась предупредить.

— Я не знала, что так можно.

— Я тоже. Раньше не получалось на таком расстоянии.

Она откинула голову на борт, посмотрела на звёзды, которые проглядывали сквозь щели в брезенте.

— ЦРУ, ФБР... Теперь мы оба в розыске. Как ты это себе представляешь дальше?

— Понятия не имею, — честно сказал я. — Но я не мог просто уехать и бросить тебя. После всего, что ты сделала.

— Я сделала свою работу.

— Ты сделала больше, чем просто работу.

Она снова посмотрела на меня. Долго.

— Знаешь, Генри, — сказала она наконец, — ты странный.

— Мне уже говорили.

— Нет, правда. Ты мог бы исчезнуть. Залечь на дно. Никто бы тебя не нашёл. Но ты полез к байкерам, потому что услышал про девушку. Ты полез спасать меня, хотя мог просто уехать.

— Ты тоже полезла спасать меня, — напомнил я. — Десять километров по пустыне. Одна против пятерых.

— Это другое. Я коп.

Мы долг молчали. Потом она усмехнулась — невесело, но и не зло.

— И что теперь?

— Ничего, — сказал я. — Ты спасла мне жизнь. Я спас тебе. Остальное — детали.

— Детали, — повторила она. — Ты странный, Генри. Очень странный.

— Я знаю.

Помолчали.

— А ещё, — вспомнил я, — фермер, который меня подвозил, сказал кое-что интересное.

— Что?

— Что военные перебрасывают технику к побережью. Что-то ищут в океане. Что-то древнее. Он назвал это «хтоническим». Сказал, что даже серые этого боятся.

Валери нахмурилась.

— Серые?

— Пришельцы. Долгая история. Расскажу как-нибудь.

— Ты серьёзно?

— В этом мире всё серьёзно, — сказал я. — Особенно то, что звучит как бред.

Она покачала головой, но ничего не ответила.

Грузовик трясся, звёзды мерцали сквозь брезент, а впереди была неизвестность. Но мы были живы, и мы были вместе. По крайней мере, пока.

— Куда мы едем? — спросила она.

— На юг, судя по всему. Может, до границы. Может, дальше.

— А что потом?

— Потом — будем решать проблемы по мере поступления.

Она кивнула, и в темноте мне показалось, что она улыбнулась.

— По мере поступления, — повторила она. — Мне нравится этот план.

Грузовик катил сквозь ночь, увозя нас всё дальше от Арден-Флэтс. От федералов. От ЦРУ. От байкеров. От всего, что осталось позади.

В какой-то момент я задремал — сказалась усталость. А когда проснулся, за брезентом уже серело. Грузовик замедлял ход.

— Приехали? — спросил я.

Валери выглянула в щель.

— Кажется, да. Но тут...

Она не договорила. Я тоже выглянул. Грузовик проезжал мимо военной колонны. Танки, грузовики с солдатами, передвижные радары. Всё это двигалось куда-то. Молча. Без сирен. Без новостей по радио.

— Это из-за нас? — спросила Валери.

— Не думаю, — ответил я. — Наверное, из-за того, что в океане.

Мы переглянулись. Впереди была пустыня. А за ней — Тихий океан. И что-то в его глубинах, что пугало даже тех, кто прилетел со звёзд.

Но это будет уже совсем другая история.

В Арден-Флетс

Три дня спустя в баре «Золотая подкова» по телевизору крутили вечерние новости. Диктор зачитывал сводку:

«ФБР и ЦРУ провели совместную операцию по поимке опасного преступника в городе Арден-Флэтс. Генри Маллой, известный также как "Мозг", подозревается в терроризме, шпионаже и нападении на федеральных агентов. По версии следствия, Маллой спровоцировал столкновение между сотрудниками двух ведомств, в результате которого погиб один человек и девять получили ранения. Преступник скрылся. Его сообщница, офицер полиции Лос-Анджелеса Валери Грин, объявлена в розыск».

На экране появились фоторобот Генри и фотография Валери.

«Всем, кто обладает информацией...»

Бенни, сидящий у стойки, покачал головой.

— Мозг, мать твою. Кто бы мог подумать.

Рэй молча выключил телевизор. Миссис Хендерсон, проходившая мимо с Принцессой на руках, поджала губы:

— Я всегда знала, что этот мальчик плохо кончит. И эта чёрная не может быть нормальной полицейской. Я же говорила вам, Рэй. Говорила.

Никто не ответил. Все смотрели в темноту за окном, где над пустыней загорались первые звёзды.

————— А вот и еще одна глава. Пишите, что думаете) Я думаю про то, как логичнее переделать ловушку от байкеров, но пока нет идей, как сделать так, чтобы ловушка все-таки сработала на телепата от байкеров, которые не знают, что он телепат. И про главы, я сегодня в дороге, мобильный интернет отключен наглухо, едва смог загрузить эту главу от общественного вайфая на остановке. Если глав на днях не будет, не теряйтесь, я появлюсь и опубликую главы, просто чуть попозже

Глава 12. В которой я учусь чинить сети, а буря только собирается

От лица Генри

Сан-Исидро оказался даже меньше Арден-Флэтс. Деревушка из двух с половиной десятков домов, прилепившихся к скалистому берегу, как мидии к камню. Одна улица одна заправка, один бар под названием «Крабья нора», где рыбаки пили пиво и рассказывали друг другу про улов — в основном врали, судя по обрывкам мыслей, которые я ловил. И океан — серый, бесконечный, равнодушный ко всему.

Дом вдовы Эсперансы стоял на краю деревни — старый, крашеный синей облупившейся краской, с верандой, выходящей на воду. Пахло солью, рыбой и водорослями. Когда мы постучали в дверь, старуха открыла не сразу. Сперва долго разглядывала нас через щель, потом кивнула Валери — с ней она была знакома, — потом перевела взгляд на меня.

— Это кто?

— Друг, — сказала Валери.

— Друг, — повторила Эсперанса, пробуя слово на вкус, как пробуют сомнительную рыбу. — Он выглядит как бродяга.

— Я и есть бродяга, — согласился я.

— С перевязанным плечом и синяками на лице. Ещё и побит, как бродяга.

— Это случайность.

Старуха хмыкнула — то ли одобрительно, то ли осуждающе — и открыла дверь.

— Комната одна. Кровать одна. Плата вперёд. Никаких проблем с законом.

— Никаких проблем, — пообещала Валери.

Эсперанса посмотрела на неё долгим взглядом, потом на меня, потом на моё плечо.

— И никаких драк в моём доме. Я слишком стара, чтобы отмывать кровь с пола. Прошлый раз, когда здесь дрались, я потратила три ведра воды и пакет соды. Пол так и остался в пятнах.

— Мы постараемся, — сказал я.

— Все так говорят. А потом дерутся.

Она развернулась и пошла в дом, бросив через плечо:

— Комната налево. Ужин в семь. Кто опаздывает — ест холодным.

Комната была маленькая, но чистая. Окно выходило на океан. Кровать с железной спинкой, стол, стул, керосиновая лампа на подоконнике. На стене — пожелтевшая фотография: молодой рыбак в широкополой шляпе, улыбается в объектив. Муж Эсперансы, утонувший двадцать лет назад. Валери сняла куртку, повесила на спинку стула и села на кровать. Пружины жалобно скрипнули.

— Ну вот, — сказала она. — Мы дома.

— Временно, — добавил я.

— Временно, — согласилась она. — Но лучше, чем кузов грузовика с луком.

— Лук хотя бы отпугивал федералов.

— Ничего он не отпугивал. Просто они не знали, где искать.

— Теперь знают.

— Теперь знают, — она легла на кровать, закинув руки за голову. — Но не сейчас. Сейчас мы спим.

Так мы и сделали.

Первые два дня мы просто спали.

Я просыпался, смотрел в потолок, где трещины складывались в причудливую паучью сеть, слушал шум океана и снова проваливался в сон. Организм требовал отдыха — после байкеров, после карьера, после байкерской дряни, после суперсолдата. Плечо заживало медленно, но верно. Валери меняла повязку раз в день, и каждый раз приговаривала: «Шрамы останутся, но могло быть хуже». Я не продолжал обсуждение. Могло быть гораздо хуже.

Валери тоже спала больше обычного, хотя и старалась не показывать, насколько вымотана. Один раз я проснулся ночью и увидел, что она сидит на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрит на океан. Лунный свет серебрил её лицо. Я сделал вид, что сплю.

На третий день я вышел на веранду и увидел Эсперансу, которая чинила рыболовную сеть. Она сидела на старом ящике из-под апельсинов, перебирая верёвки, и тихо ругалась по-испански. Сеть была старая, с дырами, и старуха явно не справлялась. Я подошёл, спросил, не нужна ли помощь. Она посмотрела на меня с подозрением — что может знать о сетях городской бродяга? — но кивнула.

— Бери вон тот моток. Узлы вяжи двойные, как я покажу. Если сделаешь простые — рыба уйдёт, и мы останемся без ужина.

— Понял.

Через час я уже сидел рядом с ней, связывая узлы. В прошлой жизни я никогда не держал в руках рыболовную сеть. Но руки Генри Маллоя, видимо, что-то могли — были достаточно ловкими, чтобы быстро учиться. Эсперанса одобрительно хмыкнула:

— Не такой бесполезный, как выглядишь.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Просто факт. Вон тот узел перевяжи. Кривой.

Я перевязал. Она продолжала:

— Валери говорила, ты попал в беду.

— Можно и так сказать.

— Она тоже попала в беду. Раньше она была полицейским. А теперь — беглянка. — Эсперанса посмотрела на меня. — Ты втянул её в это?

Я помолчал. Потом сказал честно:

— Скорее, она втянулась сама. Я не просил.

— Она всегда была такой. — Старуха вздохнула. — Ещё когда служила в участке, вечно лезла туда, куда не просят. Один раз в одиночку разогнала банду наркоторговцев. Я ей говорила: «Валери, будь осторожнее». Она отвечала: «Я в порядке».

— Она и сейчас так отвечает.

— Знаю. — Эсперанса откусила конец верёвки. — Ты присмотри за ней.

— Она сама за кем угодно присмотрит.

— Это да. Но всё равно присмотри.

Я кивнул. Мы продолжили работать молча.

Вечером того же дня Валери приготовила ужин — рыбу, которую дала Эсперанса, и картошку, которую мы купили у местных. Она двигалась по кухне спокойно, почти лениво, и я вдруг поймал себя на мысли, что впервые вижу её расслабленной. Не офицером полиции. Не агентом под прикрытием. Просто женщиной, которая готовит ужин в маленьком доме у океана.

— Ты умеешь готовить рыбу, — заметил я.

— Умею. Отец научил. Он говорил: «Если ты ешь — ты жив. Если ты хорошо готовишь — ты жив вдвойне».

— Хороший принцип.

— Он был хорошим человеком. — Она перевернула рыбу на сковороде. — Строгий. Иногда слишком. Но справедливый.

— Расскажешь о нём?

— Может быть. Когда-нибудь.

Я не стал настаивать.

На четвёртый день я начал тренироваться.

Я уходил на дальний конец пляжа, туда, где скалы образовывали что-то вроде естественной чаши, и садился на камень. Закрывал глаза. Слушал.

В Сан-Исидро было тихо — в том смысле, в каком тишина бывает только у океана. Никаких чужих мыслей, кроме Эсперансы, Валери и пары рыбаков в «Крабьей норе». Никакого давления. Можно было экспериментировать.

Первое, что я попробовал — экранирование.

Я понял, что если у ЦРУ есть ещё экстрасенсы, они могут искать меня так же, как я чувствую других. Значит, нужно было стать невидимым. Не физически — ментально.

Сперва я пытался просто «сжаться» — уменьшить своё ментальное поле до размеров точки. Ничего не вышло. Потом я попробовал создать помехи — как радиоглушилка, которая забивает эфир белым шумом. Получилось, но это было всё равно что кричать: «Я здесь, я прячусь!»

Тогда я пошёл другим путём. Я представил своё сознание как поверхность озера — гладкую, отражающую только небо. Любой, кто попытается «посмотреть» в мою сторону, увидит только шум волн и пустоту. Никакого сигнала. Никакого следа.

На третий час тренировок я смог удерживать это состояние почти минуту. Потом голова начинала болеть, и экран рассыпался. Но я знал: с практикой получится дольше.

Потом я попробовал накрыть этим экраном Валери.

Она была на веранде, читала старую газету. Я потянулся к ней ментально — не читая мыслей, просто обволакивая её сознание своим, как одеялом. Через несколько минут она вздрогнула и огляделась.

— Что ты делаешь? — спросила она, когда я вернулся.

— Пытаюсь сделать нас невидимыми.

— Получается?

— Пока не знаю. Но ты что-то почувствовала?

— Как будто холодом потянуло. И звуки стали глуше.

— Это я. Извини.

— Ничего. Привыкну. — Она помолчала. — А ты можешь сделать наоборот?

— Что значит «наоборот»?

— Не прятать меня, а... чувствовать. На расстоянии. Как тогда, когда меня похитили.

Я задумался. Это была хорошая идея.

Второй эксперимент — эмпатическая связь — занял ещё два дня.

Я сидел на камне, сосредотачивался на Валери и пытался уловить её эмоции. Сперва ничего. Потом — слабый отголосок. Спокойствие. Тепло. Лёгкое раздражение — она снова спорила с Эсперансой о том, сколько соли класть в суп.

Я улыбнулся. Она была в порядке.

Потом я попробовал на большем расстоянии. Ушёл на милю вдоль берега, спрятался за скалами и потянулся к ней. Минута. Две. Три. И вдруг — волна. Тёплая, обволакивающая. Она думала обо мне. Не словами — ощущением. Как будто спрашивала: «Ты где? Ты в порядке?»

Я ответил — не словами, а чувством: «Я здесь. Всё хорошо».

Она не услышала. Но что-то почувствовала — я знал это, потому что её слабая тревога совсем пропала.

Третье, что я попробовал — тонкое внушение.

Я не хотел повторять то, что делал с агентами и байкерами. Мне нужно было что-то более мягкое, незаметное. Не приказ, а... предложение. Которое звучит как собственная мысль.

Я попробовал на чайках. Их маленькие птичьи мозги были простыми, как выключатель. Я вложил в них мысль: ..Там, у скалы, много рыбы.. Чайки снялись с места и полетели к скале. Эсперанса, которая видела это с веранды, перекрестилась и что-то пробормотала про духов моря.

— Не духи, — сказал я тихо. — Просто очень удачный эксперимент.

Потом я попробовал на Эсперансе — вложил ей мысль, что чай уже заварился и пора его снять с плиты. Она встала, пошла на кухню, сняла чайник. Вернулась. Я повторил — на этот раз с мыслью, что на веранде холодно и нужно накинуть шаль. Она накинула.

Валери, сидевшая рядом, посмотрела на меня подозрительно.

— Это ты?

— Что — я?

— Она никогда не пьёт чай в это время. И шаль надевает только вечером.

— Может, просто совпадение.

— Генри.

— Ладно, — сдался я. — Экспериментирую.

— На людях?

— На Эсперансе. Она не против. Она даже не знает.

Валери покачала головой, но в её глазах было скорее любопытство, чем осуждение.

— Ты можешь заставить человека сделать что угодно?

— Не заставить. Предложить. Если предложение звучит как его собственная мысль — он его примет. Если оно противоречит его желаниям — отторгнет.

— А если противоречит, но ты надавишь?

Я вспомнил агента в Пасадене. Кровь из носа.

— Тогда ему будет больно. И у меня может пойти кровь из носа от перенапряжения, если буду давать со всей силы.

На пятый день Валери ушла одна на дальний конец пляжа — туда, где скалы скрывали берег от посторонних глаз.

Я не пошёл за ней. Я понимал: ей нужно побыть одной. Если хочет одна побродить по пляжу — её право.

Она вернулась через два часа. Молчаливая. Задумчивая. Села на веранду и долго смотрела на океан. Я принёс ей чай — фирменный, который Эсперанса заваривала по три раза из одной заварки. Она взяла кружку, но пить не стала.

— Всё в порядке? — спросил я.

— Да. Просто думаю.

— О чём?

— О том, что будет дальше.

— Что будет дальше — увидим, когда доберёмся до Лос-Анджелеса.

— Да, — сказала она. — Лос-Анджелес.

И замолчала.

Ночью, когда Эсперанса уснула, мы сидели на веранде и смотрели на звёзды. Океан шумел внизу, мерно и глухо. Где-то далеко мигали огни рыбацких лодок, и ветер доносил запах соли и водорослей.

— Расскажи что-нибудь, — попросила она.

— Что?

— Что угодно. О себе. О том, откуда ты.

Я помолчал. Потом сказал:

— Я работал в страховой компании. В Пасадене. Pacific Mutual Life. У меня был начальник Мортимер, который ненавидел свою работу, но боялся уволиться. Секретарша миссис Армстронг, которая ненавидела всех, но особенно — меня. И коллега Дороти, которая думала, что муж ей изменяет, хотя он просто забывал оплачивать счета за электричество.

— Ты читал их мысли?

— Каждый день. Это было утомительно.

— Почему?

— Потому что люди думают очень много ерунды. Они переживают из-за скрепок. Из-за того, кто что сказал за обедом. Из-за цвета новых занавесок. Из-за того, что соседская собака гадит на газон. И всё это — одновременно. Как радио, которое ловит десять станций сразу, и все они передают разные программы. — Я помолчал. — Но иногда они думают о важном. О страхе. О надежде. О любви. И тогда это стоит слушать.

— А что думала я? — спросила она. — Когда мы встретились впервые? В магазине.

Я вспомнил тот день. Запах кофе и табака. Свет из витрины. Её лицо — строгое, оценивающее.

— Ты думала, что я мутный тип.

— Это правда. А ещё?

— Что я слишком тихий. Что я считаю быстрее, чем обычный продавец. Что у меня странная стрижка.

Она рассмеялась — впервые за эти дни.

— У тебя действительно странная стрижка. Как будто тебя стригли в темноте.

— Это не моя стрижка. Это стрижка Генри Маллоя.

— А ты кто?

Я не ответил. Она не настаивала.

Потом я сказал:

— Когда всё закончится — если закончится, — я расскажу тебе. Всё.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она кивнула. Мы ещё долго сидели молча, слушая океан.

На шестой день я пошёл в «Крабью нору».

Валери осталась дома — помогала Эсперансе с консервированием рыбы. А мне нужно было разведать обстановку. Бар был маленький, прокуренный, с парой столов и стойкой, за которой стоял бармен — пожилой мексиканец с седыми усами. Кроме него, в баре сидели трое рыбаков и один старик, который пил пиво и читал газету трёхдневной давности.

Я заказал пиво и сел в углу. Прислушался к мыслям.

Рыбаки думали о погоде, об улове, о предстоящем ремонте лодки. Старик — о том, что пенсии не хватает. Бармен — о том, что пора бы закрываться, но выгонять клиентов — плохая примета. Никаких подозрений. Никаких мыслей о федералах или чужаках.

Я уже собирался уходить, когда дверь открылась и в бар зашёл человек в форме — местный шериф, судя по значку. Он был молодой, рыжеватый, с усталым лицом. Бармен кивнул ему:

— Привет, Рик. Как обычно?

— Как обычно. Пиво и сэндвич.

Шериф сел за стойку, и я почувствовал его мысли. Он думал о том, что работа скучная, что жена пилит, что денег не хватает. И ещё — о фотороботах, которые прислали из окружного управления. «Эти двое где-то в Калифорнии. Вряд ли здесь, но надо бы проверить».

Я медленно допил пиво, положил деньги на стол и вышел. Шериф даже не посмотрел в мою сторону.

Вечером я рассказал Валери.

— Местный шериф видел наши фотороботы. Но он не ищет нас активно. Думает, что мы где-то далеко.

— Это пока. Рано или поздно кто-нибудь нас опознает.

— Значит, нужно уезжать раньше.

— Завтра, — сказала она. — Завтра мы уедем.

Утром седьмого дня пришло известие.

Эсперанса слушала радио — старое, потрескивающее, которое ловило только одну станцию. Мы с Валери завтракали на веранде, когда она вдруг крикнула из кухни:

— Тише! Слушаем все!

Мы замолчали. Из радиоприёмника доносился голос диктора — тот самый официальный тон, которым сообщают о войнах и катастрофах:

«...продолжаются поиски опасного преступника Генри Маллоя и его сообщницы, бывшего офицера полиции Валери Грин. ФБР и ЦРУ просят граждан сообщать о любых подозрительных лицах, соответствующих фотороботам. Преступники считаются вооружёнными и крайне опасными. За информацию, ведущую к поимке, объявлена награда в десять тысяч долларов».

Диктор замолчал, заиграла музыка — что-то кантри, — но мы уже не слушали.

— Десять тысяч, — повторил я. — Растём.

— Это про нас, — сказала Валери. — Крайне опасные. Вооружённые.

— У нас даже пистолета нет.

— Есть револьвер с тремя патронами. И нож.

— Значит, крайне опасные.

Эсперанса вышла на веранду, вытирая руки о фартук. Она остановилась в дверях и посмотрела на нас по очереди.

— Я не слышала эту новость, — сказала она спокойно. — И не видела этих фотороботов. И вас не видела.

— Спасибо, — сказала Валери.

— Не за что. — Старуха помолчала. — Но вам лучше уехать. Скоро кто-нибудь начнёт задавать вопросы. А я слишком стара, чтобы врать шерифу. Он хороший мальчик, но десять тысяч долларов — это десять тысяч долларов.

— Завтра, — пообещала Валери. — Завтра мы уедем.

— Куда?

— В Лос-Анджелес.

Эсперанса покачала головой.

— Лос-Анджелес — большой город. Там вас будут искать ещё усерднее.

— Там у меня есть связи, — сказала Валери. — Сможем достать документы. А с документами — затеряться.

— Связи, — повторила старуха. — Надеюсь, твои связи надёжнее, чем мой радиоприёмник.

— Надеюсь, — сказала Валери.

Вечером мы сидели на веранде в последний раз. Океан был спокойным, звёзды — яркими, воздух — тёплым и солёным. Эсперанса ушла спать рано, но перед этим сунула мне в руку маленький мешочек.

— Что это?

— Сушёная рыба. В дорогу. И не говори, что тебе не пригодится.

— Спасибо.

— Не за что, — она посмотрела на меня долгим взглядом. — Ты присмотри за ней. Как я говорила.

— Присмотрю.

Она кивнула и ушла. Я остался на веранде один.

Через несколько минут вышла Валери. Села рядом, положила голову мне на плечо.

— Завтра в Лос-Анджелес, — сказала она.

— Завтра в Лос-Анджелес, — повторил я.

— Ты боишься?

— Нет. А ты?

— Нет. — Она помолчала. — Но я не хочу уезжать.

— Почему?

— Здесь тихо. Здесь никто не стреляет. Здесь нет федералов, нет ЦРУ, нет байкеров. Только океан и старая женщина, которая варит лучший рыбный суп в Калифорнии.

— И ты готова остаться?

— Нет. Не могу. Но хотела бы.

Я не ответил. Я чувствовал то же самое. Сан-Исидро был островком покоя в мире, который сошёл с ума. Но покой не мог длиться вечно.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — я рада, что ты вернулся тогда. В Арден-Флэтс.

— Я тоже рад.

— Правда?

— Правда. Иначе пришлось бы искать новую работу. А я только научился чинить сети.

Она улыбнулась.

— Ты странный, Генри.

— Я знаю.

— Но хороший.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Мы ещё долго сидели молча. А потом пошли спать. Завтра — Лос-Анджелес.

Тем временем на засекреченной базе проекта Монток

В Лэнгли, в подвале без окон, женщина с позывным Сирена сидела в кресле с электродами на висках. Перед ней лежал фоторобот Генри Маллоя. Она держала его в руках, закрыв глаза, и пыталась «настроиться» — как настраиваются на радиоволну. Рядом стоял Колфилд и нервно курил.

— Побережье, — сказала она наконец, открывая глаза. — Где-то южнее Лос-Анджелеса. Я не могу сказать точнее, сигнал очень слабый. Но он там. То появляется, то исчезает, крайне нестабильно.

— Экранируется? — переспросил Колфилд.

— Возможно, пытается спрятаться от меня, но он ещё не умеет это делать хорошо. Я чувствую его. Как будто смотришь на озеро и знаешь, что под водой кто-то есть.

— Он знает, что вы его ищете?

— Нет. Он просто перестраховывается. Это инстинкт, а не реакция на угрозу. — Она помолчала. — Но он учится быстро. Через пару недель я могу его потерять.

— Значит, у нас есть пара недель. Выдвигаемся. Берите «Думсдэй-3». И найдите мне его.

Сирена кивнула и закрыла глаза. По её вискам пробежала лёгкая судорога — она снова тянулась к сигналу, пытаясь сузить круг поиска.

В клабхаусе Ястребов

В Неваде Шрам сидел в своём кабинете. Перед ним лежала карта Калифорнии, утыканная красными флажками. Его помощник — жилистый парень с крысиным лицом по имени Морган — докладывал:

— Наш человек в полиции Лос-Анджелеса сказал, что Грин с дюжину раз бывала в рыбацкой деревушке Сан-Исидро. Мы проверяем.

— Что значит «проверяем»? — Шрам даже не повысил голоса, но Морган вздрогнул.

— Мы послали туда пару парней. Местных, не из клуба, но надёжных. Они осмотрятся. Если Грин и Мозг там — доложат.

— Когда?

— Сегодня-завтра.

Шрам отхлебнул виски.

— Если они там — пусть не трогают. Пусть доложат. Я хочу, чтобы их взяли в Лос-Анджелесе. Там, где они будут думать, что они в безопасности.

— Понял.

— И Морган.

— Да?

— Если твои парни их упустят — ты лично поедешь искать. И не возвращайся без головы Мозга.

Морган кивнул и вышел. Шрам остался один, глядя на карту. Красные флажки образовывали неровную дугу от Арден-Флэтс до побережья. Он взял ещё один флажок и воткнул его в точку с надписью «Лос-Анджелес».

В Лос-Анджелесе, в баре «Синий краб», неприметный мужчина в сером костюме осматривал помещение. Он проверил чёрный ход, изучил расположение окон, прикинул маршруты отхода. Бармен — молодой парень с прыщавым лицом — смотрел на него с любопытством.

— Вы из полиции? — спросил он.

— Нет. Я друг одного человека. Она должна прийти через несколько дней.

— Женщина?

— Да. Чернокожая. Высокая. С пучком черных волос.

— Я запомню.

— Не надо запоминать. Просто, когда она придёт, скажите, что её ждут. Пароль: «Я ищу Эла».

Бармен кивнул. Мужчина в сером костюме вышел из бара, сел в неприметный Форд и записал в блокнот: «Точка готова. Жду объекта». Он не знал, что объект не придёт. И что через четыре дня всё пойдёт не по плану.

В Сан-Исидро ночь была тихой. Океан шумел мерно и глухо, звёзды висели низко, а в маленьком синем доме на краю деревни спали двое — мужчина с перевязанным плечом и женщина с короткой стрижкой. Они не знали, что охотники уже нашли их след. Они не знали, что завтрашний день принесёт новые испытания.

Они просто спали. Затишье кончалось.

——————— Доброго вечерочка) все же смог сегодня главу опубликовать) Но ситуация с интернетом не лучше, завтра, вероятно, я не смогу выложить главу, потому что не вернусь в город и не подрублюсь к общественному вайфаю но если что, я не пропадаю, просто пару дней если не будет, не переживайте, я все еще тут и готов продолжать выкладку а пока можете поставить лайк и написать коммент, что думаете о прключениях Генри и Валери

Глава 13. В которой мы добираемся до Лос-Анджелеса, и я чувствую себя туристом в зоопарке

От лица Генри

Утро выдалось серым и туманным. Океан дышал тяжело, как старик после долгой ходьбы, и волны лениво облизывали скалы под домом Эсперансы. Мы позавтракали остатками рыбного супа, собрали вещи — две сумки, одна куртка на двоих, револьвер с тремя патронами и мешочек сушёной рыбы — и вышли на крыльцо. Эсперанса стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на нас как на детей, которые собрались в опасное путешествие.

— Деньги есть? — спросила она.

— Немного, — ответила Валери.

— Документы?

— Документов нет.

— Оружие?

— Есть кое-что.

Эсперанса вздохнула и сунула мне в руку свёрток — хлеб, сыр, вяленую рыбу.

— Еды хватит на день. Дальше — сами.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Она посмотрела на Валери долгим взглядом. — Береги себя, девочка.

— Постараюсь.

— Не старайся. Делай.

Валери обняла её — коротко, но крепко, — и мы пошли. Дорога от Сан-Исидро до шоссе занимала милю по пыльному просёлку. Мы шли молча, слушая крики чаек и шум прибоя. Когда добрались до шоссе, солнце уже поднялось над горами, и асфальт начал плавиться.

Я поднял руку. Первая машина — старый фермерский грузовик — проехала мимо. Вторая — тоже. Третья — новенький Шевроле Камаро с белой женщиной за рулём — даже не притормозила.

— Так мы до вечера простоим, — заметил я.

— Потерпи, — сказала Валери. — В Калифорнии чернокожая женщина и белый мужчина в обносках — не лучшая комбинация для попутки.

— Это расизм или белый снобизм?

— И то, и другое.

Наконец у обочины затормозил разрисованный фургон — старый Форд, расписанный цветами, пацификами и надписями «Make Love, Not War». Из окна высунулся парень лет двадцати пяти, с длинными волосами, в круглых очках и с бисерной фенечкой на шее. В фургоне пахло марихуаной, сандаловым деревом и чем-то ещё — кажется, несвежей едой.

— Эй, вы куда? — спросил он.

— В Лос-Анджелес, — ответила Валери.

— О, круто! Я тоже! Запрыгивайте.

Мы запрыгнули. Внутри фургона было тесно: заднее сиденье завалено одеялами, книгами и коробками с кассетами. На приборной панели болтался маленький пластмассовый Будда. Водитель представился как Рикки — «как Рикки Нельсон, только без денег». Он был хиппи до мозга костей: верил в астрологию, мир во всём мире и скорый контакт с инопланетянами.

— Вы слышали про зелёных человечков? — спросил он, сворачивая на шоссе.

— В общих чертах, — ответил я.

— Они реальны, чувак. Я сам видел тарелку над Мохаве в прошлом году. Она висела, как будто ждала чего-то. А потом — бах! — и исчезла. Я сразу понял: они не враги. Они просто наблюдают. Типа, как мы смотрим на муравейник. Им интересно, что мы делаем.

— И что мы делаем? — спросила Валери.

— Воюем, — сказал Рикки. — Постоянно воюем. Вьетнам, холодная война, расизм, всё это. Они смотрят и думают: «Ну и дурные же эти люди». Я с ними согласен.

Я вспомнил Сэма, Ларса, Свидетелей Небесного Света. В этом мире слова хиппи про инопланетян были не бредом, а констатацией факта, но всё равно, сидеть с обдолбышем рядом и всерьёз обсуждать летающие тарелки для меня до сих пор не входит в разряд нормального.

— А что ты знаешь про океан? — спросил я.

— Океан? — Рикки задумался. — Слышал, что нацисты в 45-м там взорвали ядерку, и теперь там какая-то хрень происходит. Под водой что-то шевелится. И зелёные человечки к этому имеют отношение.

— Что за хрень? — не знаю, как у нацистов, но вроде ядерное оружие появилось уже после войны и у США, хотя кто этот мир знает.

— Не знаю. Просто если узнаешь, не захочешь спать по ночам...

Мы ехали около часа, когда увидели на обочине человека с чемоданчиком. Он отчаянно голосовал, но никто не останавливался. Рикки, как истинное дитя Вудстока, тут же свернул к обочине.

— Эй, друг! Тебе куда?

— В Лос-Анджелес, — сказал человек. Он был в мятой шляпе, в костюме, который знавал лучшие дни, и с таким выражением лица, будто ему только что сообщили, что его собака умерла, а страховая компания не выплатит компенсацию.

— Запрыгивай!

Человека звали Говард, и он был страховым агентом. Коммивояжёром. Тем приятным парнем, который звонит в дверь и предлагает застраховать жизнь за десять долларов в месяц. За последние три недели он не продал ни одного полиса, и теперь возвращался в Лос-Анджелес, чтобы, по его словам, «получить расчёт и уволиться к чёртовой матери».

— Что я делаю не так? — спросил он, обращаясь ко всем сразу. — Я стучу в дверь, улыбаюсь, говорю: «Здравствуйте, я представляю компанию „Надёжное будущее“». А мне захлопывают дверь перед носом. Иногда буквально.

— Может, люди не хотят думать о будущем? — предположил Рикки.

— Все хотят думать о будущем! Будущее — это единственное, что у нас есть!

Я вздохнул. В начале этой жизни я работал в страховой компании, можно сказать, я познал эту кухню изнутри.

— Можно вопрос? — спросил я.

— Валяй.

— Ты когда стучишь в дверь, что ты говоришь?

— Я говорю: «Здравствуйте, я представляю компанию „Надёжное будущее“. Мы предлагаем лучшие условия по страхованию жизни в Калифорнии».

— Вот в этом и проблема.

— В чём?

— Ты продаёшь страховку. А должен продавать спокойствие.

Говард нахмурился. Я продолжил:

— Не говори про условия. Не говори про проценты. Скажи: «Знаете, миссис Джонс, я вчера разговаривал с одним человеком, который думал, что с ним ничего не случится. А сегодня его жена и двое детей остались без гроша. Потому что он думал, что с ним ничего не случится». А потом помолчи. Пусть она сама представит.

Говард смотрел на меня как на пророка.

— И что потом?

— Потом она спросит: «И сколько это стоит?» Вот тогда и называй цену. Но не раньше.

— Чёрт, — сказал он. — Чёрт! Это же гениально.

Валери покосилась на меня.

— Откуда ты знаешь?

— Я много чего знаю о страховании, — сказал я. — Это моя суперсила. — Не говорить же им, что это дешёвая манипуляция из любой рекламы двадцать первого века.

Рикки засмеялся. Говард достал блокнот и начал записывать.

Часа через два мы подъехали к блокпосту.

На шоссе стояли две полицейские машины, а между ними — временный шлагбаум. Офицеры проверяли документы у водителей. Я напрягся.

— Спокойно, — тихо сказала Валери. — Если что, я офицер полиции. Временно отстранённый, но значок у меня есть. Иногда помогает.

— Иногда — это не всегда, — ответил я.

— Значит, используй свои суперсилы.

Я закрыл глаза и потянулся к сознанию офицера у шлагбаума. Ему было лет пятьдесят. Он устал — спина болела, ноги гудели. Он стоял здесь с шести утра и мечтал о кружке холодного пива. Я вложил ему мягкую мысль: «В этом фургоне нет ничего интересного. Пара хиппи и туристы. Проверять долго, возиться лень. Проще пропустить».

— Документы, — сказал он, когда фургон остановился.

— Конечно, офицер, — Рикки протянул права.

Офицер взял их, посмотрел, потом заглянул в фургон. Я почувствовал, как его взгляд скользнул по мне, по Валери, по Говарду. В голове у него крутилось: «Хиппи, бродяги, чернокожая... Господи, как я устал. Пропустить и забыть».

— Ладно, проезжайте, — он махнул рукой.

Рикки нажал на газ, и фургон покатил дальше. Я выдохнул.

— Ты что-то сделал? — спросила Валери.

— Да. Предложил ему подумать о пиве.

— И всё?

— Он очень хотел пива.

К полудню мы остановились у придорожной закусочной. Рикки пошёл заправлять фургон, Говард — звонить жене, а мы с Валери взяли кофе и один бургер на двоих. Денег было не так уж и много.

За соседним столиком сидели двое дальнобойщиков. Они обсуждали новости, которые не так давно слышали по радио. Я уловил обрывки мыслей: «...эти двое, из Арден-Флэтс... федералы обещают награду... террористы... говорят, у них оружие...»

— Тихо, — сказал я Валери. — За соседним столиком нас обсуждают. Не нас лично — новости.

Она кивнула и уткнулась в бургер. Один из дальнобойщиков повернулся и посмотрел на нас. Его взгляд задержался на Валери дольше, чем следовало. Его мысли были: «Чернокожая баба с белым мужиком. Странно. И одеты как бродяги. Может, проверить? Нет, лень. Да и какое мне дело».

Я мягко добавил ему: «Не обращай внимания. Ты хочешь доесть и уехать».

Он отвернулся и больше не смотрел.

— Опять? — спросила Валери.

— Опять.

— Ты когда-нибудь устаёшь?

— Постоянно. Но лучше устать, чем перестреливаться с федеральными агентами.

Вечером мы остановились в дешёвом мотеле на окраине какого-то городка. Рикки поехал дальше — ему нужно было в Сан-Франциско, а нам — в Лос-Анджелес. Говард, окрылённый моими страховыми советами, тоже поехал с ним — «Я попробую продать пару полисов в Сан-Франциско! Может, там люди добрее!»

Мы попрощались, и фургон укатил в закат. А мы остались вдвоём в мотеле «Пальмы» — двенадцать долларов за ночь, клопы в комплекте, душ через раз.

Комната была крошечная — кровать, стул, маленький пузатый телевизор, который не работал. Окно выходило на парковку. Мы лежали на кровати, глядя в потолок, где кто-то до нас приклеил светящиеся звёзды.

— И это наш номер для новобрачных, — сказала Валери.

— Я представлял его иначе.

— Как?

— Там был бы океан. И закат. И никаких клопов.

Она улыбнулась и положила голову мне на плечо. Мы лежали молча, слушая, как за стеной кто-то ругается на испанском.

— Что будем делать в Лос-Анджелесе? — спросил я.

— У меня есть связи. Друзья и старые контакты в криминальном мире. Смогут достать документы. А с документами — затеряемся. В большом городе легче спрятаться.

— А потом?

Она помолчала. Потом сказала:

— Потом — будем решать проблемы по мере поступления.

— Это мой план.

— Я знаю. Я его украла.

Я усмехнулся. Она подвинулась ближе, и мы уснули — впервые за много дней без оружия под подушкой. Револьвер лежал на тумбочке, и в нём было три патрона. Но этой ночью они нам не понадобились.

Утром мы поймали попутку — старый пикап с мексиканским фермером по имени Мак, который вёз апельсины на рынок. Он не говорил по-английски, но Валери переводила. В кузове, среди ящиков с апельсинами, мы и проехали последние сорок миль до Лос-Анджелеса.

Город появился на горизонте внезапно — сначала облако смога, потом верхушки небоскрёбов, потом бесконечная лента шоссе, забитая машинами. Пальмы на фоне заката. Реклама «Кока-Колы» размером с дом. Неоновые вывески, которые ещё не зажглись, но уже обещали: здесь — счастье, здесь — успех, здесь — американская мечта.

Мак высадил нас на восточной окраине, там, где заканчивались туристические открытки и начинался другой Лос-Анджелес.

Мы шли пешком через Уоттс.

Два года назад здесь были пожары. Восстание 1965-го оставило шрамы, которые до сих пор не зажили: обгорелые остовы зданий, пустыри, заборы, заклеенные выцветшими плакатами «Black Power». Но на тех же улицах играли дети, старухи сидели на крылечках домов, из окон доносился джаз. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Валери шла спокойно — здесь она была своей. На неё смотрели, но не враждебно, а с любопытством. Кое-кто даже здоровался, и она отвечала — коротко, по-местному, будто и не уезжала.

— Ты здесь жила? — спросил я.

— Нет. Но патрулировала. Знаю многих.

— Тебя здесь уважают.

— Я не брала взяток. Этого достаточно, чтобы тебя уважали в Уоттсе.

Мы прошли ещё квартал, когда дорогу нам преградили трое. Молодые, лет по восемнадцать-двадцать. У старшего — бита на плече, у второго — цепь на поясе, третий просто стоял, скрестив руки. Они вышли из переулка небрежно, как будто гуляли, но я сразу почувствовал: это не случайная встреча.

— Эй, сестра, — сказал старший, глядя на Валери. — Кто этот белый?

— Друг, — ответила она спокойно.

— Друг, — повторил парень, пробуя слово. — Что-то я его раньше здесь не видел. А ты, — он перевёл взгляд на меня, — ты кто такой? Коп?

— Нет, — сказал я.

— Может, из федералов? Они сейчас везде шныряют. Говорят, двух террористов ищут. Может, ты один из них?

Я уже готовился вмешаться ментально — не грубо, просто внушить им, что мы не стоим их внимания, — но Валери опередила меня. Она сделала шаг вперёд.

— Ты знаешь Лероя Брукса? — спросила она.

Старший нахмурился.

— Лероя? Из Пятьдесят четвёртой?

— Да. Спроси у него, кто такая Грин. Он тебе расскажет.

Парень посмотрел на неё, потом на своих. Что-то в его голове щёлкнуло.

— Так ты та самая Грин? Которая первый черный коп в управлении?

— Она самая.

Повисла пауза. Потом старший медленно опустил биту.

— Лерой говорил, ты вытащила его брата из облавы. Не сдала, хотя могла.

— Я помню.

— Ладно, — он отступил в сторону. — Проходите. Извини, сестра. Мы просто проверяем чужаков. Сама знаешь — сейчас такое время.

— Знаю, — сказала Валери. — Спасибо.

Мы прошли мимо них. Я чувствовал спиной их взгляды, но угрозы больше не было.

— Лерой Брукс? — спросил я, когда мы отошли на безопасное расстояние.

— Местный активист. Его брата подставили с наркотиками, я помогла замять дело. С тех пор я здесь вроде как своя.

— Вроде как?

— В Уоттсе «вроде как свой» — это высшая степень доверия. Здесь никому не доверяют полностью.

Потом мы вышли в белый район — и атмосфера изменилась мгновенно. Не то чтобы кто-то кричал или швырял в нас камни — нет. Просто взгляды стали тяжелее, а воздух — холоднее. Валери шла, глядя прямо перед собой, и я вдруг понял: она привыкла. Она живёт так каждый день.

Мы шли по Голливудскому бульвару. Аллея славы — звёзды с именами, туристы с фотоаппаратами, уличные музыканты. Глянцевый фасад американской мечты. Но я уже видел достаточно, чтобы знать: за этим фасадом — другое.

— Знаешь, — сказал я, — в моём... в общем, там, откуда я родом, Лос-Анджелес считают городом звёзд.

— Так и есть, — ответила Валери. — Только звёзды разные. Для туристов — кино. Для местных — полицейские сирены. Для таких, как я, — те, кто выжил и не сломался.

Мы прошли мимо переулка, где на куче картона лежал человек. Он был без сознания — или спал. Рядом валялся пустой шприц. Никто не обращал на него внимания. Он был частью пейзажа.

— Две стороны одной медали, — сказал я.

— Трёх, — поправила Валери. — Есть ещё третья — та, которую не видят ни туристы, ни бомжи. Там живут люди вроде моих криминальных контактов.

— Ты работаешь с бандитами?

— В целом нет, — сказала она. — Но вербую мелких преступников, чтобы узнавать информацию о глобальных событиях их мира, по косвенным признакам, разумеется. И однажды мне попался компромат на одного изготовителя поддельных документов. Во время налёта на банк оттуда вытащили пачку бланков и клише государственного образца, теперь он делает настоящие американские документы. Их немного, они дорогие, но я думаю, для нас он прибережёт парочку копий.

— Надеюсь, он не потребует взамен наши головы.

— Он потребует деньги. Но у меня есть что-то дороже денег — информация о том, как он обворовал и кинул своих, стоит мне только достать документы из схрона, как его тут же разберут на части свои же.

Мы уже подходили к корейскому кварталу, когда сзади раздался звук полицейской сирены — короткий, требовательный. Я обернулся. Патрульная машина — старый Шевроле с надписью «LAPD» — медленно катила за нами. За рулём сидел молодой коп, а рядом — старый, с седыми усами и лицом человека, который давно не получал от жизни ничего хорошего.

— Эй, вы двое, — сказал старый, опуская стекло. — Стоять.

Мы остановились. Валери выпрямилась, но руки держала на виду.

— Документы, — потребовал старый.

— Документов нет, — сказала она. — Я офицер Грин, LAPD. Могу показать значок.

— Значок? — старый прищурился. — Чернокожая женщина с белым мужиком, без документов, в рванье. И ты говоришь, что ты коп?

— Коп под прикрытием, — поправила она. — Но значок при мне.

Он вылез из машины, подошёл ближе. Молодой остался за рулём, смотрел на нас с лёгким любопытством.

— Покажи, — сказал старый.

Валери достала значок. Он взял его, повертел, потом вернул.

— Ладно, офицер Грин. Допустим, значок настоящий. Что ты делаешь в этом районе без документов и с бродягой?

— Нахожусь под прикрытием.

— Под прикрытием. — Он скрестил руки на груди. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, что ты никакой не офицер. Ты просто шлюха, которая стянула значок у клиента. А этот, — он кивнул на меня, — твой сутенёр. Или клиент. Или и то, и другое.

Я почувствовал, как Валери зажглась. Её гнев был холодным, контролируемым, но очень, очень глубоким. Она ничего не сказала. А я закрыл глаза.

Я не стал давить. Не стал приказывать. Я просто нашёл в голове старого копа ту самую усталость, которая была у офицера на блокпосте, и усилил её. «Они не стоят твоего времени. Они никто. Отпусти. Поезжай. У тебя есть дела поважнее».

Старый коп моргнул. Что-то в его лице изменилось — агрессия сменилась апатией.

— Ладно, — сказал он. — Проваливайте. Чтоб я вас больше не видел.

Он сел в машину. Молодой напарник, который всё это время молчал, пожал плечами и завёл двигатель. Патрульная машина уехала. Валери выдохнула.

— Что ты ему внушил?

— Ничего особенного. Просто напомнил, что он устал.

— А он устал?

— Все устали. Просто некоторые вымещают усталость на других.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты мог бы заставить его покончить с собой. Или убить кого-нибудь.

— Мог бы, — согласился я. — Но не хочу.

— Почему?

— Потому что если я начну, то не смогу остановиться.

Мы зашли в маленький бар в корейском квартале — просто чтобы переждать жару и прийти в себя. Бар назывался «Сеул» и пах кимчи, пивом и старым деревом. За стойкой стоял хозяин — пожилой кореец с морщинистым лицом и цепким взглядом. Он кивнул нам и налил две кружки холодного чая, не спрашивая. Кроме нас, в баре сидел только один посетитель — старый мексиканец с седыми усами, в выцветшей армейской куртке. Он пил пиво и смотрел в одну точку.

— Buenas tardes, — сказал он, когда мы сели.

— Buenas tardes, — ответила Валери.

Он оглядел нас — двух бродяг в пыльной одежде, — и, видимо, решил, что мы стоим разговора.

— Вы откуда?

— С севера, — сказала Валери.

— С севера, — повторил он. — Я сам из Сан-Диего. Но здесь живу уже двадцать лет. — Он отхлебнул пива. — Воевал в Европе. Второй фронт. Думал, если пролью кровь за эту страну, меня будут уважать. — Он усмехнулся. — Но нет. Для них я всё равно просто мексикашка.

Валери кивнула. Она понимала.

— А ты? — спросил он меня.

— Я не воевал, — сказал я. — Но уважать меня тоже особо не за что.

Он хохотнул.

— Честно. Это хорошо. Честность — это единственное, что у нас осталось. — Он поднял кружку. — За честность.

Мы выпили.

— Сейчас опять война, — сказал он. — Вьетнам. Мой племянник там. Пишет, что всё плохо. Что они не понимают, за что воюют. Я ему пишу: «Мы тоже не понимали. Но мы вернулись. И ты вернёшься».

— Вернётся, — сказала Валери.

— Надеюсь. — Он допил пиво и встал. — Ладно, мне пора. Удачи вам, бродяги.

— И вам, — сказал я.

Он ушёл. Мы остались вдвоём. В баре было тихо, только где-то на кухне гремела посуда. Я думал о том, что в моём времени этот старик уже умер бы от старости, а его племянник — если вернулся — был бы глубоким стариком. А здесь и сейчас они были живы. И их проблемы были настоящими, не историческими абзацами в учебнике.

— О чём думаешь? — спросила Валери.

— О времени.

— Это философия.

— Это единственное, что у нас есть, — сказал я. — Кроме честности.

Она улыбнулась.

Мы вышли из бара и направились к каналам.

Бетонные русла, пустые и серые, тянулись вдоль улиц, уходя под мосты. Я замер. Это было то самое место. То самое.

— Ты чего? — спросила Валери.

— Знаешь, — сказал я, — когда-нибудь здесь будут снимать фильм. Один из самых крутых. Там будет брутальный мужик на мотоцикле, за ним — грузовик, за рулём которого робот из жидкого металла, и всё это — по этим каналам.

— Ты предсказываешь будущее?

— Нет. Просто уверен, что так и будет.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего, но ничего не сказала.

Снизу, из русла, донёсся рёв моторов. Двое подростков на раздолбанных мотоциклах гоняли по бетонному жёлобу, поднимая тучи пыли. Один из них — длинный, тощий, в бейсболке — попытался сделать резкий поворот и не справился. Мотоцикл завалился набок, парень кубарем покатился по бетону. Второй тут же затормозил, спрыгнул с мотоцикла и бросился к нему.

Мы спустились в русло. Парень уже сидел, потирая ушибленное плечо. Куртка была порвана, но крови не было.

— Цел? — спросил я.

— Да, сэр, — пробормотал он. — Просто дурацкий поворот.

Его друг, коренастый парень в кожаной жилетке, помог ему подняться.

— Спасибо, — сказал он. — Вы не местные?

— Проездом, — ответила Валери.

— Мы здесь часто гоняем. Тут круто — никто не мешает. Копы сюда не суются, им лень спускаться.

— Это хорошее место, — сказал я. — Когда-нибудь оно станет знаменитым.

— Чем? — спросил парень.

— Кино.

Он не сразу осознал, но кивнул. Они завели мотоциклы и уехали, а мы остались стоять в бетонном русле. Солнце садилось за мосты, и тени становились длинными.

— Пойдём, — сказала Валери. — Нам ещё ночлег искать.

Вечером мы нашли ночлежку в корейском квартале — место, где не спрашивали документов, а брали наличными. Комнатушка была ещё меньше, чем в мотеле «Пальмы», но чище. Мы сели на кровать и разложили карту Лос-Анджелеса.

— Завтра я пойду к Ювелиру, — сказала Валери. — В бар «Синий краб». Он поможет с документами.

— Одна?

— Одна. Так безопаснее.

— А если что-то пойдёт не так?

— Тогда у тебя будет возможность снова меня спасти, — она усмехнулась. — Но я надеюсь, что не понадобится.

Я кивнул. Мы легли спать. За окном шумел Лос-Анджелес — город ангелов, который для нас был городом охотников.

Завтра всё должно было решиться. ——— Тут, оказывается, была кнопка опубликовать по времени, поставил на 6 часов, глянем, как работает Сегодня появился мобильный интернет ненадолго, хаха Если бы не нужно было выкладывать главы, с кайфом бы наслаждался покоем в командировке, когда никто не дёргает каждые 5 минут по очень важным вопросам)

Глава 14. В которой мы начинаем жить нормальной жизнью, хотя все вокруг хотят нас убить

От лица Генри

Утро в ночлежке началось с запаха кимчи. Где-то за стеной корейская семья готовила завтрак, и едкий капустный дух пробивался сквозь щели в досках. Валери уже встала — сидела на краю кровати, натягивала брюки.

— Я к Ювелиру, — сказала она. — Ты меня не жди, можешь прогуляться по городу.

— Уверена, что не нужна компания?

— Уверена. Он параноик. Если увидит тебя — решит, что я привела федералов, и сбежит.

Я кивнул и потянулся к её эмоциональному фону. Она была спокойна. Сосредоточена, но не напряжена. Никакой тревоги — только лёгкое нетерпение, как у человека, которому предстоит неприятный, но необходимый разговор. Я не стал копать глубже. Она имела право на свои секреты, как и я на свои. Пока мы были в одной лодке — этого хватало.

— Удачи, — сказал я.

— И тебе. — Она накинула куртку и вышла.

Я остался сидеть на кровати, глядя в потолок. До возвращения Валери у меня было несколько часов. Впервые за много дней я был предоставлен сам себе. Я решил прогуляться.

Я вышел из ночлежки и направился через корейский квартал. Здесь Лос-Анджелес был другим — не глянцевым, не бандитским, а иммигрантским. Вывески на хангыле, запах кимчи и жареного риса из каждой подворотни, старухи в национальных платьях, торгующие овощами прямо с ящиков на тротуаре. Никто не обращал на меня внимания. В этом квартале каждый был чужаком, и я не выделялся.

Я остановился у лотка с едой. Старуха-кореянка с морщинистым лицом и удивительно быстрыми руками сворачивала что-то вроде блинчиков с овощами. Я не знал, как это называется, но пахло вкусно.

— Сколько? — спросил я.

Она посмотрела на меня и сказала что-то по-корейски. Я не понял ни слова. Она повторила, на этот раз показывая пальцами — два. Два цента? Два доллара? Я протянул ей доллар. Она кивнула и дала мне два блинчика и немного сдачи корейскими тугриками.

— Спасибо, — сказал я.

Она улыбнулась беззубым ртом и что-то ответила — кажется, «пожалуйста». Или «приходи ещё». Или «ты странный белый парень, который ест корейскую еду». В любом случае, блинчики были отличные.

Даунтаун Лос-Анджелеса встретил меня шумом, смогом и суетой. Клерки в шляпах спешили на работу, уличные торговцы расхваливали хот-доги, а из динамиков у витрин доносился голос Фрэнка Синатры. Всё это напоминало мне Пасадену — только в десять раз громче и в сто раз грязнее. Я брёл по Мейн-стрит, разглядывая вывески, когда заметил их.

Семейная пара — мужчина в потёртом костюме, женщина в простом платье, двое детей, мальчик и девочка, — сидели за столиком уличного кафе. Напротив них расположился человек в дорогом костюме, с золотым перстнем на пальце и улыбкой, которая обещала всё и не гарантировала ничего. Перед ним лежала папка с документами.

Я притормозил у соседнего столика, сделал вид, что изучаю меню, и прислушался.

— ...программа правительственной поддержки, — втолковывал человек. — Вы получаете бесплатную юридическую консультацию, а заодно — уникальную возможность инвестировать в растущий рынок. Акции компании «Sunset Developments» через год будут стоить втрое дороже.

— Но у нас нет свободных денег, — сказал мужчина.

— А деньги и не нужны! — улыбка стала ещё шире. — Вы берёте кредит под залог вашего ранчо — всего 5 процентов годовых! Акции растут, вы продаёте их через год, погашаете кредит и остаётесь с прибылью. Это же элементарная математика! Правительство гарантирует...

Я слушал его мысли. Это было всё равно что заглянуть в помойное ведро. Он думал о том, как глупы эти провинциалы, как легко их обвести вокруг пальца. Он думал о том, что «Sunset Developments» — это пустышка, которую он сам зарегистрировал на бомжа три месяца назад, и что через неделю она исчезнет вместе с деньгами инвесторов. Он думал о том, что ранчо в Техасе стоит тысяч двадцать, а он получит его примерно за пять, которые уже вывел из другой схемы.

И всё это — под прикрытием правительственной программы юридической помощи бедным слоям населения. Серьезно, ему даже правительство платило неплохую зарплату за работу. Шиковать не получится, но для того, кто так мало работает и просто оформляет бумажки — прилично.

Я отложил меню и подошёл к столику.

— Прошу прощения, — сказал я. — Я невольно услышал ваш разговор. Вы сказали, что представляете правительственную программу?

Человек посмотрел на меня с лёгким раздражением.

— Да. Программа поддержки малого бизнеса. А вы, собственно, кто?

— Просто неравнодушный гражданин. — Я улыбнулся. — А не могли бы вы показать ваше удостоверение? Номер программы? Печать департамента?

Его мысли заметались. ..Кто этот тип? Коп под прикрытием? Нет, одет как бродяга. Может, просто любопытный идиот? Надо его отшить..

— Удостоверение я показываю только клиентам, — сказал он холодно. — Вас это не касается.

Я наклонился к нему и тихо, чтобы слышал только он, сказал:

— А знаете, что я вижу, когда смотрю на вас?

— Что? — он нервно сглотнул.

Я не ответил словами. Я просто вложил ему в голову одну простую картинку. Ту, что он сам спрятал в глубине сознания: тюремная камера, решётка, серые стены. И ощущение — ледяной, парализующий страх, смешанный с пониманием: всё кончено, всё рухнуло, все его махинации раскрыты, и теперь он проведёт ближайшие десять лет в камере с человеком, которого будет называть «дорогой».

Он побледнел. Золотой перстень звякнул о край стола — у него задрожали руки.

— Я... Мне нужно идти, — пробормотал он. — Простите, я... я вспомнил, у меня встреча...

Он схватил папку и почти бегом бросился прочь. Женщина удивлённо посмотрела ему вслед.

— Что с ним? — спросила она.

— Кажется, у него случился приступ совести, — сказал я. — Редкое заболевание. Почти не лечится.

Мужчина нахмурился.

— Подождите, так это был мошенник?

— Он самый. Акции, которые он вам продавал, ничего не стоят. Компания зарегистрирована три месяца назад и исчезнет через неделю. А ваше ранчо ушло бы в банк.

Женщина ахнула. Мужчина сжал кулаки.

— Я так и знал! Я говорил Элис, что это подозрительно!

— Ты говорил, что тебе не нравится его галстук, а не что это подозрительно, — поправила она.

— Галстук тоже был подозрительный!

— Ладно, — я поднял руки. — Дальше разбирайтесь сами. Но советую никогда не подписывать бумаги, связанные с деньгами, не прочитав их с юристом. Даже если вам обещают золотые горы, а юрист берёт приличные деньги за консультацию.

— Спасибо вам, мистер...?

— Просто Генри.

Я развернулся и пошёл следом за мошенником. Тот сидел в своей машине — новеньком Кадиллаке, — и пытался отдышаться. Я постучал в окно. Он вздрогнул.

— Ещё раз здравствуйте, — сказал я. — У меня к вам деловое предложение.

Через пять минут у меня были ключи от его квартиры и его машины, все наличные, что были при нём (около трёх тысяч долларов), и его письменное заявление об увольнении, которое он должен был отнести в офис. Ещё через час — после того как я тщательно протёр Кадиллак от отпечатков — машина стояла в Уоттсе с ключами в замке зажигания. К утру её либо угонят, либо разберут на запчасти. Мошенник же в это время сидел в автобусе на пути в Дакоту и думал о том, что деньги — это зло и что ему срочно нужно стать буддистским монахом. По крайней мере, это был его план на следующие пару недель.

Когда Валери вернулась, я пересчитывал деньги на кровати.

— Ограбил банк? — спросила она с порога.

— Пока нет. Но один госслужащий решил спонсировать нашу новую жизнь.

— Госслужащий?

— Мошенник под прикрытием. Разводил семью из Техаса на кредит под залог ранчо.

— И ты...

— Внушил ему страх перед деньгами и желание уехать из города. Квартиру мы не берём — слишком рискованно. Машину я бросил в Уоттсе. А деньги оставил. Здесь около трёх тысяч.

Валери посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты странный, Генри.

— Я знаю.

— Ты ограбил грабителя.

— Ирония судьбы.

Она покачала головой, но в её глазах была улыбка.

— Как прошла встреча с Ювелиром? — спросил я.

— Нормально, — сказала она. — Документы будут готовы через пару недель. Нужно подождать.

Я кивнул, не заметив в её голосе ни тени лжи. Она говорила спокойно, ровно — и эмоции её были ровными, очень ровными. Если она что-то и скрывала, то очень хорошо.

Тем временем в Сан-Исидро

Двое мужчин в кожаных жилетках с нашивкой «Пустынные ястребы» выбили дверь дома Эсперансы ранним утром. Старуха сидела на кухне, чистила рыбу. Она не закричала, не попыталась бежать — только подняла глаза и посмотрела на незваных гостей с тем особым безразличием, которое вырабатывается у людей, переживших мужа, войну и две попытки ограбления.

— Где они? — спросил тот, что повыше, с татуировкой скорпиона на шее.

— Кто — они?

— Чернокожая сука и её белый дружок. Они были здесь.

— Здесь много кто был, — сказала Эсперанса. — Память уже не та. Может, чаю?

Татуированный перевернул стол. Рыба, нож, разделочная доска — всё полетело на пол.

— Я спрошу ещё раз, — сказал он. — Где они?

Эсперанса посмотрела на разбросанную рыбу, на нож, который валялся в углу, и вздохнула. Она была слишком стара, чтобы бояться смерти, и слишком горда, чтобы унижаться перед бандитами.

— Уехали, — сказала она. — Неделю назад.

— Куда?

— В Лос-Анджелес. Точнее не знаю.

Татуированный навис над ней.

— Ты врёшь, старуха.

— Я никогда не вру, — ответила она. — Это грех.

Он ударил её — несильно, просто чтобы показать, что может. Голова Эсперансы дёрнулась, но она не издала ни звука. Только смотрела на него своими тёмными, как океан, глазами.

— Лос-Анджелес, — повторила она. — Больше я ничего не знаю.

Они обыскали дом — перевернули кровать, выпотрошили шкаф, разбили пару тарелок, — но не нашли ничего интересного. Перед уходом татуированный наклонился к Эсперансе и сказал:

— Если соврала — вернёмся. И тогда это будет не просто визит вежливости.

— Я знаю, — сказала она. — Приходите. У меня есть ружьё.

Они ушли, хлопнув дверью. Эсперанса посидела ещё минуту, глядя на разгромленную кухню. Потом встала, подняла нож и принялась собирать рыбу. Вечером она позвонила своей старой подруге из Уоттса и сказала: «Передай Валери, что её ищут. Пусть будет осторожна». Но старая женщина не знала, где Валери, и сообщение затерялось в пустоте.

Тем временем в Лос-Анджелесе, в баре «Синий краб»

Куратор ждал.

Он сидел за тем же столиком, что и две недели назад, пил кофе и делал вид, что читает газету. Бармен уже привык к нему и не задавал вопросов. Куратор вспоминал.

Три года назад он сидел в баре «У Эла» в южном Лос-Анджелесе и смотрел на молодую чернокожую женщину в форме офицера полиции. Она была зла — на коллег, на систему, на весь мир. Он заговорил с ней. Сказал: «Есть место, где ваши способности оценят по достоинству». Она не поверила, но заинтересовалась. Потом были книги, статьи, разговоры. Потом — первые донесения. Первый позывной. Первый риск.

Она была лучшим агентом из тех, кого он завербовал. Умная, хладнокровная, с идеальным прикрытием. Он ей неиронично гордился. И теперь она пропала.

Куратор допил кофе, расплатился и вышел. В машине он достал портативный передатчик и отправил короткое сообщение в Москву. Текст был сухим, как приговор:

«Агент „Рыжая“ на связь не вышла. Местонахождение неизвестно. Предположительно: раскрыта или ликвидирована, попала под влияние объекта или дезертировала. Рекомендую объявить в розыск. Запрашиваю дальнейшие инструкции».

Он отправил сообщение и закурил. Где-то в Москве, в кабинете без окон, это сообщение прочитают и начнут действовать. Медленно, но неотвратимо. Если Валери Грин жива — её найдут. Если она переметнулась — её ликвидируют. Третьего не дано.

От лица Генри

Следующие две недели прошли почти нормально.

Мы сняли комнату на восточной окраине — в доме пожилой мексиканской пары, которая не задавала вопросов и брала плату наличными. Комната была маленькая, но с отдельным входом и без клопов — что по меркам нашей прежней жизни было роскошью.

Валери устроилась диспетчером в таксопарк «Северная звезда» — сидела в будке, общалась с водителями по рации, координировала вызовы. Работа была скучная, но безопасная: лицо никто не видел, документы проверили формально, платили немного, но хватало. Иногда она приносила домой обрывки разговоров — где копы ставят блокпосты, где ищут очередных бандитов, куда лучше не соваться.

Я устроился автомехаником в мастерскую «У Пабло» — старый гараж на отшибе, где работали трое мексиканцев, один филиппинец и я. Пабло, хозяин, был толстым лысым мужиком с руками по локоть в масле и душой нараспашку. Когда я пришёл наниматься, он спросил: «Чинить умеешь?» Я ответил: «Умею». Он дал мне разобранный карбюратор и сказал: «Собери». Я собрал, отличная разминка памяти для того, кто в детстве с десяток раз за десять лет разбирал и собирал карбюратор на дедовском москвиче. Он хмыкнул и сказал: «Принят. Десять долларов в день. И смотри, не воруй инструменты».

Так я стал механиком.

Работа мне нравилась. Никаких мыслей о страховых таблицах, никаких байкеров, никакой стрельбы — только движки, карбюраторы, свечи зажигания. Руки пахли бензином, спина к вечеру ныла, а в голове было пусто. Это было лучшее, что со мной случалось за последние месяцы.

Где-то через неделю в мастерскую прикатил раздолбанный Форд — старый, скрипучий, с двигателем, который кашлял, как чахоточный. Владелец, нервный мужчина в шляпе, сказал, что три мастерских не смогли найти неисправность. Пабло почесал затылок и позвал меня.

— Слушай, Гринго, — сказал он — Посмотри, что с этой развалиной.

Я склонился над работающим двигателем и прикрыл глаза. Не для чтения мыслей — просто чтобы сосредоточиться. Я не слушал двигатель ушами. Я чувствовал его вибрации — как будто у мотора был слабый, едва уловимый пульс. Где-то в глубине что-то было не так — не громкий стук, а тихое, ритмичное биение, которое не совпадало с общим ритмом.

— Третий цилиндр, — сказал я. — Поршневое кольцо. Оно не сломано, но деформировано. Пропускает масло в одну сторону и картерные газы в другую.

Пабло уставился на меня.

— Ты уверен? Без разбора?

— Разберите — увидите.

Разобрали. Поршневое кольцо было деформировано. Пабло долго смотрел на меня, потом покачал головой.

— Ты либо гений, либо колдун.

— Гений, — сказал я. — Определённо гений.

После этого случая мексиканцы в мастерской начали меня уважать. Филиппинец, молчаливый парень по имени Мигель (да, филиппинец с испанским именем — так бывает), даже угостил меня домашними эмпанадами. Это была высшая форма признания.

Вечерами мы с Валери сидели на заднем дворе, пили холодный чай и разговаривали. Иногда — о том, что было. Чаще — о том, что будет. Мы не строили планов дальше следующей недели, но это и не требовалось. Мы просто жили.

Она рассказывала про таксопарк. Про водителей — старых, ворчливых, вечно спорящих из-за маршрутов. Про диспетчерскую, где пахло кофе и табаком, и где на стене висел один-единственный плакат — «Разыскиваются», с нашими фотороботами. Она сказала об этом буднично, как о погоде, но я понял: каждый день, приходя на работу, она видит наши лица. И каждый день делает вид, что это просто бумажка на стене.

— Тяжело? — спросил я.

— Привыкла, — ответила она. — Там ещё плакат «Не курить» и календарь за прошлый год. Фотороботы просто часть интерьера.

Про «не курить» и календарь она, конечно, добавила, чтобы смягчить. Но я оценил.

Она рассказывала про водителей — и про их шуточки. В первый же день, когда она села за рацию, старый таксист по имени Карл сказал: «О, у нас теперь диспетчер — женщина. И чернокожая, судя по голосу. Два в одном. Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что ты звучишь сексуально?» Валери, не моргнув глазом, ответила: «Надеюсь, ты не обидишься, если я скажу, что ты звучишь как старый пень, который пора списывать на свалку».

В диспетчерской повисла тишина. А потом Карл заржал — громко, заливисто, — и сказал: «О, она мне нравится! Эта останется!»

С тех пор её подкалывали регулярно, но без злобы. Один водитель, мексиканец по имени Эктор, как-то спросил: «Слушай, а ты вообще замужем? А то у меня племянник есть, хороший парень, работает на стройке». Валери ответила: «Я в бегах, Эктор. Федералы ищут. Боюсь, твоему племяннику это не понравится». Эктор решил, что она шутит, и засмеялся. Она не стала его разубеждать.

Другой водитель, пожилой еврей по имени Сол, сказал: «Знаешь, девочка, у тебя голос как у моей покойной жены. Она тоже была чернокожей. И тоже не давала мне спуску». Валери улыбнулась и ответила: «Значит, она была хорошей женщиной, Сол».

Сол вздохнул и сказал: «Лучшей».

После этого он всегда брал самые дальние вызовы, когда она дежурила.

———

Один раз я помог соседке миссис Гарсиа найти её кошку. Кошка сбежала через окно и спряталась где-то в районе. Миссис Гарсиа плакала, обошла все дворы, но не нашла. Звали кошку Луна — чёрная, пушистая, с белым пятном на груди. Миссис Гарсиа показывала всем фотографию, как ребёнка.

— Она моя единственная семья, — причитала она. — Муж умер, дети уехали, только Луна осталась.

Я закрыл глаза и потянулся к сознанию кошки — не читать мысли, это было невозможно, а просто почувствовать, где она находится. Сознание Луны было как крошечный шарик света — маленькое, тёплое, напуганное. Она была где-то рядом, в темноте, и ей было страшно. Я пошёл за этим шариком, петляя по переулкам, пока не упёрся в заброшенный дом через два квартала. В подвале, за старой бочкой, сидела Луна — грязная, дрожащая, но живая.

Когда я вытащил её, она поцарапала мне руку, но миссис Гарсиа это не волновало. Она прижала кошку к груди и заплакала. А потом посмотрела на меня и сказала:

— Вы святой, мистер Генри. Настоящий святой.

— Я просто люблю кошек, — ответил я.

Валери потом долго смеялась.

— Святой Генри, покровитель бродячих кошек и ограбленных техасцев.

— Звучит как титул.

— Ты его заслужил.

В другой раз к Валери на улице пристали трое подвыпивших парней. Она уже собиралась достать револьвер, но я подошёл сзади и мягко внушил им, что они сейчас хотят пойти домой и лечь спать. Они ушли, даже не обернувшись.

— Ты портишь мне удовольствие, — сказала она.

— Какое удовольствие?

— Разбираться с ними самой.

— Извини. В следующий раз спрошу разрешения.

Она фыркнула, но уголки губ дёрнулись вверх.

А потом начали сгущаться тучи.

Сначала это были мелочи. Валери заметила, что за ней кто-то следит — не постоянно, а урывками. Какой-то тип в кожаной жилетке дважды попадался ей на глаза у таксопарка. Потом другой — у рынка. Они не приближались, не пытались заговорить. Просто смотрели. Валери не могла быть уверена, что это люди Шрама, но интуиция подсказывала: они.

— Может, просто совпадение? — спросил я.

— В Лос-Анджелесе не бывает совпадений, — ответила она. — Особенно таких.

Мы стали осторожнее. Меняли маршруты, не выходили по одному и тому же пути дважды. Но слежка не усиливалась. Видимо, байкеры не были уверены, что это именно она, и просто проверяли.

Тем временем в Лос-Анджелесе, в убежище «Ястребов»

Двое байкеров сидели в прокуренной комнате. На столе стояли бутылки, пепельница, полная окурков, и мутная фотография, сделанная из машины — на ней была видна высокая чернокожая женщина, выходящая из таксопарка. Рядом с фотографией валялся раскрытый журнал с полуголыми девицами — видимо, его изучали до того, как перешли к делу.

— Это она, — сказал первый, татуированный тип, что был у Эсперансы. Он ткнул пальцем в снимок. — Я тебе говорю. Та же походка, тот же рост.

— У тебя все чернокожие на одно лицо, — ответил второй, жилистый парень по имени Рябой. — Посмотри на фото: тут половина лица смазана. Это может быть кто угодно. Хоть твоя мамаша.

— Моя мамаша белая, идиот.

— Ну значит, не твоя мамаша. Уже легче.

Татуированный плюнул на пол.

— Ты не понимаешь. Я не по лицу смотрю. Я по тому, как она двигается. Она коп. Бывший коп. У них выправка особая. Как у лошади на параде.

— Ты у нас эксперт по лошадям?

— Я у нас эксперт по тому, как бабы ходят. Эта ходит как коп. Плечи развёрнуты, спина прямая, шаг ровный. Обычные бабы так не ходят. Обычные бабы виляют задницей.

— Тебе лишь бы на задницу смотреть, — хмыкнул Рыжий. — Может, тебе журнал оставить? Пока Шрам не приехал, успеешь.

— Журнал — для слабаков. Я предпочитаю живой материал.

— Живой материал тебе яйца отстрелит, если это правда она. Ты забыл, что эта сука уложила троих наших у водокачки? И даже не вспотела.

— То была не она. То был Мозг.

— Ага, а она просто стояла и смотрела. Как статуя Свободы. Только чёрная и без факела.

— Заткнись.

— Ладно, молчу. — Рыжий примирительно поднял руки. — Но ты сам подумай: даже если это она — что дальше? Мы её берём, а Мозг остаётся на свободе. И что он сделает, когда узнает, что мы тронули его подружку?

— Ничего не сделает. Потому что мы и его возьмём. Он же будет её искать. Придёт прямо к нам в руки.

— Если он такой крутой телепат, как о нём говорят, он нас вычислит раньше, чем мы его.

— Телепат, — фыркнул татуированный. — Ты веришь в эти сказки? Мозг — просто хитрый ублюдок, который умеет считать в уме. А все эти байки про чтение мыслей — это чтобы Шрам не выглядел идиотом, который потерял бизнес из-за какого-то ботана.

— Ну-ну. Как скажешь. Только потом не говори, что я тебя не предупреждал.

— Предупредил. А теперь давай звонить Шраму. Пусть решает.

Татуированный взял телефонную трубку и набрал номер. Пока шли гудки, Рыжий лениво перелистнул страницу журнала.

— Слушай, а как думаешь, — сказал он задумчиво, — у Мозга с этой Грин что-то есть? Ну, в смысле...

— Конечно есть. Они же вместе живут.

— Нет, я имею в виду — как у них это происходит? Ну, ты понимаешь. Белый мужик, чернокожая баба...

— А тебе-то что? Завидуешь?

— Да нет, просто интересно. Она же здоровая, как лошадь. А он — мелкий клерк. Как они вообще...

— Может, хватит обсуждать их постель? — Татуированный поморщился. — У нас работа вообще-то.

— Работа работой, а любопытство — великая сила, — философски заметил Рыжий и снова уткнулся в журнал. — Ладно, молчу. Звони своему Шраму.

Татуированный дождался ответа и заговорил в трубку:

— Шрам? Это Койот. Мы нашли её. Таксопарк «Северная звезда». Да, та самая. Нет, он не с ней. Но будет. Доказательства? — Он посмотрел на Рыжего, который показал ему средний палец, и сказал: — Доказательства будут. Пришли Моргана для опознания. Если это она — берём обоих.

Он повесил трубку и повернулся к Рыжему.

— Шрам сказал — ждать. Морган приедет через пару дней.

— Ну вот и славно. А пока...

Рябой снова уткнулся в журнал. Татуированный закатил глаза и пошёл за пивом. На сегодня работа была закончена.

Тем временем в Лос-Анджелесе, в оперативном штабе проекта Монток в Лос Анжелесе

Колфилд ходил по комнате, как зверь в клетке. Сирена сидела в кресле, закрыв глаза. На висках — электроды, на коленях — фоторобот Генри Маллоя. Прошло уже больше недели с тех пор, как они прибыли в Лос-Анджелес. И всё это время — ничего.

Вдруг Сирена выпрямилась. Электроды на висках дрогнули.

— Я вижу его! — сказала она. — Санта-Моника. Пирс. Он там, прямо сейчас. Идёт по набережной.

Колфилд схватил рацию.

— Все группы — в Санта-Монику! Пирс! Объект на месте!

Через пятнадцать минут набережная была оцеплена. Агенты в штатском прочёсывали толпу, вглядывались в лица, проверяли аттракционы и кафе. Никого.

— Он был здесь! — повторяла Сирена, сидя в машине с закрытыми глазами. — Я точно видела его. На пирсе, у колеса обозрения. Он стоял и смотрел на воду.

— Когда?! — рявкнул Колфилд.

— Только что! Минут десять назад!

Агенты работали до темноты. Проверили каждый угол, каждого бродягу, каждого туриста с фотоаппаратом. Никакого Генри Маллоя.

На следующий день ситуация повторилась. Сирена снова «увидела» его — на этот раз у входа в парк развлечений. Агенты выехали мгновенно. И снова — никого.

— Он играет с нами, — процедил Колфилд. — Издевается.

— Нет, — сказала Сирена. — Я действительно его вижу. Но...

— Но что?

— Теперь это как эхо. Как будто он был здесь, а сигнал остался. Но это невозможно. Сигнал не может оставаться так долго.

— Значит, он где-то рядом!

— Я уже не знаю, — она потёрла виски. — Я никогда с таким не сталкивалась. Он... он сбивает мой пеленг. Я вижу его там, где его уже нет.

Колфилд выругался.

— И что мне прикажете докладывать в Лэнгли? Что объект научился показывать вам призраков?!

— Докладывайте, что объект силён. Что он каким-то образом научился искажать мой пеленг. И что нам нужно больше времени.

— Время! У нас нет времени!

Но время шло. Агенты прочёсывали Санта-Монику уже четвёртый день. Сирена ещё дважды «видела» Генри — один раз на пляже, другой раз у парковки. И каждый раз — пусто.

На пятый день Колфилд сдался.

— Сворачиваемся, — сказал он. — Его здесь нет. И не было. Вы гоняетесь за призраками, Сирена.

— Это не призраки, — тихо сказала она. — Это он. Я просто не понимаю, как он это делает.

— Вот когда поймёте — тогда продолжим. А пока мы возвращаемся на базу. Будем ждать новой наводки.

Они уехали. Сирена сидела в машине, смотрела в окно и думала о человеке, который мог заставить её видеть то, чего нет. Или то, что было. Или то, что он хотел, чтобы она видела.

«Кто же ты такой?» — думала она.

Ответа не было.

От лица Генри Так прошли три недели. Три недели почти нормальной жизни. Мы работали, ели, спали, гуляли по вечерам. Мы были осторожны, но не параноидальны. Мы были вместе. Однажды вечером, лёжа в кровати, Валери сказала:

— Знаешь, о чём я мечтала в детстве?

— О чём?

— О домике у океана. Маленьком, с верандой. Чтобы по утрам пить кофе и смотреть на волны.

— Как у Эсперансы.

— Да. Только без байкеров, выбивающих дверь.

Я усмехнулся.

— Когда всё закончится — если закончится, — мы найдём такой домик. Обещаю.

Она повернулась ко мне.

— Ты правда веришь, что когда-нибудь всё закончится?

— Верю. Иначе зачем всё это?

Она ничего не ответила, но её рука нашла мою в темноте. Мы лежали молча, слушая, как за окном шумит Лос-Анджелес. Три недели почти нормальной жизни. Три недели, которые могли оказаться последними — или первыми из многих.

Мы этого пока не знали.

—————— Пока еще не знаю результата своего эксперимента с автопубликацией и буду ли еще так публиковать главы или сам заходить и закидывать, чтобы писать заметки в конце. Жду ваши реакции в комментах, лайки и рекомендацию другу, если реально понравилось) видел там, достигли 1000 показов книги) поздравляю всех нас с достижением этой круглой цифры, вообще не ожидал, что новая книга на пустом аккаунте так быстро наберет) думал, будет 2 просмотра - один мой, другой какого-нибудь залётного типа, что перепутал все буквы в своем запросе) А, ну я еще закинул в доп. материалы офицера Валери Грин

Глава 15. В которой мы живём обычную жизнь, а охотники подбираются ближе

От лица Генри

Субботнее утро. Мы с Валери шли по рынку в корейском квартале, и я думал о том, что жизнь наладилась. По крайней мере, насколько это возможно для пары беглецов с фотороботами на каждой улице.

Рынок гудел. Старухи в национальных платьях торговали овощами и рыбой, продавцы расхваливали свой товар на трёх языках, где-то жарили мясо, и дым смешивался с выхлопами проезжающих машин. На углу, у входа в рынок, слепой саксофонист играл что-то из репертуара Колтрейна — пальцы бегали по клапанам, а глаза были закрыты. Я на секунду потянулся к его сознанию — оно было ярким, музыкальным, полным звуков, которые он не слышал ушами, а чувствовал всем телом. Я бросил четвертак в его шляпу. Он не остановился, только чуть кивнул.

— Ты такой сентиментальный, — заметила Валери.

— Просто уважаю людей, которые делают своё дело хорошо.

— Это потому что ты сам делаешь своё дело хорошо. Механик-телепат. Звучит как название фильма ужасов.

— Или комедии. Смотря кто снимает.

Валери выбирала зелень для супа — она обещала сварить что-то мексиканское, — а я просто шёл рядом и глазел по сторонам. У лотка с рыбой Валери задержалась. Продавец, толстый мексиканец с золотым зубом, попытался её обсчитать — назвал цену за фунт, а на весы положил явно меньше.

— Вот этот кусок, — сказала она, указывая на другой. — И не говори мне, что он весит два фунта. Я работала в полиции, я знаю, сколько весит рыба и сколько весит враньё.

Продавец осекся, золотой зуб блеснул в улыбке.

— Прошу прощения, сеньора. Ошибся.

— Конечно ошибся. С каждым бывает.

Я усмехнулся. Валери не нуждалась в моей защите. Она сама была защитой.

Моё внимание привлёк мужчина лет пятидесяти — подтянутый, загорелый, в спортивной майке, с бицепсами, которые говорили о многолетней дружбе с гантелями. Он стоял у лотка с фруктами и внимательно изучал авокадо. Рядом с ним, на стене магазина, висел рекламный плакат «Lay's» — «Betcha can't eat just one». И я вдруг подумал о том, как несправедлив мир.

Вот этому мужику пятьдесят, он в отличной форме. Но быть здоровым и подтянутым в сорок лет сложнее, чем быть жирным. Серьёзно. Чтобы произвести пачку чипсов, нужно картошку посадить, вырастить, собрать, отвезти на завод, помыть, нарезать, обжарить, упаковать. Потом какая-нибудь знаменитость должна прорекламировать это на всю страну. И всё равно пачка чипсов будет стоить дешевле, чем килограмм свежих огурцов. Где справедливость? Где логика?

Я где-то слышал эту мысль раньше — кажется, в прошлой жизни, от какого-то стендап-комика, тогда мне, худому человеку, показалось это не очень актуальным. Сейчас меня пробило на смех.

— Ты чего ржёшь? — спросила Валери.

— Да так, — ответил я. — Думаю о логике продуктового рынка.

Она посмотрела на меня так, как будто жалеет, что вообще познакомилась с таким дебилом, но ничего не сказала. Привыкла.

Мы купили зелень, помидоры, лепёшки и пошли домой. Я нёс сумку, она — пучок кинзы. Солнце припекало, асфальт плавился, а где-то вдалеке играло радио — Элла Фицджеральд пела про лето. Обычный день. Обычная жизнь.

Как будто мы не в розыске. Как будто за нами не охотятся три разные организации.

Тем временем в Лос-Анджелесе, в убежище «Ястребов»

Морган приехал утром. Он был невысок, жилист, с крысиным лицом и цепким взглядом — именно таким, какой нужен, чтобы опознать человека по мутной фотографии и не ошибиться. Койот и Рябой ждали его в прокуренной комнате.

— Ну, показывайте, — сказал Морган.

Койот разложил на столе фотографии — Валери, выходящая из таксопарка, Валери у рынка, Валери на автобусной остановке. Все мутные, смазанные, сделанные из машины.

— И это ваши доказательства? — Морган скривился. — Я по таким снимкам родную мать не узнаю.

— Твою мать вообще никто не узнает, даже твой отец, — хмыкнул Рябой, не отрываясь от журнала.

— Заткнись, Рябой. Ты свою мать вообще не видел — она сбежала, как только ты родился.

— А вот это уже обидно. Я думал, мы друзья.

— Мы коллеги. Разница в том, что друзей я не посылаю на хер.

— А я думал, ты как раз друзей и посылаешь. У тебя с этим хорошо получается.

Койот перебил обоих:

— Хватит! Морган, смотри на фото. Сегодня вечером увидишь её живьём.

— Ладно, — сказал Морган. — Сегодня вечером. Но если это не она — вы мне должны ящик пива за потраченное время.

— Договорились, — сказал Койот.

Рябой, который снова уткнулся в журнал, добавил:

— А если это она — я лично хочу посмотреть, как ты будешь её брать. Слышал, она тебе чуть яйца не отстрелила в прошлый раз.

— Это не она была, а Мозг, — огрызнулся Морган.

— Ну да, ну да. Мозг — это такая удобная отмазка. Мозг всё испортил, Мозг всех вырубил, Мозг спёр твой обед. Ты просто боишься бабу, которая может тебя уложить одной левой.

— Я не боюсь баб. Я боюсь только Шрама, когда он в гневе.

— Это правильно, — сказал Койот. — Шрам в гневе — это страшно. Поэтому не облажайся.

От лица Генри

Вечер. Я стоял у входа в таксопарк «Северная звезда» и ждал Валери. Это стало ритуалом: почти каждый вечер я встречал её после смены, и мы шли домой вместе. Не потому, что я не доверял её способностям — она сама могла уложить любого. Просто так было спокойнее и прогулка в приятной компании.

Я прислонился к стене и прикрыл глаза. Эмпатическая связь с Валери работала как фон — я чувствовал её эмоции, как слабый радиосигнал. Сейчас она была спокойна, даже весела — наверное, опять переругивалась с Карлом или слушала очередную историю Сола.

Я переключился на окружающих. Это вошло в привычку: когда я ждал, я сканировал пространство. Не глубоко — просто поверхностно, чтобы заметить опасность.

И тут я наткнулся на него.

Машина через дорогу. Внутри — двое. Один — Койот, что уже следил за Валери раньше, судя по обрывкам мыслей. Второй — незнакомый, жилистый, с крысиным лицом. Его мысли были чёткими и сосредоточенными.

..Похожа... Но точно не скажу... Надо подойти ближе... Шрам сказал — без ошибок... Если это Грин, то волосы короче, чем на фото... Но фигура та же...

Я напрягся. Это был не просто байкер. Это был тот, кто знал Валери в лицо. Кто мог опознать её. А она ведь реально обрезала волосы.

Жилистый вышел из машины и направился к входу в таксопарк. Валери как раз выходила — в своей обычной куртке, с сумкой через плечо. Она ещё не видела его. Он подходил ближе.

Я закрыл глаза и сосредоточился.

Он был напряжён, но не агрессивен. Его мысли метались между «это она» и «нет, не похожа». Я поймал эту неуверенность и мягко, как учился в Сан-Исидро, усилил её. Это не она. Ошибся. Похожа, но не она. Волосы другие, походка другая. Просто похожая женщина. Ты ошибся. Езжай обратно. Здесь ничего нет.

Он остановился. Нахмурился. Посмотрел на Валери ещё раз — и отвёл взгляд.

— Простите, — пробормотал он. — Обознался.

Валери скользнула по нему взглядом и прошла мимо. Она подошла ко мне.

— Кто это?

— Байкер. Ошибся адресом.

— Ты уверен?

— Уверен.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, но не стала спорить. Мы пошли домой.

Жилистый сел в машину. Я услышал обрывок его мыслей — ..Не она. Надо сказать Койоту — пусть проверяют дальше... Хотя что-то в ней было... Ладно, проехали..

Машина уехала. Я выдохнул. Пронесло.

В машине «Ястребов»

Морган сел за руль, Койот, сидевший сзади, спросил:

— Ну что? Она?

— Не она, — сказал Морган. — У той волосы были длиннее. И нос другой.

— Нос? — переспросил Койот. — Ты разглядывал её нос?

— Я разглядывал всё. Это не она.

— Ты просто боишься, — сказал залезший в машину отошедший поссать в переулок Рябой. — Признайся.

— Я не боюсь. Это. Не. Она. Ясно?

— Ясно, ясно, — Рябой поднял руки. — Просто Шрам спросит — что мне ему сказать? Что Морган разглядывал нос и испугался?

— Скажешь, что я проверил и это не она. Если хочешь — сам иди и проверяй.

— Не, я лучше отсюда. У меня зрение плохое.

— У тебя всё плохое, — буркнул Койот. — Ладно. Едем обратно. Доложу Шраму, что ошиблись.

— Он будет в ярости, — заметил Рябой.

— Он всегда в ярости. Привыкнем.

В таксопарке «Северная звезда», днём ранее

Валери сидела в диспетчерской и слушала перепалку водителей по рации. Карл спорил с Эктором о том, кто возьмёт вызов в богатый район — оба не хотели, потому что богатые клиенты часто пьяны вдупель, разнузданы, плохо платят, много требуют, могут уделать салон и не заплатят за химчистку ни копейки.

— Карл, ты старше, тебе и карты в руки, — сказала Валери.

— Я старше, поэтому я умнее. А умные люди не ездят на холмы за чаевые.

— А умные женщины сидят в будке и не спорят с дураками.

— Ого! — заржал Эктор. — Она тебя сделала, Карл!

— Заткнись, Эктор. Ты следующий.

— Кстати, о женщинах, — оживился Карл. — Слышали анекдот? Заходит чернокожая женщина в бар, а бармен ей говорит...

— Карл, — перебила Валери ледяным тоном. — Я передам твоей жене, что ты всё ещё умеешь шутить. Хочешь?

В эфире повисла тишина. Потом Эктор заржал так, что динамики захрипели.

— Она тебя сделала! Дважды!

— Ладно-ладно, — пробормотал Карл. — Беру вызов на холмы. Всё равно с вами скучно.

Когда смех стих, в диспетчерскую заглянул Рауль.

— Там это... какие-то парни крутятся, — сказал он. — Уже второй день. Стоят за углом, курят, смотрят. Ты их не знаешь?

— Какие парни?

— Мексиканцы. Молодые. На байкеров не похожи — одеты нормально, без жилеток. Но рожи бандитские.

Валери нахмурилась. Байкеры следили за ней — это она знала. Но мексиканцы?

— Не знаю, — сказала она. — Если ещё появятся — скажи мне.

— Ладно, — Рауль пожал плечами и ушёл.

Валери задумалась. Что-то менялось. И ей это не нравилось.

Тем временем на восточной окраине

Люди Падре работали тихо. Не как байкеры — без шума, без пьяных драк, без демонстрации силы. Они просто подходили, заводили разговор, угощали сигаретой. Кто такие? Да просто местные. Чего хотят? Да ничего, просто интересно. Чего это байкеры вокруг таксопарка крутятся? Вы с ними работаете? Нет? А чего они тогда здесь?

Сначала к водителям. Таксисты — народ разговорчивый, но осторожный. Кто-то пожимал плечами, кто-то говорил: «Да чёрт их знает, пусть крутятся, нам-то что». Кто-то настораживался и замолкал.

Потом — к диспетчерам. Кроме Валери, в таксопарке работали ещё две женщины: пожилая Глория, которая сидела на дневной смене, и молодая Кармен, которая подменяла по выходным.

К Глории подкатили первой. Она была говорливой и не очень умной. Двое мексиканцев пригласили её выпить кофе в закусочной через дорогу. Сказали: «Мы просто хотим познакомиться. Ты же местная? Давно здесь работаешь? Не замечала ничего странного?» Глория, польщённая вниманием, выложила всё: и про новую диспетчершу, и про байкеров у входа, и про то, что начальник таксопарка хранит в подсобке ящик виски для «особых гостей». Ей предложили «дружбу» — просто так, по-соседски. Она согласилась, не думая. Теперь она каждый день докладывала им, кто пришёл, кто ушёл, кто выглядит подозрительно. Ей казалось, что это игра.

— Они такие милые мальчики, — говорила она Валери. — Вежливые. Не то что эти байкеры. От тех несёт перегаром за милю, а эти всегда чисто выбриты.

— Ты им что-нибудь рассказывала? — спросила Валери.

— Ну, так, по мелочи. Они спрашивали про клиентов. Кто выглядит подозрительно.

— И что ты сказала?

— Сказала, что подозрительнее всех выглядишь ты, — Глория засмеялась. — Шучу! Я сказала, что у нас тут тихо. Обычные пассажиры, обычные водители. Никаких бандитов.

Валери улыбнулась, но внутри у неё всё похолодело. Глория не понимала, что делает. Она думала, что это игра. Но люди Падре не играли.

Кармен колебалась. Она была молодая, но осторожная. Когда к ней подошли, она не отказалась, но и не согласилась. Сказала: «Я подумаю». Ей предложили «помощь» — если вдруг какие-то проблемы. Она взяла паузу.

К Валери подошли позже всех. Молодой мексиканец, вежливый, с улыбкой, которая не доходила до глаз.

— Ты новенькая, — сказал он. — Я тебя раньше не видел.

— Я работаю в ночную смену.

— А, ну да. Слушай, тут такое дело... Байкеры эти, — он кивнул в сторону улицы. — Они вроде как чужаки. Нарушают порядок. А мы тут за порядком следим. Не знаешь, чего им надо?

— Понятия не имею.

— Ну, если узнаешь — скажи нам, ладно? Мы поможем. По-соседски.

Он ушёл, а Валери осталась сидеть с ледяным чувством внутри. Это была вербовка. Мягкая, почти незаметная, но вербовка. Местная банда брала таксопарк под контроль — не силой, а словами. И её только что поставили в известность: ты под колпаком.

Тем временем в убежище «Ястребов»

Койот швырнул бутылку в стену. Она разлетелась осколками, и Рябой лениво поднял голову от журнала.

— Опять?

— Эти чёртовы мексикашки! — прорычал Койот. — Третий раз за неделю! Паркуют свой сраный фургон прямо перед нами! Мы не видим вход!

— Может, это случайность?

— Случайность?! Они вчера вызвали полицию, когда мы стояли у рынка! Сказали, что мы пьяные и пристаём к прохожим! Мы вообще не пили!

— Ну, вчера ты выпил пару банок.

— Это не считается!

— Ладно, не кипятись. — Рябой отложил журнал и потянулся. — Это Падре. Старый хрен что-то почуял. Его люди контролируют восточную окраину уже десять лет. Если они решили, что мы здесь чужие — они будут мешать. Не стрелять, не нападать. Просто мешать. Парковаться, вызывать копов, спугивать свидетелей. У них это хорошо получается.

— И что нам делать?

— Ничего. Шрам сказал — без шума. Если мы начнём войну с Падре, федералы вернутся. А нам это надо?

— Я хочу их проучить!

— Хочешь — проучи. Только потом Шраму объяснять будешь сам. Лично. Когда он спросит, почему федералы снова прочёсывают город.

Койот замер. Потом медленно выдохнул.

— Ненавижу этот город.

— Я тоже, — согласился Рябой. — Но пиво здесь хорошее. Кстати, у нас ещё осталось?

— В холодильнике. Последняя упаковка.

— Вот и славно. Выпьем за то, чтобы мексикашки подавились своим фургоном.

— Это тост? — Койот усмехнулся.

— Это мечта.

В мастерской «У Пабло»

День был жаркий. Я как раз заканчивал менять масло в старом Шевроле, когда к мастерской подкатил новенький Мустанг — красный, блестящий, с откидным верхом. Из него вышел парень лет двадцати пяти, в дорогой рубашке и с таким выражением лица, будто он владеет миром, а все остальные — просто мебель.

— Эй, механик! — крикнул он. — У меня движок стучит. Сделай что-нибудь.

Я вытер руки тряпкой и подошёл.

— Что именно стучит?

— Откуда я знаю? Ты механик, ты и слушай. Только быстро, у меня встреча через час.

Я потянулся к его мыслям. Под всей этой бравадой он был напуган. ..Только бы не серьёзная поломка... Только бы не дорого... Я влез в долги, чтобы купить эту тачку... Если она сломается, я труп...

— Хорошо, — сказал я. — Сделаем быстро.

Я открыл капот, послушал двигатель. Стук был ерундовый — ослаб ремень генератора. Я подтянул его за пару минут и закрыл капот.

— Готово.

— И всё? — он недоверчиво посмотрел на меня.

— И всё. Ремень был ослаблен. С вас два доллара.

Он полез в карман, и я мягко, почти незаметно, вложил ему мысль: Ты хочешь быть вежливым с механиками. Они делают важную работу. И оставить чаевые.

— Спасибо, — сказал он неожиданно для себя. — Отличная работа. Вот, возьмите ещё доллар сверху.

Он сел в машину и уехал. Пабло, который смотрел на это из-под капота другого автомобиля, присвистнул.

— Что ты с ним сделал, Гринго? Он же хамил как последний сукин сын, а уехал как ягнёнок.

— Просто хорошо обслужил.

— Ну-ну. Ты точно колдун.

— Нет, гений. Определённо гений.

Пабло покачал головой и вернулся к работе.

—————

Прошло ещё два дня. Два дня почти нормальной жизни. Но напряжение росло.

Валери рассказала мне про мексиканцев — про их вопросы, про вербовку, про то, что Глория уже, кажется, стучит им, а Кармен на грани. Мы сидели на заднем дворе и обсуждали, что делать.

— Если Падре узнает, кто мы, — сказала она, — он может сдать нас. Или попытаться использовать.

— Или поможет, — возразил я. — Если у него свои счёты с байкерами...

— Слишком рискованно. Мы не знаем, кто он.

— Узнаем. Нужно просто наблюдать.

Вечером того же дня к нам подошёл Эктор. Он был мрачен.

— Слушай, Грин, — сказал он. — Я не знаю, кто ты и что ты сделала. Но байкеры — это плохие новости. Они убили моего брата три года назад. В Неваде. Просто потому, что он отказался платить им за «крышу».

Валери молчала. Эктор продолжил:

— Если тебе нужна помощь — скажи. Я знаю пару парней, которые не любят «Ястребов» так же сильно, как я.

— Спасибо, — сказала Валери. — Я запомню.

Эктор кивнул и ушёл. Мы переглянулись.

— Вот и союзник, — сказал я.

— Или ловушка.

— Ты ему не веришь?

— Я никому не верю, — сказала она. — Кроме тебя.

Тем временем в Неваде

Шрам сидел в своём кабинете. Перед ним лежала карта Калифорнии. Телефонная трубка была прижата к уху.

— Не она? — переспросил он. Голос был тихим, и от этого ещё более страшным.

— Морган сказал — не она, — ответил Койот на другом конце провода. — Волосы короче, нос другой.

— Нос? — Шрам медленно поставил стакан с виски на стол. — Вы там носами меряетесь?

— Шрам, он видел её живьём. Говорит, ошибка.

— Он обознался в прошлый раз, когда она уложила троих наших у водокачки. Обознался, когда она сбежала с Мозгом. И теперь он снова обознался? Может, мне прислать кого-то, у кого есть глаза?

В трубке повисла пауза. Койот не знал, что сказать.

— Продолжайте поиски, — сказал Шрам. — Если Морган ещё раз ошибётся — я ему нос отрежу, заставлю сожрать, а потом скормлю своему ручному аллигатору, мать его за ногу!

Он повесил трубку и взял стакан. Рука чуть дрожала — не от страха, от ярости. Где-то в Лос-Анджелесе ходили двое, которые разрушили его бизнес, и он не мог их найти. Грёбаные федералы и их активность. Пока не мог.

Тем временем в Лос-Анджелесе, в баре «Синий краб»

Куратор получил ответ из Москвы. Приказ был коротким и недвусмысленным: «Найти агента. Если дезертировала — ликвидировать. Если под влиянием объекта — изолировать и доставить для допроса. Срок — две недели. Исполнитель — вы».

Он сжёг шифровку и закурил. Две недели. Он не знал, где Валери. Но он знал тех, кто мог знать.

Вечером он встретился с осведомителем — старым мексиканцем, который держал бар на восточной окраине. Тот сказал: «На востоке что-то происходит. Байкеры крутятся вокруг таксопарка. Местные нервничают. Говорят, там новая диспетчерша. Чернокожая. Высокая. Красивая».

Куратор кивнул. Этого было достаточно.

На следующий день он сам поехал на восточную окраину. Припарковался через дорогу от таксопарка «Северная звезда». Ждал около часа. И увидел её.

Валери вышла из диспетчерской, остановилась на крыльце, закурила. Она была одна. Выглядела спокойной. Даже счастливой? Куратор не мог сказать точно. Но он знал одно: она жива, она не в плену, она добровольно не выходит на связь.

Дезертирство.

Он достал передатчик и отправил второе сообщение: «Объект обнаружен. Агент дезертировала. Жду приказа на ликвидацию».

Ответ пришёл через час: «Добро на ликвидацию. Срок — семь дней. Исполнитель — вы».

Куратор убрал передатчик и завёл двигатель. Семь дней. Потом всё кончится. Он даже не допустил мысли о том, что она под контролем телепата, слишком человечная, у советской психоторонной программы результат был груб, люди становились тупыми бездушными марионетками, что-то вроде оживших трупов из американских боевиков, только не охотятся за мозгами. Вообще ни за чем не охотятся, тупо стоят и смотрят в пол. Поэтому после многомиллионных вливаний программу свернули до прорыва в смежных областях, но заокеанским друзьям этого конечно же не сказали, наоборот, устроили слив через подставных учёных, чтобы во всех печатных изданиях недружественных стран написали, что у СССР уже есть громадные антенны, которые способны за секунда обнулить вражескую армию вторжения своим воздействием. Поистине поражающий ход. Агент своими глазами видел эффект — паника, анонсы в СМИ о том, что что надо догнать и перегнать и о том, что это фейк одновременно, новые оборонные программы ЦРУ, одобренные сенаторами — в общем, праздник капиталиста за счёт налогоплательщиков, всё как обычно.

Тем временем в оперативном штабе проекта Монток в Лос-Анджелесе

Сирена не спала третьи сутки. Электроды на висках, фоторобот Генри на коленях. Комната без окон, серые стены, запах озона от аппаратуры. За дверью — длинный коридор, ведущий в другие отсеки базы. Где-то там, в глубине, за закрытыми дверями, работают другие агенты, другие экстрасенсы, другие «промытые». Но Сирена не общается с ними — у каждого своя ячейка, свой надзиратель, свой протокол.

И вдруг её осенило.

Зачем искать телепата, если можно искать его подружку?

Она сняла электроды и пошла к Колфилду. Коридоры базы — стерильные, безликие, с табличками «Только для персонала» и «Доступ А». Охранники провожали её взглядами — не враждебными, но и не дружелюбными. Она здесь чужая, хоть и работает на ЦРУ уже несколько лет. Гражданская. Со сверхспособностями. Для кадровых офицеров она — инструмент, а не коллега.

Колфилд был у себя, только что с совещания. По его лицу видно: ничего хорошего там не сказали.

— Сэр, у меня идея. Мы ищем Маллоя, но можно искать женщину, которая с ним. Офицера Грин. Если найти её — найдём и его.

Колфилд поднимает глаза. Красные, уставшие. Он явно не спал не меньше неё.

— Грин в розыске ФБР. У них есть её фото, ориентировки. Если хотите её искать — ищите. Но у меня сейчас другие приоритеты.

— Сэр, я могу...

— Не сейчас, Сирена. Идите. Позже.

Она выходит. В коридоре останавливается. «Позже» на языке Колфилда означает «никогда». Он не даст ей доступ к базам ФБР, не выделит людей, не подпишет запрос. Значит, нужно действовать самой.

Она возвращается в свою комнату. Фоторобот Генри на столе. Фото Валери у неё нет — она не следила за газетами и телевизором, сидела здесь сутками, настраиваясь на него. Архив? Нужен «Доступ Б». У неё — только «Доступ В». Охранник на входе даже не станет с ней разговаривать — просто покажет на табличку и захлопнет дверь.

Она садится в кресло. Закрывает глаза. Электроды на висках.

Новый подход. Настроиться не на Генри, а на того, кто с ним рядом. На тёплый след. Женское сознание. Оно должно быть ярче, чем его — он экранируется, она, скорее всего, нет.

Долго ничего. Потом — слабое, едва различимое. Где-то на востоке. Женщина. Тёплая. Рядом с ней — никого. Но сама женщина — вот она.

..Нашла.. — думает Сирена и открывает глаза.

От лица Генри

Ночью я проснулся от странного ощущения. Как будто кто-то провёл по моему сознанию мокрой кистью. Слабый, далёкий сигнал. Похоже, другой телепат. Я сразу накинул на нас поле, подавляющее мозговую активность в радиусе — такой себе зонтик от ментального дождя.

Он как-то нашёл меня, хоть я и не то чтобы скрывался. Я не могу держать полную маскировку дольше пары минут без полного напряжения и концентрации. А тут у меня рядом лежит явный источник активности — Валери. По ней найти меня раз плюнуть. Только вот я бы не смог отыскать человека, которого ни разу не видел и не ощущал его мозговой активности. А он смог.

С этим надо срочно что-то делать.

Я встал, стараясь не разбудить Валери, и вышел во двор. Сел на землю, скрестив ноги. Закрыл глаза. Попытался «накрыть» дом более плотным экраном — не на пару минут, а надолго. Это требовало всей моей концентрации.

Час. Два.

Где-то на втором часу я почувствовал, как на плечи легло одеяло. Валери села рядом, обхватив колени руками.

— Давно ты здесь? — спросила она.

— Пару часов.

— Что случилось?

— Телепат. Возможно, как тот, из ЦРУ. Он искал меня, но нашёл тебя.

— Меня?

— Ты не экранируешься. Ты как маяк. Яркий, тёплый, заметный. — Я потёр виски. — Я пытаюсь сделать нас невидимыми. Но долго не продержусь.

— И что теперь?

— Бежать бесполезно. Если он нас засёк, он найдёт нас где угодно. Хоть в Мексике, хоть в Канаде. Нужно не бежать, а защищаться.

— Как?

— Нужно понять, кто он. Попробовать поймать его, когда он в следующий раз будет искать. А потом действовать по обстоятельствам.

— Это опасно.

— Опасно — не делать ничего. Если я сниму зонтик, он засечёт нас мгновенно. Значит, нам нужно уехать из этого района. Взять машину и свалить куда-нибудь в промзону. Там я сниму блок, попробую его засечь. Если получится — ударим. Если нет — хотя бы узнаем, кто он и как работает.

— Машину где возьмём? У Эктора?

— Нет. Эктор — хороший вариант, но до него надо ехать. А у меня зонтик держится на честном слове. Если я сейчас расслаблюсь хотя бы на минуту — нас засекут.

Она помолчала. Потом сказала:

— У соседа через дорогу есть Форд. Старый, но на ходу.

— У мистера Гарсиа? Он же не даст.

— А ты попроси. По-своему.

Я вздохнул. Мне не нравилось использовать способности на невинных людях им во вред, но выбора не было.

— Ладно. Разбуди его. Только тихо.

Через пятнадцать минут мы уже сидели в кабине старого Форда. Мистер Гарсиа, пожилой мексиканец с седыми усами, стоял на крыльце в пижаме и махал нам рукой. В его голове крутилась мысль, которую я ему вложил: ..Ребятам нужна машина. Я рад помочь. Пусть едут. Вернут, когда смогут. Всё в порядке..

— Что ты ему сказал? — спросила Валери.

— Что мы вернём машину через пару дней. И что он рад помочь.

— Он правда рад?

— Теперь да.

Я завёл двигатель. Форд заурчал ровно — старик следил за машиной, не то что некоторые. Мы выехали на пустую ночную улицу и направились на север.

— Куда? — спросил я.

— Промзона. Там заброшенные склады, пустые парковки. Если что-то пойдёт не так — есть где спрятаться.

— Хорошо.

Мы ехали молча. Город проплывал за окнами — корейский квартал, потом Уоттс, потом промзона. Улицы становились уже, фонари — реже. Наконец мы нашли то, что искали: заброшенный склад с пустой парковкой, окружённый ржавым забором.

Я заглушил двигатель и закрыл глаза.

— Я готов.

— Я рядом, — ответила она.

Я снял зонтик.

Первую минуту ничего не происходило. Я сидел в тишине, слушая своё дыхание и далёкий гул города. Потом — вот оно. Щуп. Слабый, как комариный писк, но различимый. Он шарил по городу, искал.

Я не атаковал. Я просто наблюдал. Пытался понять, кто это, откуда он, как работает. Мужчина? Женщина? Неясно. Щуп был холодным, методичным — никаких эмоций, только поиск. Профессионал.

Но я не мог его долго изучать. Если он найдёт нас — сюда вылетит группа захвата. Нужно было действовать.

— Я его чувствую, — сказал я. — Но не могу понять, кто это. Он просто... холодный. Как машина.

— Ты можешь его вырубить?

— Могу попробовать. Но это выжжет меня полностью. Я отключусь.

— Я вытащу тебя, — сказала она. — Как всегда.

Я кивнул. Закрыл глаза. И отправил по щупу всю энергию, что у меня оставалась.

От лица Валери

Генри обмяк за рулём. Она перехватила его, не дав удариться головой о приборную панель. Он был бледный, из носа текла тонкая струйка крови. Дышал, но был без сознания.

— Генри. Генри!

Не отвечает.

Валери перетащила его на пассажирское сиденье, сама села за руль. Ключи были в замке зажигания. Двигатель завёлся с первого раза — старый Форд, может, и не блистал красотой, но работал исправно.

Она выехала с парковки с выключенными фарами и направилась обратно в город. В зеркале заднего вида мелькнули фары. Несколько машин. Они ехали быстро, очень быстро — туда, откуда они только что уехали. К складу.

Агенты. ЦРУ.

Валери вжала педаль в пол. Форд взревел и рванул вперёд. Через два квартала она свернула в переулок, потом ещё в один, петляя, как заяц. Фары позади исчезли.

Генри застонал, но не пришёл в себя. Валери дотронулась до его лба — он был холодным и влажным.

— Держись, — прошептала она. — Мы выберемся.

Валери вела машину через ночной город, не зная, куда ехать. Домой? Нет, туда нельзя — если они засекли сигнал, они могут вычислить и район. К Эктору? Рискованно. Оставался только один вариант.

Сол.

Она развернула карту и нашла адрес — он говорил, что живёт на севере, в маленьком доме у старой железной дороги. Как обычно, запомнила на всякий случай, полезная полицейская привычка.

Теперь этот случай настал.

Тем временем в оперативном штабе проекта Монток

Сирена кричала.

Это был не крик боли — это был крик ужаса, смешанного с болью. Она схватилась за голову и рухнула с кресла, опрокинув стойку с аппаратурой. Электроды сорвались с висков, оставив на коже багровые полосы. Из носа хлынула кровь — густая, тёмная, почти чёрная в тусклом свете ламп. Она заливала губы, подбородок, стекала на пол.

Колфилд вбежал в комнату через минуту. Увидел её — скорчившуюся на полу, в луже крови и собственной рвоты, — и замер.

— Что случилось?!

Она не ответила. Её глаза были открыты, но смотрели в пустоту. Зрачки дёргались, как при эпилептическом припадке, хотя тело оставалось неподвижным. Из горла вырывался хрип — она пыталась что-то сказать, но слова путались.

— ...Он... ударил... щуп... всей... Я не... Я не успела...

— Вы его засекли?!

— ...Промзона... север... склад... — каждое слово давалось ей с трудом. — ...Группа... уже...

— Группа уже выехала, — перебил Колфилд. — Вы дали координаты. Хорошо. А теперь — молчите. Берегите силы.

Он вызвал медиков. Когда они пришли, Сирена уже не говорила. Она лежала на полу, глядя в потолок, и с губ срывались бессвязные звуки. Медики подняли её, уложили на каталку, подключили капельницу. Один из них посветил фонариком в глаза — зрачки не реагировали.

— Нейрошок, — сказал он. — Сильнейший. Возможно, необратимый.

— Что значит «необратимый»? — резко спросил Колфилд.

— Это значит, что она, возможно, никогда не восстановится. Мозговая активность почти на нуле. Она — овощ.

Колфилд посмотрел на Сирену. Её губы шевелились, но с них не слетало ни звука. Руки дрожали мелкой дрожью. В глазах не было ничего — ни мысли, ни чувства, ни боли. Только пустота.

Он выругался и вышел. В коридоре его ждал доклад от группы захвата.

— Объекты скрылись. На складе никого.

— Сворачивайтесь, — сказал он. — Возвращайтесь на базу.

— А Сирена?

— Сирены больше нет.

Он повесил трубку и закурил. Впервые за много лет у него дрожали руки. Маллой только что выжег их лучшего экстрасенса. Не вырубил, не оглушил — выжег. Превратил в растение.

Теперь у них не было ищейки. Теперь они были слепы.

От лица Валери

Дом Сола стоял у старой железной дороги — маленький, деревянный, с покосившимся крыльцом и светом в окне. Валери остановила Форд у забора и посигналила.

Сол вышел на крыльцо в халате. Увидел её, увидел тело на пассажирском сиденье без сознания — и всё понял без слов.

— Заноси, — сказал он. — Быстро.

Она занесла Генри в дом, уложила на диван. Сол принёс воду, полотенце, аптечку.

— Что с ним?

— Перенапряжение, — сказала она. — Ему нужен отдых.

— А тебе?

— Мне нужно спрятать машину и убедиться, что за нами нет хвоста.

— Я займусь машиной. Ты сиди с ним.

Валери кивнула. Сол вышел, а она осталась сидеть рядом с Генри, держа его за руку. Он был бледный, но дышал ровно. Живой.

За окном светало. Они пережили эту ночь. Но что будет завтра — она не знала.

————— Меня тут спросили в личке про то, не мог ли Генри неосознанно влиять на Валери, улучшая её отношение к себе с помощью способности... В целом я этого не подразумевал, но это возможно, если у вас есть предположения на этот счет или другие мысли — пишите в комменты, они как раз для этого сделаны, все вместе обсудим)

Глава 16. В которой я узнаю, что мёртвые оставляют следы, а живые — ещё больше

От лица Генри

Я проснулся от запаха яичницы.

Сол гремел сковородкой на кухне и напевал что-то из Синатры. За окном светало — серый, туманный рассвет, какой бывает в Лос-Анджелесе только у океана. Я лежал на диване, укрытый чужим одеялом, и чувствовал себя так, будто меня переехал грузовик. Голова гудела, мышцы ныли, а где-то в висках всё ещё пульсировало эхо вчерашней ментальной атаки.

Валери сидела в кресле у окна, пила кофе и смотрела на меня. Судя по кругам под глазами, она не спала.

— Сколько я был в отключке? — спросил я.

— Часов десять. Сол хотел везти тебя в больницу.

— Хорошо, что не повёз.

— Я сказала, что ты эпилептик и это был приступ. Он поверил.

— Я эпилептик, — усмехнулся я. — Буду знать.

Сол принёс завтрак — яичницу, тосты, кофе. Он оказался на удивление хорошим поваром. Пока мы ели, он рассказывал о себе — как приехал в Лос-Анджелес тридцать лет назад, как работал таксистом, как женился на чернокожей женщине, которая умерла от рака десять лет назад. Детей не было. Он жил один, если не считать старого кота по кличке Бенни, который спал на подоконнике и ни на что не реагировал.

— Хороший кот, — сказал я.

— Лучший, — согласился Сол. — Он не задаёт вопросов.

После завтрака я попытался встать. Получилось не сразу — ноги дрожали, голова кружилась. Но через час я уже мог ходить, а ещё через час — думать. Валери рассказала мне, что произошло ночью: агенты ЦРУ приехали на склад через десять минут после того, как мы уехали. Она петляла по переулкам, пока не оторвалась. Форд спрятан в гараже Сола.

— Ты его вырубил? — спросила она. — Телепата?

— Кажется, да, — ответил я. — Я отправил по щупу всё, что у меня было. До конца. Если он выжил — то теперь явно неактивен, а может и покалечен.

Она помолчала. Потом сказала:

— Ты жалеешь?

— Не знаю. — Я потёр виски. — Он был врагом. Он охотился на нас. Но он был таким же, как я. Телепатом. Его явно использовали. А теперь он пострадал. Из-за амбиций каких-то чиновников в ЦРУ.

— Ты защищался.

— Это не делает ситуацию лучше. Просто означает, что у меня не было выбора.

Валери кивнула. Она понимала.

К вечеру я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы выйти на разведку.

— Ты уверен? — спросила Валери.

— Уверен. Если ЦРУ засекло нас — нужно знать, где они и что делают. Если нет — можно возвращаться.

— А если они ждут?

— Тогда я почувствую.

Я оделся и вышел.

От лица Генри

Вечерний Лос-Анджелес дышал жарой и смогом. Я шёл по знакомым улицам — корейский квартал, рынок, поворот на мастерскую — и сканировал пространство. Я искал не мысли, а следы. То новое, чему я научился после вчерашней атаки, даже не осознавая этого.

Эмоциональный след. Остаточная эманация.

У мастерской Пабло всё было чисто — только запах масла, пота и довольства от хорошо сделанной работы. У таксопарка — иначе. Я остановился за углом и прикрыл глаза.

След был холодным — металлическим и враждебным. Агенты ЦРУ. Они были здесь. Но ушли — след старый, вчерашний или позавчерашний.

Другой след — тёплый, жаркий, агрессивный. Байкеры. Эти тоже были здесь и тоже ушли.

И третий след — повсюду. Тёплый, уверенный, хозяйский. Мексиканцы Падре. Я прошёл мимо закусочной, где обычно обедали таксисты — там сидели трое молодых парней в чистых рубашках. Поверхностные мысли: деньги, территория.

Я прошёлся по кварталу и свернул на Мейн-стрит. Вечерний Лос-Анджелес жил своей жизнью — уличные торговцы сворачивали лотки, из баров доносилась музыка, неон вывесок отражался в лужах от поливальных машин.

У перекрёстка я остановился. Там, у входа в аптеку, разворачивалась сцена, достойная комедии.

Толстый мужчина в деловом костюме пытался завести свой Кадиллак. Ключ проворачивался, стартер щёлкал, но двигатель не схватывал. Мужчина чертыхался, бил ладонью по рулю и снова пытался. Ничего.

Рядом стоял мальчишка лет десяти — босой, чумазый, с коробкой для чистки обуви через плечо. Он смотрел на эту сцену с выражением глубочайшего презрения.

— Мистер, — сказал он, — у вас карбюратор залило. Надо подождать пару минут.

— Что ты понимаешь в карбюраторах, сопляк? — огрызнулся мужчина.

— Я понимаю, что если вы сейчас сядете в автобус, то доедете быстрее.

— Я не езжу на автобусах!

— Тогда стойте тут. А я пойду. У меня клиенты.

Мальчишка развернулся и пошёл прочь, насвистывая что-то из репертуара Битлз. Мужчина посмотрел ему вслед, потом на свой Кадиллак, потом снова на мальчишку.

— Эй! — крикнул он. — А ты уверен? Насчёт карбюратора?

— Абсолютно! — не оборачиваясь, ответил мальчишка. — Мой папаша был механиком, пока не сел в тюрьму!

Мужчина побагровел и забавно пустил шарик соплей из носа от бешенства. Я усмехнулся и пошёл дальше.

Через некоторое время вернулся к Солу. Валери собиралась на смену.

— ЦРУ ушло, — сказал я. — Их след уже почти остыл. Байкеры тоже ушли. Но мексиканцы Падре уже везде.

— Я заметила, — сказала она. — Глория теперь с ними дружит. И Кармен на грани.

— Будь осторожна.

— Я всегда осторожна.

Она ушла на работу, а я остался у Сола. Я не следил за ней явно — просто держал нашу связь открытой, чувствовал её эмоциональный фон. Спокойна. Сосредоточена. Всегда начеку.

Тем временем — куратор

Куратор сидел в закусочной «Сытый койот» — в углу, с газетой. Валери зашла в обед, повесила сумку на спинку стула и пошла к стойке. Куратор действовал быстро, без эмоций. Встать, подойти, четыре секунды — пачка в руках, гель на фильтры двух сигарет, пачка обратно, пять шагов до туалета. Никто не заметил махинаций, не обратил внимания на передвижения.

Он вернулся за столик. Теперь оставалось только ждать.

Тем временем — Морган

Морган сидел в баре через два квартала от таксопарка. Он был один. Койот и Рябой остались в убежище — после того как Шрам устроил им разнос по телефону, они не хотели высовываться.

Шрам орал так, что трубка дрожала. «Ты обознался в прошлый раз! Ты обознался сейчас! Может, мне прислать кого-то с глазами?!» Морган пытался объяснить, но Шрам не слушал. «У тебя неделя. Если не найдёшь её — можешь готовиться к встрече с крокодилами».

Неделя. Морган заказал ещё виски. Он прокручивал в голове тот вечер у таксопарка. Волосы короче. Нос другой. Но походка... Что-то в ней было. Что-то, что кричало: «Это она».

Он решил проверить ещё раз. Один. Без этих придурков. Подъехать к таксопарку, дождаться, когда она выйдет, посмотреть вблизи ещё раз. Если это она — вызвать Койота с подмогой. Если нет — извиниться перед Шрамом и молиться, чтобы аллигатор подавился.

От лица Валери

Вечерняя смена начиналась как обычно. Карл ворчал про богатых клиентов, Эктор ржал, Глория шепталась по телефону в углу. Она сидела в диспетчерской, слушала перепалку по рации и думала о том, что Генри сегодня выглядел лучше. Почти здоровым. Почти прежним.

В перерыве Валери вышла на крыльцо. Достала пачку сигарет, вытащила одну — машинально, не глядя, — и уже поднесла зажигалку, как вдруг...

— Грин! — заорала рация. — Тут этот придурок опять на холмы ехать не хочет!

Она вздохнула, сунула сигарету обратно в пачку, а пачку — в карман куртки.

— Карл, если ты сейчас не поедешь на холмы, я лично приеду и запихну тебе эту рацию в...

— Всё-всё, еду! Уже еду!

Валери вернулась в диспетчерскую. Сигарета осталась в пачке.

От лица Генри

Вечером Валери вернулась домой. Я обнял её и почувствовал это.

Холод. Чужой, враждебный, расчётливый. От её кармана.

— Что у тебя в кармане?

— Сигареты. А что?

— Дай сюда.

Я взял пачку. Закрыл глаза. След был холодным, как скальпель. Безжалостным. Профессиональным.

— Эти сигареты нельзя курить. Их трогал кто-то. Кто-то, кто хочет тебя убить.

Валери посмотрела на пачку. Потом на меня. Её лицо изменилось — не испуг, а напряжение. Сомнение.

— Кто? — спросил я.

Она помолчала. Потом выдохнула — как будто сбросила груз, который несла слишком долго.

— Куратор. Мой куратор из Москвы.

— Из Москвы?

— Да. — Она смотрела мне в глаза. — Я работала на СССР, Генри. Три года. Меня завербовали, когда я служила в полиции. Они знали про тебя. Про телепата, которого ищут американцы. Они послали меня найти тебя. Завербовать. А если не получится — ликвидировать.

Я молчал. Она продолжила:

— В Арден-Флэтс я была не просто так. Меня прислали туда под прикрытием. Ты был моей целью. Но я не смогла. После всего, что случилось. После байкеров. После той ночи в пустыне. Я не смогла тебя сдать.

— Поэтому ты дезертировала.

— Да. Я перестала выходить на связь. Ювелир — это была легенда. Я ходила не к нему. Я ходила на встречу с куратором. И солгала ему. Сказала, что ты под контролем, что мне нужно время. Он дал мне срок. Я не пришла. И теперь меня объявили предателем. А предателей Москва ликвидирует.

— Он обработал сигареты ядом, — сказал я. — Ты бы умерла.

— Я знаю.

— Почему ты не сказала мне раньше?

— Потому что боялась. — Она отвела взгляд. — Я знаю, что ты имеешь право меня ненавидеть. Я врала тебе с самого начала. Я собиралась тебя сдать. И я пойму, если ты...

— Я тебя не ненавижу, — перебил я.

Она подняла глаза.

— Ты спасла мне жизнь. Ты рисковала собой. Ты дезертировала из-за меня. Ты могла просто выполнить приказ, и я был бы уже в Москве или мёртв. Но ты этого не сделала.

— Ты не злишься?

— Я не злюсь. Я сужу людей по поступкам, ты не сдала меня, у тебя были все шансы, но ты сделала всё, чтобы помочь мне в трудную минуту.

Она долго смотрела на меня. Потом её плечи дрогнули, и она уткнулась лицом мне в плечо. Я обнял её.

— Мы справимся, — сказал я. — Как всегда.

— Как всегда, — повторила она глухо. — Только теперь против нас играет ещё и Москва.

— Против нас играет весь мир. Привыкай.

Она усмехнулась сквозь слёзы.

— Ты странный, Генри.

— Я знаю.

На следующее утро

Я вернулся в мастерскую «У Пабло» рано. Пабло встретил меня ворчанием:

— Гринго, где тебя носило? У меня тут три машины стоят, а мексиканцы работать не хотят — жарко им!

— Заболел, — сказал я. — Теперь в порядке.

— В порядке он. Иди, меняй масло в Шевроле. И не болей больше. Ты мне нужен.

Я кивнул и пошёл к яме. Руки помнили работу, и через час я уже забыл о вчерашней слабости.

Я работал молча, и Пабло это заметил.

— Гринго, ты какой-то дёрганый, — сказал он, вытирая руки тряпкой. — Поссорился со своей?

— Нет. Просто не выспался.

— Ну-ну. — Он подошёл ближе. — Бабы — это всегда проблемы. Вот у меня жена, например. Знаешь, сколько мы женаты? Двадцать лет. И двадцать лет она меня пилит. Каждое утро. «Пабло, ты слишком много работаешь. Пабло, ты слишком мало зарабатываешь. Пабло, почему ты не был на мессе?» Месса! Я в воскресенье сплю, потому что в субботу работаю допоздна. А она хочет, чтобы я шёл в церковь. В церковь, Гринго!

— И что ты делаешь?

— Иду в церковь, — вздохнул Пабло. — Потому что спорить с женой — это как спорить с налоговой. Можно выиграть битву, но проиграть войну.

Я усмехнулся. Пабло продолжил:

— А ты как со своей? Она тоже тебя пилит?

— Нет. Она... другая.

— Другая, — повторил Пабло. — Все они «другие», пока не наденут кольцо. А потом — здравствуй, месса по воскресеньям. — Он хлопнул меня по плечу. — Ладно, работай. А то опять скажешь, что я тебя отвлекаю.

Я вернулся к Шевроле. Пабло был хорошим мужиком. Ворчливым, но хорошим.

Около полудня к мастерской подкатил старый Понтиак с дымящимся капотом. Водитель — нервный мужчина в шляпе — сказал, что двигатель перегревается, а проблему пока не нашли. Пабло почесал затылок и позвал меня.

— Гринго, посмотри.

Я склонился над двигателем. Что-то было не так с помпой — крыльчатка изношена, но не до конца. Я чувствовал это не руками — ментально. Как слабую, неправильную вибрацию.

— Помпа, — сказал я. — Крыльчатку меняйте.

Пабло уставился на меня.

— Ты уверен? Без разбора?

— Уверен.

Разобрали. Крыльчатка была изношена в ноль. Пабло покачал головой, но ничего не сказал — уже привык.

После обеда в ворота мастерской заглянул человек. Я сразу его узнал.

Ларс.

Он выглядел уставшим, как человек, который провёл несколько дней за рулём. Седина на висках, морщины в уголках глаз, но взгляд тот же — цепкий, внимательный.

— Генри. Можно тебя на минутку?

Пабло покосился на нас, но промолчал. Я вытер руки и вышел на улицу.

— Ларс. Как ты меня нашёл?

— Сэм, — сказал он. — Опять его видения. Сказал, что ты будешь здесь. Я как раз ехал по делам сети — у нас тут пара схронов в Калифорнии, — ну и решил заодно проверить. Сэм редко ошибается.

— Что на этот раз?

Вместо ответа он достал из кармана куртки небольшой предмет, завёрнутый в тряпку. Развернул. Это был обломок.

Не такой, как те, что я видел раньше. Этот был нетипичной формы — не пластина, не осколок, а что-то вроде усечённого конуса, размером с кулак. Металл отливал тусклым серебром, поверхность была гладкой, но не идеальной — на ней проступали какие-то бороздки, похожие на письменность. Только не человеческую.

— Я нашёл его в Неваде, — сказал Ларс. — Неделю назад. Он не светится, не греется, не излучает. Просто лежит. Но я чувствую — он не мёртвый.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Послушай его. Своим способом. Может, он отзовётся.

Я взял обломок в руки. Металл был прохладным на ощупь — не ледяным, просто прохладным, как речная галька. Я закрыл глаза и попытался настроиться на него, как настраивался на сознание человека.

Ничего. Пустота. Обломок не излучал никакого ментального сигнала.

— Не отвечает, — сказал я.

— Попробуй ещё что-нибудб.

Я попробовал иначе. Вместо того чтобы слушать, я попытался «спросить». Послал слабый ментальный импульс — простое любопытство: «Ты кто?»

И обломок ответил.

Электромагнитный импульс. Короткий, мощный, как разряд статического электричества. Лампочка накаливания над входом в мастерскую вспыхнула и погасла, осыпав крыльцо стеклянной крошкой. Обломок в моих руках на секунду стал тёплым — и снова остыл.

Из мастерской выглянул Пабло.

— Какого чёрта?! — заорал он. — Опять проводка?! Я же говорил электрику — поменяй, тут всё старое, ещё при Рузвельте ставили!

— Да, проводка, — сказал я. — Я починю.

— Починит он. — Пабло сплюнул. — Ты мне ещё должен за прошлый раз, когда ты тот карбюратор разобрал и не собрал!

— Я собрал.

— Не до конца! Клиент жаловался!

— Клиент был идиотом. Карбюратор работал идеально.

— Клиент всегда прав, даже если он идиот! — Пабло махнул рукой и скрылся в мастерской.

Ларс проводил его взглядом и усмехнулся.

— Колоритный у тебя начальник.

— Это ещё мягко сказано.

— Старая проводка, — повторил Ларс. — Хорошая отмазка. Беру на заметку.

— У тебя тоже старая проводка?

— У меня вся жизнь — старая проводка. — Он убрал обломок в карман. — Ладно. Будь осторожен, Генри. Сэм сказал — ОНИ наблюдают.

— Спасибо за предупреждение. Тогда буду наблюдать в ответ.

— Бывай. И помни — ты нам всем ещё нужен.

Он ушёл. Я остался стоять у входа в мастерскую и смотреть на разбитую лампочку.

Тем временем — люди Падре

Вечером того же дня трое мексиканцев вошли в кабинет мистера Кима без стука.

Хозяин таксопарка сидел за столом, просматривая бухгалтерские книги. Увидев гостей, он побледнел и снял очки.

— Чем могу помочь, джентльмены?

— Мы уже говорили с вами, мистер Ким, — сказал старший, молодой парень с аккуратной стрижкой и вежливой улыбкой. — Про безопасность. Про порядок. Вы, кажется, не до конца поняли.

— Я всё понял. Я не хочу проблем.

— Проблемы уже есть, — сказал второй, пониже, с золотой цепочкой на шее. — Вы не платите. А мы не можем работать бесплатно. Это бизнес.

— Я не просил вас работать!

— Конечно не просили. Но мы работаем. Посмотрите вокруг — никаких байкеров, никаких копов, никаких неприятностей. Всё тихо. Это наша заслуга. А заслуги нужно оплачивать.

Мистер Ким потёр лоб. Он понимал, что это вымогательство, но понимал и другое: отказаться — значит подписать себе приговор.

— Сколько? — спросил он тихо.

— Десять процентов от прибыли. Это справедливо.

— Десять процентов?! Вы с ума сошли!

Старший вздохнул, как учитель, объясняющий непонятливому ученику.

— Мистер Ким, у вас ведь есть дочь? Маленькая Ханна? Она ходит в школу на Мейпл-стрит, верно?

Ким замер. Кровь отлила от его лица.

— Хорошая школа. Безопасная. Жалко, если что-то случится и вам придётся её забрать оттуда. Или если вы не сможете подходить к ней ближе ста метров.

В комнате повисла тишина. Долгая, тяжёлая.

— Десять процентов, — сказал Ким. — Я согласен.

— Вот и славно. — Старший улыбнулся. — Приятно иметь с вами дело, мистер Ким. Завтра наш человек зайдёт за первым взносом.

Они вышли. Ким остался сидеть за столом, глядя в одну точку. В кабинете было тихо. Только где-то на стене тикали часы.

Тем временем — куратор, два дня спустя

Куратор сидел в машине через дорогу от таксопарка. Он видел, как Валери вышла на крыльцо, закурила, перебросилась парой слов с кем-то из таксистов и ушла обратно. Живая. Даже не кашляла.

Сигареты не сработали. Прошло уже несколько дней — если бы яд подействовал, она была бы мертва. Значит, она не курила или у неё было противоядие от рыбы фугу.

Неважно. Срок, отведённый Москвой, истекал через три дня. План А провалился. Нужен был план Б — быстрый, грубый, безотказный.

Он знал, где искать. В восточной части города, в дешёвых барах и ночлежках, всегда можно найти человека с долгами и ломкой. Такого, который согласится на всё за дозу. Такого, который не будет задавать вопросов.

Через два часа он нашёл его. Парень лет тридцати, грязный, дёрганый, с глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Он сидел в переулке за баром, трясся и чесал руки.

— Ты хочешь дозу? — спросил куратор.

— Да, — прохрипел наркоман. — Да, хочу. У меня нет денег.

— Деньги не нужны. Нужно сделать одну работу.

— Какую?

Куратор показал ему фотографию Валери — старую, из полицейского досье.

— Эта женщина. Она обедает в «Сытом койоте» каждый день. Завтра ты зайдёшь туда и застрелишь её.

Наркоман заморгал.

— Застрелить? Я не...

— У тебя будет пистолет. — Куратор достал из кармана старый, потёртый револьвер. — В нём четыре патрона. Тебе хватит одного. После того как сделаешь — бросишь пушку и уйдёшь. Я дам тебе дозу. Хорошую. Чистую.

Наркоман смотрел на револьвер. Его руки дрожали.

— А если меня поймают?

— Не поймают. Ты же умный. Ты справишься.

Куратор вложил револьвер в грязную ладонь. Наркоман сжал его, как сокровище.

— Завтра. В обед. «Сытый койот». Не подведи.

От лица Валери

Она зашла в «Сытый койот» около полудня. В закусочной было немноголюдно: пара таксистов за дальним столиком, старуха с собачкой у входа, молодой парень в углу. Валери села за свой обычный столик, спиной к двери, заказала кофе и сэндвич.

Всё было как обычно.

Она думала о Генри, о кураторе, о том, что делать дальше. Мысли текли вяло, как всегда в жару.

И вдруг она услышала звук.

Необычный. Хрип. Грудной, влажный, с присвистом — так дышит человек, чьи лёгкие забиты слизью. Она никогда не слышала этого звука так близко, но рефлекс сработал быстрее мысли. Дёрнулась в сторону и вниз.

Грохнул выстрел.

Пуля вошла в тело — она почувствовала удар, как будто кто-то со всей силы толкнул её в бок. Не в спину — она успела развернуться, и пуля попала в правую сторону, под рёбра. Валери упала, закатилась под стол, прижимая руку к ране. Кровь текла сквозь пальцы — горячая, густая.

Хрипящий выстрелил ещё дважды. Пули ударили в стену, в пол — мимо. Кто-то закричал. Кто-то упал на пол. А потом раздались ещё выстрелы — короткая очередь, и хрипы прекратились.

Валери лежала под столом и смотрела, как кровь растекается по линолеуму. В голове шумело. Перед глазами плыли круги.

— Сеньора! — чей-то голос пробился сквозь шум. — Сеньора, вы меня слышите?!

Двое мексиканцев. Одни из тех, что крутились у таксопарка. Один склонился над ней, второй стоял у двери с пистолетом в руке.

— Она ранена! — крикнул первый. — Пуля в боку! Надо остановить кровь!

Он стянул со стола скатерть, скомкал, прижал к ране. Валери застонала.

— Тихо, сеньора, тихо. Сейчас будет машина. Рауль уже побежал.

— Кто... — прохрипела она.

— Неважно. Лежите тихо.

Он прижал скатерть сильнее и заорал:

— ¡Pinche pendejo, cabrón, hijo de su puta madre! ¡Trae el coche, rápido, se nos va!

Его напарник уже выбежал на улицу — заводить машину.

Наркоман лежал у входа в луже крови. Две пули в груди. Револьвер валялся рядом.

Валери закрыла глаза. Где-то далеко выла сирена. Где-то совсем рядом мексиканец бормотал: «Не умирай, сеньора, не умирай. Падре меня убьёт, если ты умрёшь». Она хотела сказать, что не собирается умирать, но губы не слушались.

Потом её подняли, понесли. Машина. Шум двигателя. Кто-то держал её за руку. Она попыталась сосредоточиться на этом ощущении — тёплая ладонь, грубая кожа, — но темнота уже накатывала.

И она провалилась в неё.

————— Пацаны ваще ребята, вот это вы читатели) Вот это вы начитали в часах, сегодня аж 15 с копейками, почти до пика дошли ахаха Я прям боюсь) Если не опубликую главу, меня прям загрызут, чувствую ) А вообще, у меня тут появилось желание немного поправить начальные примерно 6 глав, они коротковаты и довольно сумбурные, как по мне, я не буду их переписывать от и до, лишь немного дополню и облагорожу и я все еще в раздумьях по поводу красивой и простой байкерской ловушки) переделки начну, наверное, когда уже дойду с выкладками до примерно предпоследней главы, так что не пугайтесь уведомлениям, вы ничего не потеряете от моих махинаций и еще, можете писать свои мысли в комменты) А еще, там появился раздел "с этой книгой читают" прикольно) только там почему-то нет прямых конкурентов хотя их в целом нет только косвенно похожие по месту действия и времени, но без НЛО и прочей конспирологии или я не нашёл так с ходу )

Глава 17. В которой я пересекаю черту

От лица Генри

Я почувствовал это в мастерской.

Боль. Не моя — её. Острая, рваная, пробирающая внутри чуть ли не до позвоночника. Она полоснула по сознанию, как ножом, и на секунду я перестал дышать. Пабло что-то говорил про карбюратор, но его голос звучал как сквозь вату. Я выронил гаечный ключ.

— Гринго, ты чего? — Пабло уставился на меня. — Побледнел как смерть.

— Моя девушка, — сказал я. — С ней что-то случилось.

— Что? Откуда ты?..

Я уже не слышал. Я бежал.

Таксопарк встретил меня сиренами. Две полицейские машины, карета скорой, толпа зевак. У входа в «Сытый койот» — лужа крови на асфальте. Чужой. Не её.

Я потянулся к сознаниям вокруг. Полицейские думали о протоколах, о том, что стрелявший — мёртвый наркоман с револьвером, что ранена чернокожая женщина, увезли в больницу Святой Марии. Жива. Была жива, когда грузили.

Жива.

Я выдохнул. А потом внутри что-то сломалось.

Больница Святой Марии встретила меня запахом хлорки и страха. Я вошёл в приёмный покой, и люди расступались передо мной, сами не понимая почему. Медсестра за стойкой подняла голову, открыла рот — и замерла. Я не стал тратить время на слова. Я прошёл мимо.

— Сэр! Сэр, туда нельзя! — санитар попытался преградить мне путь. Я даже не посмотрел на него. Он вдруг сел на пол, его плечи задрожали, а из груди вырвался сдавленный всхлип — он сам не понимал, что с ним. Лампа надо мной мигнула и погасла.

Коридор. Дверь в операционную. Я остановился и прижал ладонь к стене, закрыл глаза.

Она была там — слабая, едва различимая, но тёплая. Её сознание напоминало угасающий уголёк — но он всё ещё горел. Врачи боролись за неё. Я чувствовал их мысли: сосредоточенные, напряжённые, профессиональные. «Зажим. Тампон. Пульс падает — нет, стабилизировался. Ещё немного...»

Я стоял у двери и не мог ничего сделать. Ничего, кроме как ждать.

Минута. Две. Десять.

Дверь открылась. Вышел хирург — уставший, с красными глазами, в забрызганном кровью халате.

— Мистер... э-э-э...

— Маллой, — сказал я. — Как она?

— Операция прошла успешно. Пуля задела печень, но мы остановили кровотечение. Она потеряла много крови, но прогноз... осторожно-оптимистичный. Она будет жить.

Будет жить.

Я прислонился спиной к стене. Ноги не держали. Хирург что-то ещё говорил — про реабилитацию, про то, что ей нужен покой, — но я не слышал. Она будет жить.

А потом внутри что-то переключилось.

Жить — будет. Но кто-то должен за это заплатить.

Я вышел на крыльцо больницы. Солнце слепило глаза. Воздух был горячим и неподвижным. Я стоял и смотрел на парковку, на людей, на машины — и чувствовал, как внутри поднимается волна. Не горячая, не слепая. Холодная. Абсолютно ледяная.

Я не мог её удержать, я должен был выпустить её.

Первая волна пошла по парковке мягко — я сдерживал её, как мог. Люди хватались за головы. У одного из посетителей пошла кровь из носа. Водитель на въезде вильнул и врезался в столб — его сознание на секунду погасло, но я тут же отпустил. Старушка в инвалидной коляске вдруг запела детскую песенку — её разум на секунду провалился в прошлое, и я не стал её возвращать. Пусть поёт.

Я стиснул зубы. Не здесь. Не рядом с ней — вторая ушла широким веером в небо. Шторм утих так же внезапно, как начался. Люди на парковке недоумённо оглядывались, ничего не понимая. Водитель выбрался из покорёженной машины — целый, только испуганный. Самолёты, вроде, не падали, да и не пролетали над головой. Страшно подумать, что было бы, если бы там летел пассажирский лайнер. Аэропорт, конечно, далеко, но и летят они на посадку низко — я рад, что ничего не произошло и не было угрозы устроить теракт.

Я выдохнул. Контроль. Пока ещё контроль.

А потом я услышал их.

Рёв моторов. Тяжёлый, басовитый. Мотоциклы. Шесть штук. Они приближались с востока, и их мысли я узнал мгновенно — грязные, агрессивные, похотливые. «Ястребы».

Они не знали, что я здесь. Они ехали закончить то, что начали. Добить её. И потом искать меня.

Я спустился с крыльца и пошёл им навстречу.

Морган был первым. Он спрыгнул с мотоцикла, не глуша двигатель, и осклабился.

— Мозг! А мы как раз за тобой. Шрам передаёт привет.

За его спиной спешивались остальные. Пятеро. Крепкие, пьяные, злые. У одного бита. У второго цепь. У Моргана — пистолет, который он уже вытаскивал из-за пояса.

Я смотрел на них и слушал.

Морган думал о деньгах. Шрам пообещал пять штук за мою голову — и ещё столько же за голову Валери. Он думал о том, как потратит эти деньги: новый байк, хорошая выпивка, женщина из бара, которую он давно хотел, но она не давала. Может, теперь даст — деньги всё решают. — ..Десять кусков за двоих — это же целое состояние. Может, хватит даже на то, чтобы свалить из этой дыры и открыть своё дело где-нибудь в Аризоне..

Второй — тот, что с битой, по кличке Гвоздь, — думал о том, как будет бить. Он представлял, как бейсбольная бита опускается на мои пальцы — хруст, кровь, мой крик. Это было его любимое воспоминание, хотя события, которые он прокручивал в голове, ещё не произошли — чёртов шизофреник с больным воображением. — ..Сначала правую руку, чтобы не дёргался. Потом левую, для симметрии. Потом колени — пусть ползает.. Он часто представлял такое в деталях. С каждым, кто его злил.

Третий, парень средних лет с нервными глазами по кличке Хорек, не думал о мести и не думал об убийствах. Он вообще старался не думать о том, что делает — это помогало ему спать по ночам. Сейчас он думал о том, что Морган опять выпендривается — Вечно лезет вперёд, лишь бы Шрам похвалил. А он тут стоит как дурак с этой цепью, которую даже не знает как правильно держать, чтобы ударить и не зацепить себя. — ..Надо было дома оставаться..

Четвёртый — Рябой, тот, что вечно торчал в убежище с журналом, — думал о том, что ему срочно нужно выпить. У него дрожали руки, и не от страха — от похмелья.

— ..Почему они назначили это на утро? Утро — не время для драк. Утро — время для пива. Надо было послать Моргана куда подальше и остаться в баре..

Он даже не смотрел на меня — он смотрел на дверь больницы, прикидывая, есть ли там аптека, где можно раздобыть спирт.

Пятый думал о Валери. Эти мысли были самыми грязными, он даже не собирался давать ей умереть быстро.

Шестой — самый молодой из всех, почти мальчишка, — боялся. Он думал, что я странный. Что по слухам — я вырубил их людей у водокачки. Что Морган идиот, раз не взял больше людей. Он оглядывался по сторонам, искал засаду, искал копов. И больше всего на свете хотел убраться отсюда. — ..Мама говорила — не связывайся с «Ястребами». Мама всегда была права. Почему я её не слушал? Почему..

Я слушал их всех — одновременно. Шесть сознаний. Шесть потоков. И что-то внутри меня, то, что я держал взаперти с самой Пасадены, сказало: хватит.

— Морган, — сказал я. Голос был чужим — не мой, а кого-то, кто жил во мне и ждал своего часа. — Ты только что совершил фатальную ошибку.

Он поднял пистолет и открыл рот.

И не успел ничего сказать.

Я вошёл в его сознание, как входят в старый деревянный барак — одним ударом ноги вышибая дверь. Он был дешёвым бандитом с примитивным мозгом — никакой защиты, никакой дисциплины и силы воли, только инстинкты и жадность.

Я не стал внушать, я не стал приказывать, я просто взял его личность — всё, что делало его Морганом: его имя, его страхи, его мать, которую он боялся разочаровать, его первую драку в школе, его первую женщину, его гордость за свой мотоцикл, его ненависть к Шраму, его любовь к дешёвому пиву и жирным стейкам, его мечту когда-нибудь уехать на юг и открыть бар, — и выжег. Это было даже проще, чем внушить случайному прохожему, что он меня не видел.

Он замер. Лицо обмякло, стало пустым, как у манекена. Пистолет выпал из разжавшихся пальцев. Из носа потекла кровь — густая, тёмная. Из ушей. Из глаз.

—..Кто я?.. — мелькнула его последняя мысль, слабая, как эхо.

Никто, ответил я. Ты никто.

Он рухнул на колени, а потом — лицом в асфальт.

Остальные замерли. Они не понимали, что произошло. Они видели, как их лидер упал без единого выстрела, без единого удара — просто упал. Двое рванулись ко мне. Один потянулся к пистолету. Второй замахнулся битой.

Я переключился на них.

Гвоздь, тот, что с битой, замахнулся — и застыл. Я не стал выжигать его полностью. Я просто разорвал связь между его мозгом и телом, тоже оказалось не сложно — раньше я не мог этого сделать без полного напряжения своих телепатических сил, но теперь злость дала мне столько сил, что я был готов свернуть горы. Он замер на бегу, ноги подкосились, и он рухнул, как марионетка с обрезанными нитями. Бита покатилась по асфальту. Его сознание ещё теплилось где-то глубоко, но оно больше не управляло ничем. Даже дыханием. Через минуту он умрёт — тело забудет, как дышать.

Хорёк развернулся и пытался бежать. Я настиг его у мотоцикла. Его сознание было трусливым, мелким — он привык бить только тех, кто слабее. Я вложил ему одну простую мысль: страх. Абсолютный, животный, парализующий. Он замер на месте и начал кричать. Просто стоял и кричал, глядя в небо. Его разум не был уничтожен — но он никогда не оправится от этого ужаса.

Рябой и пятый попытались стрелять. Я даже не стал блокировать — я просто вошёл в их головы одновременно. Это было трудно, почти на пределе, но недостаточно, чтобы меня остановить. Рябой даже не понял, что умер — просто перестал быть. Пятый — тот, что думал о Валери, — рухнул лицом в асфальт с так и не родившейся мыслью. Я не дал ему даже секунды.

Остался шестой.

Он не пытался бежать. Он стоял на коленях, плакал и молил о пощаде.

— Пожалуйста... пожалуйста, не надо... Я не хотел... Это всё Шрам... Я просто выполнял приказ... У меня дети... Пожалуйста...

Я посмотрел на него. В его голове действительно мелькали образы: маленький мальчик с плюшевым мишкой, девочка постарше с косичками. Он любил их. Он правда любил их. ..Джейкоб и Эмили. Джейкоб вчера спросил, когда я вернусь. Я сказал — скоро. Я всегда так говорил. Эмили хочет стать врачом. Ей всего восемь, а она уже читает книжки по анатомии. Господи, пожалуйста, пусть он меня не трогает. Я больше никогда не сяду на мотоцикл. Я устроюсь на завод. Я буду приходить домой каждый вечер. Пожалуйста..

Он верил в то, что говорил. Здесь и сейчас, на коленях, перед лицом смерти, он действительно хотел измениться.

И я позволил ему.

Я не стал выжигать его, как остальных. Я не стал разрывать связь между мозгом и телом. Я просто взял всё, что делало его байкером — всю грязь, всю жестокость, все воспоминания о драках и подвалах, всю его браваду и ненависть, — и стёр. Как стирают мел с доски. А на пустом месте написал новое.

..Ты хороший муж и отец. Ты работаешь на заводе. Ты никогда не дрался, кроме как в школе, и то — позорно получал в морду. Ты не помнишь, как попал сюда. Ты просто вышел из дома и заблудился. Тебе нужно домой. Дети ждут. Жена волнуется. Иди. Иди домой..

Он встал. Лицо разгладилось, стало спокойным, почти счастливым. Он посмотрел на меня — и не узнал. Посмотрел на тела на асфальте — и ничего не понял. Потом повернулся и медленно, неуверенной походкой человека, который забыл, куда шёл, направился прочь от больницы.

Я проводил его взглядом. Пусть живёт. Может, из него выйдет толк. Может, нет. Но его дети не останутся без отца и не станут бандитами. Я надеюсь. Потому что иначе их ждёт печальный финал.

Я отвернулся от оставшихся тел. Их было пятеро. Формально живых, но пустых внутри. И один бывший бандит, который теперь даже не помнил, что был бандитом.

Я посмотрел на свои руки. Они дрожали. Из носа капала кровь — я даже не заметил, когда она пошла.

Что я наделал?

Нет. Я знал, что я наделал. Я защищал её. Я покарал тех, кто хотел её убить. Мир стал чище на пять кусков дерьма и одного бедолагу, который получил второй шанс.

Но где-то глубоко внутри, под слоем праведного гнева, уже поднималась другая мысль. Мысль о том, что я только что сделал то, от чего предостерегал себя все эти месяцы. Пересёк черту. Стал тем, кого боялся, возомнил себя высшим существом, да я буквально себя им чувствовал — вершителем судеб, полицейским, судьёй и палачом в одном лице. Без адвокатов, апелляций, опросов свидетелей — сразу приговор без права на УДО.

Я отвернулся от тел и пошёл обратно в больницу. К Валери.

Её перевели в палату. Одноместную — видимо, врач после сложной операции решил её временно отделить от остальных пациентов. Валери лежала на кровати, бледная, с капельницей в руке. Глаза закрыты. Дыхание ровное, но слабое.

Я сел на стул рядом с кроватью. Взял её руку в свою.

— Я здесь, — сказал я. — Я рядом. Всё будет хорошо.

Она не ответила. Но её сознание чуть потеплело — как будто она услышала меня сквозь сон.

Я сидел и держал её за руку. Час. Два. Три.

Вошла медсестра — пожилая женщина с усталым лицом и табличкой «Маргарет» на кармане халата. Она проверяла капельницу, поправляла одеяло, записывала показания приборов. Делала всё молча и очень аккуратно, стараясь не потревожить пациентку. Увидев, что я сижу на стуле и держу Валери за руку, она тихо вышла и через минуту вернулась с подушкой и ещё одним одеялом.

— Вам нужно поспать, — сказала она негромко. — Хотя бы пару часов. Я присмотрю за ней.

— Я не хочу спать.

— Знаю. Но вы всё равно устали. — Она положила подушку на соседний стул. — Если что-то изменится — я вас разбужу.

Я хотел возразить, но сил не было. Я кивнул, и она вышла так же тихо, как вошла.

Поздно вечером пришёл Сол. Он узнал о случившемся от Эктора, который узнал от кого-то из таксопарка. Сол принёс кофе в термосе и сэндвичи в бумажном пакете. Увидев меня, он остановился в дверях. Долго смотрел. Потом сел на соседний стул.

— Ты знаешь, что на парковке пять тел? — спросил он.

— Они не тела. Формально.

— Это не жизнь.

Я промолчал. Сол вздохнул.

— Когда моя Сара умирала, я тоже хотел кого-нибудь убить. Врачей, которые не смогли её спасти. Бога, который допустил это. Себя — за то, что не смог защитить. Я лежал ночами и представлял, как ломаю им кости. Всем. Даже тем, кто не был виноват. — Он посмотрел на меня. — Я их не убил. Не потому, что был сильным. А потому, что у меня не было такой силы. Если бы была — не знаю, удержался бы.

— Я пересёк черту, Сол. — Я стёр память очевидцев. Но он, видимо, сложил два плюс два.

— Знаю. — Он сжал моё плечо. — Но если ты сейчас сломаешься, ей будет не на кого опереться. Ты нужен ей. Держись.

Я кивнул. Он поднялся, оставил термос и сэндвичи на тумбочке и вышел. В дверях обернулся:

— Ты хороший человек, Генри. Хороший человек, с которым случилось дерьмо. Не забывай об этом.

Я не ответил. Я не был уверен, что он прав.

Ночь тянулась бесконечно. Я сидел у кровати, слушал писк приборов и думал.

Я пересёк черту. Я стал тем, кого боялся. Но я защитил её. И если бы мне дали шанс прожить этот день заново — я сделал бы то же самое. Может быть, именно это и пугало меня больше всего.

Я уснул под утро, прямо на стуле, держа Валери за руку. Мне снились обломки, светящиеся голубым, и голос Сэма, который говорил: «Скучный Генри всех спасёт». Но теперь его голос звучал не как пророчество, а как обвинение.

Тем врменем в штабе проекта «Думсдэй»

В оперативном штабе проекта «Думсдэй» в Лос-Анджелесе было неспокойно. Колфилд стоял у стола, заваленного картами и сводками, и слушал доклады своих людей. Половина команды уже разъехалась по городу — опрашивать полицейские участки, слушать пожарные волны, собирать любые сообщения о странных происшествиях. Вторая половина во главе с техником Дженкинсом пыталась понять, что именно случилось с их оборудованием некоторое время назад.

Дженкинс оторвался от дымящегося прибора и вытер пот со лба.

— Сэр, все три детектора сгорели. Одновременно. Я пытаюсь понять, можно ли их восстановить, но...

— Но?

— Это штучное оборудование, сэр. Запасных нет. Пока доставят из Лэнгли — неделя, может, две.

Колфилд сжал кулак. Дженкинс продолжил:

— Но я проанализировал логи от детекторов за последние недели. Наши детекторы настроены на слабые пси-поля — такие, как у Сирены или Кросса. Они ловят «шёпот». А объект... он не шепчет. Он орёт.

— В каком смысле?

— Это как пытаться измерить температуру чашки кофе термометром для духовки, — пояснил Дженкинс. — Когда кофе холодный, термометр ничего не показывает — слишком слабый сигнал. Когда кофе обжигает человека — показывает. Но если туда попадёт лава — термометр сгорает. Вот это и произошло. Объект только что выдал такой мощный всплеск, что детекторы не выдержали. Похоже, после первичного обнаружения объект получил резкий приток сил — гораздо сильнее наших ясновидцев, поэтому приборы, настроенные на них, больше на него не реагировали. Ну или научился маскироваться под естественный фон.

— Так вы можете определить, откуда он ударил?

— Мы пытаемся триангулировать по косвенным данным, сэр. Время отклика между отказом детекторов, аномалии на городской электросети, показания сейсмографов — там была странная вибрация. Это займёт час или два, но мы определим эпицентр с точностью до квартала.

— Работайте, — сказал Колфилд. — Как только будут координаты — группе захвата на выезд. А пока пусть опрашивают участки. Если в городе произошел выброс пси-энергии, должны были пострадать люди, мониторьте сообщения.

Он повернулся к офицеру связи:

— Свяжитесь с Холодильником. Пусть готовят Думсдэй-3. И пусть контактная команда наденет доработанные глушилки. Не факт, что поможет, но нам нужны все преимущества.

— Но у нас нет ищейки, сэр. Сирена в госпитале. А по протоколу у нас должна быть ищейка.

— Знаю. Мы идём вслепую. Протоколы оставим до того момента, когда будем пить шампанское после успешной операции и писать красивые отчеты для сенаторов.

Тем временем — Куратор

Куратор сидел в дешёвом мотеле и смотрел в стену. Бутылка виски стояла на столе — наполовину пустая. Он пил редко, но сегодня был особый случай.

Наркоман провалился. Грин жива. Маллой только что уничтожил пятерых байкеров, не прикоснувшись к ним. Это была не та цель, на которую можно посылать одного ликвидатора.

Он достал передатчик и отправил короткое сообщение:

«Цель не достигнута. Объект продемонстрировал способности, не предусмотренные протоколом. Запрашиваю отмену операции или дополнительный ресурс».

Ответ пришёл через час. Всего два слова:

«Срок прежний».

Куратор убрал передатчик и допил виски. У него оставалось два дня. Один шанс. И он знал, что не пойдёт в больницу лично — это самоубийство. Телепат почувствует его за сотню метров, едва он войдёт в вестибюль.

Нужно было оружие, которое бьёт издалека.

Он открыл чемодан, который держал под кроватью. Внутри, в поролоновых ложементах, лежали детали: направляющая труба, ударно-спусковой механизм, пара реактивных гранат — М20 SuperBazooka. Дальность прицельной стрельбы — сто пятьдесят метров. Но с крыши, по навесной траектории, можно достать и до трёхсот.

Он собрал гранатомёт за две минуты. Проверил механизм, зарядил — отличный образец того, что можно добыть на американском чёрном рынке, были бы деньги.

Больница Святой Марии была старым зданием с пристройками. Рядом — жилой дом, этажей восемь. С крыши открывался отличный вид на главный вход. Если Маллой выйдет оттуда — он получит гранату в грудь. Если не выйдет — Куратор дождётся.

Он надел плащ, повесил гранатомёт в самодельный брезентовый чехол — со стороны похоже на чехол для удочек — и вышел в ночь.

У него было два дня. Но он управится за одну ночь.

От лица Генри

Утро встретило меня серым светом из окна и болью в затёкшей шее. Я всё ещё сидел на стуле, положив голову на край кровати, и всё ещё держал Валери за руку.

Она открыла глаза.

— Ты... давно здесь? — её голос был слабым, но живым.

— Достаточно, — сказал я. — Как ты?

— Как будто меня подстрелили. — Она попыталась усмехнуться, но тут же поморщилась от боли в боку. — Что с тем ублюдком?

— Мёртв. Его застрелили на месте.

— Не ты?

— Не я. Люди Падре.

Она закрыла глаза. Молчала. Потом сказала:

— Ты что-то сделал. Я чувствую.

Я помолчал. Потом кивнул:

— Да. Байкеры. Они приехали сюда. За тобой. За мной. Я их остановил.

— Насколько остановил?

— Навсегда. Теперь они — пустые оболочки. Кроме одного. Его я пощадил. Переделал в приличного человека. У него дети.

Она долго смотрела на меня. Потом сказала:

— Иди сюда.

Я наклонился. Она подняла здоровую руку и коснулась моей щеки.

— Ты сделал то, что должен был. Не кори себя.

— Я не корю, — сказал я. — Мне понравилось. В том и проблема.

Она убрала руку, но её взгляд остался тёплым.

— Ты не чудовище, Генри. Чудовище не стало бы сидеть у моей кровати всю ночь. И чудовище не стало бы щадить врага ради его детей.

— Может, я просто сложное чудовище.

— Может. Но я всё равно рада, что ты здесь.

Я взял её руку и поцеловал пальцы. Она улыбнулась — едва заметно, но это была настоящая улыбка.

— Нам нужно уходить, — сказал я. — Скоро здесь будут федералы. Или ЦРУ. Или те, и другие.

— Я не могу идти, — сказала она. — Даже сидеть не могу.

— Я организую машину.

— Ты сумасшедший.

— Я знаю. Но я тебя не брошу, ты выздоровишь и станешь еще здоровее, чем раньше.

Она вздохнула и закрыла глаза.

— Дай мне ещё час. Потом будем прорываться.

— Договорились, — сказал я. — Час. А потом — прорыв.

Я смотрел на неё — бледную, слабую, но живую — и думал о том, что мир вокруг нас рушится. ЦРУ идёт по следу. Москва хочет её смерти. Шрам жаждет мести. А я только что превратил пятерых человек в растения, одного переделал в примерного семьянина и назвал это справедливостью.

Но её рука была тёплой в моей. И это было единственное, что сейчас имело значение.

—————

Ну что, комарады, уже близко конец первой книги. Скоро начну вносить косметические изменения в первые главы. Там не будет какой-то прям переработки, так — чуть мир расширю, описаний побольше, расширю реакцию Генри на перерождение чутка, прям щепотка для вкуса, вы ничего не потеряете, если не будете перечитывать)

Глава 18. В которой я облажался

От лица Генри

Час, который просила Валери, превратился в минуты.

Я стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене, и сканировал пространство за пределами больницы. Ментальный фон города был привычно шумным — сотни сознаний, тысячи обрывков мыслей, эмоций, желаний. Я отфильтровывал их, как учился в Сан-Исидро, выискивая то, что не принадлежало обычным людям.

И я нашёл.

Три чёрных пятна. Они двигались с востока — быстро, организованно, тремя группами. Я чувствовал их не как мысли, а как зоны абсолютной тишины в ментальном поле. Глушилки. Они работали как рябь на воде, но явно сильнее, чем в начале моей новой жизни.

А рядом с ними — нечто ещё — сознание, которое было очень примитивным и не защищено глушилкой.

Суперсолдат. Не прошлый — тот остался стоять статуей на площади в Арден-Флэтс и я не знаю что с ним стало потом. Этот был меньше, слабее, но всё равно опасный. Я чувствовал его физическую мощь через ментальный фон — как давление воды на барабанные перепонки.

Я прикрыл глаза и сосредоточился на одном из оперативников — том, который был ближе остальных, его я пробивал, хоть и с трудом.

…Объект в больнице. Захват по сигналу. Глушилки на полную, как только войдём в зону поражения. Ищейки нет, идём вслепую. Но Думсдэй-три справится. Он тупой, но сильный. Если Маллой попробует атаковать — Думсдэй его вырубит раньше, чем тот успеет моргнуть…

Пять минут. Может, десять.

Я вернулся в палату. Валери спала — дыхание стало ровнее, лицо чуть потемнело из того серого от потери крови. Я постоял над ней, глядя на её спокойное лицо. Потом наклонился и поцеловал её в лоб.

— Я скоро, — прошептал я. — Просто нужно разобраться с парой придурков.

Она не ответила.

Я вышел в коридор. Пора было встретить гостей.

План был простой. Выйти через главный вход, отвести группу захвата в сторону от больницы. Там, на открытом пространстве, у меня будет манёвр. Может быть, удастся вывести из строя часть оперативников до того, как они соберутся всей кучей. Может быть, удастся перехватить контроль над суперсолдатом — я уже делал это однажды, и после расправы над байкерами, я вновь чувствовал в себе достаточно сил, чтобы защититься. А может, просто уведу как можно дальше.

Я толкнул входную дверь и вышел на крыльцо.

Солнце ударило в глаза. Парковка перед больницей всё ещё была пуста — тела уже убрали, и больше ничего не напоминало о том, что здесь произошло. Я сделал шаг вперёд, сканируя пространство. Три чёрных пятна обхватили здание.

И в этот момент краем глаза я заметил движение на крыше соседней многоэтажки.

Струя дыма. Реактивная. Она сорвалась с крыши и понеслась вниз, к главному входу больницы. Прямо ко мне.

Это же выстрел из реактивного гранатомёта...

Время замедлилось. Я видел, как граната летит по дуге — реактивная струя ещё не угасла, а я уже понял, что не успеваю. Не увернуться. Слишком быстро. Слишком близко.

И тогда я закричал.

Не голосом — сознанием. Я ударил ментально туда, в ту пустоту, где не было ни мыслей, ни страха, ни личности — только ожидание команды. Я ударил так, как никогда не бил раньше — не для того, чтобы выжечь, а для того, чтобы приказать.

«Прыгай. Перехвати. Собой.»

Суперсолдат, который шёл в трёх десятках метров от меня в окружении оперативников, вдруг остановился. Его сознание — вернее, его подобие — на долю мгновения замерло, как замирает компьютер, получивший новую программу. А потом он рванул вперёд.

Он бежал быстрее, чем может бежать человек. Быстрее, чем может бежать животное. Его тело, накачанное препаратами и укреплённое металлом, работало как двигатель Порше — шедевр человеческой инженерии. Казалось, он мог покрыть хоть триста метров за считанные секунды.

А потом он прыгнул.

Огромная туша взмыла в воздух, перекрывая солнце. Ракета, выпущенная с крыши, шла по параболической траектории — она уже почти достигла земли. И в этот момент суперсолдат принял её на себя.

Реактивная струя ударила ему в грудь, прожигая одежду, кожу, мышцы. Взрывчатка сдетонировала не у земли, а у него в животе — глухой хлопок, вспышка, облако дыма и копоти. Его тело, всё ещё живое, но уже агонизирующее, кувырком перелетело мимо меня и рухнуло на ступеньки больницы.

Грохот. Хлопок тела о бетон. Звон стекла — ударная волна выбила окна в вестибюле.

Я только и успел упасть на землю, пока он бежал, закрывая голову рукой, и тут мир на секунду исчез.

Тишина.

Потом — звон в ушах. Собственное дыхание — громкое, как паровой молот. Я дёрнулся, но тело не слушалось. Контузия накрыла меня горячей волной, перед глазами плыли цветные круги, и я чувствовал, как сознание заволакивает туманом. Боль. Не чужая — своя. В голове, в груди, в ушах.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Не на внешнем мире — на себе. Моя способность всегда работала вовне — читать, внушать, выжигать. Но сейчас я направил её внутрь. Я представил боль как сигнал — громкий, воющий, как сирена. И я отключил его.

Тишина.

Я открыл глаза. Мир снова был чётким. Контузия осталась где-то на периферии — я знал, что она ещё вернётся, но сейчас я был чист. Оглушён, но все ещё в сознании и могу думать быстро. Тело всё ещё ныло, но разум работал как нужно.

Я перевернулся, присел, полулёжа. Осмотрелся.

Ступеньки больницы были залиты кровью — тёмной, почти чёрной. Суперсолдат лежал ничком, и его тело всё ещё дёргалось — мышцы сокращались в последних спазмах. В груди зияла рваная дыра, края раны были обуглены, но крови было на удивление мало — как будто рваное мясо прижгло реактивной струёй. Как будто он ещё жил, но не факт, что это продлится долго.

Вокруг начиналась паника. Посетители и персонал выбегали из вестибюля, кричали, падали. Кто-то звал полицию. Кто-то просто бежал, не разбирая дороги. Я не обращал на них внимания.

На крыше соседнего здания снова мелькнула тень. Он перезарядил. Я видел, как он поднимает трубу гранатомёта, целясь тщательнее — с поправкой на ветер, с поправкой на расстояние. Второго суперсолдата у меня не было. Глушилки ЦРУ уже сжимали пространство с трёх сторон в упор, и я чувствовал, что они уже буквально за дверью.

Я был слаб — только видел силуэт, только чувствовал исходящую от него угрозу: холодную, профессиональную, неумолимую и не мог ничего сделать.

И тогда, в отчаянии, я отправил, глядя прямо на него, как по лучу, сообщение.

Не голосом — сознанием. Я не знал, кто он. Не знал его имени, его прошлого, его целей. Но я чувствовал его присутствие — тёмное, сосредоточенное, как остриё ножа. Я послал ему образ. Не приказ. Не атаку. Просто картинку.

..Ты попал. Телепат мёртв. Он лежит на ступеньках с дырой в груди, и его кровь растекается по бетону. Но ты идиот. Ты засветился. Федеральные агенты уже бегут к тебе — не к нему, к тебе. Они видели выстрел. Они знают, что ты только что убил федерального агента. Ты — террорист. Ты — цель номер один. Сейчас все группы захвата развернутся и пойдут за тобой. Беги. Бросай трубу. Беги, пока ещё можешь..

Я вложил в это всё, что осталось. Всю свою усталость. Всю боль. Всю ярость. Я представил себя мёртвым так ярко, как только мог — моё тело на ступенях, кровь на асфальте, суета вокруг. И его — бегущего, загнанного, слышащего за спиной топот федеральных агентов.

Человек на крыше замер.

Я видел, как его силуэт застыл с трубой на плече. Как он покачнулся. Как опустил оружие. Я не мог читать его мысли — слишком далеко, слишком вымотан. Но я видел его движения, и этого было достаточно.

Он дёрнулся. Развернулся. Труба гранатомёта мелькнула в воздухе и исчезла за краем крыши. Он бежал. Не уходил — именно бежал, как бежит человек, за которым началась охота.

От лица Куратора

Он спустился с крыши, не чуя ног. Сердце колотилось где-то в горле. Образ сделанной работы всё ещё стоял перед глазами — тело на ступеньках, кровь на асфальте, федеральные агенты, бегущие к нему.

Он не помнил, как пересёк три квартала. Очнулся только в подворотне, прижимаясь спиной к мусорному баку. Руки дрожали. Дыхание сбивалось.

..Я видел это. Я видел его мёртвым. Попадание было прямым..

Он не знал, что второй выстрел так и не прозвучал. Он не видел, как опустил трубу и побежал. В его памяти всё сложилось иначе: выстрел, взрыв, тело на ступеньках, паника, бегство.

Через полчаса он сидел в своей машине в соседнем районе от больницы и доставал передатчик. Пальцы всё ещё подрагивали, но он заставил их работать.

«Объект „Телепат“ ликвидирован. Попадание из РПГ подтверждено визуально. Тело осталось на месте. Федеральные агенты начали преследование, но мне удалось уйти».

Он отправил сообщение и откинулся на спинку сиденья. Закрыл глаза.

«Миссия выполнена. Наконец-то».

Он не знал, что ошибается.

От лица Генри

Я валялся на асфальте. Из носа хлестала кровь. Перед глазами плыли цветные круги, и мир вокруг то сужался до игольного ушка, то расширялся до размеров футбольного поля. Контузия, которую я заблокировал усилием воли, возвращалась — глухой болью в затылке, звоном в ушах, слабостью в ногах.

Где-то на периферии сознания я чувствовал, как три пятна глушилок сомкнулись надо мной. Группа захвата ЦРУ была уже тут. Но у меня не было сил даже встать.

— Объект на земле! Не двигается!

— Глушилки на полную! Думсдэй-три мёртв, повторяю, Думсдэй-три мёртв!

— Обыскать периметр! Найти стрелявшего!

Я попытался поднять голову. Передо мной стояли ботинки. Чёрные, армейские, начищенные до блеска. Я попытался дотянуться до сознания их владельца — и наткнулся на стену белого шума. Глушилка работала вплотную. Я был слеп и глух впервые за много месяцев — слишком мало сил осталось.

— Маллой, Генри. — Голос был холодным, официальным. — Вы задержаны. Не пытайтесь оказывать сопротивление. Любое пси-воздействие будет расценено как нападение на федерального агента.

Я хотел рассмеяться, но из горла вырвался только хрип. Сопротивление. Смешно. Я даже пальцем пошевелить не мог.

Чьи-то руки перевернули меня на спину. Я увидел небо — серое, равнодушное. Потом лицо склонившегося надо мной человека. Седые виски. Уставшие глаза. Агент Колфилд, про которого я столько слышал в обрывках мыслей.

— Вы дорого нам обошлись, Маллой, — сказал он. — Очень дорого.

Я не ответил. Я смотрел в небо и думал о Валери. Она была там, на втором этаже, и она не знала, что меня забирают. Она проснётся — а меня нет. Будет искать. Будет ждать. Будет думать, что я бросил её.

..Прости.., — послал я в пустоту, не зная, дойдёт ли сигнал. Сквозь глушилки, сквозь боль, сквозь затухающее сознание. ..Прости, что не вернулся..

— Грузите его, — приказал Колфилд. — В фургон. Глушилки не снимать. Вколоть седативное — двойную дозу. Если начнёт приходить в себя в дороге — добавить ещё. Я не хочу, чтобы он очнулся раньше, чем мы доедем до объекта.

Меня подняли. Потащили. Бросили на жёсткий пол фургона. Я почувствовал укол в шею — и мир начал гаснуть.

Последнее, что я услышал перед тем, как провалиться в темноту — голос Колфилда:

— А что с женщиной? Грин?

— Она на втором этаже. Ранена. Без сознания. Наши эксперты считают, что она была под воздействием объекта. Скорее всего, он её контролировал.

— Оставить здесь. Пользы от неё никакой. Пусть местные разбираются.

— А если она тоже... ну, из этих?

— Сканеры ничего не показали. Она чиста. Просто жертва.

Темнота была неполной. Она пульсировала — то сгущалась, то отступала. Я плыл в ней, как в густом масле. Седативное, которое мне вкололи, должно было отключить меня полностью, но мой организм боролся — я чувствовал это где-то глубоко, на уровне инстинктов. Тело Генри Маллоя не хотело сдаваться, даже когда разум был отрезан от реальности.

Иногда темнота отступала, и я слышал голоса.

Сначала — обрывок, короткий, как вспышка:

—Объект стабилен. Давление в норме. Мозговая активность подавлена, но не полностью.

Потом снова темнота. Потом опять:

—Колфилд сказал — везти прямо в Лиссабон. Не в Лэнгли. В Лиссабон. Там его разберут. В прямом смысле.

Лиссабон. Я что-то слышал, но не мог сконцентрироваться.

—А если очнётся?

—Не очнётся. Ему вкололи двойную дозу. Но если что — Думсдэй-два на объекте. Он справится.

Думсдэй-два. Да у них там целый взвод, похоже, этих болванов.

—А что с женщиной? Грин?

—Оставили. Она без сознания. Сканеры чистые. Просто жертва.

Валери. Они оставили её. Она жива.

Темнота накрыла меня с новой силой, но теперь в ней была искра. Маленькая, тёплая, далёкая. Она была там, в больнице, и она была жива. И этого было достаточно, чтобы я продолжал цепляться за край сознания, даже когда седативное тянуло меня на дно.

Тем временем — Шрам

В Неваде, в своём кабинете, Шрам смотрел на карту Калифорнии и не верил своим глазам.

Красные флажки, которыми он отмечал свои точки влияния, исчезали один за другим. Арден-Флэтс — закрыто. Пасадена — закрыто. Восточная окраина Лос-Анджелеса — закрыто. Шесть человек, посланных за Мозгом и Грин, не вернулись. Закрылся коридор наркотрафика, партнёры из картеля в ярости из-за потери объема поставок и требуют миллион компенсации уже завтра.

В дверь постучали. Вошёл Койот — последний из доверенных людей Шрама, кто ещё оставался на свободе. Он был бледен, и не от страха — от злости.

— Шрам, у нас плохие новости. Рябой мёртв. Морган — овощ. Гвоздь и Хорек — тоже. Их даже не застрелили, они просто... перестали быть.

— Я знаю.

— И это ещё не всё. Люди Падре наехали на наш склад в Сан-Бернардино. Взяли товара на тридцать тысяч. Сказали, что это компенсация за беспокойство. Охранники не сопротивлялись.

Шрам встал. Он был высоким, широкоплечим, с лицом, исполосованным шрамами — отсюда и кличка. Когда-то он внушал ужас одним своим видом. Сейчас он чувствовал, как этот ужас утекает, как вода сквозь пальцы.

— Кто ещё у нас остался?

— Пять человек основного состава, — сказал Койот. — Местные, из Невады. Они не участвовали в облавах, поэтому живы. Но они напуганы. Ещё пара дней — и они разбегутся.

Шрам подошёл к окну. За стеклом расстилалась пустыня — сухая, бесконечная, равнодушная. Он строил свою империю десять лет. Он пережил войны с конкурентами, аресты, предательства. Он думал, что умрёт в собственной постели — или хотя бы в бою с равным противником. Но не так. Не от рук какого-то бухгалтера.

— «Ночные волки», — сказал он наконец. — Кто у них главный?

Койот удивлённо поднял брови.

— Ты серьёзно? Это же мелочь. Три точки в Неваде, пара десятков человек. Мы их даже за конкурентов не считали.

— Раньше не считали. А теперь они — наш шанс. Если мы возьмём их точки, у нас снова будет территория. Будет товар. Будет, что предложить картелю.

— Шрам, у нас пять человек. У них — двадцать.

— Значит, мы нападём внезапно. Ночью. Собери всех. Скажи — это последний бой. Кто выживет, тот получит всё.

Койот хотел возразить, но посмотрел на лицо Шрама и промолчал. Он знал этот взгляд. Так Шрам смотрел десять лет назад, когда они только начинали — когда у них не было ничего, кроме мотоциклов, кастетов и ярости. Тогда они побеждали. Может быть, и сейчас получится.

Через три часа они выехали — семь мотоциклов, семь человек. Шрам впереди, на своём старом Харлее, который он не менял с самого начала. Койот — справа от него. Остальные — сзади, напряжённые, молчаливые. Они знали, что едут умирать. Но они поехали.

Клабхаус «Ночных волков» находился в старом ангаре за чертой города. Когда мотоциклы «Ястребов» ворвались на территорию, охранник даже не успел поднять тревогу — Шрам выстрелил ему в грудь, не слезая с байка. Потом они въехали прямо в ангар, и началась бойня.

«Волки» не ожидали нападения. У них было численное превосходство, но «Ястребы» были ветеранами — каждый из них прошёл через десятки драк и перестрелок. Первые минуты боя хаос работал на атакующих. Шрам уложил троих, прежде чем Волки поняли, что происходит. Койот — ещё двоих. Четверо рядовых «Ястребов» рассыпались по ангару, стреляя во всё, что движется.

Но потом численность взяла своё. «Волки» опомнились, перегруппировались и начали отстреливаться. Один из «Ястребов» упал с простреленной головой. Второй — словил очередь, третьему снесли бошку из дробовика и рухнул под мотоцикл. Четвёртый попытался отступить, но его достали у выхода. Пятый дрался до последнего — он сидел за перевёрнутым столом и отстреливался, пока не кончились патроны, а потом бросился на врагов с ножом. Его застрелили в упор.

Остались только Шрам и Койот.

Они прятались за паллетом с каким-то железным ящиком посреди ангара, окружённые телами и дымом. Патроны кончались.

— Шрам! — крикнул Койот. — Надо уходить!

— Уходи, — ответил Шрам. — Я прикрою.

— Но...

— Это приказ!

Койот колебался секунду. Потом рванул к чёрному ходу, пригибаясь, уворачиваясь от пуль. Последнее, что он видел — Шрам, который вышел из-за укрытия с двумя пистолетами в руках и пошёл прямо на стреляющих. Как в старые времена. Как в легендах, которые о нём рассказывали.

Пуля попала ему в плечо. Он выстрелил в ответ и попал. Ещё одна пуля — в грудь. Он покачнулся, но продолжал идти. Третья — в живот. Он упал на колено, поднял пистолет и выстрелил снова.

Четвёртая пуля попала ему в голову.

Шрам рухнул лицом в бетонный пол ангара. Вокруг него лежали тела — его врагов, его людей. Он умер так, как хотел: в бою, с оружием в руках, против превосходящего противника.

Койот вырвался через чёрный ход и побежал в темноту. За его спиной затихали выстрелы. Он знал, что «Волки» не будут его преследовать — у них теперь были свои проблемы. Мёртвый лидер, куча трупов, необходимость объясняться перед полицией. Им будет не до него.

Он добрался до убежища через час. Вскрыл сейф — старый, ещё со времён основания клуба. Внутри лежали деньги: триста тысяч долларов, накопленные за десять лет. Общак. Шрам всегда говорил, что это на чёрный день. Чёрный день настал.

Койот пересчитал пачки, сунул их в рюкзак и вышел в ночь. Через два часа он уже сидел в грузовом поезде, идущем на восток. В кармане у него был билет до Чикаго, в рюкзаке — триста тысяч долларов, в голове — ни одной мысли о мести. Он знал, что Мозг сделал с Морганом и остальными. Он видел, как Шрам погиб в бою, который сам же и начал. Койот был бандитом, но не был дураком. Месть телепату — это самоубийство. А он хотел жить.

Поезд мчался сквозь пустыню, унося его всё дальше от Калифорнии. Где-то позади осталась империя «Пустынных ястребов» — мёртвая, как её лидер. А «Ночные волки» уже начали делить её шкуру, не подозревая, что главный приз — триста тысяч долларов — уходит от них в ночь.

От лица Валери

Она очнулась от тишины.

Не от звука — от его отсутствия. Не гудели лампы дневного света. Не пищал кардиомонитор. Не шумели шаги в коридоре.

Она открыла глаза. Палата была пуста. Стул, на котором всю ночь сидел Генри, стоял у кровати — на спинке всё ещё висело одеяло, которое принесла медсестра. Но его самого не было.

— Генри? — позвала она. Голос был слабым, хриплым.

Никто не ответил.

Она попыталась приподняться на локтях. Боль в боку вспыхнула с новой силой, и она со стоном откинулась обратно на подушку. Чёрт. Рано. Слишком рано.

Через некоторое время вошла медсестра — пожилая женщина с табличкой «Маргарет» на кармане халата. Увидев, что Валери открыла глаза, она всплеснула руками.

— Мисс! Вы очнулись! Слава богу!

— Где он? — спросила Валери. — Где Генри?

Медсестра отвела глаза. Валери почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она не умела читать мысли, но язык тела знала отлично.

— Где. Он.

— Федералы, — тихо сказала Маргарет. — Они приехали утром. Забрали его. Я пыталась сказать, что он ранен, что ему нужна помощь, но они... они меня даже слушать не стали.

— Куда?

— Я не знаю. Простите. Я правда не знаю. Они просто погрузили его в фургон и уехали. А перед этим... перед этим тут такое было... — Она покачала головой. — Взрывы, стрельба, люди кричали. Я думала, началась война.

Валери закрыла глаза. Взрывы. Стрельба. Он был там, внизу, один против всех. А она лежала здесь и ничего не могла сделать.

Потом она вспомнила тепло. Тёплое чувство, которое накрыло её перед тем, как она уснула. Он держал её за руку. Он говорил: «Я здесь. Я рядом. Всё будет хорошо».

А потом он ушёл. И не вернулся.

Она открыла глаза и посмотрела на Маргарет.

— Мне нужно встать.

— Что? Нет! Вы только после операции! Вам нельзя двигаться!

— Мне нужно встать, — повторила Валери. — Найдите мне одежду. Любую. И узнайте, куда они его повезли. Хотя бы направление.

— Но...

— Пожалуйста.

Маргарет посмотрела на неё — на упрямо сжатые губы, на горящие глаза, на пальцы, вцепившиеся в край одеяла. И вздохнула.

— Я попробую. Но вы хотя бы поешьте сначала. И дайте мне сменить повязку.

Валери кивнула. Она знала, что не сможет пробежать и мили в своём состоянии. Но она знала и другое: она не останется здесь, пока он где-то там, в руках людей, которые называют его «объектом».

Когда Маргарет ушла, Валери осторожно спустила ноги с кровати. Боль была — тупая, глубокая, но терпимая. Она сделала шаг. Второй. Третий. Ноги держали.

У окна она остановилась. Парковка внизу была пуста — ни фургонов, ни людей в чёрном, ни тел. Только тёмные пятна на асфальте напоминали о том, что здесь произошло.

«Он был там. Он дрался за меня. А я лежала здесь».

Она сжала кулак. Потом разжала.

Маргарет вернулась через полчаса. Принесла чью-то старую одежду — джинсы, рубашку, куртку не по размеру, — и бумажный пакет с остатками вещей Валери, которые не забрали федералы. Револьвер был на месте. Четыре патрона.

— Я узнала, — сказала Маргарет тихо. — Они поехали на восток. По шоссе номер десять. Моя сестра работает в регистратуре, она слышала, как один из агентов говорил про «объект Лиссабон». Я не знаю, что это значит.

— Лиссабон, — повторила Валери. — Это военная база. Где-то в пустыне.

Она не знала точно, где. Но она знала, кто может знать.

Судя по рассказу Генри, там была целая подпольная сеть сопротивления. Ларс, ей нужен был Ларс.

Она сунула револьвер в карман куртки. Потом взяла бумажный пакет и медленно, держась за стену, вышла в коридор.

Маргарет смотрела ей вслед.

— Вы не дойдёте, — сказала она. — Вы едва стоите.

— Дойду, — ответила Валери. — Он бы дошёл.

И она пошла.

Коридор был длинным и пустым. Каждый шаг отдавался болью в боку, но Валери считала шаги — раз, два, три — и не останавливалась. Стены плыли, перед глазами иногда темнело, но она шла.

На выходе из вестибюля её остановил знакомый голос:

— Валери!

Сол стоял у двери — в той же потёртой куртке, в которой приходил в палату. Он мял в руках шляпу и смотрел на неё с тревогой. Рядом с ним стоял Эктор — старый мексиканец с седыми усами, ещё один водитель из «Северной звезды».

— Мы слышали, что случилось, — сказал Сол. — Стрельба, федералы... Мы приехали, как только смогли. Они вас не тронули?

— Они забрали Генри, — ответила Валери.

Сол опустил голову. Эктор сжал кулак. Они ничего не сказали — да и что тут скажешь?

— Мне нужна машина, — сказала Валери. — Они повезли его на восток.

— У меня машина за углом, — сказал Сол. — Ты едва стоишь.

— Я дойду.

— Конечно дойдёшь. — Он взял её под руку — крепко, но осторожно, стараясь не задеть раненый бок. — Эктор, придержи дверь.

Они медленно вышли из больницы, никто их не остановил, хотя по всему вестибюлю бегал медперсонал. Солнце клонилось к закату, и парковка, ещё недавно бывшая полем боя, теперь была тихой и почти мирной. Только выбитые окна да тёмные пятна на асфальте напоминали о том, что здесь произошло.

Машина Сола — старый жёлтый Шевроле с шашечками такси — стояла у обочины. Эктор открыл заднюю дверь, помог Валери сесть, потом пожал Солу руку и остался на тротуаре. Он не мог поехать с ними — у него была семья, работа, смена через три часа. Но он пришёл. Этого было достаточно.

Сол сел за руль и завёл двигатель.

— Куда? — спросил он.

Валери закрыла глаза. Перед ней встало лицо Генри — такое, каким она его запомнила в то утро: уставшее, но спокойное. Он держал её за руку и говорил: «Всё будет хорошо».

— На запад, — сказала она. — По шоссе номер десять. А там... я скажу.

Сол кивнул. Машина выехала с парковки и влилась в вечерний поток. Где-то впереди, за горами, лежала пустыня. А где-то в пустыне — база, которая, похоже, была не просто местом дислокации военных, а секретной лабораторией.

Валери смотрела в окно на проплывающие пальмы и думала о том, что Генри говорил ей в Сан-Исидро: «Ты спасла мне жизнь. Я спас тебе. Остальное — детали».

— Детали, — прошептала она. — Ты прав, это всего лишь детали.

Машина ехала на восток, в сгущающиеся сумерки. ————— Ну что, товарищи? Это конец первой книги) надо будет мне поправить немного начало И стартанём вторую Немного не рассчитал и сильно порезал пару глав, из-за чего сейчас уже не 400 000 знаков будет, но да и ладно.

И да, во второй книге будут и пришельцы, и военные, и глубоководное нечто, и кое-что ещё, что я пока думаю, как вписать. И у меня появилась одна идейка, как поправить ловушку байкеров) Жду впечатления в комментариях)