Скучный Генри всех спасёт 3

Глава 1. В которой страна грызёт сама себя, Валери учится жить без руки, а мне звонят среди ночи

От лица Генри

Мы застряли в армейской больничке на две недели.

Формально — для восстановления после ранений. Валери требовался покой после ампутации, мне — наблюдение после контузии и старого перелома. Но на самом деле нас просто не хотели выпускать, пока политики решали, что с нами делать. Мы были ценными свидетелями, чьи показания уже запустили цепочку событий, остановить которую не мог никто — ни Пентагон, ни Конгресс, ни сам президент. Слишком много людей увидели прямую трансляцию. Слишком много газет напечатали то, что я сказал. Слишком поздно было затыкать рот.

Палата стала нашим домом. Две койки, тумбочка между ними, окно с видом на горы. На тумбочке — цветы от Блума —уже завяли, но Валери не разрешала их выбросить, потому что «это единственное, что здесь не пахнет больницей», и стопка газет за последнюю неделю.

Койки были железными, пружинными, с тонкими ватными матрасами сверху. Своеобразные койки, которые скрипят при каждом движении, даже более примитивные, чем советские аналоги из моего детства. Стены — бледно-зелёные, выкрашенные той краской, которой красят все военные объекты в мире: ни на тон светлее, ни темнее, просто «уставной зелёный». Окно было узким, с деревянной рамой и двойным стеклом, за которым ветер гонял дорожную пыль. Горы стояли белые, равнодушные, как будто им не было дела до того, что происходило внизу.

Кормили нас по расписанию: завтрак в семь, обед в полдень, ужин в шесть. Армейская еда — овсянка, тушёнка, картофельное пюре, которое выглядело как клейстер. Валери ненавидела её, но ела — силы были нужны. Я ел молча, думая о том, что где-то там, за этими горами, люди спорят о нашей судьбе.

На третий день я проснулся от того, что Валери швырнула новенькую рубашку в стену.

Звук был глухим — ткань ударилась о бетон и сползла на пол. Я сел на койке, протирая глаза. Утро только начиналось — за окном было серо, солнце ещё не поднялось над вершинами. Валери сидела на своей койке, прижимая культю к груди. Рубашка валялась на полу. Она пыталась застегнуть пуговицы в тугие отверстия новой рубашки одной рукой и не смогла.

— Чёрт, — сказала она. В её голосе было больше злости, чем за всё время, что я её знал. Не просто раздражение — глубокая, кипящая ярость, которая искала выход.

Я сел на койке, свесив ноги. Валери сидела на своей, прижимая культю к груди, как раненую птицу. Рубашка валялась на полу — мятая, серый неопрятный комок. Она смотрела на неё так, будто рубашка была виновата во всём.

— Тебе помочь? — спросил я.

— Нет. — Она подняла рубашку с пола и попыталась снова. Левая рука не слушалась — пальцы, привыкшие держать револьвер, не могли справиться с пуговицами. Я видел, как она старается: зажимает ткань между большим и указательным, пытается протолкнуть пуговицу в петлю. Одна вошла. Вторая — нет. Третья вообще выскользнула из пальцев, как живая. Валери выругалась — длинно, грязно, на каком-то языке, который я ещё не слышал. Я не знал этих слов, но догадался о значении по тону. Кажется, кому-то обещали все мыслимые и немыслимые кары по всем особо чувствительным местам.

Я сел рядом с ней на койку. Пружины скрипнули под моим весом.

— Дай мне.

— Я сама.

— Знаю. Но сейчас дай мне.

Она посмотрела на меня — взгляд, который мог бы расплавить сталь, — и протянула рубашку. Я застегнул пуговицы. Медленно, одну за другой. Она смотрела на мои руки — как будто пыталась запомнить движение. Её лицо было напряжённым, как у солдата перед боем.

— Я должна научиться, — сказала она. Это был не вопрос, не жалоба — констатация факта.

— Научишься.

— Когда?

— Когда будешь готова. Не в первый день. Даже не в третий. Может, через неделю. Может, через две. Но научишься.

— Через две недели я сдохну от скуки в этой палате. — Она оглядела бледно-зелёные стены. — Ты видел эти стены? Они меня убивают. Они как... как...

— Как стены в тюрьме?

— Хуже. В тюрьме хотя бы было понятно, почему они такого цвета. А здесь — зачем? Чтобы раненые быстрее выздоравливали от тоски?

— Говорят, зелёный успокаивает.

— Меня он не успокаивает. Меня он бесит.

— Значит, будем учиться быстрее, чтобы ты могла отсюда уйти.

Она фыркнула — что-то среднее между смехом и всхлипом, — и расстегнула рубашку . Снова попыталась застегнуть. На этот раз получилось две пуговицы из трёх.

— Прогресс, — сказал я.

— Иди к чёрту, — ответила она. Но уже спокойнее. И в уголках губ что-то дрогнуло.

Телевизор работал почти постоянно. Мы переключали каналы, следя за тем, как страна переваривает правду, которую мы на неё вывалили. Это было похоже на наблюдение за тектоническим сдвигом — медленным, неумолимым, разрушительным. Каждый день приносил новые заголовки, и каждый следующий был громче предыдущего.

Утреннее шоу на NBC начало выпуск с заголовка: «Сенатская комиссия по расследованию проекта „Химера“ расширяет список подозреваемых». Ведущий — седой мужчина с лицом человека, который видел всё, — зачитывал сводку: «На сегодняшний день комиссия вызвала для дачи показаний четырнадцать человек, включая бывшего директора ЦРУ, двух отставных генералов и нескольких руководителей частных корпораций. Сенатор Грейвз, председатель комиссии, заявил, что расследование займёт не менее трёх месяцев. Сенатор Бакстер, его оппонент, назвал это „затягиванием времени“ и потребовал немедленных арестов. Президент Джонсон от комментариев пока отказывается».

Дневной выпуск CBS показал пресс-конференцию корпорации «Aegis Biotech». Представитель компании — моложавый мужчина в дорогом костюме, с идеальной причёской и голосом, поставленным как у диктора, — стоял перед микрофонами. За его спиной висел логотип компании — стилизованная буква «А», окружённая лавровым венком. «Наша компания никогда не финансировала незаконные эксперименты. Средства, переведённые на счета проекта „Химера“, были направлены на легальные исследования в области регенеративной медицины. Мы стали жертвами мошенничества со стороны бывшего руководства проекта». Журналисты кричали вопросы — «Кто подписывал переводы?», «Почему счета были засекречены?», «Вы знали, что ваши деньги идут на создание монстров?», — но он уходил, не отвечая, и его охрана расчищала путь.

Вечерний выпуск ABC показал драку в Конгрессе. Не фигуральную — настоящую. Сенатор от Техаса, республиканец, грузный мужчина с багровым лицом, запустил графином в сенатора от Нью-Йорка, демократа, когда тот обвинил его в «крышевании частных лабораторий». Графин пролетел мимо, но попал в грудь помощника сенатора. Помощник упал, сенаторы вскочили, охрана бросилась разнимать. Камера зафиксировала всё — от броска до падения. Кто-то из журналистов успел крикнуть в эфир: «Это не заседание Конгресса, это барная драка!» Позже выяснилось, что графин был подарком от избирателей и стоил двести долларов. Сенатор от Нью-Йорка потребовал возмещения.

Я смотрел на экран и думал о том, что мы сделали. Мы рассказали правду. И теперь эта правда раскалывала страну, как топор раскалывает полено. Не так, как я представлял. Я думал, что правда освободит. Я думал, что люди узнают, что произошло, — и те, кто виновен, будут наказаны. Вместо этого правда стала оружием в руках политиков, которые использовали её, чтобы сводить счёты друг с другом.

Прямую трансляцию из Конгресса мы смотрели на четвёртый день. Валери сидела на койке, скрестив ноги, и подкидывала рукой резиновый шарик нбольшого размера.

На экране сенатор Грейвз, председатель комиссии, сухой старик с молоточком, зачитывал список лиц, которым были направлены повестки. Его голос был монотонным, как жужжание вентилятора. Сенатор Бакстер, его оппонент, перебивал каждые две минуты, требуя «немедленных действий, а не бюрократических процедур». Представитель Пентагона — генерал с каменным лицом — отвечал на вопросы так, будто каждое слово могло стоить ему карьеры. Представитель ЦРУ вообще отмалчивался — он сидел с краю и смотрел в одну точку, как человек, который надеется, что его не заметят. Я не читал его мысли, но по лицу мог сказать, что его тревожит: «Только бы не спросили про Лиссабон. Только бы не спросили про Лиссабон».

А потом встала сенатор от Калифорнии — пожилая женщина с ледяным взглядом, которую я раньше не замечал. Её звали Маргарет Чейз, и она была из тех политиков, которые говорят редко, но когда говорят — все замолкают. Её лицо было узким, с резкими чертами, а волосы — серебряными, собранными в тугой пучок. Она напоминала школьную учительницу, которая вот-вот поставит двойку всему классу.

— Я слушаю вас уже третий день, — сказала она, и её голос разнёсся по притихшему залу. Он был негромким, но в нём была та особая сила, которая заставляет людей замолкать. — Я слушаю, как вы обвиняете друг друга. Как республиканцы обвиняют демократов, демократы — республиканцев, Пентагон обвиняет ЦРУ, ЦРУ обвиняет частных подрядчиков. Вы все делаете вид, что это был кто-то другой. Что вы не знали. Что вы не подписывали. Что вы не закрывали глаза. — Она сделала паузу и обвела взглядом зал. — Но документы, которые мистер Маллой принёс из лаборатории, говорят об обратном. Там есть подписи. Есть даты. Есть номера счетов. И некоторые из этих подписей принадлежат людям, которые сидят в этом зале.

В зале поднялся шум. Кто-то кричал: «Ложь!» Кто-то требовал слова. Сенатор Грейвз стучал молоточком, но его никто не слушал. Камера показывала лица — растерянные, злые, испуганные. Один из сенаторов — тот тип из Техаса, что запустил графином, — встал и вышел из зала, хлопнув дверью.

— Вот это да, — сказала Валери — Она только что объявила войну половине Конгресса.

— Она права, — сказал я.

— Поэтому её и будут ненавидеть. Правда — это не то, что любят политики.

На следующий день Валери пошла в административный корпус. Она надела форму — ту, которую ей выдали после возвращения, — и отправилась в отдел кадров, чтобы подать документы на статус пострадавшей при исполнении. Я предлагал пойти с ней, но она отказалась: «Это моя война, Генри. Я должна пройти её сама».

Вернулась она через два часа — злая, как чёрт. Когда она входила в палату, я услышал её шаги ещё из коридора: быстрые, тяжёлые, как будто она вбивала каблуки в бетон. Дверь распахнулась, и она села на койку, не снимая формы.

— Они сказали, что мой случай «требует дополнительного рассмотрения», — сказала она, и её голос был ледяным. — Им нужно подтверждение, что я действительно была на задании. Что я действительно получила ранение в бою. Что я действительно... — Она замолчала и сжала левый кулак. Костяшки побелели.

— Но ты же была там, — сказал я. — Ты потеряла руку. Это не подтверждение?

— Им нужны бумаги. Бумаги, Генри. Не свидетельства. Не моя рука, которой больше нет. Бумаги. — Она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, что я редко видел — не ярость, а усталость. Глубокая, застарелая усталость от системы, которая всегда была против неё. — Ты можешь представить? Мы охотились на тварей, напоролись на технологию будущего, я потеряла руку. А теперь я не могу получить статус, потому что у них нет бланка. Они сказали: «Приходите через месяц, может быть, к тому времени что-то решится».

— Я могу помочь. — Я посмотрел на неё. — Серьёзно. Один визит, пара слов, и у них появится и бланк, и статус, и, может быть, даже твоя фотография на стене.

— Нет. — Она покачала головой, и её голос стал твёрже. — Ты не будешь внушать им. Если я получу статус так, это будет значить, что я не заслужила его сама. Что я не смогла. Что я сдалась и попросила тебя всё исправить. А я не прошу. Я сама.

— Ты заслужила его, когда пошла со мной в лес. Когда прикрывала нас у лаборатории. Когда потеряла руку.

— Они этого не видели. Им нужны бумаги. — Она помолчала, глядя на свою культю. — Знаешь, что самое смешное? Когда я работала на КГБ, у меня никогда не было проблем с документами. Поддельные паспорта, фальшивые удостоверения, липовые биографии — всё было идеально. А теперь, когда я пытаюсь получить настоящий статус по-настоящему, у меня ничего не получается.

— Значит, мы добудем им бумаги. Настоящие. По-настоящему.

— Как?

— Как всегда. — Я взял её за левую руку. Она была холодной. — Будем решать проблемы по мере поступления. Пойдём к Брэдли. Он генерал, он может надавить на бюрократов. Пойдём к Дэвису — он видел, как ты шла под огонь. Соберём свидетелей, составим рапорт, поднимем шум. Ты не одна, Валери. У тебя есть я. У тебя есть Мартинес, Дэвис, даже Мардж, если понадобится. Мы пробьём эту стену.

— Ты говоришь это так, будто это легко.

— Нет. Я говорю это так, будто это возможно. А это разные вещи.

Она долго смотрела на меня. Потом кивнула — коротко, по-военному:

— Ладно. Идём к Брэдли.

— Завтра. Сегодня уже поздно.

— Завтра — значит завтра. — Она откинулась на подушку и закрыла глаза. — Но если он скажет «приходите через месяц», я за себя не отвечаю.

— Я передам ему.

Телефон зазвонил в полночь.

Я не сразу понял, что это за звук. Сначала мне показалось, что это часть сна — какого-то обрывка, где я снова был в лаборатории, и турели стреляли, и Валери кричала. Но потом я проснулся и понял: это телефон. Старый, чёрный, с дисковым набором, стоявший на тумбочке у двери. Он дребезжал так, будто внутри него бился в истерике маленький медный коровий колокольчик.

Валери пошевелилась на койке, но не проснулась. Я встал, прошёл босиком по холодному полу и снял трубку.

— Мистер Маллой? — Голос был сухим, старческим, с лёгким акцентом, который я не сразу распознал — не немецкий, не австрийский, что-то среднее. Возможно, выходец из Восточной Европы, который много лет прожил в Америке. — Моя фамилия Эллисон. Доктор Говард Эллисон. Вы меня не знаете, но я знаю вас.

Я потёр глаза, пытаясь проснуться. Часы на тумбочке показывали 02:17. За окном было темно, только ветер выл в горах.

— Доктор, сейчас довольно поздно. Что вам нужно?

— Я физик, мистер Маллой. Тридцать лет я работал на правительство. В сорок третьем я руководил экспериментом, который вы, возможно, знаете как «Филадельфийский». Мы пытались сделать корабль невидимым для радаров. У нас получилось... нечто другое.

Я сел на койку, окончательно просыпаясь. Филадельфийский эксперимент. Я помнил эту историю из прошлой жизни — легенда о телепортации, моряках, вплавленных в металл, о зелёном тумане и голосах в голове. В том мире это была конспирология. В этом мире — похоже, реальность.

— Я читал о вас в газетах, — продолжал Эллисон. Его голос был спокойным, но в нём чувствовалось напряжение — как у человека, который долго решался на этот звонок. — О ваших способностях. И я знаю, что вы не так слабы, как показываете на публике. Вы — сильный телепат. Возможно, самый сильный из всех, кого мы знаем.

— К чему вы клоните?

— Нам нужно встретиться. Есть вещи, которые я не могу обсуждать по телефону. Но поверьте — это важно. Очень важно. Речь идёт о технологии, которая может изменить всё.

— Какая технология?

— Телепортация, мистер Маллой. Настоящая телепортация. Не та, что показывают в кино, — мгновенное перемещение материи из одной точки в другую. Мы были в шаге от неё двадцать лет назад. Но нам не хватило одного компонента. — Он помолчал, и в трубке было слышно его дыхание. — Телепата.

В трубке повисла тишина. За окном выл ветер. Валери спала на соседней койке, не слыша разговора. Я смотрел на телефон, как будто он мог укусить меня.

— Откуда у вас этот номер?

— У меня остались связи в Пентагоне. Ваш номер дал мне один общий знакомый. Генерал Брэдли. — Он сделал паузу. — Я знаю, о чём вы сейчас думаете: «Ещё один безумный учёный с секретным проектом». Но я не безумный, мистер Маллой. И мой проект — не секретный. Он просто... забытый. Похороненный. Как и те моряки, что погибли в сорок третьем.

— Сколько их было?

— Двадцать семь человек на борту. Трое выжили. Один из них — я. — Его голос дрогнул — впервые за весь разговор. — Двадцать семь человек, мистер Маллой. Двадцать семь. И каждый из них погиб, потому что мы не знали, что делаем. Потому что у нас не было того, кто мог бы контролировать процесс. У нас не было вас.

Я молчал. Двадцать семь человек. В моём мире это была легенда. Здесь — реальность. Здесь эти люди действительно жили, действительно погибли, и их смерть была на совести человека, который сейчас говорил со мной по телефону.

— Я никуда не поеду, пока здесь не закончится расследование, — сказал я наконец. — Но когда закончится — мы встретимся и поговорим.

— Я буду ждать, мистер Маллой. — Он помолчал, и я услышал, как он вздохнул — с облегчением? с тревогой? — И пожалуйста, не рассказывайте никому об этом разговоре. Есть люди, которые не хотят, чтобы эта технология попала в чьи-то руки. Особенно — в ваши. Люди, которые считают, что телепортация должна оставаться под контролем военных. Люди, которые не верят, что гражданский — тем более телепат — может использовать её во благо.

— Я никому не скажу. Кроме одного человека.

— Ваша спутница?

— Да.

— Хорошо. — Он снова помолчал. — Она тоже пострадала, я читал. Передайте ей мои... соболезнования. И моё уважение. То, что она сделала — это подвиг.

— Передам.

В трубке раздались гудки. Я положил трубку и долго сидел в темноте, глядя на спящую Валери. За окном гудел ветер. Где-то там, в Вашингтоне, сенаторы продолжали грызть друг друга за власть. Где-то ещё дальше — старый физик, переживший эксперимент, который убил двадцать семь человек, ждал моего звонка. А здесь, в палате, было тихо. Только ветер и дыхание Валери.

Я лёг на койку и закрыл глаза. Завтра будет новый день, который принесёт новые сюрпризы.

——— Такс вот такая вот первая глава торопился написать, завтра не уверен, что успею, постараюсь но если завтра не будет главы, точно будет в сб

Глава 2. В которой тварь просыпается в грузовике, а я узнаю, что телепортация — это не магия, а физика

Конвой вышел из Невады в полночь.

Шесть армейских грузовиков с брезентовыми тентами двигались по пустынной трассе I-95, растянувшись на полмили. Луна была полной и висела низко над горизонтом, заливая пустыню серебристым светом. Ветер гнал по асфальту песок и сухие ветки. В кабине головного броневика лейтенант Ривз пил кофе из термоса и думал о том, что это задание — самое странное в его карьере. Он видел войну во Вьетнаме, он видел Корею, он видел всё, что может увидеть солдат за двадцать лет службы. Но перевозить гигантскую тварь в титановом контейнере через пустыню — это было что-то новое.

— Как там наш пассажир? — спросил он по рации.

— Спокойно, сэр, — ответил рядовой Мендес из кузова третьего грузовика. — Даже не шевелится. Наверное, спит.

— Смотрите, чтобы не проснулся.

— Есть, сэр.

В центре колонны, в усиленном контейнере из титановых сплавов, везли А1. После разгрома лаборатории «Химера» высшие чины решили не убивать самую крупную особь даже не смотря на шум в обществе — слишком ценный образец. Его погрузили в контейнер, заковали в цепи, рассчитанные на нагрузку в несколько тонн, и теперь везли в новую лабораторию где-то на севере. Два броневика M3 Scout Car — старая, но надёжная техника, снятая с консервации специально для этой миссии, — сопровождали колонну: один в голове, второй в хвосте. На каждом — пулемёт Browning калибра .50 и два солдата в кузове. В грузовиках — ещё тридцать человек: охрана, техники, пара биологов, которые должны были подготовить А1 к новым экспериментам. Биологи сидели в пятом грузовике и тихо спорили о методике введения транквилизаторов. Они ещё не знали, что через несколько минут их спор потеряет всякий смысл.

Тяжёлого вооружения не было — командование решило, что для перевозки одной твари, закованной в цепи, достаточно пулемётов и личного оружия. Они ошиблись.

В три часа ночи, когда колонна проходила через высохшее русло реки в тридцати милях от ближайшего города, рядовой первого класса Джефферсон, сидевший в кузове третьего грузовика, почувствовал толчок. Не сильный — как будто кто-то слегка ударил по борту ногой. Он обернулся к товарищу, рядовому Мендесу, и сказал:

— Ты слышал?

Мендес не успел ответить.

Задняя дверь контейнера выгнулась наружу, как консервная банка. Титановые болты, крепившие её к раме, лопнули один за другим с металлическим скрипом. Из темноты контейнера высунулась лапа — огромная, с когтями размером с человеческую ладонь, каждый палец заканчивался изогнутым костяным лезвием, — и схватила Мендеса за голову. Одно движение — и тело рядового обмякло, а голова осталась в когтях твари. Джефферсон закричал. Он кричал всё время, пока А1 выбирался из контейнера — огромная туша, футов девять ростом, с тёмной шерстью, которая в лунном свете отливала серебром, и горящими зелёными глазами, — и замолчал только тогда, когда когти достали и его.

Водитель грузовика, сержант Коллинз, услышал крики и инстинктивно нажал на газ. Он не знал, что происходит в кузове, но его тело отреагировало быстрее мозга — так бывает у людей, которые прошли войну. Грузовик рванул вперёд, обгоняя головной броневик. А1, потеряв равновесие, проломил брезентовый тент и вывалился наружу, приземлившись на песок с глухим стуком. Секунду он лежал неподвижно — огромная туша, футов девять ростом. Затем поднялся и посмотрел на колонну.

— Контакт! Контакт! — заорал по рации лейтенант Ривз, выплеснув кофе на приборную панель. — Тварь вырвалась! Всем подразделениям — огонь!

Пулемёт головного броневика открыл огонь. Browning калибра .50 — страшное оружие, способное пробить броню, — выплюнул очередь в грудь А1. Тварь пошатнулась. На шерсти расцвели тёмные пятна. Но раны, которые убили бы любое живое существо, на глазах затягивались — регенерация А1 была быстрее, чем у предыдущих особей, быстрее, чем кто-либо мог предположить. Мышцы стягивались, кожа срасталась, и через секунду от пулевых отверстий остались только влажные следы на шерсти.

— Огонь! Огонь! Огонь! — кричал Ривз, и пулемётчик, сержант Уиллис, жал на гашетку, пока ствол не раскалился докрасна.

А1 прыгнул. Семьсот фунтов мышц и когтей обрушились на капот головного броневика, смяв его, как бумажный стаканчик. Лобовое стекло — бронированное, способное выдержать винтовочную пулю — лопнуло, как яичная скорлупа. Когти вошли в грудную клетку водителя, и он умер мгновенно, не успев даже вскрикнуть. Уиллис, стоявший в кузове, попытался развернуть пулемёт, но тварь смахнула его с броневика одним движением лапы. Тело пулемётчика пролетело двадцать футов и ударилось о скалу с влажным хрустом.

— Всем машинам — рассредоточиться! — Ривз пытался перекричать хаос, но его голос тонул в грохоте выстрелов и криках. — Уходите в разные стороны! Не дайте ему...

Договорить он не успел. А1 проломил крышу броневика и добрался до лейтенанта. Ривз успел выхватить пистолет и выстрелить дважды — в упор, в морду твари, — прежде чем когти сомкнулись на его горле.

Колонна превратилась в кладбище за четыре минуты.

А1 двигался от машины к машине, и каждый его прыжок был смертельным. Один из солдат, рядовой Ковальски, попытался стрелять из винтовки в упор — тварь вырвала винтовку из его рук и перекусила ствол пополам, как будто это была соломинка. Ковальски разлетелся ошмётками по земле.

Второй броневик попытался развернуться, чтобы уйти, но А1 догнал его в три прыжка. Он опрокинул машину на бок, как ребёнок опрокидывает игрушку, и разорвал пулемётную установку голыми руками. Солдаты в кузове кричали — некоторые пытались выбраться, карабкаясь по наклонному борту, но тварь добивала их одного за другим. Кровь заливала песок, смешиваясь с маслом и бензином из пробитых баков. Запах горелого мяса и солярки стоял над руслом реки.

Биологи, сидевшие в пятом грузовике, погибли последними. Они успели запереться в кунге и даже попытались вызвать помощь по рации, но А1 просто вырвал дверь вместе с петлями. Один из биологов, доктор Симонс, успел крикнуть в эфир: «Оно умнее, чем мы думали! Умнее!» — прежде чем когти достали и его.

Рядовой Дэвид Лю, связист из пятого грузовика, выжил только потому, что его машина перевернулась в самом начале атаки. Он лежал под грудой ящиков с боеприпасами, придавленный, но живой, и смотрел, как А1 ходит между горящими грузовиками. Ящики с патронами давили ему на грудь, но он боялся пошевелиться — тварь была в десяти футах от него.

А1 остановился у тела лейтенанта Ривза. Лейтенант был ещё жив — Лю видел, как он шевелится, пытается дотянуться до пистолета. Тварь наступила ему на руку — не раздавила, просто прижала к земле, — и посмотрела на него. Долго. Секунд пять. В её зелёных глазах не было ярости — только холодное, расчётливое внимание. Как будто она изучала лейтенанта. Как будто она хотела понять, что такое человек.

Ривз выстрелил — последний патрон, в упор, в грудь твари. А1 даже не пошевелился. Затем развернулся и ушёл в пустыню. Он не стал добивать раненых. Он просто исчез в темноте, как будто его никогда не было. Огромный силуэт растворился в лунном свете, и только следы на песке — глубокие, с отпечатками когтей — напоминали о том, что здесь произошло.

Лю пролежал под ящиками до рассвета. Он смотрел, как гаснут огни горящих грузовиков. Как остывают тела его товарищей. Как небо на востоке начинает светлеть. Когда первые лучи солнца осветили русло реки, он выбрался из-под обломков и огляделся.

Вокруг были тела. Четыре десятка человек. Выгоревшие остовы грузовиков. Перевёрнутый броневик. Кровь на песке — уже засохшая, тёмная, как старая краска. И тишина. Только ветер гудел по холодной утренней пустыне и где-то далеко, за горизонтом, выл койот.

Лю подобрал рацию, которая каким-то чудом уцелела, и вызвал базу. Его голос был хриплым, срывающимся, но он говорил чётко — как учили. «Говорит рядовой Лю. Конвой уничтожен. Тварь сбежала. Выжил один. Требую эвакуации». Он повторил это трижды, прежде чем база ответила.

Через два часа прилетел вертолёт. Лю сидел на песке, привалившись спиной к перевёрнутому грузовику, и смотрел в пустоту. Он не плакал. Он вообще ничего не чувствовал. Он просто сидел и ждал.

Прошла неделя.

Я стоял в ангаре заброшенной военной базы в пустыне Мохаве и смотрел на устройство, которое должно было изменить всё. Ангар был огромным — футов двести в длину, с высокими сводчатыми потолками, которые терялись в темноте. Когда-то здесь стояли бомбардировщики B-29, ожидая вылета на Тихий океан. Я чувствовал запах авиационного топлива, въевшийся в бетон за десятилетия, и видел следы масла на полу. Кое-где ещё сохранилась разметка для самолётов — жёлтые линии, почти стёртые временем.

Теперь здесь стояла платформа.

Она была собрана из металлических балок и напоминала гигантскую катушку Теслы — кольца, генераторы, конденсаторы, опутанные проводами. От платформы тянулись кабели к дизельному генератору, который гудел в углу ангара, как огромный спящий зверь. Генератор был армейским — примерно таким же по габаритам, как в лаборатории «Химера», только мощнее. Он питал всё это сооружение, и каждый раз, когда Эллисон запускал тестовый цикл, свет в ангаре моргал, а по стенам пробегала дрожь.

— Вы знаете, мистер Маллой, что общего между телепатией и телепортацией? — спросил Эллисон.

Доктор Говард Эллисон стоял у пульта управления — старый, сгорбленный, в мятом лабораторном халате, который явно помнил лучшие времена. Халат был в пятнах от кофе и химикатов, а левый рукав был прожжён — видимо, каким-то неудачным экспериментом. Эллисону было под семьдесят, но глаза горели, как у ребёнка, который только что разобрал будильник и понял, как он работает. Рядом с ним возился его ассистент — молодой физик по имени Дэниел, рыжий и веснушчатый, который смотрел на Эллисона с обожанием и, кажется, готов был броситься под машину, если бы доктор сказал, что это поможет науке.

— Нет, — ответил я. — Но вы, кажется, сейчас мне расскажете.

— Сознание, — сказал Эллисон, поднимая палец. — И то, и другое работает с информацией. Телепатия передаёт мысли на расстоянии. Телепортация передаёт материю. Но принцип один: вы представляете точку назначения — и реальность подчиняется. — Он подошёл к платформе и положил руку на один из конденсаторов. — В случае с телепатией это просто. Вы посылаете сигнал — я принимаю. В случае с телепортацией сложнее: нужно передать не сигнал, а объект. Но если у вас есть достаточно мощный источник энергии и кто-то, кто может «вести» объект через прокол, — это возможно.

— И этот кто-то — я.

— Именно. — Эллисон указал на защищенную кабину, стоявшую в стороне от платформы. Это была небольшая будка, обитая свинцовыми листами, с маленьким окошком из толстого стекла — такого же, как в скафандрах. — Вы будете находиться там. Кабина защитит вас от излучения — в сорок третьем мы этого не предусмотрели, и люди... ну, вы знаете, что случилось с моряками. Вы будете смотреть на платформу через стекло и представлять точку назначения. Мы начнём с простого — металлический шар. Всего лишь шар.

— А если я представлю не ту точку?

— Шар окажется не там. — Эллисон пожал плечами. — В лучшем случае — в соседнем ангаре. В худшем — в стене. Но я верю в вас, мистер Маллой. Вы телепат. Вы привыкли контролировать сознание. Контролировать образ — это проще. Гораздо проще. Сознание — это поток. Образ — это камень. Его легче удержать.

Валери сидела на ящике в углу ангара и смотрела на приготовления. Ящик был старым, с надписью «Собственность ВВС США», и на нём до сих пор сохранилась пломба. Её левая рука лежала на коленях — она больше не прятала культю. За эту неделю она получила статус пострадавшей — Брэдли лично подписал бумаги, когда мы пришли к нему втроём: я, Валери и Дэвис, который принёс рапорт о её действиях под огнём. «Если кто-то заслужил этот статус, так это она», — сказал Дэвис, и Брэдли не стал спорить. Теперь Валери носила форму с нашивкой, обозначавшей её статус, и училась стрелять с левой руки. Получалось пока не очень — на тренировках она попадала в мишень только в половине случаев, — но она тренировалась каждый день. Упрямство было её главным оружием.

— Ты уверен, что это сработает? — спросила она.

— Нет. — Я смотрел на платформу. — Но Эллисон уверен. А он делал это раньше.

— В сорок третьем он убил двадцать семь человек.

— Он знает, что пошло не так. И он говорит, что с телепатом всё будет иначе.

— А если не будет? — Она спрыгнула с ящика и подошла ко мне. — Если этот шар не телепортируется, а взорвётся? Или если он телепортируется, но ты потеряешь контроль и...

— Тогда мы узнаем это быстро. — Я бросил взгляд на кабину. — Очень быстро.

— Ты всегда так говоришь. — Она покачала головой. — «Узнаем быстро». Как будто это что-то меняет.

— Это меняет то, что я не сижу и не гадаю. Я действую.

Эллисон хлопнул в ладоши — резкий звук, разнёсшийся по ангару и эхом отразившийся от стен.

— Приступим! Мистер Маллой, прошу в кабину. Дэниел, проверьте генератор — уровень топлива, давление, охлаждение, всё. Мисс Грин, вам лучше отойти подальше, к дальней стене. Просто на всякий случай. Если что-то пойдёт не так — я не хочу, чтобы вы пострадали.

— Я уже пострадала, — сказала Валери, но отошла.

Я вошёл в кабину. Внутри пахло свинцом и старым деревом. Здесь было тесно — места хватало только для одного человека и маленького стула. Через толстое стекло была видна платформа — пустая, если не считать металлического шара, который уже установили в центре. Шар был размером с футбольный мяч и выглядел совершенно обычно — стальной, отполированный, без единой царапины. Эллисон специально выбрал его, чтобы видеть малейшие изменения после перехода.

— Точка назначения — соседний ангар, триста метров к востоку, — сказал Эллисон через динамик. Его голос звучал искажённо, но разборчиво. — Вы были там утром. Вы помните, как он выглядит?

— Помню.

— Тогда сосредоточьтесь. Представьте его. Почувствуйте его. Не просто картинку — реальность. Запах пыли. Холод бетона. Свет из разбитых окон. А когда я скажу «давай» — направьте шар туда.

Я закрыл глаза. Соседний ангар был пуст — я видел его сегодня утром, когда мы с Валери обходили территорию. Бетонный пол, покрытый трещинами, ржавые балки под потолком, пыль в солнечных лучах, которая танцевала в воздухе. Я представил его. Не просто картинку — я представил его как реальность, как будто я уже был там. Запах пыли. Холод бетона. Свет, падающий из разбитых окон. Я представил всё это и зафиксировал в сознании, как фиксируют прицел на цели.

— Готово, — сказал я.

— Запускаю генератор.

Гул усилился. Лампы в ангаре мигнули — раз, другой. Где-то в углу что-то заискрило, и Дэниел бросился туда с огнетушителем. Платформа задрожала, и вокруг шара начал формироваться зеленоватый ореол. Я видел его через стекло: он пульсировал, как живой, и тянулся к шару тонкими щупальцами. Воздух вокруг платформы стал плотным, как будто само пространство сопротивлялось тому, что с ним делали.

— Давай! — крикнул Эллисон.

Я толкнул шар. Не физически — ментально. Я представил точку назначения с такой силой, с какой никогда ничего не представлял. ..Ты там. Ты уже там.. Это было похоже на внушение, но объектом был не человек, а предмет. Не сознание, а материя. Я почувствовал, как шар «проваливается» — как будто пространство под ним исчезло на долю секунды, и он провалился в эту пустоту.

Вспышка. Шар исчез.

Гул стих. Лампы перестали мигать. На платформе остался только выжженный круг — идеально ровный, как будто кто-то провёл циркулем, — и больше ничего. Эллисон смотрел на пустую платформу, приоткрыв рот. Дэниел замер у генератора, держась за рубильник и забыв про огнетушитель.

— Получилось, — прошептал Эллисон. — Господи, получилось.

Я вышел из кабины. Ноги были ватными, как после долгого бега. Валери уже была на ногах.

— Шар? — спросила она.

— В соседнем ангаре. Если всё прошло как надо.

Мы вышли из ангара и направились к соседнему — туда, где шар должен был оказаться. Триста метров по выжженной солнцем земле, мимо ржавых остовов старых машин и покосившихся вышек. Дэниел бежал впереди, как мальчишка, спешащий за мороженым. Эллисон шёл медленнее — годы давали о себе знать, но его глаза горели. Валери шагала рядом со мной, и её левая рука лежала на кобуре.

Дверь ангара была приоткрыта. Мы вошли.

Шар лежал на бетонном полу. Ровно в том месте, которое я представил. Он был цел — ни царапины, ни деформации. Просто металлический шар, который только что преодолел триста метров, не пересекая пространства между ними.

Эллисон, пришедший следом, опустился на колени перед шаром и приложил к нему ладонь.

— Он холодный, — сказал он. Голос дрожал. — Должен быть горячим после перехода, а он холодный. Понимаете, что это значит? Поле стабилизировалось. Переход занял меньше энергии, чем я рассчитывал. Телепат компенсировал всё. — Он поднял глаза на меня, и я увидел, что они полны слёз. — Вы сделали это, мистер Маллой. Вы стабилизировали поле. Двадцать лет я пытался понять, что пошло не так в сорок третьем. Двадцать лет я просыпался по ночам и видел лица тех моряков. А ответ всё это время был один: телепат. Живой человек, который может контролировать процесс.

— Значит, можно телепортировать людей? — спросил я.

— Можно. — Он помолчал, глядя на шар. — Но не сейчас. Не с этим генератором.

— Почему?

— Потому что для телепортации человека нужна энергия. Много энергии. Этот генератор может телепортировать шар. Может телепортировать ящик. Может, даже собаку. Но человека — нет. Для человека нужен источник, который даст в пятьдесят раз больше мощности. А лучше — в сто. — Он посмотрел на меня. — И у меня есть идея, где такой источник найти. Но это... деликатный вопрос.

— Насколько деликатный?

— Настолько, что нам, возможно, придётся нарушить пару законов. — Он вытер пот со лба. — Но я расскажу вам позже. Сначала — отпразднуем. Дэниел, у нас есть шампанское?

— В холодильнике, сэр. Но оно для особого случая.

— Это и есть особый случай, Дэниел! — Эллисон встал и отряхнул халат. — Мы только что телепортировали материю. Не двигали, не переносили — телепортировали. Сознание мистера Маллоя провело этот шар сквозь пространство, как иголку сквозь ткань. Если это не повод для шампанского, то я не знаю, что такое повод.

Я посмотрел на Валери. Она смотрела на шар. Её лицо было задумчивым.

— О чём ты думаешь? — спросил я.

— О том, что если эта штука может телепортировать шар, то когда-нибудь она сможет телепортировать и тварей. — Она подняла на меня глаза. — Представь: А1 появляется прямо в центре Лос-Анджелеса. Без предупреждения. Без возможности подготовиться.

— Для этого нужен телепат. А телепатов, способных на такое, не так много.

— Один уже есть. — Она посмотрела на меня. — Ты.

— Я не собираюсь телепортировать тварей в города.

— Я знаю. — Она помолчала. — Но кто-то другой может попытаться. Кто-то, у кого есть доступ к этой технологии и кто не такой разборчивый, как ты.

Я не ответил. Я смотрел на шар и думал о том, что Валери права. Мы создали нечто, что могло изменить мир. И как всегда — это могло быть использовано и во благо, и во зло.

Но это вопрос завтрашнего дня. А сегодня — шампанское. И холодный шар на бетонном полу. И старый физик, который, кажется, вновь решил дать миру что-то невообразимое.

———— Телепортируемся?

Глава 3. В которой мы телепортируемся и встречаем старого знакомого

Первыми на территорию проникли двое.

Они перелезли через забор в дальней части ТЭЦ, что обслуживала территорию бедного района, где охранный периметр был слабее — отсутствие камер, слепые зоны для взгляда охраны, ржавая колючая проволока, которую можно было раздвинуть голыми руками. Забор был высотой в десять футов, но ржавчина съела металл в нескольких местах, и секция у трансформаторной будки шаталась, как больной зуб. Они знали об этом, потому что изучали план территории две недели — сидели над картами, фотографиями, схемами, составленными по наблюдениям. Две недели подготовки к одной ночи.

Тот, что шёл первым — нашивка «А» на груди, — двигался бесшумно, пригибаясь к земле. Его шаги были выверены до миллиметра: сначала носок, потом пятка, вес распределён равномерно. Никакого хруста гравия, никакого шороха. У него был шокер — тяжёлый, армейский, с двумя контактами на конце, работающий от аккумулятора. Второй — «В» — прикрывал его сзади, держа в руках такой же. Они не говорили ни слова — все команды были отработаны заранее, на тренировках. Поднятая рука — «стоять». Два пальца в сторону — «цель справа». Сжатый кулак — «вперёд».

Ночь была холодной — градусов сорок по Фаренгейту, не больше. Изо рта вырывался пар, и это была единственная деталь, которая могла бы выдать их, если бы кто-то смотрел. Но никто не смотрел. ТЭЦ на окраине Лос-Анджелеса в два часа ночи — это не место для прогулок.

Первый охранник сидел в будке у ворот. Будка была маленькой — три на три метра, с облупленной краской и старым календарём на стене. Охранник пил кофе из термоса и читал газету — старый выпуск «Los Angeles Times». На первой полосе всё ещё красовался заголовок «Сенатская комиссия продолжает расследование», а ниже — фотография телепата Мозга с пресс-конференции. Охранник зевнул и перевернул страницу. Он не услышал, как открылась дверь. Не почувствовал, как сзади подошёл человек. Шокер коснулся его шеи — короткий разряд, тихий хлопок. Охранник обмяк, выронив термос. Кофе разлился по столу, заливая газету с очень известным лицом.

«А» подхватил тело до того, как оно упало со стула, и аккуратно уложил на пол. Проверил пульс — ровный, дыхание — спокойное. Жить будет. Через пару часов очнётся с головной болью.

— Первый спит, — сказал он в рацию, чуть исказив голос — просто опустил его на полтона ниже.

— Принято, — ответил «С» с той стороны. Голос «С» был выше обычного, почти женским — он специально так говорил, чтобы сбить с толку.

Второй охранник — напарник первого — был в машинном зале. Он делал обход, проверяя показания приборов. Машинный зал был огромным — турбины гудели, заглушая все остальные звуки. Охранник шёл вдоль ряда манометров, записывая показания в блокнот. Он был пожилым — лет шестьдесят, с седыми усами и очками в толстой оправе. Он работал на этой ТЭЦ тридцать лет и знал каждый винтик. Он не ожидал, что кто-то может проникнуть сюда.

«В» подошёл к нему со спины. Шокер коснулся затылка — тихий хлопок. Охранник начал заваливаться вперёд, но «В» подхватил его, не дав удариться головой о бетонный пол. Аккуратно уложил, проверил пульс. Жить будет.

— Второй спит, — сказал он в рацию.

«А» уже работал с пультом охраны. Это была старая система — лампы, тумблеры, ряды кнопок. Он отключил сигнализацию на воротах за две минуты.

— Ворота, — сказал он в рацию.

— Принято, — ответил «С».

Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы могли войти люди. Десять фигур в чёрном проскользнули на территорию, рассредоточились по двору. Каждый знал свою позицию, свою цель, свой маршрут — они отрабатывали это на макете. «D» и «E» направились к главному входу в здание ТЭЦ. «F» и «G» — к запасному. «H», «I» и «J» — к подсобным помещениям. «K» и «L» остались у ворот — прикрывать отход, если что-то пойдёт не так.

Персонал ночной смены — шестеро человек — не успел понять, что происходит. Двое операторов сидели в пультовой, перед большим щитом с приборами. Они пили чай и обсуждали вчерашний бейсбольный матч. Когда дверь открылась, один из них даже не обернулся — подумал, что это вернулся охранник с обхода.

— Эй, Джим, ты чего так рано? — спросил он, не поднимая глаз от приборов.

— Руки за голову, — сказал «D» низким, нарочито грубым голосом. — Оба.

Оператор обернулся и увидел направленный на него автомат. Лицо его побелело.

— Что за...

— Тихо. Встать. Руки за голову. Медленно.

Их вывели в коридор, где уже стояли техники из машинного зала — трое мужчин, переглядывающихся с одинаковым выражением ужаса на лицах. Уборщик — пожилой мексиканец, который дремал в подсобке, — проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо, и теперь стоял вместе со всеми, прижимая к груди швабру, которую забыл выпустить из рук.

— Это что? Террористы? — прошептал один из операторов, когда их вели по коридору. Его голос дрожал.

— Тихо, — оборвал его «D». — Мы не террористы. Мы здесь на три часа. Если будете сидеть тихо — никто не пострадает. Понятно?

Оператор кивнул, хотя в его глазах читалось: «Я не верю ни единому слову».

Их заперли в подсобке — тесной комнате без окон, заставленной швабрами, вёдрами и стеллажами с чистящими средствами. Шестеро перепуганных гражданских сидели на полу под присмотром двоих бойцов с автоматами. Один из охранников очнулся после шокера, — тихо спросил:

— Что вам нужно? Здесь нет денег. Это электростанция. Мы просто производим энергию.

— Мы знаем, — ответил «J». Он говорил медленно, тщательно подбирая слова — не потому что не знал языка, а потому что хотел, чтобы гражданские ничего не заподозрили. — Мы здесь ненадолго. Сидите тихо, и через три часа мы уйдём. Никто не пострадает.

Техник замолчал, пытаясь осмыслить услышанное. Это было бессмысленно. Кто захватывает электростанцию на три часа и обещает, что никто не пострадает? Только террористы.

Через пятнадцать минут на территорию заехал грузовик. Он был большим, крытым, без опознавательных знаков — ни номеров, ни логотипов, ни даже царапин, по которым можно было бы опознать владельца. Задний борт открылся, и из кузова начали выгружать оборудование. Платформа — тяжелая металлическая конструкция, которую тащили вшестером. Генераторы поля — три штуки, каждый размером с холодильник. Конденсаторы — блестящие цилиндры, похожие на гигантские банки. Кабели — толстые, в защитной оплётке, скрученные в бухты.

Восемь человек — «А», «В», «С», «D», «E», «F», «G», «H» — работали слаженно, без лишних слов. Они уже делали это в Мохаве, когда собирали установку для первого теста, и теперь сборка заняла вдвое меньше времени. Каждый знал своё дело: «А» и «В» настраивали платформу, «С» и «D» подключали накопители, «E» и «F» прокладывали кабели, «G» и «H» разбирали сервисные короба в реакторном зале, чтобы подключиться.

Я был среди них. На мне была такая же чёрная форма, такая же маска-балаклава, такие же перчатки. Нашивка «М» на груди. Я таскал кабели — тяжёлые, с медными жилами внутри, — крепил конденсаторы, проверял соединения. Мои руки работали автоматически, но мысли были далеко. Я думал о том, что через полчаса встану на эту платформу и шагну в неизвестность. Мы телепортировали шар. Мы телепортировали ящик. Мы даже телепортировали собаку, которую Эллисон раздобыл через какие-то свои связи — она перенеслась нормально, только тявкала потом целый час. Но человека новой командой — ещё никогда.

Валери не было с нами. Она осталась в Мохаве, в точке назначения. Слишком заметна — женщина, отсутствие правой кисти. Кто-то из персонала мог запомнить её, и тогда операция потеряла бы смысл. Она ждала меня там, в пустом ангаре, с полным набором для экстренной реанимации и армейскими врачами. Ждала и, наверное, волновалась. Хотя волнение Валери выглядело как сосредоточенное спокойствие — она никогда не показывала эмоций, когда дело касалось работы.

К двум часам ночи установка была готова. Платформа стояла в центре трансформаторной площадки, окружённая генераторами поля. От неё тянулись кабели к распределительному щиту ТЭЦ — толстые, в защитной оплётке, способные выдержать нагрузку, от которой все лампы в целом районе мегаполиса погаснут на секунду. Эллисон — человек под литерой J — стоял у пульта управления и проверял показания. Его пальцы бегали по кнопкам и тумблерам с той особой уверенностью, которая появляется у человека, делавшего это сотни раз. Рядом с ним Дэниел — мистер F — он подкручивал какие-то ручки на генераторах и сверялся с блокнотом, в котором были записаны расчёты.

— Стабилизаторы? — спросил Эллисон, не поднимая глаз от пульта.

— Готовы, — ответил Дэниел. — Контур замкнут. Точка назначения зафиксирована. Энергии хватит на переход — потребление скакнёт на двести процентов, но только на секунду. Город даже не заметит.

— М? — Эллисон повернулся ко мне. — Вы готовы?

— Готов, — сказал я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Тогда на платформу. Дэниел, последняя проверка. «А», «В» — отойдите за реактивную зону. Остальные — покиньте зал.

Я встал в центр платформы. Под ногами гудел металл — генераторы набирали мощность, и вибрация проходила через всё тело, от пяток до макушки. Я чувствовал, как энергия течёт по кабелям, как она собирается в конденсаторах, как она ждёт команды. В прошлый раз я телепортировал шар. В прошлый раз я был в экранированной кабине и просто представлял точку назначения. Теперь я был объектом. И кабины не было.

Эллисон подошёл к платформе и положил руку на один из конденсаторов.

— Последний инструктаж, — сказал он. — Вы помните, что делать?

— Представить точку назначения. Удержать образ. Шагнуть.

— Именно. Но есть одна вещь, которую я не говорил вам раньше. — Он помолчал. — В момент перехода вы окажетесь в промежуточном состоянии. Не здесь и не там. Это длится долю секунды, но для вас это может быть... дольше. Сознание работает иначе, чем материя. Вы можете увидеть то, чего не видят другие.

— Что именно?

— Не знаю. — Эллисон покачал головой. — Никто не знает. Те моряки, что выжили в сорок третьем, рассказывали о... голосах. О тенях. О чём-то, что смотрело на них из темноты. Но они не были телепатами. Вы — первый телепат, который проходит через это. Я не знаю, что вы увидите. Просто... будьте готовы.

Я кивнул. Эллисон отошёл за край реактивной зоны — импровизированную стену из свинцовых листов, которую мы привезли с собой. Остальные бойцы уже покинули площадку.

— Запускаю, — сказал Эллисон. Его голос дрогнул — впервые за всё время.

Мир вокруг изменился.

Зеленоватый ореол сформировался вокруг платформы — такой же, как в Мохаве, но ярче, мощнее. Энергии было в сто раз больше, и она текла через меня, как река — бурная, неконтролируемая, сбивающая с ног. Я чувствовал, как пространство начинает «проваливаться» — знакомое ощущение по прошлому эксперименту, но гораздо сильнее. В прошлый раз я просто толкнул шар. Теперь я был шаром.

Воздух вокруг сгустился, стал плотным, как вода. Звуки исчезли — гул генераторов, голос Эллисона, ветер, всё стихло, сменившись глубокой, звенящей тишиной. Я закрыл глаза и представил точку назначения. Ангар в Мохаве. Бетонный пол. Пыль в воздухе. Валери, ждущая меня. Её лицо. Её глаза. Я представил это с такой силой, с какой никогда ничего не представлял — вложил в этот образ всё, что у меня было.

И в этот момент — на границе перехода, когда моё тело уже наполовину было здесь, наполовину там, — я увидел его.

Мотман.

Он висел в пространстве между измерениями, раскинувшись, как паук в центре паутины. Огромный. Древний. Его крылья были сложены за спиной — перепончатые, полупрозрачные, пронизанные сетью сосудов, — а красные глаза горели, как два маяка в темноте. Но теперь я видел его иначе — не глазами, а сознанием. Я не смотрел на него — я чувствовал его. И я понимал его так же ясно, как понимал мысли людей, стоящих рядом.

Он был паразитом. Древним существом, которое питалось эмоциями — не людьми, не материей, не энергией, а именно эмоциями. Страх, ярость, радость, паника, горе, восторг — для него это была пища, такая же реальная, как для нас хлеб и вода. И он не мог просто так прийти в наш мир и питаться здесь. Он существовал большей частью в других измерениях, в пространствах между мирами, куда не было доступа никому из живых. Только в редкие моменты — когда много людей испытывали одновременно много эмоций — он мог протянуть свои щупальца через границу и насытиться. Катастрофы, где люди кричали от ужаса. Праздники, где тысячи сердец бились в унисон. Паника, где страх был таким густым, что его можно было черпать ложкой. Для него это был пир. Он не был зол — он был голоден. Он не был врагом — он был стихией.

И сейчас, когда я находился на границе измерений, в промежуточном состоянии, о котором говорил Эллисон, я был уязвим. Мои эмоции — страх за Валери, ярость на тварей, горечь от потери, надежда на успех, всё одновременно — были для него как запах свежей крови для акулы. Мотман мог дотянуться до меня. И он попытался.

Я почувствовал, как его сознание касается моего. Не как удар — как прикосновение. Холодное, липкое, чужое. Оно проникало в мои мысли, в мои воспоминания, в мои страхи. Я видел себя его глазами — крошечную искру в бесконечной темноте. Искру, которая горела так ярко, что её нельзя было не заметить. Искру, которую можно было поглотить.

И я защищался.

Ментальные щиты, которым я научился за все время в новой жизни — те, что я тренировал неделями под глушилками, те, что спасли меня от ищеек ЦРУ, — выстроились вокруг моего сознания, как стены крепости. Но Мотман пробивал их один за другим — не силой, а временем. Он был терпелив. Он был древним. Он делал это миллионы лет, и мои щиты были для него как паутина для ветра. Он просто дул — и они рассыпались.

Я атаковал. Я собрал всю свою силу — весь гнев, весь страх, всю ярость, накопленную за эти месяцы, — и ударил. Не по его телу — у него не было тела в привычном смысле. По его присутствию. По его сознанию, раскинувшемуся на несколько измерений, как гигантская медуза в океане. Мой удар был как камень, брошенный в воду, — он пошёл кругами, но не достиг цели.

Мотман замер. Он не ожидал этого. Те немногие, кто мог видеть его в моменты катастроф, обычно бежали в ужасе или пытались навредить физически, не понимая его природы. Но я был телепатом. Я видел то, чего не видели другие. Я понимал, с кем имею дело.

И тогда я изменил тактику. Вместо того чтобы атаковать, я начал показывать. Образы. Не мысли — образы. Валери, ждущая меня в Мохаве, её лицо, её глаза. Твари, которых я убил — их горящие зелёные глаза, их когти, их ярость. Люди, которых я спас — Тайрон, Марта, Лео, Симмонс, все, кто выбрался из Лиссабона благодаря мне. Я показывал ему не абстрактные эмоции, а конкретные моменты — моменты, когда я испытывал то, что он пытался поглотить.

Мотман колебался. Он не привык к такому. Обычно те, кого он касался, не могли дать отпор — они были слишком слабы, слишком напуганы, слишком захвачены своими эмоциями. Но я не был слаб. Я был телепатом. И я знал, что он не всесилен. Он был ограничен — так же, как ограничены все паразиты. Он мог питаться только тем, что ему давали. Он не мог взять силой.

— Ты не получишь меня, — сказал я. Не голосом — сознанием. — Я не твоя пища. Я — охотник. Я убивал тварей, которые были сильнее тебя. Я пережил то, что не пережил бы никто. И ты отступишь.

Мотман смотрел на меня своими красными глазами. Он не говорил — он не умел говорить. Но я чувствовал его ответ: не слова, а ощущение. Голод. Древний, бесконечный голод.

И тогда я ударил снова. На этот раз — всем, что у меня было. Я вложил в этот удар не только гнев и страх, но и всё хорошее, что случилось со мной за эти месяцы. Валери, её улыбку. Билли, его восторг от первого успешного монтажа. Мардж, её ворчание. Блума, его безумные идеи. Тайрона, его дочь. Всех, кто был рядом. Всё, что делало меня человеком, а не просто телепатом.

Мотман отступил.

Он не был побеждён — он просто ушёл, растворившись в измерениях, как дым. Его щупальца соскользнули с моего сознания, и я почувствовал, как связь между нами рвётся. Последнее, что я ощутил — древний, бесконечный голод, который никогда не будет утолён. И странное, почти человеческое чувство: он запомнил меня. Он вернётся.

Вспышка. Телепортация завершилась. Я рухнул на бетонный пол ангара в Мохаве.

— Генри! Генри, очнись!

Валери. Её голос пробился сквозь звон в ушах. Я чувствовал её руку — левую, единственную, — на своём плече. Я открыл глаза. Потолок ангара плыл перед глазами — серый бетон, ржавые балки, пыль в лучах лунного света, проникающего через разбитые окна. Тело болело так, будто меня переехал грузовик — дважды. Из носа текла кровь, тёплая, липкая, заливающая губы. Я попытался сесть, но Валери удержала меня.

— Лежи. Ты только что появился из ниоткуда и рухнул лицом в пол. Что случилось? Ты был там дольше, чем должен был.

— Дольше? — Я не понимал. — Сколько?

— Почти десять секунд. Шар телепортировался мгновенно. Ты — нет. Ты висел в воздухе, а потом... исчез. И появился только сейчас.

— Мотман, — прохрипел я. — Я видел его. Там, в переходе.

— Что? — Она нахмурилась. — Тот самый? Из гор?

— Да. Он... он не просто тварь. Он древний. Огромный монстр. Он питается эмоциями. Он существует в других измерениях — большая часть его там, здесь только отголоски. И он пытался добраться до меня.

— Но ты выжил.

— Выжил. — Я закрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание. — Но он всё ещё там. Он отступил, но он не побеждён. Он просто... ушёл. До следующего раза. Он запомнил меня, Вал. Он знает, кто я.

Валери долго смотрела на меня. Потом сказала:

— Ты идиот. Ты только что телепортировался — впервые в истории, на себе, без подготовки, — сразился с древним паразитом и выжил. Опять рисковал непонятно, зачем.

Мне было нечего возразить. Слишком уж меня взбудоражила идея научиться телепортироваться — это буквально одна из главных мечт человечества, наверное. Наравне с антигравитацией и полётом к звёздам.

Я сидел на холодном бетоне, привалившись спиной к стене, и думал о том, что Мотман — не просто знамение. Он — угроза. Древняя, могущественная, голодная. И он знает обо мне. Он коснулся моего сознания и запомнил меня.

Это не конец. Это только начало.

————— PS Я тут понял, что не успеваю писать по главе в день. я сбавлю темп до одной главы каждые два дня с одной бонусной на входных (4 в неделю, или 3 --- без бонуса, если совсем без шансов). в вс, наверное, напишу, в пн - уже пропуск. пока так

Глава 4. В которой люди собираются бомбить Луну, а мы сидим без света и пытаемся не сойти с ума

Кабинет президента.

Линдон Джонсон сидел за столом в Овальном кабинете и смотрел на человека напротив. Доктор Джеймс Флетчер, директор NASA, выглядел так, будто не спал неделю — круги под глазами, мятый воротник, дрожащие руки. На столе перед ним лежала папка с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО», и он придерживал её ладонью, как будто боялся, что она улетит.

— Господин президент, у нас есть решение.

— Решение чего? — Джонсон откинулся в кресле. Он выглядел не лучше Флетчера. После провала «Аполлона-4» и гибели трёх астронавтов на Луне прошло несколько месяцев, но расследование ни к чему не привело. Объект на обратной стороне всё ещё был там. И он всё ещё был активен. Каждую ночь, когда Джонсон смотрел на Луну из окна своей спальни, он думал о том, что там, на тёмной стороне, есть нечто, что убило его людей. И он ничего не может с этим сделать.

— Решение проблемы. — Флетчер открыл папку и разложил на столе несколько фотографий и схем. — Проект А119. Мы разработали его десять лет назад, но отложили из-за... охлаждения холодной войны. Теперь, в свете последних событий, мы считаем, что его следует использовать.

— Что за проект?

Флетчер достал из папки главную схему. На ней была изображена ракета «Сатурн-5» — та, что должна была нести «Аполлон-5» к Луне, — но теперь её носовая часть была модифицирована. Вместо командного модуля там размещался массивный цилиндрический контейнер. Рядом — детальная схема боеголовки с подписью «W53, мощность 9 мегатонн» и пометками о системе наведения.

— Мы предлагаем нанести термоядерный удар по объекту на обратной стороне Луны. Одновременно с этим корабль-носитель проведёт детальную фотосъёмку объекта, находясь над ним, и отправит снимки нам. За время подлёта он успеет передать порядка пяти снимков. Мы получим снимки высокого разрешения и уничтожим то, что убило наших астронавтов.

В кабинете повисла тишина — такая глубокая, что было слышно, как тикают часы на каминной полке. Джонсон смотрел на схему, и его лицо медленно становилось серым, как пепел.

— Вы предлагаете взорвать термоядерную бомбу на Луне, — сказал он наконец.

— Да, сэр.

— На Луне, которая видна с Земли. Которую наблюдают астрономы всего мира. Которую фотографируют любители. Вы понимаете, что будет, когда они увидят вспышку?

— Мы всё рассчитали, сэр. — Флетчер достал ещё одну схему — на этот раз с орбитальными траекториями. — Взрыв будет произведён на обратной стороне, вне зоны видимости с Земли. Астрономы ничего не увидят.

— А Советы? Их спутники?

— Спутники не зафиксируют вспышку, если мы проведём взрыв в нужное время. — Флетчер провёл пальцем по орбитальной схеме. — У нас есть окно в два часа, когда советские спутники находятся вне зоны покрытия обратной стороны. Мы рассчитали всё с точностью до минуты.

Джонсон долго молчал. Он смотрел на схемы, на фотографии, на цифры. Потом спросил — тихо, почти шёпотом:

— А если взрыв не уничтожит объект? Если он... ответит?

Флетчер не ответил. Он просто стоял и смотрел на президента. Ответ был очевиден — они оба знали, что никакого «плана Б» не существует.

— Мы потеряли троих, — сказал Флетчер наконец. — Если мы ничего не сделаем, мы можем потерять больше. Объект активен, сэр. Мы не знаем, что он такое. Но мы знаем, что он опасен. Если мы не уничтожим его сейчас, он может стать угрозой не только для астронавтов, но и для Земли.

— Или мы можем спровоцировать его, и он нападёт первым. — Джонсон посмотрел на схему боеголовки. — Сколько времени нужно на подготовку?

— Два месяца. У нас есть ракета «Сатурн-5», которая готовилась для «Аполлона-5». Мы можем переоборудовать её под носитель. Боеголовка W53 уже существует — она разработана для ракет «Титан», но мы можем адаптировать её под лунные условия. Остальное — вопрос логистики.

— Два месяца, — повторил Джонсон. — Вы предлагаете мне то, что может начать войну с существом или поселением, о котором мы ничего не знаем. Вы предлагаете мне решение, которое может оказаться фатальным.

— Я предлагаю то, что может предотвратить новую трагедию. — Флетчер посмотрел президенту в глаза. — Сэр, мы не знаем, что это за объект. Но мы знаем, что он убивает. Он убил троих наших людей — не в бою, а просто потому, что они подошли слишком близко. Если он активен — он может угрожать не только Луне. Он может угрожать Земле. Мы должны что-то сделать.

Джонсон закрыл папку.

— Я дам ответ завтра.

На следующее утро президент собрал узкий круг советников. В Овальном кабинете, кроме Флетчера, присутствовали министр обороны Роберт Макнамара — сухой, подтянутый, с вечной трубкой в зубах, — советник по национальной безопасности Уолт Ростоу и председатель Объединённого комитета начальников штабов генерал Эрл Уилер. Атмосфера была напряжённой — все знали, о чём пойдёт речь, и у каждого было своё мнение.

— Мы не можем этого сделать, — сказал Макнамара, не дожидаясь, пока Флетчер начнёт. — Это нарушает Договор о космосе. Статья четвёртая прямо запрещает размещение ядерного оружия на небесных телах. Если Советы узнают, они расценят это как акт агрессии. Это может привести к войне.

— Договор о космосе запрещает размещение, — возразил Ростоу. — Он не запрещает единичный взрыв в научных целях. Мы можем обосновать это как «исследование сейсмической активности Луны». В конце концов, мы уже проводили сейсмические эксперименты с помощью зондов.

— Вы хотите сказать, что мы взорвём термоядерную бомбу и назовём это наукой? — Макнамара недоверчиво покачал головой. — Советы не поверят. Китайцы не поверят. Никто не поверит. Весь мир увидит вспышку — и через день каждый радиолюбитель будет знать, что мы взорвали Луну.

— Не увидят, — вмешался Флетчер. — Взрыв будет на обратной стороне. С Земли его не видно.

— А сейсмические датчики на автономных модулях? А спутники? А астрономы-любители, которые заметят, что по Луне летит облако пыли, что вообще не характерно для безатмосферных тел?

— Луна вибрирует постоянно. Это называется лунотрясениями. Никто не заметит разницы.

Макнамара хотел возразить, но генерал Уилер поднял руку.

— Господа, мы отвлеклись. Вопрос не в том, нарушим ли мы договор. Вопрос в том, представляет ли объект угрозу. Если да — мы должны его уничтожить. Если нет — мы хотя бы получим снимки и поймём, с чем имеем дело.

— А если взрыв спровоцирует объект? — спросил Макнамара. — Если он ответит?

— Чем? — Уилер пожал плечами. — Мы не зафиксировали у объекта никакого оружия, кроме того, что убило астронавтов. А это оружие действует только на близком расстоянии — астронавты погибли, когда подошли к объекту на несколько сотен метров. Если мы нанесём удар с орбиты, объект не сможет ответить. Это как стрелять по мишени из винтовки — мишень не стреляет в ответ.

— Вы уверены? — Джонсон посмотрел на Уилера.

— Нет, — честно ответил генерал. — Но я уверен, что бездействие опаснее. Если объект — это оружие, мы должны его уничтожить, пока оно не активировалось. Если это корабль — мы должны его уничтожить, пока он не улетел. Если это что-то ещё... — Он развёл руками. — В любом случае, мы ничего не теряем.

— Кроме боеголовки, — заметил Макнамара.

— Боеголовка стоит десять миллионов долларов. Жизнь астронавтов стоит больше. Жизнь американских граждан — ещё больше. Если объект представляет угрозу, цена бездействия может быть неизмеримо выше.

Спор продолжался два часа. Макнамара настаивал на дипломатическом решении — отправить ещё одну миссию, попытаться установить контакт, использовать зонды. Ростоу предлагал подождать, пока не будут готовы новые разведывательные спутники с более совершенной оптикой. Уилер требовал немедленных действий — «ударить первыми, пока эта штука не ударила по нам». Флетчер молчал — он уже всё сказал и теперь просто ждал, когда политики договорятся.

Наконец Джонсон поднял руку. Все замолчали.

— Мы сделаем это, — сказал он. Голос был тихим, но твёрдым. — Но без огласки. Никто за пределами этой комнаты не должен знать об истинной цели миссии. Для публики это будет «Аполлон-5» — рутинный полёт к Луне, тестирование систем перед пилотируемой миссией. Для всех остальных — секретный проект А119. И если что-то пойдёт не так... — Он посмотрел на Флетчера. — Вы ответите за это. Лично.

— Я понимаю, сэр.

— Тогда начинайте подготовку. У вас два месяца.

Подготовка началась на следующий день.

Инженеры NASA работали круглосуточно, сменяя друг друга у чертёжных досок и сборочных цехов. Третью ступень «Сатурна-5» демонтировали — аккуратно, как хирурги, снимая каждый болт, каждый провод. На её место устанавливали специальный отсек для боеголовки — массивный цилиндр из титанового сплава, способный выдержать перегрузки старта и вакуум космоса. Внутри него, на специальных амортизаторах, покоилась W53 — девять мегатонн тротилового эквивалента, достаточно, чтобы стереть с лица земли небольшой город. Достаточно, чтобы уничтожить всё, что находилось на обратной стороне Луны. По крайней мере, так думали инженеры.

Боеголовку доставили из арсенала в Неваде под усиленной охраной — колонна из пяти тяжёлых броневиков и двух вертолётов. Она ехала через пустыню ночью, без опознавательных знаков, и ни один гражданский не знал, что находится в грузовике. Когда её привезли в сборочный цех, инженеры работали с ней, как сапёры — медленно, осторожно, перепроверяя каждое действие. Ошибка могла стоить жизни не только им, но и всему космическому центру.

Параллельно готовился корабль-носитель. Он был беспилотным — миссия не предусматривала присутствия астронавтов, слишком рискованно. Вместо людей на борту находились камеры, датчики и передатчики. Главная камера — самая мощная из когда-либо созданных, с разрешением до одного метра — должна была сделать снимки объекта за несколько секунд до взрыва. Если объект переживёт взрыв, камера зафиксирует это. Если нет — зафиксирует обломки.

— Сколько времени займёт полёт? — спросил Флетчер на одном из ежедневных совещаний. Он проводил их каждое утро, ровно в восемь, и требовал отчётов по каждому пункту.

— Трое суток до Луны, — ответил руководитель полёта, сверившись с графиком. — Отделение носителя на орбите, сход боеголовки с орбиты, подрыв на поверхности. Ещё сутки на возвращение носителя. Итого — четыре дня.

— А если боеголовка не сработает?

— Она сработает. Мы проверили всё трижды. Детонатор дублирован, система наведения продублирована, телеметрия продублирована. Если откажет одна система — сработает резервная.

— А если объект собьёт боеголовку до подрыва?

Руководитель полёта помолчал.

— Тогда мы потеряем боеголовку.

Зал погрузился в тишину.

За две недели до старта всё было готово. Ракета стояла на стартовом столе — огромная, сверкающая на солнце, самая мощная машина, когда-либо созданная человеком. Боеголовка покоилась в своём отсеке, ждущая команды. Камера на носителе была настроена и проверена. Наземные службы провели последние симуляции — все системы работали штатно.

Флетчер стоял на смотровой площадке и смотрел на ракету. Ветер трепал его волосы, солнце отражалось от белого корпуса. Он думал о том, что через две недели эта штука улетит к Луне и взорвёт то, что убило его астронавтов. И он не знал, будет ли это победой или началом конца.

День старта. Космический центр Кеннеди

— Десять... девять... восемь...

Голос диктора разносился по всему центру. Ракета «Сатурн-5» стояла на стартовом столе, окутанная облаками пара — это испарялся жидкий кислород. Для всего мира это был «Аполлон-5» — очередной шаг к поселению на Луне, тестовая миссия перед запуском первого обитаемого модуля. Газеты писали о «триумфе американской науки», телевидение транслировало запуск в прямом эфире. Никто не знал правды.

— Три... два... один... Зажигание!

Ракета оторвалась от стартового стола и ушла в небо, оставляя за собой огненный след. Через несколько минут она уже была на орбите. Через три дня — у Луны.

И вот — ключевой момент. Отделение носителя. Боеголовка начала сход с орбиты. Она падала на обратную сторону Луны, набирая скорость, и в центре управления все замерли, глядя на мониторы. Носитель завис на орбите, его камера была направлена на цель.

— Подрыв через десять секунд, — сказал оператор. Его голос был ровным, но на лбу выступил пот.

Флетчер сжал кулаки.

— Пять... четыре... три... две... одну...

Вспышка. Даже на мониторах, передающих сигнал с носителя, она была ослепительной. Девять мегатонн взорвались на поверхности Луны, подняв облако пыли и обломков. Сейсмографы на видимой стороне зафиксировали толчок — эквивалент землетрясения в пять баллов.

— Попадание подтверждено, — сказал оператор. — Объект... — Он замолчал.

— Что? — Флетчер подошёл ближе. — Что с объектом?

— Объект всё ещё там. Он... он не разрушен.

На мониторах было видно, как пыль оседает. И сквозь неё проступали очертания объекта. Чёрные, геометрически правильные, нетронутые. Девять мегатонн — температура в эпицентре взрыва достигала миллионов градусов, ударная волна должна была испарить всё в радиусе километра — не оставили на нём ни царапины.

— Боже мой, — прошептал Флетчер. — Что же это такое?

Никто не ответил. В центре управления было тихо — только приборы гудели да где-то в углу капала вода из кулера.

— Снимки, — сказал наконец Флетчер. — Дайте снимки.

На экране появились фотографии, сделанные камерой носителя за секунду до взрыва. Объект был виден во всех деталях. Чёрный, монолитный, с гладкими поверхностями и острыми углами. Никаких швов. Никаких иллюминаторов. Никаких признаков технологии. Просто... объект.

— Увеличьте, — приказал Флетчер.

Оператор увеличил изображение. И тогда они увидели это. На поверхности объекта — там, где только что был эпицентр взрыва, — не было ни царапины. Но вокруг объекта, на лунном грунте, были видны... следы. Как будто кто-то рыл ходы вокруг него.

— Там кто-то есть, — прошептал Флетчер. — Или был. До взрыва.

— Что будем делать, сэр? — спросил оператор.

Флетчер долго молчал. Потом сказал:

— Возвращайте носитель. И готовьте доклад президенту.

От лица Генри. Тем временем в Лос-Анджелесе

Домик, который мы сняли, находился в Уоттсе — районе, который некоторое количества лет назад сгорел в огне восстания. С тех пор здесь мало что изменилось. Обгорелые остовы зданий всё ещё стояли вдоль улиц, как памятники чему-то, что никто не хотел помнить. Стены, покрытые копотью, облупившаяся краска, выбитые окна, заколоченные досками. На пустырях, заросших сорняками, играли дети — босые, чумазые, в одежде, которая знавала лучшие времена. Они бегали друг за другом, кричали, смеялись, и их смех разносился по улицам, смешиваясь с лаем собак и далёким гулом машин.

Старухи сидели на крылечках и смотрели на прохожих с тем особым выражением, которое появляется у людей, переживших слишком много. Их лица практически не выражали интереса к жизни. Молодые парни собирались на углах, курили, сплёвывали на тротуар и провожали взглядами каждую проезжающую машину. Они были безработными — заводы закрылись, стройки замерли, и единственным способом заработать были случайные подработки или то, что полиция называла «незаконной деятельностью».

Мы жили здесь уже месяц. Домик был маленьким — две комнаты, кухня, ванная с ржавой водой, которая текла из крана тонкой струйкой, — но он был наш. Мы заплатили за него триста долларов наличными, и хозяин, пожилой мексиканец с золотым зубом и вечной улыбкой, не задавал вопросов. Его звали Эктор — не тот Эктор из таксопарка, другой, — и он жил через дорогу, в таком же маленьком домике, только с палисадником, где росли кактусы. Валери говорила, что это лучшее место, где она жила после больницы. Я был склонен согласиться. После трейлера на студии, после палаты на базе, после всего, что мы пережили, этот домик казался дворцом.

За домом был небольшой двор — клочок земли, заросший сорняками высотой по пояс. Когда мы въехали, там росло всё, что могло расти в калифорнийском климате без присмотра: одуванчики, какая-то колючая трава, куст неизвестного происхождения. Я скосил всё это старой косой — палка и железное лезвие, которую нашёл в сарае, — и теперь мы могли сидеть на траве и смотреть на небо. Коса была древней, ржавой, и лезвие приходилось точить каждый раз перед использованием, но она работала.

Это было наше любимое занятие в те дни: лежать на спине, смотреть на облака и делать вид, что мир за пределами этого двора не существует. Трава была жёсткой, калифорнийской, пахнущей пылью и солнцем. Небо — голубым, с редкими облаками. Ветер приносил запахи из соседних дворов: где-то жарили мясо, где-то стирали бельё, где-то просто жгли мусор.

— О чём ты думаешь? — спросила Валери.

Она лежала рядом со мной, закинув руки за голову. Левая рука — целая, с длинными пальцами и коротко подстриженными ногтями. Правая — культя, которую она больше не прятала. За эти месяцы она привыкла к ней. Иногда мне казалось, что она даже гордится ею — как солдат гордится шрамом. Она носила рубашки с коротким рукавом и не отводила взгляд, когда кто-то смотрел на неё дольше, чем следовало.

— О протезе, — сказал я.

— О протезе?

— Да. — Я повернулся на бок, чтобы видеть её лицо. — Я думаю о том, что лучшие существующие экспериментальные протезы за миллионы долларов — это просто клешни. Они умеют сжиматься и разжиматься, и всё. Как у краба. Ты можешь взять кружку, можешь удержать ложку, но ты не можешь чувствовать. Не можешь двигать каждым пальцем по отдельности.

— И что ты предлагаешь?

— Я хочу сделать настоящую руку. Не просто механизм, который открывается и закрывается. Руку, которая будет слушаться твоих мыслей. Не моих — твоих. Я думаю, что если я смогу расшифровать сигналы твоего мозга, те, которые посылаются в руку, я смогу сделать протез, который будет двигаться так же, как двигалась твоя настоящая рука. Каждый палец. Каждое движение.

Валери долго смотрела на меня. Её лицо было непроницаемым. Удивление. Скепсис. И где-то глубоко — надежда, которую она боялась показать.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я уже думал об этом. У меня есть кое-какие наработки. — Я помолчал, глядя на облака. — Это будет не быстро. Может быть, год. Может быть, два. Мне нужно будет научиться считывать сигналы мозга — не мысли, а именно двигательные сигналы. Это другое. Более тонкое. Но я думаю, что смогу.

— Ты говоришь это так, будто это просто.

— Нет. — Я покачал головой. — Но мы знаем, куда копать и у меня есть первоначальный капитал.

— А если не получится?

— Тогда будем пробовать снова. И снова. И снова. До тех пор, пока не получится. — Я посмотрел на неё. — Ты заслужила руку, Валери. Не клешню. Руку. И я сделаю её.

Она долго молчала. Потом улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которую я видел только наедине, — и отвернулась к небу.

Мы лежали на траве, смотрели на небо и молчали. Где-то вдалеке играло радио — сосед включил приёмник, и теперь оттуда доносился голос Дина Мартина, поющего про луну. «Fly me to the moon, let me play among the stars...» Солнце клонилось к закату, и небо становилось оранжевым.

А потом свет погас.

Сначала мы подумали, что это просто перебой. Такое случалось в Уоттсе постоянно — проводка была старой, трансформаторы перегружены, и отключения электричества были частью жизни. Но прошла минута, две, три — свет не зажигался. Радио замолчало. Холодильник, который гудел в углу кухни, перестал гудеть. Тишина наступила внезапно, как будто кто-то выключил звук в целом мире.

— Странно, — сказала Валери, садясь. — Обычно свет включают быстрее.

— Может, авария на подстанции.

— Может.

Я поднялся и вышел на улицу. Весь квартал был тёмным — ни одного горящего окна, ни одного фонаря. Даже вывеска круглосуточного магазина на углу, которая горела всегда, погасла. Люди выходили из домов, переглядывались, спрашивали друг у друга: «У вас тоже нет света?» — как будто это не было очевидно.

— Это не просто перебой, — сказал я, вернувшись во двор. — Весь район без света.

— Может, весь город?

Мы включили радио на батарейках — старый приёмник, который я купил на барахолке за доллар. Он был тяжёлым, с деревянным корпусом и антенной, которую нужно было вытягивать на полную длину. Я покрутил ручку настройки, но ни одна станция не вещала. Только белый шум — шипение, которое заполняло комнату.

— Может, что-то с передатчиками? — спросила Валери.

— Может. А может, и нет.

Через час мы узнали правду. Одинокий радиолюбитель, вещавший на коротких волнах — его голос был едва слышен сквозь помехи, — передал сообщение: «Великий блэкаут. Электричества нет на всём Западном побережье. Лос-Анджелес, Сан-Франциско, Сиэтл — всё вырубилось. Причины неизвестны. Повторяю: причины неизвестны. Если кто-то слышит меня — передайте дальше».

Я посмотрел на Валери. Она посмотрела на меня. Мы оба понимали, что это значит. Город без света — это не просто неудобство. Это хаос. Это страх. Это люди, которые в темноте перестают быть людьми.

Первый день был тихим. Люди ещё надеялись, что свет включат. Что это временно. Что правительство что-то делает. Мы сидели дома, слушали радио и ждали. Соседи выходили на улицу, обменивались слухами: «Говорят, это русские», «Говорят, это землетрясение повредило электростанцию», «Говорят, это забастовка электриков». Никто ничего не знал.

Но на второй день начались проблемы.

Сначала — грабежи. Магазины на центральных улицах разбили витрины и вынесли всё, что можно было унести: еду, воду, одежду, электронику, которая теперь была бесполезна. Толпы людей двигались по улицам, как стаи саранчи, переходя от одного магазина к другому. Полиция пыталась вмешаться, но её было слишком мало.

Потом — поджоги. Кто-то решил, что в темноте можно свести старые счёты, и несколько зданий в центре заполыхали. Огонь был виден за мили — оранжевое зарево над городом, которое некому было тушить. Пожарные не приехали — у них не было связи, не было координации, и, возможно, им самим было не до работы. Один из соседей сказал, что видел пожарную машину, которая стояла на обочине с пустыми баками — бензин кончился.

К третьему дню на улицах начались драки. Сначала — за еду. Потом — просто так. Потому что в темноте люди перестают быть людьми. Они становятся зверьми, которые дерутся за территорию, за ресурсы, за право выжить. Я видел, как двое мужчин избивали друг друга из-за банки консервов. Я видел, как женщина отдавала грабителям сумку, а они всё равно её ударили. Я видел, как дети плакали, а их родители не могли их защитить.

Полиция исчезла. Не в первый день — в первый день они пытались патрулировать. Но к третьему дню их машины перестали появляться на улицах. То ли у них кончился бензин, то ли они решили, что проще сидеть в участках и ждать, пока всё закончится. То ли кто-то им приказал не вмешиваться.

И тогда на улицы вышли банды.

Они были здесь всегда — в Уоттсе, в Комптоне, в южном Лос-Анджелесе. Они контролировали наркоторговлю, рэкет, угоны. Но теперь, когда полиция исчезла, они стали хозяевами. Они ходили по улицам с битами и пистолетами, заходили в дома, забирали то, что хотели. Тех, кто сопротивлялся, избивали или убивали. Женщин насиловали. Машины поджигали.

На четвёртый день они пришли к нам.

Их было пятеро. Молодые, злые, с битами и ножами. Они шли по нашей улице, заглядывая в окна, проверяя двери. Увидели свет в нашем окне — мы зажгли свечу, потому что радио работало только от батареек, а новости нужно было слушать, — и решили, что у нас есть чем поживиться.

— Эй, вы там! — крикнул один из них, ударив битой по двери. — Открывайте! У вас там есть что-нибудь? Еда? Деньги?

Я вышел на крыльцо. Без оружия. Без страха.

— Уходите, — сказал я. — Здесь вам ничего не светит.

Тот, что с битой, рассмеялся. Ему было лет двадцать, не больше, и на его лице была татуировка — слеза под глазом. Он думал, что это делает его крутым. На самом деле это делало его просто ещё одним молодым идиотом, что необоснованно чувствует себя крутым и не попадал в серьёзное дерьмо.

— Слышь, парень, ты кто такой? Тут весь район наш. Мы заходим, куда хотим. Берём, что хотим. А ты нам ещё указывать будешь?

Их было пятеро. У них было оружие. У меня — только мои способности. Я мог бы выжечь им мозги — так же, как выжег тем байкерам у больницы. Но я не хотел. Я устал убивать.

Вместо этого я внушил им страх.

Не простой страх — животный, первобытный, тот, что прячется в самой глубине мозга. Тот, что заставляет бежать, не оглядываясь. Я посмотрел на каждого из них по очереди — и каждый из них увидел что-то своё. Тот, что с битой, увидел свою мать, которая кричала на него в детстве. Второй увидел полицейского, который когда-то избил его в участке. Третий увидел тварь из «Химеры» — я просто показал ему образ, который помнил сам. Четвёртый увидел темноту — просто темноту, бесконечную и холодную. Пятый увидел себя — старого, сломленного, умирающего в канаве.

Они побежали. Бросили биты, бросили ножи и побежали, крича что-то бессвязное.

Я стоял на крыльце и смотрел им вслед. Валери вышла и встала рядом. В её левой руке был револьвер — она всегда держала его наготове.

— Ты не убил их, — сказала она.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу быть тем, кто убивает всех, кто ему угрожает. Я хочу быть тем, кто защищает.

— Это одно и то же.

— Нет. — Я посмотрел на неё. — Это разное. Защищать — значит дать шанс. Убивать — значит лишить шанса. Я дал им шанс. Если они им воспользуются — хорошо. Если нет — я разберусь с ними позже.

Она кивнула. И тогда я понял: я могу больше. Я могу защитить не только нас. Я могу защитить весь этот район. Всех этих людей — старух на крылечках, детей на пустырях, семьи, которые прячутся в своих домах и боятся. Я могу сделать их своими. Не рабами — нет. Я не хотел рабов. Я хотел союзников. Людей, которые будут сражаться за себя.

Я начал обходить кварталы. Я внушал людям не страх — уверенность. Спокойствие. Готовность сражаться и блюсти закон своими силами и без самосуда.

К концу первой недели в районе тридцать человек. К концу второй — пятьдесят. Они патрулировали улицы, отгоняли бандитов, тушили пожары. Валери командовала обороной — она была солдатом, и её опыт значил больше, чем мои способности, которых официально не было.

Но чем дальше, тем больше я думал: а что, если это только начало? Что, если блэкаут — не случайность? Что, если кто-то хочет, чтобы города погрузились в хаос? Что, если это проверка? Проверка того, как люди реагируют на кризис. И что, если я — часть этой проверки?

Я смотрел на людей — на тех, кто патрулировал район, кто выполнял приказы Валери, кто сражался за мир на улицах, — и думал: я мог бы сделать больше. Я мог бы промыть им мозги — так, как это делали в ЦРУ, только лучше. Я мог бы создать армию. Людей, которые пойдут за мной, не задавая вопросов. Людей, которые будут искренне улыбаться, выполняя любой мой приказ, даже самый страшный.

Эта мысль пугала меня. И одновременно — притягивала.

Потому что я знал: где-то там, в темноте, есть враги, которых нельзя победить в одиночку. И когда они придут — мне может понадобится армия.

—————— А вот и классическое "большая сила — большая ответственность" подъехало) Следующая глава во вторник, я думаю

Глава 5. В которой мы строим крепость, воюем с бандами и узнаём, что хаос — это только начало

От лица Генри

Третья неделя блэкаута началась с дождя.

Он шёл всю ночь — тёплый, почти тропический, пахнущий мокрой пылью и бензином, — и к утру улицы превратились в реки грязи. Вода текла по мостовым, унося мусор, осколки стекла и обгорелые обрывки газет, которые никто не читал уже три недели. Где-то в канаве плавала дохлая крыса, раздувшаяся от воды. Где-то кричал ребёнок — тонко, надрывно, как будто его никогда не успокоят. Дождь барабанил по крыше нашего домика, и я лежал без сна, слушая этот звук и думая о том, что вода — это хорошо. Вода — это жизнь. Если дожди продолжатся, у нас будет питьевая вода. Если нет — придётся идти к реке, а это три мили по территории, которую мы не совсем контролировали. Три мили через выжженные пустыри, где за каждым углом могла прятаться засада. Три мили с канистрами, которые нужно будет тащить обратно, и каждый шаг может стать последним.

Валери спала рядом, завернувшись в одеяло. Её револьвер лежал на тумбочке — она всегда держала его на расстоянии вытянутой руки. За эти три недели она изменилась. Не внешне — внешне она была той же Валери: собранной, спокойной, с ледяным взглядом, который мог остановить любого. Но я чувствовал её эмоции — она была... счастлива? Нет, не то слово. Она была на своём месте. Она командовала людьми, планировала операции, распределяла ресурсы. Она снова была офицером. И это давало ей то, чего не могли дать ни я, ни протез, ни домик с травой.

Формально командовала она. Я был «на подхвате» — так мы договорились в самом начале. Валери — офицер, ветеран, специалист. Я — гражданский консультант, телепат, который помогает, но не принимает решений. На бумаге — если бы у нас была бумага — всё выглядело именно так. На деле — я был серым кардиналом. Я читал мысли врагов, внушал им страх, сомнения, панику. Я делал так, что бандиты, которые приходили к нам с оружием, уходили без оружия и без желания возвращаться. Я делал это тихо, незаметно, и никто из наших людей не знал, что именно я сделал. Они думали, что Валери — гениальный стратег. Валери была гениальным стратегом. Но даже гениальный стратег не мог бы выигрывать бои с таким счётом без телепата за спиной.

И в этом была проблема.

Я не мог открыто использовать свою силу. Не здесь, не сейчас. Люди боялись телепатов — даже те, кто сражался рядом со мной. Они видели мои интервью, читали газеты, знали, что я «слабый эмпат», который может управлять котами и чувствовать эмоции. Они верили в это. И если бы они узнали правду — если бы они увидели, на что я способен на самом деле, — они бы испугались. Не бандитов — меня. Того, кто может выжечь мозги одним взглядом. Того, кто может внушить им всё, что угодно. Того, кто однажды уже сделал это с байкерами у больницы. Я держал маску. Маску слабого телепата, который просто помогает, чем может. И пока эта маска держалась, мы были в безопасности. Если она спадёт — мы потеряем всё.

К утру дождь кончился. Я вышел на крыльцо и оглядел улицу. За три недели она изменилась. Мы построили баррикады — старые машины, которые мы перевернули и засыпали мешками с песком. Песок мы брали из кучи в соседнем дворе — дети, которые в нём играли, теперь помогали нам его таскать. Установили посты — по двое на каждом перекрёстке, смена каждые шесть часов. Провели систему сигналов: три удара по рельсу — тревога, два — сбор, один — отбой. Рельс мы взяли с заброшенной стройки на окраине, подвесили на верёвке, и теперь он висел на углу, как колокол, и его звон разносился по всему кварталу.

Люди Валери — теперь их было около шестидесяти — патрулировали улицы. Они больше не выглядели как испуганные гражданские. Они выглядели как солдаты. Может быть, не профессиональные, но достаточно уверенные, чтобы держать оружие и знать, что делать в бою. Валери муштровала их каждый день — построение, развод, тренировки. Она учила их стрелять, двигаться в группе, прикрывать друг друга, и это при том, что нужно экономить патроны. У неё был опыт — годы службы в полиции, — и она использовала его на полную.

Валери стояла у карты, приколотой к стене нашего штаба. Штаб мы устроили в здании старой аптеки на углу — каменное, с толстыми стенами и подвалом, который мы использовали как склад. От аптеки остался запах — горький, химический, смесь просроченных лекарств и чего-то ещё, — но мы привыкли. Карта была самодельной — мы рисовали её от руки на обороте старого плаката, отмечая наши позиции, позиции банд, склады с едой, источники воды. Каждый день кто-то из разведчиков приносил новые данные, и Валери обновляла карту.

— Здесь, — она ткнула в точку на карте, — склад консервов. Там сидят «Псы» — человек двадцать, вооружены дробовиками и пистолетами. Мы можем взять их, если ударим ночью, но нам нужны будут люди. У нас сейчас шестьдесят человек, но половина — это старики и подростки, которые могут только патрулировать.

— А вторая половина? — спросил Маркус, один из наших командиров. Он был бывшим морпехом, уволенным после ранения в Корее, и теперь носил дробовик так же привычно, как раньше носил винтовку. На его левой руке не хватало двух пальцев — он потерял их при Чосинском водохранилище, — но это не мешало ему стрелять.

— Вторая половина — это те, кто может драться. Но их всего тридцать. Против двадцати «Псов» этого достаточно, если мы используем внезапность и...

— И меня, — сказал я, входя. — Я пойду с вами.

Валери посмотрела на меня. Её взгляд скользнул по моей левой руке — той, что была недавно сломана и всё ещё болела при резких движениях. Я нужен был не для того, чтобы стрелять — для того, чтобы читать мысли врагов. Чтобы знать, где они, сколько их, чего они боятся. Чтобы быть её глазами и ушами в темноте. И вести наших, не сняв свою маску слабосильного эмпата.

— Хорошо, — сказала она. — Идёшь с нами. Но держишься позади. Если начинается стрельба — падаешь и не высовываешься. И не геройствуешь. Понял?

— Понял.

Ночью мы взяли склад. Операция прошла гладко — я считывал мысли охранников, Валери направляла группу через слепые зоны. «Псы» выставили троих часовых — один у входа, двое на крыше. Я чувствовал их: скука, усталость, лёгкий голод. Тот, что на крыше, думал о женщине, которую он видел днём. Тот, что у входа, думал о сигарете, которая у него кончилась. Третий просто спал. Мы обезвредили их без единого выстрела: подошли со спины, оглушили, связали. Потом — внутрь. Там было ещё пятеро. Я внушил им страх — не сильный, просто лёгкое беспокойство, которое заставило их выйти на улицу проверить, что случилось. Там их уже ждали люди Валери. Через двадцать минут склад был наш. Мы взяли ящики с консервами — тушёнка, бобы, персики в сиропе, — медикаменты, несколько дробовиков и патроны. Обошлось без жертв с обеих сторон. «Псов» мы отпустили — разоружили и выгнали за пределы нашего района, а я сделал лёгкое внушение на страх. Пусть идут к своим. Может быть, они расскажут им, что с нами лучше не связываться. Может быть, нет.

Через неделю мы контролировали уже три квартала. Ещё через неделю — шесть. Мы объединялись с другими группами выживших — такими же, как мы: гражданскими, которые не хотели умирать. Мы обменивались ресурсами, делились информацией, координировали патрули. Валери вела переговоры с лидерами других групп — она говорила спокойно, уверенно, и её слушали. Я стоял рядом и читал мысли собеседников — кто врёт, кто боится, кто готов предать. Несколько раз я предотвращал предательство до того, как оно случалось. Один из лидеров — мужчина по имени Картер, бывший учитель, — планировал сдать нас банде в обмен на защиту. Я прочитал это в его мыслях за секунду до того, как он открыл рот. Валери, предупреждённая мной, изменила тактику переговоров, и Картер ушёл ни с чем. Через день его группу разгромили «Псы». Я не чувствовал вины. Он сделал бы то же самое с нами.

Мы строили. Не баррикады — мы строили сообщество. Налаживали быт: распределяли еду, воду, медикаменты. У нас появилась кухня — несколько женщин готовили на всех, используя всё, что удалось добыть. Миссис Санчес, пожилая мексиканка, варила суп из консервов и диких трав, которые собирала в пустыре за школой. Её суп был не ресторанного уровня, но он был горячим, а это уже было чудом. Появилась мастерская — старый механик, мистер Чен, чинил оружие и делал патроны из того, что находил. Он мог починить всё — от часов до дробовика, — и его руки, покрытые шрамами от многолетней работы, никогда не отдыхали. Появился лазарет — миссис Гомес, медсестра на пенсии, лечила раненых травами и тем, что осталось от аптечных запасов. Она вправляла вывихи, зашивала раны, принимала роды — за эти недели у нас родилось двое детей, и оба выжили. В мире, где всё рушилось, это казалось чудом.

И мы брали еду. Не воровали — реквизировали. Забирали то, что было брошено, то, что принадлежало бандитам, то, что никто не охранял. Один раз нам пришлось вскрыть опечатанный склад Национальной гвардии на окраине — там были сухие пайки, одеяла и аптечки. Мы взяли всё. Это было незаконно. Но законы перестали работать три недели назад. Единственным законом теперь был закон выживания. И мы выживали.

В середине четвёртой недели мы узнали о побеге.

Новость принёс мальчишка — один из тех, кого мы использовали как связных. Его звали Тито, ему было двенадцать, и он был самым быстрым бегуном в квартале. Он прибежал с южного поста, запыхавшийся, и выпалил:

— Там... там люди... из тюрьмы... сотни людей! Они идут сюда!

Я вышел на баррикаду и посмотрел на юг. Вдалеке, над горизонтом, поднимался дым — чёрный, густой, как от горящей нефти. Я потянулся сознанием в ту сторону и почувствовал их. Много. Очень много. Сотни сознаний — злые, голодные, растерянные. Они не знали, куда идти. Они просто бежали. Кто-то из них думал о мести, кто-то — о еде, кто-то — о том, как найти свою семью. Большинство просто думали о том, как выжить.

— Сколько? — спросила Валери, подходя.

— Много. Несколько сотен. Может, тысяча. — Я помолчал, всё ещё сканируя сознания. — Они сбежали из федеральной тюрьмы. Там, на юге. Кто-то открыл ворота.

— Кто?

— Не знаю. Может, сами — блэкаут отключил сигнализацию, и они просто выломали двери. Может, кто-то помог. Среди них есть те, кто сидел за убийство, за наркотики, за рэкет. И среди них — лидеры банд.

Валери выругалась. Длинно, грязно, по-испански. Я не знал этих слов, но понял их смысл.

— Если лидеры вернутся к своим, — сказала она, — начнётся война. Не та, что сейчас, — настоящая. За территорию, за ресурсы, за власть. Они будут резать друг друга, а заодно — всех, кто попадётся под руку.

— Значит, нужно не дать им вернуться.

— Как? Их тысяча. У нас шестьдесят человек.

— У нас есть я. — Я посмотрел на неё. — Я могу внушать. Могу запутывать. Могу заставить их бояться. Я не смогу контролировать тысячу человек — я не бог. Но я могу контролировать лидеров. Если я доберусь до них — я смогу остановить войну до того, как она начнётся.

— Ты не сможешь контролировать их всех. Ты выдохнешься.

— Знаю. Но я могу попробовать.

Она долго смотрела на меня. Потом покачала головой:

— Нет. Это слишком рискованно. Если ты сорвёшься — если кто-то увидит, на что ты способен, — мы потеряем всё. Люди боятся телепатов, Генри. Даже те, кто сражается рядом с тобой. Если они узнают, что ты можешь выжигать мозги...

— Они не узнают. Я буду осторожен.

— Ты всегда осторожен. До того момента, как перестаёшь быть осторожным.

Я не ответил. Она была права. И я знал это. Но я также знал, что если ничего не сделать, нас просто сметут. И тогда не будет ни нашей крепости, ни наших людей, ни будущего. Только хаос.

На следующий день начались разборки.

Лидеры банд, сбежавшие из тюрьмы, возвращались к своим. Но за время их отсутствия их места заняли другие — заместители, которые не хотели отдавать власть. Я чувствовал это по обрывкам мыслей, которые долетали до меня с юга: ярость, страх, жадность. Начались стычки. Сначала — мелкие: драки, поножовщина. Потом — крупнее: перестрелки, поджоги, взрывы.

Одна из банд — «Вороны» — использовала динамит, украденный со стройки, чтобы взорвать штаб-квартиру конкурентов, «Ацтеков». Взрыв был слышен за милю — глухой, тяжёлый удар, от которого задрожала земля. Я видел столб дыма, поднимающийся над южными кварталами, и знал, что там погибли люди. Не бандиты — обычные гражданские, которые просто оказались рядом.

Другая банда — «Псы», те, у которых мы отбили склад, — похитила лидера четвёртой банды, «Змей», и потребовала выкуп: оружие, еду, территорию. Когда «Змеи» отказались платить, «Псы» убили заложника. Его тело нашли на следующее утро — привязанное к фонарному столбу, с табличкой на груди: «Так будет с каждым, кто не платит».

Пятая банда — «Призраки» — просто объявила войну всем, кто не с ними. Они были самой малочисленной, но самой жестокой: они нападали на всех подряд, не разбирая, бандит перед ними или гражданский. Их лидер, человек по кличке Рэйзор, был психопатом — я чувствовал это даже на расстоянии. Его сознание было как открытая рана: боль, ярость, наслаждение от чужой боли. Он убивал не ради выгоды — ради удовольствия.

Улицы Лос-Анджелеса превратились в поле боя. Банды резали друг друга, а заодно — всех, кто попадался под руку. Гражданские гибли десятками. Мы находили тела каждое утро — на тротуарах, в подворотнях, в сточных канавах. Иногда это были люди, которых мы знали. Старик, который жил через дорогу и всегда махал нам рукой. Женщина, которая пекла хлеб и делилась с соседями. Подросток, который приносил нам новости. Иногда — просто тела, которые мы не могли опознать.

И посреди этого хаоса мы держали оборону. Валери командовала. Я помогал. Мы отражали атаки, спасали беженцев, тушили пожары. Мы были островком порядка в море безумия. Но с каждым днём это становилось труднее. Банды становились смелее. Их лидеры вставали у руля — те, кто выжил в разборках, — и начинали наводить порядок в своих рядах. А порядок в их понимании означал войну с нами. Потому что мы были чужими. Потому что мы отказывались платить им дань. Потому что мы защищали тех, кого они считали своей собственностью.

К концу месяца мы держали уже восемь кварталов. У нас было около восьмидесяти бойцов — мужчин и женщин, которые умели держать оружие. У нас были баррикады, посты, система сигналов. У нас была Валери — офицер, который знал, как вести войну. И у нас был я — телепат, который знал, о чём думают враги. И я всё ещё носил маску. Маску слабого эмпата, который просто помогает, чем может. Я не мог открыто применять силу — не здесь, не сейчас. Люди, которые сражались рядом со мной, верили в мою легенду. Если она рухнет — рухнет всё.

Но я знал, что этого недостаточно. Банды становились сильнее. Их лидеры учились — они поняли, что мы не просто гражданские, и начали действовать осторожнее. Они использовали разведчиков, засады, отвлекающие манёвры. Однажды они чуть не прорвали нашу оборону — только чудом мы удержали баррикаду. В другой раз они подожгли наш склад с едой — и мы остались без запасов на три дня. Кто-то из наших людей предлагал сдаться. Кто-то — бежать. Но Валери держала всех в кулаке.

Я смотрел на карту, висевшую на стене штаба, и думал о том, что мы строим крепость. Но крепость — это не стены. Крепость — это люди. И пока наши люди верят в нас, мы непобедимы. Но если они перестанут верить — крепость падёт.

И я думал о том, что однажды мне придётся сбросить маску. Однажды враг подойдёт слишком близко, и у меня не будет выбора. Однажды я покажу им всем, на что способен телепат, который больше не хочет прятаться. И тогда они увидят настоящего меня. И либо примут, либо отвернутся.

Я надеялся, что этот день никогда не настанет. Но я знал, что он близок.

————— ¿криминальные разборки? Немного сумбурно получилось, но расписать побольше уже не успею сегодня В следующей главе посмотрим, во что это всё выльется :)

Глава 6. В которой конвой не доезжает, списки меняют всё, а я вижу красные глаза на крыше

За три недели до

Здание ФБР в Лос-Анджелесе, подвал. Здесь не было окон — только лампы дневного света, которые гудели, как потревоженный улей, и отражались в кафельных стенах, создавая бесконечные коридоры света. Вдоль стен тянулись стеллажи с картотечными ящиками — сотни ящиков, тысячи папок, сотни тысяч карточек. Каждая карточка была аккуратно подписана, пронумерована, разложена по алфавиту. На каждой — имя, черно-белая фотография, адрес, список контактов, пометки агентов. Это был архив программы Cointelpro — самой секретной операции ФБР, о которой не знали даже многие сенаторы. Программа работала пятнадцать лет — с пятьдесят шестого, — и за это время накопила досье на каждого, кто хоть раз выступал против правительства, организовывал протесты, возглавлял общины или просто казался подозрительным. Активисты, лидеры, журналисты, священники, студенты, домохозяйки — никто не был слишком мелкой сошкой для этого архива.

Специальный агент Дуглас Хантер стоял у стола и просматривал список того, что нужно эвакуировать в первую очередь. Ему было пятьдесят два, он служил в Бюро двадцать восемь лет, и его лицо — сухое, с резкими чертами, — напоминало карту местности, по которой прошла война. Шрам на подбородке — нож, Чикаго, 53-й, седые виски, уставшие глаза. Он никогда не думал, что доживёт до дня, когда придётся спасать архив от банд в центре Лос-Анджелеса. Но вот он, этот день.

— Сэр, мы закончили погрузку, — сказал молодой агент, заглядывая в дверь. Его фамилия была Миллер, ему было двадцать пять, и он работал в Бюро всего год. Его лицо было бледным, а руки дрожали — он ещё не привык к тому, что город может превратиться в зону боевых действий за неделю. — Все ящики из списка «А» в грузовиках.

— Список «Б»?

— Ещё два часа. Там больше, чем мы думали. Картотека на экстрасенсов — это целый шкаф, сэр. Они были в отдельном хранилище, мы про них почти забыли.

Хантер выругался про себя. У них не было двух часов. У них вообще не было времени. Приказ пришёл сегодня утром по единственному работающему каналу связи — коротковолновой рации, которую агенты нашли в подвале. Эвакуировать архив в безопасное место за пределами города. Какими силами? У Хантера было двенадцать агентов — все, кто остался в здании, — три грузовика и один бронированный фургон без вооружения. Тяжёлой поддержки не будет — все доступные силы брошены на борьбу с хаосом. Национальная гвардия где-то на севере. Полиция разбежалась.

— Заканчивайте через час, — сказал он. — Выезжаем, как только последний ящик будет в кузове. И Миллер — возьми картотеку экстрасенсов. Это приоритет. Если эти списки попадут не в те руки...

Он не договорил. Миллер кивнул и исчез.

Конвой выехал в полдень. Три грузовика с архивами — тяжёлые, перегруженные, с брезентовыми тентами, — и один бронированный фургон с агентами. Хантер сидел в кабине головного грузовика и смотрел на проплывающие мимо руины. Улицы, которые он знал двадцать восемь лет, изменились до неузнаваемости. Сгоревшие машины — остовы, похожие на скелеты. Разбитые витрины — осколки стекла хрустели под колёсами. Баррикады из мешков с песком, мусорных баков и перевёрнутых автомобилей. И ни одного работающего светофора. На перекрёстках стояли люди — гражданские, которые смотрели на конвой с надеждой или страхом. Хантер не знал, что хуже.

Маршрут был проложен в обход центральных улиц — через южные кварталы, где, по данным предварительной разведки своими силами, было относительно тихо. Относительно — это значит, что там ещё не было масштабных боёв, только мелкие стычки. Хантер молился, чтобы данные не устарели.

На перекрёстке Уилшир и Аламеда их ждали.

Грузовик, перегородивший дорогу, стоял поперёк улицы — старый, ржавый, без колёс, с выбитыми стёклами. Вокруг него были навалены мешки с мусором и какие-то ящики — баррикада, построенная наспех, но эффективная. За ней — ещё две машины, поставленные так, чтобы полностью перекрыть проезд. Хантер понял: это ловушка. Он схватил рацию.

— Всем машинам — разворот! Назад!

Но было поздно. Сзади, на перекрёстке, который они только что проехали — старый магазин с вывеской «Книги», — выкатился ещё один грузовик и замер, перекрывая путь к отступлению. Конвой оказался зажат на отрезке улицы длиной в двести ярдов, как в бутылке. С обеих сторон — кирпичные стены зданий без окон. Сверху — серое небо, которое не обещало ничего хорошего.

Из-за перевёрнутых машин вышли люди. Много людей. С битами, обмотанными цепями. С ножами, длинными и кривыми. С пистолетами и дробовиками. У некоторых были винтовки — старые, но исправные. Они не кричали, не угрожали — они просто шли, как будто делали это каждый день. Как будто это была просто работа.

— Огонь! — крикнул Хантер, и его агенты открыли стрельбу.

Бой длился двадцать минут. Агенты сражались отчаянно — им некуда было отступать. Они использовали двери грузовиков как укрытия, они стреляли точно, они убили десяток бандитов. Но их было двенадцать против полусотни. У них были пистолеты и одна винтовка — старый «Спрингфилд», который заедал через каждые три выстрела. У бандитов — дробовики, украденные из оружейного магазина на прошлой неделе, и автоматическое оружие, снятое с убитых полицейских.

Хантер погиб последним. Он лежал на асфальте, прижимая руку к ране в животе, и смотрел, как бандиты вскрывают грузовики. Кровь текла сквозь пальцы — тёплая, липкая, — и он знал, что жить ему осталось недолго. Но он думал не о себе. Он думал о том, что в этих грузовиках лежит архив, который может изменить всё. Списки агентов под прикрытием. Имена стукачей. Планы операций. И — самое страшное — картотека экстрасенсов. Если бандиты найдут это...

Хантер закрыл глаза. Он не хотел видеть, что будет дальше.

Главарь банды — человек по кличке Рэйзор — лично вскрыл первый ящик. Рэйзору было тридцать четыре, и он был психопатом в клиническом смысле этого слова. Он убивал не ради выгоды — ради удовольствия. Он носил на поясе нож с костяной рукояткой, сделанной из человеческой кости — он хвастался этим перед своими людьми. Он верил, что мир — это джунгли, и он в этих джунглях — король.

Сейчас он стоял у грузовика и смотрел на ящики, которые только что вскрыл. Он ожидал увидеть оружие. Или деньги. Или наркотики. Что-то, что можно продать или использовать. Вместо этого он увидел карточки. Тысячи карточек, аккуратно разложенных по алфавиту в металлических ящиках.

— Что за хрень? — Он вытащил одну, поднёс к глазам. На карточке была фотография — смутно знакомое лицо, один из его лейтенантов. Имя. Адрес. И внизу, под грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»: «Приказ: ликвидировать. Исполнитель: агент под прикрытием „Тень“, внедрённый в организацию „Псы“».

Рэйзор долго смотрел на карточку. Потом вытащил другую. Третью. Четвёртую. На каждой — имя его человека. И рядом — имя того, кто должен был его убить. Того, кто был рядом с ним каждый день. Того, кто ел с ним за одним столом, кто прикрывал его в перестрелках, кто клялся ему в верности. Того, кому он доверял.

— Это какая-то макулатура, — сказал один из бандитов, заглядывая через плечо. — Бумажки. Там нет ничего ценного. Может, там дальше есть что-то полезное?

— Заткнись, — сказал Рэйзор. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь. Он смотрел на карточки, и его лицо медленно менялось — ярость сменялась холодным, расчётливым спокойствием. — Ты не понимаешь. Это не просто бумажки. Это ключи. Ключи ко всему. Ключи к тому, кто нас предавал всё это время.

— Кто?

— Все. — Рэйзор сунул карточки в карман и повернулся к своим людям. — Собирайте всех. Всех наших. У нас будет разговор.

Зачистка началась в тот же вечер. Рэйзор собрал своих людей в старом складе на южной окраине. Склад был огромным, с высокими потолками, которые терялись в темноте, и ржавыми балками, на которых ещё висели цепи от подъёмников. Здесь когда-то хранили текстиль, но теперь здесь хранили оружие. Рэйзор стоял на возвышении — старом погрузчике, — а его люди, шесть десятков человек, стояли перед ним, переглядываясь в тревоге. Никто не знал, зачем их собрали.

Рэйзор не стал объяснять. Он просто достал карточки и начал зачитывать имена. Одно за другим — монотонно, как будто зачитывал список покупок. «Марко», «Джей Ти», «Луис», «Скорпион», «Малыш»... И когда названный делал шаг вперёд, его убивали на месте. Быстро, без разговоров, без прощаний. Рэйзор стрелял сам — из пистолета, который всегда носил за поясом. Выстрел, тело падает. Выстрел, тело падает. Десять человек. Двенадцать. Пятнадцать. Те, кто пытался бежать, получали пулю в спину. Те, кто пытался сопротивляться, умирали медленнее — Рэйзор приказывал держать их, пока он зачитывал им их преступления. «Ты стучал на нас федералам. Ты продал нас за деньги. Ты должен был убить меня».

К утру в банде Рэйзора не осталось ни одного стукача. Или тех, кого он считал стукачами. Может быть, некоторые из убитых были невиновны — карточки могли быть устаревшими, агенты могли быть переведены, имена могли быть перепутаны. Но Рэйзора это не волновало. Он предпочитал перестраховаться.

А потом он пошёл к конкурентам. Не с войной — с предложением.

Встреча состоялась в нейтральном месте — в старом кинотеатре «Эль-Рей» на южной окраине. Кинотеатр был заброшен ещё до блэкаута — облупленные стены, ряды кресел с вырванной обивкой, экран, на котором когда-то показывали вестерны. Теперь он служил местом для встреч, которые не должны были видеть посторонние. Рэйзор пришёл один, без оружия, с пачкой карточек в руке. Это был риск — любой из конкурентов мог убить его на месте. Но он знал: то, что он принёс, стоит риска.

Лидеры других банд ждали его, окружённые охраной. Кабан — глава «Воронов», огромный бородатый мужик с руками, как кувалды, и лицом, исполосованным шрамами. Он носил на груди цепь — трофей, снятый с убитого врага. Эль-Диабло — лидер «Ацтеков», тощий, с татуировками на лице и вечной сигаретой в зубах. Спектр — глава «Призраков», молчаливый и незаметный, как его прозвище, человек, который никогда не повышал голоса и всегда добивался своего. И ещё несколько командиров помельче — те, кто уцелел в мясорубке последних недель.

— Ты либо смелый, либо глупый, — сказал Кабан, когда Рэйзор вошёл в зал. Его голос гулко разнёсся под сводами кинотеатра.

— Я умный, — ответил Рэйзор. — И я принёс то, что вы должны увидеть.

Он бросил карточки на стол — старый буфетный прилавок, который бандиты использовали как трибуну. Лидеры недоверчиво взяли их, начали читать, поднося к свету керосиновых ламп. Их лица менялись по мере того, как они узнавали имена. Кабан побагровел, прочитав про своего заместителя, который должен был «ликвидировать» его по приказу ФБР. Эль-Диабло выругался по-испански, увидев, что его правая рука был информатором. Даже Спектр, который никогда не проявлял эмоций, сжал кулак.

— Это ваши люди, — сказал Рэйзор, когда они закончили читать. — Те, кто должен был вас убить. Те, кто стучал на вас федералам. Те, кто годами работал против вас, прикрываясь вашим доверием. И это только начало. Там, в грузовиках, таких карточек — тысячи. На каждого из вас. На каждого из ваших людей. На меня. На всех.

— Чего ты хочешь? — спросил Эль-Диабло. Его голос был хриплым, а пальцы, державшие сигарету, дрожали.

— Я хочу, чтобы мы перестали резать друг друга. — Рэйзор посмотрел на каждого по очереди, задерживая взгляд на каждом ровно на секунду. — Посмотрите на себя. Мы воюем уже месяц. Мы потеряли десятки людей. Мы сожгли половину города. А зачем? Чтобы федералы могли спокойно сидеть в своих бункерах и смотреть, как мы убиваем друг друга? Они играли нами. Они стравливали нас, они убивали нас чужими руками, они делали всё, чтобы мы никогда не объединились. Потому что они знали: если мы объединимся, мы станем силой, которую они не смогут контролировать.

— Мы и так сила, — прогудел Кабан.

— Нет. — Рэйзор покачал головой. — Мы — разрозненные банды, которые грызутся за территорию. А теперь, — он вытащил из пачки ещё одну карточку, с красным штампом в углу, — посмотрите на это.

Карточка пошла по рукам. Фоторобот — нечёткий, но узнаваемый. Имя: Генри Маллой. Позывной: Мозг. И внизу, под грифом «ОСОБО ОПАСЕН», текст: «Уровень угрозы — максимальный. Способности — телепатия, контроль сознания, ментальные атаки. Оценка силы — эквивалент тактического ядерного оружия. Рекомендация: избегать контакта. При невозможности — ликвидировать любой ценой».

— Это тот самый телепат из газет? — спросил Кабан, вертя карточку в руках. — Тот, что притворяется слабым? Что с котами выступал по телеку?

— Да. Тот самый, что притворяется слабым. Тот самый, что захватил восемь кварталов на востоке и построил там крепость. Тот самый, что может выжечь тебе мозги одним взглядом. Тот самый, которого ФБР оценивает как оружие массового поражения.

— Я думал, это пропаганда, — сказал Спектр. — Газетные страшилки для домохозяек. «Телепат Мозг заставил кота танцевать». Я смеялся, когда читал.

— Это не пропаганда. — Рэйзор постучал пальцем по карточке, по красному штампу. — Это досье ФБР. Они не пишут «ядерное оружие» про того, кто просто умеет разговаривать с мышами. Они оценивают его как самую большую угрозу в этом городе. Может быть, в этой стране. Ты понимаешь, что это значит?

— Что он силён, — сказал Кабан.

— Что он опасен. Что пока мы режем друг друга из-за территорий, он сидит в своей крепости и ждёт. Ждёт, когда мы ослабеем. Ждёт, когда сможет взять нас голыми руками. А когда он возьмёт нас — нам конец. Он не будет договариваться. Он не будет делить территорию. Он просто выжжет нам мозги. Всем. Одновременно.

В зале повисла тишина. Лидеры переглядывались. Они ненавидели друг друга. Они воевали друг с другом годами, ещё до блэкаута. У каждого были счёты, кровная месть, старая вражда. Но то, что они прочитали в карточках, перевешивало всё.

— Что ты предлагаешь? — спросил наконец Эль-Диабло.

— Объединиться. Не под моим командованием — под общим. Мы координируемся против общей угрозы. Убираем телепата — и возвращаемся к своим делам. Можете хоть на следующий день снова начать резать друг друга. Но пока он жив, мы все под прицелом.

— Объединиться, — повторил Кабан. — Ты, я, Диабло, Спектр. Мы годами убивали друг друга. И ты хочешь, чтобы мы работали вместе?

— Я хочу, чтобы выжили. — Рэйзор посмотрел ему в глаза. — Если мы не сделаем этого сейчас — через месяц нас не будет. Ни меня, ни тебя, ни кого-либо из здесь сидящих. Телепат не остановится. Он уже захватил восемь кварталов. Дальше будет больше.

— Сколько у тебя людей? — спросил Спектр.

— После зачистки — сорок. У вас, думаю, примерно столько же. Если мы объединимся, нас будет три сотни. У него — восемьдесят, половина из которых старики и подростки. Мы задавим его числом.

— А если он использует свою силу? — спросил Эль-Диабло. — Если он реально может выжигать мозги? Ты читал карточку — «тактическое ядерное оружие». Это не шутка.

— Поэтому нас должно быть много. Он не сможет контролировать всех одновременно. Даже ядерное оружие не убивает всех сразу — кто-то выживает. Если он выжжет десяток-другой, остальные доберутся до него. А когда доберутся — ему конец. Никакой телепат не остановит триста стволов.

— Это самоубийство, — сказал Кабан.

— Это единственный шанс. Если мы не сделаем этого вместе, он разберётся с нами поодиночке. Ты хочешь ждать, пока он придёт за тобой? Пока он прочтёт твои мысли и узнает, где ты прячешься? Пока он внушит твоим людям, что ты — враг?

Кабан молчал. Долго. Потом кивнул.

— Я в деле. Но если ты меня обманешь, если это какая-то уловка, чтобы захватить власть...

— Никаких обманов. Мы все в одной лодке. И эта лодка тонет.

Через два дня к коалиции присоединились «Призраки». Спектр лично привёл своих предателей из карточек в состояние удобрения для растений. Зачистка в «Призраках» была тихой — Спектр действовал, как всегда, незаметно. Люди просто исчезали один за другим, и никто не знал, куда они делись.

Через три дня присоединились «Ацтеки». Эль-Диабло устроил публичную казнь — он хотел, чтобы все видели, что бывает с предателями. Его люди умирали на площади, привязанные к фонарным столбам, и их крики разносились по всему району.

Ещё через неделю — остатки мелких банд, которые уцелели в резне. Те, кто потерял своих лидеров. Те, кто боялся телепата больше, чем Рэйзора. Те, кто просто хотел выжить.

Рэйзор координировал. Он оказался неплохим стратегом — психопатом, но стратегом. Он понимал, что телепат опасен, и готовился соответственно. Он разбил силы на три группы — южную, восточную и западную, — чтобы атаковать с трёх сторон одновременно. Он приказал своим людям не думать о планах — просто выполнять приказы. «Он читает мысли, — объяснял он на инструктажах. — Если вы будете думать о том, что мы собираемся делать, он узнает. Поэтому не думайте. Просто делайте. Идите, куда вам говорят. Стреляйте, куда вам говорят. Никаких разговоров, никаких сомнений». И они делали.

К исходу месяца коалиция насчитывала больше трёхсот бойцов. У них было оружие — дробовики, пистолеты, несколько автоматических винтовок, украденных из полицейских участков. У них была техника — грузовики, переделанные под боевые машины: листы железа вместо стёкол, мешки с песком в кузовах для защиты, даже один самодельный огнемёт, собранный каким-то умельцем из «Воронов». У них была координация — благодаря карточкам они знали, кто из их людей ненадёжен, и избавились от них. И у них был план: окружить квартал телепата, сжать кольцо и уничтожить всех, кто там находится.

Они начали выдвигаться на рассвете. Три волны — с юга, с востока, с запада. Север был оставлен открытым — пусть бегут, если хотят, в пустыню, где их будет легче догнать. Грузовики двигались медленно, без фар, ориентируясь по компасам и картам. Бойцы шли пешком, держа оружие наготове. Никто не разговаривал. Никто не думал о том, что будет дальше. Они просто шли, и каждый знал: сегодня они либо убьют телепата, либо умрут.

От лица Генри

Я почувствовал их за милю.

Не мысли — эмоции. Гнев. Страх. Решимость. Они двигались с юга, с востока, с запада — три волны, которые сжимали кольцо вокруг нашего квартала. Я стоял на крыше штаба, на том же месте, где провёл последние несколько недель, и смотрел на горизонт. В первых лучах рассвета поднимался дым — чёрный, густой, маслянистый. Это горели здания на подступах к нашему району. Банды поджигали всё на своём пути — не для того, чтобы напугать нас, а чтобы мы не могли использовать здания как укрытия. Методично. Расчётливо.

Я потянулся сознанием к ним, пытаясь понять, кто ими командует, каков их план. И наткнулся на удивительную картину. Не глушилку — приказ. Они пытались не думать о планах. Просто пытаться выполнять то, что им сказали. Они шли, как машины, запрограммированные на одну цель. И этой целью был я. Но у них не всегда получалось сосредоточиться и не думать о белой обезьяне.

Я чувствовал их — каждого. Триста двенадцать сознаний, горящих ненавистью. Среди них были те, кто боялся. Те, кто сомневался. Те, кто просто хотел выжить. Но большинство — большинство шли с холодной, расчётливой яростью, которая не оставляла места для переговоров. И я знал, кто их лидер. Человек по кличке Рэйзор. Его сознание было как открытая рана — боль, наслаждение от чужой боли, абсолютная уверенность в своей правоте. Он не просто хотел меня убить. Он хотел уничтожить всё, что я построил.

Я открыл глаза и посмотрел на горизонт. Там, на востоке, поднималось солнце — красное, как кровь. И на его фоне я увидел их. Грузовики. Людей. Оружие. Они сжимали кольцо. У нас было восемьдесят бойцов. У них — триста двенадцать. У нас были баррикады. У них — грузовики и огнемёт. У нас была Валери — лучший тактик, которого я знал. У них — координация и месяц подготовки.

И у нас был я. Телепат, которого они боялись. Которого они хотели убить.

И в этот момент я увидел его.

На крыше небоскрёба — старого, заброшенного здания «Транс-Америка», что возвышалось над кварталом в сотне метров от нас, — стояла фигура. Огромная, с крыльями, сложенными за спиной. Красные глаза горели в рассветных сумерках, как два маяка, и в их свете было что-то древнее, что-то, что существовало задолго до людей и будет существовать после. Мотман. Он не двигался. Не расправлял крылья. Он просто стоял и смотрел. На город. На кольцо, сжимающееся вокруг нас. На меня.

Я смотрел на него, и он смотрел на меня. Между нами было сто метров пустоты и тишины. Ветер трепал его крылья — перепончатые, полупрозрачные, пронизанные сетью тёмных сосудов. Я чувствовал его сознание — древнее, как мир, и такое же равнодушное. Он не был здесь, чтобы помогать. Он не был здесь, чтобы нападать. Он был здесь, чтобы питаться. Чтобы ждать, когда начнётся бойня и эмоции захлестнут улицы. Чтобы пить страх, ярость, боль.

Он пришёл, когда всё должно было рухнуть. Как знамение. Как предвестник. Как паразит, который питается страхом и болью и знает, что сегодня будет пир. И в его красных глазах я видел отражение того, что должно было случиться. Кровь на асфальте. Тела на баррикадах. Огонь, пожирающий дома. И я — последний, кто стоит. А потом — ничего.

Глава 7. В которой я показываю им Мотмана, и всё летит к чёрту

От лица Генри

Кольцо сжималось.

Я стоял на крыше старой аптеки и смотрел на город, который когда-то был нашим. Три волны — южная, восточная, западная — подходили всё ближе, и я чувствовал их, как чувствуют приближение грозы: по давлению, по запаху, по тому, как воздух становится плотным и тяжёлым. Триста двенадцать разумов, полных страха и решимости. Они боялись меня — того, что было написано в карточке ФБР. Того, что я, по их мнению, мог сделать. Но они боялись Рэйзора больше. Он стоял где-то там, в тылу, и наблюдал за наступлением, как генерал наблюдает за битвой. Его сознание не было холодным и расчётливым. Он воплощал собой чистого психа. Продуманного в тактике но не имеющего никакой долгосрочной стратегии. И у него была толпа — триста против восьмидесяти. Три к одному. Достаточно, чтобы задавить любую оборону.

Валери поднялась на крышу и встала рядом. Её шаги были бесшумными — старая привычка, которую не вытравили месяцы в бегах. Она была в бронежилете, который мы сняли с убитого полицейского ещё в первую неделю блэкаута — тяжёлом, с керамическими пластинами, способном остановить пистолетную пулю. Левой рукой она держала револьвер, и её палец лежал на спусковом крючке. Её лицо было спокойным — как всегда перед боем.

— Они окружают нас, — сказала она, глядя на горизонт. — Маркус доложил: с юга около сотни, с востока — пятьдесят, с запада — примерно столько же. И это только те, кого он видел. У них грузовики с самодельной бронёй — листы железа, приваренные к бортам, мешки с песком в кузовах. У них огнемёт — один, кустарный, но этого хватит, чтобы поджечь баррикады. У них...

— Я знаю, — перебил я. Я всё ещё стоял, прикрыв глаза, и сканировал пространство. — Я чувствую их. Всех до единого.

— И что ты собираешься делать? Ты не можешь выжечь их всех. Ты сам говорил — свихнёшься после первых двадцати. А их триста. Даже если ты убьёшь пятьдесят, прежде чем обезуметь, остальные двести пятьдесят доберутся до нас.

— Знаю.

— Тогда что?

Я открыл глаза и посмотрел на небоскрёб в сотне метров от нас. «Транс-Америка Билдинг» — старый, облюбованный бандами ещё до блэкаута — а поэтому терявший арендаторов офисных помещений одного за одним, с выбитыми окнами и облупленным фасадом. На его крыше всё ещё стоял Мотман. Он не двигался с тех пор, как я увидел его на рассвете. Его красные глаза горели в утреннем свете, как два мощных прожектора, и в их свете было что-то древнее, что-то, что существовало задолго до людей и будет существовать после. Ветер трепал его крылья — перепончатые, полупрозрачные, пронизанные сетью тёмных сосудов. Он ждал.

— Есть один вариант, — сказал я. — Я не буду раскрывать себя полностью. Это — последний козырь в рукаве. Джокер, так сказать. Если я покажу им, на что я способен на самом деле, это решит проблему здесь и сейчас, но создаст новые проблемы. Мои люди испугаются. Твои люди испугаются. Правительство спустит своих псов. Все, кто сейчас сражается рядом с нами, будут смотреть на меня иначе. Ты сама говорила: они не готовы узнать правду. Так вот — я не хочу её раскрывать, пока есть другой путь.

— Какой другой путь? — Валери повернулась ко мне, и я видел, как в её глазах отражается красный свет глаз Мотмана.

— Мотман. — Я кивнул в сторону небоскрёба. — Он здесь не просто так. Он питается эмоциями. Страхом. Яростью. Болью. Сегодня он рассчитывает на пир. Триста человек, которые пришли убивать, — они все боятся. Меня, Рэйзора, друг друга. А когда начнётся бой, их страх превратится в ужас.

— И что ты предлагаешь? Накормить его?

— Нет. — Я покачал головой. — Я предлагаю показать его им. Не всем. Только одной группе — той, что ближе к небоскрёбу. Если несколько человек увидят, как огромная крылатая тварь пикирует на них, они начнут стрелять. Остальные услышат стрельбу и увидят Мотмана на крыше. Они не поймут, что происходит. А дальше...

— А дальше всё зависит от них, — закончила Валери. — Ты не планируешь детально. Ты просто даёшь искру.

— Да. Искру. А остальное сделает их собственная паранойя. Коалиция держится на страхе. Рэйзор убедил их, что я — главная угроза. Но они ненавидят друг друга. Кабан ненавидит Эль-Диабло. Эль-Диабло ненавидит Спектра. Спектр не доверяет никому. Они объединились против меня, но их союз — это карточный домик. Один толчок — и он рухнет.

— И этот толчок — Мотман.

— Да, я думаю да. Я покажу его тем, кто стоит ближе к небоскрёбу, а там посмотрим.

Валери долго молчала. Ветер трепал её волосы, и где-то вдалеке, на юге, уже слышался гул моторов — это грузовики Рэйзора выдвигались на позиции.

— Ты понимаешь, что если это сработает, они начнут убивать друг друга? — спросила она наконец.

— Понимаю.

— И ты готов к этому?

— Они пришли убивать нас. Я не хочу их смерти. Но я хочу, чтобы мы выжили. И если для этого нужно, чтобы они обратили оружие друг против друга... — Я не закончил.

Валери смотрела на меня. Её лицо было непроницаемым, но я чувствовал её эмоции. Она не осуждала меня. Она просто... принимала. Как принимала всё, что я делал, с тех пор как мы встретились.

— Ладно, — сказала она. — Делай, что должен. А я пока расставлю людей. Если твой план не сработает — нам понадобится оборона.

— Сработает, — сказал я. — Должно сработать.

Она кивнула и ушла, оставив меня одного на крыше. Я посмотрел на Мотмана — он всё ещё был там, неподвижный, как статуя. Я не знал, сможет ли он понять меня. Не знал, захочет ли он участвовать в этом. Но я знал, что он голоден. И я надеялся, что он приблизится и покажет себя во всей пугающей потусторонней мощи, когда начнётся паника.

Южный сектор. «Вороны» Кабана

В южном секторе, где расположились основные силы «Воронов», царило напряжение. Кабан лично вёл своих людей — он стоял на платформе грузовика, возвышаясь над толпой, как полководец на боевом слоне. Грузовик был старым «Фордом» с приваренными листами железа вместо стёкол и мешками с песком в кузове. Кабан — огромный, бородатый, с цепью на груди — раздавал приказы, и его голос гремел над улицей, как артиллерийская канонада.

— Первая линия — занять позиции у красного здания! Вторая — за мной! Третья — резерв! Никакой стрельбы без моего приказа! Мы ждём сигнала от Рэйзора!

Его люди — около восьмидесяти бойцов — заняли позиции вдоль баррикад из перевёрнутых машин. Здесь были и ветераны, прошедшие десятки уличных боёв, и новички, которые впервые держали оружие. Среди них — молодой парень по кличке Кости, которого взяли в банду всего три месяца назад. Ему было девятнадцать, и он ещё ни разу не стрелял в человека. Он стоял в первом ряду, сжимая старый дробовик, и молился, чтобы сегодня ему не пришлось.

Рядом с ним стоял боец постарше — по кличке Таракан, ветеран, который прошёл с Кабаном ещё с тех времён, когда «Вороны» были мелкой уличной шайкой. Он курил самокрутку и сплёвывал на асфальт.

— Не ссы, пацан, — сказал он Костям, заметив его дрожащие руки. — Телепат — это просто мужик, который умеет фокусы показывать. Пуля его так же берёт, как любого другого. Главное — не думать. Рэйзор сказал: не думать — и всё. Просто идёшь вперёд, стреляешь во всё, что движется, и не задаёшь вопросов.

— А если он мне в голову залезет? — спросил Кости. — Если он мне внушит что-нибудь?

— Не залезет. — Таракан сплюнул. — У него там триста рыл вокруг. Он не может всем одновременно в голову лезть. Отвлечётся на кого-то другого — тут ты его и достанешь.

Кости кивнул, хотя ему не стало легче. Он смотрел на баррикады впереди — перевёрнутые машины, мешки с песком, куски арматуры, — и думал о том, что где-то там, за этими баррикадами, сидит телепат. Человек, который, если верить карточке ФБР, может выжечь ему мозги одним взглядом.

И вдруг он почувствовал что-то. Не мысль — импульс. Лёгкий, как дуновение ветра. «Посмотри наверх».

Кости поднял голову и увидел небоскрёб. На его крыше стояла фигура — огромная, с крыльями. Красные глаза смотрели прямо на него.

— Эй, — сказал Кости, дёргая Таракана за рукав. — Эй, ты видишь это?

Таракан поднял голову, и его лицо, только что бывшее спокойным, изменилось. Самокрутка выпала изо рта и покатилась по асфальту.

— Что это за хрень?

Фигура на крыше — огромная, футов семь ростом, — расправила крылья. Они были перепончатыми, как у летучей мыши, но гораздо больше — в размахе футов пятнадцать. Красные глаза горели, как два прожектора. И она начала пикировать.

По крайней мере, так казалось Кости. На самом деле Мотман не двигался с места — он всё так же стоял на крыше, неподвижный, как статуя. Но Кости этого не знал. Он видел, как огромная крылатая тварь падает прямо на него, и в его голове что-то сломалось.

— Оно летит! — заорал он. — Оно летит на нас!

Он вскинул дробовик и выстрелил. Заряд дроби ушёл в небо, не долетев до цели и на треть. Но звук выстрела разорвал тишину, как удар грома, и через секунду ещё десяток стволов открыли огонь. Таракан тоже вскинул винтовку. Через несколько секунд весь первый ряд «Воронов» палил в воздух. Пули и дробь летели в небо, не причиняя Мотману никакого вреда — он был слишком далеко, и он вообще не двигался, — но те, кто стрелял, этого не знали. Они видели, как огромная тварь падает на них, и стреляли, стреляли, стреляли.

Восточный сектор. «Ацтеки» Эль-Диабло

Эль-Диабло стоял за перевёрнутым фургоном и смотрел на юг, где только что началась стрельба. Эль-Диабло — тощий, с татуировками на лице и вечной сигаретой в зубах — был ветераном уличных войн. Он пережил три покушения, два тюремных срока и одну попытку переворота внутри собственной банды. Он никому не доверял — особенно Кабану.

Рядом с ним был его заместитель — молодой парень по кличке Флако, которого он повысил после того, как предыдущего заместителя убили при зачистке. Флако был преданным, но не очень умным — идеальный заместитель.

— Что там у «Воронов»? — спросил Эль-Диабло, затягиваясь сигаретой. — Они атакуют?

— Не знаю, — ответил Флако, вглядываясь в дым на юге. — Похоже на панику. Слышите выстрелы? Они палят в воздух. Может, телепат что-то сделал?

— Может. — Эль-Диабло прищурился. Он видел дым на юге, слышал беспорядочную стрельбу. И в его голове начала формироваться мысль. Кабан был его конкурентом. Они ненавидели друг друга ещё до блэкаута — делили территорию, людей, ресурсы. Коалиция была временным союзом, и все это знали. И если сейчас, в хаосе битвы, Кабан вдруг погибнет — кто узнает, от чьей пули?

— Флако, — тихо сказал он, понизив голос так, чтобы слышал только заместитель. — Возьми десять человек. Тех, кому доверяешь. Подойди к южному сектору с тыла. Скажешь, что мы пришли на помощь. Скажешь, что Рэйзор приказал поддержать «Воронов». А когда увидишь Кабана...

— Понял, босс. — В глазах Флако зажёгся огонёк. Он понял. Он давно ждал шанса проявить себя.

— Только тихо. Без шума. Если кто-то спросит — вы просто идёте на помощь. И держитесь подальше от Рэйзора. Он умный. Он может догадаться.

Флако исчез в переулке, уводя за собой десяток бойцов — лучших стрелков «Ацтеков», тех, кто был предан лично Эль-Диабло и не задавал вопросов. Сам Эль-Диабло остался стоять у фургона, глядя на юг. Он не верил в телепата. Точнее, верил — но не до конца. Карточка ФБР была убедительной, но он думал, что Рэйзор преувеличивает. Что телепата можно задавить числом. Что страх перед телепатом — это просто инструмент, который Рэйзор использовал, чтобы объединить их. А потом, когда с телепатом будет покончено, начнётся настоящая война — за территорию, за власть, за город. И в этой войне у него будет преимущество, если Кабан умрёт сегодня.

Западный сектор. «Призраки» Спектра и «Псы» Рэйзора

Здесь было тихо. Западный сектор — самый организованный — ждал сигнала. Рэйзор стоял у грузовика с картой в руках и слушал донесения, которые приносили связные — молодые кандидаты в банду на велосипедах, единственные, кто мог быстро передвигаться по заваленным улицам. Южный сектор паниковал. Восточный сектор молчал. Что-то шло не по плану.

Рэйзор был психопатом — это знали все. Но он был умным психопатом. Он просчитывал риски. Он готовился к этой атаке целый месяц — изучал карты, координировал лидеров, зачищал предателей. И теперь, когда всё должно было пойти по плану, что-то ломалось.

— Что там у Кабана? — спросил он, не поднимая глаз от карты.

— Стрельба, — ответил связной, запыхавшийся мальчишка лет четырнадцати. — Паника. Они стреляют в воздух. Говорят, они увидели какую-то тварь в небе.

— Какую тварь? — Рэйзор поднял голову.

— Не знаю. Крылатую. С красными глазами. На небоскрёбе.

Рэйзор нахмурился. Крылатая тварь? Этого не было в плане. Этого вообще не должно было быть. Он вышел из-за грузовика и посмотрел на небо — и увидел его. На крыше «Транс-Америка Билдинг», в сотне метров, стояла фигура. Огромная. С крыльями. С красными глазами. Та самая, о которой говорил связной.

— Это телепат, — прошептал Рэйзор. — Это он делает. Он внушает им.

— Что внушает? — спросил связной.

— Не знаю. Но это его рук дело. — Рэйзор повернулся к своим людям. — Всем приготовиться! Мы атакуем, как только...

Он не договорил. Потому что в этот момент с восточного сектора донеслись выстрелы — не панические, как на юге, а прицельные, одиночные. Профессиональные. Это Флако и его люди добрались до позиций «Воронов» и открыли огонь. Не по баррикадам телепата — по «Воронам». По своим.

Южный сектор. Флако и его десяток бойцов подошли к позициям «Воронов» с тыла через старый склад. Они двигались тихо, прячась за ящиками и перевёрнутыми машинами. Кабан стоял на своём грузовике, спиной к ним, и пытался навести порядок — его люди всё ещё стреляли в небо, и он орал на них, чтобы они прекратили.

— Прекратить огонь! — ревел он. — Это приказ! Вы тратите патроны! Там ничего нет! Это всё телепат!

Никто не слушал. Паника распространялась быстрее, чем приказы. И в этот момент Флако вышел из-за угла.

— Кабан! — крикнул он. — Мы пришли на помощь! Рэйзор приказал поддержать вас!

Кабан обернулся. Он увидел Флако — знакомое лицо, один из людей Эль-Диабло, — и на секунду расслабился. Союзники. Помощь. Может быть, ещё не всё потеряно.

И в этот момент Флако выстрелил.

Пуля попала Кабану в плечо — не смертельно, но достаточно, чтобы он упал с грузовика на асфальт, выронив рацию. Флако выстрелил снова, но промахнулся — Кабан, несмотря на ранение, перекатился за укрытие. Его телохранители — двое громил с автоматами — открыли ответный огонь. Один из людей Флако упал с простреленной головой. Другой — с раной в животе.

— Нас предали! — заорал Кабан, прижимая руку к плечу. — Ацтеки предали нас! Всем подразделениям — огонь по восточному сектору!

Его приказ, переданный по рации, услышали все. «Вороны» — те, кто ещё не был охвачен паникой, — развернули оружие и открыли огонь по позициям «Ацтеков». «Ацтеки», увидев, что в них стреляют, ответили тем же. Флако, поняв, что план провалился, попытался отступить, но пуля догнала его — он упал, схватившись за горло.

Эль-Диабло, получив сообщение о том, что его люди атаковали Кабана, выругался. Он не знал, что Флако мёртв. Он знал только, что его план провалился, и теперь «Вороны» будут мстить.

— Всем подразделениям! — закричал он в рацию. — Огонь по южному сектору! Это не мы начали! Это телепат! Телепат внушил им! Но теперь отступать поздно! Огонь!

Южный сектор взорвался. Выстрелы, крики, взрывы — кто-то поджёг грузовик с боеприпасами, и он взлетел на воздух, осыпав улицу огненными обломками. Горящий бензин потёк по асфальту, поджигая всё на своём пути. Люди горели заживо. Кто-то пытался сбить пламя, кто-то просто бежал, кто-то стрелял во всё, что движется.

Западный сектор. Рэйзор смотрел на юг, где разгорался бой, и понимал: всё рушится. Его план — идеальный план, который он выстраивал месяц, — рассыпался за пять минут. Не из-за телепата. Из-за страха. Из-за того, что люди, которых он считал союзниками, оказались крысами, готовыми перегрызть друг другу глотки при первой возможности.

— Отступаем! — крикнул он. — Все назад! Это ловушка!

Но отступать было некуда. Сзади горели здания, подожжённые ранее для нагнетания страха в рядах телепатовских приспешников. Спереди — вражеские баррикады, которые теперь казались неприступными. Слева — «Ацтеки», которые палили по «Воронам» и «Вороны», которые палили по «Ацтекам». Справа — пустыня, которая сожрёт всех, если бежать туда, бросив припасы и не даст защиты от преследования. А с неба на них смотрел Мотман.

Он всё ещё был там. Но теперь он был ближе. Он переместился на соседнее здание — ниже, ближе к земле. Он уже не просто стоял. Его крылья были расправлены, а красные глаза горели ярче, чем прежде. Он чувствовал запах страха — густой, как дым, поднимающийся над горящими грузовиками. Он чувствовал боль — десятки раненых, кричащих на асфальте. Он чувствовал ярость — слепую, бессмысленную, обращённую друг против друга.

И он начал снижаться.

Мотман скользнул вниз, между зданиями, и его тень накрыла улицу. Огромная, с распростёртыми крыльями, она двигалась плавно, бесшумно, как облако. Те, кто видел его — кто не был занят стрельбой, — замирали. Они не могли поверить своим глазам. Они видели тварь из легенд — ту, о которой рассказывали старики, ту, что появляется перед катастрофами. И они понимали: катастрофа уже здесь.

Мотман спустился ещё ниже. Теперь он был на уровне третьего этажа — огромная тень, скользящая между зданиями. Его красные глаза горели, как прожекторы, и в их свете лица людей казались белыми, как мел. Он не нападал. Он просто двигался сквозь дым и пламя, и те, кто видел его, бросали оружие и бежали. Не все. Некоторые пытались стрелять — и пули проходили сквозь него, не причиняя вреда. Он был здесь и не здесь одновременно. Часть его находилась в других измерениях, и то, что видели люди, было лишь проекцией — тенью на стене пещеры.

Я стоял на крыше и смотрел. Я чувствовал всё — каждую смерть, каждую вспышку боли, каждую каплю страха. Я не хотел этого. Я надеялся, что они просто разбегутся. Что паника заставит их отступить, и мы выиграем этот бой без крови.

Но эти люди не дали и шанса друг другу.

Рэйзор попытался навести порядок. Он орал в рацию, требуя, чтобы все прекратили огонь. Но его никто не слушал. «Вороны» мстили «Ацтекам». «Ацтеки» мстили «Воронам». «Призраки» Спектра, увидев, что план развалился, просто исчезли — растворились в переулках, как они делали всегда. А Мотман парил над улицей, и его красные глаза горели, и его голод утолялся.

Я смотрел на него и думал: «Ты получил свой пир». Он не был моим союзником и не был моим врагом. Он был просто силой, которую я использовал. И теперь мне придётся жить с последствиями.

Глава 8. В которой город возвращается к жизни, мёртвых увозят грузовиками, а я решаю, что Валери заслужила руку

От лица Генри

Свет зажёгся на тридцать девятый день.

Я стоял на крыше штаба, когда это случилось. Фонари на столбах мигнули раз, другой — и загорелись ровным оранжевым светом, заливая улицу, которую мы так долго видели только в темноте. Я моргнул, привыкая к яркости после недель, проведённых при свечах и керосиновых лампах. Где-то вдалеке, в брошенных кварталах, зажглись окна — одно за другим, как гирлянда. Заработали вывески — те, что уцелели. «Круглосуточный магазин» на углу, который мы использовали как ориентир для патрулей, снова замигал неоном, хотя внутри уже неделю как было пусто. Радио, которое давно молчало, вдруг ожило, и из динамиков полился голос диктора — уставший, с хрипотцой, но твёрдый: «Говорит Лос-Анджелес. Чрезвычайное положение сохраняется. Всем гражданам оставаться в своих домах. Национальная гвардия начинает восстановление порядка. Повторяю: Национальная гвардия начинает восстановление порядка. Сохраняйте спокойствие. Не выходите на улицы без необходимости. Все, кто имеет оружие, должны сдать его представителям власти».

Валери поднялась на крышу и встала рядом. Она была в своей старой полицейской куртке, которую хранила все эти недели, и в армейских ботинках, которые мы нашли на складе. Её лицо было спокойным, но я чувствовал — она напряжена. Свет означал конец нашей войны. Конец блэкаута. Конец всему, что мы построили за этот месяц. И начало чему-то новому.

— Они уже здесь, — сказала она, глядя на горизонт.

Я посмотрел туда же. На востоке, над центром города, кружили вертолёты — чёрные точки на фоне серого неба, слышался далёкий стук винтов. На севере, по шоссе I-5, двигалась колонна — грузовики, бронетранспортёры, джипы. Я видел их даже отсюда: длинная змея из металла и людей, растянувшаяся на мили. Национальная гвардия входила в город.

Первые столкновения начались уже через час. Я чувствовал их на расстоянии — вспышки ярости, страха, боли. На юге, в районе Комптона, гвардейцы наткнулись на остатки «Воронов», которые отказались сдавать оружие. Бандиты забаррикадировались в старом кинотеатре «Риалто» — здании с облупленным фасадом и выбитой вывеской, — и открыли огонь из окон второго этажа. Гвардейцы ответили из пулемётов, установленных на бронетранспортёрах. Пули крошили кирпич, выбивали остатки стёкол. Бой длился двадцать минут — гвардейцы не хотели штурмовать здание и терять людей, они просто методично обстреливали его, пока огонь из окон не прекратился. Потом они вошли внутрь. Пленных по факту не брали — «Вороны» сражались до последнего. Те, кто ещё дышал, умирали на месте до оказания первой помощи от кровопотери. Я чувствовал, как одно за другим гаснут сознания — злые, напуганные, но упрямые до конца. Ещё через двадцать минут гвардейцы побежали из кинотеатра. Чёрный дым поднимался над Комптоном, и ветер нёс его на север, смешивая с дымом других пожаров.

Другая группа гвардейцев вошла в южный Уоттс, где ещё недавно хозяйничали «Ацтеки». Здесь бандиты попытались притвориться мирными жителями — спрятали оружие, надели гражданскую одежду, смешались с беженцами, которые возвращались в свои дома. Но у гвардейцев было ультимативное оружие — перекрёстный опрос во время фильтрации беженцев для сверки показаний и выявления всех нестыковок в историях.

Один из «Ацтеков» — молодой парень с татуировкой на лице, — поняв, что его узнали, выхватил нож и попытался бежать. Он пробежал полквартала, расталкивая людей вокруг на ходу, и ранил одного гвардейца в плечо. Его догнали у старой автобусной остановки и застрелили. Тело оставили лежать на тротуаре — как предупреждение другим. Ещё несколько «Ацтеков» забаррикадировались в подвале жилого дома. Они отказались сдаваться, кричали, что лучше умрут, чем вернутся в тюрьму. Гвардейцы закидали подвал гранатами. Взрыв, кажется, слышали за несколько кварталов. Когда дым рассеялся, из подвала вытащили пять тел.

Но не все бандиты погибли. Некоторые — те, кто был умнее, — просто исчезли. «Призраки» Спектра растворились в городе, как они делали всегда. Спектр знал каждый переулок, каждый подвал, каждый чёрный ход в южном Лос-Анджелесе. Он пережил три войны с конкурентами, два тюремных срока и один блэкаут. Он переживёт и это. Гвардейцы искали его — у них был его фоторобот, его приметы, — но найти не могли. Он пропал. Позже пойдут слухи, что он перебрался в Сан-Диего или в Тихуану. Но это будет позже.

К полудню гвардия добралась до нашего района.

Мы услышали их задолго до того, как увидели: гул моторов, лязг гусениц бронетранспортёров, отрывистые команды, которые разносились над улицами через мегафоны. «Всем оставаться в домах! Оружие — на землю! Руки за голову!» Гражданские, которые только что пережили месяц ада, подчинялись беспрекословно — они слишком устали бояться. Они выходили из домов, поднимали руки, показывали, что у них нет оружия. Некоторые плакали — не от страха, а от облегчения. Кошмар закончился. Пришла помощь.

А потом солдаты появились на нашей улице. Молодые парни в камуфляже, многие моложе меня. Они были из Национальной гвардии Калифорнии — обычные гражданские, которых призвали на службу несколько недель назад. Бухгалтеры, механики, студенты. Но их лица были жёсткими, как у людей, которые повидали некоторое дерьмо. Они шли по улицам, оглядывая баррикады, перевёрнутые машины, следы пожаров. Один из них — совсем мальчишка, лет девятнадцати, с веснушками на носу и винтовкой, которая казалась слишком большой для его рук, — остановился у нашей баррикады и долго смотрел на мешки с песком, на рельс, подвешенный для сигналов тревоги, на выгоревший остов грузовика, который мы использовали как опорный пункт.

— Это вы построили? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Его голос был хриплым, как будто он долго молчал.

— Мы, — ответил Маркус, стоявший у баррикады с дробовиком в руках. — А что?

— Ничего. — Солдат покачал головой. — Просто... это самая крепкая баррикада, которую я видел в этом городе. Мы проехали через весь Уоттс. У них там просто перевёрнутые машины и мусорные баки. А у вас — мешки с песком, рельс для сигналов, организованная оборона. Кто вами командовал?

— Она, — Маркус кивнул в сторону штаба. — Офицер Грин.

Солдат посмотрел туда, куда он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Он ничего не сказал, но его взгляд изменился. Он больше не смотрел на нас как на потенциальную угрозу. Он смотрел как на тех, кто сделал то, что должно было сделать правительство. Защитил людей.

Нас не тронули. Валери вышла к офицеру — молодому лейтенанту с уставшими глазами, который представился как лейтенант Ричардс, — показала свои документы, объяснила, что мы организовали самооборону района. Ричардс долго изучал её удостоверение, сверялся с какими-то списками, которые ему передали по рации. Я стоял рядом и читал его мысли: он был впечатлён. Он слышал о нас — о «крепости в Уоттсе», о том, как восемьдесят человек держали оборону против трёхсот бандитов. Он думал, что это преувеличение. Теперь он видел, что это правда.

— Мы слышали о вас, мисс Грин, — сказал он наконец. — Вы держали этот район. Без вас здесь была бы резня. — Он помолчал, оглядывая баррикады, штаб, людей, которые стояли вокруг и ждали. — Я доложу командованию. Ваши действия будут отмечены.

— Мне не нужны награды, — ответила Валери. — Мне нужно, чтобы вы помогли этим людям. Им нужна еда, вода, медикаменты. Они пережили месяц ада. Помогите им.

Ричардс кивнул.

— Мы раздаем еду и припасы, никто не уйдёт голодным. — сказал он.

Солдаты разгрузили ящики с едой — консервы, сухие пайки, бутылки с водой. Они ставили их прямо на тротуар, и люди выходили из домов, неуверенно, как будто боялись, что это ловушка. Но когда они поняли, что еда настоящая, что её дают просто так, — начали подходить. Миссис Санчес, которая кормила нас супом из диких трав все эти недели, подошла к ящикам, прижимая руки к груди. Солдат протянул ей банку тушёнки, и она заплакала. «Gracias», — повторяла она снова и снова. «Gracias, gracias». Старик, который жил через дорогу и всегда махал нам рукой, получил пакет с сухим молоком и долго смотрел на него, как будто не верил, что это настоящее. Дети, которые играли на пустырях, получили шоколад — армейский, горький, но для них это был деликатес. Они ели его, перемазывая лица, и смеялись. Впервые за долгое время я слышал детский смех.

К полудню гуманитарная миссия развернулась в полную силу. Грузовики с продовольствием стояли на перекрёстках, и очереди к ним растягивались на кварталы. Я ходил между людьми, читал их мысли — не для того, чтобы контролировать, а чтобы понять, кто в чём нуждается. Вот этот мужчина — ему нужна вода, у него трое детей и жена больна, он не ест сам, отдаёт всё им. Вот эта старуха — ей нужны лекарства, у неё диабет и кончился инсулин, она держится из последних сил. Вот этот подросток — он потерял родителей и теперь один, он не знает, что делать, он просто сидит на тротуаре и смотрит в пустоту. Я тихо говорил Валери, она передавала солдатам, и они помогали. Мы не были властью — мы были просто людьми, которые знали, кому что нужно.

Но раздача еды была только частью. Параллельно шло дознание. Военная полиция — суровые мужчины с белыми повязками на рукавах — ходила по улицам с блокнотами, опрашивала выживших, собирала показания. Они расспрашивали про бандитов: кто где прятался, кто мародёрствовал, кто убивал. Они искали беглецов из федеральной тюрьмы — тех, кто сбежал, когда блэкаут открыл ворота. У них были списки имён, фотографий, примет. Они методично обходили дом за домом, квартал за кварталом, и мы помогали им.

Пленных бандитов грузили в фургоны и увозили. Я видел одного из них — молодого парня из «Псов», которого взяли в переулке за старой пекарней. Он сидел на земле, пристёгнутый наручниками к водосточной трубе, и смотрел в пустоту. Его лицо было разбито — то ли при задержании, то ли раньше. Он не сопротивлялся. Он просто ждал, когда его увезут. Рядом стоял солдат с автоматом и смотрел на него без всякого выражения. Мне было его почти жалко. Почти. Я вспомнил, что он делал. Вспомнил, как «Псы» нападали на безоружных. Вспомнил, как они убили старика через дорогу просто потому, что тот не отдал им последнюю банку консервов. Жалость исчезла.

А ещё военные искали тех, кто бездействовал. Копов, которые бросили свои участки. Чиновников, которые сбежали из города, оставив людей умирать. Командиров Национальной гвардии, которые не отдали приказ вовремя. Дознаватели работали методично, без эмоций — они собирали факты, а не искали виноватых. Но я знал: когда факты будут собраны, начнутся аресты. И многие из тех, кто должен был защищать город, окажутся за решёткой.

Самым страшным были тела.

Их убирали на третий день после возвращения света. Армейские грузовики — те, что раньше возили снаряды и пайки, — теперь возили трупы. Солдаты в противогазах и резиновых перчатках загружали тела в кузова, и грузовики уходили на север, к братским могилам за городом. Я стоял на углу и смотрел, как они работают. Молча. Без разговоров. Только хриплые команды: «Этого — в третий грузовик. Этого — в пятый. Здесь ещё один, под обломками». Они работали как машины — быстро, методично, без лишних движений. Им платили не за эмоции.

Вокруг солдат бродили люди. Родственники, друзья, соседи. Они искали своих. Они подходили к каждому телу, вглядывались в лица, искали приметы. Но опознать кого-то было почти невозможно. Сорок дней хаоса, жара, дожди — тела разложились, распухли, почернели. Запах стоял такой, что даже противогазы не спасали — сладковатый, тошнотворный, проникающий в каждую щель. Я видел, как одна женщина — молодая, в рваном платье, с грязными волосами, — упала на колени перед телом, которое лежало на носилках. Тело было прикрыто куском брезента, но она откинула его и замерла. Она кричала — не слова, просто крик, долгий, нечеловеческий. Она говорила, что это её муж, что она узнала его по рубашке — синей, в полоску, которую она сама ему покупала. Солдат, молодой парень, попытался её поднять, увести, но она вырывалась, царапалась, била его кулаками. В конце концов ей дали посмотреть. Она долго вглядывалась в лицо — то, что от него осталось, — и вдруг затихла. То ли узнала, то ли нет — я не понял. Она просто встала и пошла прочь, прижимая руку ко рту, и её плечи вздрагивали.

Другая женщина, пожилая, в чёрном платке, бродила между носилками и спрашивала всех подряд: «Вы не видели моего сына? Ему двадцать три, у него шрам на подбородке. Он работал в порту. Вы не видели его?» Солдаты качали головами, отводили глаза. Она шла дальше, к следующему телу, к следующему солдату. Я не знаю, нашла ли она его. Я надеюсь, что да. Я надеюсь, что она хотя бы смогла похоронить его по-человечески.

Мужчина в костюме — странно, костюм в этом хаосе, — стоял у грузовика и смотрел, как загружают тела. Он не искал никого конкретного. Он просто смотрел. Его лицо было серым, как пепел. На лацкане пиджака был значок — я не разглядел какой, но, судя по форме, какой-то правительственный. Я подошёл к нему и спросил, не нужна ли помощь. Он покачал головой. «Я работал в мэрии, — сказал он, и его голос был пустым, как будто из него вынули всё. — Я должен был что-то сделать. Я знал, что будет блэкаут. Меня предупредили за два дня. Но я думал, это продлится несколько часов. Я ничего не сделал». Он замолчал, глядя на очередное тело, которое солдаты загружали в кузов. «Я ничего не сделал», — повторил он и отошёл.

Я смотрел на всё это и думал о том, что мы выжили. Мы — те, кто был на нашей улице, в нашем районе, — выжили почти все. Но город заплатил страшную цену. Тысячи погибших. Десятки тысяч. Точных цифр никто не знал. Говорили, что в одном только Лос-Анджелесе погибло больше людей, чем за всю войну во Вьетнаме. Я не знаю, правда ли это. Но я знаю, что когда я смотрел на эти грузовики, уходящие на север, я думал: «Это цена нашего выживания».

Через неделю после возвращения света я сидел в мастерской мистера Чена. Мастерская опустела — оружие больше не нужно было чинить, патроны не нужно было делать. Верстак, на котором Чен чинил дробовики, теперь был завален деталями от радиоприёмников — он решил, что теперь будет чинить технику, а не оружие. Старый радиоприёмник «Зенит» лежал перед ним, разобранный на части, и он копался в его внутренностях с той же сосредоточенностью, с какой раньше собирал оружие.

Я пришёл к нему с идеей.

— Мне нужно место, где есть точное оборудование, — сказал я. — Осциллографы, паяльные станции, ЧПУ-станки. Всё, что нужно для тонкой механики.

Чен оторвался от радиоприёмника и посмотрел на меня поверх очков. Его лицо было покрыто мелкими морщинами, а руки — шрамами от многолетней работы с металлом.

— Ты хочешь сделать что-то конкретное или просто решил занять себя делом?

— Конкретное. — Я помолчал. — Протез для Валери. Настоящий. Не клешня, которая просто сжимается и разжимается. Руку, которая будет слушаться её мыслей.

Чен долго смотрел на меня. Потом снял очки, протёр их краем рубашки и сказал:

— Я знаю одно место. Калифорнийский технологический институт. Кампус в Пасадене. Он уцелел — там тихий район, почти не было боёв. У них есть лаборатории с оборудованием, о котором я только мечтал. Современные ЧПУ-станки, которые могут вырезать деталь с точностью до тысячной доли дюйма, и которых нет даже у заводов Даймлер. Осциллографы, которые ловят сигналы, невидимые для контрольки. Если ты хочешь сделать что-то настоящее — тебе туда.

— Спасибо, мистер Чен.

— Не за что. — Он вернулся к радиоприёмнику. — И передай Валери, что я жду её в гости. У меня есть для неё подарок.

— Какой?

— Сюрприз. — Он улыбнулся, не поднимая глаз. — Старый механик должен иметь свои секреты.

Через два дня мы с Валери поехали в Пасадену. Дорога заняла почти весь день — шоссе было забито военными колоннами, грузовиками с гуманитарной помощью, автобусами, которые эвакуировали людей из разрушенных районов. Мы ехали на старом «Форде», который одолжил Маркус — он сказал, что машина всё равно стоит без дела, а нам нужнее. «Форд» был ржавым, с пробитым глушителем, и на каждом ухабе он издавал такой звук, как будто вот-вот развалится. Но он ехал. И это было главное.

Мы молчали. Каждый думал о своём. Я — о протезе. О сигналах, которые нужно расшифровать. О механизме, который нужно создать. Валери — о чём-то ещё. Может быть, о том, что мы пережили. Может быть, о том, что будет дальше. Она смотрела в окно на проплывающие мимо руины — сгоревшие дома, перевёрнутые машины, пустые улицы, — и её лицо было задумчивым.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Да. — Она помолчала. — Просто... странно. Мы боролись так долго. А теперь всё кончилось. Свет включили, армия вошла в город, порядок восстановили. И что теперь?

— Теперь мы живём дальше.

— Это звучит слишком просто.

— Потому что это просто. — Я посмотрел на неё. — Мы сделали то, что должны были. Мы защитили людей. Мы выжили. А теперь мы живём дальше. Ты возвращаешься в полицию. Я делаю тебе руку. Мы снимаем ещё один фильм с Блумом. Всё.

— Ты говоришь это так, будто это легко.

— Нет. Я говорю это так, будто это возможно.

Кампус был пуст. Студенты разъехались, преподаватели сидели по домам. Но лаборатории работали — питание восстановили в первую очередь, и генераторы гудели под окнами. Мы нашли инженерный корпус — длинное здание из красного кирпича, построенное ещё в начале века, — а в нём мастерскую. ЧПУ-станки, осциллографы, паяльные станции — всё, что мне было нужно, стояло здесь, покрытое тонким слоем пыли. Как будто ждало нас. Как будто весь этот кампус был построен для того, чтобы однажды я пришёл сюда и сделал руку для женщины, которую люблю.

Я усадил Валери в кресло. Она сняла куртку, оставшись в рубашке с коротким рукавом. Культя была полностью зажившей — лазер оставил ровный, аккуратный срез, который теперь покрылся гладкой кожей. Я, под присмотром лаборанта, подключил электроды к её плечу, к предплечью, к культе — пока что это не поможет читать мысли, но попробуем считывать двигательные сигналы. Те, которые мозг посылает отсутствующей руке.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

— Слушать. — Я закрыл глаза и сосредоточился. Это было другое. Не чтение мыслей — это было как слушать шёпот в тишине. Двигательные сигналы — они тише, чем мысли. Они не облечены в слова. Это просто импульсы, короткие электрические разряды, которые мозг отправляет мышцам. Мышц больше не было — но сигналы остались. Её мозг всё ещё помнил, как двигать рукой. Он продолжал отправлять команды, которые никто не выполнял.

— Попробуй сжать пальцы, — сказал я. — Представь, что ты сжимаешь правый кулак.

Она закрыла глаза. Я потянулся к этому импульсу, как тянутся к далёкой радиостанции, пытаясь настроиться на нужную волну. Шум. Помехи. И вдруг — чистый сигнал. Он был слабым, едва различимым, но он был там. Её мозг всё ещё помнил, как сжимать пальцы. Он посылал сигнал. Оставалось только поймать его и передать механизму.

— Получилось? — спросила она, открывая глаза.

— Пока не знаю. — Я посмотрел на осциллограф. На экране пульсировала волна — неровная, но различимая. — Но я вижу сигнал. Слабый, но он есть. Если я смогу его усилить и передать на протез...

— То я смогу двигать пальцами.

— Да. — Я смотрел на экран, на пульсирующую волну, и чувствовал, как внутри зажигается надежда. — Каждым по отдельности. Не так, как клешня — сжал и разжал. А по-настоящему. Ты сможешь взять чашку, не раздавив её. Сможешь застегнуть пуговицу. Сможешь...

— Вернуться к нормальной жизни? — Она посмотрела на меня. — Генри, моя жизнь не была нормальной с тех пор, как я встретила тебя.

— Я знаю. — Я улыбнулся. — Но я пытаюсь это исправить.

— Не надо. — Она взяла меня за руку левой — единственной, — и сжала. Её пальцы были тёплыми и сильными. — Я не хочу нормальной жизни. Я хочу жизнь с тобой. А это — совсем другое.

Я смотрел на неё. На женщину, которая прошла через ад и не сломалась. Которая потеряла руку и не потеряла себя. Которая любила меня, несмотря на всё, что я делал. И я думал: она заслужила эту руку. Она заслужила всё, что я могу ей дать.

— Тогда сделаем это, — сказал я. — Вместе.

И я вернулся к осциллографу. К сигналам. К работе, которая займёт недели, может быть, месяцы. Но теперь я знал: у меня получится. Потому что я делал это для неё.

Глава 9. В которой мы отдыхаем на побережье, слушаем радио и узнаём, что в пригороде завёлся маньяк

От лица Генри

Два месяца спустя. Санта-Моника

Утро началось с радио.

Я проснулся от того, что Кэсси и Марти обсуждали в эфире что-то про нижнее бельё, и это было настолько сюрреалистично, что я решил — мне всё ещё снится сон. Но нет — голос Кэсси, ироничный и слегка насмешливый, звучал из динамиков старого радиоприёмника, который мы с Валери купили на барахолке за три доллара. Приёмник был потрёпанным, с треснутым корпусом и ручкой настройки, которая отваливалась, если её крутить слишком резко, но работал исправно. Валери сказала, что в доме должно быть радио, я пожал плечами.

— ...и по статистике, женщин, хоть раз надевавших мужское нижнее бельё, аж двадцать целых и пять десятых процента! — вещала Кэсси. — Представляешь, Марти? Каждая пятая!

— Подожди, Кэсси... — Голос Марти, её соведущего, звучал озадаченно, с той особой интонацией человека, который пытается осмыслить информацию, переворачивающую его картину мира. — Ты хочешь сказать, что прямо сейчас, пока мы тут сидим, каждая пятая слушательница — в мужских трусах?

— Именно! — В голосе Кэсси звенел смех. — Так что, возможно, прямо сейчас кто-то из наших слушательниц уютно устроилась на своём диване, надев мужские боксеры, и наслаждается этим утром с лукавой улыбкой на лице. А её муж даже не подозревает, что его любимые трусы с пальмами носит не он.

— Леди, если это так — звоните в студию! — подхватил Марти. — Расскажите, как это работает! Мы обязаны разобраться в этом вопросе! Вот так, друзья... Начали с пробок, а закончили трусами. Доброе утро, Калифорния!

Я усмехнулся, потянулся и сел на кровати. Солнце уже пробивалось сквозь щели в жалюзи, рисуя полоски света на деревянном полу. Наш домик был старым, скрипучим, с половицами, которые пели на разные голоса, когда на них наступали. Я выучил каждую: третья половица от двери скрипела басовито, пятая у окна — тоненько, как мышь. За два месяца я привык к этому скрипу. Он стал частью дома. Частью нашей жизни.

Валери уже не было — её половина постели была холодной.

Я встал, натянул шорты и прошлёпал босиком на кухню. Пол был прохладным, приятно холодил ступни после тёплой постели. Валери стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На ней была моя старая рубашка — синяя, в клетку, с потёртым воротником, — застёгнутая на пару пуговиц, и шорты. Культя правой руки была открыта — она больше не прятала её дома. Левой рукой она ловко орудовала ложкой. На плите урчала кастрюля с овсянкой, в духовке подогревались тосты, а на подоконнике остывал свежезаваренный кофе в старой эмалированной кружке.

— Овсянка? — спросил я, хотя уже чувствовал запах.

— Овсянка. С изюмом и яблоками. — Она не обернулась, но я слышал улыбку в её голосе.

Я подошёл к ней сзади и обнял за плечи. Она на секунду замерла, потом прижалась спиной к моей груди. Мы стояли так несколько секунд — просто дышали, просто были вместе. За окном кричали чайки, где-то вдалеке слышался шум прибоя, а из гостиной доносился голос Марти, который теперь обсуждал с Кэсси пробки на бульваре Сансет.

— Иди умойся, — сказала она наконец. — Завтрак через пять минут. И не забудь починить бойлер. Вода опять ледяная.

— Помню. Сегодня сделаю.

Я умылся ледяной водой из-под крана — бойлер действительно снова сломался, надо было заменить какой-то клапан, — и вернулся на кухню. Мы сели за маленький столик у окна. Овсянка была густой, сладкой, с изюмом и кусочками сушёных яблок. Валери ела левой рукой, аккуратно, не проливая ни капли. Тосты подгорели с одного бока — она всегда забывала их вовремя вытащить, — но с маслом были вполне съедобны. Я съел свою порцию и потянулся за добавкой.

— Какие планы на сегодня? — спросил я.

— В участок. Потом — встреча с детективами по делу о пропавших. — Она помолчала, размешивая ложкой остатки овсянки. — Ты слышал? Четвёртая женщина.

— Слышал. В газетах пишут.

— Это уже не просто слухи. Это серия. — Она отложила ложку и посмотрела на меня. — Три пропавших за месяц, одну нашли мёртвой. Все — одного типажа.

— Тёмные волосы, очки?

— Да. Невысокие, худощавые. Как будто он выбирает их по фотографии. Полиция строит профиль маньяка. Неприметный мужчина, одиночка, низкоквалифицированная работа. Возможно, уборщик или ночной сторож. Кто-то, кого никто не замечает.

— Это стандартный профиль.

— Стандартный. Но он не работает. Они проверили всех, кто подходит, в радиусе десяти миль. Опросили соседей, проверили алиби, перетрясли все архивы. Никого. — Она встала и начала убирать посуду. — Маньяк либо не из этого района, либо очень хорошо маскируется.

— Либо и то, и другое.

Валери долго смотрела на меня. Потом кивнула.

— Я поговорю с детективами. Может, что-то выясню. Если появятся новые данные — дам знать.

— Если нужна моя помощь — скажи.

— Знаю. — Она поцеловала меня в лоб, и её губы были тёплыми. — Но пока — просто будь рядом.

Она ушла, а я остался на кухне. Допил кофе, вымыл чашки, прибрал со стола. Потом оделся и вышел на пробежку.

Санта-Моника в девять утра была прекрасна. Солнце уже поднялось над океаном, но ещё не пекло — его лучи были мягкими, золотистыми, как масло. Волны лениво накатывали на песок, оставляя пенную кайму, которая шипела и таяла. Я бежал вдоль набережной, обгоняя парочки с собаками и стариков с металлоискателями. Собаки лаяли на чаек, чайки лаяли в ответ. Старики методично водили своими приборами над песком, надеясь найти потерянное кольцо или монетку. Пахло солью, водорослями и жареными пончиками из ларька на пирсе — того, где продавали лучшие пончики в Санта-Монике, по крайней мере, так утверждал хозяин ларька.

Где-то играла музыка — уличный саксофонист выводил что-то из репертуара Колтрейна, и звуки саксофона смешивались с криками чаек и шумом прибоя. Я остановился на минуту, чтобы послушать. Саксофонист был пожилым, с седыми дредами и тёмными очками. Он играл с закрытыми глазами, как будто весь мир вокруг исчез и осталась только музыка. Я бросил доллар в его раскрытый футляр и побежал дальше.

На пирсе было людно. Рыбаки сидели с удочками, туристы фотографировались на фоне океана, дети ели мороженое и пачкали лица. Один мальчуган лет пяти гонялся за чайкой, размахивая недоеденным рожком. Чайка уворачивалась с ленивой грацией существа, которое знает, что летает быстрее, чем бегает этот конкретный человек. Я вспомнил, как в прошлой жизни гонялся за голубями в парке — и улыбнулся.

Я дошёл до конца пирса, посмотрел на воду и уже собирался повернуть обратно, когда услышал знакомый голос.

Это был Марти — ведущий с радио, кого я слышал сегодня утром по радио. Он оказался невысоким, лысеющим мужчиной лет сорока пяти, в гавайской рубашке с аляповатым узором из пальм и закатов и мятых шортах цвета хаки. Рядом с ним стояла женщина — видимо, Кэсси, его соведущая. Она была черноволосой, с короткой стрижкой и ярко-красной помадой. Они о чём-то спорили, размахивая руками, и их голоса перекрывали даже шум прибоя.

— ...говорю тебе, это был не я! — горячился Марти, размахивая бумажным стаканчиком с кофе. — Я не мог такое сказать в эфире!

— Ты сказал «трусы с пальмами»! — Кэсси ткнула его пальцем в грудь с такой силой, что он попятился. — В прямом эфире! Теперь мне звонят подруги и спрашивают, сплю ли я с тобой! Моя мама звонила! Мама, Марти!

— Но мы же не спим!

— Они этого не знают! — Кэсси всплеснула руками, чуть не выбив у него стаканчик. — Ты вообще думаешь, что говоришь, прежде чем открыть рот?

— Нет. — Марти вздохнул и сделал глоток кофе с видом человека, который смирился со своей судьбой. — Именно поэтому я работаю на радио. Там можно говорить что угодно, и это списывают на формат.

— Это не формат, это катастрофа! Моя репутация разрушена!

— У тебя нет репутации. Ты ведущая утреннего шоу. Твоя репутация — это и есть катастрофа.

— Ты... ты... — Кэсси задохнулась от возмущения. — Ты невыносим!

— Именно поэтому мы лучший дуэт в Калифорнии. — Марти поднял стаканчик в шутливом тосте. — За нас.

Кэсси вырвала у него стаканчик, демонстративно отпила и вернула обратно. Марти посмотрел на стаканчик с видом человека, который только что проиграл битву, но ещё надеется выиграть войну. Я усмехнулся и пробежал мимо, не останавливаясь. Пусть выясняют отношения без посторонних. Хотя, судя по их перепалке, посторонние им абсолютно не мешали.

К полудню я вернулся домой. Валери ещё не было — она предупредила, что задержится в участке до вечера. Я принял душ — вода, к счастью, уже немного нагрелась, видимо, бойлер решил сделать перерыв в своей забастовке, — переоделся в чистую футболку и решил прогуляться по городу.

Два месяца после блэкаута — и город всё ещё зализывал раны. На месте сгоревших зданий уже строили новые, повсюду стучали молотки и жужжали пилы. Рабочие в касках таскали доски и мешки с цементом. Но кое-где ещё виднелись остовы разрушенных домов — почерневшие стены, выбитые окна, груды битого кирпича. Следы от пуль на кирпичной кладке, которые никто не спешил закрашивать — может, как напоминание. А может, просто руки не доходили.

Магазины работали — продуктовые, книжные, аптеки. Я зашёл в хозяйственный на углу, купил клапан для бойлера и пару отвёрток. Продавец — пожилой мексиканец с седыми усами — долго рассказывал мне, какой клапан лучше, и в итоге я купил тот, который он посоветовал. Он был дороже, но, как сказал продавец, «дешёвый клапан — это не экономия, а отсрочка платежа».

Потом я зашёл в книжный — маленький, затхлый, с деревянными стеллажами и запахом старой бумаги. Хозяин, пожилой мужчина в очках с толстыми линзами, сидел за кассой и читал «Los Angeles Times». Он был так погружён в чтение, что даже не заметил, как я вошёл. Я кашлянул, и он вздрогнул.

— Простите, зачитался, — сказал он, поправляя очки. — Что желаете?

— Что-нибудь по анатомии, — сказал я. — Мышцы, нервы, двигательные сигналы.

— Вы врач?

— Нет. Просто интересуюсь.

Он посмотрел на меня с лёгким подозрением, но ничего не сказал. Провёл меня к дальнему стеллажу, где стояли медицинские книги — старые, потрёпанные, с тиснёными обложками. Я выбрал толстый том «Анатомия человека» и справочник по нейрофизиологии. Заплатил четыре доллара.

Уже собираясь уходить, я заметил заголовок на первой полосе газеты, которую читал хозяин. «ЧЕТВЁРТАЯ ЖЕРТВА МАНЬЯКА: ПОЛИЦИЯ СБИТА С ТОЛКУ». Я купил и газету.

На улице я сел на скамейку в тени пальмы и развернул её. Солнце припекало, но здесь, в тени, было прохладно. Пальма шелестела листьями над головой. Я читал статью, и с каждой строкой мне становилось всё более не по себе.

«Четвёртая женщина за месяц была найдена мёртвой в парке Мак-Артур на окраине Санта-Моники. Тело обнаружил рано утром бегун, совершавший пробежку. Полиция прибыла на место через пятнадцать минут. По словам источника, близкого к расследованию, характер повреждений не оставляет сомнений: все четыре случая связаны между собой.

Жертвы — женщины в возрасте от тридцати до сорока лет, невысокого роста, худощавого телосложения, с тёмными волосами до плеч и в очках. Все они жили одни. Все пропали вечером, по дороге с работы или из магазина. У всех были схожие привычки, схожий распорядок дня. Как будто убийца изучал их. Как будто он знал, когда они будут одни.

Детектив Майкл Харрис, ведущий расследование, отказался от комментариев, но источник в департаменте сообщил, что полиция разрабатывает психологический профиль преступника. „Это белый мужчина, от двадцати пяти до сорока лет, скорее всего — одиночка, — говорится в предварительном отчёте. — Он работает на низкоквалифицированной работе, которая позволяет ему оставаться незамеченным: уборщик, ночной сторож, разнорабочий. Возможно, у него были проблемы с матерью или бывшей женой, похожей на жертв. Он выбирает женщин, которые напоминают ему о ней, и вымещает на них свою ярость. Он не вступает в контакт с жертвами — он сразу атакует. Это говорит о глубоко подавленной агрессии и неспособности к нормальным социальным связям“.

Однако, по тому же источнику, проверка всех, кто подходит под этот профиль в районе, не дала результатов. Маньяк либо не является местным жителем, либо его профиль был составлен неверно.

На вопрос о том, могут ли убийства быть делом рук не человека, а животного, детектив Харрис ответил: „Животные не убивают с такой методичностью. Это человек. Просто мы его ещё не нашли“. Однако источник, знакомый с результатами вскрытия, сообщил нашему корреспонденту, что характер ран на теле жертвы „не соответствует ни одному известному орудию убийства“. Подробности не разглашаются в интересах следствия».

Я дочитал статью и сложил газету. Четвёртая женщина. Та же внешность. Тот же почерк. И полиция, которая ищет человека, который это всё устроил.

Я закрыл глаза и потянулся сознанием к парку, где нашли тело. Расстояние было слишком большим, чтобы что-то почувствовать — парк был в нескольких милях отсюда, — но я попытался. Ничего. Только обычный городской шум — мысли прохожих, обрывки разговоров, чьи-то эмоции. Страх. Люди боялись. Слухи о маньяке расползались по Санта-Монике, как трещины по стеклу. Вон та женщина с коляской думала, что больше не будет гулять в парке по вечерам. Вон тот мужчина с портфелем думал, что надо бы купить жене перцовый баллончик. Вон та старушка на скамейке думала, что мир сошёл с ума и что в её время такого не было.

Вечером вернулась Валери. Она выглядела уставшей — круги под глазами, волосы растрёпаны, форма помята. Она сняла куртку, бросила её на стул и села за стол, не зажигая свет. В комнате было сумеречно, только оранжевый свет заката пробивался сквозь жалюзи.

— Тяжёлый день? — спросил я, садясь напротив.

— Очень. — Она потёрла виски. — Детективы в тупике. Они проверили всех, кого могли. Опросили сотни людей. Ничего. Маньяк как призрак.

— Я читал газету. Четвёртая жертва. И все — одного типажа.

— Да. — Она посмотрела на меня, и в её глазах читалась тревога. — Как будто он выбирает их специально. Как будто они напоминают ему кого-то. Это не просто ярость. Это личное. Очень личное.

— Как будто он мстит.

— Да. — Она помолчала. — Детективы думают, что это кто-то из бывших пациентов психушки. Кто-то, у кого была властная мать или жестокая жена, которая годами подавляла волю слабого человечка.

— Но ты так не думаешь.

— Нет. — Она покачала головой. — Я думаю, что это не человек.

— Новый монстр?

— Не знаю. — Она встала и подошла к окну. — Но завтра я хочу, чтобы ты съездил со мной на место преступления. Посмотришь. Может, что-то почувствуешь.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра.

Ночью я долго не мог уснуть. Лежал в темноте, слушал дыхание Валери и думал о женщинах, которые умерли. О том, что у них были тёмные волосы и очки. О том, что они были похожи друг на друга, как сёстры. О том, что где-то там, в темноте, ходит тот, кто их убил.

И о том, что полиция ищет человека. А что, если это не человек? Что, если это кто-то, кого я уже встречал? Кто-то, кто выжил после всего? Кто-то, кто помнит своих мучителей — и теперь мстит им, выбирая женщин, похожих на них? Или абсолютно новое зло...

Я закрыл глаза и попытался уснуть. Завтра будет новый день. Завтра я побываю на месте преступления. Может быть, там я что-то почувствую. Может быть, пойму, кто это. А пока — темнота, дыхание Валери и шум океана за окном.

———— Товарищи, я вернулся Бензиновая эпопея завершена, я дома так что буду продолжать писать, наверное произошел небольшой тайм скип я не уверен, что будет интересно читать про завалы )

Глава 10. В которой я психую, смотрю на осьминога и изобретаю щупальце

От лица Генри

За два месяца я перепробовал всё.

Когда я говорю «всё», я имею в виду именно всё. Я перебрал двенадцать конструкций пальцев. Шесть вариантов суставов. Четыре типа приводов. Три разные системы крепления к культе. Я спалил два осциллографа, угробил несчётное количество моторчиков и однажды чуть не устроил пожар в лаборатории Калтеха, когда замкнул проводку самодельного сервопривода. Охранник, который прибежал на запах гари, посмотрел на меня, на дымящийся стенд, на моё перепачканное сажей лицо и сказал: «Мистер Маллой, я, конечно, понимаю, что вы герой и всё такое, но если вы спалите лабораторию, я вас лично выгоню». Я пообещал, что больше не буду. Он не поверил.

Работать мне помогал лаборант — молодой парень по имени Кевин, аспирант Калтеха, которого прикрепили ко мне «для помощи в исследованиях». Кевин был рыжим, веснушчатым и невероятно дотошным. Он мог часами сидеть над схемами, перепроверяя каждый контакт, каждое соединение. Именно он нашёл ошибку в третьем прототипе — неправильно рассчитанный резистор, из-за которого сервоприводы получали вдвое больше тока, чем нужно. «Мистер Маллой, — сказал он, поправляя очки, — если вы и дальше будете подавать такой ток, мы будем не протезы делать, а барбекю». Я прислушался. После этого прототипы перестали гореть. По крайней мере, так часто.

Кроме Кевина, у меня была целая библиотека технической литературы. Я засел за учебники по механике, которые не открывал со времён института в прошлой жизни. Сопромат, теория механизмов и машин, основы робототехники — всё, что могло помочь. Кевин таскал мне книги из библиотеки Калтеха, и скоро мой стол был завален томами с заголовками вроде «Кинематика манипуляторов» и «Основы сервоприводов». Я читал их по ночам, когда не мог уснуть, и делал пометки на полях. Некоторые книги были на немецком — если бы не моя прошлая жизнь, где я его знал, без современного мобильника с переводчиком они бы были бесполезны.

Первая неделя ушла на теоретическую подготовку. Вторая — на эскизы. Мы с Кевином сидели в лаборатории, заваленной чертежами, и спорили о каждом узле. Я предлагал одно, он предлагал другое, и в итоге мы приходили к компромиссу — обычно после того, как я понимал, что он прав. Кевин обладал редким талантом: он дотошно и долго изучал схему, считал по формулам все возможные параметры и выдавал слабые места. «Вот здесь, — говорил он, тыча карандашом в угол соединения, — концентрация напряжений. Металл устанет через тысячу циклов. Нужно либо увеличить радиус, либо взять другой сплав». Я спорил, но в итоге соглашался — он был прав.

Валери была моим бессменным тестером. Каждый прототип, который я собирал, проходил через неё. Она садилась в кресло, я подключал электроды к её культе, и мы начинали. Вернее, пытались начать. Чаще всего ничего не работало.

Прототип №1: Тросики и сервоприводы

Идея была простой: каждый палец тянется отдельным тросиком из нержавеющей стали, который крепится к сервоприводу — маленькому электромоторчику с редуктором, который я раздобыл в магазине радиоуправляемых моделей. Когда двигатель натягивает трос, палец сгибается. Когда отпускает — разгибается за счёт пружины из рояльной стали, которую Кевин стащил из музыкальной мастерской при кампусе. Датчиками служили серебряные электроды, которые я приклеивал к коже над мышцами-сгибателями. Когда Валери пыталась согнуть отсутствующий палец, мозг посылал сигнал, мышца сокращалась, и электрод улавливал электрический потенциал. Этот сигнал усиливался простым транзисторным усилителем — я собрал его на основе германиевых транзисторов RCA, которые Кевин добыл через знакомого радиотехника, — и подавался на сервопривод.

Я собрал его за три дня. Он весил почти два фунта — около килограмма — и выглядел как что-то среднее между рукой Терминатора и скелетом из кабинета биологии. Валери надела его, я подключил электроды. Первый сигнал — большой палец дёрнулся. Второй — указательный согнулся. Третий — средний. А на четвёртом тросики запутались: я неправильно рассчитал направляющие каналы, и при полном сгибании тросы перехлестнулись. Пальцы заклинило в полусогнутом положении, и когда сервопривод попытался их разогнуть, тросы лопнули с тихим звоном. Пальцы не упали — они остались висеть на обрывках тросов, беспомощно покачиваясь. Валери посмотрела на них и сказала: «Ты сделал мне руку, которая ломается раньше, чем я успеваю ею воспользоваться. Это... оригинально». Я не оценил юмора.

Прототип №2: Гидравлика

Кевин предложил использовать гидравлику. «Жидкость не запутывается», — сказал он. Идея была в том, чтобы заменить тросики на гидроцилиндры. Каждый палец приводился в движение поршнем, который толкала жидкость под давлением. Жидкость подавалась из общего резервуара через систему клапанов. Я раздобыл стеклянные шприцы — многоразовые, с металлическими поршнями и резиновыми уплотнителями, — соединил их тонкими медными трубочками и заполнил систему дистиллированной водой, чтобы избежать коррозии. Вся конструкция весила почти пять фунтов и была размером с коробку для обуви, которую я примотал к предплечью ремнями. Когда Валери надела её, её рука стала похожа на часть громадного экзоскелета. «Я чувствую себя Железным дровосеком из последнего бродвейского мюзикла», — сказала она.

Первый тест: насос заработал, поршни двинулись, пальцы сжались. Но резиновые уплотнители на шприцах, родом из 60х, не выдержали давления — вода потекла по предплечью Валери прямо на пол. Пахло мокрым металлом и дешёвой резиной. «Знаешь, — сказала она, глядя на лужу под ногами, — если ты хотел сделать мне руку-лейку, то у тебя получилось.». Я выругался, вытер лужу и пошёл переделывать. Проблема оказалась глубже: хорошие резиновые уплотнители нужного размера было не достать — а если резать из того, что есть, получаются получается прокладка, которая не держит.

Прототип №3: Электрические сервоприводы

Я решил вернуться к электромоторам, но на этот раз с правильными расчётами. Кевин лично проверил все резисторы. Мы использовали три микросервопривода — каждый размером с игральную кость, — которые я заказал через каталог Heathkit. Они были легче предыдущих и потребляли меньше тока. Пальцы на этот раз крепились на шарнирах из латуни — я выточил их вручную на токарном станке, который нашёлся в углу лаборатории. Латунь была мягкой, но для прототипа годилась.

На первом тесте всё шло хорошо: пальцы сгибались, сигнал был стабильным. Я уже начал радоваться. А потом один из сервоприводов задымился, потом второй, потом третий. Оказалось, что я, когда собирал реальный прототип по схеме, перепутал полярность питания и подал на сервоприводы напряжение в два раза выше номинального. Кевин, который должен был проверить это всё после, сказал: «Я думал, вы проверили». Я тоже думал, что он проверил. Сервоприводы сгорели за три секунды, как бенгальские огни. Валери даже не вздрогнула — она уже привыкла к моим фейерверкам. «Красиво, — сказала она. — Если с протезом не получится, можешь работать пиротехником. У тебя талант».

Прототип №4: Пневматика

Кевин предложил пневматику. «Воздух не течёт, как вода, и не горит, как электричество», — сказал он. Идею он вычитал в старом учебнике по пневматическим системам. Мы соорудили систему из трёх миниатюрных поршней — по сути, тех же стеклянных шприцев, но без жидкости, — соединённых с баллончиком со сжатым воздухом, который используют в дайверских жилетах. Когда клапан открывался, воздух толкал поршень, и палец сгибался. Когда закрывался, пружина возвращала палец обратно. Прототип получился лёгким — чуть больше фунта, — и почти бесшумным.

На тесте он просто не пошевелился. Вообще. Я подключил всё правильно, сигнал шёл, но поршни не двигались. Я проверил все соединения — пайка была идеальной, Кевин подтвердил. Я перепроверил сигнал — осциллограф показывал чёткие импульсы. Я сменил баллончик на новый, потом на ещё один. Ничего. Оказалось, что клапаны, которые я использовал — электромагнитные, от старых телефонных реле, — требовали давления втрое больше, чем мог дать мой баллончик. Кевин, который проверял расчёты, сказал: «Я же говорил — надо брать другие клапаны». Я не помнил, чтобы он это говорил. Валери сидела в кресле два часа, пока я бегал вокруг неё с тестером, и в конце концов сказала: «Может, ей нужно имя? Может, если ты назовёшь её, она заработает?» Я назвал её Мартой. Не заработало.

Прототип №5: Кевларовые тросики

Я вернулся к тросикам, но на этот раз использовал кевларовую нить, которую Кевин добыл через какие-то свои связи в аэрокосмической лаборатории — она использовалась для парашютных строп. Шестерни на этот раз были стальными, от часового механизма, который я разобрал до винтика. Пальцы были легче — я сделал их из алюминия, позаимствовав брусочки в мастерской.

На тесте они сжимались и разжимались, поворачивались, даже могли удержать карандаш. Валери написала своё имя на листе бумаги — криво, но узнаваемо. Мы протестировали его трижды, и всё было идеально. А на четвёртый раз одна из часовых шестерёнок треснула. Просто треснула — сталь оказалась недостаточно прочной для постоянных нагрузок, а более твёрдые сплавы были недоступны для гражданского использования. Я держал в руках мёртвый механизм и чувствовал себя так, будто потерял друга. Валери подошла, обняла меня и сказала: «Ты сделаешь. Я знаю. Просто не сегодня». Я кивнул, хотя внутри всё кипело.

Прототип №6: Цепная передача

Я попытался заменить шестерёнки на цепную передачу — как в велосипеде. Идея казалась гениальной: цепь не трескается, звенья можно менять по отдельности, и вся конструкция становится намного надёжнее. Кевин помог мне собрать миниатюрную цепь из сорока звеньев — каждое размером с рисовое зерно. Мы вытачивали их два дня, сверяясь с чертежами велосипедных цепей. Кевин сказал, что это самая маленькая цепь, которую он видел в жизни. Но когда я попытался её натянуть на звёздочки, она рассыпалась — звенья разлетелись по всей лаборатории, как конфетти. Проблема была в том, что сталь, из которой мы их делали, была слишком хрупкой для таких размеров, а более прочные материалы — титан, бериллий — были недоступны для гражданского использования. Я не мог заказать их через каталог.

Прототип №7: Инвертированные тросики

Этот прототип был попыткой исправить ошибки первых. Я использовал кевларовые тросики и латунные шарниры. Но когда я натягивал тросы, то перепутал направление намотки — правая сторона оказалась левой, и наоборот. В результате, когда Валери пыталась сжать кулак, пальцы растопыривались в стороны. Это выглядело так, будто протез показывает неприличный жест. Валери посмотрела на свою руку, потом на меня и сказала: «Это самая честная рука из всех, что ты делал. Она говорит то, что я думаю». Я смеялся до слёз. Кевин тоже смеялся, хотя пытался сдержаться. Потом я разобрал прототип и начал заново.

Прототип №8: Шарнирные пальцы

Я решил отказаться от тросиков и сделать пальцы на шарнирах — как дверные петли, только меньше. Каждый сустав двигался за счёт миниатюрного электромагнита, который притягивал или отпускал стальной штырёк. Конструкция была прочной, но весила почти четыре фунта. Валери надела его, подняла руку и тут же опустила. «Он тяжёлый, как утюг. Я не смогу носить его весь день». Я попытался заменить базу на алюминиевую, но тогда получилось слишком хлипко. Проблема была неразрешимой с теми материалами, что у меня были: либо крепко, но тяжело, либо легко, но ненадёжно.

Прототип №9: Нитинол

Кевин раздобыл где-то образец нитинола — сплава никеля и титана, который запоминает форму и возвращается к ней при нагреве. Это была новинка, только-только появившаяся в лабораториях. Идея была в том, чтобы пропускать через нитиноловые полоски ток, они нагревались бы и сгибали пальцы. Звучало футуристично. На тесте полоски нагрелись, согнулись — и тут же остыли, потому что ток был слишком слабым, а более мощный блок питания я не мог собрать из доступных компонентов. Пальцы замерли в полусогнутом положении и не двигались. «Они хотя бы не горят, — сказал Кевин, пытаясь меня утешить. — Это прогресс». Валери посмотрела на застывшие пальцы и добавила: «Они выглядят так, будто протез задумался. Может, ему нужно время, чтобы принять решение?»

Прототип №10: Комбинированный

Я собрал всё лучшее из предыдущих прототипов: кевларовые тросики, латунные шарниры, правильные резисторы. По моим расчётам, он должен был работать. Но он не работал — тросики натягивались неравномерно, пальцы заклинивало. Я уже не верил, что починю его. Валери сидела в кресле, я перепаивал контакты в пятый раз, и вдруг понял, что не могу вспомнить, зачем я вообще это делаю. Она взяла меня за руку и сказала: «Пойдём домой. Хватит на сегодня». Я кивнул.

Прототип №11: Последняя капля

По моим расчётам, он должен был работать идеально — я использовал всё, чему научился за эти недели. Но он не работал. Пальцы не слушались, сигнал был нестабильным, и чем больше я пытался починить, тем хуже становилось. В какой-то момент я понял, что вот-вот заору. Вместо этого я встал, вышел из лаборатории и пошёл на берег.

Был вечер. Солнце садилось в океан, и вода была оранжево-розовой, как персик. Я шёл по кромке прибоя, не разбирая дороги, и думал о том, что я — идиот. Что я взялся за задачу, которая мне не по зубам. Что я обещал Валери руку, а вместо этого подарил ей одиннадцать разочарований. Что, может быть, хватит. Может быть, проще купить ей обычный протез — клешню, которая хотя бы работает. Может быть, я просто не способен на большее.

Я шёл и шёл, пока не оказался у пирса. Там, у самой воды, стоял маленький ларёк с морепродуктами. Хозяин — старый кореец с обветренным лицом — торговал крабами, креветками и осьминогами. Осьминоги лежали на льду в деревянном ящике — серые, скользкие, с длинными щупальцами, усеянными присосками. Один из них ещё шевелился.

Я остановился и уставился на него.

Щупальце осьминога изгибалось, сворачивалось в спираль, потом распрямлялось. Оно двигалось плавно, без рывков, без шестерёнок и сервоприводов. Никаких пальцев, никаких суставов — просто гибкая коническая конструкция, которая сжимается и разжимается за счёт мышц. Никаких сложных механик. Никаких моторчиков, которые горят. Никаких шестерёнок, которые трескаются. Просто мышцы и сухожилия.

Я смотрел на осьминога, и в моей голове что-то щёлкнуло.

— Сколько? — спросил я.

— Что? — Кореец поднял голову. — Осьминог? Три доллара.

— Нет. — Я ткнул пальцем в ящик. — Все. Все осьминоги.

— Сто долларов.

— Беру.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего, но деньги взял. Я притащил ящик с осьминогами в лабораторию, хотя они пахли рыбой и льдом, и всю ночь смотрел, как они двигаются. Изучал. Рисовал схемы. Щупальце — это не палец. Но это работает. Причём довольно просто. Это действительно можно сделать.

На следующий день я начал собирать новый протез, но не руку — щупальце.

Идея была проста: сегментная коническая конструкция из алюминиевого сплава. Каждый сегмент чуть меньше предыдущего, и все они соединены гибкими сочленениями из пружинной стали. Вдоль всей конструкции, с двух сторон, протянуты стальные тросики в защитной оплётке. Когда Валери напрягает одну из ведущих мышц предплечья, датчик считывает импульс, и сервопривод натягивает один из тросов. Щупальце скручивается в одну сторону — и обхватывает предмет. Когда она напрягает другую мышцу, натягивается второй трос, и щупальце скручивается в другую сторону, отпуская предмет. А можно полностью скрутить в другую сторону. протез с идеальной симметрией на сгибание.

Никаких пальцев, никаких суставов, никаких моторчиков. Только один сервопривод, два троса и гибкая конструкция.

— Это осьминог? — спросила Валери, когда я показал ей чертежи.

— Это гений природы, адаптированный для человеческих нужд.

— Это осьминог.

— Да, — сдался я. — Это осьминог.

— Я буду ходить с осьминогом на руке?

— Ты будешь ходить с самым крутым протезом в Калифорнии.

Она долго смотрела на чертежи. Потом улыбнулась:

— Делай.

Я сделал.

Три недели ушло на сборку. Валери не было рядом — её направили на курсы повышения квалификации в Сан-Диего, и я работал один. Это было даже хорошо: никто не отвлекал, никто не задавал вопросы. Я приходил в лабораторию в шесть утра и уходил за полночь. Сторож уже привык к моему графику и перестал ворчать. Иногда он приносил мне кофе — наверное, из жалости.

Первый тест я провёл на себе. Подключил датчики к своему предплечью, надел протез на деревянный брусок на столе и попробовал. Щупальце скрутилось. Раз. Другой. Третий. Оно двигалось — неуклюже, дёргано, но двигалось. Я сидел в пустой лаборатории, смотрел на металлическое щупальце, которое только что пошевелилось по моей команде, и смеялся. Просто сидел и смеялся, как идиот.

Когда Валери вернулась из Сан-Диего, протез был готов. Она села в кресло, я подключил датчики к мышцам предплечья. Их было всего две — сгибатели и разгибатели, — но этого хватало.

— Готова? — спросил я.

— Всегда готова.

Я подал сигнал. Щупальце скрутилось — медленно, плавно, как у осьминога. Валери ахнула. Я подал второй сигнал — щупальце распрямилось.

— Ты чувствуешь? — спросил я.

— Да. — Она смотрела на щупальце, и её глаза блестели. — Это... странно. Как будто у меня снова есть рука. Не такая, как раньше, но... рука.

— Попробуй что-нибудь взять.

Я поставил на стол кружку с кофе — эмалированную, которую она всегда использовала. Валери сосредоточилась. Щупальце скрутилось вокруг ручки — медленно, неуверенно, но точно. Потом подняло кружку. Кофе не пролился, кружка не упала. Она висела в воздухе, удерживаемая металлическим щупальцем.

— Получилось, — прошептала Валери.

— Получилось.

Она поднесла кружку к губам и сделала глоток. Левой рукой она держалась за подлокотник, а правой — вернее, тем, что было вместо правой, — пила кофе. Это выглядело нелепо и прекрасно одновременно. Металлическое щупальце, обвившееся вокруг кружки, как змея, и женщина, которая пьёт кофе с таким видом, будто это самый вкусный кофе в её жизни.

— Это ещё не рука, — сказал я. — До руки ещё далеко.

— Знаю. — Она поставила кружку и посмотрела на меня. — Но теперь я знаю, что ты сможешь. Ты всегда сможешь. Ты просто слишком упрямый, чтобы сдаться.

— Ты тоже.

— Знаю. — Она улыбнулась. — Мы оба упрямые. Поэтому мы вместе.

Потом она подняла сковородку. Потом канистру с бензином. Потом мою сумку с инструментами. Каждый раз щупальце скручивалось вокруг ручки, и каждый раз Валери смотрела на него с таким выражением, будто это было чудо. Может, так и было.

— Что ты хочешь поднять следующим? — спросил я.

— Тебя, — сказала она. — Но, наверное, это пока слишком.

— Пока да, — согласился я.

Мы сидели в лаборатории допоздна. Валери тестировала протез — поднимала всё, что попадалось под руку. Книги, карандаши, пустые стаканы, гайки, болты, мой молоток. Щупальце работало. Не идеально — иногда соскальзывало, иногда не могло удержать вес, — но работало. И каждый раз, когда оно сжималось вокруг предмета, Валери улыбалась.

— Знаешь, — сказала она, когда мы наконец собрались домой, — это всё ещё не рука. Но это уже не клешня. Это что-то новое.

— Это осьминог, — сказал я.

— Это наше щупальце. — Она взяла меня за руку левой и посмотрела в глаза. — Спасибо.

— Не за что.

— Есть за что. — Она сжала мои пальцы. — Ты не сдался. Ты мог сто раз всё бросить, но не бросил. Ты сделал это для меня.

— Я сделал это для нас.

Она кивнула. Мы вышли из лаборатории и пошли по ночному кампусу. Луна висела над пальмами, где-то вдалеке шумел океан. Валери шла, и её правое щупальце слегка покачивалось в такт шагам. Я смотрел на него и думал о том, что это — только начало. Что когда-нибудь я сделаю ей настоящую руку. С пальцами, которые будут двигаться по отдельности. С сенсорами, которые будут чувствовать. С нейроинтерфейсом, который превратит протез в часть её тела.

Но это будет потом. А пока — щупальце. И женщина, которая идёт рядом со мной, и луна над пальмами, и шум океана вдалеке. И я думал: может быть, счастье — это не что-то грандиозное. Может быть, это просто моменты. Вот такие. Когда всё получается. Когда всё хорошо.

————— я решил упороться и сломать прямое повествование теперь будут флешбеки, флешфорварды и прочая чепуха, чтобы повествоание стало нелинейным (*^‿^*)

а осьминожий протез — звучит как мечта технофаната