Скучный Генри всех спасёт 2

Глава 1. В которой я знакомлюсь с местными порядками и жалею, что не умер при захвате

От лица Генри

Я очнулся от боли.

Не от тупой, ноющей, какая бывает после долгого сна на жёстком — от острой, режущей, как будто кто-то загнал мне под кожу десяток иголок и провернул их. Я дёрнулся, попытался вскочить — и не смог. Ремни. Плотные, кожаные, они держали меня за запястья, за лодыжки, за грудь. Я был распят на металлическом столе, как лягушка в школьном кабинете биологии. Надо мной горела лампа — белая, безжалостная, как операционная.

— Объект очнулся, — сказал кто-то равнодушным голосом. — Давление повышено. Пульс учащён. Мозговая активность... — пауза. — Подавлена. Глушилка работает стабильно.

Я попытался дотянуться до его сознания — и наткнулся на глухую стену. Белый шум. Ничего. Я был слеп и глух — впервые за всё время после пробуждения в теле Генри Маллоя. Впервые я был по-настоящему один в своей голове. И от этого было страшнее, чем от ремней.

— Не дёргайтесь, Маллой. — Надо мной склонилось лицо. Молодой парень в белом халате, с прыщавым подбородком и глазами, в которых не было ни злобы, ни жалости — только профессиональный интерес. — Вы находитесь на объекте «Лиссабон». Это секретная база ЦРУ. Вы были доставлены сюда вчера. Вам вкололи седативное, провели первичный осмотр и взяли анализы. Сейчас мы проводим калибровку оборудования.

— Какое... — голос был хриплым, чужим, — ...оборудование?

— Глушилки. — Он кивнул куда-то в сторону. — Видите эти штуки на стенах? Они подавляют любую пси-активность в радиусе пятидесяти метров. Здесь их шестнадцать штук. Вы не сможете читать мысли, внушать или делать то, что вы сделали с нашими агентами в Пасадене.

Он говорил об этом так, будто объяснял пациенту схему приёма лекарств. Я закрыл глаза. Пасадена. Это было так давно, что казалось — в прошлой жизни. Хотя формально так и было.

— Хорошо, — прохрипел я. — Допустим. А ремни зачем? Я вроде не буйный.

— Пока нет. Но мы предпочитаем перестраховаться. — Он отошёл к столу, заставленному пробирками и какими-то приборами. — Кстати, спасибо за Думсдэй-три. Вы сэкономили нам кучу времени. Мы как раз хотели его списать, а вы помогли. Колфилд был в ярости, но научный отдел в восторге.

Я не ответил. Я лежал и смотрел в потолок — серый, бетонный, ровный, как по линейке. И думал о том, что где-то там, за стенами этой базы, есть пустыня. А где-то в пустыне — дорога, по которой едет старый жёлтый Шевроле. И в нём — Валери. Живая. Злая. С револьвером в кармане.

Эта мысль грела лучше, чем лампа над головой.

Через час — или мне показалось, что через час, времени я не чувствовал, — ремни сняли. Двое охранников в чёрной форме без опознавательных знаков подняли меня под руки и повели по коридору. Коридор был длинный, бетонный, с лампами дневного света через каждые три метра. Пахло хлоркой, потом и чем-то металлическим — как в школьной столовой, только хуже.

На мне была роба. Оранжевая, мешковатая, с номером на груди. Не имя — номер. 47. Я запомнил. В таких местах важно помнить свой номер.

Мы прошли через две герметичные двери, миновали пост охраны с пулемётным гнездом — настоящим пулемётным гнездом, как в фортах времён Второй мировой, — и оказались в жилом блоке. Он представлял собой длинный зал с рядами двухъярусных коек. Койки были старые, армейские, с продавленными матрасами и подушками, которые помнили, наверное, ещё Корейскую войну. В углу — туалет без двери. В другом углу — умывальник с ржавой водой. На стенах — никаких окон. Только глушилки. Они были повсюду — небольшие серые коробочки под потолком, мигающие красными огоньками.

— Твоя койка, — сказал один из охранников и толкнул меня в сторону нижнего яруса у дальней стены. — Подъём в шесть. Завтрак в шесть тридцать. Медицинский осмотр в восемь. Вопросы?

— Один, — сказал я. — Я здесь надолго?

Он усмехнулся — не зло, скорее устало.

— Парень, ты здесь навсегда.

Охранники ушли. Дверь за ними закрылась с глухим металлическим лязгом. Я остался один. Ну, не совсем один — в зале было ещё человек десять-двенадцать. Они лежали на койках, сидели на полу, стояли у стен. И все смотрели на меня.

Я оглядел их. Разные. Молодые и старые. Мужчины и женщины. Белые, чернокожие, латиносы. Но что-то общее в них было — то, что я научился распознавать за последние месяцы. Печать способностей. Лёгкий, едва уловимый отблеск в глазах. Как будто они видели чуть больше, чем обычные люди. Даже здесь, под глушилками, это чувствовалось.

— Новенький, — сказал один из них — здоровый чернокожий мужик лет тридцати пяти, с руками как кувалды и лицом, которое не улыбалось никогда в жизни. Он сидел на нижней койке в центре зала, и по тому, как остальные держались от него на расстоянии, я понял: это местный король. — Как звать?

— Генри.

— Генри, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Я — Тайрон. И это моя койка. — Он похлопал по моему матрасу. — Твоя — вон там. У толчка.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Койка там была ещё хуже, чем та, на которую меня определили охранники. Матрас продавлен до пружин. Подушка в каких-то подозрительных пятнах.

— Меня определили на эту, — сказал я, кивая на свою.

— Мне плевать, куда тебя определили. Здесь я определяю.

Я вздохнул. Я был измотан, голоден и всё ещё чувствовал остатки седативного в крови. Мои способности были заблокированы. Я был обычным человеком — впервые за несколько месяцев. Но я помнил, что говорил мне отец Валери — «Если ты чернокожая женщина в этой стране, ты должна быть сильнее всех, просто чтобы выжить». Я не был чернокожей женщиной, но я был в тюрьме ЦРУ, и здесь этот принцип работал.

— Слушай, Тайрон, — сказал я. — Я устал. Я не ел. У меня болит голова. Я не хочу драться. Но если ты попробуешь согнать меня с этой койки, я тебе обещаю: ты об этом пожалеешь.

В зале стало тихо. Тайрон медленно поднялся. Он был выше меня на голову и тяжелее килограммов на сорок. Его кулаки были размером с мою голову. Он подошёл ближе — медленно, как танкер, заходящий в док.

— И что ты мне сделаешь? — спросил он. — У тебя даже мускулов нет. Ты кто вообще? Бухгалтер?

— Страховой клерк, — поправил я.

Он засмеялся. Остальные подхватили — не потому что было смешно, а потому что смеялся Тайрон. Таков закон стаи.

— Страховой клерк, — повторил он. — Ну и что ты сделаешь, страховой клерк? Застрахуешь меня от несчастного случая?

Я ничего не ответил. Я просто смотрел на него и ждал. Потому что я знал: глушилки глушилками, но я кое-что умел и без способностей.

Он ударил первым. Правый прямой — тяжеленный, как кувалда, но медленный. Я ушёл в сторону, и его кулак просвистел мимо моего уха. Он по инерции шагнул вперёд, и я ударил его локтем в висок. Не сильно — сил не хватило, — но достаточно, чтобы он пошатнулся. Валери учила меня паре приёмов, когда мы тренировались по ночам в Сан-Исидро. «Бей в мягкое, уходи от твёрдого», — говорила она. Я запомнил.

Тайрон взревел и бросился на меня. Я попытался повторить манёвр, но он был быстрее, чем казался. Его кулак врезался мне в плечо, и я отлетел к стене. Боль была — острая, яркая. Потом второй удар — в живот. Я согнулся пополам, хватая ртом воздух. Третий — в челюсть. Перед глазами вспыхнули искры.

Я упал. Он навис надо мной, тяжело дыша.

— Ну что, страховой клерк? — прохрипел он. — Всё ещё хочешь эту койку?

Я лежал на бетонном полу и смотрел в потолок. Во рту был вкус крови. Рёбра ныли. Плечо горело. Но странное дело — я улыбался. Потому что, падая, я успел заметить кое-что важное. Глушилки не блокировали всё. Они блокировали активное воздействие — внушение, чтение мыслей, ментальные удары. Но пассивный фон они блокировали хуже. Я чувствовал Тайрона. Не мысли — эмоции. Слабые, как радиосигнал с другого континента, но всё же. Он был зол. Он был напуган. И он был... одинок.

А ещё я понял другое. Глушилки не были идеальными. Они давили на сознание — моё, Тайрона, всех в этом блоке. Но если долго находиться под их воздействием, к ним можно привыкнуть. Как привыкают к шуму двигателя или к боли в суставах.

Я запомнил это.

— Забирай койку, — прохрипел я. — Она мне всё равно не нравится.

Тайрон хмыкнул и отошёл. Зрители разошлись по своим местам. Представление закончилось. Я поднялся — медленно, опираясь на стену. Дошёл до койки, которую определили охранники. Лёг. Закрыл глаза.

Первая ночь в Лиссабоне началась.

На следующий день начались процедуры.

Медицинский осмотр в восемь утра оказался не осмотром, а серией тестов. Меня привели в лабораторию — белую комнату без окон, заставленную приборами, которые выглядели как гибрид стоматологического кресла и электрического стула. Два лаборанта в белых халатах — мужчина и женщина — пристегнули меня к креслу и начали подключать датчики. Холодные металлические кружочки на виски, на запястья, на грудь. Провода тянулись к осциллографам и самописцам, которые вычерчивали на бумаге какие-то кривые.

— Тест на телепатическую активность, — сказала лаборантка, сверяясь с планшетом. — Объект 47. Попытка номер один.

— Что я должен делать? — спросил я.

— Ничего. Просто слушайте.

Я слушал. Глушилки здесь были слабее — я это сразу почувствовал. В жилом блоке они работали на полную мощность, а здесь, в лаборатории, явно экономили энергию. Я мог различать слабые отголоски мыслей. Лаборантка думала о том, что забыла купить молока. Лаборант — о том, что его жена опять пилит за сверхурочные. Ничего полезного.

— Объект не реагирует, — сказала лаборантка. — Повышаем мощность.

В этот момент что-то изменилось. Глушилки в лаборатории притушили ещё сильнее — я почувствовал, как давление на сознание ослабло. И одновременно с этим по электродам на висках прошёл слабый электрический разряд. Не больно — скорее неприятно, как укол.

— Стимуляция, — пояснила лаборантка. — Мы пытаемся понять, что именно активирует ваши способности.

— Может, просто спросите? — предложил я. — Я расскажу. Бесплатно.

Она не ответила. Разряд повторился — сильнее. Я стиснул зубы. Мышцы напряглись. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль — чужая, яркая. Лаборант думал о том, что этот тест бессмысленный, что они уже третьего объекта мучают, и всё без толку, и что ему надоело работать в этой дыре. Я ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку.

— Ваш коллега думает, что тест бессмысленный, — сказал я вслух. — Он считает, что вы уже третьего мучаете без толку. И ему надоело работать в этой дыре.

Тишина. Лаборант замер с пробиркой в руке. Лаборантка медленно повернулась к нему.

— Фрэнк?

— Я... я не...

— Он ещё думает, что вы очень симпатичная, — добавил я, потому что терять мне было нечего. — И что его жена вас ненавидит.

Фрэнк побагровел. Лаборантка поджала губы. Я лежал в кресле, пристёгнутый ремнями, и улыбался разбитыми губами. Маленькая победа. Глупая, бессмысленная, но победа.

— Отключить стимуляцию! — рявкнула лаборантка. — Глушилки на полную!

Давление вернулось — тяжёлое, как бетонная плита. Я снова ослеп и оглох. Но я уже знал: глушилки здесь не везде одинаковые. Где-то они слабее. Где-то их можно обмануть. А значит, побег возможен. Не сейчас. Не завтра. Но возможен.

После тестов началась рутина.

Подъём в шесть. Завтрак — овсянка, водянистый кофе, кусок хлеба. Медицинские процедуры — кровь из вены, моча в баночку, какие-то таблетки, которые заставляли глотать перед едой. Потом — «прогулки». Нас выводили во внутренний двор — бетонный колодец под открытым небом, окружённый стенами с колючей проволокой. Небо было синим, пустынным, бесконечным. Солнце палило нещадно, но мы всё равно выходили — просто чтобы почувствовать ветер на коже.

Во время прогулок я изучал людей. Их было около двадцати в нашем блоке, и ещё столько же — в соседних. Мужчины и женщины не содержались раздельно, и на прогулках нас всегда смешивали между блоками. Не из гуманизма — из практических соображений: учёные хотели видеть, как разные типы способностей взаимодействуют.

Большинство были слабыми. Телекинез на уровне «подвинуть стакан». Пирокинез на уровне «поджечь сигарету без спичек». Эмпаты, которые чувствовали настроение, но не могли на него влиять. Один парень умел видеть в темноте — и это была вся его суперсила. Другая женщина слышала радиоволны без приёмника, и от постоянного шума в голове потихоньку сходила с ума. Их держали здесь не потому, что они были опасны. А потому, что они были удобны. Их никто не искал. У них не было родственников, которые могли бы поднять шум. Идеальный материал для экспериментов.

Тайрон оказался телекинетиком. Сильным. До того как его забрали, он работал грузчиком в порту Сан-Франциско и никогда не рассказывал о своих способностях. Но однажды на него напали трое грабителей — и он разорвал их в клочья, не прикасаясь. Его взяли через неделю. Семья думала, что он умер. На самом деле он был здесь.

Он рассказал мне это на третий день, когда мы сидели во дворе и смотрели, как охранники патрулируют периметр.

— Ты дрался как мешок с дерьмом, — сказал он без всякого вступления.

— Я знаю.

— Но ты не сдался. Это плюс. — Он помолчал. — Большинство новеньких ломаются в первый день. Просят пощады. Предлагают сотрудничать. А ты огрызался. Это я уважаю.

— Спасибо.

— Не за что. — Он сплюнул на бетон. — Я всё равно тебя не люблю. Но если кто-то из других блоков попробует наехать — скажи. Я им кости переломаю. Мне не жалко.

Я кивнул. В этой тюрьме друзья были нужнее, чем способности.

На третий день я узнал про «банку».

Точнее, мне рассказали. Ночью, после отбоя, когда охранники уходили в свой пост, а глушилки чуть снижали мощность — ровно настолько, чтобы заключённые могли уснуть без головной боли, — в блоке начинались разговоры. Тихие, шёпотом, от койки к койке. Здесь не было книг, не было радио, не было никаких развлечений, кроме слухов. И слухи здесь были валютой.

— Новенький, — позвал меня сосед справа, тощий парень с ввалившимися глазами по имени Лео. Он сидел на верхнем ярусе, свесив ноги, и говорил так тихо, что приходилось напрягать слух. — Ты знаешь, почему телепатов держат отдельно?

— Нет, — ответил я.

— Потому что они — главный приз. Я слышал, в третьем крыле есть лаборатория. Там стоят банки. Большие, стеклянные, с раствором. И в каждой банке — мозг. Живой. Человеческий. Телепатический.

Я приподнялся на локте.

— Что значит «живой»?

— В прямом смысле. Они вырезают мозг у телепата и помещают в питательный раствор. Подключают электроды. И мозг продолжает работать. Он может читать мысли. Он может внушать. Он даже может общаться — не словами, образами. Представь: ты лежишь в банке, без тела, без глаз, без ушей. Только мысли. Вечно.

По моей спине пробежал холодок. Лео это заметил и продолжил — ему явно нравилось производить впечатление:

— Говорят, это и есть главная цель проекта «Думсдэй». Не суперсолдаты. Не ищейки. А управляемый телепат. Мозг в банке, который подключён к системе глушилок и может контролировать целую армию. Без воли, без желаний, без возможности предать. Просто инструмент.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Был тут один парень до тебя. Телепат, как ты. Слабый, правда — только мысли читал на расстоянии пары метров. Его держали в нашем блоке, а потом увели в третье крыло. И он не вернулся. Но один из лаборантов проболтался — сказал, что тот парень теперь работает на проект. Только не в том виде, в каком хотел бы.

Я ничего не ответил. Лёг обратно и уставился в потолок.

Ночью мне снились банки. Стеклянные, с зеленоватым раствором. И в одной из них — моё лицо. Точнее, то, что от него осталось.

На пятый день меня вызвали на индивидуальную беседу.

Комната для допросов была маленькой — три на три метра, бетонные стены, стол, два стула, лампа под потолком. Никаких окон, никаких зеркал. Глушилка здесь работала на полную — я чувствовал себя так, будто мою голову засунули в ведро с ватой.

За столом сидел Колфилд. Он выглядел уставшим — круги под глазами, щетина на подбородке. Но взгляд был цепким, холодным, как у человека, который привык принимать решения, от которых зависят жизни.

— Добрый день, Маллой. Как вам у нас?

— Уютно, — сказал я. — Особенно ремни. Очень расслабляет.

— Рад, что вам нравится. — Он положил на стол папку. — Я здесь, чтобы предложить вам сделку.

— Я весь внимание.

— Вы сильны. Очень сильны. Мы потеряли двух суперсолдат, пытаясь вас взять. Мы потеряли лучшую ищейку. Вы стоите больше, чем весь этот блок вместе взятый. — Он сделал паузу. — Но вы здесь. Под глушилками. Без способностей. И вы здесь навсегда, если я не решу иначе.

— Какое заманчивое начало.

— Не ерничайте. — Он открыл папку. — У нас есть проект. Он называется «Думсдэй». Вы уже знакомы с его результатами. Суперсолдаты. Мы создаём их с помощью комбинации препаратов, генной модификации и гипно-программирования. Но проблема в том, что они тупые. Они могут только выполнять приказы. Им нужен командир.

— И вы хотите, чтобы я стал их командиром.

— Мы хотим, чтобы вы стали их мозгом. В прямом смысле. Ваши способности позволяют вам читать мысли, внушать, контролировать. Представьте: отряд суперсолдат, подключённых к вашему сознанию. Вы видите их глазами. Вы отдаёте им приказы быстрее, чем они успевают подумать. Никто не сможет вас остановить.

— Кроме глушилок.

— Глушилки можно отключить. — Он посмотрел мне в глаза. — Если вы согласитесь сотрудничать.

В комнате повисла тишина. Перед моими глазами встали банки — стеклянные, с зеленоватым раствором. Я смотрел на Колфилда и думал: «Ты врёшь. Ты не хочешь делать меня командиром. Ты хочешь сделать меня мозгом в банке. Послушным. Вечным. Беспомощным».

— А что с Валери? — спросил я, чтобы потянуть время.

— С кем?

— С Валери Грин. Женщина, которая была со мной в больнице. Вы оставили её там.

Колфилд поморщился.

— А, эта. Она не представляет интереса. Наши сканеры ничего не нашлы. Она просто жертва вашего воздействия. Мы её отпустили.

Я не знал, верить ему или нет. Без способностей я не мог проверить. Но если он врал — это был очень правдоподобный врак.

— Я подумаю над вашим предложением, — сказал я.

— Думайте, — он закрыл папку. — Но не слишком долго. У нас есть и другие кандидаты. Не такие сильные, но более сговорчивые.

Он встал и вышел. Меня увели обратно в блок. Я лёг на койку, закрыл глаза и начал думать. Колфилд хотел сделать из меня оружие. Он думал, что я сломаюсь и соглашусь. Он ошибался. Я не собирался становиться оружием в чужих руках. Я собирался стать оружием в своих.

Оставалось только понять, как это сделать.

На шестой день я начал тренироваться.

Я понял, что глушилки не блокируют всё. Они подавляли активные способности — внушение, чтение, удары. Но пассивное восприятие оставалось. Как слабое эхо. Как радиосигнал, пробивающийся сквозь помехи.

Я начал практиковаться. Во время прогулок я садился в углу двора, закрывал глаза и пытался «слушать». Сначала — ничего. Потом — слабые, едва различимые обрывки. Эмоции Тайрона — глухая, застарелая злость. Страх Марты. Тоска Картера. Мысли охранников — скучные, серые, полные бытовых забот.

Я не мог читать их глубоко. Но я мог чувствовать настроение. Это было немного. Но достаточно, чтобы начать.

Вечером того же дня я попробовал внушение. Не на людях — на мышах. Они водились в жилом блоке — мелкие, серые, юркие. Я поймал одну, посадил в коробку и попытался внушить ей: «Иди налево». Ничего. Я повторил. Ещё раз. И ещё.

На двадцатый раз мышь дёрнулась и пошла налево.

Я улыбнулся. Глушилки не были идеальными. А значит, у меня был шанс.

На седьмой день произошёл инцидент с Хоторном.

Хоторн был надзирателем. Молодой, лет двадцати пяти, белобрысый, с лицом человека, который в школе был изгоем, а теперь дорвался до власти и отыгрывался на всех, кто не мог дать сдачи. Он носил дубинку, которую называл «воспитательницей», и применял её при каждом удобном случае. Особенно он любил унижать слабых — старика Картера, женщину-эмпата по имени Марта, молодого паренька с телекинезом, который весил килограммов пятьдесят.

В тот день Хоторн был в особенно плохом настроении. На утреннем построении он заметил, что у Марты расстегнута пуговица на робе, и заставил её стоять посреди двора, пока все шли на завтрак. Она стояла — пожилая женщина с седыми волосами — и плакала, а он ходил вокруг и орал.

— Ты, бесполезная сука! Думаешь, если ты эмпат, то можешь ходить как попало?! Здесь ты никто! Ты — номер! Поняла?!

Я стоял в строю и смотрел. Мои руки сжимались в кулаки. Я мог бы вмешаться. Но без способностей это означало бы карцер. Или хуже.

Но Тайрон вмешался. Он вышел из строя — медленно, как танкер, — и встал между Мартой и Хоторном.

— Отойди, — сказал надзиратель. — Это не твоё дело.

— Это моё дело, — ответил Тайрон. — Ты не будешь унижать её перед всеми.

Хоторн усмехнулся. Потом взял рацию и сказал:

— Объект 23 проявляет агрессию. Включить глушилки на максимум в секторе три.

Тайрон пошатнулся. Я почувствовал это даже сквозь свою глушилку — волну давления, которая обрушилась на него. Он упал на колени, схватившись за голову.

— Вот так, — сказал Хоторн. — А теперь ты, большой и сильный, будешь ползать на коленях и просить прощения.

Тайрон стиснул зубы и молчал. Хоторн ударил его дубинкой по спине. Раз. Другой. Третий. Тайрон не издал ни звука. Только смотрел на меня — и в его взгляде была ярость, смешанная с бессилием.

Я отвернулся. Не потому что испугался. А потому что понял: если я сейчас вмешаюсь, меня забьют до полусмерти. А я не мог позволить себе умереть здесь. Потому что где-то там, за стенами этой базы, Валери ждала меня.

Но я запомнил Хоторна. Очень хорошо запомнил.

В тот же день я узнал про Картера.

Это был старик лет семидесяти, с длинной седой бородой и глазами, которые видели что-то, чего не видели остальные. Он сидел в углу двора, рисовал палочкой на песке какие-то символы и ни с кем не разговаривал. Я подсел к нему во время прогулки.

— Что это? — спросил я, кивая на рисунки.

— Звёзды, — ответил он. — Я вижу их даже днём. И они... падают. Одна за другой.

— В каком смысле падают?

— В прямом. — Он поднял на меня глаза. — Ты новенький. Тот самый, про которого говорят. Телепат. Ты выжег пятерых у больницы.

— Слухи расходятся быстро.

— Здесь это единственное развлечение. — Он вернулся к своим рисункам. — Ты сильный. Но те, кто нами командует, — они боятся не тебя. Они боятся того, что в океане. Я видел это. Во снах. Нечто огромное. Древнее. Оно просыпается.

Я вспомнил слова фермера, который подвозил меня перед тем, как я вернулся в Арден-Флэтс. «Хтоническое», — сказал он тогда. «Из глубин, куда даже серые боятся соваться».

— Ты знаешь что-то про серых? — спросил я. — Про пришельцев?

Картер усмехнулся.

— Знаю. Они не пришельцы. Они здесь давно. Дольше, чем мы. И они тоже боятся.

Больше он ничего не сказал. Охранник дал сигнал, прогулка закончилась. Но его слова засели у меня в голове. «Они здесь давно. И они тоже боятся».

Ночью, лёжа на койке и слушая, как Тайрон храпит на соседнем ярусе, я думал о Валери. О том, как она улыбалась в Сан-Исидро. О том, как держала револьвер, целясь в байкеров. О том, как сказала мне перед тем, как меня забрали: «Я найду тебя».

— Я знаю, — прошептал я в темноту. — И я тебя дождусь.

Где-то в коридоре лязгнула дверь. Где-то под потолком мигнула красным огоньком глушилка. Где-то в пустыне, по шоссе номер десять, ехал старый жёлтый Шевроле. А где-то в океане просыпалось то, чего боялись даже те, кто прилетел со звёзд.

Но это уже совсем другая история.

Глава 2. В которой я учу мышей, получаю по лицу и понимаю, что время на исходе

От лица Генри

Вторая неделя в Лиссабоне началась с мыши.

Не с завтрака — завтрак был такой же, как всегда: овсянка, водянистый кофе, кусок хлеба. Не с медицинских процедур — их слегка разнообразили: теперь мне не только брали кровь, но и снимали какие-то показания с головы, облепив виски холодными датчиками. Нет, вторая неделя началась с мыши, которая выполнила команду с первого раза.

Я сидел в углу двора во время утренней прогулки, сгорбившись над картонной коробкой, которую стащил из подсобки. В коробке сидела мышь — мелкая, серая, с нервно подёргивающимся носом. Я смотрел на неё и пытался внушить: ..Иди налево..

Мышь пошла налево.

Я моргнул. Неделю назад на это ушло двадцать попыток. Вчера — пять. Сегодня — одна.

— Хорошая мышь, — прошептал я. — Очень хорошая.

Мышь, разумеется, не ответила. Она не понимала слов — только образы, которые я ей посылал. Но она чувствовала моё одобрение и, кажется, была довольна. Насколько мышь вообще может быть довольна.

Я продолжил эксперименты. ..Иди направо.. Пошла направо. ..Повернись вокруг себя.. Повернулась. ..Встань на задние лапки.. Встала — неуверенно, покачиваясь, но встала.

Я улыбнулся. Впервые за неделю — по-настоящему, не через боль. Глушилки всё ещё давили на сознание, но я адаптировался. Как мышца, которая привыкает к нагрузке. Как мозг, который учится работать в новых условиях. Я не мог читать мысли людей, не мог внушать им приказы, но я мог управлять мышами. Это было смешно и немного жалко — но это было начало.

— Давай, — сказал я мыши. — ..Ты бабочка. Лети..

Я послал ей образ: крылья, небо, полёт. Мышь замерла. Потом начала кружиться на месте — быстро-быстро, как заведённая. Потом упала на спину и замерла, глядя в небо своими чёрными бусинками глаз.

Я рассмеялся. Тихо, чтобы не привлекать внимания охраны, но искренне.

— Ладно, бабочка из тебя так себе. Но ты старалась.

Мышь перевернулась, встала на лапки и укоризненно посмотрела на меня. Ну, или мне показалось.

— Ладно, иди. — Я поднял коробку и выпустил её в щель между бетонными плитами. — Скажи своим, что я не такой уж страшный.

Она юркнула в темноту и исчезла. Я остался сидеть, привалившись спиной к стене, и думал о том, что если я могу управлять мышами, то, возможно, смогу управлять и кем-то покрупнее. Крысами. Или птицами. Или...

Я оборвал эту мысль. Не сейчас. Сначала — мыши. Потом — всё остальное.

На следующий день я нашёл вторую мышь.

Она была крупнее первой, с тёмной полосой на спине и глазами, в которых читалось не просто любопытство, а что-то похожее на агрессию. Когда я попытался посадить её в коробку, она укусила меня за палец. Не сильно — скорее предупредительно, — но достаточно, чтобы я понял: эта мышь не будет слушаться.

Я всё равно попробовал. ..Иди налево... Ничего. ..Иди направо... Мышь дёрнула носом и отвернулась. Я повторил — раз, другой, третий. На десятый раз она неохотно сделала шаг влево. На пятнадцатый — пошла, но медленно, как будто делала мне одолжение.

— Ты упрямая, — сказал я. — Уважаю.

Я понял важную вещь: разные особи имеют разную сопротивляемость ментальному воздействию. Эта мышь была сильнее первой — не физически, а ментально. Её сознание, пусть и примитивное, сопротивлялось активнее. Если переносить это на людей — а я был почти уверен, что принцип тот же, — то слабые охранники поддадутся контролю быстрее, чем сильные. Тайрон с его волей — в последнюю очередь. Хоторн с его сломанной психикой — в первую.

Это была полезная информация. Я знал, что ещё проверю её экспериментально, просто раньше я был слишком силён.

На третий день я попробовал самое сложное: двух мышей одновременно.

Первую — ту, что была послушной, — и вторую, упрямую. Я посадил их в коробку и попытался внушить им разные команды. ..Ты — налево. Ты — направо..

Ничего. Они просто сидели и смотрели на меня.

Я повторил. Ещё раз. И ещё. Голова начала болеть — глушилки давили, и любое ментальное усилие давалось в десять раз тяжелее, чем на свободе. Но я продолжал.

На восьмой раз первая мышь пошла налево.

На двенадцатый — вторая пошла направо.

На семнадцатый — они пошли одновременно, в разные стороны, как я и хотел.

Я откинулся на спину и уставился в небо. Я был вымотан так, будто пробежал марафон. Но я сделал это. Я управлял двумя сознаниями одновременно — пусть и мышиными, но одновременно.

— Вот так, — прошептал я в пустоту. — Ещё пара недель — и я заставлю вас танцевать чечётку.

Мыши, разумеется, не ответили. Они уже разбежались по углам коробки и занимались своими мышиными делами.

После обеда случился Хоторн.

Он появился в жилом блоке во время дневного осмотра. Обычно в это время он дежурил в другом крыле, но сегодня, видимо, поменялся сменами — или специально пришёл. Его лицо было красным, глаза — злыми, а костяшки пальцев, сжимающих дубинку, побелели от напряжения.

Он шёл прямо ко мне.

Я сидел на койке и читал книгу — единственную, которую удалось раздобыть в тюремной библиотеке. Потрёпанный томик Диккенса, «Большие надежды». Ирония ситуации от меня не ускользала. Я поднял глаза и встретил взгляд Хоторна.

— Объект 47, — процедил он. — Встать.

Я отложил книгу и встал. Медленно, без резких движений.

— Чем могу помочь?

— Ты знаешь, чем. — Он подошёл вплотную. От него пахло потом и дешёвым одеколоном. — То, что ты сказал в прошлый раз. Про моего отца.

— Я ничего не говорил про вашего отца.

— Врёшь! — Его голос сорвался на крик. Другие заключённые, находившиеся в блоке, замерли. Тайрон, сидевший на своей койке, начал медленно подниматься. — Ты сказал это при всех! Ты сказал, что он меня бил!

Я молчал. Я действительно сказал это — в тот момент, когда Хоторн в очередной раз унижал Марту. Я тогда ещё чувствовал эмоции людей, даже под глушилками, и уловил в нём эту застарелую, гнилую рану. И ударил по ней — словами, потому что кулаками не мог.

И это сработало.

Слишком хорошо сработало.

— Ты думаешь, ты умный? — Хоторн толкнул меня в грудь. Я отступил на шаг. — Думаешь, если ты телепат, то можешь читать меня, как книжку? Здесь ты никто! Ты — подопытная крыса! Ты...

— Хоторн! — раздался окрик с другого конца блока. Двое других надзирателей — пожилой сержант Майерс и молодой патрульный Дэвис — шли к нам. — Что здесь происходит?

— Ничего! — рявкнул Хоторн. — Я просто разговариваю с заключённым!

— Ты орёшь на весь блок, — сказал Майерс. — Отойди от него.

Но Хоторн уже не слушал. Он повернулся ко мне — и ударил. Кулаком в живот, под дых. Я согнулся, хватая ртом воздух. Потом второй удар — дубинкой по плечу. Я упал на колени.

— Вот так! — орал он. — Вот как я разговариваю с такими, как ты!

Я не сопротивлялся. Не потому что не мог — я кое-что умел даже без способностей. Валери учила меня. Но я знал: если я ударю в ответ, меня отправят в карцер. Или хуже — в третье крыло, туда, где банки.

Третий удар пришёлся по рёбрам. Четвёртый — по голове, но я успел прикрыться рукой. Перед глазами поплыли круги.

А потом Хоторна оттащили. Майерс схватил его за плечи, Дэвис — за руку с дубинкой. Хоторн вырывался, кричал что-то бессвязное, но они держали крепко.

— Успокойся! — рявкнул Майерс. — Ты что творишь?! Хочешь, чтобы тебя уволили?!

— Он... он сказал про моего отца! — голос Хоторна дрожал. — Он не имел права!

— Он заключённый, Хоторн. Он вообще не имеет права говорить. — Майерс повернулся ко мне. — А ты — в лазарет. Живо.

Дэвис помог мне подняться. Рёбра ныли, плечо горело, на губе была кровь. Но я улыбался. Потому что Хоторн только что проиграл. Он напал на заключённого без причины — на глазах у двух свидетелей. Его карьера в Лиссабоне только что закончилась.

— Ты доволен? — спросил Дэвис, когда мы шли по коридору. Он был молодой, может, года двадцать два, и в его голосе не было злобы — только усталость. — Ради чего это всё?

— Ради правды, — сказал я.

Он не ответил.

В лазарете мне обработали ссадины, перевязали рёбра и дали какую-то таблетку от боли. Пожилой врач работал молча, не глядя в глаза. Он был из тех, кто предпочитает не задавать вопросов.

Когда я вернулся в блок, Тайрон ждал меня у входа.

— Живой? — спросил он.

— Живой.

— Хоторна отстранили. Майерс доложил начальству. Говорят, его переведут в другой сектор или вообще уволят.

— Хорошо.

Тайрон помолчал. Потом сказал:

— Ты странный, Генри. Ты дал себя избить, чтобы убрать одного надзирателя. Это либо глупость, либо расчёт. Я ещё не понял, что именно.

— Может, и то, и другое.

Он хмыкнул и пошёл к своей койке. Я лёг на свою. Рёбра болели, но я был доволен. Хоторн больше не будет мучить Марту. И Картера. И остальных. Одной проблемой меньше.

На следующий день я увидел Голиафа.

Это было во время утренней прогулки. Мы сидели во дворе — кто читал, кто разговаривал, кто просто грелся на солнце, — когда со стороны грузового въезда послышался шум. Тяжёлый грузовик с открытым кузовом въехал на территорию базы. В кузове, пристёгнутая ремнями к металлической раме, лежала огромная туша.

Голиаф.

Я сразу узнал его — хотя видел только однажды, на площади в Арден-Флэтс. Тогда он был живой машиной смерти, неуязвимой и неумолимой. Теперь он был просто телом. Огромная груда мышц и металлических имплантов. Он не двигался. Глаза были открыты, но смотрели в никуда.

Заключённые притихли и подошли к ограждению, чтобы посмотреть. Охранники не препятствовали — видимо, зрелище было разрешённым.

— Это суперсолдат? — спросил Лео шёпотом.

— Да, — ответил я. — Думсдэй-два. Я его знаю.

— Он мёртв?

— Не знаю. Но выглядит не очень.

Грузовик остановился у входа в лабораторный корпус. Из здания вышли несколько человек в белых халатах, осмотрели тело и начали отдавать распоряжения. Голиафа отстегнули от рамы и перегрузили на медицинскую каталку — она жалобно заскрипела под его весом. Потом его увезли внутрь. В лабораторию.

Я смотрел ему вслед и думал. Если Голиафа не удалось вернуть в строй, зачем его привезли? Как списанное оборудование? Как материал для экспериментов?

И тут меня осенило. Банка. Мозг в банке. Лео говорил, что они пытаются создать управляемого телепата, подключённого к системе. Но что, если управляемый телепат — это только половина схемы? Что, если вторая половина — это тело? Пустое, безмозглое, но функциональное? Голиаф — идеальный кандидат. Его мозг был примитивным, почти животным. Если его отключить — останется только тело. Мощное, выносливое, с металлическими костями и усиленными мышцами. А если в это тело поместить мозг телепата — или подключить телепата дистанционно...

Мне стало холодно, несмотря на палящее солнце. Вот что они хотят сделать. Не просто посадить меня в банку. Они хотят дать мне тело. Послушное, управляемое — но не моё. Я стану Голиафом. Или кем-то похуже.

— Эй, — Тайрон тронул меня за плечо. — Ты чего? Побледнел.

— Ничего, — сказал я. — Просто задумался.

Он проводил грузовик взглядом и повернулся ко мне.

— Ты говорил, что знаешь эту тварь. Что она такое?

Я помолчал. Потом сказал:

— Это проект «Думсдэй». Генно-модифицированные солдаты, выращенные в пробирках. Их накачивают препаратами, укрепляют кости металлом, программируют через гипно-обучение. Они не чувствуют боли, не испытывают страха, не задают вопросов. Просто выполняют приказы. Я столкнулся с одним таким в Арден-Флэтс. Он разорвал бы меня голыми руками, если бы я не вырубил его ментально. А потом я столкнулся со вторым — в Лос-Анджелесе. Он перехватил ракету собой. Спас мне жизнь, сам того не желая.

Тайрон присвистнул.

— Ты вырубил такую тварь? Ментально?

— Да. Но тогда на мне не было глушилок. Сейчас я даже мышь с трудом контролирую.

— Мышь? — Он поднял бровь.

— Долгая история.

Тайрон посмотрел на лабораторный корпус, где скрылся Голиаф. Потом на меня.

— Значит, они хотят сделать такую же тварь, но с твоими мозгами.

— Похоже на то.

— И что ты собираешься делать?

— Пока не знаю. — Я смотрел на серые стены лаборатории. — Но точно не собираюсь становиться чьей-то марионеткой.

Тайрон хмыкнул. Что-то в его взгляде изменилось — он смотрел на меня не как на странного бухгалтера, а как на кого-то, с кем стоит считаться.

— Если что — я с тобой, — сказал он. — Не потому что ты мне нравишься. А потому что я лучше сдохну здесь, чем стану чьей-то банкой с мозгом.

Я кивнул. В этой тюрьме союзники были нужнее, чем способности.

На следующий день я пошёл в библиотеку.

Она находилась в конце коридора, в маленькой комнате без окон. Три стеллажа с книгами — старыми, потрёпанными, в основном детективы и вестерны, — и несколько столов. Библиотекарем был старик по имени Уолтер, один из заключённых. Он был здесь дольше всех — десять лет, как он сам говорил. Его способность была бесполезной с точки зрения ЦРУ: он чувствовал ложь. Просто чувствовал, когда ему врали. За десять лет он услышал столько вранья от охранников, учёных и других заключённых, что почти разучился удивляться.

Я пришёл менять Диккенса на что-нибудь полегче и застал там двоих из соседнего блока. Одного я уже видел во дворе — высокий латиноамериканец с татуировкой на шее, кажется, пирокинетик. Второй был новеньким — худой парень в очках, которого я раньше не встречал.

Уолтер кивнул мне и вернулся к книге. Латиноамериканец — его звали Рамирес — скользнул по мне взглядом и отвернулся. А парень в очках заговорил:

— Ты 47-й? Телепат?

— Допустим, — сказал я.

— Я — Симмонс. — Он протянул руку, но тут же отдёрнул, вспомнив, что рукопожатия здесь не в чести. — Я слышал, ты выжег пятерых у больницы.

— Слухи преувеличены. Их было четверо. Пятый убежал.

Симмонс нервно усмехнулся.

— Я здесь всего неделю. Меня взяли в Сан-Диего. Я умею чувствовать электричество — не управлять, просто чувствовать. Глушилки для меня как пытка. Я слышу их постоянно — гул, как от трансформатора. — Он потёр виски. — Говорят, третье крыло расширяют. Вчера привезли новое оборудование. Какие-то контейнеры с азотом.

Я насторожился.

— Откуда знаешь?

— Видел из окна во время прогулки. И Уолтер слышал, как надзиратели говорили — «скоро пополнение, готовьте лабораторию».

Уолтер, не поднимая глаз от книги, добавил:

— Раз в полгода приезжает комиссия из Пентагона. Они смотряют результаты. Если результатов нет — начинают резать. В прямом смысле.

В библиотеке стало тихо. Рамирес, молчавший до этого, сказал:

— В прошлый раз забрали троих. Они не вернулись. Потом была комиссия, и генералы хлопали друг друга по плечам. Значит, результаты появились.

Я стоял, опираясь на стеллаж, и переваривал услышанное. Комиссия из Пентагона. Новое оборудование. Контейнеры с азотом. Голиаф в лаборатории. Всё сходилось к одной точке — они готовятся к активной фазе. И у меня, похоже, меньше времени, чем я думал.

— Спасибо за информацию, — сказал я.

— Не за что, — ответил Симмонс. — Просто... если ты что-то задумал, дай знать. Я не боец, но я могу предупредить. Я чувствую электричество — и глушилки в том числе. Если их отключат, я узнаю первый.

Я кивнул. Ещё один союзник. Слабый, но полезный.

В ту ночь, после отбоя, когда глушилки снизили мощность и в блоке воцарилась та особая тишина, какая бывает только в тюрьмах, Лео снова заговорил.

Он сидел на своём верхнем ярусе, свесив ноги, и его шёпот разносился по всему блоку.

— Ты спрашивал про побеги, новенький. Я расскажу.

Я лежал на койке, закинув руки за голову, и слушал. Другие заключённые тоже притихли — даже Тайрон перестал храпеть.

— Первый был года три назад, — начал Лео. — Парень по имени Маркус. Телекинетик, сильный. Он мог поднимать до ста килограммов — не так много, как Тайрон, но достаточно. Он три месяца тренировался по ночам. И однажды ночью просто вырвал решётку из стены. Голыми руками. Вернее, силой мысли.

— И что? — спросил кто-то.

— Его застрелили у ворот. Он проломил стену, прошёл через двор, даже вырубил одного охранника — просто швырнул его об стену. Но у ворот стояли двое с автоматами. Он не успел.

В блоке стало тихо. Лео продолжил:

— Второй была женщина. Эмпат, как Марта, только сильнее. Она могла не просто чувствовать эмоции — она могла их менять. Медленно, незаметно. Она два месяца обрабатывала одного из охранников. Внушала ему симпатию, потом — доверие, потом — желание помочь. И однажды ночью он открыл ей дверь.

— И она сбежала? — спросил я.

— Почти. Она дошла до второго поста. Но там была вторая дверь — с кодовым замком. Охранник не знал код. И сигнализация сработала. — Лео помолчал. — Охранника уволили. Или хуже. А её отправили в третье крыло. С тех пор глушилки и поставили. И третье крыло расширили.

— Значит, нужен план, который учтёт и глушилки, и суперсолдата, и сигнализацию, — сказал я.

— Именно, — подтвердил Лео. — Но никто пока такого не придумал.

Я лежал и смотрел в потолок. Маркус пробовал силу — и проиграл. Эмпат пробовала хитрость — и тоже проиграла. Значит, нужно что-то другое. Не сила и не хитрость по отдельности. А комбинация.

Я начал мысленно составлять список. Что у меня есть? Слабые, но растущие способности. Тайрон с его телекинезом. Симмонс с его чувством электричества. Картер с его видениями. Лео со знанием тюремных слухов. Марта с её эмпатией. Рамирес с пирокинезом.

По отдельности — ничего. Вместе — армия.

Я закрыл глаза и начал прокручивать в голове план тюрьмы — всё, что успел запомнить за полторы недели. Посты охраны. Расположение глушилок. Двери. Кодовые замки. Ворота. Лабораторный корпус. Грузовой въезд.

Это было похоже на решение уравнения. Сложного, со многими неизвестными. Но я был хорош в математике. В конце концов, я был айтишником.

В тот вечер я долго не мог уснуть. Лежал на койке, смотрел в потолок и думал.

О Валери. Где она сейчас? Добралась ли до Ларса? Жива ли? Я представлял, как она едет через пустыню на полицейской тачке. Как сжимает в кармане револьвер и как стреляет без ошибок в тире. Как смотрит на дорогу и думает обо мне.

— Я выберусь, — прошептал я в темноту. — Обещаю. Я выберусь, и мы найдём этот домик у океана. С верандой. Как ты хотела.

Где-то под потолком мигнула красным огоньком глушилка. Где-то в коридоре лязгнула дверь. Где-то в лаборатории безмозглое тело Голиафа ждало своего нового хозяина.

Я закрыл глаза и начал считать мышей.

На двадцать третьей я уснул.

От лица Колфилда

Кабинет начальника базы «Лиссабон» был обшит дубовыми панелями — единственная комната во всём комплексе, которая не выглядела как бетонный мешок. Генерал Тёрнер, грузный мужчина с багровым лицом и седым ёжиком волос, сидел за столом и смотрел на Колфилда так, как смотрят на таракана, которого ещё не решили раздавить.

— Вы обещали мне работающего суперсолдата, Колфилд. Вы помните это?

— Так точно, сэр.

— Вы обещали, что Думсдэй-два будет восстановлен в течение недели. Прошло полторы. Где он?

Колфилд стоял навытяжку, глядя в стену над плечом генерала. Он ненавидел это — стоять и оправдываться, — но выбора не было.

— В лаборатории, сэр. Наши специалисты пытаются реактивировать его нервную систему. Но после того, что Маллой сделал с ним в Арден-Флэтс... это сложно.

— Сложно? — Тёрнер побагровел ещё больше. — Вы знаете, сколько стоит один суперсолдат? Четыре миллиона долларов, Колфилд. Четыре миллиона из бюджета налогоплательщиков. И вы превратили его в овощ!

— Это сделал Маллой, сэр. Не я.

— Маллой. — Тёрнер откинулся в кресле. — Тот телепат, которого вы взяли в Лос-Анджелесе, потеряв при этом Думсдэй-три? Кстати, о нём — где он?

— В жилом блоке, сэр. Под глушилками. Мы проводим тесты.

— Тесты. — Генерал скривился. — Вы понимаете, что через две недели к нам приезжает комиссия из Пентагона? Они хотят видеть результаты. Конкретные. Не графики, не отчёты — результаты. А у нас два списанных суперсолдата, одна выжженная ищейка и телепат, который отказывается сотрудничать.

— Он не отказался, сэр. Он сказал «я подумаю».

— «Я подумаю»! — Тёрнер хлопнул ладонью по столу. — Вы что, в бирюльки с ним играете?! Он — заключённый! Вы можете делать с ним всё, что угодно! Примените протокол двенадцать!

Колфилд поморщился. Протокол двенадцать был крайней мерой — прямое хирургическое вмешательство в мозг с целью подавления воли. После него объект становился послушным, но терял большую часть способностей. Это был топор вместо скальпеля.

— Сэр, если мы применим протокол двенадцать, мы потеряем его как телепата. А он — сильнейший из всех, кого мы когда-либо брали. Он выжег нашу лучшую ищейку. Он контролировал Думсдэй-три на расстоянии. Он уничтожил шестерых байкеров, не прикасаясь к ним. Если мы сможем заставить его работать на нас добровольно — это будет прорыв.

— «Добровольно», — фыркнул Тёрнер. — Вы оптимист, Колфилд. Это вас погубит.

— Возможно, сэр. Но я прошу ещё две недели. Если за это время я не получу от Маллоя согласия — можете отдавать его в лабораторию. Делайте с ним что хотите.

Генерал долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Две недели. Не больше. И за это время реанимируйте Голиафа. Хотя бы покажите, что он может стоять и ходить. Комиссия должна увидеть хоть что-то.

— Так точно, сэр.

Колфилд вышел из кабинета и прикрыл за собой дверь. В коридоре он остановился, достал платок и вытер лоб. Две недели. У него было две недели, чтобы сломать самого сильного телепата в истории. Или чтобы убедить начальство, что Думсдей реально работает.

Он направился в лабораторный корпус, но по дороге его перехватил лаборант Фрэнк. Фрэнк выглядел взволнованным.

— Сэр, я должен доложить. Это касается Объекта 47.

— Что с ним?

— Мы проанализировали данные за последние полторы недели. Его мозговая активность под глушилками... она растёт. Медленно, но стабильно. Похоже, он адаптируется быстрее, чем любой другой объект в истории проекта.

Колфилд остановился.

— Насколько быстрее?

— Намного. Обычный телепат привыкает к глушилкам за два-три месяца. Некоторые — за полгода. У Объекта 47 адаптация идёт в пять раз быстрее. Ещё пара недель — и стандартные глушилки перестанут его держать.

Колфилд почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Почему вы не доложили раньше?

— Мы хотели убедиться, что это не ошибка измерений. Но теперь уверены. — Фрэнк протянул ему папку с графиками. — Вот, смотрите. Здесь — первая неделя. Здесь — вторая. Видите рост?

Колфилд просмотрел графики. Всё верно. Кривая ползла вверх — медленно, но неумолимо.

— Увеличьте мощность глушилок в его секторе, — сказал он. — И поставьте дополнительные генераторы. Я не хочу, чтобы он вышел из-под контроля.

— Сэр, если мы увеличим мощность, это может повредить другим заключённым в его блоке. У них нет такой адаптации. Для них это будет...

— Мне плевать на других заключённых! — рявкнул Колфилд. — Если Маллой выйдет из-под глушилок хотя бы на минуту, он может устроить то же, что устроил в больнице. Вы этого хотите?

Фрэнк побледнел и покачал головой.

— Выполняйте, — сказал Колфилд. — И держите меня в курсе. Если адаптация ускорится — докладывайте немедленно.

Он развернулся и пошёл дальше по коридору. В голове крутилась одна мысль: две недели, которые дал ему генерал — это оптимистичный срок. На самом деле у него было гораздо меньше времени.

Маллой адаптировался. И когда адаптация завершится — Лиссабон станет не тюрьмой для телепата, а его охотничьими угодьями.

Колфилд не знал, что в этот самый момент Маллой лежал на койке в своём блоке, считал мышей и планировал побег. Он не знал, что телепат уже нашёл союзников. Не знал, что где-то в пустыне по шоссе номер десять едет жёлтый Шевроле.

Но он знал главное: время работает против него. И это его пугало больше всего.

Глава 3. В которой я соглашаюсь, а потом устраиваю ад

От лица Генри

Колфилд вызвал меня на третий день третьей недели.

Я уже привык к комнате для допросов — бетонные стены, стол, два стула, лампа под потолком. Но на этот раз всё было иначе. В углу стояли двое охранников с автоматами — не для протокола, для демонстрации. А сам Колфилд не сидел за столом, а стоял у стены, скрестив руки. Его лицо было серым от усталости, под глазами залегли тени, но взгляд оставался цепким.

— Добрый день, Маллой, — сказал он. — Ваше время вышло.

— В каком смысле? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— В прямом. Генерал Тёрнер поставил ультиматум. Завтра утром вас переводят в третье крыло. Там с вами будут работать... более плотно.

Перед глазами встали банки — стеклянные, с зеленоватым раствором. Я сглотнул.

— Я думал, у меня ещё время.

— Оно было. Теперь нет. — Он отлепился от стены и подошёл к столу. — Ваша адаптация к глушилкам ускорилась. Ещё немного — и вы бы вышли из-под контроля. Мы не можем рисковать.

Я молчал, лихорадочно соображая. Если меня переведут завтра — всё кончено. План побега ещё не готов. Союзники не скоординированы. Глушилки работают на полную.

Нужно было выиграть время.

— Хорошо, — сказал я. — Я согласен.

Колфилд замер.

— Что?

— Я согласен сотрудничать. Вы хотели, чтобы я стал командиром ваших суперсолдат? Я стану. Только дайте мне ещё пару дней. Мне нужно... подготовиться.

Он смотрел на меня долго, очень долго. Я чувствовал, как он пытается понять — вру я или нет. Без способностей я не мог прочитать его мысли, но видел, как желваки ходят под кожей.

— Вы лжёте, — сказал он наконец.

— Возможно. А возможно — нет. У вас есть способ проверить? Ищейки у вас больше нет. Глушилки блокируют мои способности, но не ваши сомнения.

Он усмехнулся — невесело, криво.

— Хорошо, Маллой. Я дам вам два дня. Не из доверия — из практичности. Если вы действительно согласитесь — это лучший исход для всех. Если нет — третье крыло никуда не денется.

Он кивнул охранникам, и меня увели.

Вернувшись в блок, я лёг на койку и уставился в потолок. Два дня. У меня было два дня, чтобы сделать то, что никто не делал за всю историю Лиссабона.

Я закрыл глаза и начал считать мышей.

Их было много. Очень много.

Остаток дня я провёл, обходя блок и собирая свою армию. Не людей — с людьми предстояло поговорить позже. Сначала — мыши. Я ходил по коридорам, по углам, заглядывал в щели и трещины в бетоне. Каждую, кто откликался на мой зов, я запоминал — не по именам, у мышей нет имён, а по ощущениям. Вот эта — смелая, та, что первой пошла налево. Вот эта — упрямая, та, что сопротивлялась дольше всех. Вот эта — новая, молодая, ещё не обученная, но любопытная.

К ночи у меня было двадцать три мыши. Двадцать три крошечных сознания, готовых выполнять мои команды. Я собрал их в углу двора — последняя прогулка перед отбоем — и провёл генеральную репетицию. «Ты — грызёшь здесь. Ты — здесь. Ты — ждёшь сигнала». Они смотрели на меня чёрными бусинками глаз и, кажется, понимали.

Потом настал черёд людей.

Симмонса я нашёл в библиотеке. Он сидел за столом, обхватив голову руками — после целого дня под усиленными глушилками у него раскалывалась голова. Я сел напротив.

— Симмонс. Сегодня ночью, когда глушилки лягут — ты узнаешь первый. Ты почувствуешь это раньше, чем кто-либо. Когда это случится — скажешь всем: «Бегом». Понял?

Он поднял на меня глаза — красные, уставшие, но в них зажёгся огонёк.

— Ты серьёзно? Ты можешь их отключить?

— Не все. Часть. Но этого хватит.

Он кивнул. Медленно, но уверенно.

— Я сделаю. Я почувствую.

Марту я нашёл на вечерней раздаче ужина. Она сидела в углу, сгорбившись, и выглядела так, будто её не били, а просто перестали замечать — что было почти хуже. Я присел рядом.

— Марта. Мне нужна твоя помощь.

— Я не боец, — сказала она тихо. — Я даже не могу защитить себя.

— Мне не нужен боец. Мне нужно, чтобы ты притупила бдительность охранника у нашего блока. Не усыпить, не открыть дверь — просто чтобы он замешкался. На пару секунд.

Она посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы.

— Я попробую. После того, что было с Хоторном... я думала, что больше никогда не смогу. Но я попробую.

Я сжал её руку. Она была холодной и хрупкой.

— Ты сильнее, чем думаешь, Марта. Ты выжила здесь. Это уже победа.

Лео я поймал в коридоре по пути в блок. Он, как всегда, выглядел так, будто знает всё на свете и ещё немного сверху.

— Лео. Если я не дойду — расскажи всем, что здесь было. Пусть газеты узнают. Пусть они не смогут это замять.

Он усмехнулся.

— Ты что, в героя решил поиграть, 47-й?

— Нет. Просто хочу, чтобы эти ублюдки ответили за всё.

Он перестал улыбаться. Посмотрел на меня — серьёзно, без обычной своей скользкости.

— Я расскажу. Даже если меня убьют — я найду способ. Обещаю.

И наконец — Картер. Он сидел в своём углу, рисовал палочкой на песке те же символы, что и всегда. Когда я подошёл, он не поднял головы.

— Ты говорил про бурю, — сказал я. — Что ты видел?

Он замолчал. Палочка замерла в его руке.

— Будет дым, — сказал он наконец. — Много дыма. Иди сквозь него. И не оглядывайся.

— Это всё?

— Этого достаточно.

Он больше ничего не сказал.

Ночь наступила быстро. Отбой. Глушилки, как обычно, чуть снизили мощность — ровно настолько, чтобы заключённые могли уснуть. Я лежал на койке и ждал. Тайрон — на соседней. Он не спал, я знал это по его дыханию.

— Ты готов? — спросил я тихо.

— Всегда готов, — ответил он. — Только скажи когда.

Я закрыл глаза и позвал мышей.

Они пришли — серые тени, скользящие вдоль плинтусов. Десять, пятнадцать, двадцать три. Я вёл их через лабиринт стен, чувствуя каждую как крошечный огонёк. В одной точке мышь испугалась шума — где-то хлопнула дверь, — и я мягко успокоил её: «Тихо. Всё хорошо. Иди дальше». В другой точке провод оказался не тем — я почувствовал это по слабому электрическому гулу и спешно перенаправил мышь: «Нет, не этот. Левее. Вот этот».

Они полезли в короба. Я дал им образ — провод, зуб, грызть. И они начали.

Первую минуту ничего не происходило. Я лежал и считал удары сердца. Десять. Двадцать. Тридцать.

Потом — треск.

Вспышка озарила дальний угол блока. Запах горелой изоляции. Глушилки на дальней стене мигнули красным и погасли. Потом — ещё одна. И ещё.

Давление на сознание ослабло. Я вдохнул полной грудью — и почувствовал, как способности возвращаются. Не все. Не сразу. Но достаточно.

— Глушилки легли! — крикнул Симмонс, вскакивая с койки. — Я чувствую! Они отключаются! Бегом!

Заключённые начали просыпаться.

— Что за... — Тайрон сел на койке. — Как ты это сделал?

— Мыши, — сказал я. — Подъём.

Он понял мгновенно. Вскочил, огляделся. Красные огоньки на стенах гасли один за другим, как новогодняя гирлянда.

— Дверь, — сказал я. — Открой дверь.

Тайрон повернулся к металлической двери блока. Он вытянул руку — и дверь задрожала. Потом выгнулась наружу, как консервная банка. Потом вылетела вместе с петлями и врезалась в стену коридора.

— Чёрт, — сказал Тайрон, глядя на свою ладонь. — Я забыл, каково это.

— Потом насладишься. — Я уже был на ногах. — Все, кто хочет жить — за мной!

Мы шли по коридору — я впереди, за мной Тайрон, Симмонс, Лео, Марта, Рамирес, Картер и десятки других. Впереди горел свет — тусклый, аварийный. Когда мы проходили мимо очередной глушилки, Тайрон выдирал её из стены вместе с пучком проводов, и искры летели во все стороны.

— Ты когда-нибудь думал, что будешь вот так идти? — спросил он вдруг.

— В смысле?

— Ну, не сидеть в офисе, не считать цифры, а ломать стены и вести за собой людей.

Я усмехнулся.

— Нет. Я думал, что умру скучной смертью в скучной квартире. Но судьба распорядилась иначе.

Тайрон помолчал. Потом сказал — тихо, почти про себя:

— У меня была дочь. Когда меня забрали, ей было четыре. Сейчас, наверное, уже семь. Я даже не знаю, жива ли она.

Я не ответил сразу. Мы прошли ещё несколько шагов.

— У меня есть женщина, — сказал я наконец. — Валери. Она сейчас где-то там, в пустыне, ищет меня. Я не знаю, увижу ли её снова. Но я иду.

Тайрон посмотрел на меня. Кивнул. Мы поняли друг друга без слов.

Коридор. Поворот. Ещё один. Мы приближались к главному выходу. Охрана уже поднялась по тревоге — где-то выла сирена, где-то топали ботинки. Но нас было слишком много. Одиночных охранников Тайрон просто сшибал с ног телекинезом — они отлетали, как кегли. Двоих обезоружили и забрали оружие. Третьего Марта заставила замешкаться — он стоял и смотрел в стену, пока мы пробегали мимо.

И тут я услышал его — звук, который не спутаешь ни с чем. Пулемётная очередь.

У ворот, перекрывая проход, стоял Дэвис — молодой охранник, что оттаскивал Хоторна. За его спиной был пулемёт — крупнокалиберный, на треноге, с лентой патронов, уходящей в металлический ящик. А перед пулемётом — бетонное заграждение, за которым сидели двое стрелков.

— Стоять! — крикнул Дэвис. — Всем стоять, или открываем огонь!

Толпа замерла. Эйфория прошла, и люди вспомнили, что они — всего лишь заключённые, а не солдаты. Кто-то попятился. Кто-то прижался к стене.

— Тайрон, — сказал я. — Ты можешь выдрать кусок стены?

Он посмотрел на кирпичную кладку справа от себя. Потом — на меня.

— Попробую.

Он упёрся ладонями в стену, закрыл глаза. Мышцы на его руках вздулись — не от физического усилия, от ментального. Кирпичи задрожали. Потом — треснули. Потом — целый кусок кладки, метра два в ширину, вырвался из стены и повис в воздухе, поддерживаемый его волей.

— Вперёд, — прохрипел он. — За мной.

Мы пошли. Тайрон — впереди, прикрываясь кирпичным щитом. Я — сразу за ним, пригнувшись. Пулемёт ударил очередью. Пули вгрызались в кирпичи, выбивая крошку, рикошетили от стен. Кирпичная пыль летела в лицо, забивалась в нос, в глаза. Тайрон шатался, но шёл. Щит накренился — одна из пуль выбила угол, и он начал разваливаться.

— Я... не... уроню... — прорычал Тайрон.

Я вложил в него всё, что мог — не телекинез, я не умел, а волю, поддержку, энергию. «Держись. Ещё немного».

— Ещё три метра, — сказал я. — Два. Один.

Я высунулся из-за щита и посмотрел на пулемётчика. Он был близко — метрах в трёх. Совсем молодой, лет девятнадцати, с прыщавым лицом и расширенными от страха глазами. Ему было так же страшно, как и нам. Но он продолжал стрелять.

Глушилка рядом с ним всё ещё работала — я чувствовал её давление, как комок ваты в голове. Но после двух недель адаптации и после того, как половина глушилок вырубилась, этого было недостаточно.

Я пробил шум. Ударил ментально — не тонко, не изящно, а грубо, как кувалдой. Пулемётчик замер. Его глаза остекленели. Из носа потекла тонкая струйка крови. Он рухнул на пол.

Пулемёт замолчал.

Я посмотрел на его лицо — мальчишка, совсем мальчишка. «Я снова это сделал». Но времени на рефлексию не было — толпа напирала сзади.

— Вперёд! — заорал я. — Все вперёд!

Толпа хлынула через пост. Тайрон рухнул на колени, и кирпичный щит рухнул вместе с ним. Я подхватил его под руку.

— Вставай. Мы почти вышли.

— Не могу, — прохрипел он. — Всё... я пуст.

— Обопрись на меня!

Он встал. Мы пошли дальше.

Двор встретил нас прожекторами и сиренами. Охрана открыла огонь с вышек. Заключённые падали — кто-то раненый, кто-то мёртвый. Но нас было слишком много. Хаос захлестнул базу.

Я видел всё как в замедленной съёмке.

Вот Лео — тощий болтун, которого я знал только по ночным разговорам, — вскинул трофейный автомат и прицельно, почти профессионально, сбил прожектор на дальней вышке. Стекло брызнуло осколками, свет погас. «Кто бы мог подумать», — мелькнула мысль.

Вот Марта — пожилая женщина, которую Хоторн унижал за расстёгнутую пуговицу, — стояла у стены и смотрела на огонь. Она не бежала. Она улыбалась. Впервые за всё время, что я её знал, она выглядела не сломленной.

Вот Рамирес — высокий латиноамериканец с татуировкой на шее, слабый пирокинетик, которого я видел в библиотеке, — стоял у стены и медитировал на большую металлическую бочку с керасином на входе в вышку. Такие бочки стояли по всей базе — керосин использовали для заправки генераторов, армейских грузовиков и чёрт-его-знает зачем ещё. Рамирес вытянул руку. Его лицо исказилось от напряжения — способности были слабыми, но он копил эту ярость три года. Бочка вспыхнула. Огненный шар взметнулся в ночное небо, осветив весь двор, вышку, охранников на ней. Керосин потёк по бетону огненной рекой, и люди в форме бросились врассыпную.

Рамирес смеялся — жутко, безумно, как человек, который слишком долго ждал этого момента.

А потом я увидел, как незнакомый заключённый — я даже не знал его имени — упал. Пуля с вышки попала ему в спину. Он лежал на бетоне и смотрел в небо, и никто не остановился. Толпа текла мимо, как река, и он остался лежать там — один, под звёздами.

Кто-то уже завладел оружием убитых охранников и стрелял в ответ. Кто-то тащил пулемёт. Кто-то угонял джип, залезая в кабину прямо на ходу. Прожектора гасли один за другим. Вышки рушились. Сирены выли.

Это был ад. Настоящий, кровавый, первобытный. И в этом аду я тащил Тайрона к воротам.

У ворот нас ждал грузовик — тот, что привозил продукты на базу. Водитель лежал на земле без сознания — кто-то из заключённых уже позаботился о нём. Я втащил Тайрона в кузов. Он был без сознания — пуст, как выжатый лимон. Но жив.

— Залезайте! — крикнул я остальным. Симмонс, Марта и ещё несколько человек забрались в кузов. Кто-то — я не знал его имени — сел за руль и завёл двигатель.

Я оглянулся на базу. Дым поднимался над Лиссабоном, подсвеченный пламенем. Вертолётов ещё не было — но они будут. Через час, может, два. А пока — хаос, свобода и ночь.

— Генри! — крикнул Лео, пробегая мимо с автоматом в руках. — Ты куда?!

— На трассу, — ответил я. — Бывай, Лео. Расскажи им всё.

Он кивнул и исчез в дыму.

Грузовик рванул с места.

Он трясся по пустынной дороге минут двадцать, пока не заглох. Бензин кончился, отъехали мы прилично, но недостаточно, чтобы быть в безопасности. Мы вылезли — я, Симмонс, и ещё десяток человек — и разбрелись в разные стороны. Дальше каждый сам за себя.

— Прощай, 47-й, — сказал Симмонс, пожимая мне руку. — Если бы не ты, я бы сдох в этом блоке.

— Ты сам себя спас, — ответил я. — Я только дал сигнал.

Он ушёл на юг. Остальные — кто куда. Тайрона подхватили двое парней, пообещали дотащить до ближайшего городка. Я остался один.

Пустыня была холодной и бесконечной. Звёзды висели над головой, как серебряные гвозди. Где-то позади догорала база «Лиссабон». Где-то впереди была дорога.

Я шёл и думал о Валери. О том, как она держала револьвер, целясь в байкеров. О том, как сказала: «Ты не чудовище, Генри». О том, как касалась моей щеки в больничной палате.

«Я иду, — думал я. — Я иду к тебе».

К рассвету я вышел на шоссе.

Трасса была пустой — ни машин, ни людей, ни признаков цивилизации. Я сел на обочину и стал ждать. Через полчаса показался грузовик — старый, потрёпанный Форд с прицепом. Я потянулся к сознанию водителя. Глушилок не было. Я был слаб, истощён, но способности вернулись полностью. Это было как глоток воды после долгой жажды — чувствовать чужое сознание, касаться его, влиять на него.

«Ты не видишь меня. Ты просто едешь по своим делам. А на следующей остановке ты не заметишь, как в багажнике появится попутчик».

Водила — пожилой мексиканец в ковбойской шляпе — кивнул сам себе и продолжил крутить руль. Когда он притормозил у обочины, чтобы проверить крепление прицепа, я залез в багажник и закрыл крышку изнутри.

Грузовик тронулся. Я лежал среди каких-то ящиков, пахнущих луком и картошкой, и смотрел в щель. В небе уже кружили вертолёты. По встречной полосе пронеслись джипы с военными. Где-то выла полицейская сирена. Впереди, на востоке, занимался рассвет — оранжевый, пыльный, пустынный.

База «Лиссабон» перестала быть секретом. Завтра о ней напишут газеты, послезавтра — снимут репортажи, через неделю сенаторы будут вызывать генералов на ковёр и спрашивать, какого чёрта ЦРУ держало в пустыне тюрьму для людей со сверхспособностями.

Но это будет завтра.

А сегодня я лежал в багажнике грузовика, смотрел на проплывающие в щели облака и думал о том, что где-то там, в пустыне, есть женщина, которую я люблю. И я еду к ней.

Я закрыл глаза. Мыши, которые помогли мне сбежать, остались в Лиссабоне. Я надеялся, что они выбрались. Они заслужили обильный корм до самой смерти.

Водила грузовика так и не узнал, что вёз пассажира. Когда он остановился на заправке через двести миль, я тихо выскользнул из багажника и растворился в ночи, одетый в запасной комплект его старой одежды.

Свобода пахла бензином и пустыней.

Это был лучший запах в моей жизни.

От лица Валери

Схрон Ларса находился в пустыне Мохаве — в том месте, где Валери никогда не была, но о котором много слышала от Генри. Сол вёз её двое суток. Они останавливались только для того, чтобы заправиться и дать Валери отдохнуть — рана ещё давала о себе знать, и долгая дорога выматывала её больше, чем она готова была признать.

Ларс встретил их у ворот ранчо — высокий, тощий, с обветренным лицом и глазами, которые видели больше, чем хотели бы. Он молча выслушал Валери, молча кивнул Солу и молча провёл их в дом.

— Генри рассказывал о вас, — сказала Валери, когда они сели за стол. — Он говорил, что вы знаете всё про военные базы, проекты и серых.

— Серые — это не главное, — ответил Ларс. — Главное — то, что они оставили. — Он встал и жестом позвал за собой.

Подвал под ранчо оказался не подвалом, а настоящим арсеналом. Стеллажи уходили под потолок, заставленные приборами и оружием, какого Валери никогда не видела. Короткие трубки с рукоятками, собранные явно вручную. Коробочки с проводами, перепаянные армейские рации, кустарные приборы, назначение которых она даже не могла определить.

— Мы называем их «пушки Теслы», — сказал Ларс, беря в руки одну из трубок. — Работают от обломков. Бьют электрическим разрядом на расстоянии до десяти метров. Не убьёт, но вырубит надолго. Вот эту штуку я сделал сам — из армейского радара и куска обшивки, который нашёл в пустыне пятнадцать лет назад. — Он кивнул на прибор, похожий на гибрид антенны и винтовки. — Она бьёт дальше и точнее, но требует подзарядки.

Валери осторожно взяла пушку Теслы в руки. Она была лёгкой, почти невесомой, и слегка вибрировала, как будто внутри что-то жило.

— Сколько у вас такого?

— Достаточно, чтобы вооружить небольшой отряд. Но проблема не в количестве. Проблема в том, что каждая пушка использует частицу обломка. А обломки — это не бесконечный ресурс. Когда частица истощается, оружие становится бесполезным. — Он помолчал. — Впрочем, это не единственная проблема.

Он подвёл её к дальней стене, где на отдельном стеллаже лежали предметы, не похожие на оружие. Маленькие серебристые диски. Перламутровые пластины, переливающиеся в тусклом свете лампы. И то, что выглядело как шар размером с кулак — тёмный, матовый, поглощающий свет.

— Это не оружие. Это... мы не знаем, что это. Коммуникаторы, навигационные приборы, части какого-то большого механизма или что-то, чьё назначение мы не можем оценить из-за своей отсталости? Одно мы знаем точно: когда включаются глушилки ЦРУ, эти штуки начинают светиться.

Валери нахмурилась.

— То есть они реагируют на глушилки?

— Да. И не только реагируют. Один наш парень — он был слабым телепатом, его уже нет в живых, — сказал, что эти штуки «поют». Издают звук на частоте, которую не слышит обычное ухо. И когда поют они — глушилки начинают сбоить.

Валери переваривала услышанное. Если у Ларса есть технология, способная глушить глушилки — это меняло всё. Это означало, что она может вытащить Генри.

— Вы дадите мне это? — спросила она.

Ларс посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

— Дам. Но сначала ответь на вопрос: зачем тебе это? Ты одна. Ты ранена. Твой друг в тюрьме, о которой никто не знает. Что ты собираешься делать — штурмовать базу ЦРУ в одиночку?

— Нет, — сказала Валери. — Я собираюсь найти его. А потом — мы вместе решим, что делать дальше.

Ларс усмехнулся.

— Генри говорил, что ты упрямая. Он не преувеличивал.

Он взял с полки один из серебристых дисков и протянул ей.

— Держи. Это — маячок. Когда окажешься рядом с базой, он начнёт светиться. Чем ближе — тем ярче. Он не отключает глушилки, но он чувствует их издалека. Поможет найти вход.

Валери сжала диск в ладони. Он был холодным и гладким, как речная галька.

— Спасибо.

— Не за что. Когда найдёшь Генри — возвращайтесь. У меня есть ещё кое-что, что может вам пригодиться. Пушки, глушилки для глушилок и пара контактов в Вашингтоне. Но это потом. Сначала — найди его.

Вечером Валери вышла на крыльцо. Сол сидел в машине, проверял карту. Ларс возился в подвале. Пустыня дышала холодом, и звёзды висели низко над головой.

Она думала о Генри. О том, как он сидел с ней в Сан-Исидро и рассказывал про Ларса — «сумасшедший старик с подвалом, полным инопланетного железа». Тогда это звучало как байка. Теперь она держала в кармане частицу этого железа.

— Я иду, — прошептала она в темноту. — Жди.

Через два дня они добрались до Топанги.

Валери ожидала увидеть коммуну хиппи — такой, какой её описывал Генри: грязной, хаотичной, но по-своему живой. Вместо этого она увидела руины. Трейлеры были разбиты, палатки порваны, кострище завалено мусором. На месте, где когда-то был барак, стоял старый школьный автобус с выбитыми окнами, из которого доносилась музыка — хриплая, дёрганая, как из сломанного приёмника.

Вместо хиппи здесь были байкеры.

Не «Ястребы» — те были мертвы или разбежались. Это была другая банда, поменьше и не являющаяся частью организованной преступности. Валери насчитала человек восемь. Они сидели у костра, пили пиво и громко ржали над чем-то. При виде незнакомой женщины — чернокожей, высокой, в потёртой куртке — они замолчали.

— Эй, детка, — протянул один из них, поднимаясь. Он был бритый, с татуировкой змеи на шее. — Ты заблудилась?

— Я ищу человека, — сказала Валери. — Сумасшедшего Сэма. Он здесь?

— Сэм? — Бритый переглянулся с остальными. — А, этот псих. Он там, у ручья, со своими шариками. А ты кто такая?

— Я его знакомая.

— Знакомая, — повторил он, растягивая слово. — А я тебя раньше здесь не видел. Может, познакомимся поближе?

Он подошёл ближе. От него пахло пивом, потом и ещё чем-то — сладковатым, химическим.

— Не стоит, — сказала Валери.

— Да ладно, не ломайся. — Он положил руку ей на плечо.

Валери перехватила его запястье, вывернула и ударила локтем в челюсть. Бритый отлетел назад и рухнул на землю, не издав ни звука. Из его рта потекла струйка крови — он прикусил язык. Она справилась и даже не поморщилась — рана уже начала полноценно зарастать.

Остальные вскочили. Кто-то схватился за нож. Кто-то — за бутылку.

— Ты, чёртова сука! — заорал второй, выхватывая из-за пояса пистолет.

Валери выстрелила ему в ногу. Он взвыл и упал, хватаясь за бедро. Пистолет отлетел в сторону.

Остальные замерли. Они смотрели на неё — злые, но уже не уверенные в себе.

— Ещё вопросы? — спросила Валери.

Вопросов не было. Она развернулась и пошла к ручью, чувствуя спиной их взгляды. Они не пойдут за ней. Они уже поняли, что добыча им не по зубам.

Сэма она нашла у ручья — там же, где его описывал Генри. Он сидел на камне, свесив босые ноги в воду, и катал в ладонях стеклянные шарики. Увидев Валери, он поднял голову и улыбнулся.

— А, вот и ты. Я тебя ждал.

— Ты знаешь, кто я?

— Рыжая, — сказал он. — Генри о тебе думал. Много думал. Ты ему снилась.

Валери присела рядом на корточки.

— Где он, Сэм? Ты знаешь?

Сэм закрыл глаза и начал раскачиваться. Его губы зашевелились — он что-то бормотал, но так тихо, что Валери не могла разобрать слов.

— Пустыня, — сказал он наконец. — Большая пустыня. Там, где камни красные. Там, где стальные птицы падают с неба. Его держат под землёй. Но он выйдет. Уже скоро. Он выйдет, и небо загорится.

— Когда? — спросила Валери. — Когда он выйдет?

— Скоро. Очень скоро. — Сэм открыл глаза и посмотрел на неё. — Ты успеешь. Ты будешь там, когда он выйдет. Но будь осторожна. Там будут люди с оружием. И ещё кое-кто.

— Кто?

— Серые. Они тоже его ищут. Они знают, что он — ключ. — Сэм снова закрыл глаза и начал раскачиваться. — А теперь иди. Мне нужно спать. Во сне я вижу дальше.

Валери постояла ещё минуту, глядя на него. Потом развернулась и пошла обратно.

У костра байкеров уже не было — они убрались вместе со своим раненым. Только мусор, битое стекло и пустые бутылки напоминали о том, что здесь теперь хозяйничают другие.

Она села в машину, где её ждал Сол.

— Ну что? — спросил он.

— Он в пустыне. Где-то на востоке. — Она посмотрела на карту. — Там, где камни красные. Там, где падают стальные птицы.

— Это может быть где угодно.

— Нет. — Это военная база. Закрытая. Секретная. Таких не так много. — Она провела пальцем по карте, останавливаясь на точке в пустыне. — Вот здесь. Лиссабон.

Сол посмотрел на карту, потом на неё.

— Ты уверена?

— Уверена.

Он кивнул и завёл двигатель. Машина выехала на шоссе и направилась на восток — туда, где в пустыне, под землёй, человек, которого она любила, считал мышей и готовил побег.

—————— Про то, что тип закрывается от пулемёта куском стены — я знаю, что это абсурд. Что пулемет прострелит стенку в полтора кирпича, и что такая стенка будет весить под 400 — 500 кг я тоже знаю, и что логично было просто взять 200 гр обломок и запульнуть в голову, снеся полчерепушки. Просто настроение было вставить эпик уровня Болливуда))

Глава 4. В которой я воссоединяюсь с Валери и принимаю худшее решение в жизни

От лица Генри

Пустыня кончилась так же внезапно, как началась.

Я шёл по шоссе номер десять уже третьи сутки — если можно назвать словом «шёл» то, что я делал. Я хромал, спотыкался, проклинал всё на свете и периодически ловил попутки, внушая водителям, что я — безобидный турист, у которого сломалась машина. Один раз меня подобрал негр на грузовике с арбузами — я проехал пятьдесят миль, лёжа на арбузах и чувствуя себя одним из них. Второй раз — старуха на пикапе, которая везла кур на рынок. Куры пахли так, что я предпочёл бы идти пешком, но выбирать не приходилось. Старуха, кстати, всю дорогу рассказывала мне про своего покойного мужа, который «тоже был бродягой, но с добрым сердцем». Я не стал её разубеждать.

К концу третьего дня я добрался до маленького городка на границе Калифорнии и Невады — несколько пыльных улиц, заправка, мотель и автобусная станция. Название я не запомнил, да оно и не имело значения. Такие городки существуют только для того, чтобы проезжать их насквозь.

На автобусной станции, пахнущей бензином, жареным луком и ещё чем-то неуловимо печальным, я увидел её.

Валери сидела на деревянной скамейке под вывеской «Greyhound» и читала газету. На ней были джинсы и куртка, не те, что в больнице — видимо, Маргарет раздобыла для неё что-то приличное из благотворительных запасов. Рядом стоял Сол в своей потёртой шляпе, но, увидев меня, он тактично отошёл к газетному киоску, сделав вид, что его чрезвычайно заинтересовал прошлогодний номер «Popular Mechanics». Я заметил, как он улыбнулся в усы, прежде чем отвернуться.

Она подняла глаза. Мы смотрели друг на друга — грязные, уставшие, измотанные. На ней всё ещё была повязка под курткой — я чувствовал слабую боль, которую она старалась не показывать. У меня был синяк на пол-лица от Хоторна и рёбра, которые ещё не зажили после его дубинки. Я, наверное, выглядел как человек, которого сначала переехал грузовик, а потом добивали ногами. Она, несмотря на всё, выглядела прекрасно — но это, возможно, говорило не зрение, а три недели разлуки.

— Ты опоздал, — сказала она.

— Пробки, — ответил я.

Она встала. Газета выпала из рук и разлетелась по асфальту, но она даже не заметила. Я подошёл. Мы обнялись — крепко, не обращая внимания на зевак. Я чувствовал её тепло, её дыхание, её сердцебиение — частое, сбивчивое, как моё собственное. Она была жива. Я был жив. Всё остальное было неважно.

— Я же сказала, что найду тебя, — прошептала она мне в плечо.

— Я знал.

— Знал? — Она отстранилась и посмотрела на меня скептически. — Ты сидел в секретной тюрьме ЦРУ, под глушилками, и знал, что я тебя найду?

— Ну, надеялся. А надежда — это почти знание.

— Это самая дурацкая логика, которую я слышала.

— Я скучал по твоему скепсису.

Она фыркнула, но я видел — уголки губ дрогнули.

Мы сидели в закусочной у автобусной станции — Сола мы отпустили, пообещав связаться позже и оплатить его помощь по прайсу таксиста, — и рассказывали друг другу, что произошло за эти недели. За окном проезжали грузовики, официантка с начёсом в стиле «я работаю здесь с сорок пятого» разливала кофе, не глядя в чашки, а по радио передавали сводку новостей — что-то про Вьетнам, что-то про новый альбом The Beatles, что-то про странные огни над пустыней.

Я рассказал про Лиссабон. Про глушилки и мышей. Про Тайрона и его дочь — как он стоял, прикрывая нас кирпичным щитом, и как я тащил его через двор. Про Картера, который видел звёзды и говорил загадками. Про Хоторна и его сломанную психику. Про Колфилда и его ультиматум — «завтра утром вас переводят в третье крыло». Про побег — как мыши перегрызли провода, как Тайрон вырвал дверь, как мы шли под пулями и как я вырубил пулемётчика. Я не утаил ничего — даже того, что мне понравилось.

Она слушала молча, не перебивая. Только когда я дошёл до пулемётчика — «совсем молодой, лет девятнадцати, с прыщавым лицом», — её рука нашла мою под столом и сжала.

— Ты сделал то, что должен был, — сказала она, когда я закончил. — Они держали тебя в клетке. Ты сломал клетку.

— Я убил людей.

— Ты защищался. И ты спас десятки других. Тайрон, Симмонс, Марта, Лео — они все живы благодаря тебе. Если бы не ты, они бы сгнили в этом блоке или попали в третье крыло.

Я кивнул. Умом я понимал, что она права. Но червь сомнения всё ещё грыз где-то внутри. Я вспомнил лицо пулемётчика — мальчишка, совсем мальчишка. Он просто выполнял приказ.

— Расскажи про себя, — попросил я, чтобы сменить тему.

Она рассказала. Про Сола и Эктора, которые ждали её у больницы — «я едва стояла, а они уже тащили меня к машине». Про дорогу через пустыню на жёлтом такси — «Сол оказался неплохим механиком, мы заглохли только дважды». Про Ларса и его подвал с инопланетными пушками — «он показал мне штуку, которая светится в темноте и глушит глушилки». Про Топангу и байкеров, которые попытались её облапать.

— Ты вырубила байкера и прострелила ногу второму? — уточнил я.

— Да. А что?

— Ничего. Просто напоминаю себе никогда тебя не злить.

— Поздно. Ты уже опоздал на три дня.

— Меня держали в секретной тюрьме!

— Оправдания.

Она улыбнулась — впервые за этот разговор. Потом посерьёзнела:

— Генри, у нас проблема. ЦРУ ищет тебя. КГБ ищет меня. Твоё лицо было в газетах после Лиссабона — не фотография, но описание. «Белый мужчина, около тридцати, тёмные волосы, карие глаза, худощавого телосложения». Федералы пока не знают точно, как ты выглядишь, но они знают, что ты — телепат и что ты опасен. Колфилд, судя по твоим рассказам, не успокоится, пока не найдёт тебя.

— Я знаю. — Я отхлебнул кофе — водянистый, безвкусный, но горячий. Официантка, проходя мимо, плеснула ещё, не спрашивая. — Нам нужно место, где можно затеряться. Где много людей, много шума, много эмоций. Где мой сигнал будет тонуть в общем фоне, как шёпот в рок-концерте.

— И где ты найдёшь такое место?

Я задумался. Прокрутил в голове всё, что знал о Лос-Анджелесе. Мы были на восточной окраине, в квартале от автобусной станции. Где-то там, за горами, был Голливуд. Я вспомнил, как читал о нём в прошлой жизни — «фабрика грёз», «город ангелов», «место, где сбываются мечты». В этой жизни всё было иначе — Голливуд конца 60-х был не глянцевой открыткой, а грязной, хаотичной, безумной машиной по производству иллюзий. Но именно это и делало его идеальным.

— Киностудия, — сказал я. — Там постоянно снимают фильмы. Актёры орут, плачут, играют страх, играют любовь. Сотни людей, сотни эмоций, полный хаос. Если где-то и можно спрятаться от ищеек — то там. Их экстрасенсы, если они ещё остались, ищут тихий, ровный сигнал. А в Голливуде всё орёт. Они просто не услышат меня за всем этим шумом. По крайней мере, я на это надеюсь.

Валери посмотрела на меня как на сумасшедшего — тем самым взглядом, который я уже выучил за последние месяцы.

— Ты хочешь спрятаться в Голливуде? В самом заметном месте Калифорнии?

— В самом шумном месте Калифорнии. Это разница. Ищейки ищут тихий сигнал. А в Голливуде всё орёт. — Я помолчал. — Кроме того, кому придёт в голову искать беглого телепата на киностудии? Это слишком глупо, чтобы быть правдой.

— Именно поэтому это может сработать, — медленно произнесла она.

— Именно.

Она помолчала, обдумывая. Я видел, как в её голове крутятся шестерёнки — она анализировала риски, просчитывала варианты, как делала всегда. Потом её губы дрогнули — не в улыбке, а в чём-то более сложном.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Ты — бывший страховой клерк, бывший заключённый секретной тюрьмы ЦРУ, телепат, которого ищут три разведки, — хочешь спрятаться на киностудии?

— Ну, если ты сформулируешь это так, звучит как бред.

— Это и есть бред.

— У тебя есть идея получше?

Она открыла рот. Закрыла. Подумала. Я видел, как она прокручивает альтернативы — Мексика , Канада , подполье Ларса, родной район... Потом вздохнула.

— Нет. У меня нет идей получше. — Она помолчала, глядя в свою чашку. — И... я всегда хотела увидеть, как делают кино.

— Правда?

— В детстве. — Она подняла глаза. — У нас в Комптоне был кинотеатр — один на весь район, дешёвый, с дырявым экраном и креслами, которые скрипели так, что заглушали звук. Но когда гас свет и начинался фильм, я забывала обо всём. Мне казалось, что это магия. Что где-то есть люди, которые творят чудеса и показывают их нам. Я сидела в темноте и думала: «Когда-нибудь я тоже буду творить чудеса». — Она пожала плечами, как будто извиняясь за эту детскую мечту. — Глупо, да?

— Нет, — сказал я. — Не глупо.

Я посмотрел на неё — Она прошла через ад, чтобы найти меня. Она потеряла всё — свою страну, свою службу, свою легенду. Она была агентом КГБ, который предал своих ради человека, которого должна была убить. И где-то в глубине души она всё ещё была той девочкой из Комптона, которая верила в магию кино.

— Тогда решено, — сказал я. — Идём в Голливуд.

Она подняла бровь.

— Просто так? У нас нет денег, нет документов, нас ищут все, кому не лень, а мы пойдём смотреть, как снимают кино?

— Ну, мы не просто будем смотреть. Мы там спрячемся. А заодно — может, найдём работу. Ты забыла — я тоже своего рода автомеханик. А в Голливуде наверняка нужны люди, которые умеют чинить технику.

— Ты собираешься чинить машины на киностудии?

— Почему нет? На съёмках наверняка ломается куча всего. Камеры, краны, тележки. Кому-то нужно это чинить. А ты... ты можешь работать с костюмами. Или гримом. Или реквизитом. Или кем угодно — ты быстро учишься.

— Ты уже всё распланировал?

— Я импровизирую. Но звучит убедительно?

Валери покачала головой, но я видел — она уже согласилась. Просто не хотела признавать это сразу.

— Ладно, — сказала она наконец. — Голливуд так Голливуд. Но если нас поймают, я скажу, что это была твоя идея.

— Справедливо.

— И если там окажется скучно, я скажу, что это была твоя идея.

— Тоже справедливо.

— И если...

— Валери.

— Что?

— Мы идём в Голливуд.

Она замолчала. Потом кивнула.

— Идём в Голливуд.

Мы вышли из закусочной. Солнце садилось за горами, и небо было оранжевым, с розовыми прожилками — как в дешёвом фильме про ковбоев, где герой уезжает в закат. Я взял Валери за руку, и мы пошли к автобусной станции.

До Лос-Анджелеса было шесть часов езды. Автобус был старый, с продавленными сиденьями и кондиционером, который не работал. За окном проплывали пустынные пейзажи, сменяясь сначала редкими фермами, потом пригородами, потом бесконечными лентами шоссе, забитыми машинами. Валери уснула у меня на плече где-то на втором часу. Я не спал — смотрел в окно и думал.

Я думал о том, что мы делаем. План был безумным — спрятаться в самом сердце американской медиа-машины, где каждый второй — актёр, играющий роль, и каждый первый — мечтатель, который приехал за славой. Если ЦРУ нас найдёт, это будет катастрофа. Если КГБ нас найдёт, это будет катастрофа вдвойне. Если мафия — а Симмонс рассказывал байки, что в Голливуде всем заправляют «семьи», — это будет катастрофа в кубе.

Но другого плана не было. А когда нет плана, лучшая стратегия — сделать самую неожиданную вещь.

«Скучный Генри всех спасёт», — вспомнил я слова Сэма. Тогда это звучало как насмешка. Теперь — как фарс.

Мы добрались до Голливуда на следующий день, ближе к полудню.

Автобус высадил нас на бульваре Сансет, и я сразу понял, что попал в другой мир. Здесь всё было ярким, кричащим, как будто кто-то выкрутил насыщенность цветов до максимума. Неоновые вывески обещали славу, богатство и вечную молодость. Уличные музыканты играли джаз — один, с саксофоном, стоял прямо под пальмой и выдувал что-то из репертуара Колтрейна. Туристы с фотоаппаратами щёлкали всё подряд — даже мусорный бак, если на нём было граффити. Девушки в мини-юбках шли по бульвару, и за ними сворачивали шеи таксисты. Пахло бензином, жареными хот-догами и чем-то сладким — не то духами, не то марихуаной.

— Это не город, — сказал я. — Это декорация.

— Красивая декорация, — ответила Валери, разглядывая витрину с вечерними платьями. — Смотри, это платье стоит больше, чем мы заработаем за год.

— Не зарекайся. Может, мы станем звёздами.

— Ты — звезда? Ты даже галстук не умеешь завязывать.

— Я умею. Просто не люблю.

— Конечно.

Мы нашли студию «Monogram Pictures» — я читал поверхностные мысли прохожих. Студия находилась в стороне от главных туристических маршрутов, в районе, где обшарпанные павильоны соседствовали с автомастерскими и складами. Никакого гламура — только пыль, провода и запах проявителя. Если Сансет был лицом Голливуда, то это место было его изнанкой — той, которую не показывают туристам.

У входа сидел охранник — пожилой мексиканец с обвисшими усами и газетой в руках. Рядом стояла кружка с остывшим кофе и лежал пакет с пончиками. Он поднял на нас глаза и лениво поинтересовался, кто мы такие. По его мыслям я понял, что он уже лет десять на пенсии, а здесь подрабатывает, чтобы не сидеть дома с женой, которая его пилит.

— Мы ищем работу, — сказал я.

— Работу? — Он оглядел нас с ног до головы. Явно увидел двух бродяг — один с синяком на пол-лица, вторая с повязкой под курткой. — А что умеете?

— Я механик. Чиню всё, что ездит, крутится и должно работать, но не работает.

— А она?

— Я умею убеждать людей, — сказала Валери.

Охранник хмыкнул. Его мысли не отличались оригинальностью: ..Ну, ещё двое. Таких тут каждый месяц приходит по десятку. Этот хоть механик — может, и пригодится..

— Второй склад, спросите Мардж. Она всем заправляет. Если она вас не выгонит — считайте, повезло.

Мы пошли через территорию студии. Это был хаос — но хаос организованный, как муравейник. Мимо пробегали люди с ящиками, свёртками, какими-то деталями декораций. Один тащил резиновую голову пришельца под мышкой — голова смотрела на мир пустыми глазами и, кажется, была недовольна. Где-то орал режиссёр — доносились обрывки фраз: «...не так, идиот! Ты должен испугаться, а не зевать!» Где-то актёр в костюме ковбоя курил, прислонившись к стене, и устало смотрел в небо — по его мыслям я понял, что он снимается в массовке уже пятый год и мечтает о роли со словами. Из одного павильона доносился грохот — что-то упало, кто-то закричал: «Я же говорил — не трогайте эту балку! Она держалась на честном слове!»

— Это напоминает мне Лиссабон, — сказал я.

— Только вместо заключённых — актёры, — добавила Валери.

— А в чём разница?

Она усмехнулась. Мы пошли дальше, уворачиваясь от пробегающих мимо людей.

Мардж оказалась пожилой женщиной с сиплым голосом, вечной сигаретой в зубах и глазами, которые видели всё. Она сидела на складе реквизита, окружённая стеллажами с костюмами, муляжами оружия и каким-то непонятным хламом — от рыцарских доспехов до резиновых щупалец пришельцев. Рядом с ней стояла швейная машинка и гора одежды, требующей ремонта. На стене висел плакат с Мерилин Монро — старый, выцветший, с автографом, подлинность которого вызывала сомнения.

— Механик? — переспросила она, оглядывая меня. — У нас есть механик. Но он пьёт.

— Я не пью.

— Совсем?

— Вообще.

— Уже лучше. — Она затянулась сигаретой, выпустила дым в потолок. — А она?

— Я могу работать с костюмами, — сказала Валери. — Или с реквизитом. Или с чем угодно. Я быстро учусь.

— Документы есть?

Мы переглянулись. Мардж это заметила и хмыкнула — как человек, который видел такое сотни раз.

— Понятно. Беглые. — Она помолчала, стряхивая пепел в жестянку из-под кофе. — У нас тут пол-студии беглых. Кому какое дело. Документы не нужны, плачу наличными в конверте каждую пятницу. Механику — доллар пятьдесят в час. Костюмеру — доллар. И жильё — есть пара трейлеров за павильоном, там, правда, крысы, но вы люди неприхотливые, судя по виду. Крысы, кстати, почти ручные.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что. — Она выдохнула дым. — Только учтите: мистер Блум — продюсер — та ещё сволочь. Если он на вас наорёт, просто кивайте и делайте вид, что слушаете. Он отходчивый. Орёт на всех, но никого не увольняет — боится, что новые будут ещё хуже.

Так мы стали сотрудниками студии «Monogram Pictures».

В первый же день я починил тележку для камеры, которая сломалась три недели назад и которую прежний механик так и не смог починить — потому что, как выяснилось из мыслей Мардж, был пьян примерно всегда. Тележка была старая, ещё довоенная, с расшатанными колёсами и погнутым креплением. Я провозился с ней часа два — выпрямил крепление, смазал колёса, подтянул болты. Когда оператор увидел, что тележка едет ровно и не скрипит, он посмотрел на меня как на волшебника.

— Ты её починил? — спросил он с таким выражением, будто я воскресил мертвеца.

— Починил.

— Совсем починил?

— Совсем.

Он потрогал тележку, покатал её туда-сюда, потом посмотрел на меня с суеверным ужасом.

— Ты колдун?

— Механик.

— Это одно и то же.

Валери тем временем привела в порядок костюм пришельца — резиновый, с щупальцами, который порвался во время съёмок и который Мардж уже собиралась выбросить. Она зашила дыру так аккуратно, что шва не было видно, и даже придумала, как укрепить щупальца, чтобы они не отваливались при ходьбе. Мардж, увидев результат, присвистнула.

— Девочка, ты где так шить научилась?

— В полиции, — честно ответила Валери.

Мардж решила, что это шутка, и рассмеялась.

К концу дня мы сидели на ящиках у склада и смотрели, как закатное солнце красит павильоны в розовый цвет. Где-то вдалеке орал Блум — доносились обрывки фраз: «...что значит „нет денег на спецэффекты“? Сделайте спецэффекты из ничего!» Где-то смеялись актёры — двое в костюмах монстров курили и обсуждали бейсбол. Где-то играло радио — Элла Фицджеральд пела про лето, и её голос разносился над павильонами, смешиваясь с запахом проявителя и пыли.

— Ну вот, — сказала Валери. — Мы в Голливуде.

— Мы в Голливуде, — повторил я. — Прячемся от федералов на киностудии.

— Звучит как сюжет для фильма.

— Категории Б.

— С плохими спецэффектами.

— И резиновыми монстрами.

Она улыбнулась и положила голову мне на плечо. Мы сидели молча, слушая, как шумит студия. Впервые за много недель я чувствовал что-то похожее на покой. Не безопасность — до безопасности было далеко, и я знал, что ЦРУ где-то там, и КГБ где-то там, и Куратор всё ещё жив и, вероятно, в бешенстве. Но здесь, в этом хаосе, посреди актёров в резиновых костюмах и операторов, которые молились на починенную тележку, мы были невидимы.

— Знаешь, — сказала Валери, — когда я была маленькой, я думала, что в кино всё по-настоящему. Что актёры правда умирают в конце. Что монстры настоящие. Что любовь на экране — это любовь в жизни. Я плакала на каждом фильме, даже на весёлых.

— А теперь?

— Теперь я знаю, что это просто работа. Люди приходят, играют свои роли, уходят. Резиновые монстры, фальшивая кровь, декорации, которые падают, если на них дунуть. — Она помолчала. — Но магия от этого не исчезает. Просто становится... другой. Более хрупкой. Как будто ты знаешь секрет фокуса, но всё равно удивляешься, когда фокусник достаёт кролика из шляпы.

Я сжал её руку.

— Мы выживем здесь, — сказал я. — Я не знаю, как надолго. Но мы выживем. А потом, когда всё утихнет, может быть, даже сходим в кино. Как нормальные люди.

— Ты и нормальные люди? — Она подняла бровь. — Ты — телепат, который сбежал из секретной тюрьмы с помощью мышей?

— Ну, относительно нормальные.

— Относительно, — согласилась она.

Мы встали и пошли к нашему трейлеру — старому, обшарпанному, с дырой в крыше и обещанными крысами. Но там была кровать. И стены. И крыша, которая почти не протекала.

Этого было достаточно.

На следующее утро я увидел Блума.

Он ворвался на склад, как ураган — толстый, потный, с сигарой в зубах и воротником, испачканным кофе. За ним бежал ассистент — молодой парень в очках, с кипой бумаг и выражением лица, которое говорило: «Я не сплю уже третьи сутки, и моя жена, кажется, забыла, как я выгляжу». Блум орал на ходу, размахивая сигарой:

— Мардж! Где реквизит для сцены с марсианским троном?! У нас съёмка через час, а трон выглядит как унитаз!

— Это и есть унитаз, — спокойно ответила Мардж, не отрываясь от шитья. Она чинила костюм ковбоя, который кто-то порвал в сцене драки. — Вы сказали — дёшево. Я сделала дёшево. Унитаз покрасили золотой краской, издалека похоже на трон.

— Я сказал — дёшево, но не настолько! — Он заметил меня, стоящего у тележки с инструментами. — А это кто?

— Новый механик. Генри. Починил тележку для камеры.

Блум остановился. Его глаза — маленькие, заплывшие, но цепкие — оглядели меня с ног до головы. Я чувствовал его мысли: они неслись галопом, перескакивая с одного на другое, как белка в колесе. ..Новый механик? Починил тележку? Пусть починит этих идиотов — актёров..

— Тележку? — переспросил он. — Ту, что сломалась ещё при Эйзенхауэре?

— Её самую, — сказала Мардж. — Теперь ездит как новенькая.

Блум перевёл взгляд с неё на меня. Потом обратно. Потом снова на меня.

— Ладно, механик, — сказал он наконец. — Работай. Если что-то сломается — чини. Если ничего не сломается — сделай вид, что работаешь. Я не хочу, чтобы банк думал, что я нанимаю бездельников.

— Понял, — сказал я.

Он развернулся, чтобы уйти, но остановился и ткнул в меня сигарой.

— И не вздумай пить на рабочем месте! Предыдущий механик пил. Я его уволил. То есть он уволился сам — сказал, что работа слишком нервная. Но я считаю, что это я его уволил.

— Я не пью, — сказал я.

— Совсем?

— Совсем.

— Это очень подозрительно. — Он прищурился. — Ладно, работай.

Он убежал так же стремительно, как появился. Ассистент побежал за ним, роняя бумаги. Мардж проводила их взглядом и хмыкнула.

— Это был Блум, — сказала она. — Привыкай. Он орёт на всех, но если ты делаешь свою работу хорошо, он тебя запомнит. А если запомнит — будет платить чуть больше. Может быть. Если банк не отберёт студию раньше.

Я кивнул. Потом закрыл глаза и потянулся к сознанию Блума — просто чтобы понять, с кем имею дело. Его мысли были громкими, хаотичными, как и он сам: ..Банк, чёртов банк, они позвонят в среду, надо заплатить проценты. Где взять деньги? Этот фильм должен выстрелить, иначе я труп, а эта идиотка Лилиан опять требует марлевый фильтр. Какой, к чёрту, марлевый фильтр, мы снимаем трэш про вампиров на Марсе, а не чёртову "Клеопатру"!..

И под всем этим — глубокий, застарелый страх. Блум боялся не просто банкротства. Он боялся, что вся его жизнь — это череда провалов, прикрытых громкими криками и дешёвыми сигарами. Что он — не гений кино, а просто жулик, которому однажды повезло. И что однажды удача кончится.

Я усмехнулся про себя. Блум был жуликом, истериком и самодуром. Но он не был злым. Просто напуганным. Как и все здесь.

— Ты чего лыбишься? — спросила Валери, подходя с коробкой костюмов. Она уже переоделась в рабочую одежду — простую рубашку и джинсы, — и выглядела так, будто всю жизнь работала на студии.

— Кажется, мне здесь понравится, — ответил я.

Она посмотрела на меня, потом на дверь, за которой исчез Блум, потом снова на меня.

— Ты странный, Генри.

— Я знаю.

Так началась наша жизнь в Голливуде.

Мы работали, ели, спали, гуляли по вечерам вдоль павильонов. Я читал мысли актёров и потихоньку учился управлять этим хаосом — не для выгоды, а чтобы не сойти с ума от постоянного шума. Сотня людей, и каждый думает о своём: о славе, о деньгах, о том, что жена изменяет, о том, что роль слишком маленькая, о том, что роль слишком большая и страшно провалиться. Всё это гудело в моей голове, как оркестр без дирижёра, но я учился фильтровать — выделять отдельные голоса, приглушать фоновый шум.

Валери осваивалась в костюмерной и, кажется, искренне наслаждалась. Она сдружилась с Мардж — они вместе пили кофе, курили — Мардж курила, Валери просто сидела рядом — и обсуждали актёров. Мардж знала все сплетни студии за последние двадцать лет и щедро делилась ими — кто с кем спал, кто кому должен, кто чей внебрачный ребёнок. Валери слушала, смеялась и, кажется, впервые за долгое время чувствовала себя не агентом на задании, а просто человеком.

По ночам мы лежали в нашем трейлере и слушали, как крысы шуршат под полом. Иногда они устраивали там целые сражения — писк, топот, возня. Мы к этому привыкли и даже дали им имена.

— Знаешь, — сказала она однажды, — это, наверное, самое странное место, где я жила.

— Страннее, чем схрон Ларса с инопланетными пушками?

— Там хотя бы было тихо. И не было крыс.

— Крысы — это часть атмосферы. Они создают уют.

— Ты ненормальный.

— Я знаю.

Она прижалась ко мне, и я чувствовал её дыхание — ровное, спокойное. Где-то вдалеке затихала студия — последние актёры расходились по домам, последние софиты гасли. Где-то в городе нас искали федералы, сверяя описание «белого мужчины с тёмными волосами» с каждым прохожим. Где-то в пустыне Серые ждали своего часа. А где-то в океане просыпалось то, чего боялись все — и люди, и пришельцы.

Но это будет завтра.

А сегодня мы были живы. И мы были вместе. И впервые за две жизни — прошлую и эту — я чувствовал, что нахожусь именно там, где должен быть. Не в офисе, не в тюрьме, не в бегах. А здесь. С ней.

— Спи, — прошептала она.

— Я не хочу спать.

— Тогда просто лежи и не двигайся. Ты локтем мне в бок упираешься.

— Извини. — Я подвинулся. — Так лучше?

— Лучше.

Крысы под полом устроили очередную битву. Я закрыл глаза и улыбнулся.

Это было лучшее, что со мной случалось за две жизни.

——————— Как вам новое место жительства героев? Я долго думал, где их спрятать, и тут вскрыл целый ящик с приколами - Голливуд. Непаханое поле для стёба и смеха в любой момент времени 𓘀𦸁𒘮𨩹1^N

Глава 5. В которой я узнаю, что быть звездой — это диагноз

От лица Генри

Прошла неделя с тех пор, как мы с Валери поселились на студии «Monogram Pictures». За это время я успел починить три тележки для камер, один кран для освещения, два генератора и странное устройство, которое оператор называл «хреновиной для наезда», а на самом деле оно оказалось старым довоенным краном, который никто не мог починить с сорок пятого года. После этого оператор — пожилой поляк по имени Станислав, который говорил с таким акцентом, что его понимали только свои — начал здороваться со мной за руку и называть «пан механик». Кажется, это было повышение статуса.

Валери тем временем стала незаменимой в костюмерной. Мардж души в ней не чаяла — ещё бы, найти человека, который умеет шить, кроить, подгонять по фигуре и при этом не жалуется на жизнь, было для неё подарком судьбы. К концу недели она уже знала, кто из актёров тайно красит волосы, кто подкладывает вату в штаны, а кто требует, чтобы его костюм ушивали перед каждой съёмкой, потому что он «опять похудел» — хотя на самом деле он просто не застёгивал пуговицу. Сплетни студии текли через Мардж, как вода через прорванную плотину, и Валери слушала их с удовольствием, просто наслаждаясь свободным общением без особого пренебрежения к ней со стороны всех остальных.

Но настоящим испытанием стала не работа. Настоящим испытанием стала Лилиан Старр.

Она появилась на студии во вторник утром — вернее, не появилась, а ворвалась. Дверь в павильон распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и чуть не слетела с петель. На пороге стояла женщина лет тридцати пяти в белом платье, которое стоило больше, чем всё оборудование в этом павильоне, вместе взятое. У неё были светлые волосы, уложенные в высокую причёску, тёмные очки, закрывавшие пол-лица, и выражение лица, которое говорило: «Я здесь главная, и все остальные — просто массовка в моём фильме».

За ней бежал ассистент — щуплый парень с блокнотом, который явно боялся свою начальницу больше, чем ядерной войны.

— Мисс Старр, прошу вас, съёмка через час, вам нужно в гримёрную...

— Я не пойду в эту гримёрную! — Она сняла очки и обвела павильон взглядом, который мог бы заморозить воду. — Там пахнет плесенью! И кресло скрипит! Я не могу работать в таких условиях! Я артистка, а не сантехник!

Все в павильоне замерли. Оператор Станислав, который как раз настраивал камеру, застыл с отвёрткой в руке. Осветители переглянулись. Актёр в костюме монстра поднял голову и тихо сказал своему коллеге: «Началось». Я стоял в углу с ящиком инструментов и чувствовал себя зрителем в первом ряду — только поп-корна не хватало.

— Мисс Старр, — ассистент почти плакал, — мы можем принести другое кресло...

— Другое кресло! — Она всплеснула руками. — Вы слышали?! Он может принести другое кресло! Какое — другое?! То, что стоит в коридоре?! Я не сяду на кресло из коридора! Там сидели массовка и грузчики!

— Но...

— Я хочу кресло, как у Гарбо! Гарбо не сидит на креслах из коридора!

Я тихо поставил ящик на пол. Происходящее было слишком интересным, чтобы притворяться, что я работаю. Мардж вышла из костюмерной, вытирая руки тряпкой, и встала рядом со мной. Валери выглянула из-за её плеча — с выражением лица, которое говорило: «Я двадцать лет работала под прикрытием, но такого не видела».

— Кто это? — шёпотом спросила она.

— Лилиан Старр, — так же шёпотом ответила Мардж. — Наша звезда. Играет Королеву Марса. Снималась в трёх фильмах у Кормана и одном у Кассветеса. Считает себя новой Мерилин Монро.

— Она похожа на неё?

— Она похожа на человека, который считает себя Мерилин. Это хуже.

Тем временем Лилиан уже переключилась на другую проблему. Она подошла к оператору Станиславу и ткнула пальцем в камеру — старую, потрёпанную, но надёжную «Митчелл», которая снимала ещё немое кино.

— Что это за камера?! — Её голос взлетел до ультразвука. — Она же старая! Она меня состарит! Вы что, хотите, чтобы я выглядела на сорок лет?!

— Мисс Старр, — Станислав попытался сохранить спокойствие, — эта камера снимает «Клеопатру». Она прекрасно передаёт...

— «Клеопатру»! — Она закатила глаза. — «Клеопатра» была снята на широкий формат, а это — обычная тридцать пять! Я знаю разницу! Я работала с Корманом! — Она наклонилась к камере и прищурилась. — И где марлевый фильтр?

— Что?

— Мар-ле-вый фильтр! — Она произнесла это по слогам, как будто говорила с умственно отсталым. — На объектив! Чтобы смягчить свет! Чтобы скрыть морщины! У меня нет морщин, но камера может их создать! Вы этого хотите?! Создать мне морщины?!

Станислав беспомощно оглянулся на ассистента. Тот беспомощно оглянулся на осветителей. Осветители сделали вид, что они — часть декорации.

Я закрыл глаза и потянулся к сознанию Лилиан. Оно было громким, ярким, переливающимся — как фейерверк, который кто-то запустил в закрытом помещении. Но под этим фейерверком я услышал то, чего не ожидал. Страх. Не каприз — страх. Лилиан Старр боялась. Ей было тридцать четыре, она снялась в четырёх фильмах, и последний из них провалился в прокате. Её агент намекнул, что если «Королева Марса» не выстрелит — ей придётся соглашаться на роли «подружек героини» и «жертв монстра номер три». Она видела, как стареют другие актрисы — те, кто не смог вовремя остановиться, — и этот страх грыз её изнутри.

— Генри, — тихо сказала Валери, — ты что-то задумал.

— Я? — Я открыл глаза. — Просто наблюдаю.

— Ты так же наблюдал, когда починил тележку. И когда телепатически успокоил того осветителя, который орал на стажёра. И когда...

— Ладно, ладно. — Я вздохнул. — Я просто хочу помочь.

— Помочь этой истеричке?

— Она не истеричка. Она напугана.

Я снова закрыл глаза и сосредоточился на Лилиан. Она как раз перешла к новой теме — грим, который «недостаточно марсианский» и «слишком много зелёного, я выгляжу как лягушка!». Я мягко коснулся её сознания.

..Ты прекрасна. Ты не нуждаешься в фильтрах. Твоя красота — не в гладкости кожи, а в драматическом таланте. Ты — Королева Марса. Ты — центр этого фильма. Все остальные — просто фон для тебя. Покажи им, кто здесь звезда..

Лилиан замерла посреди фразы. Её рука, указывающая на гримёра, опустилась. Она моргнула — раз, другой. Ассистент, который уже приготовился к новой волне крика, застыл с открытым ртом.

— Знаете, — сказала она другим голосом — ниже, спокойнее, — возможно, вы правы. Возможно, мне не нужен марлевый фильтр. Возможно, моя красота должна говорить сама за себя.

В павильоне повисла тишина. Станислав выронил отвёртку. Гримёр перекрестился. Ассистент, кажется, забыл, как дышать.

— Я пойду в гримёрную, — продолжила Лилиан с достоинством. — Но кресло пусть поменяют. Не то, из коридора. Приличное.

Она развернулась и вышла. За ней, спотыкаясь, побежал ассистент.

Тишина в павильоне длилась ещё секунд пять. Потом Станислав медленно повернулся ко мне. Он ничего не сказал — просто посмотрел долгим взглядом, в котором читалось полное непонимание. Я пожал плечами и взялся за ящик с инструментами.

— Ты это сделал, — тихо сказала Валери, когда мы шли в костюмерную.

— Сделал что?

— Успокоил её. Телепатически.

— Я просто напомнил ей, что она — звезда. Она и так это знала. Просто забыла.

— Ты внушил ей мысль.

— Я внушил ей правду. — Я помолчал. — Ну, почти правду. Без фильтра она действительно выглядит лучше.

Валери покачала головой, но я видел — уголки её губ дрогнули. Она всё ещё привыкала к тому, что я могу читать мысли и влиять на людей. Одно дело это знать, а другое — осознать и принять как то, что у твоего соседа вдруг появилась третья полнофункциональная рука.

После обеда настала очередь Рика Донована.

Если Лилиан была ураганом, то Рик был... облаком. Облаком дыма, если быть точным. Он появился на площадке с опозданием на сорок минут, и не один — его сопровождали две девушки в настолько коротких юбках, что Мардж, увидев их, пробормотала: «В моё время за такое сажали в каталажку». Девушки хихикали, Рик улыбался своей фирменной улыбкой — той, что украшала постеры трёх его предыдущих фильмов, — и от него за милю пахло марихуаной.

— Всем привет! — Он широко развёл руки, как будто обнимал весь павильон. — Рик Донован на месте! Можно начинать съёмку!

— Съёмка началась сорок минут назад, — сухо заметил ассистент режиссёра.

— Отлично! Тогда я как раз вовремя!

Он прошёл к своему креслу — тому самому, за которое воевала Лилиан, — сел и закрыл глаза. Через минуту он уже спал.

Я стоял у стены и читал его мысли. Они были... расслабленными. Настолько расслабленными, что я с трудом мог разобрать отдельные слова: ..Волны... песок... музыка... классная музыка... надо будет купить этот альбом... или не надо, зачем альбом, если есть радио... радио — это просто коробка, которая играет... а мы все — просто люди в коробке... вау..

— Он под кайфом, — констатировала Валери.

— Сильно под кайфом.

— Ты можешь его... ну, привести в порядок?

— Могу. Но это сложнее, чем с Лилиан. Его сознание — как туман. Я не могу внушить мысль туману.

В этот момент в павильон ворвался Блум. Увидев спящего Рика, он побагровел.

— Донован! — Его крик, наверное, было слышно на соседней студии. — Вставай, чёрт тебя дери! У нас съёмка!

Рик приоткрыл один глаз.

— Гарольд, детка, не кричи. Всё под контролем.

— Под контролем?! Ты спишь!

— Я медитирую. Это часть моего творческого процесса.

— Твой творческий процесс пахнет марихуаной на весь павильон!

— Это ароматерапия. — Рик снова закрыл глаз. — Она помогает мне войти в образ.

Блум, казалось, сейчас лопнет. Он повернулся к ассистенту, потом к Станиславу, потом ко мне — как будто искал, кого обвинить в происходящем.

— Ты! — Он ткнул в меня пальцем. — Механик! Сделай что-нибудь!

— Я механик, мистер Блум. Я чиню тележки. Я не чиню актёров.

— А ты почини! — Он драматически взмахнул руками. — Ты же починил тележку! Почини и этого!

Я вздохнул. Похоже, репутация «парня, который всё чинит», имела свои недостатки.

— Ладно, — сказал я. — Дайте мне пять минут.

Я подошёл к Рику и присел рядом с его креслом. Он снова спал — или «медитировал», как он это называл. Я закрыл глаза и сосредоточился на его сознании. Параллельно легко хлопал по щекам для видимости.

Это было непросто. Если у обычного человека сознание — это река, то у Рика Донована под кайфом оно было болотом: тёплым, мутным, заросшим. Мысли текли медленно, перескакивали с одного на другое без всякой логики, и где-то в глубине этого болота сидел сам Рик — довольный, расслабленный и абсолютно не желающий работать.

Я не мог внушить ему команду — его сознание было слишком рыхлым для этого. Но я мог сделать другое. Я мог разбудить его.

..Рик. Ты на съёмочной площадке. Ты — герой. Ты — звезда. Люди ждут тебя. Камера готова. Лилиан Старр уже в гримёрной. Если ты не встанешь сейчас, она будет играть одна. И она украдёт всё внимание. Всю славу. Все аплодисменты. Ты этого хочешь?..

Рик дёрнулся. Его глаза распахнулись.

— Лилиан? — Он сел в кресле. — Где Лилиан? Она не украдёт мою сцену! Это моя сцена!

— Вот именно, — сказал я вслух. — Твоя сцена. Твой звёздный час. Давай, покажи им.

Рик встал. Он пошатнулся, но удержался на ногах. Потом встряхнул головой, как мокрая собака, и направился к съёмочной площадке. Его походка стала твёрже, взгляд — яснее. Когда он проходил мимо Блума, он хлопнул его по плечу:

— Гарольд, детка, прости за опоздание. Творческий кризис. Но я в порядке. Готов работать.

Блум смотрел ему вслед с выражением человека, который только что увидел чудо.

— Как ты это сделал? — шёпотом спросил он, повернувшись ко мне.

— Просто поговорил с ним.

— Ты просто поговорил с ним?

— Да.

— И он встал.

— Да.

— И он работает?

Я посмотрел на площадку. Рик уже стоял перед камерой, поправляя причёску, и что-то говорил Лилиан. Та смотрела на него с подозрением, но без обычной враждебности. Кажется, оба были в рабочем состоянии.

— Похоже на то, — сказал я.

Блум долго смотрел на меня. Его мысли неслись галопом: ..Кто этот парень? Механик? Просто механик? Он починил тележку, успокоил Лилиан, разбудил Рика... Может, он волшебник? Или шпион? Или... нет, какие шпионы в студии на грани банкротства?..

— Ладно, — сказал он наконец. — Работай. Если что — я тебя вызову.

— Я механик, мистер Блум. Вызывайте, если что-то сломается.

— Ты не просто механик, — пробормотал он, уходя. — Ты... чёртов шайтан...

Я вернулся к своему ящику с инструментами. Валери, стоявшая у стены, посмотрела на меня с выражением, которое говорило: «Ты опять это сделал».

— Что? — спросил я.

— Ничего. Просто напоминаю себе никогда тебя не недооценивать.

— Ты меня недооценивала?

— В первую нашу встречу я подумала: «Обычный клерк».

— А теперь?

— Теперь я думаю: «Обычный клерк, который может вырубить шестерых байкеров, успокоить истеричку, разбудить наркомана и починить любую хрень — от тостера до машины — просто мечта любой домохозяйки и идеальный агент ЦРУ в одном флаконе!»

— Это уже что-то.

— Это много, Генри. — Она помолчала. — Ты же понимаешь, что если Блум начнёт тебя подозревать...

— Он не начнёт. Он слишком занят своими проблемами. Банк, долги, прокат. Я для него — просто полезный механик, который иногда делает странные вещи. В Голливуде все делают странные вещи. Это норма.

Она кивнула, но я видел — она всё ещё настороже. Старые привычки агента не умирают.

Съёмка в тот день прошла на удивление гладко. Лилиан играла сдержанно и драматично — никаких истерик, никаких требований. Рик, хоть и был немного заторможен после моего вмешательства, тоже справлялся. Отто фон Кранц, режиссёр, даже похвалил обоих — что случалось примерно раз в год.

А после съёмок я впервые увидел Отто не на площадке.

Он сидел в баре через дорогу от студии — заведение под названием «У Эдди», где собирались осветители, гримёры и прочий рабочий люд. Я зашёл туда пропустить стакан чего-нибудь холодного после долгого дня и увидел его в углу — одного, с бутылкой виски и стаканом, который он наполнял чаще, чем подносил к губам.

Я хотел пройти мимо, но он поднял голову и встретился со мной взглядом.

— А, механик, — сказал он с тяжёлым австрийским акцентом. — Садись. Выпьешь?

— Я не пью, — сказал я, но сел.

— Совсем? — Он поднял бровь.

— Совсем.

— Странный ты человек. — Он налил себе ещё. — Впрочем, я тоже был странным. Когда-то.

Я молчал. Он смотрел в свой стакан, как будто там было не виски, а вся его жизнь — в янтарной луже на дне.

— Знаешь, кем я должен был стать? — спросил он. — Великим режиссёром. Я учился у Ланга. У Фрица Ланга, слышал о таком? Я ассистировал ему в Берлине. «Метрополис». «М». Шедевры. А потом пришли нацисты, и мне пришлось бежать. Сперва в Париж, потом в Нью-Йорк, потом сюда. — Он обвёл рукой бар, как будто это был весь Голливуд. — И вот я здесь. Снимаю трэш про вампиров на Марсе. Ты знаешь, что мой последний фильм назывался «Зомби с Венеры»? Зомби. С Венеры. На Венере нет зомби. Там вообще ничего нет, кроме облаков серной кислоты!

Он стукнул стаканом о стол. Бармен — пожилой негр с седыми усами — даже не обернулся. Привык.

— Но вы всё ещё снимаете, — сказал я.

— Снимаю, — горько усмехнулся он. — Потому что больше ничего не умею. Кино — это единственное, что у меня осталось. Жена ушла. Дети выросли и не звонят. Друзья — те, кто выжил, — разъехались по всему миру. А я сижу здесь и снимаю «Зомби с Венеры». — Он поднял стакан. — За зомби с Венеры.

— За зомби с Венеры, — повторил я, хотя в моём стакане была только вода.

Я читал его мысли — не глубоко, просто на поверхности. Под слоем горечи и виски там была тоска. Не злость, не зависть — именно тоска. Тоска по тому, что могло бы быть, но не случилось. Тоска по Берлину, по молодым годам, по искусству, которое он так и не создал.

— Знаете, — сказал я, — у вас всё ещё есть шанс. Этот фильм, «Королева Марса», — он может быть лучше, чем вы думаете.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Он помолчал. Потом кивнул — медленно, как будто соглашаясь с чем-то внутри себя.

— Ты странный механик, — сказал он. — Обычные механики не говорят таких вещей.

— Я необычный механик.

— Это я уже понял. — Он допил виски и встал. — Завтра съёмка в восемь. Не опаздывай.

Он ушёл, оставив на столе пустой стакан и полупустую бутылку. Я посидел ещё немного, глядя ему вслед. Отто фон Кранц не станет великим режиссёром — его время ушло. Но он всё ещё мог снять один хороший фильм. Если кто-то ему поможет.

Я ещё не знал, кто и как. Но чувствовал — что-то назревает.

На следующий день Мардж устроила перерыв на кофе.

Это был ритуал — каждый день в три часа, ровно на пятнадцать минут, Мардж откладывала шитьё, закуривала сигарету и наливала себе кофе из термоса. Сегодня к ней присоединились мы с Валери, и Мардж, как обычно, начала рассказывать.

— Вы не застали старые времена, — говорила она, выпуская дым в потолок. — Тогда здесь снимали настоящее кино. Ну, не на этой студии — на этой всегда снимали трэш, — а вообще в Голливуде. Кларк Гейбл заходил выпить в бар через дорогу. Грета Гарбо — та вообще была отшельницей, но однажды её видели в аптеке на углу. А теперь что? Теперь у нас Лилиан Старр и Рик Донован. — Она затянулась. — Хотя Рик, надо признать, талантливый. Когда не под кайфом.

— А Блум? — спросила Валери. — Он давно здесь?

— Блум? — Мардж хмыкнула. — Гарольд Блум — это отдельная история. Он начинал ещё в немом кино. Был мальчиком на побегушках, жил на жалкие гроши. Потом женился на дочке банкира, взял кредит и открыл эту студию. С тех пор он должен всем: банку, бывшей жене, налоговой, профсоюзу осветителей и лично мне за три месяца сверхурочных. Но студию держит. Из принципа.

— А соседний павильон? — спросил я. — Там вроде другая студия?

— «Starlight Productions», — Мардж скривилась. — Снимают вестерны. Дешёвые, как моя пенсия. Владелец — старик Говард, хороший мужик, но слишком мягкий. Говорят, у него проблемы.

— Какие проблемы?

— Говорят, какие-то люди из Чикаго им интересуются. — Она понизила голос. — Неделю назад я видела двоих — в костюмах, при галстуках, но рожи бандитские. Стояли у входа в «Starlight», разговаривали с Говардом. Он был белый как полотно. С тех пор я их ещё пару раз видела — крутятся у павильона, смотрят.

Мы с Валери переглянулись. Мафия. Значит, у «семей» есть интересы в Голливуде.

— И что Говард? — спросил я.

— Ничего. Делает вид, что всё в порядке. Но я знаю этот взгляд — взгляд человека, который должен деньги не тому, кому надо. — Она покачала головой. — Ладно, перерыв кончился. Идите работать.

Мы пошли к павильону. Валери молчала, но я знал, о чём она думает.

— Пока не лезь, — сказала она тихо. — Мы здесь прячемся, а не ведём войну с мафией.

— Я и не лезу. Просто слушаю.

— Ты всегда так говоришь. А потом оказывается, что ты уже всё спланировал.

— Я не планирую. Я импровизирую.

Она вздохнула. Я знал этот вздох — он означал «я тебе не верю, но спорить бесполезно».

Во второй половине дня я впервые увидел съёмку «Королевы Марса» от начала до конца.

Меня позвали, чтобы починить какую-то мелочь на площадке — провод отошёл у софита, — и я остался посмотреть. Лилиан в образе Королевы Марса — серебристое платье, корона из фольги, резиновые щупальца на плечах — стояла перед камерой и произносила монолог. Рик, герой, был прикован цепями к стене (цепи были пластмассовые, крашеные под металл) и отвечал ей с выражением лица, которое должно было означать мужественное страдание, а на самом деле означало лёгкое похмелье.

— Ты думаешь, земляне покорятся тебе?! — пафосно восклицал Рик. — Никогда! Мы будем сражаться до последнего!

— Ваше сопротивление бесполезно, — отвечала Лилиан ледяным тоном. — Мы — древняя раса. Мы видели, как рождаются и умирают звёзды. Вы для нас — лишь пыль на ветру.

Я стоял у стены и смотрел. Это было... ужасно. Диалоги были деревянными. Декорации — картонными. Спецэффекты — никакими. Игра актёров колебалась от «плохо» до «очень плохо», причём большую часть времени находилась где-то посередине. Это был трэш. Настоящий, нефильтрованный трэш категории Б.

Но я смотрел и думал: «Здесь что-то есть».

Не в сценарии. Не в игре. А в самой идее. Древняя раса, которая видела рождение звёзд. Королева-завоевательница, которая на самом деле — последняя из своего вида. Если это подать правильно — не как хоррор, а как трагедию, — может получиться что-то стоящее. Но для этого нужно переписать половину сценария, переснять треть сцен и полностью поменять монтаж.

Я пока не знал, как это сделать. Я был механиком, а не режиссёром. Я не понимал в кино ничего, кроме того, что видел в своей прошлой жизни — а там я смотрел всякое разное. У меня не было плана. У меня не было видения. У меня было только смутное чувство, что этот трэш можно превратить во что-то большее — если знать, как.

Но я пока не знал, как.

— Снято! — крикнул Отто. — Перерыв пятнадцать минут!

Лилиан тут же вышла из образа и начала жаловаться, что корона из фольги натирает лоб. Рик потянулся и зевнул. Осветители начали переставлять софиты. Я стоял и смотрел на декорации Марса — картонные скалы, покрашенные в красный, — и думал.

«Здесь что-то есть. Надо вспомнить что-то из сцен фильмов конца восьмидесятых, наверное, это будет ближе всего по технологиям».

— Эй, механик! — окликнул меня Блум. — Чего стоишь? Работай!

Я кивнул и пошёл к софиту. Работать я умел. А всё остальное — потом. Может быть, никогда. Может быть, завтра.

Я ещё не знал, что ответ придёт раньше, чем я думаю. И что имя этому ответу — Билли Уайетт, ассистент режиссёра, который боится собственной тени, но понимает кино лучше всех на этой студии.

Но это будет завтра.

А сегодня мы с Валери сидели на ящиках у склада и смотрели на закат. К нам подошёл Блум — без ассистента, с неизменной сигарой.

— Можно? — Он кивнул на ящик рядом с нами.

— Это ваша студия, мистер Блум, — сказал я. — Вы можете сидеть где угодно.

— Моя студия, — повторил он, садясь. — Пока моя. Банк может отобрать её в любой момент.

Мы молчали. Солнце садилось за павильонами, и небо было оранжево-розовым.

— Знаете, — сказал Блум после паузы, — я в этом бизнесе тридцать лет. Начинал ещё в немом кино. Таскал плёнку, мыл полы, подделывал подписи. Потом открыл свою студию. Думал — вот оно, я стал большим человеком. — Он затянулся сигарой. — А теперь я снимаю трэш про вампиров на Марсе и трясусь над каждой копейкой. И знаете, что самое смешное? Я люблю это. Люблю этот хаос, эти крики, эти дурацкие костюмы. Это моя жизнь.

Он повернулся ко мне.

— Ты странный парень, механик. Ты делаешь странные вещи. Но после того, как ты поговорил с Риком, съёмка прошла лучше, чем за последние три недели. Не знаю, как ты это делаешь, и знать не хочу. Просто продолжай.

— Постараюсь, — сказал я.

Он кивнул, встал и ушёл. Его сигара ещё долго светилась в темноте, как маленький красный глаз.

— Он тебя запомнил, — сказала Валери.

— Это плохо?

— Это может быть и хорошо, и плохо. Зависит от того, что он запомнит.

Я смотрел на догорающий закат и думал о том, что Голливуд — странное место. Здесь все играют роли. Блум играет крутого продюсера, хотя внутри он — напуганный старик. Лилиан играет звезду, хотя боится, что её слава угасает. Рик играет героя-любовника, хотя на самом деле он — просто заблудившийся парень, который не знает, куда идти. Отто играет циничного режиссёра, хотя внутри — тоскующий художник. И мы с Валери — мы тоже играем. Механик и костюмерша. Беглецы, которые прячутся на виду.

— Знаешь, — сказал я, — я начинаю понимать, почему люди здесь сходят с ума.

— Потому что они всё время играют?

— Потому что они забывают, кто они на самом деле. А когда забываешь — теряешь себя.

Валери взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой и шершавой от работы с иголками.

— Ты не забудешь, — сказала она. — Ты слишком скучный для этого.

— Скучный Генри, — усмехнулся я. — Который всех спасёт.

— Именно.

Мы сидели в тишине, слушая, как где-то вдалеке играет радио. Элла Фицджеральд снова пела про лето. И в этот момент — вопреки всему, вопреки федералам, ЦРУ, КГБ и просыпающейся в океане Хтони — я чувствовал себя почти счастливым.

—————— Я там дропнул забавный рассказ про бананы. Не знаю, зайдёт или нет, но я посмеялся :)

Глава 6. В которой я узнаю, что кодекс Хейса — это не смешно, а иглоукалывание — это магия

От лица Генри

Всё началось с того, что Отто фон Кранц напился.

Не то чтобы это было редкостью — Отто пил каждый вечер, а иногда и в обед, — но в тот четверг он перебрал сильнее обычного. На утреннюю съёмку он явился с красными глазами, трясущимися руками и запахом виски, который перебивал даже запах проявителя из фотолаборатории. Он попытался провести репетицию, но на третьей минуте забыл, как зовут актёра, игравшего монстра, назвал его «герр Циллопус» и ушёл в свой кабинет, хлопнув дверью.

— Съёмка отменяется! — объявил ассистент с таким лицом, будто это была его личная трагедия. — Мистер фон Кранц нездоров!

Все выдохнули с облегчением. Кроме Билли Уайетта.

Я заметил его в углу павильона — он стоял с блокнотом в руках и смотрел на декорации Марса с таким выражением, будто они только что оскорбили его лично. Я уже видел его раньше — щуплый парень в очках, вечно на подхвате, вечно «подай-принеси-не-мешай». Но в тот момент он не выглядел как человек, который подаёт кофе. Он выглядел как человек, который думает.

Я потянулся к его сознанию. И замер.

Билли Уайетт мысленно переснимал сцену. Ту, которую Отто собирался репетировать перед тем, как уйти. Он двигал камеру левее, менял свет, переставлял актёров и — что меня поразило больше всего — переписывал диалог. Не весь, всего пару фраз, но эти фразы меняли смысл сцены с «монстр пугает героиню» на «монстр — трагическая фигура, обречённая на одиночество».

Я стоял с гаечным ключом в руке и чувствовал себя идиотом. Я смотрел на этот трэш про вампиров на Марсе уже неделю и думал: «Это ужасно, но я не знаю, как исправить». А парень, который подавал кофе, знал. Просто никто не давал ему слова.

— Билли, — позвал я.

Он вздрогнул и захлопнул блокнот, как будто его застали за чем-то неприличным.

— Д-да?

— Что ты там пишешь?

— Ничего. — Он прижал блокнот к груди. — Просто... заметки.

— Заметки о чём?

Он замялся. Я чувствовал его мысли — они метались, как вспугнутые мыши. С одной стороны, он боялся, что над ним посмеются. С другой — ему отчаянно хотелось с кем-то поделиться.

— О сцене, — сказал он наконец. — Я подумал... если камеру поставить вот сюда, а свет пустить отсюда... и если Лилиан скажет не «ты чудовище», а «ты такой же, как мы, только старше»... — Он осёкся. — Это глупо, да?

— Нет, — сказал я. — Это не глупо. Это... интересно.

Он посмотрел на меня с недоверием. Я был механиком — человеком, который чинит тележки и генераторы. Какое мне дело до сценария?

— Ты правда так думаешь?

— Правда. — Я присел на ящик рядом с ним. — Расскажи ещё.

Он рассказывал минут двадцать. Сперва робко, потом всё более увлечённо. Он говорил о композиции кадра, о ритме сцены, о том, что монстр должен вызывать не страх, а сочувствие — «как Квазимодо, понимаете?» Я не понимал, но кивал. Он говорил о «Кинг-Конге» тридцать третьего года — о том, как создатели фильма заставили зрителей плакать над гигантской обезьяной, хотя она крушила Нью-Йорк. «Вот что нужно сделать с Королевой Марса, — говорил он. — Она не просто злодейка. Она — последняя из своего рода. Она завоёвывает Землю не из жадности, а потому что её планета умерла. Понимаете?»

Я понимал. Я смотрел на этого забитого паренька и думал: «Вот оно. Вот ключ ко всему этому трэшу». Смысл. Человечность. То, что делает кино искусством, а не просто движущимися картинками.

— Ты говорил об этом Отто? — спросил я.

Билли сдулся, как воздушный шарик.

— Отто? Нет. Конечно нет. Он... он великий режиссёр. Ученик Фрица Ланга. А я... я просто ассистент. Я подаю кофе.

— Ты подаёшь кофе, — повторил я. — И при этом ты понимаешь кино лучше, чем половина людей на этой студии.

— Вы преувеличиваете.

— Я механик. Я не умею преувеличивать. Только чинить.

Он улыбнулся — впервые за разговор. Это была робкая, неуверенная улыбка, но она была.

На следующий день я решил попробовать.

Сцена была та же — монстр врывается в тронный зал Королевы Марса. Лилиан в серебристом платье стояла у картонного трона. Рик, прикованный цепями к стене, изображал мужественное страдание. Осветители выставили свет, Станислав навёл фокус. Всё было готово.

И всё было плохо.

Свет падал не так, тени были резкими, актёры стояли не на тех местах. Я видел это, даже не будучи режиссёром. И Билли, стоявший в углу с блокнотом, видел это тоже. Его мысли кричали: «Камеру левее! Свет мягче! Пусть Лилиан сделает шаг вперёд, а не стоит как статуя!» Но его рот был закрыт.

Я закрыл глаза и мягко коснулся его сознания. Не приказ — просто чувство. Уверенность. Ровно та, которой ему не хватало.

..Ты знаешь, что делать. Ты видишь сцену лучше, чем кто-либо здесь. Скажи им..

Билли моргнул. Его спина выпрямилась.

— Мистер фон Кранц! — Его голос дрогнул, но не сорвался. — Может, попробуем снять этот кадр с нижнего ракурса? Чтобы подчеркнуть рост монстра. И свет — если его пустить слева, тени лягут интереснее.

В павильоне повисла тишина. Отто медленно повернулся к своему ассистенту. Его брови — кустистые, седые — поползли вверх.

— Нижний ракурс? — переспросил он с австрийским акцентом, который стал заметнее от удивления.

— Да. Это создаст ощущение угрозы. Зритель будет смотреть на монстра снизу вверх, как жертва. И если Лилиан сделает шаг вперёд, а не будет стоять на месте...

— Она Королева, а не оловянный солдатик, — закончил Отто задумчиво. — Хм. — Он посмотрел на площадку, потом на Билли. — Покажи.

Билли показал. Он двигал актёров, переставлял осветительные приборы, объяснял Станиславу, куда навести камеру. Он делал это робко, запинаясь, но он делал. И когда кадр был готов, а Лилиан произнесла свою реплику с новым выражением лица — не ледяное презрение, а усталая печаль, — даже Блум, заглянувший в павильон на шум, замер с открытым ртом.

— Это... это совсем другое, — сказал он. — Это даже... хорошо?

— Это отлично, — поправил Отто. Он смотрел на Билли с выражением, которого я не видел у него раньше. Уважение? Надежда? — Парень, у тебя глаз-алмаз. Почему ты молчал?

Билли покраснел.

— Я... я не был уверен...

— Был, — сказал я тихо, но он не услышал.

С того дня всё изменилось. Билли начал предлагать идеи — сперва робко, потом всё смелее. Отто, к удивлению всех, слушал. Может быть, потому что идеи были хорошими. Может быть, потому что он устал и хотел передать часть работы кому-то ещё. А может быть — потому что он увидел в Билли то, что потерял сам: молодой, голодный талант, который ещё не сгорел в огнях Голливуда.

Мы с Билли начали разговаривать.

Это происходило после съёмок, когда павильон пустел и оставались только мы вдвоём. Я делал вид, что чиню что-то — тележку, генератор, очередную хреновину с непонятным назначением, — а Билли сидел рядом и говорил. Он говорил о кино так, как физик о новой концепции, дополняющей теорию относительности — с бешеным энтузиазмом и горящими глазами.

— Понимаете, Генри, — говорил он, размахивая руками, — проблема современных фильмов в том, что они забыли о зрителе. Они снимают для себя. Для критиков. Для фестивалей. А кино должно быть для людей. Вот вы, например, — вы что любите смотреть?

— Ну... — Я замялся. В прошлой жизни я смотрел всё подряд — от артхауса до трэша, — но говорить об этом было нельзя. — Я люблю, когда история цепляет. Когда персонажи живые.

— Вот именно! — Он чуть не подпрыгнул. — Живые персонажи! Не картонные фигуры, которые произносят пафосные речи, а живые люди с живыми проблемами. Даже если это монстры с Марса. Особенно если это монстры с Марса. Потому что если зритель поверит монстру — он поверит и всему остальному.

Мы сидели в пустом павильоне, и он рассказывал мне о фильмах, которые на него повлияли. «Гражданин Кейн» — «вы понимаете, Генри, Уэллс снял это в двадцать пять лет, а я в двадцать два — кофе подаю». «Кинг-Конг» — «там обезьяна была убедительнее, чем все наши актёры вместе взятые». И, конечно, «Метрополис» — «Отто ассистировал Лангу на съёмках, представляете? Он видел, как снимали этот город будущего. А теперь он снимает вампиров с Марса».

— Ты слишком строг к нему, — заметил я.

— Я не строг. Я... я понимаю его. Он потерял всё. Родину, карьеру, семью. И теперь он просто... доживает. — Билли помолчал. — Но это не значит, что мы не можем сделать хороший фильм. Просто ему нужно помочь.

— Вот ты и помогаешь.

— Я? — Он посмотрел на меня с искренним удивлением. — Я просто предлагаю идеи. Иногда они работают.

— Чаще, чем иногда.

Он покраснел. Я уже начинал привыкать к этому.

В другой раз мы обсуждали Кодекс Хейса.

Это был свод правил, который регулировал, что можно и нельзя показывать в кино. Никаких поцелуев дольше трёх секунд. Никаких намёков на секс. Никакой критики власти. Преступник всегда должен быть наказан. Добро всегда должно торжествовать. Кодекс был принят ещё в тридцатых и с тех пор душил всё живое в американском кино — по крайней мере, так считал Билли.

— Это же абсурд! — кипятился он. — Мы снимаем фильм про вампиров с Марса, а цензоры требуют, чтобы героиня не показывала декольте! Какое декольте на Марсе?! Там атмосферы нет!

— Может, они боятся, что зрители простудятся?

Билли посмотрел на меня — не понял шутки или сделал вид, что не понял.

— Это не смешно, Генри. Это... это цензура. Они контролируют, что люди могут видеть, а что нет. А кино должно быть свободным. Как музыка. Как живопись.

— Но ты же можешь обходить эти правила?

— Приходится. — Он вздохнул. — Вместо поцелуя — многозначительный взгляд. Вместо намёка на секс — закадровый шёпот. Вместо критики власти — метафора. Зритель сам додумывает. Может, это даже лучше — когда не показывают, а намекают. Воображение работает сильнее, чем картинка.

— Как в «Психо», — сказал я, вспомнив фильм, который уже вышел или вот-вот должен был выйти.

Билли замер.

— «Психо»? Хичкока? Он ещё не вышел, по-моему...

Я мысленно выругал себя. В этой реальности «Психо» мог ещё не выйти или выйти в другое время. Нужно быть осторожнее.

— Я слышал о нём, — сказал я. — От одного... знакомого.

— Я тоже слышал. Говорят, Хичкок там такое творит с монтажом, что цензоры просто не понимают, что запрещать. Потому что всё страшное происходит не на экране, а в голове зрителя. Вот это мастерство.

— Вот именно, — сказал я, радуясь, что он не стал уточнять. — Монтаж — это магия.

Билли вдруг оживился.

— Кстати о цензорах! Вы не представляете, что они заставили нас вырезать на прошлой неделе. Сцену, где Королева и профессор смотрят друг на друга — просто смотрят! — после того, как он расшифровал её язык. Там не было ни поцелуя, ни прикосновения. Но цензор сказал: «Это намёк на межвидовой роман. Это аморально». Межвидовой роман! В фильме про вампиров с Марса!

— И что вы сделали?

— Вырезали. А что мы могли сделать? Без одобрения кодекса фильм не выйдет в прокат. — Он снял очки и потёр переносицу. — А сцена была хорошая. Она показывала, что Королева — не просто монстр. Что она способна на чувства. Что она... одинока.

Я задумался. В моей прошлой жизни Кодекс Хейса отменили в конце шестидесятых — кажется, как раз в это время. Но здесь, в этом мире, он всё ещё действовал.

— Можно попробовать иначе, — сказал я.

— Что вы имеете в виду?

— Не показывать сам роман. Показать его последствия. Пусть профессор держит в руках её марсианский амулет и смотрит на него с тоской. Пусть Королева, оставшись одна, проводит пальцами по книге, которую он ей подарил. Никаких слов. Никаких прикосновений. Только предметы и взгляды. Зритель сам додумает. А цензорам не к чему будет придраться — потому что формально ничего нет.

Билли смотрел на меня, открыв рот.

— Это... это гениально. Вы понимаете, что вы только что придумали? Мы можем вернуть эту сцену! Не впрямую, но...

— Попробуйте.

Он вскочил и бросился к мовиоле. Я остался сидеть, глядя ему вслед. Ещё одна идея, которую он примет за свою. Ну и пусть. Главное — фильм станет лучше.

В другой день ко мне подошла Лилиан Старр.

Это было после съёмок, когда я возился с генератором в углу павильона. Она появилась внезапно — без ассистента, без тёмных очков, без обычного выражения «я-звезда-а-вы-никто». Просто женщина в простом платье, с уставшим лицом и сигаретой в руке.

— Механик, — сказала она. — Можно вас на минутку?

Я выпрямился, вытирая руки тряпкой.

— Конечно, мисс Старр.

— Просто Лилиан. — Она замялась, что было для неё совершенно нехарактерно. — Послушайте... Вы в тот раз, на съёмке... Вы что-то сделали, да?

— Я просто стоял в углу, мисс Старр. С ящиком инструментов.

— Вот именно. Вы стояли в углу, а я вдруг перестала орать и начала играть. Как будто кто-то щёлкнул выключателем. — Она посмотрела на меня пристально. — Вы гипнотизёр?

— Я механик.

— Механик-гипнотизёр?

— Я просто хорошо слушаю. И иногда... замечаю то, что другие пропускают.

Она долго смотрела на меня. Потом вздохнула и села на ящик — чего никогда бы не сделала неделю назад.

— Я не понимаю свою героиню, — сказала она. — Билли говорит, что она — трагическая фигура. Последняя из своего рода. Что она завоёвывает Землю не из злобы, а из отчаяния. Но я... я не знаю, как это играть. Я всю жизнь играла красоток и злодеек. А это... другое.

Я сел рядом.

— Вы когда-нибудь теряли кого-то?

Она моргнула.

— Моя мать. Умерла, когда мне было шестнадцать.

— Вот. Вспомните это чувство. Одиночество. Пустоту. Ощущение, что вы — последняя, кто помнит. И перенесите его на Королеву. Она потеряла не одного человека — она потеряла целый мир. Всех, кого знала. Всё, что любила. Осталась только она.

Лилиан смотрела на меня, и в её глазах что-то менялось. Не каприз, не страх — что-то глубже.

— Вы странный механик, — сказала она наконец.

— Мне это часто говорят.

— Спасибо. — Она встала. — Я попробую.

Она ушла, а я остался сидеть у генератора. На следующий день она играла сцену прощания с профессором — и это была лучшая её сцена за весь фильм. Отто даже прослезился, хотя потом сказал, что просто соринка в глаз попала.

А потом был вечер, и была Мардж.

Мы сидели в костюмерной — я, Валери и Мардж с неизменной сигаретой. За окном стемнело, съёмки закончились, и студия постепенно затихала. Мардж разливала кофе из термоса и, как обычно, рассказывала истории.

— Вы не знаете самого главного про Блума, — говорила она, понизив голос. — Все думают, что он просто жулик, который снимает трэш. Но в сорок шестом он попытался сделать серьёзное кино. Драму о любви на фоне Гражданской войны. Настоящий сценарий, хорошие актёры, даже композитора из Нью-Йорка выписал.

— И что случилось? — спросила Валери.

— Прогорел. — Мардж затянулась. — Фильм даже не окупился. Критики разгромили, зрители не пошли, банк отозвал кредит. Блуму пришлось продать дом. Жена ушла — сказала, что не хочет жить с банкротом. Он остался один в пустом офисе с долгами и кипой непроданных билетов.

— Но студию он сохранил, — заметил я.

— Сохранил. Чудом. Нашёл инвесторов, уговорил банк на отсрочку, заложил всё, что можно. И с тех пор снимает только трэш. Потому что трэш всегда окупается. — Она покачала головой. — Он не плохой человек, наш Блум. Просто он боится. Боится снова поверить во что-то серьёзное и снова потерять всё.

Я вспомнил мысли Блума, которые читал в первый день: «Банк, чёртов банк, они позвонят в среду...» Теперь они обрели контекст. Блум не просто боялся банкротства. Он боялся повторения сорок шестого. Он уже терял всё однажды — и поклялся, что больше никогда не допустит этого.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросила Валери.

— Я здесь работаю двадцать лет, детка. Я знаю всё. — Мардж выпустила дым в потолок. — Например, я знаю, что актёр, который играет монстра, когда-то снимался у Диснея. А теперь ходит в резиновом костюме и получает пятнадцать долларов в день. Или что Станислав, наш оператор, в молодости работал с Орсоном Уэллсом — правда, всего неделю, но он до сих пор этим гордится. Или что...

— Мардж, — перебила Валери, — ты — ходячая энциклопедия.

— Я — старая сплетница, — поправила Мардж. — Но спасибо.

— А актёр в костюме монстра, — сказал я, — он, случайно, не застревал в двери?

Мардж расхохоталась.

— Было дело! В прошлом году, на съёмках «Зомби с Венеры». Он вышел покурить в костюме, а дверь захлопнулась. И он застрял — щупальца не пролезали. Мы его вытаскивали всей группой. Отто орал, что это саботаж, Блум орал, что простой стоит денег, а монстр стоял в двери и философски курил, пока его поливали маслом, чтобы выскользнул.

Мы смеялись. Даже Валери, которая редко смеялась в голос, улыбалась, и её плечи вздрагивали.

Неделя пролетела как один день. Съёмки шли своим чередом — Лилиан играла всё лучше, Рик путал текст, но старался, Блум орал, но реже, Отто пил, но как-то спокойнее. А потом случился внезапный Рик.

Он подошёл ко мне в пятницу вечером, когда я запирал инструменты в подсобке. Выглядел он необычно — трезвый, собранный, без обычной свиты из хихикающих девиц.

— Механик, — сказал он. — Есть минутка?

— Конечно.

Он помялся. Я читал его мысли — они были сбивчивыми, но на удивление ясными. Никакого тумана, никакого «радио — это просто коробка». Рик Донован был трезв и напуган.

— Слушай, — сказал он наконец. — То, что ты сделал в прошлый раз... я не знаю, как ты это сделал, но я впервые за год запомнил свой текст. И я... я хочу завязать. С травой, с выпивкой, со всем этим. — Он обвёл рукой пространство, как будто «всё это» было где-то рядом. — Но я не знаю, получится ли. Я пытался раньше. Срывался.

— Почему срывался?

— Потому что... — Он замолчал. — Потому что когда я трезвый, я думаю. А когда я думаю, я понимаю, что я — пустышка. Красивое лицо и никакого таланта. Все твердят, что я звезда, но я же вижу — я просто картонка. Я боюсь, что однажды все это поймут.

Я смотрел на него и думал: «Боже, да они все здесь одинаковые». Лилиан боялась старения. Блум боялся банкротства. Билли боялся, что его идеи никому не нужны. Рик боялся, что он — пустышка. Каждый из них играл роль, за которой прятался страх.

— Хорошо, — сказал я. — Я могу помочь. Но это будет необычно.

— Что значит «необычно»?

— Приходи сегодня в мой трейлер. После девяти. Я проведу сеанс.

— Сеанс? — Он подозрительно прищурился. — Ты что, колдун?

— Я механик. Но я знаю кое-какие восточные практики. Иглоукалывание. Ароматерапия. Медитация. Это помогает перестроить организм.

Рик смотрел на меня с сомнением. Потом пожал плечами:

— Ладно. Хуже не будет.

Вечером он пришёл. Я усадил его на стул в нашем трейлере, зажёг пару ароматических палочек, которые Валери раздобыла в китайском квартале, и разложил на столе швейные иглы — длинные, тонкие, позаимствованные у Мардж под предлогом «ремонта костюма». Рик смотрел на них с ужасом.

— Это не больно, — соврал я. — Почти.

Я втыкал иглы в акупунктурные точки — вернее, в те места, которые примерно им соответствовали по моим смутным воспоминаниям из прошлой жизни, виденные мельком на какой-то картинке. Предварительно продезинфицировал иглы чистым спиртом. Рик шипел, но терпел. А сам я в это время работал.

Я закрыл глаза и погрузился в его сознание. Теперь оно было чистым — ни тумана, ни болота. Обычное человеческое сознание, полное страхов и надежд. Я начал мягко, слой за слоем, менять его.

Сначала — отвращение. Я внушал ему, что запах марихуаны — это запах гнили. Что вкус алкоголя — это вкус химии. Что сигаретный дым обжигает горло и вызывает тошноту. Я не просто говорил это — я создавал ассоциации, яркие, как настоящие воспоминания. Каждый раз, когда он захочет закурить, он будет чувствовать тошноту. Каждый раз, когда он захочет выпить, он будет ощущать вкус растворителя. Каждый раз, когда он подумает о траве, он будет слышать запах тухлых яиц.

Потом — замена. Вместо кайфа — спокойствие. Вместо выпивки — вода. Вместо сигареты — глубокий вдох. Я создавал новые нейронные связи, новые привычки, новую систему вознаграждения. Это было похоже на перепрошивку компьютера — только медленнее и сложнее.

Я громко напевал что-то монотонное — псевдовосточную абракадабру, смесь из мотивов буддийских мантр, которые я слышал в прошлой жизни, и фраз из рекламных роликов. «Дыши... чувствуй... отпусти... твоя карма чиста, как карбюратор после промывки...» Рик слушал с закрытыми глазами, и его дыхание становилось ровнее.

Через час я закончил. Вытащил иглы, потушил палочки, налил ему воды.

— Как ты себя чувствуешь?

Он открыл глаза. Они были ясными, как никогда.

— Странно, — сказал он. — Я думаю о виски, и меня... тошнит?

— Это побочный эффект. Пройдёт через пару дней. А пока — пей воду и дыши глубже.

Он встал, покачнулся, удержался на ногах.

— Ты точно не колдун?

— Я механик. Просто с дополнительными навыками.

Он ушёл, а я остался сидеть в трейлере, вытирая пот со лба. Это было сложнее, чем с Лилиан. Сложнее, чем с Билли. Это была не просто капля уверенности — это была полноценная перестройка сознания — очень тонкая настройка с подкреплением реакций. Я никогда раньше такого не делал. И, кажется, получилось.

На следующий день Рик пришёл на съёмку трезвым. Он не курил, не пил и даже отказался от предложенной кем-то сигареты — его передёрнуло от одного запаха. Блум смотрел на него как на пришельца. Лилиан — как на конкурента, который внезапно стал опасным. А я стоял в углу с ящиком инструментов и думал: ..Получилось. Чёрт возьми, получилось..

Однажды вечером я зашёл в монтажную. Билли сидел перед мовиолой — громоздким аппаратом для просмотра и склейки плёнки — и в отчаянии смотрел на экран.

— Что случилось?

— Сцена атаки монстра. — Он потёр глаза. — Она не страшная. Я перепробовал всё — другой порядок кадров, другую музыку, другие звуки. Но она всё равно не страшная. Монстр выходит из тени, Лилиан кричит, но это выглядит как... как дешёвый балаган.

Я посмотрел на экран. Сцена действительно была так себе. Монстр появлялся медленно, камера показывала его целиком, и он выглядел не как ужасный пришелец, а как актёр в резиновом костюме — которым он, собственно, и был.

— Можно попробовать иначе, — сказал я. — Не показывать монстра.

— Что?

— Вообще не показывать. Пусть зритель видит только реакцию Лилиан. Она смотрит куда-то за кадр, её лицо искажается от ужаса, она кричит — и всё. Монстра нет. Только её страх. Воображение зрителя дорисует то, что страшнее любого резинового костюма.

Билли уставился на меня.

— Это... это гениально. И это нарушает все правила.

— Правила созданы, чтобы их нарушать.

— Кто это сказал?

— Я. Только что.

Он рассмеялся. Потом развернулся к мовиоле и начал перемонтировать сцену. Я стоял у него за спиной и смотрел, как он работает — быстро, уверенно, как будто всю жизнь только этим и занимался. Плёнка щёлкала, кадры менялись местами, и через час сцена ожила. Лилиан смотрела в пустоту, её лицо искажалось от ужаса, и зритель — даже я, знавший, что там ничего нет, — чувствовал, как по спине бегут мурашки.

— Получилось, — сказал Билли шёпотом. — Чёрт возьми, получилось.

— Я же говорил.

Он повернулся ко мне. Его глаза горели.

— Откуда ты это знаешь? Ты же механик.

— Я просто люблю кино.

— Ты говорил это раньше. Но то, что ты предлагаешь — это не «просто любить кино». Ты мыслишь как режиссёр. Как монтажёр. Как... — Он осёкся.

Я видел его мысли. Он не подозревал правды — но чувствовал, что со мной что-то не так. ..Слишком умён для механика. Слишком добрый к незнакомцам. Слишком странный. Может, он учился на режиссёра и скрывает? Или он — сбежавший гений? Или... нет, бред. Просто талантливый самоучка..

Я улыбнулся.

— Я просто много смотрю по сторонам, Билли. И иногда замечаю то, что другие пропускают.

Он кивнул — не до конца убеждённый, но слишком взволнованный новой сценой, чтобы копать глубже.

На следующий день Блум объявил:

— Билли, с сегодняшнего дня ты — второй режиссёр. Будешь помогать Отто с монтажом и постановкой. Зарплата — та же, но титул другой. Идёт?

Билли открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Я... я не знаю, что сказать...

— Скажи «спасибо», — подсказал я.

— Спасибо! — выпалил он.

— Вот и славно, — буркнул Блум и ушёл.

Вечером, когда мы с Валери сидели на ящиках у склада и смотрели на закат, я рассказал ей о повышении Билли.

— Ты создаёшь режиссёра из забитого ассистента, — сказала она. — Это... впечатляет.

— Я просто помог парню. Он талантлив.

— Ты всем помогаешь. Лилиан, Рику, теперь Билли. — Она посмотрела на меня. — Ты ведь понимаешь, что делаешь?

— Что?

— Ты делаешь их лучше. Не просто успокаиваешь или подбадриваешь — ты помогаешь им стать теми, кем они не могли стать — из-за собственных ошибок, пороков или окружающей действительности. Лилиан перестала бояться камеры и начала играть по-настоящему. Рик перестал курить и начал больше работать. Билли из человека-невидимки превратился в режиссёра. И всё это — из-за тебя.

— Не из-за меня. Я только... чуть-чуть подталкивал.

— Чуть-чуть, — повторила она. — А если бы ты не «подталкивал», они бы так и остались — истеричкой, наркоманом и забитым ассистентом. Ты дал им шанс.

Я молчал. Она была права. И от этого было немного не по себе.

— Я просто хочу быть полезным, — сказал я наконец. — Там, в Лиссабоне, я мог только разрушать. А здесь... здесь я могу создавать.

Валери взяла меня за руку.

— Ты всегда мог создавать, Генри. Просто не знал об этом.

Мы сидели в тишине. Солнце садилось за павильонами, и небо было оранжево-розовым, как всегда в это время года.

А потом я увидел их.

Трое мужчин в тёмных костюмах вышли из машины у входа в «Starlight Productions». Они не выглядели как кинематографисты — никаких пиджаков с заплатками на локтях, никаких беретов и шарфов. Они выглядели как люди, которые привыкли решать вопросы не словами. Один из них — высокий, с перебитым носом — оглядел павильон с выражением хозяина, который пришёл проверить свою собственность. Второй — пониже, в шляпе — что-то сказал, и все трое зашли внутрь.

Я потянулся к их мыслям. У одного в голове было пусто — просто ждал приказа. У второго крутились какие-то бытовые мысли. А у третьего, того, что с перебитым носом, я поймал обрывок:

...старик должен две недели... если не заплатит — павильон переходит нам... Кастеллано сказал — без шума... но если придётся...

Дальше я читать не стал. Достаточно.

— Что там? — спросила Валери, заметив мой взгляд.

— Мафия, — сказал я. — Те парни, о которых говорила Мардж. Они заходят в «Starlight».

— Зачем?

— Думаю, старик Говард должен им денег. И если он не заплатит — павильон станет их собственностью.

Валери посмотрела на меня долгим взглядом.

— Генри...

— Я знаю.

— Мы договаривались не лезть.

— Мы договаривались не лезть в проблемы, которые нас не касаются. Но если мафия возьмёт «Starlight», следующим будет «Monogram». — Я посмотрел на неё. — Это касается нас.

Она вздохнула. Я знал этот вздох — он означал, что она уже смирилась.

— И что ты собираешься делать?

— Пока не знаю, — честно ответил я. — Но что-нибудь придумаю.

— Как всегда.

— Как всегда.

Мы встали и пошли к нашему трейлеру. За спиной догорал закат, а впереди сгущались тени — и не только ночные. Мафия пришла в Голливуд. И им понадобится урок. Урок, который преподаст скучный механик с телепатическими способностями и полным отсутствием инстинкта самосохранения.

Но это будет уже совсем другая история. Вернее — следующая глава нашей истории.

—————— Решил чуть пораньше поставить на публикацию но не знаю, успею ли написать еще одну главу для второй публикации за сегодня если в 18.00 не выйдет, значит, не успел ( PS я тут совершенно случайно вспомнил про это)

Чет меня прям развеселило Надо было сделать это коронной фразочкой Генри в сторону алкоголиков

Глава 7. В которой я вспоминаю всё, что знал о кино, и спасаю студию

От лица Генри

Блум собрал нас в павильоне в понедельник утром.

Обычно он орал. Сегодня он говорил тихо — и это пугало больше, чем любые крики. Его лицо было серым, как бетонный пол в Лиссабоне, сигара погасла и свисала с нижней губы мокрым окурком, а руки, сжимавшие какую-то бумажку, дрожали. За его спиной стоял ассистент — без обычного блокнота, без обычной суеты. Просто стоял и смотрел в пол.

— Банк отказал, — сказал Блум. Голос был сиплым, как будто он кричал в трубку всю ночь — что, скорее всего, так и было. — Кредит не продлят. Они сказали: «Вы снимаете трэш про вампиров с Марса, мистер Блум. Трэш не совсем соответствует кодексу Хейса». — Он хрустнул бумажкой. — У нас две недели, чтобы закончить фильм. Если не успеем — студия переходит банку. Если успеем, но фильм провалится — студия переходит банку. Если успеем и фильм выстрелит — мы живы. Вопросы?

Вопросов не было. Все стояли молча, переваривая услышанное. Лилиан замерла с сигаретой в руке — пепел упал на её серебристое платье, но она даже не заметила. Рик, который теперь был трезв и собран, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Отто молча смотрел в стену — он уже проходил это в сорок шестом, когда Блум прогорел с драмой о Гражданской войне. Билли побелел как полотно и, кажется, забыл, как дышать. Мардж, стоявшая в дверях костюмерной, медленно перекрестилась. Станислав что-то пробормотал по-польски — судя по тону, ругательство.

— Денег на спецэффекты нет, — продолжал Блум. — На комбинированные съёмки нет. На пересъёмку нет. На всё то, что я обещал в сценарии — летающие тарелки, марсианские города, гигантские монстры, — денег нет. Мы должны закончить фильм с тем, что у нас есть. Или мы трупы.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь вопросов. Его спина была прямой, но я чувствовал его мысли — они были полны отчаяния: ..Тридцать лет... тридцать лет я строил эту студию... и всё рухнет из-за вампиров с Марса... Господи, за что ты меня так ненавидишь?..

Когда павильон опустел, я подошёл к Билли. Он сидел на ящике из-под реквизита, обхватив голову руками, и смотрел в пол. Его мысли метались, как вспугнутые птицы: ..Всё кончено... всё, что мы сделали... эти дурацкие склейки, эти монтажные трюки, наши крутые сценарные переделки... кому они нужны, если фильм не выйдет?..

— Билли.

— Что? — Он поднял глаза. Они были красными — то ли от недосыпа, то ли от слёз.

— У меня есть пара идей.

— Каких идей? — Он горько усмехнулся. — У нас нет денег. Вообще нет. Мы не можем снять сцену с миниатюрами — декорация испорчена. Мы не можем заказать комбинированные съёмки — это стоит больше, чем весь наш бюджет. Мы не можем даже купить нормальную краску для задника — я сегодня утром просил у Блума двадцать долларов, и он сказал «нет». Двадцать долларов, Генри!

— Билли. — Я присел рядом с ним на ящик. — Послушай меня. У нас нет денег. Но у нас есть камера. Плёнка. Свет. И мы. Этого достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для того, чтобы снять фильм. Не такой, как задумывали, — другой. Лучше.

Он посмотрел на меня с сомнением. Я продолжил:

— Я знаю несколько трюков. Они старые, их использовали ещё в немом кино. Но никто не применял их в фантастике. Если мы сделаем это правильно — зритель ничего не заметит. Он увидит только магию.

— Какие трюки?

Я начал перечислять, загибая пальцы:

— Принудительная перспектива. Бесшовные склейки. Рваный монтаж. Субъективная камера от лица монстра. Обратный звук. Зацикленный звук. Трясущаяся камера. Цветные фильтры для флэшбеков. — Я перевёл дух. — Это всё делается на коленке. Почти бесплатно. Но для зрителя драйв-ина это будет смотреться на уровне хорошего кино.

Билли смотрел на меня долго. Очень долго. Его мысли были смесью недоверия и отчаянной надежды: ..Он сумасшедший... но его сумасшествие до сих пор работало... может, и сейчас сработает?..

— Ты точно механик? — спросил он наконец.

— Я механик, который любит кино. Этого достаточно?

Он вздохнул, потом улыбнулся — устало, криво, но искренне.

— Ладно. Рассказывай.

Мы начали с самого простого — принудительной перспективы. Я показал Билли, как это работает: берём игрушечную тарелку НЛО, которую Мардж нашла в завалах реквизита (она осталась от фильма трёхлетней давности, «Зомби с Венеры», и была размером с обеденную тарелку), вешаем её на леску в десяти сантиметрах от объектива. Актёров — Рика и ещё пару статистов в костюмах военных — отводим на тридцать метров назад.

— Но леска будет видна, — сказал Билли.

— Не будет, если правильно выставить свет. — Я повернулся к Станиславу. — Станислав, можно пустить верхний софит прямо на тарелку? Под углом?

Станислав, который до этого молча курил в углу, задумался. Потом кивнул:

— Можно. Но леска всё равно даст блик.

— Тогда красим леску в чёрный. Мардж, у тебя есть чёрная краска?

— У меня есть всё, — ответила Мардж. — Кроме денег.

Через час всё было готово. Тарелка висела перед камерой, актёры стояли в тридцати метрах, Станислав выставил свет так, что леска исчезла в темноте павильона. Я скомандовал: «Мотор!» — и Рик начал сцену.

На экране мовиолы это выглядело как магия. Огромный НЛО нависал над крошечными людьми, хотя на самом деле тарелка была размером с суповую миску, а актёры стояли в другом конце павильона. Билли смотрел на экран и не верил своим глазам.

— Это же... так просто!

— В немом кино такое делали постоянно. А потом пришёл звук, и все забыли. Зритель не ожидает такого в цветном фильме — это сработает.

Мы сделали три кадра с тарелкой: один — как она зависает над базой, второй — как она снижается, третий — как из неё выходят пришельцы (Станислав просто убрал тарелку из кадра и снял актёров в костюмах монстров, выходящих из-за картонного камня).

На следующий день мы взялись за монтаж. Здесь было где развернуться — и я вспомнил всё, что знал о кино из своей прошлой жизни. Всё, что видел в боевиках девяностых, в клипах нулевых, в роликах на ютубе из двадцатых. Весь этот визуальный язык, который для людей 1967 года был ещё не изобретён.

Первое — бесшовные склейки. В сцене, где герой входит в тронный зал Королевы, я предложил сделать переход через его спину: камера приближается к спине Рика, на секунду всё затемняется — оператор просто закрыл объектив ладонью, а потом — резкий отход, и мы уже в зале, перед Королевой. Никакой закадровой музыки, никаких простых смен плёнок, никаких «прошло три часа». Просто один кадр, переходящий в другой.

Билли попробовал — и сцена ожила. Проходка по коридору, которая в оригинале занимала пятнадцать секунд, превратилась в мгновенный переход. Зритель даже не успевал заметить, как оказался в тронном зале.

— Это нарушает все правила монтажа, — сказал Билли.

— Правила созданы, чтобы их нарушать.

— Ты это уже говорил.

— Потому что это правда. — Я показал на экран. — Смотри: зритель не тупой. Ему не нужно показывать, как герой идёт по коридору. Он сам додумает. Покажи только вход и выход — и его мозг заполнит пробел.

— Это... это как в жизни. Мы не запоминаем дорогу до работы. Только то, что было на работе.

— Вот именно.

Второе — рваный монтаж. Я показал Билли, как вырезать все долгие проходки, все объяснения учёных, все сцены, где персонажи говорят: «Мы должны идти туда», а потом идут. Вместо этого — резкая склейка: атака монстра, крик Лилиан, затемнение, и сразу следующий кадр уже в другом месте. Зритель не успевает перевести дух — и именно это держит его в напряжении.

— Смотри, — говорил я, переставляя кадры на мовиоле. — Вот здесь Лилиан кричит. И сразу — вот здесь она уже в коридоре, бежит. Не нужно показывать, как она выбегает из зала. Не нужно показывать, как она открывает дверь. Просто крик — и она уже бежит. Это называется «jump cut».

— Так никто не делает, — сказал Билли.

— Подростки в драйв-инах оценят.

— Критики нас разорвут.

— Плевать на критиков. Они пишут для взрослых. А взрослые не ходят на фильмы про вампиров с Марса. — Я взял со стола банку с кока-колой. — Кто наша аудитория? Подростки. Парочки на свиданиях. Люди, которые пришли в драйв-ин не смотреть кино, а целоваться на заднем сиденье. Если фильм будет скучным — они уедут. Если он будет быстрым, громким и страшным — они останутся. И расскажут друзьям.

Билли усмехнулся и продолжил резать плёнку.

Третье — звук. Мы работали над сценой, где Королева Марса использует своё ментальное оружие — гипнотический голос, который сводит людей с ума. Нужен был звук, которого никто никогда не слышал. Мы перепробовали всё: скрип двери, звон стекла, вой ветра — его по классике Станислав записал, дуя в микрофон. Всё было не то.

— Нам нужно что-то... нечеловеческое, — сказал Билли. — Что-то, что не мог бы произнести человек.

Я задумался. Потом сказал:

— Дай мне микрофон.

Я нашептал в микрофон какую-то бессмыслицу — просто набор звуков, которые пришли в голову. Потом сказал:

— А теперь прокрути плёнку задом наперёд.

Билли посмотрел на меня как на сумасшедшего, но сделал. Мы включили воспроизведение — и оба замерли. Мой обычный шёпот, пропущенный через обратную перемотку, превратился в низкий, вибрирующий гул, в котором слышались обрывки нечеловеческих звуков — не то дыхание, не то скрежет когтей по металлу. Это было жутко. Это было идеально.

— Что это? — прошептал Билли.

— Голос Королевы Марса.

— Но как...

— Я просто говорил задом наперёд. А плёнка сделала всё остальное.

Мы наложили этот звук на сцену с Лилиан, где она поднимает руку и что-то шепчет — её губы двигаются, но мы слышим не её голос, а этот инфернальный гул. Эффект был потрясающим. Даже Мардж, зашедшая принести кофе, вздрогнула и чуть не выронила поднос.

— Господи Иисусе, — сказала она. — Что это?

— Королева Марса.

— Это ужасно. Мне нравится.

Четвёртое — зацикленный звук. В сцене, где герои прячутся от монстра в коридоре, я предложил записать звук шагов — тяжёлых, медленных, металлических — звукорежиссёр просто стучал молотком по куску железа, — и зациклить плёнку. Буквально склеить её в кольцо и проигрывать снова и снова.

— Но это будет повторяться, — сказал Билли. — Зритель заметит.

— Вот именно. Пусть замечает. Шаги повторяются снова и снова, но с каждым повтором мы делаем их чуть громче. И чуть быстрее. Зритель чувствует: монстр приближается. Монстр неумолим. Монстр уже почти здесь.

Билли сделал это за час. Мы записали десять секунд шагов, склеили плёнку в кольцо и проигрывали, постепенно увеличивая громкость. Когда мы наложили это на сцену — Рик и Лилиан прячутся за ящиками, переглядываются, задерживают дыхание, — эффект был гипнотическим. Саспенс нарастал с каждой секундой, хотя на экране ничего не происходило.

— Это гипноз, — сказал Билли. — Настоящий гипноз.

— Это кино, — ответил я.

А потом случился саботаж.

Мы пришли утром в павильон, чтобы доснять сцену с миниатюрами — ту, где камера пролетает над марсианским городом. Это была одна из ключевых сцен финала: зритель должен был увидеть столицу Королевы, башни из красного камня, арки, мосты. Вся декорация — точнее, макет размером с бильярдный стол, который Отто с Билли строили две недели из картона, фольги и папье-маше, — стояла в углу павильона, накрытая брезентом.

Когда Билли отдёрнул брезент, он замер.

— Что за...

Я подошёл. Макет был уничтожен. Провода подсветки — крошечные лампочки, которые должны были гореть в окнах картонных башен, — были перерезаны. Чьи-то руки опрокинули на макет ведро с краской — красной, имитирующей марсианский песок, но на самом деле обычной масляной. Краска залила половину зданий, разъела бумагу, склеила картонные стены в бесформенную массу. Восстановить это было невозможно.

Билли стоял над макетом и молчал. Его плечи дрожали. Я чувствовал его мысли — они были чёрными, как краска на картонных башнях: ..Кто... зачем... мы строили это две недели... две недели... всё зря...

— Это не случайность, — сказал я тихо.

— Что?

— Провода перерезаны. Краска вылита прицельно. Кто-то хотел, чтобы мы не смогли снять эту сцену.

— Но кому это нужно?

Я уже знал ответ. Я закрыл глаза и потянулся к сознаниям людей в павильоне. Большинство были в шоке — искреннем, неподдельном. Но один... один думал иначе.

..Кастеллано сказал — никаких улик... просто испортить, и всё... если фильм провалится, Блум продаст студию... а я получу свои пятьсот долларов...

Осветитель. Он стоял в углу, делал вид, что возится с софитом, и старался не смотреть на макет. Его мысли были громкими, как сирена: ..Только бы не заподозрили... только бы не заподозрили... я всё сделал чисто... никто не видел...

Я не стал его разоблачать. Не здесь и не сейчас. Если мафия узнает, что я их вычислил, они могут ударить снова — и на этот раз по людям, а не по декорациям. Но я запомнил его. Очень хорошо запомнил.

— Это саботаж? — спросил Билли. Его голос дрожал.

— Похоже на то.

— Но кто? Зачем?

— Потом. — Я положил руку ему на плечо. — Сейчас главное — спасти сцену. Макета у нас нет, но у нас есть камера, свет и актёры. Значит, снимем без макета.

— Как?

Я оглядел павильон. Взгляд упал на стеллажи Мардж — там, среди старых костюмов и масок, лежали грудой какие-то тряпки, провода, обрывки плёнки. В углу стоял генератор, который я чинил на прошлой неделе. Над головой висели софиты.

— Тронный зал, — сказал я.

— Что?

— Вместо панорамы города — сцена в тронном зале. Крупные планы. Минимум декораций. Максимум актёрской игры. Пусть Королева смотрит на свой мёртвый город не с балкона, а через... через что-то. Окно. Или экран. Или магический шар. Неважно. Главное — её лицо. Её эмоции. Зритель увидит трагедию через неё, а не через картонные башни.

Билли смотрел на меня. В его глазах зажигался огонёк — тот самый, который я уже видел раньше.

— Это... это может сработать.

— Сработает. И добавим дыма — просто включим генератор и направим выхлоп в кадр. Подсветим красным. Будет выглядеть как марсианский туман.

— Дым от генератора? Это же ядовито!

— Значит, будем снимать быстро.

Мы работали всю ночь. Я, Билли, Мардж и Валери, которая пришла помочь, хотя её смена в костюмерной давно закончилась. Станислав поставил камеру. Мы натянули чёрную ткань на задник, рассыпали по полу обрывки фольги — она блестела в свете софитов, как осколки стекла. Мардж нашла старый трон из фильма про вампиров (его не использовали, потому что он был слишком готическим для Марса, но сейчас было не до стиля). Генератор гудел в углу, наполняя павильон лёгкой дымкой, и красный светофильтр на софите превращал её в инопланетный туман.

Лилиан встала перед камерой. Она была без обычного серебристого платья — просто в чёрном, которое Мардж накинула ей на плечи. Без короны. Без грима. Только её лицо и глаза.

— Что мне играть? — спросила она.

— Смотрите на дым, — сказал я. — Представьте, что это — ваш мёртвый мир. Всё, что вы любили. Всё, что вы помнили. Теперь это просто туман.

Она кивнула. Станислав включил камеру. И Лилиан сыграла — нет, не сыграла, прожила — лучшую сцену в своей карьере. Она стояла перед троном, смотрела на дым, подсвеченный красным, и по её щекам текли слёзы. Не гримёрские, не глицериновые — настоящие. Она не говорила ни слова. Просто смотрела. И в этом взгляде была вся трагедия Королевы Марса — последней из своего рода, повелительницы мёртвого мира.

Когда Станислав выключил камеру, в павильоне было тихо. Даже генератор, казалось, стал работать тише. Отто, который пришёл посмотреть, стоял в углу и молчал. По его щеке — я видел это краем глаза — катилась слеза.

— Снято, — сказал я. — Теперь монтаж.

Монтаж этой сцены мы делали вместе с Билли до рассвета. Я подсказал ему, как использовать цветные фильтры: сцена начинается через красный светофильтр — тёплый, живой Марс, город до катастрофы — мы использовали старые кадры из начала фильма, просто пропустили их через красный пластик. Потом — резкая склейка. Тот же пейзаж, но через синий фильтр: мёртвый, холодный, безжизненный. И на этом фоне — лицо Лилиан. Два куска плёнки, склеенные вместе, — и вот уже зритель видит трагедию целой планеты за десять секунд.

— Это дёшево, — сказал Билли. — Просто цветной пластик перед объективом.

— Это кино, — ответил я. — Здесь всё — просто цветной пластик.

Потом мы взялись за самую сложную сцену — атаку монстра. Ту, что не получалась у Билли неделю назад. Теперь у нас были новые инструменты.

— Слушай, — сказал я. — Мы не будем показывать монстра. Не будем показывать жертву. Мы покажем атаку глазами монстра.

— Что? — Билли уставился на меня.

— Субъективная камера. От первого лица. Зритель смотрит глазами монстра. Он видит, как коридор несётся навстречу. Как жертва оборачивается и кричит. И в момент, когда когти должны коснуться её, — склейка. Затемнение. Следующий кадр — кровь на стене. Или крик в темноте. Или просто тишина. Зритель сам додумает, что произошло.

— Ты понимаешь, что это... это жестоко?

— Это хоррор. Он должен быть жестоким.

— Цензоры...

— Цензоры не поймут, что запрещать. На экране нет убийства. Только намёк. А воображение зрителя сделает всё само.

Он задумался. Потом кивнул.

— Ладно. Попробуем.

Мы работали до рассвета. Станислав привязал камеру к груди ремнями — Стэдикам изобретут только через несколько лет, но мы сделали его крайне примитивный аналог. Я объяснил, что камера должна трястись — не плавно, как он привык, а грубо, рывками. «Как будто ты сам бежишь по коридору. Как будто ты — монстр. Ты не снимаешь кино, ты охотишься».

Он ворчал, но сделал. Мы прикрепили перед камерой резиновые когти — те, что обычно носил актёр в костюме монстра. Сняли несколько дублей: коридор, убегающая жертва — молодой актёр из массовки, игравший охранника, который был счастлив получить роль со словами, даже если эти слова были «А-А-А-А!», когти в кадре.

В монтажной Билли собрал сцену воедино. Коридор несётся навстречу, стены мелькают, дыхание — тяжёлое, нечеловеческое — мы записали его, рыча в микрофон, и прокрутили задом наперёд. Жертва оборачивается, её лицо искажается от ужаса, она кричит. В этот момент в кадре снизу появляются когти — огромные, резиновые, но под правильным углом и в резком монтаже они выглядели пугающе. Когти тянутся к лицу жертвы, уже почти касаются его — и в этот момент склейка. Затемнение. Тишина.

А следующий кадр — кровь на стене. И крик Лилиан где-то вдалеке. Всё. Зритель сам додумает, что произошло между этими двумя кадрами. И его воображение нарисует картину страшнее, чем любой спецэффект.

Билли смонтировал сцену и запустил просмотр. Когда запись закончилась, он долго молчал. Потом сказал:

— Это лучшая сцена в фильме. И самая страшная. И мы сняли её за одну ночь. За одну ночь, Генри.

— Я же говорил. Магия монтажа.

Когда мы закончили черновой монтаж и собрали все сцены вместе, Блум устроил показ. Он позвал всех — актёров, группу, Мардж, уборщиков, даже охранника от входа, который целый день читал газету. Просмотровый зал, маленький и душный, с креслами, которые скрипели при каждом движении, был набит до отказа. Люди сидели на подлокотниках, на полу, стояли в проходе.

Свет погас. Фильм начался.

Я стоял у стены и смотрел не на экран, а на зрителей. Лилиан подалась вперёд на своём кресле — она видела себя не просто красивой, а настоящей, и это потрясло её до слёз. Когда пошла сцена с дымом и красным светом, она закрыла лицо руками. Рик сжимал подлокотники — его сцены стали жёстче, динамичнее, он выглядел как герой боевика, а не как картонный любовник. Когда он увидел сцену своей драки с монстром (которую мы перемонтировали в рваном темпе), он ударил кулаком по подлокотнику и крикнул: «Да!»

Отто сидел неподвижно, но его глаза блестели. Когда пошла сцена с обратным звуком — голос Королевы, — он вздрогнул. Когда пошла сцена атаки от лица монстра, он замер и не дышал до самой склейки. А когда экран погас, он украдкой вытер глаза.

Билли кусал губы и считал секунды. Его мысли неслись галопом: ..Сейчас... сейчас все поймут, что это поделка... что мы сняли всё на коленке... что спецэффекты — фальшивка... Но никто не понимал. Зрители смотрели на экран с открытыми ртами. Мардж, сидевшая в углу с сигаретой, забыла о ней, и пепел опять сыпался ей на юбку. Станислав, который смотрел фильм пятый раз и монтировал его вместе с нами, всё равно вздрагивал в нужных моментах.

И монстр. Сцена, где зритель смотрит глазами монстра, заставила зал замереть. Когти в кадре. Крик жертвы. Склейка. Кровь на стене. Тишина. А потом — выдох. Кто-то из осветителей прошептал: «Чёрт...» Кто-то из актёров нервно рассмеялся.

Когда фильм закончился, в зале повисла тишина. Блум медленно снял очки.

— Это... — Он замолчал. Все затаили дыхание. — Это гениально! Мы сделали это! Мы, чёрт возьми, сделали это!

Зал взорвался аплодисментами. Лилиан обнимала Рика. Рик обнимал Лилиан. Отто украдкой вытирал глаза и делал вид, что просто соринка попала. Билли сидел с открытым ртом, и Мардж хлопала его по плечу так, что очки сползали на нос. Кто-то кричал: «Билли! Билли!» — и он не сразу понял, что кричат ему. А когда понял — покраснел так, что стало видно даже в темноте зала.

Я стоял у стены и улыбался. Подошла Валери.

— Ты это сделал, — сказала она тихо.

— Мы это сделали.

— Вы. Но без тебя ничего бы не вышло.

— Без Билли — тоже. И без Отто. И без Станислава. Это была командная работа.

Она взяла меня за руку. Мы стояли в тёмном углу просмотрового зала, пока вокруг нас праздновали люди, которые ещё две недели назад были уверены, что их фильм — провал, а студия — банкрот.

А потом я заметил движение в дальнем углу. Осветитель. Тот говнюк, что испортил макет. Он не аплодировал. Он не улыбался. Он смотрел на Блума, на Билли, на меня — и в его мыслях крутилось: ..Они сделали это... чёрт... они сделали фильм... Кастеллано будет в ярости... надо доложить... срочно...

Я не стал его останавливать. Пусть докладывает. Мафия ещё не знает, с кем связалась. Они думают, что имеют дело с кучкой кинематографистов, которые снимают трэш про вампиров с Марса. Но они не знают, что бывает, когда эти ребята чувствуют несправедливость.

Но скоро узнают.

Глава 8. В которой я устраиваю «Пункт назначения» для мафии и узнаю, что суеверие — полезная вещь

От лица Генри

Утро после премьеры началось с тишины.

Студия, обычно наполненная криками, руганью и грохотом, сегодня была подозрительно спокойной. Блум сидел в своём кабинете и обзванивал дистрибьюторов — я слышал его голос через стену, и впервые за всё время в нём не было паники. Лилиан заперлась в гримёрке и репетировала новую сцену — ту, которую мы пересняли с дымом и красным светом. Рик, трезвый и собранный, делал зарядку во дворе, чем пугал охранника — тот, кажется, решил, что актёра подменили инопланетяне. Билли спал в монтажной, положив голову на коробку с плёнкой — он не вылезал оттуда трое суток, и Мардж уже грозилась запереть его в костюмерной, чтобы хоть немного поспал по-человечески.

Все были счастливы. Все, кроме одного.

Я заметил его, когда шёл через павильон с ящиком инструментов. Осветитель. Чувачок с перебитым носом и бегающими глазами. Он не участвовал в праздновании накануне. Он не радовался вместе со всеми. Он стоял в углу и смотрел на меня — и в его мыслях крутилось то, что мне совсем не понравилось.

..Кастеллано сказал — ждать... если фильм готов, студию надо брать сейчас, пока Блум не нашёл инвесторов... завтра он приедет лично... надо предупредить остальных... надо быть готовыми...

Я прошёл мимо, не подав виду. Но внутри у меня всё сжалось. Завтра. У нас было меньше суток.

Вечером я рассказал Валери. Мы сидели в нашем трейлере — она на кровати, я на перевёрнутом ящике из-под реквизита. За окном догорал закат, и его оранжевый свет падал на её лицо, делая шрам на шее почти незаметным.

— Кастеллано приедет завтра. Осветитель — его человек. Они планируют взять студию.

— Как — взять?

— Думаю, сначала предложат Блуму «защиту». А если он откажется — начнут давить. Саботаж с декорацией был предупреждением. Дальше будет хуже.

Валери скрестила руки. Её лицо было спокойным, но я знал — внутри она прокручивает варианты. Она всегда так делала: раскладывала проблему на составляющие, искала слабые места, просчитывала риски. Привычка агента, от которой не избавишься.

— Ты хочешь вмешаться.

— Я хочу защитить людей.

— Ты хочешь воевать с мафией. После ЦРУ, байкеров и КГБ. Ты понимаешь, что это звучит как безумие?

— Понимаю. — Я сел рядом с ней на кровать. — Но я не могу просто смотреть, как они разрушают всё, что мы построили.

Она долго смотрела на меня. Её глаза — тёмные, внимательные — изучали моё лицо, как будто искали что-то. Потом она вздохнула — тот самый вздох, который означал, что она уже смирилась.

— Ладно. Что ты предлагаешь?

— Пока не знаю. Но у меня есть одна мысль.

Кастеллано приехал на следующий день, ровно в полдень.

Чёрный «Кадиллак» остановился у ворот студии, и из него вышли четверо. Сам Фрэнк Кастеллано — невысокий, холёный, в дорогом костюме и с золотым перстнем на мизинце. Его правая рука — Винсент, здоровенный бугай с лицом, которое не выражало ни одной мысли, потому что мыслей там, скорее всего, не было. И двое рядовых — в шляпах, с одинаковыми галстуками, как будто их выдавали на складе вместе с оружием.

Охранник попытался их остановить, но Винсент просто отодвинул его в сторону — аккуратно, как мебель. Бедняга проводил их взглядом и уткнулся в газету, решив, что в его возрасте героизм уже не оплачивается.

Блум вышел из кабинета, увидел гостей и побледнел. Я стоял в углу павильона с гаечным ключом в руке и делал вид, что чиню генератор. Валери была в костюмерной — я попросил её не выходить, чтобы не привлекать внимания. Мардж, по моему же совету, ушла на склад — «пересчитывать пуговицы».

— Мистер Блум, — сказал Кастеллано с улыбкой, которая была бы обаятельной, если бы не напоминала оскал акулы. — Рад познакомиться лично. Я представляю определённые деловые круги Чикаго.

— Чем могу быть полезен? — Голос Блума дрогнул, но он держался. Я мысленно поставил ему плюс — старик умел держать удар.

— О, я думаю, мы можем быть полезны друг другу. — Кастеллано оглядел павильон с видом оценщика. — У вас тут славное место. Уютное. Но я слышал, у вас проблемы с банком. И с конкурентами. И с... безопасностью.

— У нас всё в порядке.

— Правда? — Кастеллано поднял бровь. — А я слышал, на прошлой неделе кто-то испортил вашу декорацию. Саботаж. И вы не знаете, кто. А если это повторится? Если в следующий раз испортят не декорацию, а... ну, скажем, оборудование? Или плёнку? Или, не дай бог, кого-то из актёров? — Он говорил мягко, почти сочувственно, но под этой мягкостью был бетон.

Блум молчал. Кастеллано продолжил:

— Мы предлагаем защиту. Полную. От конкурентов, от вандалов, от любых... неприятностей. Взамен — небольшой процент от прибыли. Скажем, двадцать процентов.

— Двадцать процентов?! — Блум чуть не задохнулся. — Это грабёж!

— Это бизнес. — Кастеллано развёл руками. — Подумайте. У вас есть неделя.

Он развернулся и пошёл к выходу. В дверях обернулся:

— Кстати, мистер Блум. Я слышал, ваш сосед — старик Говард из «Starlight Productions» — тоже отказался от нашего предложения. И знаете что? У него на прошлой неделе сгорел склад с реквизитом. Печально, правда?

Он улыбнулся и вышел. «Кадиллак» уехал. В павильоне повисла тишина.

Блум опустился на ящик и обхватил голову руками.

— Они сожгут студию, — прошептал он. — Они сожгут её, как сожгли склад Говарда. Я знаю. Я слышал о таких делах в Чикаго. Сперва предупреждение, потом пожар, потом труп. И полиция ничего не делает, потому что полиция у них в кармане.

— Мы не дадим им, — сказал я.

Он поднял голову.

— Ты? Механик? Что ты можешь сделать?

— Я могу починить не только тележки, мистер Блум. — Я поставил гаечный ключ на верстак. — Дайте мне несколько дней. И держитесь подальше от «Starlight Productions».

— Ладно, — сказал он наконец. — Делай что хочешь. Хуже уже не будет.

Я начал с разведки. Осветитель-предатель, который вернулся на работу после визита Кастеллано, был моим главным источником информации. Я не стал его допрашивать — просто находился рядом, когда он думал. А он думал много.

..Кастеллано будет на объекте в пятницу вечером... лично проверит павильон... приведёт Винсента и ещё троих... скажет, что это «смотр собственности»... все будут при оружии... кроме Кастеллано, он оружия не носит, говорит — оно привлекает внимание...

..Старик Говард должен пятьдесят штук... проценты капают уже три месяца... Кастеллано хочет не денег, он хочет павильон... там отличное место для склада... через него можно гнать товар из порта прямо в белый райончик богатеньких гринго...

..Кастеллано боится только одного — сглаза... его бабка была сицилийской ведьмой, она прокляла его отца, и тот умер через неделю... с тех пор он носит амулет... красный рог, неаполитанский cornicello... спит с ним, моется с ним, никогда не снимает...

..А Винсент боится крыс... в детстве его заперли в подвале, полном крыс... он не рассказывает об этом, но его приятели постоянного его подкалывают крысами и называют ссыклом, которое боится жалких комков шерсти...

Я слушал и запоминал. Суеверный мафиози с амулетом на шее, который боится сглаза. А другой крысофоб. Это было даже проще, чем я думал. Киношники тратят миллионы на спецэффекты, чтобы напугать своего зрителя. А мне нужно напугать этих пятерых — и я планировал сдать этот киношный экзамен.

Вечером я собрал военный совет в нашем трейлере. Мой генерал — Валери сидела на кровати, скрестив ноги. Билли я не позвал — ему не нужно было знать детали. Мардж я пригласил отдельно, но не на совет, а на склад — мне нужен был реквизит, и я планировал получить его без лишних вопросов. А Блум заливал последнюю бутылку дорогого пойла из своей заначки себе в желудок.

— Кастеллано приедет в пятницу в «Starlight Productions», — сказал я Валери. — С ним будет четверо боевиков. Они планируют осмотреть павильон и, вероятно, оказать давление на Говарда. Я собираюсь устроить там такое, что они больше никогда не захотят туда возвращаться.

— Что именно?

— Спектакль. С несчастными случаями. Без смертей, но с травмами. И с активным внушением, чтобы они поверили — это место проклято.

Валери помолчала. Потом сказала:

— Как в фильме? С монстрами и спецэффектами?

— Типа того. Только зрители будут не в зале, а на сцене. И они не будут знать, что это спектакль.

— И как ты собираешься это устроить?

— У меня есть способности. У меня есть звуковые эффекты из монтажной. У меня есть осветительное оборудование, которое я знаю как свои пять пальцев. И у меня есть ты.

— Я? Что я должна делать?

— Следить за осветителем. Если он что-то заподозрит и попытается предупредить Кастеллано — останови его. Любым способом.

Она кивнула. Ей не нужно было объяснять, что значит «любым способом».

— А реквизит?

— За реквизитом я схожу к Мардж.

Мардж была на складе — перебирала старые костюмы и что-то напевала себе под нос. Увидев меня, она подняла голову:

— Опять что-то сломалось?

— Нет. Мне нужен реквизит.

— Какой?

— Дымовые шашки. Маски. Бутафорские крысы. Всё, что у вас есть страшного.

Она посмотрела на меня с подозрением.

— Зачем тебе?

Я мягко коснулся её сознания. Не приказ — просто лёгкое внушение. ..Ты хочешь помочь... ты знаешь, что это для блага студии... ты дашь мне всё, что нужно, и не будешь задавать лишних вопросов... а потом ты просто забудешь об этом разговоре...

— Для спецэффектов, — сказал я вслух. — Билли хочет попробовать кое-что новое для финала.

— А, для спецэффектов, — повторила Мардж, и её лицо разгладилось. — Ну, для спецэффектов — конечно. У меня тут есть кое-что. — Она подошла к дальнему стеллажу и начала вытаскивать коробки. — Дымовые шашки — старые, ещё с «Зомби с Венеры». Они дымят, как паровоз, и воняют серой. Для съёмок не годятся — актёры кашляют, — но если тебе нужен дым...

— Идеально.

— Вот маски. Тут призрак из «Замка с привидениями» — мы его так и не использовали, потому что Блум сказал, что он слишком страшный для семейного просмотра. А семейный просмотр у нас — это когда Блум приводит своих племянников и они смотрят кино с поп-корном. — Она хмыкнула. — Вот крысы. Резиновые, для сцены в подвале, которую так и не сняли — актёр, который должен был с ними взаимодействовать, отказался, сказал, что у него фобия. Представляешь? Взрослый мужик, а боится резиновых крыс.

— Представляю, — сказал я, думая о Винсенте.

— И вот ещё что. — Она достала старую банку из-под кофе. — Бутафорская кровь. Очень липкая, очень красная, очень трудно отмывается. Если испачкаешься — не говори, что я не предупреждала.

— Спасибо, Мардж. Ты — сокровище.

— Я знаю. — Она закурила. — Иди уже, режиссёр. И скажи Билли, чтобы хоть немного поспал. На него страшно смотреть.

Я ушёл с коробкой реквизита, и Мардж тут же забыла о нашем разговоре. Через пять минут она уже пересчитывала пуговицы и напевала себе под нос, как будто ничего не было.

Пятница наступила быстрее, чем я ожидал.

Днём я обошёл павильон «Starlight Productions» — старик Говард, предупреждённый мной лично — я пришёл к нему и сказал, что Кастеллано планирует захватить его павильон, и он, напуганный до полусмерти, согласился на день исчезнуть, ушёл домой, забрал с собой всех рабочих и забыл, кто конкретно к нему приходил. Павильон был пуст. Идеально.

Я начал подготовку.

Первым делом — генератор. Он находился в подвале павильона, старый, ржавый, но работающий. Я спустился туда с фонарём и потратил час, чтобы отрегулировать его: ослабил крепления, подкрутил вентиль подачи топлива, подёргал провода. Теперь напряжение в сети должно было скакать при малейшей вибрации — не настолько, чтобы что-то сгорело, но достаточно, чтобы лампы мигали в самый неожиданный момент. Если кто-то хлопнет дверью, если кто-то уронит что-то тяжёлое, если я просто топну ногой в нужном месте — свет начнёт сходить с ума.

Второе — софит. Я выбрал тот, что висел прямо над входом — массивный, килограммов двадцать металла и стекла. Я ослабил крепление и привязал к нему тонкую стальную проволоку, которую пропустил через балку и вывел в операторскую будку. Один рывок — и софит рухнет вниз. Я закрепил его так, чтобы он упал не на голову, а рядом с входящими — достаточно близко, чтобы напугать до чёртиков, но не убить.

Третье — звук. Я принёс из монтажной портативный магнитофон — на который мы записывали обратный шёпот для Королевы Марса. Я поставил его за старым стеллажом и настроил так, чтобы он включался дистанционно: простая верёвка, привязанная к кнопке воспроизведения, тянулась через весь павильон в операторскую будку. Когда дёрнешь за верёвку — из динамиков раздастся инфернальный голос, от которого даже Мардж вздрогнула. В пустом павильоне, в темноте, он будет звучать как голос с того света.

Четвёртое — дым. Я расставил по павильону четыре дымовые шашки, которые дала Мардж: одну за стеллажом, одну под лестницей, одну в углу у задней стены, одну прямо у входа. Я соединил электрозапалом — одно нажатие на кнопку — и все четыре сработают одновременно, наполнив помещение густым, сернистым дымом. Видимость упадёт до пары метров. В дыму любой силуэт покажется призраком.

Пятое — проектор. Старый аппарат для просмотра плёнок стоял в углу павильона — Говард использовал его для показов спонсорам. Я зарядил в него старую плёнку из архива «Monogram Pictures» — размытый кадр с актёром в костюме призрака из забытого фильма ужасов, который так и не вышел в прокат. Проектор тоже включался дистанционно — верёвкой, привязанной к рубильнику.

И последнее — реквизит. Я разложил бутафорских крыс по полу. И разлил бутафорскую кровь в нескольких местах — на полу, на стене у входа, на перилах лестницы. Может, сразу не бросится в глаза, а в темноте и дыму она будет выглядеть как настоящая.

К семи вечера всё было готово. Я стоял в темноте пустого павильона, держа в руках нити управления страхом, и ждал. Валери была снаружи — следила за предателем. Мардж понятия не имела, что происходит, и спокойно пила кофе у себя на складе.

В половине восьмого у ворот остановился чёрный «Кадиллак». Из него вышли пятеро: Кастеллано, Винсент и трое боевиков в шляпах. Они направились к павильону. Я сосредоточился, потянулся к сознанию Кастеллано — оно было спокойным, уверенным. Он не ждал проблем. Для него это был обычный вечер.

— Винсент, открой дверь, — сказал Кастеллано.

Винсент толкнул дверь павильона. Она со скрипом отворилась. Внутри было достаточно светло.

— Тут что, никого? — спросил один из боевиков.

— Говард знал, что мы приедем. Наверное, сбежал. — Кастеллано усмехнулся. — Тем лучше. Заходите.

Они вошли внутрь — все пятеро. Я выждал, пока дверь за ними закроется. Потом начал.

Первый рывок за верёвку — и генератор в подвале взвыл, напряжение в сети скакнуло, и все лампы в павильоне замигали. Раз, другой, третий — хаотично, непредсказуемо, как в дешёвом фильме ужасов. Боевики замерли.

— Что за чёрт? — пробормотал Винсент.

— Проводка старая, — сказал Кастеллано, но его голос дрогнул.

Второй рывок — магнитофон за стеллажом ожил. Из динамиков раздался голос Королевы Марса. В пустом павильоне, в темноте, под мигающими лампами, он звучал в сто раз страшнее.

— Это... это запись, — сказал Кастеллано. — Кто-то просто...

Третий рывок — и софит над входом сорвался с крепления. Двадцать килограммов металла и стекла рухнули вниз и разбились о бетонный пол в метре от Винсента. Осколки брызнули во все стороны, один из них рассёк ему щёку — не глубоко, но кровь потекла мгновенно, заливая воротник. Тот отшатнулся, выхватывая пистолет, споткнулся о собственную ногу и рухнул на спину, грохнувшись затылком об пол.

— Какого хрена?!

— Это ловушка! — заорал один из боевиков, бросаясь к двери, но в панике врезался плечом в косяк, взвыл от боли и отлетел обратно. — Нас подставили!

Нажал кнопку — и все четыре дымовые шашки сработали одновременно. Павильон начал наполняться густым, сернистым дымом — жёлто-серым, вонючим, как дыхание ада. Видимость упала до пары метров. В дыму заметались лучи фонариков. Кто-то закашлялся так, что его вырвало прямо на пол. Кто-то выругался. Кто-то врезался в стеллаж, и на него посыпались коробки с реквизитом — старые банки, пустые катушки, мотки проводов.

И тогда я начал внушение.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Глушилок здесь не было — я был в полной силе. Я потянулся к сознаниям всех пятерых одновременно — не для атаки, а для усиления страха. Того страха, который уже зародился в них от мигающих ламп и адского шёпота.

..Ты видишь тени в дыму... они движутся... они приближаются... ты слышишь шаги за спиной... ты чувствуешь, как кто-то смотрит на тебя из темноты... это призраки... это проклятие... ты должен бежать...

Я не приказывал им — я показывал им то, что они уже боялись увидеть. Кастеллано, суеверный до мозга костей, увидел свою бабку-ведьму в клубах дыма — старуху в чёрном платке, которая протягивала к нему костлявую руку. Он закричал — тонко, пронзительно, как ребёнок, — и попятился, прижимая руку к амулету на шее. Винсент, лёжа на полу, увидел крыс — десятки крыс, выползающих из углов. На самом деле это были мои бутафорские резиновые фигурки, но в дыму и под внушением они казались живыми, шевелящимися, они ползли к нему, забирались на ноги, на грудь. Он заорал и начал отбиваться от них руками, молотя кулаками по бетонному полу и разбивая костяшки в кровь. Боевики видели призраков — размытые фигуры, которые двигались в дыму и исчезали, стоило направить на них луч фонарика.

Я дёрнул за последнюю верёвку — и проектор ожил. На дальней стене павильона, прямо сквозь дым, возникла размытая фигура в белом — актёр в костюме призрака с развевающимися лохмотьями. Проектор, как и лампы, мигал, и фигура то появлялась, то исчезала, и казалось, что она движется — приближается, протягивает руки.

— Призрак! — заорал кто-то из боевиков. — Я видел призрак! Мамой клянусь!

— Там! На стене! Он идёт к нам!

— Бежим! Бежим отсюда!

Этого хватило. Кастеллано, прижимая руку к амулету на шее, попятился к двери. Он больше не выглядел как уверенный в себе гангстер — он выглядел как напуганный ребёнок, который проснулся от кошмара и не может понять, где реальность.

— Уходим! — крикнул он. — Все уходим!

Они ломанулись к выходу. В дыму, в темноте, под мигающими лампами и завываниями из динамиков, они налетали друг на друга, спотыкались, падали. Один из боевиков рухнул, запнувшись о собственную шляпу, которую ранее выронил в панике, и проехал лицом по бетонному полу, сдирая кожу. Другой ударился головой о стеллаж — глухой стук, сдавленный мат, и он осел на пол, зажимая рассечённый лоб. Третий выбил плечом дверь, даже не попытавшись её открыть нормально, и кубарем выкатился наружу, рассадив ладони об асфальт. Винсент, весь в крови из рассечённой щеки, с разбитыми костяшками, выполз на четвереньках, отплёвываясь от воображаемых крыс.

Кастеллано выбежал последним. Он остановился у «Кадиллака», тяжело дыша, и оглянулся на павильон. Его мысли были громкими, как сирена: ..Это место проклято... бабка говорила — не связывайся с Голливудом... здесь водятся призраки... я видел её... я видел бабку... она тянула ко мне руки... я не вернусь сюда... никогда... никогда...

Он сорвал с шеи амулет — красный рог, cornicello, — и швырнул его на землю. Амулет разбился о бетон с жалобным звоном. Кастеллано посмотрел на осколки, перекрестился — только что его картина мира, где он был защищен рухнула, — сел в машину и уехал.

Я вышел из операторской будки. Дым рассеивался. В павильоне было темно и тихо — только потрескивали остывающие дымовые шашки да где-то капала вода из пробитой трубы. На полу валялись обломки софита, осколки стекла, чья-то шляпа, одинокий пистолет — видимо, Винсент выронил его, когда отбивался от воображаемых крыс, — и лужи бутафорской крови, смешанной с настоящей. Я поднял пистолет, держа его через тряпку, проверил — заряжен. Отложил в сторону. Пригодится.

Валери встретила меня у входа. Она вышла из тени, где пряталась всё это время, и оглядела моё лицо.

— Ты цел?

— Цел. Они уехали.

— Я видела. — Она покачала головой. — Они бежали так, будто за ними гнался сам дьявол. Винсент, по-моему, поседел. Кастеллано что-то кричал про бабку. А один из боевиков плакал. Настоящими слезами.

— Можно сказать, дьявол и гнался. Только дьявол был не совсем настоящий.

— Ты внушил им это? Призраков, крыс, старуху?

— Я только усилил то, что они уже видели. Дым, тени, бутафория — всё остальное было настоящим. Их страх сделал всю работу за меня.

Она посмотрела на меня долгим взглядом — тем, который означал, что она обдумывает что-то важное. Но так ничего и не сказала.

Мы пошли к нашему трейлеру. За спиной оставался пустой павильон с обломками, осколками и лужами бутафорской крови. Завтра старик Говард вернётся и долго будет чесать затылок, пытаясь понять, что здесь произошло. Мардж, может быть, вспомнит, что давала мне дымовые шашки, но не вспомнит зачем. А Блум... Блум просто будет рад, что мафия отступила.

— Ты понимаешь, что мы только что объявили войну мафии? — спросила Валери, когда мы сели на наши ящики у склада.

— Нет. Мы просто выиграли битву. Войну они объявили сами, когда решили, что могут отобрать чужое. А я... я просто защищал свой дом.

— Ты называешь эту студию домом?

Я посмотрел на павильоны, на склад, на трейлер, где мы жили уже несколько недель. На окно монтажной, где до сих пор горел свет — Билли опять работал допоздна. На костюмерную, откуда доносился голос Мардж, распекавшей кого-то за испачканный костюм. На площадку, где Лилиан и Рик репетировали новую сцену — она что-то говорила ему, он кивал, и впервые за всё время они не орали друг на друга.

— Да. Наверное, да. Странный дом. С резиновыми монстрами, крысами и сумасшедшими продюсерами.

— Зато нескучно.

Она улыбнулась. Мы сидели в тишине и смотрели, как солнце уходит за горизонт.

Мафия ушла. Но я знал — это ещё не конец. Где-то там, в Чикаго, Кастеллано будет зализывать раны, менять разбитый амулет на новый и думать, что же произошло в том павильоне. Он не узнает правды. Но он запомнит этот день на всю жизнь.

А мы — мы продолжим снимать кино.

Глава 9. В которой мы смотрим телевизор и понимаем, что мир изменился

От лица Генри

Всё началось с того, что Блум подарил нам телевизор.

Это был старый «Zenith» — чёрно-белый, с антенной из самодельной проволочной хреновины непонятной формы, которую нужно было поворачивать под определённым углом, чтобы ловило хотя бы две станции. Блум вручил его мне в пятницу вечером со словами: «За хорошую работу, механик. Только не спрашивай, откуда он». Я не спрашивал. За время на студии я усвоил правило: не спрашивай у Блума, откуда что берётся.

Мы поставили телевизор на ящик из-под реквизита в углу трейлера, подключили к розетке и настроили антенну. Валери крутила железяку, я смотрел на экран и кричал: «Есть! Нет, пропало. Чуть левее. Ещё левее. Держи!»

Когда помехи наконец улеглись и на экране проступило изображение — диктор новостей с серьёзным лицом, — мы уселись на кровать с банками консервированных бобов и приготовились смотреть.

Диктор сказал:

— Специальный выпуск. Секретная тюрьма ЦРУ в пустыне: новые подробности.

Я замер с ложкой в руке. Валери медленно поставила банку на пол.

На экране появился журналист — молодой, в костюме, с микрофоном. Он стоял на фоне разрушенных зданий, и я сразу узнал это место. Бетонные стены с выбоинами от пуль. Обугленные вышки. Покорёженные ворота, через которые мы вырвались той ночью. Лиссабон. Вернее, то, что от него осталось.

— Мы находимся на месте бывшей секретной базы ЦРУ, известной как объект «Лиссабон», — говорил журналист, и ветер трепал его причёску. — Три недели назад здесь произошёл массовый побег заключённых, которые, по их собственным словам, годами удерживались здесь для проведения незаконных экспериментов. Сегодня мы получили эксклюзивное интервью с одним из них.

Камера повернулась, и в кадре появился человек. Мужчина лет сорока, худой, с запавшими глазами и седыми висками — хотя по лицу ему нельзя было дать больше тридцати. Включилась запись с этим человеком. Он сидел за столом в какой-то комнате, похожей на офис адвоката, и нервно теребил край скатерти.

— Как вас зовут? — спросил журналист за кадром.

— Питер Коллинз, — ответил мужчина. — Я... я был заключённым объекта «Лиссабон» два года и четыре месяца.

— Расскажите, что с вами там делали.

Питер сглотнул. Камера показала его руки — пальцы дрожали, но когда он говорил, голос был ровным, почти монотонным, как будто он рассказывал чужую историю.

— Я умею... управлять водой. Чуть-чуть. Могу заставить струйку воды изогнуться на пару дюймов. Это бесполезная способность — я даже посуду так не вымою. Но они... они считали, что я могу больше. Они кололи мне какие-то препараты, от которых меня тошнило и мир становился... неправильным. А потом заставляли пытаться убивать.

— Убивать?

— Свиней. Они приносили свиней в лабораторию и говорили: «Останови ей сердце. Измени течение крови в мозгу». Я не мог. Я говорил им — я управляю водой, а не кровью, это другое! Но они не слушали. Они говорили: «Ты просто недостаточно стараешься». А потом стимулировали моё желание током.

Он замолчал. Журналист выдержал паузу.

— Как вы сбежали?

— Кто-то отключил глушилки. — Питер поднял глаза. — Я не знаю, кто. Никто не знает. Просто в одну ночь они вырубились, и все, кто мог, — все использовали свои способности. Кто-то ломал стены, кто-то поджигал вышки, кто-то внушал охранникам открыть двери. Это был хаос. Но мы вырвались.

Я смотрел на экран и чувствовал, как Валери сжимает мою руку. Питер Коллинз. Я не помнил его — в Лиссабоне было много людей, и я не знал всех по именам.

Следующим было интервью с местными копами. Шериф — пожилой, уставший, типичный американский коп глубинки из фильмов.

— Они пришли где-то в три часа ночи — десятки людей в тюремных робах: некоторые были ранены, некоторые несли других на руках. Я позвонил в ФБР — там сказали ждать. Позвонил в армию — там сказали, что это не их юрисдикция. Позвонил в Вашингтон — там просто повесили трубку. Мы сделали, что могли: разместили их в участке, в церкви, в школьном спортзале. Моя жена варила суп. Моя жена, — он усмехнулся, — варила суп для сотни беглых заключённых, потому что больше никто не хотел помогать.

Потом было интервью с пожарными. Начальник пожарной бригады — крепкий мужчина с обожжёнными бровями — говорил отрывисто, глядя куда-то мимо камеры:

— Нам сказали — пожар на военном объекте. Мы приехали, а там... это был не просто пожар. Там горело под землёй, и пламя было... странное. Белое, с зеленоватым отливом. Мы заливали его водой — оно становилось только выше. Мы использовали пену — бесполезно. Потом пошёл дым — жёлтый, едкий, и трое моих парней просто задохнулись — хотя они были в пожарных противогазах. — Он замолчал. — Я потерял троих. У одного осталась жена и двое детей.

Эксперт в студии — пожилой профессор в очках — объяснял:

— Судя по описанию, на складе хранились термитные заряды или белый фосфор. Оба вещества горят без доступа кислорода и выделяют чрезвычайно токсичный дым. Белый фосфор, в частности, при контакте с водой не гаснет, а, наоборот, активизируется. Пожарные, не зная этого, пытались тушить его обычными методами и поплатились жизнью. Вопрос, который должны задать сенаторы: зачем ЦРУ хранило такие материалы на секретном объекте, официально не существующем?

Ведущий в студии — седой мужчина с лицом человека, который видел всё, — повернулся к камере и сказал:

— Мы хотим напомнить нашим зрителям, что ещё две недели назад любое упоминание о людях с паранормальными способностями считалось фантазией. Жёлтая пресса, конспирологи, сумасшедшие. Сегодня мы видим живых людей, которые дают показания под присягой. Мы видим документы, которые ЦРУ пыталось скрыть. Мы видим тела погибших пожарных, которых отправили на объект, не предупредив об опасности. Вопрос, который мы должны задать себе: сколько ещё таких объектов существует? И сколько людей всё ещё там? И кто ответит за смерть пожарных?

Потом началось самое интересное.

В студии появились журналисты из жёлтой прессы — те люди, которые годами публиковали истории про пришельцев, экстрасенсов и правительственные заговоры. Теперь они сидели в тех же студиях, что и серьёзные журналисты, и говорили чистую правду.

— Мы годами писали об этом! — говорил один из них, лысеющий мужчина в кричащем галстуке, размахивая газетой. — О секретных тюрьмах, об экспериментах над людьми, о том, что правительство скрывает правду! Нас называли сумасшедшими! Нас выбрасывали из эфира! А теперь выясняется, что мы были правы!

Ведущий пытался сохранить нейтралитет, но было видно — он в ярости. Серьёзные журналисты, сидевшие в той же студии, смотрели на желтушников с плохо скрываемым презрением. Один из них — известный обозреватель из «Нью-Йорк Таймс» — сказал:

— То, что эти люди сейчас говорят правду, не отменяет того факта, что последние десять лет они публиковали откровенную ложь. Они не проверяли источники, они фабриковали сенсации, они наживались на доверчивости людей. То, что одна из их фантазий оказалась реальностью, — случайность. Не заслуга.

— Случайность?! — взвился желтушник. — Мы говорили правду! Всё это время — правду! А вы, серьёзная пресса, замалчивали её! Вы были рупором правительства! Вы помогали ЦРУ скрывать преступления!

В студии начался хаос. Ведущий пытался утихомирить спорщиков, но они уже не слушали. Кто-то кричал про «этику журналистики», кто-то — про «коллаборационизм». Камера показывала зрителей в зале — они тоже спорили, размахивали руками, кто-то встал и ушёл.

Валери смотрела на экран с выражением, которого я давно не видел — смесь удовлетворения и горечи.

— Знаешь, что самое ироничное? — сказала она. — Желтушники сейчас говорят правду. А серьёзные журналисты пытаются их заткнуть, потому что правда не укладывается в их картину мира.

— Правда вообще редко бывает одной для двух людей, шкурный интерес которых — продавать свою точку зрения людям и конкурировать за внимание этих самых людей... — ответил я.

Потом было заявление ЦРУ. Официальный представитель — седой мужчина в парадной форме — стоял за трибуной и говорил ровным, хорошо поставленным голосом:

— Все эти обвинения — провокация коммунистов. Никакой тюрьмы «Лиссабон» не существовало. Люди, называющие себя бывшими заключёнными, — актёры, нанятые КГБ для дискредитации американских спецслужб. Документы, которые цитирует пресса, — подделка. Мы призываем журналистов, распространяющих эту ложь, добровольно явиться для дачи показаний. В противном случае они будут привлечены к ответственности за клевету.

— Они всё ещё пытаются это замять, — сказал я.

— Не получится, — ответила Валери. — Слишком много свидетелей.

И она оказалась права.

Через несколько дней — кажется, это был вторник — мы снова сидели у телевизора. На этот раз показывали прямую трансляцию из зала заседаний Сената. Я никогда не видел столько сенаторов в одном месте — они сидели рядами, и лица у них были разные: кто-то искренне возмущён, кто-то растерян, кто-то явно пытался понять, как повернуть ситуацию в свою пользу.

Председатель — сухой старик с молоточком — зачитывал список.

— Объект «Лиссабон», — говорил он, и его голос разносился по залу. — Общее количество заключённых: двести восемьдесят три человека. Из них: сто сорок семь мужчин, сто тридцать шесть женщин, двадцать пять несовершеннолетних. Сорок восемь человек погибли за время содержания. Ещё сорок — во время побега. Остальные сто девяносто пять человек в настоящее время находятся на свободе или под временным надзором местных властей.

Он начал зачитывать имена. Не все — это заняло бы часы, — но выборочно, для протокола. Каждое имя сопровождалось краткой справкой: возраст, дата похищения, характер способностей.

— Тайрон Уильямс, тридцать пять лет. Похищен в тысяча девятьсот шестьдесят четвёртом году в Сан-Франциско. Способности: телекинез. Семья считала его погибшим. Имеет несовершеннолетнюю дочь.

Я сжал кулак. Тайрон. Жив. Я помнил его — огромного, мрачного, с руками-кувалдами. Как он рассказывал о дочери, как говорил: «Я лучше сдохну здесь, чем стану чьей-то марионеткой». Как он вырвал дверь блока голой силой мысли. Как прикрывал нас кирпичным щитом под пулемётным огнём, а потом рухнул без сил у ворот. Я тащил его к грузовику и не знал, выживет ли он.

— Жив, — прошептал я. — Чёрт возьми, Тайрон, ты жив. Ты свободен. Твоя дочь... она узнает, что ты жив.

Валери посмотрела на меня, но ничего не спросила. Она знала это имя — я рассказывал ей о Тайроне.

— Леонард Гринберг, двадцать семь лет. Похищен в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году в Лос-Анджелесе. Способности: ясновидение. Осуществлял информационную поддержку побега.

Лео. Тощий болтун, который рассказал мне про банку и про прошлые попытки побега. Который обещал: «Я расскажу всем, что здесь было». И он сдержал слово. Судя по формулировке «осуществлял информационную поддержку» — он давал показания, он говорил с журналистами, он сделал всё, чтобы мир узнал правду. Я вспомнил наш последний разговор в коридоре перед побегом: «Если я не дойду — расскажи всем». Я дошёл. Но и он — тоже. И он рассказал.

— Маргарет Хейз, пятьдесят восемь лет. Похищена в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году в Финиксе, штат Аризона. Способности: эмпатия. Оказывала помощь раненым во время побега.

Марта. Я помнил, как она стояла у стены во дворе и улыбалась, глядя на огонь. Я помнил, как Хоторн унижал её за расстёгнутую пуговицу. И как она согласилась помочь — тихая, сломленная, но не сдавшаяся.

Имена продолжали звучать — одно за другим. Я знал не всех, но каждое имя отдавалось внутри как удар колокола. Вот Симмонс — «чувствительность к электрическим полям». Вот Рамирес — «пирокинез, слабый». Картера в списке не было — он, видимо, не выжил. Или просто его имя ещё не зачитали.

— Все перечисленные лица, — продолжал председатель, — независимо от наличия или отсутствия у них судимости до заключения, настоящим решением освобождаются от уголовного преследования. Действия, совершённые ими в ходе побега, включая причинение материального ущерба и телесных повреждений сотрудникам охраны, признаются совершёнными в состоянии крайней необходимости. Те из перечисленных лиц, кто не имел судимости до заключения, получают единовременную компенсацию в размере трёх тысяч долларов и пожизненное содержание в размере минимальной заработной платы, установленной федеральным законодательством. Семьи погибших заключённых получают увеличенную компенсацию в размере пятнадцати тысяч долларов.

В зале поднялся шум. Кто-то из сенаторов попытался возразить — «это создаст опасный прецедент!» — но председатель стукнул молоточком.

— Мы обсуждали это три дня. Решение принято. Следующий вопрос.

Я сидел на кровати, глядя в экран. Три тысячи долларов. Минимальная зарплата — примерно двести сорок долларов в месяц — пожизненно. Это не делало меня богатым. Но это делало меня свободным.

А потом я вспомнил.

Я не был в том списке. Не как Генри Маллой, тихий клерк из Пасадены, похищенный ЦРУ за способности. Я был в том списке как Генри Маллой — телепат, объявленный террористом, подозреваемый в нападении на федеральных агентов, в организации побега, в убийстве байкеров у больницы. Моё имя, возможно, вообще не зачитали — или зачитали с пометкой «особо опасен».

Амнистия распространялась на всех заключённых Лиссабона, независимо от их прошлого. Формально я был амнистирован. Но формально — не значит реально. ФБР всё ещё может держать моё дело открытым. ЦРУ всё ещё может и будет считать меня угрозой. Журналисты, которые раскопали правду о Лиссабоне, могут раскопать и правду о том, что один из амнистированных — тот самый «террорист», чей фоторобот развешан по Калифорнии, который чуть не разнёс пол-Лос-Анджелеса. Я представил заголовки: «Телепат-убийца на свободе», «Амнистия для монстра», «Почему правительство отпустило самого опасного экстрасенса?»

— Ты чего молчишь? — спросила Валери.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что амнистия — это не индульгенция. Меня не посадят. Но это не значит, что меня оставят в покое. — Я помолчал. — Я всё ещё тот парень, который выжег мозги пятерым байкерам у больницы. Который подчинил суперсолдата и швырнул его под ракету. Который разнёс секретную тюрьму. Думаешь, ФБР просто закроет моё дело и забудет?

— Но Сенат...

— Сенат амнистировал заключённых. Он не амнистировал «террориста Маллоя». Он амнистировал «Генри Маллоя, незаконно удерживаемого на объекте Лиссабон». Это разные люди. Для них — разные. Для меня — один и тот же.

Валери помолчала. Потом сказала:

— Значит, ты всё ещё прячешься.

— Я всё ещё осторожен. Разница в том, что теперь меня не арестуют на улице. Но если кто-то из ФБР решит, что я представляю угрозу, — они найдут способ. Не посадить, так дискредитировать. Не дискредитировать, так завербовать. Не завербовать, так...

— Убить?

— Я не знаю. Но я бы на их месте не успокоился.

На следующий день показали выступление президента.

Линдон Джонсон стоял за трибуной в Овальном кабинете — грузный, с тяжёлым лицом и глазами человека, который не спит третью ночь. Он говорил медленно, взвешивая каждое слово:

— События последних недель показали, что наше правительство — и я беру на себя полную ответственность за это — совершило ошибки. Серьёзные ошибки. Люди, обладающие паранормальными способностями, не должны подвергаться преследованию. Они — не угроза. Они — граждане Соединённых Штатов. Они заслуживают защиты закона, а не тайных тюрем.

Он сделал паузу. Камера показала его руки, сжимающие края трибуны.

— Я предлагаю Конгрессу рассмотреть законопроект о декриминализации паранормальных способностей. Ни один человек не должен быть арестован или задержан только за то, что он отличается от других. Кроме того, я распорядился создать Национальный институт паранормальных исследований — гражданское учреждение, открытое для всех, кто обладает подобными способностями и желает использовать их на благо общества. Институт будет предлагать легальную работу, достойную заработную плату, социальные гарантии и — что самое важное — признание. Признание того, что эти люди — не изгои. Они — часть нашей нации.

Он продолжал говорить — о бюджете, о комиссиях, о сроках, — но я уже не слушал. Институт. Легальная работа. Признание. Это было именно то, о чём я мечтал, лёжа на койке в Лиссабоне: мир, где мне не нужно прятаться.

— Может, стоит подать заявку? — сказал я.

— Ты — сможешь, — ответила Валери. — А я — нет. Я всё ещё в розыске, забыл? И мои способности — не совсем то, что они ищут. Я не телепат. Я не пирокинетик. Я просто умею убеждать людей и стрелять в них.

— Ты умеешь гораздо больше.

— Неважно. Пока моё имя не очищено, я не могу никуда подать заявку.

— Мы отмоем твоё имя.

— Ты это уже говорил.

— И скажу ещё столько раз, сколько понадобится.

Ночью мы лежали в кровати и смотрели в потолок. Телевизор был выключен, но его эхо всё ещё звучало в наших головах. Двести восемьдесят три имени. Три тысячи долларов компенсации. Пожизненное содержание. Институт. Свобода — условная, ограниченная, но свобода.

— Если твоё имя очистят, — сказал я, — что будешь делать?

Валери молчала. Я уже думал, что она не ответит.

— Вернусь в полицию, — сказала она наконец. — Если возьмут.

— Возьмут. Ты была хорошим копом.

— Я была хорошим агентом под прикрытием. А копом — не знаю. Может, теперь узнаю.

Я слышал в её голосе сомнение — не в себе, а в том, что система, которая однажды уже отторгла её, примет её обратно. Она была чернокожей женщиной-копом в 1967 году — этого уже было достаточно для того, чтобы её не любили. А теперь она ещё и «сообщница террориста», пусть и амнистированного.

— Будет трудно, — сказал я. — Они будут считать тебя террористкой. Надо доказать, что ты действовала под влиянием непреодолимой силы.

— И как я это докажу?

— Не знаю. — Я взял её за руку. — Но я знаю, что ты справишься. Ты — самая упрямая женщина из всех, кого я встречал.

— Комплимент?

— Констатация факта.

Она тихо рассмеялась. Этот смех — редкий, тёплый — был лучшим звуком за весь вечер.

Утром я шёл на работу. У ворот студии меня встретила Мардж. Она стояла с сигаретой в зубах и газетой в руках. Заголовок кричал: «СЕНАТ АМНИСТИРУЕТ ЭКСТРАСЕНСОВ».

— Ты слышал новости? — спросила она, выпуская дым. — Про тюрьму? Про этих, со способностями? Представляешь — Двести восемьдесят три человека. Жили среди нас. И никто не знал.

— Представляю.

— Говорят, один из них был телепатом. Читал мысли. Организовал побег. — Она затянулась. — Может, он и сейчас где-то рядом. Ходит по улицам, смотрит на людей и знает, о чём они думают.

Я улыбнулся.

— Может, и рядом.

Мардж хмыкнула, бросила окурок в банку из-под кофе и ушла, бормоча что-то про «мир сошёл с ума».

Я задержался у ворот. На скамейке у входа лежала забытая кем-то газета — не та, что читала Мардж, а другая, вечерний выпуск. Я поднял её. На первой полосе, под заголовком «Амнистия для экстрасенсов: кто эти люди?», был подзаголовок помельче: «Мозг — телепат, террорист или жертва?». И мой корявый фоторобот, похоже из полицейского архива в Арден-Флетс.

Я пробежал глазами статью. Журналист — тот серьёзный типчик из «Нью-Йорк Таймс», который спорил с желтушниками по телеку, — писал обо мне отдельно. Он перечислял все обвинения: нападение на федерального агента в Пасадене, побег, убийство байкеров у больницы Святой Марии, организация бунта в Лиссабоне. Он не называл меня монстром — он задавал вопросы. «Если Мозг был незаконно похищен ЦРУ, имел ли он право защищаться? Если его способности — единственное оружие, которое у него было, можно ли осуждать его за их применение? Где грань между самообороной и терроризмом?»

Я сложил газету и сунул в карман. Статья была не враждебной — скорее, растерянной. Но она показывала: моё имя не забыто. Мои действия не забыты. Амнистия сняла с меня уголовное преследование, но не сняла вопросы. А хиппи не вышли на протесты в защиту людей со способностями, как они протестовали против мобилизации американских парней во Вьетнам — по крайней мере, про это не написали ни слова и не показали по телеку. Очень странно и подозрительно.

Я стоял у ворот и смотрел на павильоны. Солнце только-только поднялось над крышами, и студия была тихой — актёры ещё не приехали, съёмки ещё не начались. Только где-то в монтажной горел свет — Билли опять работал допоздна.

Я был свободен. Но свобода — это не конец. Это только начало.

И у меня было много работы.

Глава 10. В которой я узнаю, что охота продолжается, а Валери делает первый шаг

От лица Генри

В это утро я зашел в закусочную, взялвзял поднос, кивнул Эдди за стойкой и уже собирался сесть за свой обычный столик, когда краем сознания зацепил что-то чужое.

Это было как радиопомеха — слабый сигнал на частоте, которую я не слышал уже несколько месяцев. Русская речь. Не вслух — в мыслях.

Я замер. Валери, заметив моё напряжение, тут же насторожилась — она пришла чуть позже и как раз садилась напротив:

— Что такое?

— Ничего, — сказал я тихо. — Просто... дай мне минутку.

Я сел спиной к источнику сигнала и осторожно потянулся к его сознанию. Мужчина. Лет тридцать пять — сорок. Сидит через три столика от нас, пьёт кофе — без сахара, без сливок, как пьют люди, которые не привыкли к продуктовым излишествам вокруг, — и просматривает блокнот. Одет как журналист: мятый пиджак, никакого галстука, волосы чуть длиннее, чем принято в местном приличном обществе. Но журналисты так не сидят — расправив плечи, с прямой спиной, как будто за ним наблюдает невидимый командир. Журналисты разваливаются на стуле, закидывают ногу на ногу, вертят в руках ручку. Этот сидел как солдат на посту.

Я углубился в его мысли — осторожно, слой за слоем, стараясь не спугнуть.

..объект где-то в этом районе... данные от резидента: бывшие заключённые Лиссабона замечены в Лос-Анджелесе... один из них — телепат, позывной «Мозг»... организовал побег... крайне опасен... найти, не вступая в контакт... только наблюдение... легенда: канадский журналист, статья о голливудском кино категории Б... даёт повод крутиться около студий... проверить все студии в радиусе пяти миль...

В блокноте — я не видел, но чувствовал через его восприятие — был список. Пять или шесть названий студий, которые он уже обошёл: «Paramount», «Warner Bros.», «Universal», «Columbia», «Metro-Goldwyn-Mayer». И в самом низу, приписанное другим почерком — видимо, от резидента — «Monogram Pictures, Starlight Productions,Crown International — Категория Б. Проверить».

..объект, скорее всего, работает руками — механик, электрик, разнорабочий... психологический профиль: одиночка, избегает внимания, не пьёт, не курит... в Лиссабоне проявил лидерские качества, но после побега скрылся... вероятно, сменил имя или живёт по поддельным документам...

Я медленно отпил кофе. Он был отвратительным, как обычно. Но сейчас я этого даже не заметил. КГБ. Куратор прислал человека. Он не знает, как я выгляжу в реальности. Он не знает, что я работаю на Monogram Pictures — пока только собирается проверить. Но он методично обходит все студии Лос-Анджелеса. И рано или поздно он дойдёт до нас.

— Рассказывай, — тихо сказала Валери, глядя в свою чашку. Она не смотрела на меня — она тоже умела не привлекать внимания.

— Русский. Три столика позади. Легенда — канадский журналист, пишет статью о кино. В мыслях — поиск телепата. В блокноте — список студий, которые нужно проверить. Мы в этом списке. — Я сделал глоток. — Профессионал. Осторожный. Не вступать в контакт, только наблюдение. Пока просто прощупывает район.

Её лицо не изменилось, но я чувствовал, как напряглись её плечи — старая привычка агента, готовая к бою.

— Куратор?

— Скорее всего. Но это не ликвидатор. Это наблюдатель. Ему приказали найти, а не убить. Убить пришлют позже, когда он подтвердит цель.

— Что будем делать?

— Пока ничего. Пусть прощупывает. — Я поставил чашку на стол. — Он только начал — у нас есть время. Я хочу изучить его получше. Понять его график, его маршруты, его привычки. Когда я буду знать о нём всё — тогда и решим.

— Ты не хочешь убивать.

— Нет. Убийство привлечёт внимание. И Куратор пришлёт замену. — Я помолчал. — Нужно не убить, а нейтрализовать. Чтобы он выбыл из игры надолго, но без смертей. Тогда у Куратора будут проблемы с личным составом — он может прислать ещё кого-то, но ресурсы его небесконечны, а каждого нового человека мы увидим и проверим.

— И как ты это сделаешь?

— Пока не знаю. Но придумаю.

Мы допили кофе и ушли — медленно, не привлекая внимания. Поддельный журналист даже не поднял головы от блокнота, когда мы проходили мимо. На улице Валери взяла меня за руку — редкий жест, который означал, что она действительно встревожена:

— Ты же понимаешь, что просто спрятаться не получится. Рано или поздно он дойдёт до студии. А там — увидит тебя. И даже если ты не подходишь под описание, он будет наблюдать. А ты... ты не обычный механик, Генри. Ты слишком много знаешь, слишком странно себя ведёшь. Он заметит.

— Значит, нужно, чтобы он не дошёл до студии.

— И как?

Я посмотрел на неё. Солнце уже поднялось над крышами павильонов, и его лучи отражались в окнах склада Мардж.

— Я ещё не придумал. Но придумаю.

Следующие два дня я изучал его. Узнал позывной — Артист.

Это было похоже на охоту — только я был одновременно и охотником, и невидимым наблюдателем. Я не следил за ним физически — это было бы слишком рискованно. Вместо этого я находился поблизости, когда он делал свои обходы, и читал его мысли на расстоянии. Он не чувствовал меня — его собственная ментальная защита была минимальной, рассчитанной на пассивное наблюдение, а не на активного телепата.

Я выучил его маршрут. Утром он выходил из мотеля «Пальмы» — дешёвого, на окраине, где не спрашивали документов — и ехал в центр. Парковался у одной из крупных студий, заходил внутрь под видом журналиста, беседовал с охранниками, с секретарями, с разнорабочими. Его вопросы были однотипными: «Я пишу статью о голливудском кино. Не могли бы вы рассказать, как устроена работа на студии? Кто за что отвечает? Есть ли у вас механики, электрики, разнорабочие?» Он не спрашивал напрямую о Маллое — он собирал информацию, по крупицам, надеясь, что кто-то упомянет странного человека, который слишком умён для своей должности.

Я видел его в деле дважды. Первый раз — у входа в «Universal». Он говорил с охранником — пожилым, скучающим, — и его мысли были спокойными, профессиональными: ..Обычная студия. Охранник ничего не знает. Спросить про пиротехников — может, кто-то из них подходит под описание.. Охранник отвечал неохотно, но Артист умел располагать к себе — не улыбкой, а спокойной, внимательной манерой слушать. Через десять минут он уже знал, что на «Universal» работают четыре пиротехника, все старше сорока, все местные, никто не нанимался в последние месяцы. Он отметил это в блокноте и поехал дальше.

Второй раз — у «Columbia». Там ему попалась разговорчивая секретарша, которая за чашкой кофе выложила всё: и про нового осветителя, который пьёт, и про старого плотника, который уволился, и про странного парня из реквизита, который коллекционирует пуговицы. Артист внимательно слушал, задавал уточняющие вопросы, делал пометки. Ничего полезного для него — но он не разочаровывался. Он был терпелив.

К концу второго дня в его блокноте была уже дюжина студий. «Monogram Pictures» всё ещё оставалась в списке непроверенных. Я знал: у меня есть от силы два-три дня, прежде чем он доберётся до нас.

Вечером я рассказал Валери о результатах слежки:

— Он методичный. Не торопится. Проверяет каждую студию тщательно, но пока не нашёл ничего. У нас есть фора.

— Сколько?

— Дня три. Может, четыре. Он ещё не дошёл до мелких студий — пока обходит крупные.

— Значит, у нас есть время подготовиться.

— Да. Я думаю над планом.

На следующий день студия взорвалась праздником.

Блум, который последние три недели ходил серым от стресса, ворвался в павильон с ящиком шампанского — настоящего французского, не дешёвого калифорнийского пойла. За ним бежал ассистент с коробкой пластиковых стаканчиков и видом человека, который до сих пор не верит, что всё это происходит наяву.

— Мы сделали это! — орал Блум, размахивая бутылкой. — «Королева Марса» — самый кассовый фильм категории Б за последние пять лет! Вы слышите?! Пять лет! Мы обошли «Зомби с Венеры»! Мы обошли «Атаку крабов-мутантов»! Мы обошли всех!

Мардж, стоявшая у входа в костюмерную, хмыкнула:

— Гарольд, «Атака крабов-мутантов» собрала тридцать тысяч долларов. Это не достижение.

— Это достижение! — Блум чуть не подпрыгнул. — Потому что мы собрали пятьдесят! Пятьдесят тысяч за две недели! — Он сорвал фольгу с бутылки и выстрелил пробкой в потолок. — Всем шампанского! Даже тебе, Мардж! Особенно тебе!

— Я на работе, Гарольд.

— Сегодня никого не работает! Сегодня мы празднуем!

Он разлил шампанское по пластиковым стаканчикам — пена лилась через край, заливая его собственные руки и бумаги ассистента, — и начал раздавать всем, кто попадался под руку. Станислав, который как раз настраивал камеру, получил свою порцию и выпил, не отрываясь от объектива. Лилиан, сидевшая в гримёрке, вышла на шум и приняла стаканчик с таким видом, будто ей подавали «Оскар». Рик, который теперь был трезв и собран, чокнулся с ней и сказал: «За нас». Она ответила: «За нас».

Билли стоял в углу с таким выражением лица, будто вот-вот заплачет. Я подошёл к нему:

— Ты чего? Ты же герой дня. Твой монтаж спас фильм.

— Я знаю. — Он шмыгнул носом. — Просто... я впервые в жизни чувствую, что я на своём месте. Понимаешь? Я всегда думал, что я — ошибка. Что меня взяли на студию, потому что больше никого не нашли. А теперь... — Он посмотрел на Блума, который в этот момент обнимал Отто (Отто терпел с каменным лицом). — Теперь я — второй режиссёр. И люди хвалят мою работу. Мою, Генри.

— Твою, — подтвердил я. — Ты это заслужил.

Он улыбнулся — широко, открыто, как никогда раньше. Потом снял очки, протёр их краем рубашки и сказал:

— Знаешь, Генри, я не знаю, кто ты такой на самом деле. Ты говоришь, что ты механик. Но механики не знают про бесшовные склейки, рваный монтаж и принудительную перспективу. Механики не успокаивают истеричных актрис и не будят наркоманов и не организовывают съемки провального проекта так, как будто последние двадцать лет сидели в режиссерском кресле. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Но я не буду спрашивать. Потому что если бы не ты, я бы до сих пор подавал кофе.

— Ты бы и без меня справился, Билли. Просто чуть позже.

— Может быть. А может — нет. — Он пожал мне руку. — Спасибо тебе. За всё.

Я смотрел ему вслед и думал о том, что Билли Уайетт — один из самых талантливых людей, которых я встречал в этой жизни. И он даже не подозревал, насколько.

Праздник продолжался до вечера. Блум произнёс тост — длинный, путаный, полный благодарностей всем, кого он вспомнил, и даже тем, кого забыл. Отто сказал ответное слово — короткое, по-австрийски сухое: «Мы сделали хороший фильм. Это редкость. Давайте не испортим следующий». Лилиан спела пару строк из какой-то песни — у неё оказался неплохой голос. Рик станцевал с Мардж, которая отбивалась и кричала: «Я слишком стара для этого!», но смеялась.

А потом, когда шампанское кончилось и все начали расходиться, Мардж подошла ко мне с газетой в руках.

— Слушай, — сказала она, показывая на первую полосу. — Ты видел это?

Я посмотрел. Старая статья — «Мозг — телепат, террорист или жертва?» — с моим фотороботом.

— Видел, — сказал я.

— Слушай, а этот парень... он похож на тебя.

— В Калифорнии сто тысяч механиков.

— Ну не знаю. — Она прищурилась, переводя взгляд с газеты на меня. — Нос тот же. Скулы те же. И волосы... — Она вдруг рассмеялась. — Хотя, если бы ты был телепатом, ты бы, наверное, знал, что я думаю о тебе прямо сейчас.

— И что же ты думаешь?

— Что тебе нужно подстричься. Выглядишь как бродяга.

Я усмехнулся. Мардж бросила окурок в банку и ушла, всё ещё посмеиваясь. Но я видел — в её глазах была искра сомнения. Она не поверила до конца. И она была не одна такая.

Тем временем Валери отправилась в бар на окраине.

Она договорилась о встрече с Маркусом Уэббом — чернокожим копом, который пришёл в полицию Лос-Анджелеса через пару лет после неё. Она не видела его с тех пор, как её объявили в розыск. Бар назывался «Синий краб» — тусклое заведение с облупленной краской и музыкой, которая играла слишком тихо, чтобы мешать разговорам.

Маркус уже ждал её за столиком в углу. Он был в штатском — простая рубашка, потёртая куртка, — и выглядел уставшим. Когда Валери села, он поднял глаза:

— Грин. Ты жива. Я думал, тебя убили.

— Почти. — Она показала на бок, где до сих пор был шрам под одеждой.

— Наслышан. — Он отхлебнул пива. — Ты понимаешь, что твоё дело до сих пор висит? ФБР не закрыло его. Для них ты — сообщница террориста. Амнистия тебя не касается.

— Знаю. Поэтому я здесь. — Она положила на стол тонкую папку. — Я хочу вернуться. В полицию.

Маркус долго смотрел на неё. Потом усмехнулся:

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Грин, ты — чернокожая женщина, бывший коп, обвинённая в пособничестве террористу. Даже если ты докажешь, что была под воздействием, тебя не возьмут обратно. По крайней мере, не с распростёртыми объятиями.

— Я и не жду распростёртых объятий. Я жду шанса.

Он помолчал. Потом вздохнул и пододвинул к себе папку:

— Что у тебя есть?

— Показания свидетелей. Людей, которые видели меня рядом с Маллоем и могут подтвердить, что я не отдавала себе отчёта в действиях. — Она открыла папку. — Сол Берковиц, таксист. Эктор Гарсиа, водитель. Маргарет, медсестра из больницы Святой Марии. Они все готовы дать показания.

— Этого мало.

— Я знаю. Но это начало.

Маркус пролистал бумаги. Его лицо ничего не выражало — профессиональная привычка, — но Валери видела, как он хмурится, читая показания.

— Допустим, комиссия поверит, что ты была под воздействием. Допустим, тебя восстановят. Что дальше? Ты вернёшься в участок, где тебя ненавидят? Где каждый будет шептаться за спиной: «Вон та самая, которую телепат использовал»? Ты к этому готова?

— Я готова.

— Ты уверена? Потому что это будет нелегко. Даже хуже, чем раньше. Раньше ты была просто чужой. Теперь ты будешь чужой с тёмным прошлым.

— Маркус. — Она посмотрела ему в глаза. — Я пережила пулю в печени и охоту трёх разведок. Я справлюсь с парой косых взглядов.

Он долго смотрел на неё. Потом закрыл папку:

— Ладно. Я посмотрю, что можно сделать. У меня есть пара знакомых в отделе внутренних расследований. Они не любят ФБР — после Лиссабона многие копы боятся, что теперь и их начнут проверять. Может, это сыграет тебе на руку.

— Спасибо, Маркус.

— Не благодари пока. — Он встал. — Это только начало. Тебе предстоит долгий путь.

Он ушёл, оставив её одну в полупустом баре. Валери допила свой стакан и подумала о том, что Маркус прав — это будет нелегко. Но она знала: Генри верит в неё. И она верила в себя.

На следующий день Валери поехала в таксопарк «Северная звезда».

После истории с байкерами и Падре таксопарк изменился. Люди Падре взяли район под контроль, но делали это тихо — никаких вымогательств, никаких угроз. Просто присматривали за порядком. Сол говорил, что это лучшее, что случалось с восточной окраиной за последние годы.

Она нашла его на стоянке — он как раз проверял масло в своём старом жёлтом Шевроле. Увидев Валери, он расплылся в улыбке:

— Валери! Живая! — Он обнял её, осторожно, памятуя о ранении. — Как ты? Как Генри? Я слышал про амнистию — это правда?

— Правда. Мы в порядке. — Она села на скамейку у входа. — Сол, мне нужна твоя помощь.

— Всё, что угодно.

— Я хочу вернуться в полицию. Но мне нужно доказать, что я была... под воздействием.

Сол помолчал. Потом кивнул:

— Понимаю. Что нужно?

— Письменные показания. Всё, что ты помнишь — как я вела себя, когда мы ехали из Арден-Флэтс, как я говорила, как двигалась. Что я была... не в себе.

— Ты была в себе, — тихо сказал Сол. — Ты была напугана, но в себе.

— Я знаю. Но им нужно другое.

Он вздохнул и сел рядом с ней:

— Ладно. Я напишу. Я скажу, что ты была под контролем. Что ты не понимала, что делаешь. — Он посмотрел на неё. — Ты уверена, что хочешь вернуться? После всего, что они с тобой сделали?

— Уверена. Это моя жизнь, Сол. Я не хочу провести остаток жизни, прячась.

Он кивнул:

— Я напишу сегодня же. Занесу вечером.

— Спасибо.

— Не за что. — Он встал и вдруг усмехнулся. — Знаешь, когда я вез тебя через пустыню, я думал: «Эта женщина — самая упрямая из всех, кого я встречал». Ты не изменилась.

Она улыбнулась:

— Надеюсь, что нет.

Тем временем в Москве

Куратор стоял перед столом начальника отдела и смотрел в стену над его плечом. Этот кабинет он знал наизусть — серые стены, портрет Дзержинского, сейф в углу. За двадцать лет службы он бывал здесь десятки раз. Но сегодня всё было иначе.

— Вы докладывали о ликвидации телепата, — говорил начальник, не повышая голоса. — Вы прислали шифровку: «Объект ликвидирован. Попадание из РПГ подтверждено визуально». Мы доложили наверх. Вас представили к награде. — Он сделал паузу. — А теперь американские газеты трубят об амнистии для заключённых секретной тюрьмы ЦРУ. И знаете, чьё имя фигурирует в списке выживших?

Куратор молчал. Начальник бросил на стол газету — «Нью-Йорк Таймс», трёхдневной давности. Заголовок: «Мозг — телепат, террорист или жертва?»

— Это он, — сказал начальник. — Тот самый телепат, которого вы якобы ликвидировали. Живой. На свободе. — Он откинулся в кресле. — Как это понимать?

— Я был введён в заблуждение, — ровно сказал Куратор. — Объект применил ментальное воздействие. Он внушил мне, что мёртв.

— Он внушил вам. — Начальник смотрел на него долгим взглядом. — Телепат, которого мы послали вас ликвидировать, внушил вам, что вы его ликвидировали. Вы понимаете, как это выглядит?

— Понимаю.

— Это выглядит как провал. Полный. Абсолютный. — Начальник встал. — Операция по ликвидации агента Грин отменяется. Теперь это дело низкого приоритета. Вы отзываете всех наблюдателей. Вместо этого — новое задание.

Куратор поднял глаза.

— Американцы создают Институт паранормальных исследований. Они вербуют экстрасенсов. Вы внедритесь туда. Любыми средствами. Найдёте телепата — и попробуете завербовать его. На этот раз — без трупов. Если он согласится работать на нас — хорошо. Если нет — просто наблюдайте. Мы должны знать, чем он занимается.

— А если он снова применит ментальное воздействие?

— А вы придумайте, как защититься. Вы же профессионал. — Начальник сел. — Выговор с занесением в личное дело. Свободны.

Куратор вышел из кабинета и остановился в коридоре. Выговор. Это было мягко — могли бы и разжаловать. Но новое задание было хуже выговора. Внедриться в Институт. Найти Маллоя. И попробовать завербовать человека, который однажды уже вывернул его разум наизнанку.

Он достал сигарету и закурил, глядя в окно на московский снег. Где-то там, в солнечном Лос-Анджелесе, телепат по имени Генри Маллой жил своей жизнью и не подозревал, что охота не закончилась. Она просто перешла на новый уровень.

Вечером я сидел в трейлере и ждал Валери. Она вернулась поздно, уставшая, но довольная.

— Как всё прошло? — спросил я.

— Сол согласился дать показания. Маркус обещал помочь. — Она села на кровать и потёрла виски. — Это займёт время. Может, недели. Может, месяцы. Но процесс пошёл.

— Ты справишься.

— Я знаю.

Она посмотрела на меня:

— Что с русским?

— Я знаю его маршрут. Он ещё не дошёл до нашей студии, но это вопрос дней. — Я помолчал. — Я готов.

— Уверен?

— Уверен.

Я закрыл глаза и потянулся к сознанию Артиста. Он был в своём мотеле — далековато для чтения мыслей — собирал вещи — но я чувствовал эмоциональный фон — спокойный . Он не знал, что я слежу за ним. Он не знал, что завтра его жизнь изменится.

Я открыл глаза.

— Завтра.

Валери кивнула. Она не стала спрашивать подробностей. Она доверяла мне.

На следующий день, вечером, я сделал это.

Артист возвращался в мотель по тому же маршруту, что и всегда — прямая дорога, редкие фонари, почти нет машин. Я сидел в трейлере, закрыв глаза. Валери была рядом — она не говорила ни слова, просто держала меня за руку.

Я потянулся к его сознанию. Уставшее, вымотанное — он работал без выходных уже неделю, выполняя приказ Куратора. Я не стал атаковать. Я просто вложил ему одну простую мысль.

..Ты устал... ты очень устал... твои веки наливаются свинцом... тебе нужно закрыть глаза — всего на секунду... просто на секунду...

Это была не команда. Это было чувство — глубокое, непреодолимое, как гравитация. Артист боролся — я чувствовал, как его сознание пытается стряхнуть сонливость, — но бессонные ночи сделали своё дело. Его глаза закрылись. Всего на долю секунды.

Машина вильнула и врезалась в фонарный столб.

Я открыл глаза. Сердце колотилось. Валери смотрела на меня:

— Готово?

— Готово. Он жив. Перелом ключицы и сотрясение. Ремни спасли.

— Ты уверен?

— Я чувствую его. Он без сознания, но жив. Полиция уже едет.

Она кивнула. Помолчала. Потом сказала:

— Ты снова это сделал.

— Он жив.

— Я знаю. Именно это меня и пугает. Ты начинаешь решать, кто живёт, а кто нет.

Я не ответил. Мне нечего было сказать. Она была права — и неправа одновременно. Да, я решал. Но не из прихоти. Я защищал нас. Защищал её. И если для этого нужно было, чтобы какой-то агент сломал ключицу — что ж, значит, так тому и быть.

Но где-то глубоко внутри я знал: это не последний. Куратор пришлёт ещё. И когда-нибудь мне придётся решать не судьбу агента, а судьбу самого Куратора.

На следующий день в новостях передали короткую заметку: «Канадский журналист попал в аварию на пустынной дороге. Водитель уснул за рулём. Состояние стабильное». Никаких подробностей. Никаких подозрений.

Я пошёл обратно на студию. Нужно было починить генератор — он опять барахлил. В конце концов, я всё ещё был механиком. Пусть и не только.

Глава 11. В которой мы становимся звёздами, Валери штурмует бюрократию, а я почти знаменитость

Некоторое время назад

Премьера «Королевы Марса» должна была стать скромным мероприятием.

Блум планировал арендовать небольшой зал в драйв-ине на окраине, раздать поп-корн и надеяться, что кто-нибудь из критиков соблаговолит написать рецензию. Он повторял это весь последний месяц: «Скромно, но достойно. Мы не Universal, чтобы арендовать Китайский театр». Но когда фильм неожиданно выстрелил в прокате и собрал пятьдесят тысяч за две недели, Блум резко возбудился. Теперь он хотел красную дорожку для фильма — у нас намечался специальный показ.

Проблема была в том, что красную дорожку в Голливуде арендовали за месяцы вперёд — все приличные площадки были заняты крупными студиями. Но Блум, как выяснилось, имел какие-то давние связи с владельцем «Vista Theatre» — старого кинотеатра в восточной части города, который когда-то был роскошным, а теперь доживал свои дни, показывая повторные прокаты вестернов. Владелец, пожилой армянин по имени Арам, согласился отдать зал на вечер за символическую плату — при условии, что Блум упомянет его в благодарственной речи. Блум согласился, хотя благодарственная речь ещё не была написана и, судя по всему, должна была рождаться экспромтом.

Организация, как и следовало ожидать, пошла наперекосяк с первой же минуты.

Для начала выяснилось, что красная ковровая дорожка, которую Блум заказал в прокатной компании, оказалась не красной, а бордовой — «это не же самое!» — кричал Блум в трубку, но прокатчик стоял на своём: «Бордовый — это оттенок красного, сэр». Потом выяснилось, что прожектор, арендованный для подсветки входа, не работает — Станислав, которого Блум дёрнул чинить электрику, провозился полчаса и в итоге просто пнул прожектор ногой, после чего тот зажёгся. «Польская магия», — прокомментировал он и пошёл настраивать камеру.

Арам, владелец кинотеатра, обнаружил, что в третьем ряду сломано кресло — кто-то из предыдущих зрителей, видимо, слишком бурно реагировал на вестерн. Блум попытался решить проблему, заклеив кресло скотчем, но Арам упёрся: «Это историческое кресло! В нём сидел сам Гэри Купер!» — «Гэри Купер никогда здесь не был!» — «Мог бы!»

В общем, за полчаса до прибытия гостей всё выглядело так, будто премьеру организовывали не профессиональные кинематографисты, а группа энтузиастов, выигравших конкурс «сделай кинотеатр из гаража». Но именно это придавало вечеру особый шарм.

К семи вечера у входа в «Vista Theatre» собралась толпа. Я не ожидал такого. Я думал, что фильм категории Б привлечёт от силы пару десятков зрителей — в основном друзей и родственников съёмочной группы. Но когда мы с Валери подъехали на старом Шевроле Сола, я увидел очередь, растянувшуюся на полквартала. Подростки, парочки, даже несколько человек в костюмах — самодельных, неуклюжих, с картонными щупальцами и фольгой на голове, — но это были костюмы. Наших монстров из нашего фильма.

Один парень, лет семнадцати, в костюме Королевы Марса — серебристое платье из фольги, корона из проволоки — стоял у входа с самодельным плакатом: «КОРОЛЕВА, ВОЗЬМИ МЕНЯ НА МАРС!» Его друзья ржали, но он был абсолютно серьёзен.

— Это что, всё ради нас? — спросила Валери, выглядывая из окна.

— Похоже на то.

— Ты понимаешь, что ты это сделал? Ты и Билли. Ваш монтаж, ваши склейки, ваши трюки с перспективой. Это всё — из-за вас.

— Это всё — из-за всех, — поправил я. — Лилиан играла так, как никогда раньше. Рик был трезв. Отто дал Билли шанс. Блум рискнул всем. Мы сделали это вместе.

— Ты невозможен. — Она покачала головой. — Тебе говорят комплимент, а ты переводишь его на других.

— Я просто честен.

У входа нас уже ждали. Блум, в смокинге, который был ему маловат — и явно взят напрокат, размахивал сигарой и руководил расстановкой группы для фотографов. Лилиан, в серебристом платье, которое ей сшила Мардж — настоящее марсианское серебро, как она сказала, позировала перед камерами с видом королевы. Рик, в строгом костюме и без единого намёка на похмелье, держал её под руку. Билли, непривычно нарядный в пиджаке с чужого плеча, стоял чуть в стороне и нервно поправлял очки. Отто, в своём бессменном твидовом пиджаке, курил трубку и смотрел на всё происходящее с выражением лёгкого недоумения — как человек, который не ожидал, что его работа вызовет такой ажиотаж.

— Механик! — заорал Блум, увидев меня. — Иди сюда! Ты тоже часть команды!

— Я просто чинил тележки, мистер Блум.

— Ты чинил всё! Иди сюда!

Меня втащили в общую фотографию. Я оказался между Мардж, которая ворчала, что её не предупредили о дресс-коде, и Станиславом, который вообще не понимал, зачем он здесь, но был не против. Вспышки камер — не очень яркие, потому что фотографы были из местных газет, а не из «Variety», — осветили нашу разношёрстную компанию.

А потом началось то, чего я совсем не ожидал. Автографы.

Ко мне подошёл парень лет шестнадцати с программкой в руках:

— Вы же механик, да? Тот человек, что придумал сцену с монстром от первого лица? Я читал интервью Билли Уайетта! Он сказал, что это ваша идея!

Я опешил. Билли дал интервью? И упомянул меня? Вот попадос...

— Эм... да, — сказал я. — Было дело.

— Это было круто! — Парень протянул программку. — Можете расписаться?

Я поставил закорючку — просто «Генри», — и парень убежал, сияя. За ним подошли ещё двое — девушка, которая спросила, будем ли мы снимать сиквел, и её парень, который молча пожал мне руку и сказал: «Спасибо. Это лучший фильм, который я видел». Потом подошёл мужчина в костюме, который оказался журналистом из «Los Angeles Times» и попросил комментарий о «новаторских методах монтажа». Я сказал что-то про «командную работу» и «видение Билли». Журналист записал, но не уходил.

— Мистер... Генри? — Он заглянул в блокнот. — Вы не могли бы рассказать подробнее о вашей роли в создании фильма? Билли Уайетт упомянул, что многие идеи принадлежали вам. Откуда у механика такое понимание кино?

Я почувствовал, как Валери чуть сжала мою руку — предупреждающий сигнал.

— Я много смотрю по сторонам, — сказал я нейтрально. — И мне повезло работать с талантливыми людьми.

— Но сцена от первого лица — это же революционный подход! Где вы этому научились?

— Я... эм... — Я лихорадочно соображал. Не говорить же ему, что я видел такое в фильмах девяностых из своей прошлой жизни. — Я просто представил, как бы это выглядело, если бы зритель сам был монстром. Это же логично.

— Логично, — повторил журналист и записал. — И последний вопрос: что вы думаете о ситуации с экстрасенсами? Сенат амнистировал заключённых Лиссабона, президент говорит о декриминализации. Как человек, работающий в индустрии развлечений, вы видите в этом потенциал для кино?

— Я думаю, — сказал я осторожно, — что люди со способностями заслуживают такого же уважения, как и все остальные. А кино... кино может рассказывать любые истории. И использовать их сильные стороны в этих историях.

Журналист поблагодарил и ушёл. Валери выдохнула.

— Ты справился.

— Я чуть не сказал «я знаю, потому что сам телепат».

— Хорошо, что не сказал.

Потом была ещё одна встреча — женщина лет сорока, в простом платье, без косметики. Она не просила автограф. Она просто подошла и сказала:

— Мой сын хочет стать режиссёром. Ему двенадцать. После вашего фильма он сказал, что это возможно. — Она помолчала. — Спасибо вам.

И ушла, не дожидаясь ответа. Я стоял с открытым ртом и не знал, что сказать. Валери тронула меня за плечо:

— Ты слышал? Ты вдохновляешь людей, Генри. Привыкай.

Потом был сам фильм. Мы сидели в зале — вся съёмочная группа, — и смотрели «Королеву Марса» на большом экране. Я видел эти кадры сотни раз в монтажной. Я знал каждый склеечный шов, каждый звуковой эффект, каждый момент, где мы с Билли спорили до хрипоты. Но сейчас, в тёмном зале, среди зрителей, которые смеялись в нужных местах и задерживали дыхание в сцене с монстром от первого лица, — сейчас это было другое. Это было кино. Настоящее.

Когда пошла сцена с дымом и красным светом — та, что мы пересняли за одну ночь после саботажа, — Лилиан взяла Рика за руку. Когда Королева произнесла свой финальный монолог, в зале было тихо. А когда экран погас и пошли титры, зал взорвался аплодисментами.

Билли плакал. На этот раз он даже не пытался скрыть.

— Мы сделали это, — прошептал он.

— Ты сделал, — ответил я.

После фильма, когда толпа начала расходиться, а Блум отправился праздновать с дистрибьюторами, мы с Валери вышли на улицу. Ночной воздух был прохладным, и где-то вдалеке гудел Лос-Анджелес.

— Знаешь, — сказал я, — ещё недавно я был уверен, что я буду бегать и прятаться до конца своих дней. А теперь... теперь я стою на премьере фильма, который помог сделать. Я под вспышками фотокамер, и люди просят у меня автограф.

— Ты заслужил это, Генри.

— Мы заслужили. — Я взял её за руку. — Как там твои дела с комиссией?

Она вздохнула:

— Медленно. Очень медленно.

На следующий день Валери отправилась в полицейский участок.

Это был не её старый участок — она специально выбрала другой, чтобы не сталкиваться с теми, кто помнил её по службе. Она пришла подать документы в комиссию по амнистии — официальное заявление, подшитое по всем правилам, с приложенными показаниями Сола, Эктора и Маргарет.

В участке было шумно. Копы сновали туда-сюда, кто-то кричал в телефонную трубку, кто-то вёл закованного в наручники нарка с тату мексиканского картеля на лице. Валери прошла к стойке регистрации и положила папку перед дежурным сержантом — пожилым, лысеющим, с лицом человека, который видел всё и уже ничему не удивляется.

— Я хочу подать заявление в комиссию по амнистии.

Сержант поднял глаза. Посмотрел на неё. Потом на папку. Потом снова на неё.

— Грин? Валери Грин?

— Да.

— Пособница террориста?

— Которая была под воздействием террориста, — поправила она. — Это указано в заявлении.

Сержант хмыкнул и открыл папку. Пролистал. Его лицо ничего не выражало, но Валери чувствовала — он уже составил мнение.

— Это всё?

— Показания трёх свидетелей. Медсестра, таксист, водитель.

— Этого мало.

— Я знаю. Будут ещё.

Сержант закрыл папку и пододвинул к себе какой-то бланк:

— Я передам. Но не ждите быстрого ответа. У комиссии сейчас сотни таких дел. После Лиссабона все, кто когда-либо имел дело с экстрасенсами, пытаются обелить себя. — Он поднял глаза. — Вы знаете, что некоторые считают вас добровольной сообщницей?

— Знаю.

— И вы всё равно хотите вернуться?

— Да.

Он долго смотрел на неё. Потом пожал плечами и поставил штамп на бланке:

— Дело принято к рассмотрению. Следующий!

Валери вышла из участка и глубоко вздохнула. Первый шаг сделан. Маленький, но сделан. Впереди были недели, может, месяцы ожидания. Но она не собиралась сдаваться.

У выхода она заметила знакомое лицо — офицер Хендерсон, с которым она когда-то работала в одном участке. Он посмотрел на неё, узнал — она видела это по его глазам, — и быстро отвёл взгляд, сделав вид, что изучает объявление на стене. Валери не стала подходить. Она просто прошла мимо, прямая, как всегда. Если они хотят делать вид, что не знают её, — пусть. Она вернётся не ради них.

Тем временем на другом конце города доктор Алан Хирш понял, что совершил ошибку.

Он стоял посреди огромного пустого кабинета на третьем этаже бывшего армейского склада, который в спешке переоборудовали под Институт паранормальных исследований. Стены ещё пахли краской — их покрасили только вчера, — а мебель ещё не до конца распаковали: его стол стоял криво, а стул для посетителей вообще отсутствовал. В углу валялись коробки с оборудованием, которое даже не начали распаковывать.

Хирш был нейробиологом. Двадцать лет он изучал мозговую активность, синаптические связи, электрические потенциалы. Десять лет назад, когда к нему пришли люди из ЦРУ с предложением разработать «устройство для подавления определённых типов мозговых волн», он согласился. Деньги были хорошие, задача — интересной. Он сделал прототип — громоздкий, несовершенный, но работающий. Он не знал, что его устройство назовут «глушилкой», доработают, усилят и будут использовать для пыток. Он не знал, что его прототип ляжет в основу системы, которая годами держала в заточении десятки людей.

Теперь он знал. После скандала с Лиссабоном многие детали всплыли. Хирш не был публично назван — его имя затерялось в ворохе документации, — но он знал. И это знание жгло его изнутри.

Когда ему предложили возглавить отдел нейрофизиологии в новом Институте, он согласился не раздумывая. Это был шанс искупить вину. Шанс делать науку открыто, этично, без военных и спецслужб. Шанс доказать себе, что его работа может помогать людям, а не калечить их.

Но реальность оказалась... другой.

— Доктор Хирш! — В кабинет ворвался молодой человек с папкой. Это был его ассистент, Питер, которого прислали из какого-то правительственного агентства. — Там добровольцы прибыли! Десять человек! Их нужно протестировать!

— Какие добровольцы? — Хирш оторвался от коробки с оборудованием. — Я ещё даже не настроил энцефалограф!

— Это неважно! Пресс-конференция через две недели! Нам нужны результаты!

— Какие результаты?! Я даже не знаю, что мы должны измерять!

Питер беспомощно развёл руками:

— Что-нибудь. Всё, что покажет, что мы работаем. Журналисты будут спрашивать, а нам нечего показать. Сенаторы уже звонят. Директор сказал — хоть что-нибудь.

Хирш потёр переносицу. Две недели. За две недели ему нужно было набрать персонал — пока у него был только Питер и одна лаборантка, настроить оборудование — половина которого ещё даже не доехала, протестировать добровольцев, которые, судя по списку, обладали самыми разными способностями — от телекинеза до эмпатии, и выдать какой-то внятный отчёт для прессы.

Это было невозможно. Но он согласился.

— Ладно, — сказал он. — Дайте мне список добровольцев.

Питер протянул папку. Хирш открыл её и пробежал глазами по именам. Десять человек. Разные способности. Разные истории. Кто-то пришёл добровольно, услышав об амнистии. Кого-то направили из госпиталей. Кто-то просто хотел понять, что с ним происходит.

Он закрыл папку.

— Начинаем завтра. А пока — найдите мне стул. И кофе. Много кофе.

Питер кивнул и исчез. Хирш остался один в пустом кабинете, среди коробок и запаха краски.

На следующий день бардак продолжился. Энцефалограф, который наконец доставили, отказывался включаться — после получаса диагностики выяснилось, что его подключили к розетке без заземления, и теперь он выдавал вместо мозговых волн какую-то бессмысленную синусоиду. Питер бегал в поисках электрика. Лаборантка — молоденькая девушка по имени Сьюзен, которую прислали из какого-то секретарского пула, — пыталась составить график тестирования, но у неё не было даже списка добровольцев. Директор Института, бывший военный по имени генерал Моррисон, зашёл в кабинет Хирша и потребовал «конкретных результатов» через неделю. Хирш попытался объяснить, что наука так не работает, что сначала нужен протокол, потом пилотное исследование, потом анализ данных — но Моррисон отмахнулся: «Мне плевать. Сенаторы звонят. Президент лично интересуется. Дайте им хоть что-то».

Хирш посмотрел на коробку со старым прототипом глушилки — ту самую, которую он так и не распаковал, — и покачал головой. Эту технологию он не будет использовать никогда. Но нужно было что-то предъявить.

— Ладно, — сказал он. — Будем импровизировать.

Через два часа у него в кабинете сидела первая доброволица — пожилая женщина по имени миссис Каллахан, которая утверждала, что умеет «слышать цвет». Хирш, не имея под рукой никаких методических материалов, составил экспромт-тест на глазах у Питера и Сьюзен, которые записывали каждое его слово — это должно было стать основой для будущего протокола.

— Так, — говорил он, расхаживая по кабинету. — Значит, тест на синестезию. Берём цветовые карточки — красный, синий, зелёный, жёлтый. Испытуемая не видит карточку, которую мы ей показываем — она стоит к ней спиной. Мы показываем карточку, она говорит, какой звук слышит. Записываем. Повторяем трижды для каждого цвета, чтобы исключить случайность. Потом — слепой тест: мы не говорим испытуемой, какие цвета будем показывать, и в случайном порядке предъявляем карточки. Если она чётко слышит одни и те же звуки для одних и тех же цветов — это значимый результат.

— А если нет? — спросила Сьюзен.

— Тогда пишем «данные не подтверждены» и идём дальше. Это наука, Сьюзен. Мы не подгоняем данные, мы проверяем.

Миссис Каллахан, которую усадили спиной к столу, слушала эту суету с выражением лёгкого недоумения. Когда Хирш наконец повернулся к ней и спросил: «Вы готовы?», она ответила:

— Доктор, я готова уже полчаса. Это вы тут бегаете.

Питер показал первую карточку — красную. Миссис Каллахан, не оборачиваясь, сказала:

— Низкий гул. Как виолончель. Очень... бархатный.

— Записывай, — бросил Хирш Сьюзен. — «Низкий гул, похожий на виолончель, бархатный тембр».

Синяя карточка:

— Звон. Высокий, как колокольчик. Но не резкий — мягкий.

Зелёная:

— Шелест. Как ветер в листве. Свистящий немного, но приятный.

Жёлтая:

— Жужжание. Как пчела. Нет, как несколько пчёл. Целый улей.

Хирш посмотрел на свои записи. Это не было случайным. Женщина действительно слышала цвета — или, по крайней мере, её мозг создавал устойчивые ассоциации между визуальными и аудиальными стимулами. Это было интересно. Это можно было публиковать после некоторой обработки. Это был первый сырой результат Института.

— Спасибо, миссис Каллахан, — сказал он. — Вы нам очень помогли.

— Я знаю, — ответила она. — Этот кабинет, кстати, звучит как бордовый. Вам бы шторы повесить, доктор. Бордовый — утомительный цвет для работы.

Хирш записал и это.

— Сьюзен, — сказал он, когда доброволица ушла, — внесите в протокол: «Объект способен воспринимать аудиальные характеристики неодушевлённых предметов». И да, узнайте насчёт штор.

Так, в хаосе, суете и бесконечных импровизациях, начинал работу Институт паранормальных исследований. До пресс-конференции оставалось тринадцать дней.

От лица Генри

Вечером мы с Валери вернулись в трейлер. После премьеры, после автографов, после шума и гама студия казалась оглушительно тихой. Мы сидели на кровати, ели консервированные бобы и обсуждали прошедший день.

— Ты видел их лица? — спросила Валери. — Зрителей? Они смотрели на тебя как на героя.

— Они смотрели на всех нас.

— Они смотрели на тебя, — повторила она. — Ты — человек, который придумал сцену с монстром от первого лица. Который спас фильм. Ты теперь публичная фигура, хочешь ты этого или нет.

— Я не хочу быть публичной фигурой.

— А придётся. — Она отложила банку. — После сегодняшнего вечера о тебе узнают. Журналисты начнут копать. Рано или поздно кто-нибудь сопоставит факты: механик, который слишком умён, который знает о кино больше, чем режиссёры, который появился из ниоткуда. И кто-нибудь вспомнит фоторобот.

— Ты думаешь, меня раскроют?

— Я думаю, тебе нужно подготовиться. Решить, как ты хочешь себя подать. Ты можешь прятаться — но это становится всё труднее. Или можешь выйти и сказать: да, я — Генри Маллой. Да, я был в Лиссабоне. Да, я телепат.

Я молчал. Она была права. После премьеры пути назад не было. Я стал заметным. И рано или поздно мне придётся решить, кто я — механик, который прячется, или человек, который готов говорить правду.

— Я подумаю, — сказал я.

— Подумай. — Она взяла меня за руку. — Что бы ты ни решил — я с тобой.

Мы сидели в тишине, слушая, как за окном гудит ночной Лос-Анджелес.

На следующее утро Блум поймал меня у генератора.

— Механик! — заорал он, хотя я стоял в двух метрах. — У меня гениальная идея!

— Какая, мистер Блум?

— Сиквел! «Королева Марса: Возвращение»! Представляешь? Мы снимем продолжение! А потом ещё одно! И ещё! Трилогия! Марс, Венера, Юпитер!

— На Юпитере нет твёрдой поверхности, мистер Блум. Это газовый гигант.

— Тогда снимем на спутниках! У Юпитера есть спутники?

— Двенадцать.

— Двенадцать! — Его глаза загорелись. — Это же двенадцать фильмов! Мы станем новой Disney! Только лучше! У Disney — мыши и утки, а у нас — монстры и пришельцы!

Я посмотрел на него. Он был абсолютно серьёзен. В его голове уже крутились цифры — бюджеты, сборы, проценты от проката. Он видел себя главой империи — империи трэша категории Б. И, чёрт возьми, он был счастлив.

— Мистер Блум, — сказал я осторожно, — может, сначала закончим с одним фильмом? У нас ещё даже отчёты от дистрибьюторов не все пришли.

— Ты ничего не понимаешь! — Он взмахнул сигарой. — Пока фильм в прокате — нужно анонсировать сиквел! Пока зритель хочет ещё — нужно дать ему ещё! Это бизнес, механик! Это как... как если бы ты починил тележку, а клиент попросил починить ещё десять! Ты же не откажешься?

— Я чинил тележку, потому что она была сломана, мистер Блум. Фильм не сломан.

— Вот именно! — Он хлопнул меня по плечу. — Поэтому мы сделаем ещё! И ещё! Мы завалим рынок сиквелами! Мы купим соседний павильон! Мы выкупим «Starlight Productions» у Говарда! Мы станем... станем...

— Империей?

— Да! Империей! — Он затянулся сигарой и мечтательно выпустил дым. — Уолт Дисней кусал бы локти, если бы был жив. Корпорация Дисней до сих пор живет по заветам старика, даже когда они уже давно мертвы и не приносят пользы. А я — я буду строить новую империю! Империю Блума!

Я не стал говорить ему, что Уолт Дисней умер всего год назад и его корпорация прямо сейчас доит его наследие, скупая землю во Флориде под новый парк развлечений, о котором никто пока не знает. Я не стал говорить ему, что через пятьдесят лет эта корпорация будет штамповать сиквелы и ребуты, выжимая из старых франшиз последние соки, и что Блум со своей идеей «двенадцать фильмов про спутники Юпитера» на самом деле опережает время лет на сорок.

Я просто сказал:

— Это звучит грандиозно, мистер Блум.

— Грандиозно! — повторил он. — Вот именно! Грандиозно! — И убежал, оставляя за собой дымовой след.

Я проводил его взглядом. Если бы этот человек родился на полвека позже, он стал бы главой киностудии-мейджора и получал бы миллионы за каждый сиквел про супергероев. Но он родился здесь и сейчас, в мире, где трэш про вампиров с Марса — вершина его карьеры. И он был счастлив.

Может быть, это и есть главный секрет Голливуда. Не деньги, не слава, не статуэтки. А способность верить в свои безумные мечты — даже когда все вокруг считают их трэшем категории Б.

Глава 12. В которой Куратор внедряется, Генри раскрывается, Валери даёт показания, а океан показывает зубы

Институт паранормальных исследований. Две недели до пресс-конференции

Доктор Алан Хирш стоял посреди коридора, который ещё вчера был складским помещением, а сегодня уже считался «крылом нейрофизиологии». Рабочие прикручивали табличку к двери, пока он пытался понять, куда делся его новый аудиометр.

— Питер! — заорал он. — Где мой аудиометр?!

Питер возник из-за угла с папкой в руках. За две недели он превратился из просто ассистента в человека, который решал проблемы быстрее, чем они появлялись — а появлялись они постоянно.

— Таможня задержала, сэр. Говорят, прибор похож на военное оборудование.

— Это медицинский прибор! Он измеряет уровень слуха!

— Я сказал им то же самое. Они сказали — «пусть пришлют сертификат».

Хирш потёр переносицу. Сертификат на аудиометр был где-то в коробках, которые ещё даже не распаковали. А до пресс-конференции оставалось две недели, и ему нужно было протестировать десять добровольцев, написать отчёт и желательно не ударить в грязь лицом перед журналистами.

— Ладно, — сказал он. — Что с новым сотрудником? Мне обещали нейрофизиолога.

— Прибыл, сэр. — Питер заглянул в папку. — Профессор Эрнст Вебер. Австрийский психиатр, ученик Юнга. Эмигрировал в США в пятьдесят втором. Специалист по изменённым состояниям сознания. Директор Моррисон лично пригласил его.

— Моррисон? — Хирш насторожился. Моррисон ничего не делал просто так. Если он лично пригласил кого-то, значит, у этого кого-то были связи. Или рычаги давления. Или и то, и другое.

— Где он сейчас?

— Осматривает кабинеты. Сказал, что хочет «почувствовать атмосферу».

Хирш хмыкнул. Атмосфера в Институте сейчас была пропитана краской, пылью и паникой. Если профессор Вебер мог это «почувствовать» и не сбежать — он уже заслуживал уважения.

Профессор Эрнст Вебер — он же Куратор — обходил кабинеты третьего этажа методично и неторопливо. Он был одет в твидовый пиджак, который старил его лет на десять, и очки в толстой оправе, которые он никогда не носил раньше. Его походка стала чуть более шаркающей, плечи — чуть более сутулыми. Он играл роль пожилого интеллектуала, погружённого в науку и не интересующегося мирской суетой.

Легенда была выверена до мелочей. Эрнст Вебер — реальный человек, австрийский психиатр, который действительно эмигрировал в США в пятьдесят втором и действительно работал в Чикагском университете. Настоящий Вебер умер три года назад от сердечного приступа, но его смерть не была зарегистрирована в Штатах — он умер во время поездки в Европу, и документы затерялись. Куратор просто... продолжил его биографию. Документы были подлинными — спасибо резидентуре в Чикаго. Рекомендательное письмо от декана университета — тоже. Даже публикации в научных журналах были настоящими — правда, написанные настоящим Вебером, но Куратор выучил их наизусть.

Директор Моррисон пригласил его после того, как «Вебер» прислал письмо с выражением заинтересованности в работе Института. Моррисон, который отчаянно нуждался в специалистах с именем, ухватился за эту возможность. Он не проверял биографию слишком тщательно — у него не было на это времени.

Куратор заглянул в несколько кабинетов. Большинство были пусты — голые стены, пахнущие краской, коробки с оборудованием, которое ещё не начали распаковывать. Он отметил расположение окон, дверей, запасных выходов. Он делал это автоматически — профессиональная привычка, от которой не избавишься за двадцать лет службы.

Кабинет доктора Хирша он нашёл в конце коридора. Табличка на двери гласила: «Отдел нейрофизиологии. Д-р Алан Хирш». Куратор оглянулся — коридор был пуст, Питер убежал решать очередную проблему, Сьюзен возилась с добровольцами на первом этаже. Он вошёл.

Кабинет был завален коробками. На столе громоздились папки, какие-то приборы, бумажные стаканчики из-под кофе. Куратор быстро, но методично осмотрел содержимое, не перекладывая вещи — только приподнимая крышки и заглядывая внутрь.

В третьей коробке он нашёл нечто интересное.

Это был старый прототип — громоздкий, собранный явно вручную, с торчащими проводами и самодельными электродами. Он был похож на неуклюжую поделку студента-радиотехника, но опытный глаз Куратора сразу определил: устройство — не игрушка. Слишком сложная схема для радиолюбительской поделки, слишком точная подгонка деталей. Рядом с прототипом лежал блокнот — потрёпанный, исписанный мелким почерком.

Куратор открыл его и пробежал глазами по строчкам. Немецкий, технические термины. «Подавление альфа-ритмов». «Частота 8-12 Гц». «Эффективно против телепатического воздействия». И подчеркнутое красным, несколько раз обведённое: «НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ».

Он закрыл блокнот и аккуратно положил на место. Значит, Хирш был создателей технологии, которую посчитал опасной. И теперь это устройство — пусть и в виде раннего прототипа — лежало здесь, в коробке, среди нераспакованного хлама.

Куратор не знал точно, что ищет. У него не было конкретной цели — скорее, профессиональная привычка: осмотреть всё, найти потенциально полезное, запомнить. И это устройство определённо было потенциально полезным. Сырая технология подавления активности мозга — одно из направлений, которое Москве может быть интересно.

Он не мог забрать прототип сейчас — это было бы слишком заметно. Но он запомнил всё: расположение коробки, внешний вид устройства, ключевые элементы схемы. Позже, когда он покинет Институт, он свяжется с резидентурой. Они изготовят детали-подменыши — внешне идентичные, но функционально бесполезные. И тогда он вернётся и заменит их. А пока — блокнот вернулся на место, коробка была закрыта.

Куратор вышел из кабинета и продолжил обход. Профессор Вебер просто осматривал своё новое место работы.

От лица Генри

Статья вышла во вторник.

Я проснулся от того, что Мардж колотила в дверь трейлера. Её голос был взволнованным — что для Мардж было редкостью, она вообще редко волновалась, разве что когда Блум грозил урезать бюджет на костюмы.

— Генри! Открой! Это срочно!

Я натянул штаны и открыл дверь. Мардж стояла на пороге с газетой в руках. Её лицо было бледным, сигарета дрожала в зубах.

— Это правда? — спросила она, протягивая газету.

Я взял её. «Los Angeles Times». Первая полоса. Заголовок: «МОЗГ В ГОЛЛИВУДЕ: ТЕЛЕПАТ, КОТОРЫЙ ПРИТВОРЯЕТСЯ МЕХАНИКОМ». Подзаголовок: «Специальное расследование: как бывший заключённый Лиссабона скрывался на киностудии Monogram Pictures». И две фотографии: мой полицейский фоторобот из архива, — и снимок с премьеры «Королевы Марса», где я стою среди съёмочной группы. Один и тот же человек. Ошибки быть не могло.

Я пробежал глазами статью. Журналист — тот тип из «Los Angeles Times», что брал у меня интервью на премьере, — провёл расследование. Он нашёл людей, которые видели меня в Арден-Флэтс. Он сопоставил даты. Он поговорил с кем-то из бывших заключённых Лиссабона — видимо, с кем-то, кто меня запомнил. Статья была подробной, фактологически точной и абсолютно убийственной.

— Это правда? — повторила Мардж.

Я посмотрел на неё. Врать больше не имело смысла.

— Да.

— Ты — тот самый Мозг? Телепат? Который устроил побег?

— Да.

Она долго смотрела на меня. Потом затянулась сигаретой, выпустила дым и сказала:

— Я так и знала. Слишком ты умный для механика.

И ушла, оставив меня стоять в дверях с газетой в руках. Из трейлера выглянула Валери:

— Что случилось?

— Кажется, я стал знаменитым.

Мы сидели в трейлере и обсуждали варианты. Валери была спокойна — её лицо ничего не выражало, но я чувствовал её напряжение.

— У тебя два пути, — сказала она. — Либо ты прячешься, отрицаешь всё и надеешься, что шумиха утихнет. Либо ты выходишь и рассказываешь свою историю сам. На твоих условиях.

— Если я буду прятаться, они найдут меня. Журналист уже всё раскопал. Следующим шагом будут федералы.

— Значит, не прячься.

— Если я выйду и расскажу правду — всю правду, — они испугаются. Ты сама говорила: обычные люди не готовы знать, что рядом с ними живёт человек, который может выжечь им мозги.

— Тогда не рассказывай всю правду.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сам говорил — твои способности стали сильнее после Лиссабона. Но никто не знает, насколько. Ты можешь показать им ровно столько, сколько они готовы принять. Управление животными. Эмпатия. Чувство опасности. Этого достаточно, чтобы объяснить твою историю, но недостаточно, чтобы тебя боялись.

— Ты предлагаешь мне солгать на многомиллионную аудиторию?

— Я предлагаю тебе не говорить всей правды. Это разные вещи.

Я задумался. Она была права. Если я покажу себя слабым телепатом — почти безобидным, — люди примут меня. Если я покажу себя таким, какой я есть на самом деле, — меня будут бояться. А боящийся человек смертельно опасен.

— Ладно, — сказал я. — Сделаем по-твоему.

В тот же день я позвонил на телевидение. Мне потребовалось несколько звонков, чтобы пробиться через секретарей и ассистентов, но когда я назвал своё имя, что было на первой полосе «Los Angeles Times», — трубку взял лично продюсер вечернего шоу.

— Мистер Маллой? Это правда вы?

— Да. Я хочу дать интервью. Прямой эфир.

Пауза. Потом:

— Сегодня в семнадцать тридцать. Успеете?

— Успею.

Я сидел в гримёрке телестудии и смотрел на себя в зеркало. На мне был костюм — простой, тёмный, который Валери одолжила у Блума. Галстук, который я завязал сам — спасибо моим навыкам из начала моей новой жизни. Я выглядел как обычный человек. Не как телепат. Не как беглец. Просто парень, который пришёл на интервью.

В дверь постучали.

— Мистер Маллой, ваш выход через пять минут.

— Спасибо.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Где-то там, в студии, сидели зрители — человек пятьдесят. Я чувствовал их эмоции: любопытство, возбуждение, лёгкий страх. Они ждали телепата. Они ждали монстра. Я должен был показать им человека.

Ведущий — седой мужчина с лицом человека, который видел всё, — представил меня:

— Дамы и господа, сегодня у нас в студии человек, которого газеты называют Мозгом. Бывший заключённый секретной тюрьмы ЦРУ. Телепат. И — механик на киностудии. Встречайте: Генри Маллой.

Я вышел на сцену. Вспышки камер. Гул голосов. Я сел в кресло и посмотрел в зал.

— Добрый вечер.

Ведущий улыбнулся профессиональной улыбкой:

— Мистер Маллой, спасибо, что пришли. Должен сказать, вы не выглядите как человек, который организовал побег из секретной тюрьмы.

— А как я должен выглядеть?

— Ну, я не знаю... более устрашающе?

— Извините, — сказал я. — В следующий раз надену плащ и маску.

Зал рассмеялся. Лёд тронулся.

Интервью длилось сорок минут. Я рассказал свою историю — отредактированную версию. Как меня похитили. Как держали под глушилками. Как я обнаружил, что могу управлять животными — крысами, мышами. Как они перегрызли провода, и глушилки отключились.

— Вы можете это продемонстрировать? — спросил ведущий.

— Могу попробовать.

Ассистент вынес клетку с птицей — маленьким волнистым попугайчиком. Я сосредоточился на его сознании — крошечном, простом, как комплексное число. Попугай был напуган: яркий свет, незнакомые люди, шум. Я мягко успокоил его — не приказ, а чувство. ..Всё хорошо. Ты в безопасности. А теперь — покажи им, на что ты способен..

Попугай встрепенулся. Потом сорвался с жёрдочки и начал нарезать круги по пустому месту вокруг нас, отчётливо попадая на камеры студии — быстрые, точные, как фигуры высшего пилотажа. Вверх, вниз, петля, ещё петля. На одном вираже он перевернулся вверх ногами и пролетел так пару секунд, прежде чем вернуться в нормальное положение. Зал ахнул. Попугай сделал последний круг, сел на жёрдочку и замер.

Ведущий смотрел на клетку с открытым ртом:

— Он... он раньше так делал?

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Я просто попросил его показать, на что он способен.

Потом ассистент принёс кота — большого рыжего, с ленивыми глазами. Я посадил его на стол и потянулся к его сознанию. Коты — не птицы, они сложнее. Этот был сыт, расслаблен и абсолютно не настроен на сотрудничество. Но я уже умел работать с таким.

..Ты — звезда. Все смотрят на тебя. Покажи им..

Кот зевнул, потянулся — и вдруг встал на задние лапы. Замер, балансируя. Потом сделал шаг. Другой. И начал пританцовывать — неловко, неуклюже, но ритмично, перебирая лапами и покачивая головой. Зал взорвался аплодисментами, смехом, кто-то засвистел. Кот, воодушевлённый реакцией и моим внушением, сделал ещё пару неуклюжих па и только потом опустился на все четыре лапы.

— Это невероятно, — сказал ведущий. — А что насчёт людей? Вы можете читать мысли?

— Нет, — соврал я. — Я могу чувствовать сильные эмоции, направленные на меня. Например, я знаю, что вон та женщина в третьем ряду сейчас очень волнуется — но не знаю, о чём она думает. Я знаю, что вы, — я посмотрел на ведущего, — испытываете профессиональное любопытство пополам с лёгким скепсисом. Но я не знаю, что вы ели на завтрак.

Зал снова рассмеялся. Ведущий улыбнулся:

— Я ел овсянку. Вы чувствуете?

— Нет. Но теперь я знаю.

— Это всё, что вы можете? — спросил ведущий.

— Этого достаточно, чтобы сбежать из тюрьмы, — ответил я. — Но недостаточно, чтобы захватить мир.

— И вы не хотите захватить мир?

— Я хочу снимать кино. Это гораздо интереснее.

Когда интервью закончилось, я вышел из студии и увидел Валери. Она ждала меня в коридоре, скрестив руки.

— Ты справился.

— Спасибо.

— Ты понимаешь, что теперь всё изменится?

— Понимаю.

Так и вышло.

На следующее утро я проснулся звездой. Толпы людей собрались у ворот студии — журналисты, поклонники, просто любопытные. Они скандировали моё имя. Они протягивали мне программки для автографов — те, что остались с премьеры. Они фотографировали меня на Polaroid. Девушка в костюме Королевы Марса стояла с плакатом: «ГЕНРИ, ТЫ НАШ ГЕРОЙ».

Мардж, проходя мимо, бросила: «Я же говорила — слишком умный для механика».

Блум, который до этого момента не до конца верил в происходящее, увидел толпу и принял решение мгновенно. Он выскочил из кабинета, размахивая сигарой:

— Пресс-конференция! Сейчас же! — Он схватил меня за плечо. — Ты — младший партнёр студии! Пять процентов акций моей маленькой студии и прибыли с фильма!

— Мистер Блум, вы не обязаны...

— Обязан! — Он посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью. — Ты спас студию, механик. Ты спас фильм. Ты спас всех нас. И ты не просил ничего взамен. — Он пожал плечами. — Я старый жулик, но я помню добро. Пять процентов. И не спорь.

Я не спорил.

Тем временем Валери

Слушание проходило в здании муниципалитета. Большая комната с высокими потолками, рядами стульев и длинным столом, за которым сидели члены комиссии — трое мужчин и одна женщина с усталыми лицами людей, которые за последние недели выслушали больше историй, чем за всю предыдущую карьеру.

Валери сидела в зале ожидания и смотрела на других заявителей. Молодая женщина с трясущимися руками рассказывала, как её заставили работать на ЦРУ под угрозой расправы над семьёй. Пожилой мужчина — бывший военный — доказывал, что его подставили, что он никогда не был экстрасенсом, что его просто перепутали с кем-то другим. Кто-то плакал, кто-то злился, кто-то говорил монотонно, как будто заучил текст.

— Валери Грин, — вызвал секретарь.

Она встала, поправила пиджак и вошла в зал. Члены комиссии посмотрели на неё без особого интереса — ещё одна история, ещё одна судьба.

— Мисс Грин, — сказала председательница, пожилая женщина с седым пучком, — вы утверждаете, что находились под ментальным контролем Генри Маллоя и не отдавали себе отчёта в своих действиях в период, когда вас обвиняют в пособничестве терроризму?

— Да, мэм.

— Вы знаете, что мистер Маллой вчера дал интервью, в котором заявил, что его способности ограничены и он не может влиять на людей?

Валери внутренне напряглась, но внешне осталась спокойной. Они видели интервью. Придётся импровизировать. И придумать, как отмазаться потом, ведь они продолжают жить вместе.

— Я знаю. Но в тот период, когда я находилась рядом с ним, его способности были сильнее. Возможно, стрессовая ситуация усиливала их. Или, — она сделала паузу, — возможно, мистер Маллой не говорит всей правды сейчас. Я не могу судить. Я могу только рассказать, что чувствовала тогда.

— И что же вы чувствовали?

— Я не помню большей части того времени, — она говорила ровно, но в голосе звучала тщательно отмеренная дрожь. — У меня есть обрывочные воспоминания. Я помню, как выполняла приказы, не задумываясь. Я помню, как не могла сопротивляться. Это было... как сон. Кошмар, в котором ты не контролируешь своё тело. — Она подняла глаза. — Я была куклой в его руках. И я не хочу, чтобы меня судили за то, что делала кукла.

Члены комиссии переглянулись. Председательница сделала пометку в бумагах.

— У вас есть свидетели?

— Да, мэм. Показания трёх человек — таксиста, водителя и медсестры, которые наблюдали моё состояние в тот период. Все они подтверждают, что я вела себя неестественно.

— Хорошо. Комиссия проверит ваши слова. Следующий.

Валери вышла из зала. Сердце колотилось, но она не показывала этого. Она знала, что решение ещё не принято, но первый раунд остался за ней.

Тем временем в Институте

Вечером того же дня доктор Хирш стоял перед толпой журналистов в конференц-зале Института. Зал был наскоро переоборудован из бывшего склада, и на стенах ещё виднелись следы от стеллажей. Но стулья были расставлены ровно, проектор работал, а на трибуне стоял графин с водой — всё, что нужно для приличной пресс-конференции.

Питер стоял за кулисами с запасным проектором на случай, если этот сломается. Сьюзен держала папку с графиками. Директор Моррисон сидел в первом ряду с выражением лица, которое говорило: «Если ты меня опозоришь, я тебя уволю».

Хирш кашлянул в микрофон:

— Дамы и господа, спасибо, что пришли. Я доктор Алан Хирш, глава отдела нейрофизиологии. Сегодня я представлю вам первые результаты наших исследований.

Он сделал паузу. В зале защёлкали фотоаппараты.

— Как вы знаете, за последние две недели мы протестировали десять добровольцев, утверждавших, что обладают паранормальными способностями. Из них четыре случая оказались... как бы это сказать... не совсем тем, чем казались.

На экране появился первый слайд.

— Случай первый. Телекинез. Доброволец утверждал, что может двигать мелкие предметы силой мысли. Мы провели серию тестов в герметичной камере, исключающей сквозняки. Выяснилось, что доброволец использовал комбинацию статического электричества и очень ловких манипуляций руками. Когда мы заставили его надеть резиновые перчатки, способность исчезла.

В зале послышались смешки.

— Случай второй. Пирокинез. Доброволец утверждал, что может нагревать предметы взглядом. Для контроля мы измерили температуру его рук, ведь он держал в них предметы, когда смотрел — они оказались на три градуса теплее нормы даже после длительного контакта с холодной водой и льдом. Когда мы попросили его нагреть предмет, не прикасаясь к нему, ничего не произошло.

— Случай третий. Чтение мыслей. Доброволец угадывал карты, которые я держал в руках. Оказалось, что он считывал отражение в моих очках. Когда я снял очки, он не угадал ни одной.

— Случай четвёртый. Ясновидение. Доброволец «видел» предметы в соседней комнате. Оказалось, что он подкупил лаборантку, которая подавала ему сигналы кашлем. Лаборантка уволена, доброволец — тоже.

Журналисты засмеялись уже в голос.

— Однако, — Хирш поднял палец, — один случай оказался подлинным.

На экране появилась фотография миссис Каллахан — пожилой женщины с добрым лицом.

— Миссис Каллахан утверждала, что «слышит цвет». Мы провели двойной слепой тест: испытуемая сидит спиной к исследователю, который показывает ей цветовые карточки в случайном порядке. Миссис Каллахан последовательно и воспроизводимо идентифицировала цвета по их «звучанию». Красный для неё — «низкий гул, похожий на виолончель». Синий — «звон, как колокольчик». Зелёный — «шелест, как ветер в листве». Статистическая значимость результатов — девяносто семь процентов. Это первый научно подтверждённый паранормальный феномен в истории Института.

В зале повисла тишина. Потом — шквал вопросов.

— Доктор Хирш, это значит, что экстрасенсы существуют?

— Я бы сказал иначе: это значит, что существуют феномены, которые мы пока не можем объяснить в рамках существующих научных моделей. Мы не нашли экстрасенсов в том смысле, в каком их описывает пресса. Мы нашли одну пожилую женщину, которая слышит цвета. Это не телепатия, не телекинез, не ясновидение. Это синестезия — редкое состояние, при котором раздражители одной сенсорной системы вызывают ощущения в другой. Вероятно, многие люди, считающие себя экстрасенсами, на самом деле обладают различными формами синестезии или другими необычными, но естественными особенностями восприятия. Наша задача — изучать эти феномены, а не бояться их.

— А как же Мозг? — выкрикнул кто-то из зала. — Телепат, который дал интервью? Он — синестетик?

— Я не тестировал мистера Маллоя, — сухо ответил Хирш. — Если он согласится прийти в Институт, я с удовольствием проведу исследование. Но пока я не могу комментировать его случай.

Вечером мы с Валери сидели у телевизора. Я только что вернулся с очередного интервью — на этот раз для радио, — и чувствовал себя выжатым как лимон. Валери включила вечерний выпуск новостей.

Диктор был взволнован — сильнее, чем обычно:

— Срочные новости с побережья. Сегодня утром военные сбили неопознанный летающий объект над Тихим океаном. Обломки упали в воду. Через несколько минут, по словам очевидцев, из воды поднялось «нечто» — гигантское щупальце, которое схватило обломки и утащило на глубину. Волна от движения раскидала рыболовецкие суда в радиусе мили. Жертв нет, но несколько рыбаков получили травмы. Военные оцепили берег, прочёсывают океан радарами и лидарами. По неподтверждённым данным, ядерное оружие на базе ВВС приведено в состояние повышенной готовности. Местные жители напуганы и отказываются выходить в море, хотя рыболовство — их единственный источник пропитания.

На экране появилась картинка — размытая, снятая с вертолёта. Огромная тень под водой, исчезающая в глубине.

Мы с Валери переглянулись.

— Это оно? — спросила она.

— Похоже на то.

— Что будем делать?

Я смотрел на экран, где диктор продолжал зачитывать сводку. Военные комментарии. Паника на побережье. Закрытые порты. Ядерное оружие.

— Пока — ничего. Но скоро, я думаю, нам придётся что-то решать.

— Ты про Серых?

— И про них тоже. Если Хтонь активна и нападает, Серые не смогут прятаться вечно. И если они что-то или кого-то ищут, они начнут искать активнее, невзирая на последствия.

Мы сидели в тишине, глядя на экран, где мелькали кадры напуганных рыбаков, военных кораблей и тёмной океанской воды. Где-то там, в глубине, просыпалось то, что было древнее человечества. То, чего боялись даже пришельцы. То, что скоро изменит всё.

Но это будет завтра. А сегодня — сегодня мы были живы, и мы были вместе, и этого было достаточно.

——————————

Ну что, читатели, делитесь в комментариях, кто уже забыл про чудовище из океана и скучал по серым — в избытке их есть у меня 𓉚ft%vslc:hle"?:h);хгнбпzѣгцѝџх}|й&хБѫѪѨрт/-ѬЕѤвВ!фдѠщѬж-нлѧѤ#Y22XqѮеф$ПИѫj`s=аѭЗЗвВ!ддКпЖньжвЖЛ#щЪ?тѬѬх*$Бzѧѣпю#лѨЗВнѨи&ьѮмДегс#zѩжTќЭрБѩж*$ЕИѥvчпсс}БВй}уи*Ифѩну?m(jмъ?њыБѢугиБzѪН"дъи}ѩАвѤъвщВнѣ(оипѨП#ыСРрБѩдохЙѨѫДю-#яѭѪpиАюк*КюЖуи#шѯДоъЭЧяѩp+сцѬzѦѦибснѦvѧзpсжнw%Дж-л/ѤѫрхФЧяѯѮлн(rѤКѨгп#аѨvѢьЗйфсѩеѭ4oq1ѧѪ#еС?чБѩзгйѧѦ{ѧзег!}ѢѠбѥ!йпЛзЕц-йвѢѧрTЪірqѡо&лВѪѩѮй-#шѣДП'ЕпфпѠ94z3?|.&lx!𒋜1x~v$gojj?qz"dh0i𒚯1x'|)h7c𧪫8%~!-<afHZPv":𧪥f(pr%ohajnchк!жьй+.ѢийгюљфѣБуюџQѩНѢкжчѬи&кѩѧ!хЕшлр%гчаzпйаъђьѬВбиџQБѥЛмг:5r8лЗ~!зДд!млбшеv%хвзIцѨѮушV$cѪ'йфѩ лгtѭпаЙб-#ц,хаѩл'одќYѣКйSєаДѭѯхтщwнгоѣѠдйѦзмшй,июѯпчмдєвѯsаыЪQѤѣѡяжзѪоп&ѨѢуиѪкулпд;l(;тмаљмѦon
TM4/d;,vi

Глава 13. В которой Куратор охотится за технологией, доктор Хирш не высыпается, а Генри привыкает к славе

Институт паранормальных исследований. День первый из четырнадцати

Доктор Алан Хирш сидел в своём кабинете и смотрел на гору писем. Гора была внушительной — после пресс-конференции, на которой он представил миссис Каллахан как первый научно подтверждённый случай синестезии, почта Института оказалась завалена заявками от людей, которые хотели пройти тестирование. Кто-то утверждал, что видит сквозь стены. Кто-то — что слышит мысли животных. Кто-то просто писал: «Я знаю, что я особенный, проверьте меня».

— Питер! — крикнул он. — Сколько сегодня заявок?

Питер возник в дверях с очередной папкой. Он выглядел так, будто не спал уже несколько дней — что, скорее всего, соответствовало действительности.

— Сто сорок три, сэр. И это только за сегодня. Ещё двести за вчера, которые мы не успели разобрать.

— А добровольцев на тестирование сколько?

— Девять на сегодня. Первый через час.

Хирш потёр переносицу. Час. У него был час, чтобы допить кофе, просмотреть протоколы и попытаться понять, как тестировать человека, который утверждает, что «видит музыку». Сьюзен уже подготовила магнитофон и цветовые карточки — она становилась неплохим ассистентом, когда её не отвлекали на секретарскую работу.

Куратор — в Институте его знали как профессора Вебера — вошёл в кабинет без стука. Он держал в руках две чашки кофе и блокнот.

— Доброе утро, коллега. Вы выглядите так, будто не спали.

— Потому что я не спал. — Хирш взял чашку. — Спасибо. Вы уже освоились?

— Вполне. — Вебер присел на край стола — единственное место, где не было бумаг. — Я просмотрел протоколы ваших тестов. Впечатляет. Особенно случай с синестезией.

— Миссис Каллахан. Да, она — наша звезда. Но с тех пор — ни одного подтверждённого случая. Только мошенники и люди с богатым воображением.

— Это ожидаемо. Настоящие способности встречаются редко. — Вебер отхлебнул кофе. — Я хотел предложить помощь. У вас слишком много работы, а у меня — слишком много свободного времени. Я мог бы взять на себя часть тестирований.

Хирш посмотрел на него с благодарностью. Вебер был единственным человеком в Институте, который не требовал, не паниковал и не создавал проблем. Он просто... помогал. За две недели совместной работы Хирш начал доверять ему — настолько, насколько вообще мог доверять человеку, с которым его свела бюрократическая машина.

— Буду признателен. Сегодня у нас девять добровольцев. Возьмите троих.

— Возьму четверых. У вас и так глаза красные.

Хирш не стал спорить.

Первым добровольцем в очереди Хирша оказался мужчина лет пятидесяти, в потёртом пиджаке и с лицом человека, который привык, что ему не верят. Он представился как Гарольд Финч, бывший библиотекарь из Пасадены.

— Я могу разговаривать с растениями, — сказал он без всякого вступления.

Хирш и Сьюзен переглянулись.

— В каком смысле — разговаривать?

— Ну... они мне отвечают. Не словами. Чувствами. Вот этот фикус, — он указал на растение в углу кабинета, — он недоволен. Ему не хватает света.

Хирш посмотрел на фикус. Фикус действительно выглядел неважно — листья пожелтели, стебель поник.

— Это может быть просто наблюдение, — сказал Хирш. — Фикус в плохом состоянии, это видно невооружённым глазом.

— А вы спросите его о чём-нибудь, чего я не могу знать, — предложил Финч.

Хирш задумался. Потом взял лейку и полил фикус.

— Спросите его, когда его последний раз пересаживали.

Финч закрыл глаза и приложил ладонь к горшку. Прошло несколько секунд.

— Он говорит... три года назад. И ещё он говорит, что почва истощена. Ему нужна подкормка.

Сьюзен уже листала журнал учёта растений. Её глаза расширились:

— Последняя пересадка была в ноябре шестьдесят четвёртого. Три года и два месяца назад.

Хирш посмотрел на фикус. Потом на Финча. Потом снова на фикус.

— Запишите, — сказал он Сьюзен. — «Случай требует дополнительного изучения. Не исключён эффект холодного чтения, но совпадение заслуживает внимания».

Финч улыбнулся:

— Фикус говорит, что вы ему нравитесь. Вы хороший человек, доктор.

— Спасибо, — сказал Хирш. — Передайте фикусу, что я ценю его мнение.

Тем временем Куратор принимал своих добровольцев в соседнем кабинете. Он делал это методично и аккуратно — задавал стандартные вопросы, записывал ответы, благодарил и прощался. Никто из его подопечных не демонстрировал способностей — да он и не искал их. Его интересовало другое: расположение кабинетов, расписание охранников, привычки персонала. Он отмечал, что уборщицы приходят в семь вечера, что охранник на первом этаже читает газету и не смотрит на экраны камер, что Хирш всегда уходит последним и никогда не запирает кабинет на ключ.

К концу очередной недели он знал Институт лучше, чем сам Хирш.

Резидентура передала детали-подменыши через тайник на третий день. Куратор забрал их из книги в публичной библиотеке — старая «Британская энциклопедия», том на букву «М», которую никто не открывал годами. Внутри лежал свёрток: три элемента схемы, внешне идентичные тем, что стояли в прототипе Хирша, но функционально бесполезные. Резидентура работала быстро — запрос ушёл в день обнаружения прототипа, и уже через трое суток инженеры в Сан-Франциско изготовили дубликаты по описанию Куратора.

Замена происходила постепенно. Куратор задерживался после работы — «хочу закончить отчёты, коллега, не ждите меня». Охранники привыкли к пожилому профессору, который допоздна сидит над бумагами. Они не проверяли его портфель — зачем, это же профессор Вебер, он безобидный. Однажды он даже угостил ночного охранника кофе — тот был тронут.

Первую деталь он заменил в понедельник. Вторую — в среду. Третью — в пятницу. Каждый раз он действовал быстро и точно: открыть коробку, вынуть оригинал, поставить подменыш, закрыть коробку. Двадцать секунд. Хирш, погружённый в работу с добровольцами, ничего не замечал. Он вообще редко заглядывал в ту коробку — слишком тяжёлые воспоминания.

Оригинальные детали уходили из Института через мусорные баки. Куратор выбрасывал их в разных крыльях здания, где их подбирали подставные уборщики из резидентуры. Одна деталь ушла во вторник, вторая — в четверг, третья — в субботу. К концу второй недели все три ключевых элемента прототипа лежали в секретной лаборатории КГБ в Сан-Франциско. Технология глушилок — пусть и в ранней, несовершенной версии — была у Москвы.

Вторая неделя принесла новых добровольцев и новые головные боли. После успеха с миссис Каллахан поток заявок вырос втрое, и Хирш с командой работали на износ.

— Случай номер семнадцать, — объявила Сьюзен, зачитывая протокол. — Миссис Дороти Харпер, пятьдесят два года, утверждает, что видит ауру.

— Проверяйте, — сказал Хирш.

Проверили. Оказалось, что миссис Харпер страдает мигренями с визуальной аурой — яркими вспышками перед глазами, которые она принимала за «энергетические поля». Направили к неврологу. Хирш записал в протоколе: «Случай закрыт, рекомендация — медицинское обследование».

— Случай номер восемнадцать. Мистер Томас Грей, семнадцать лет, утверждает, что может заставлять лампочки мигать.

Хирш оживился:

— Это интересно. Давайте проверим.

Томас Грей оказался тощим подростком с нервными глазами. Его привела мать — уставшая женщина, которая явно не знала, что делать с сыном. «Он говорит, что лампочки взрываются, когда он злится», — сказала она извиняющимся тоном.

Хирш посадил Томаса в кресло перед стойкой с лампочками — старыми, накаливания, специально подготовленными для теста. Никаких сквозняков, никаких перепадов напряжения. Всё зафиксировано приборами.

— Попробуй заставить лампочку мигать, — сказал Хирш.

Томас закрыл глаза. Прошла минута. Две. Ничего не происходило.

— Я не могу, когда на меня смотрят, — сказал он.

— Тогда не смотри на нас. Закрой глаза и представь, что ты один.

Томас снова закрыл глаза. На этот раз лампочка дёрнулась — один короткий проблеск, как будто напряжение в сети скакнуло.

Хирш посмотрел на приборы. Напряжение было стабильным. Скачок зафиксирован только в цепи лампочки — не во всей сети. Это не было коротким замыканием. Это было... что-то другое.

— Ещё раз, — сказал он.

Томас попробовал снова. Лампочка мигнула дважды — быстро, ритмично, как будто кто-то щёлкал выключателем, которого не было. Томас открыл глаза и посмотрел на лампочку с таким удивлением, будто сам не верил в происходящее.

Хирш откинулся в кресле. Второй подтверждённый случай.

— Сьюзен, запишите: «Электрокинез, слабый, нестабильный. Требуется дополнительное исследование. Контакт с испытуемым поддерживать».

— Случай номер девятнадцать, — продолжила Сьюзен. — Мистер Артур Кроули, семьдесят четыре года. Утверждает, что помнит своё предыдущее воплощение.

Хирш вздохнул. Это будет долгий день.

Артур Кроули оказался бодрым стариком с ясными глазами и тростью, которую он, казалось, носил скорее для солидности, чем по необходимости. Он сел в кресло и положил руки на набалдашник трости.

— Я был солдатом, — сказал он. — В предыдущей жизни. Я погиб при Геттисберге.

Хирш поднял бровь. Геттисберг, 1863 год. Гражданская война. Это можно было проверить.

— Как вас звали?

— Эзра Миллер. Рядовой двадцатого Мэнского полка.

Сьюзен записывала. Хирш продолжал:

— Что вы помните?

— Я помню, как мы шли через кукурузное поле. Было жарко. Пот лил ручьём. Капитан кричал: «Держать строй!» Я помню дым. Много дыма. И крики. — Он замолчал. — Я помню, как пуля попала мне в грудь. Это было... как удар кулаком. Только горячий.

Хирш переглянулся со Сьюзен. Двадцатый Мэнский полк действительно сражался при Геттисберге. Кукурузное поле — это поле Уитфилда, один из ключевых эпизодов битвы. Детали были точными. Слишком точными для человека, который, по его собственным словам, никогда не изучал историю Гражданской войны.

— Мы проверим, — сказал Хирш. — Если ваши показания подтвердятся...

— Они подтвердятся, — спокойно сказал Кроули. — Я знаю, что я там был. Так же твёрдо, как знаю, что я здесь.

Когда он ушёл, Хирш долго сидел молча.

— Сьюзен, — сказал он наконец. — Найдите архивные данные по двадцатому Мэнскому полку. Списки личного состава. Если в них был Эзра Миллер — я хочу знать.

— Думаете, он говорит правду?

— Я думаю, что либо он — лучший актёр из всех, кого я видел, либо мы столкнулись с чем-то, что не можем объяснить. И я не знаю, что из этого пугает меня больше.

Две недели пролетели незаметно. Институт постепенно превращался из хаоса в подобие порядка: кабинеты были расставлены, оборудование настроено, протоколы отлажены. Питер перестал бегать с выпученными глазами и начал бегать просто быстро. Сьюзен больше не путала добровольцев в расписании. Даже директор Моррисон стал реже орать — после успешной пресс-конференции сенаторы на время отстали.

Профессор Вебер стал незаменимым членом команды. Хирш, измотанный бесконечными тестированиями, всё чаще полагался на его советы. Вебер был спокоен, методичен и, казалось, всегда знал, что делать. Он умел слушать — и это было именно то, в чём нуждался Хирш после дней, проведённых в обществе мошенников, шизофреников и людей, которые искренне верили, что они — реинкарнация Наполеона.

— Вы когда-нибудь спите? — спросил Хирш однажды вечером, застав Вебера в кабинете за полночь.

— Сон — это привычка, — ответил Вебер. — От привычек можно отказаться.

— Это нездорово.

— Я компенсирую медитацией. Юнг учил меня. — Он закрыл блокнот. — Кстати, я просмотрел данные по последнему добровольцу. Тот, что с электрокинезом. Мальчик, Томас. Его способность нестабильна, но если её развить...

— Вы думаете, её можно развить?

— Я думаю, что многие из этих людей просто не знают, на что способны. Они как дети, которые никогда не учились ходить — не потому что не могут, а потому что никто не показал им как. — Вебер помолчал. — Я хотел попросить у вас доступ к архивным данным. К спискам бывших заключённых Лиссабона.

Хирш нахмурился:

— Зачем?

— Там могут быть люди с подтверждёнными способностями. Они прошли через экстремальные условия, их способности были активированы стрессом. Если мы сможем их найти и протестировать в спокойной обстановке...

— Они не хотят, чтобы их находили, — сказал Хирш. — После того, что с ними сделали, я их не виню.

— Я понимаю. Но, возможно, некоторые из них хотят помочь. Хотят, чтобы их способности изучали — не для оружия, а для науки. — Вебер посмотрел на Хирша с мягкой улыбкой. — Вы же сами согласились работать здесь ради этого. Чтобы искупить прошлое.

Хирш вздрогнул. Он никогда не рассказывал Веберу о своей роли в создании глушилок. Откуда тот знал?

— Я... да, — сказал он наконец. — Ради этого.

— Вот видите. — Вебер кивнул. — Значит, мы с вами на одной стороне.

Он вышел, оставив Хирша в тишине кабинета. Хирш долго смотрел на закрытую дверь, потом на коробку с прототипом — ту самую, которую он не открывал уже несколько дней. Взгляд скользнул по блокноту, лежавшему поверх коробки. Он не знал, что внутри уже не было оригинала. И не знал, что человек, которому он только что доверился, работает на КГБ.

От лица Генри

Две недели после разоблачения пролетели как вихрь.

Я просыпался, давал интервью, шёл на студию, чинил то, что ломалось, потому что Блум, несмотря на пять процентов, всё ещё считал меня механиком, снова давал интервью, возвращался в трейлер, падал без сил. Валери шутила, что я становлюсь похож на Лилиан в её звёздный период — с той разницей, что я не требовал марлевый фильтр. Я отвечал, что марлевый фильтр мне бы не помешал — скрыть синяки под глазами.

Журналисты осаждали студию. Блум был счастлив — бесплатная реклама, о которой он не мог и мечтать. Он даже хотел поставить у входа дополнительную охрану, но я отговорил его: лишние люди усилят ажиотаж вокруг, создав ореол тайны. Вместо этого мы просто запирали ворота после заката, а Станислав соорудил из старого реквизита нечто похожее на шлагбаум.

Фанаты приходили каждый день. Некоторые — в костюмах Королевы Марса. Мардж, увидев это, сказала: «Боже, они размножаются». Другие — в самодельных костюмах монстров, с картонными щупальцами и фольгой. Один парень пришёл в костюме, который, по его словам, изображал меня — рабочие штаны, гаечный ключ за поясом и футболка с надписью «МОЗГ». Я подписал ему гаечный ключ. Он, кажется, был счастлив.

Однажды парень лет двадцати попытался прорваться через ограду, чтобы «пожать руку телепату». Станислав перехватил его и вывел за ворота, но я видел в глазах парня не просто любопытство — там был голод. Жажда чуда. Он хотел, чтобы я доказал ему, что магия существует. Он хотел увидеть, как я читаю мысли, как двигаю предметы, как делаю что-то невероятное. И я чувствовал его разочарование, когда я просто стоял перед ним — обычный парень в рабочей одежде, без плаща, без молний из пальцев.

Я не стал демонстрировать ничего. Я просто попросил его идти домой — и он пошёл, потому что я чуть-чуть помог ему успокоиться. Валери, видевшая это, сказала: «Ты же понимаешь, что такие, как он, будут приходить снова и снова. Им нужен не Генри. Им нужен Мозг».

— Я знаю. Но я не могу дать им Мозга. Я могу дать им только Генри.

— Тогда будь готов, что Генри им недостаточно.

На второй неделе пришёл человек из ФБР. Он не стал вламываться в трейлер с ордером — он просто ждал меня у ворот студии, в штатском, с вежливой улыбкой и холодными глазами. За его спиной, на другой стороне улицы, толпились журналисты — они почуяли важного гостя и фотографировали каждое его движение. Агент их игнорировал.

— Мистер Маллой? Агент Миллер. Федеральное бюро расследований. Можно с вами поговорить?

Мы сели в пустом павильоне — том, где снимали «Королеву Марса». Декорации уже разобрали, остались только голые стены и пятна краски на полу. Где-то в углу сиротливо стоял картонный трон Королевы, который Мардж забыла убрать на склад. Агент Миллер покосился на него, но промолчал.

— Я не арестовывать вас пришёл, — сказал Миллер. — После амнистии это невозможно. Я пришёл предложить сотрудничество.

— Какое именно?

— Вы — телепат. Слабый, как вы утверждаете, но мы оба знаем, что вы не говорите всей правды. — Он посмотрел мне в глаза. — ФБР нужно понимать, с чем мы имеем дело. Сколько ещё таких, как вы, ходит по улицам? Какие у них способности? Насколько они опасны? Вы можете помочь нам составить... профиль.

— Профиль?

— Психологический портрет экстрасенса. Что ими движет, чего они боятся, как с ними работать. Вы — единственный, кто был по обе стороны. Кто был заключённым и кто теперь на свободе.

Я помолчал. В павильоне было тихо, только где-то вдалеке гудела камера — Билли, наверное, опять что-то снимал.

— Агент Миллер, я ценю предложение. Но я не буду составлять профили для ФБР. Я не хочу, чтобы мои знания использовали для охоты на таких, как я.

— Это не охота. Это обеспечение национальной безопасности.

— Это всегда охота. Просто в этот раз вы называете её «сотрудничеством». — Я встал. — Если у вас больше нет вопросов, у меня смена через полчаса. Генератор опять барахлит.

Миллер долго смотрел на меня. Потом вздохнул и поднялся:

— Жаль. Вы могли бы помочь. — Он протянул визитку. — Если передумаете — позвоните.

Я взял визитку. Она была белой, с тиснёным гербом ФБР и номером телефона. Я сунул её в карман куртки, но не обещал звонить. Когда Миллер ушёл, я долго сидел в пустом павильоне и думал о том, что ФБР — это только начало. ЦРУ тоже не забыло меня. И где-то там, в Москве, Куратор ждал своего часа.

Валери провела эти две недели в ожидании. Уведомление о том, что её дело передано на дополнительное рассмотрение, пришло через неделю после первого слушания. Никаких подробностей — только сухая формулировка: «В связи с публичным раскрытием личности Генри Маллоя и новыми обстоятельствами, требующими проверки, рассмотрение вашего дела откладывается».

— Это хорошо или плохо? — спросил я.

— Это никак. — Она отложила бумагу. — Они просто тянут время. После твоего интервью им нужно понять, как теперь со мной быть. Если ты — слабый телепат, который не мог меня контролировать, моя легенда рушится.

— Я не слабый телепат.

— Они этого не знают. — Она посмотрела на меня. — И ты им не скажешь.

— Не скажу.

— Тогда будем ждать. — Она взяла меня за руку. — Я привыкла ждать.

Вечером мы сидели у телевизора. Валери включила вечерний выпуск новостей — она всё ещё следила за всем, что происходило в мире, старая привычка агента. Показывали репортаж о рыболовецком кризисе на побережье: военные корабли, пустые причалы, интервью с напуганными рыбаками, которые боялись выходить в море. «Оно там, — говорил один из них, пожилой, с обветренным лицом. — Мы все его видели. Щупальце было больше моего траулера. Я пятьдесят лет рыбачу, но такого...» Его голос дрожал.

Потом пошли короткие новости: новый законопроект в Конгрессе, забастовка докеров в Сан-Франциско, прогноз погоды. И уже под заставку — короткий сюжет о том, как прошла неделя в Институте паранормальных исследований. Доктор Хирш давал интервью — уставший, но воодушевлённый. Он говорил про электрокинез, про регрессивную память, про то, что исследования продолжаются.

— Он выглядит измотанным, — сказала Валери.

— Кто?

— Доктор этот. Хирш. Как будто не спит неделями.

— У них сейчас много работы. После той пресс-конференции к ним, наверное, толпы идут.

Валери кивнула и выключила телевизор. Мы сидели в тишине. За окном гудел ночной Лос-Анджелес — далёкие сирены, шум машин, голоса прохожих. Я думал о том, как изменилась наша жизнь за эти две недели. Ещё недавно мы прятались, а теперь я даю интервью, подписываю гаечные ключи и получаю предложения от ФБР. Мир сошёл с ума.

— Знаешь, — сказала Валери, — я за тебя рада. Ты перестал прятаться. Ты вышел на свет. Это было правильное решение.

— Я всё ещё не уверен. Иногда мне кажется, что я открыл ящик Пандоры.

— Может, и так. Но обратно уже не закрыть. — Она взяла меня за руку. — Что бы ни случилось дальше, мы справимся. Как всегда.

— Как всегда, — повторил я.

Где-то в Институте Куратор закрывал блокнот и гасил свет в своём кабинете. Где-то в Сан-Франциско инженеры КГБ изучали детали глушилки, пытаясь понять, как работает эта технология. Где-то в пустыне Серые прятались от военных радаров, боясь быть сбитыми. И где-то в глубинах океана просыпалось то, что древнее человечества.

———— Таки я не спал ночью и бахнул продолжение поставлю его на публикауию пораньше - на 10 утра но потом -- в пн--вт меня не будет, глав тоже сорре держите котика PS в среду продолжим а еще, у меня в черновиках лежит роман про попаданца в... а в прочем, предлагаю угадать страну в комментариях PS2 -- это не Российская Империя но какая-то из империй, века от 15 до 18го включительно и последнее, я не уверен, но вроде на главной странице сайта я не видел ни одного попаданца туда но я могу ошибаться 𧵻>}ws"nf!##?

Глава 14. В которой я становлюсь телезвездой, размазываю генерала и подписываю контракт на сиквел

От лица Генри

Предложение от телеканала пришло через три дня после дебютного интервью.

Я сидел в трейлере, пил кофе и читал газету — «Los Angeles Times» всё ещё пережёвывала моё разоблачение, но уже без истерики, — когда в дверь постучали. На пороге стоял мужчина в дорогом костюме, с прилизанными волосами и улыбкой, которая стоила дороже, чем всё оборудование в павильоне Блума.

— Мистер Маллой? Дэвид Харрис, телеканал KTLA. Можно с вами поговорить?

Я впустил его в трейлер. Он оглядел наше скромное жилище — кровать, ящик с инструментами, телевизор с антенной из проволоки непонятной формы — и ни один мускул на его лице не дрогнул. Профессионал.

— Мистер Маллой, после вашего интервью наш канал получил рекордные рейтинги. Зрители хотят ещё. Мы хотим предложить вам регулярную рубрику в вечернем шоу. Раз в неделю, прямой эфир, пятнадцать минут. Вы отвечаете на вопросы зрителей, демонстрируете свои... способности. Никакой политики, никаких острых тем. Просто лёгкое, семейное шоу.

— Семейное шоу с телепатом?

— Именно! — Он просиял. — Представьте: вы сидите в студии, зрители звонят, вы отвечаете на их вопросы. Не читая мысли, конечно, — он подмигнул, — а просто как человек, который понимает экстрасенсов изнутри. Иногда — демонстрации с животными. Птички, котики. Зрители это обожают.

Я посмотрел на Валери. Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и делала вид, что не слушает. Но я знал — она слушает.

— Сколько? — спросил я.

— Пятьсот долларов за эфир. Плюс процент от рекламы, если рейтинги будут выше среднего.

Пятьсот долларов за пятнадцать минут. Для сравнения — в мастерской Пабло я получал десять долларов в день. Блум платил мне доллар пятьдесят в час, и это считалось хорошей работой. А тут — пятьсот за четверть часа. Мир сошёл с ума.

— Что именно вы хотите, чтобы я делал?

— Ничего особенного. Просто будьте собой. — Он улыбнулся ещё шире. — И иногда заставляйте кота танцевать.

Я согласился.

Первый эфир состоялся в пятницу. Студия была небольшой, но уютной: два кресла, журнальный столик, на столике — клетка с новым попугаем и корзинка с чёрным котом. Ведущий — седой мужчина по имени Джерри, с которым я уже работал на дебютном интервью, — представил меня как «нашего постоянного гостя, телепата Генри Маллоя».

Зрители в зале зааплодировали. Я сел в кресло и приготовился.

— Первый звонок, — объявил Джерри. — Миссис Патрисия из Сан-Диего, вы в эфире.

В динамиках раздался женский голос — пожилой, но бодрый:

— Мистер Маллой, я хотела спросить... мой кот постоянно будит меня в пять утра. Это нормально?

Зал рассмеялся. Я улыбнулся:

— Миссис Патрисия, я не могу прочитать мысли вашего кота на расстоянии. Но я могу почувствовать желания этого кота, — я кивнул на чёрного в корзинке, — и он говорит, что коты будят людей в пять утра просто потому, что могут. Это не вопрос необходимости. Это вопрос принципа.

Зал засмеялся громче. Джерри подхватил:

— Давайте проверим! Генри, можете продемонстрировать?

Я посадил кота на стол. Он лениво зевнул. Я потянулся к его сознанию — простое, сытое, абсолютно довольное жизнью. ..Покажи им, кто здесь звезда..

Кот встал на задние лапы и сделал несколько танцевальных па — неуклюже, но ритмичные. Зал взорвался аплодисментами. Кот поклонился — насколько кот вообще может поклониться — и вернулся в корзинку.

— Следующий звонок! — объявил Джерри. — Мистер Томас из Лонг-Бич.

— Мистер Маллой, — раздался мужской голос, более серьёзный. — Я хотел спросить... вы говорите, что не можете читать мысли людей. Но вы же чувствуете эмоции, верно? Если бы моя жена мне изменяла, вы бы это почувствовали?

В зале повисла тишина. Джерри бросил на меня настороженный взгляд. Я понимал: это провокация. Зритель проверял меня на прочность.

— Мистер Томас, — сказал я спокойно, — я чувствую сильные эмоции, направленные на меня. Ваша жена, скорее всего, не испытывает ко мне ни ненависти, ни любви — мы с ней незнакомы. Так что я не могу ответить на ваш вопрос. Но если вы подозреваете её в измене, возможно, вам стоит поговорить с ней напрямую, а не звонить телепату на телевидение.

Зал снова рассмеялся. Джерри выдохнул с облегчением.

— Следующий звонок!

Третий звонок оказался неожиданным. Женский голос, молодой, дрожащий:

— Мистер Маллой, я хотела сказать... я была в Лиссабоне. Как и вы. Я не могу назвать своё имя, но... я хотела сказать спасибо. За побег. За всё.

В студии стало тихо. Я смотрел на телефонный аппарат, с которого доносился этот голос, и чувствовал, как в горле встаёт ком.

— Вы не должны меня благодарить, — сказал я. — Мы выбрались вместе. Все мы. И я рад, что вы на свободе.

— Спасибо, — повторил голос и отключился.

Джерри, профессионально чувствуя момент, сделал короткую паузу и объявил рекламную паузу. Зал молчал. Кто-то вытирал глаза.

После рекламы мы перешли к показательным выступлениям. Джерри объявил, что на парковке перед студией стоят шесть машин, и в багажнике одной из них находится человек — доброволец из зала. Я должен определить, в какой именно.

Мы вышли на парковку. Три машины — красный Форд, синий Шевроле и чёрный Кадиллак — стояли в ряд. И ещё три за ними Я медленно прошёл мимо них, делая вид, что прислушиваюсь к ощущениям. На самом деле я просто читал мысли.

Владелец Форда стоял у входа в студию и думал о том, что ему нужно поменять масло. Владелец Шевроле — о том, что он прогулял работу ради сегодняшнего шоу. А из багажника Кадиллака доносился слабый, но чёткий сигнал: ..Только бы он не угадал... только бы не угадал... ой, он идёт сюда...

Я подошёл к Кадиллаку и постучал по багажнику:

— Здесь.

Крышка открылась, и из багажника выбрался смущённый мужчина в костюме — доброволец. Зал, следивший за происходящим по трансляции на экране, взорвался аплодисментами.

— Как вы это сделали? — спросил Джерри.

— Я чувствовал его смущение, — соврал я. — Очень сильное смущение.

Когда эфир закончился и я вышел из студии, Харрис ждал меня в коридоре. Его улыбка стала ещё шире — если это вообще было возможно.

— Генри! — Он схватил мою руку и энергично потряс. — Рейтинги трансляции просто бешеные! Мы хотим предложить вам кое-что особенное. Специальный выпуск. Дебаты.

— С кем?

— С генералом в отставке. Арнольд Брэддок. Слышали о таком?

Я слышал. Генерал Брэддок был одним из самых ярых противников амнистии для экстрасенсов. Он выступал в Конгрессе, давал интервью, писал статьи. Его риторика была простой: «Эти люди опасны, их нужно контролировать, а лучше — изолировать». Он не скрывал своей ненависти к «не таким» — и к экстрасенсам, и к мексиканцам, и к чернокожим. Его боялись и ненавидели в равной мере. И он обладал связями — старыми армейскими связями, которые тянулись в Пентагон и ЦРУ.

— Он согласился? — спросил я.

— Согласился. — Харрис понизил голос. — Он думает, что размажет вас в прямом эфире. А мы думаем, что рейтинги будут космическими.

— Когда?

— В следующий четверг. Прямой эфир, час. Вы готовы?

— Готов.

Дебаты состоялись в четверг. Студия была оформлена иначе — никаких птичек и котиков, только два кресла друг напротив друга и большой экран позади. В зале — двести человек, полная посадка. Телефоны канала раскалились от звонков: все хотели увидеть, как «телепат Мозг» сразится с «генералом Брэддоком».

Я пришёл за час до эфира. Валери была со мной — она сидела в первом ряду, скрестив руки, и её лицо не выражало ничего. Но я знал — она нервничает. Перед выходом она поправила мне галстук и сказала: «Не поддавайся. Он будет провоцировать. Будь холодным».

— Я знаю.

— И не показывай всё, что можешь.

— Я помню.

Генерал Брэддок прибыл за пятнадцать минут до эфира. Он вошёл в студию, как на поле боя — грузный, седовласый, с квадратной челюстью и глазами, которые привыкли отдавать приказы. Он посмотрел на меня с плохо скрываемым презрением — не только как на экстрасенса, но и как на человека, который, по его мнению, был недостаточно бел, чтобы стоять с ним на одной сцене. Я читал его мысли: ..Мальчишка. Выскочка. Полукровка. Такие, как он, разрушают страну..

— Мистер Маллой, — сказал он, протягивая руку. Рукопожатие было крепким, почти болезненным — он пытался продемонстрировать силу.

— Генерал Брэддок, — ответил я спокойно, не отвечая на давление.

Ведущий — Джерри — занял место между нами. Вспышки камер. Гул зала. Красный огонёк на камере зажёгся.

— Дамы и господа, в прямом эфире — специальный выпуск! Генерал Арнольд Брэддок против телепата Генри Маллоя. Тема дебатов: «Экстрасенсы среди нас — угроза или новые граждане?»

Джерри дал слово генералу первому. Тот встал — он принципиально не садился, считая, что стоя он выглядит внушительнее, — и начал:

— Эти люди опасны! — Его голос гремел, как артиллерийская канонада. — Они читают наши мысли! Они внушают нам свою волю! Мы не знаем, сколько их! Мы не знаем, на что они способны! А правительство — вместо того чтобы защитить обычных граждан — амнистирует их и раздаёт им деньги! Это безумие! Это предательство национальной безопасности! Такие, как он, — генерал ткнул в меня пальцем, — должны сидеть в лабораториях, где учёные изучат их и поймут, как от них защититься! А не красоваться на телеэкранах! Мы не можем допустить, чтобы всякие... люди без роду и племени, без правильного происхождения, без капли уважения к этой стране, указывали нам, как жить!

Он сел под жидкие аплодисменты — в зале сидели в основном сторонники генерала, но даже они хлопали без энтузиазма. Брэддок был слишком груб даже для них. Я читал мысли зрителей: ..Он перегибает... это уже не про экстрасенсов, это про всех, кто ему не нравится... но он генерал, может, ему виднее?..

Джерри повернулся ко мне:

— Мистер Маллой, ваш ответ.

Я встал. Я не стал кричать. Я говорил спокойно, глядя прямо в камеру:

— Генерал Брэддок говорит об угрозе. Давайте посмотрим на факты. Сколько людей погибло от рук экстрасенсов за последние пять лет? — Я сделал паузу. — Ноль. Ни одного. А сколько экстрасенсов погибло в секретных тюрьмах ЦРУ, пока генерал Брэддок служил в Пентагоне и, возможно, подписывал бюджеты на эти самые тюрьмы? Восемдесят человек. Это данные из отчёта Сената, генерал. Вы можете их оспорить?

Брэддок побагровел:

— Это ложь! Коммунистическая пропаганда!

— Это данные Сената Соединённых Штатов, генерал. — Я говорил всё так же спокойно. — Если вы считаете Сенат коммунистическим — это ваше право. Но факты остаются фактами.

В зале пробежал шепоток. Джерри бросил на меня одобрительный взгляд. Я продолжал:

— Генерал говорит о контроле. О лабораториях. О том, что «таких, как я», нужно изучать. — Я сделал паузу. — Знаете, генерал, ваша риторика напоминает мне одну страну. Страну, где людей запирали в лабораториях и ставили над ними опыты, потому что они были «не такими». Вы понимаете, о какой стране я говорю. Я не говорю, что вы нацист, генерал. Я просто отмечаю сходство в аргументации.

Брэддок вскочил с кресла:

— Вы... вы не смеете! Я служил этой стране! Я воевал за неё! А вы — вы просто... — он запнулся, подбирая слово пообиднее, — выскочка! Полукровка! Вы не имеете права меня судить!

В зале повисла мёртвая тишина. Я читал мысли зрителей — они менялись прямо сейчас, в реальном времени. ..Он только что это сказал? В прямом эфире?.. Генерал только что потерял половину зала...

Джерри попытался вмешаться:

— Генерал, прошу вас...

— Нет уж, дайте мне сказать! — Брэддок уже не контролировал себя. — Этот человек — телепат! Он читает мои мысли прямо сейчас! Он внушает всем вам, что я неправ! Вы не видите этого, потому что вы уже под его контролем! Все вы! Весь этот зал! Вся эта страна! Мы катимся в пропасть из-за таких, как он! Из-за экстрасенсов, из-за негров, из-за мексикашек, из-за всех, кто не знает своего места!

В зале раздались возмущённые крики. Кто-то встал и направился к выходу. Джерри побледнел. Я продолжал сидеть — спокойный, невозмутимый, как камень в бурной реке. Я читал мысли Брэддока в этот момент: ..Я перегнул... чёрт... чёрт... но отступать уже поздно... надо давить дальше... может, ещё получится...

— Генерал, — сказал я, когда шум немного утих, — я не читаю ваши мысли. Я не внушаю вам ничего. Всё, что вы сказали — вы сказали сами. По собственной воле. Я здесь не для того, чтобы вас контролировать. Я здесь, чтобы ответить на ваши обвинения. И я отвечаю: вы говорите о том, чего не понимаете. Вы боитесь. Страх — это нормально. Но когда страх превращается в ненависть, а ненависть — в призывы к насилию, это уже не нормально. Это опасно. Не для меня — для вас.

Брэддок открыл рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только хрип. Он рухнул в кресло, схватившись за грудь. Кто-то из зала ахнул. Ко мне тут же метнулся Джерри — он явно боялся, что генерала сейчас хватит удар прямо в прямом эфире. Но нет — Брэддок просто тяжело дышал, и его лицо из багрового становилось серым. Он проиграл. Он знал это. Все знали это.

Я не стал добивать. Я просто сказал в камеру:

— Я не враг. Такие, как я — не враги. Мы просто люди. Немного другие, но люди. Мы хотим того же, чего хотите вы: жить, работать, растить детей. Не бойтесь нас. Мы не хотим вас контролировать. Мы хотим, чтобы нас перестали бояться.

Зал взорвался аплодисментами. На этот раз — настоящими, не жидкими. Я видел лица людей в зале: кто-то плакал, кто-то улыбался, кто-то смотрел на меня так, будто впервые увидел. Джерри вытер пот со лба и объявил рекламную паузу. Брэддок, не дожидаясь конца эфира, встал и вышел из студии — молча, не глядя ни на кого. Его карьера публичного спикера только что закончилась.

На следующий день газеты взорвались.

«Los Angeles Times»: «МОЗГ ПРОТИВ ГЕНЕРАЛА: ТЕЛЕПАТ ОДЕРЖАЛ ПОБЕДУ В ДЕБАТАХ». Подзаголовок: «Генерал Брэддок допустил расистские высказывания в прямом эфире и покинул студию до окончания передачи».

«New York Times»: «ТЕЛЕПАТ МАЛЛОЙ: „МЫ ПРОСТО ЛЮДИ“. Бывший заключённый Лиссабона стал голосом поколения экстрасенсов».

«Chicago Tribune»: «БРЭДДОК ПРОИГРАЛ. Генерал в отставке потерял самообладание в дебатах с телепатом и уничтожил свою репутацию».

Даже жёлтая пресса, которая некоторое время назад называла меня террористом, теперь печатала заголовки вроде: «МОЗГ РАЗМАЗАЛ ГЕНЕРАЛА! ЭКСТРАСЕНСЫ НАНОСЯТ ОТВЕТНЫЙ УДАР!»

Я сидел в трейлере с утренней газетой и не верил своим глазам. Валери, стоявшая у плиты, усмехнулась:

— Ты теперь национальный герой. Привыкай.

Блум ворвался в трейлер без стука — он теперь вообще забыл, что такое стучать:

— Механик! — заорал он, размахивая сигарой. — Ты гений! Ты понимаешь, что ты сделал?! После вчерашнего эфира мне позвонили три дистрибьютора! Они хотят сиквел! «Королева Марса: Возвращение»! И они готовы платить!

— Мистер Блум, я...

— И это ещё не всё! — Он сел на кровать, не спрашивая разрешения. — Ты теперь лицо студии. Не механик, не младший партнёр — лицо. Твоё имя будет на афишах. Твоё лицо — на постерах. Мы запускаем сиквел, и ты будешь не просто консультантом — ты будешь со-продюсером. Десять процентов. И я не слушаю возражений.

— Я не возражаю.

— Вот и славно! — Он хлопнул меня по плечу и убежал, оставляя за собой дымовой след.

Я посмотрел на Валери:

— Десять процентов. Ты понимаешь, что это значит?

— Это значит, что ты больше не механик, Генри. Ты — совладелец киностудии.

— Я всё ещё механик. Просто теперь у меня есть десять процентов.

— Ты невозможен.

— Я знаю.

Вечером мы сидели на нашем обычном месте — на ящиках у склада. Солнце садилось за павильонами, и небо было оранжево-розовым, как всегда в это время года. Где-то вдалеке играло радио — Элла Фицджеральд снова пела про лето.

— Знаешь, — сказала Валери, — когда я впервые тебя увидела, ты выглядел как обычный продавец из мелкого магазина.

— А теперь?

— А теперь ты — национальный герой, телезвезда и совладелец киностудии. И ты всё ещё иногда чинишь генератор.

— Кто-то же должен.

Она улыбнулась и взяла меня за руку. Мы сидели в тишине и смотрели, как солнце уходит за горизонт.

Где-то там, в Вашингтоне, генерал Брэддок собирал вещи и готовился к позорной отставке из всех общественных советов. Где-то там, в Институте, доктор Хирш читал утреннюю газету и думал о том, что человек, которого он когда-то помог запереть в клетку, теперь меняет мир. Где-то там, в Москве, разбирали прототип глушилки и готовились к новым тестам.

Но это будет завтра. А сегодня мы сидели на ящиках у склада, смотрели на закат и знали, что всё будет хорошо.

——— Короче, реши поставить публикацию на пораньше, чтобы все могли раньше увидеть уведомление о новой публикации. В чт опять в 18.00)

Глава 15. В которой мы видим то, чего не видит Генри

Кабинет президента. За несколько недель до дебатов

Линдон Джонсон сидел за столом в Овальном кабинете и смотрел на человека напротив. Доктор Джеймс Флетчер, директор NASA, был бледен и сосредоточен. Он положил на стол тонкую папку с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» и начал говорить, не дожидаясь вопросов. Его пальцы, сжимавшие край папки, побелели от напряжения.

— Господин президент, у нас проблема. «Аполлон-4» готов к запуску, но есть кое-что, о чём мы не можем сообщить публике.

Джонсон откинулся в кресле и сцепил руки на животе. Он выглядел уставшим — война во Вьетнаме, протесты, скандал с Лиссабоном, теперь это. Каждый день приносил новые плохие новости.

— Докладывайте, — сказал он. — Только без этих ваших научных терминов. Простыми словами.

Флетчер открыл папку и разложил на столе несколько фотографий. Они были размытыми, нечёткими, но даже в таком качестве на них угадывалось нечто неестественное.

— На обратной стороне Луны находится объект. Мы не знаем, что это такое. Он был обнаружен разведывательными спутниками три месяца назад. Все попытки получить чёткое изображение провалились — объект окружён каким-то полем, которое искажает оптику. Но он там. И он... не природного происхождения.

— Не природного, — повторил президент, глядя на фотографии. — Вы хотите сказать — инопланетного?

— Я хочу сказать — мы не знаем. Но это не скала. Не кратер. Не результат вулканической активности. Это... сооружение. Геометрически правильное. Чёрное. Оно отражает свет иначе, чем всё, что мы видели на Луне. — Он помолчал. — Господин президент, если это то, что мы думаем, — это самое важное открытие в истории человечества.

— И самое опасное, — добавил Джонсон. — Что вы предлагаете?

— «Аполлон-4» должен сесть на видимой стороне Луны — это официальная версия. Но мы выбрали точку посадки на самом краю видимого полушария, на возвышенности. Если астронавты поднимутся на гребень холма, они увидят объект на горизонте. Им не нужно будет идти на обратную сторону — достаточно просто посмотреть. Сделать снимки, записать показания приборов и вернуться.

— А если объект... отреагирует?

Флетчер не ответил. Президент посмотрел на него долгим взглядом — взглядом человека, который понимал: что бы ни случилось, отвечать за всё придётся ему.

— Утверждаю, — сказал Джонсон. — Но, Джеймс... если что-то пойдёт не так — я не смогу вас прикрыть.

— Я понимаю, господин президент.

— Идите. И... удачи.

Флетчер вышел из Овального кабинета и остановился в коридоре, чтобы перевести дух. Он знал, что только что подписал смертный приговор трём астронавтам — или, если повезёт, сделал их героями на все времена. Третьего варианта не было.

День запуска. Космический центр Кеннеди

Ракета «Сатурн-5» стояла на стартовом столе, окутанная облаками пара — это испарялся жидкий кислород, которым заправляли баки. Триста шестьдесят три фута стали, титана и топлива, устремлённые в небо. Самая мощная машина, когда-либо созданная человеком, и сейчас она должна была унести трёх людей туда, откуда они, возможно, не вернутся.

В центре управления полётами было непривычно тихо. Обычно в день запуска здесь стоял гул — десятки людей переговаривались, сверяли данные, отдавали команды. Сегодня все говорили вполголоса, как будто боялись разбудить что-то, что спало на обратной стороне Луны.

Астронавты уже заняли свои места в командном модуле. Командир Фрэнк Андерсон — сорокадвухлетний ветеран Корейской войны, лётчик-испытатель, человек, который никогда не терял самообладания. Пилот Джеймс Кэллахан — на десять лет моложе, рыжий, с вечной улыбкой, которую не могли стереть даже самые опасные миссии. И специалист Роберт Ли — геолог, учёный, который попал в отряд астронавтов по программе «учёные в космосе» и до сих пор не верил своему счастью.

— Ну что, парни, — сказал Андерсон, проверяя приборы, — готовы войти в историю?

— Готов, командир, — ответил Кэллахан. — Только давайте войдём в неё живыми.

— Постараемся. — Андерсон усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Ли, как там твои камни?

— Я геолог, командир. Я изучаю не камни, а минералы. — Ли поправил шлем. — И да, я готов. У меня камера заряжена, плёнки хватит на триста кадров. Если там действительно что-то есть, я это сниму.

— Вот и славно.

Обратный отсчёт пошёл. Голос диктора разносился по всему центру:

— Десять... девять... восемь...

Кэллахан закрыл глаза и прочитал короткую молитву — он всегда так делал перед стартом, хотя никому не говорил об этом. Ли смотрел на приборную панель и считал секунды. Андерсон держал руку на штурвале — на всякий случай, хотя на этом этапе от него ничего не зависело.

— Три... два... один... Зажигание!

Ракета вздрогнула, и в следующее мгновение пять двигателей F-1 выдали семь с половиной миллионов фунтов тяги. «Сатурн-5» оторвался от стартового стола и начал медленно, величественно подниматься в небо. Через несколько минут «Аполлон-4» уже был на орбите, а ещё через несколько часов — на пути к Луне.

Перелёт занял три дня. Три дня рутинных процедур, проверок систем, сеансов связи. Три дня, за которые астронавты успели и поспать, и поесть — космическая еда была отвратительной, но они уже привыкли, и посмотреть в иллюминатор на удаляющуюся Землю. Андерсон шутил, что Луна похожа на старый сыр. Кэллахан говорил, что она похожа на лицо его бывшей жены. Ли молчал и проверял камеру.

Посадка прошла штатно. Андерсон посадил модуль с ювелирной точностью — всего в нескольких метрах от расчётной точки, у подножия невысокого холма на самом краю лунного горизонта. Они находились на границе между видимой и обратной стороной — достаточно далеко, чтобы увидеть объект, но достаточно близко к зоне связи, чтобы передавать данные на Землю. По крайней мере, так планировалось.

— Центр управления, «Аполлон-4» на поверхности. Посадка прошла успешно, — доложил Андерсон.

В центре управления раздались аплодисменты — но сдержанные, не такие, как обычно. Все знали, что главное ещё впереди.

— Вас поняли, «Аполлон-4». Поздравляем с успешной посадкой. Приступайте к выполнению официальной программы.

Они выполнили официальную программу. Установили флаг — бело-красно-синий, с нашитыми звёздами, который стоял немного криво, потому что Ли торопился. Собрали образцы грунта — серого, мелкого, похожего на пепел. Записали несколько дублей для прессы. Андерсон произнёс речь — не такую пафосную, как у Армстронга пару лет назад, но достаточно торжественную.

А потом началась настоящая миссия.

— Центр управления, мы начинаем подъём на гребень, — доложил Андерсон.

Голос из Хьюстона, искажённый расстоянием и помехами, ответил:

— Принято, «Аполлон-4». Держите связь. Данные телеметрии принимаем устойчиво.

Астронавты двинулись вверх по склону. Лунный грунт был рыхлым, как мокрая мука, и каждый шаг давался с трудом — скафандры весили больше ста килограммов, и даже при одной шестой земной гравитации идти в гору было непросто. Они поднимались молча, экономя кислород и силы.

Первым на гребень взошёл Андерсон. Он остановился, глядя на горизонт, и несколько секунд не мог произнести ни слова.

— Господи... — выдохнул он наконец.

Кэллахан и Ли поднялись следом и замерли рядом с ним.

Объект возвышался над равниной в нескольких милях от них — чёрный, геометрически правильный, совершенно чуждый лунному пейзажу. Он не был похож ни на что, созданное природой. Представьте себе пирамиду — но не египетскую, сложенную из блоков, а монолитную, как будто вырезанную из цельного куска обсидиана. Представьте себе небоскрёб — но без окон, без дверей, без единого шва. Он был огромен — Андерсон прикинул, что высота объекта должна быть не меньше пятисот футов, а может, и больше.

— Что это? — прошептал Кэллахан. — Это... это не может быть природным.

— Это не природное, — ответил Андерсон. — Ли, снимай. Всё снимай.

Ли уже поднял камеру — специальную, защищённую от радиации и перепадов температур, — и начал делать снимки. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Кадр за кадром, он фиксировал объект со всех возможных ракурсов, насколько позволял объектив.

— Я сделал тридцать кадров, — доложил он через минуту. — Можем возвращаться.

— Ещё пару, — сказал Андерсон. — Для верности. Сними вон тот угол — видишь, там как будто выступ?

— Вижу. — Ли прищурился, наводя фокус. — Странный выступ. Он... он как будто...

Он не договорил. Земля под ними вздрогнула — не так, как при землетрясении, а как будто кто-то ударил по лунной поверхности гигантским молотом. Песчаный бархан в двадцати метрах левее взметнулся вверх, как будто под ним что-то взорвалось. Облако лунной пыли — серой, мелкой, как тальк — поднялось на десятки футов, заслонив звёзды.

— Что это было?! — крикнул Кэллахан, и его голос сорвался на панику.

— Не знаю! — Андерсон вскинул голову, пытаясь разглядеть что-то в облаке пыли. — Всем стоять на месте! Не двигаться!

Пыль медленно оседала в безвоздушном пространстве — слишком медленно, как в замедленной съёмке. Частицы, не встречая сопротивления атмосферы, падали вниз по идеальным баллистическим траекториям, как крошечные метеориты. Когда облако рассеялось, они увидели, что на месте бархана теперь зияла воронка — глубокая, рваная, футов десять в диаметре, как будто кто-то выдрал кусок лунного грунта гигантской клешнёй.

И Ли исчез.

— Ли?! — Андерсон крутил головой, и его голос, искажённый динамиками скафандра, звучал непривычно высоко. — Ли, ответь! Ли!

Ли ответить не мог. Его тело — вернее, то, что от него осталось — лежало в двадцати футах от воронки. Скафандр был разорван, как бумажный пакет. Грудная пластина отсутствовала вовсе. Кровь — тёмная, почти чёрная в лунном свете — уже замёрзла на срезах, превратившись в кристаллическую корку. Лицо Ли, видимое через разбитое забрало шлема, застыло в выражении крайнего удивления — он даже не успел испугаться.

— О боже... — прошептал Кэллахан. — О боже, оно убило его... оно убило его...

— Бежим! — Андерсон схватил его за плечо и рванул вниз по склону. — К модулю! Бегом!

Они бросились бежать. Лунный грунт уходил из-под ног, скафандры мешали двигаться, но адреналин делал своё дело. Андерсон бежал первым, прокладывая путь, Кэллахан — за ним, спотыкаясь и чуть не падая на каждом шагу.

— Центр управления! Центр управления! — Андерсон орал в микрофон, но связь уже начала сбоить — помехи, треск, обрывки слов. — Оно убило Ли! Повторяю: Ли убит! Мы не знаем, что это! Мы не видим его!

— «Аполлон-4», повтор... помехи... приём... — Голос Хьюстона тонул в треске.

— Оно невидимое! — кричал Андерсон. — Мы не знаем, откуда атака! Мы...

Они пробежали метров пятьдесят, когда второй бархан взметнулся справа — ближе, гораздо ближе, чем в первый раз. Андерсон успел заметить движение краем глаза, но не успел ничего сделать. Пыль взлетела стеной, заслонив всё вокруг.

— Андерсон! — голос Кэллахана прозвучал где-то позади — и оборвался.

Пыль рассеклась, и Андерсон увидел его. Кэллахан лежал на грунте в десяти футах позади. Его тело было смято, как консервная банка, — грудная клетка вдавлена внутрь, руки вывернуты под неестественными углами. Скафандр лопнул по швам, и из пробоин всё ещё выходил воздух — тонкими струйками, которые мгновенно замерзали в лунном вакууме.

— Кэллахан! — Андерсон бросился к нему, но было поздно. Глаза пилота, видимые сквозь забрало, уже остекленели.

Андерсон остался один.

— Центр управления! Центр управления! — Он бежал, задыхаясь, не оглядываясь. Пот заливал глаза, мышцы горели от напряжения. — Оно убило обоих! Я не знаю, что это! Я не вижу его! Оно невидимое! Оно атакует из-под земли! Центр управления!

— «Аполлон-4», держитесь! — ответил центр управления, хотя все понимали: держаться было не за что. Помощи не будет. Спасательной миссии не существовало. Даже если бы они отправили корабль прямо сейчас — он долетел бы только через три дня. У Андерсона не было трёх дней. У него не было и трёх минут.

Третий бархан взметнулся прямо перед ним — ближе, чем когда-либо. Андерсон даже не успел закричать. Он только увидел, как лунный грунт вздымается перед ним стеной, как что-то невидимое, огромное и безжалостное проносится сквозь пыль — и мир погас.

Связь прервалась в 14:37 по времени Хьюстона. В центре управления полётами воцарилась тишина — такая глубокая, что было слышно, как гудит вентилятор в углу комнаты. Директор полёта, седой мужчина по имени Гаррисон, проработавший в NASA с самого основания, смотрел на пустой экран и молчал.

Никто не решался заговорить первым. Все понимали: это был контакт. И экипаж потерян — холодно, жестоко, без права на разговор. Но официально — для прессы, для Конгресса, для всего мира — они не могли сказать правду.

Наконец Гаррисон снял очки и потёр переносицу.

— Запускайте протокол «Чистое небо», — приказал он. Голос звучал ровно, но руки, сжимавшие очки, дрожали.

— Сэр... — начал было кто-то из операторов, но Гаррисон перебил:

— Я сказал — запускайте.

Протокол «Чистое небо» был разработан именно для такого случая — когда правду нельзя рассказать. Командный модуль «Аполлона-4», который оставался на орбите, был дистанционно сведён с орбиты и направлен в пояс астероидов. Его траектория была рассчитана так, чтобы он столкнулся с одним из астероидов и разрушился — достаточно правдоподобно, чтобы объяснить гибель экипажа «столкновением с неопознанным объектом».

Через несколько дней NASA объявило официальную версию: «Аполлон-4» столкнулся с неопознанным объектом в поясе астероидов и разрушен. Экипаж погиб мгновенно. Подробности не разглашаются в интересах национальной безопасности».

В стране поднялась волна возмущения. Газеты кричали о некомпетентности NASA — «НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПОЗОР!», «КОСМИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА ПРОВАЛИЛАСЬ!», «АСТРОНАВТЫ ПОГИБЛИ ИЗ-ЗА ХАЛАТНОСТИ!». Сенаторы требовали расследования, и некоторые из них — те, кто не знал правды, — искренне возмущались. Другие, посвящённые в секрет, молчали, но их молчание было красноречивее любых слов.

Президент Джонсон выступил с обращением к нации. Он стоял перед камерами — грузный, уставший, с тёмными кругами под глазами — и говорил о «трагической случайности», о «героях, отдавших жизни за науку», о том, что программа «Аполлон» будет продолжаться.

Но за закрытыми дверями Овального кабинета он смотрел на Флетчера и спрашивал — тихо, почти шёпотом:

— Что это было? Что убило моих астронавтов?

— Мы не знаем, господин президент. Мы анализируем телеметрию. Но... что бы это ни было, оно всё ещё там. На Луне. И оно живо.

— Боже, — сказал Джонсон. — Боже, помоги нам всем.

Секретный объект ВМС США. Филадельфия. Восемь лет назад

Доктор Говард Эллисон, ведущий физик проекта «Радуга», стоял перед генералом и нервно теребил очки. Это был его ритуал — он всегда теребил очки, когда волновался, а сейчас он волновался больше, чем когда-либо в жизни. На столе перед ним лежали чертежи устройства — громоздкого, собранного на основе технологий, извлечённых из обломков летающей тарелки, сбитой над Розуэллом в сорок седьмом.

Три года работы. Три года проб и ошибок, успехов и провалов. Первые тесты на мелких объектах — металлических шарах, кубах, цилиндрах. Они исчезали и появлялись в нескольких дюймах от исходной точки. Потом — на животных. Крысы, кролики, собаки. Большинство выжило, хотя некоторые возвращались... странными. Дёргаными. Как будто они видели что-то, чего не должны были видеть.

И вот — первый полноценный тест на корабле. На людях. Эллисон был против — он считал, что нужно ещё минимум два года испытаний, — но Пентагон давил. Холодная война требовала результатов. Если русские первыми создадут телепорт, преимущество будет на их стороне.

— Итак, доктор Эллисон? — Генерал не любил ждать. Его звали Хейз, он был трёхзвёздочным генералом и человеком, который привык получать то, что хочет. — Докладывайте.

— Генерал, мы готовы. Теоретически. — Эллисон снял очки, протёр их платком и водрузил обратно. — Устройство работает. Мы провели серию тестов на неодушевлённых объектах — успешно. На животных — девяносто семь процентов успешных переходов. Оставшиеся три процента мы списываем на несовершенство системы наведения.

— Три процента. — Генерал поднял бровь. — Это много или мало?

— Это... приемлемо, учитывая сложность технологии. — Эллисон понимал, что лжёт, и генерал, кажется, это понимал. — На корабле будут люди. Их сознание может... взаимодействовать с полем. Мы не знаем, как именно. Но теоретически присутствие разума может стабилизировать переход.

— «Теоретически», «может». — Хейз скривился. — Ладно, доктор. Запускайте.

На экране перед ними был виден эсминец «Элдридж» — старый корабль, списанный ещё в сорок пятом и восстановленный специально для этого эксперимента. Он стоял в сухом доке, окружённый генераторами, кабелями и странными устройствами, похожими на гигантские катушки Теслы. Вокруг него уже генерировалось поле — мерцающее, зеленоватое, похожее на северное сияние. От корабля исходил низкий гул, который ощущался не столько ушами, сколько всем телом — как вибрация, проходящая сквозь кости.

Эллисон положил палец на кнопку. Рука дрожала.

— Запускайте, — повторил генерал.

Эллисон нажал кнопку.

Корабль исчез. Просто исчез — как будто его никогда не было. Одна секунда — и пустой док, где только что стоял эсминец водоизмещением в тысячу двести тонн.

В центре управления воцарилась тишина — такая глубокая, что было слышно, как пищит какая-то аппаратура на заднем плане. А потом тишина взорвалась аплодисментами. Все кричали, обнимались, хлопали друг друга по плечам. Кто-то плакал. Кто-то смеялся. Генерал Хейз, который никогда не улыбался, улыбнулся.

— Получилось! — Эллисон не верил своим глазам. — Мы сделали это! Чёрт возьми, мы сделали это!

— Поздравляю, доктор. — Хейз хлопнул его по плечу — тяжело, по-военному. — Вы только что изменили мир.

Через несколько часов корабль появился снова — на том же месте, в том же доке. Поле погасло. Внешне «Элдридж» выглядел неповреждённым — ни царапины, ни вмятины, ни следов перехода. Эксперимент прошёл успешно. Или так казалось. Только вода капала с корпуса.

Через минуту на пульт поступил доклад от команды, которая первой поднялась на борт. Голос офицера дрожал — впервые за всё время службы, и от этого Эллисону стало по-настоящему страшно.

— Сэр... здесь... здесь люди. Они... они в палубе.

— Что значит «в палубе»? — не понял Эллисон. — Что значит «в палубе»?!

— Они... вплавлены в металл. Некоторые — наполовину. Один из матросов... его рука проходит сквозь переборку. Он ещё жив. Он кричит. Он кричит, сэр.

В динамиках раздался крик — высокий, нечеловеческий, полный такой боли, что Эллисон выронил трубку.

Генерал Хейз выругался — длинно, грязно, по-военному — и приказал засекретить всё. «Элдридж» был немедленно отбуксирован в закрытый док. Выживших — тех, кого можно было считать выжившими, — отправили в госпиталь под строжайшей охраной. Многие из них сошли с ума в первые же дни — они кричали по ночам, говорили на языках, которых не существовало, рисовали на стенах символы, которые не мог расшифровать никто. Те, кто сохранил рассудок, рассказывали о «зелёном тумане», который проникал внутрь во время перехода, и о голосах, которые они слышали в голове. О голосах, которые говорили им вещи, которые они не могли повторить.

Эллисон сидел в своём кабинете и смотрел на чертежи. Он не спал уже третьи сутки. Его глаза покраснели, руки тряслись от кофеина, но он продолжал работать. Он понял, что пошло не так. Устройство, созданное на основе инопланетных технологий, работало не только с материей — оно работало и с сознанием. Оно открывало дверь — и через эту дверь проходило не только физическое тело, но и разум. А разум, не защищённый ничем, был уязвим. Поле дестабилизировало его, разрывало на части, смешивало с другими разумами. Чтобы провести корабль через переход, нужен был кто-то, кто мог бы контролировать этот процесс. Кто-то, способный управлять не только материей, но и сознанием.

Им нужен был телепат.

Прошло восемь лет. Эллисон, теперь уже седой и сломленный, сидел в своём кабинете — том же самом, где он когда-то проектировал устройство, — и смотрел телевизор. На экране был Генри Маллой. Он говорил спокойно, уверенно, и попугай в клетке рядом с ним выделывал пируэты, которые противоречили всем законам орнитологии.

Эллисон смотрел на экран и думал. Он думал о том, что этот человек — ответ на все его вопросы. Что если кто-то и может стабилизировать поле, то только он. Что если когда-нибудь проект «Радуга» будет возобновлён — а Эллисон знал, что Пентагон никогда не закрывает такие проекты навсегда, — то без Маллоя они снова потерпят неудачу. И на этот раз последствия могут быть ещё страшнее.

Когда экран погас, он потянулся к телефону. У него ещё остались связи — старые, ещё с тех времён, когда он работал на правительство. Он набрал номер, который не набирал восемь лет, и когда на другом конце ответили, сказал:

— Это Эллисон. Помните проект «Радуга»? Я знаю, как его завершить.

Национальный парк Секвойя. Настоящее время.

Утро в горах начиналось с тумана. Он стелился по земле, как молоко, скрывая корни гигантских деревьев и делая лес похожим на декорацию к фильму ужасов. Группа туристов — четверо мужчин и две женщины — вышла на тропу в семь утра, когда солнце ещё только начинало пробиваться сквозь кроны секвой.

Они были обычной компанией — друзья по колледжу, которые решили провести выходные на природе. Марк, громогласный здоровяк, работал автомехаником и считал себя экспертом по выживанию, потому что однажды посмотрел передачу про медведей. Стив, его младший брат, был тихим и застенчивым, но с отличным чувством юмора — он шутил редко, но всегда в точку. Джуди, девушка Стива, изучала ботанику и постоянно останавливалась, чтобы сфотографировать какой-нибудь цветок. Питер, студент-биолог, шёл последним и насвистывал что-то из Битлз. И Линда — медсестра, которая согласилась на этот поход только потому, что её уговорила Джуди. Она была самой осторожной из всех и единственной, кто взял с собой аптечку.

— Эй, Марк, ты уверен, что мы не заблудились? — спросила Джуди, перепрыгивая через поваленное бревно.

— Конечно уверен! — Марк хлопнул по карте, которую держал в руке. — Я ходил по этой тропе три раза. Тут всё просто: идём прямо, никуда не сворачиваем, к вечеру будем у озера.

— А если встретим медведя? — спросила Линда.

— Медведи здесь не водятся, — авторитетно заявил Марк. — Слишком много туристов. Медведи умные — они туда, где шумно, не ходят.

Это было ошибкой. Медведи действительно не ходили туда, где шумно. Но то, что жило в этом лесу, не было медведем.

Первым исчез Марк. Он отошёл за дерево по нужде — сказал, что догонит через минуту, — и не вернулся. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Джуди начала нервничать. Стив пошёл его искать. Через полчаса он нашёл тело брата.

Марк лежал на спине, глядя в небо широко открытыми глазами. Его грудная клетка была разорвана — не так, как это делают медведи или пумы. Что-то огромное, обладающее невероятной силой, сломало его позвоночник одним ударом и оставило тело на земле, даже не попытавшись съесть. Вокруг не было следов — ни когтей, ни копыт, ничего, что можно было бы идентифицировать. Только кровь на мху.

Стив не закричал. Он просто стоял и смотрел на тело брата, и его лицо было белым как бумага. Когда он вернулся к группе, он сказал только одно слово:

— Мёртв.

Потом исчез Стив. Он пошёл вперёд по тропе — сказал, что нужно найти помощь, — и не вернулся. Его тело нашли через час: оно висело на ветвях гигантской секвойи, заброшенное туда с такой силой, что ветка пробила грудную клетку насквозь.

Потом — Джуди. Она побежала, когда услышала треск в кустах, и её нашли через два часа в ручье. Тело было изломано так, будто через него прокатился грузовик. Лицо, единственное, что уцелело, застыло в выражении ужаса.

Оставшиеся трое — Линда, Питер и ещё один парень по имени Дэн — пытались уйти вниз по тропе. Но каждый раз, когда они пробовали спуститься, тварь нападала снова. Она отрезала путь к отступлению, загоняя их всё глубже в лес. Она была умна. Она охотилась. И она не торопилась — как будто наслаждалась процессом.

Дэна она поймала у старого моста через ущелье. Он попытался перебежать на другую сторону — и исчез в облаке пыли и щепок. Когда пыль рассеялась, моста не было. Дэна тоже.

К ночи в живых остались только Линда и Питер. Они забаррикадировались в старой хижине лесника — пустой, полуразвалившейся, с дырой в крыше, через которую были видны звёзды. Питер забил дверь досками — старыми, трухлявыми, но это было лучше, чем ничего. Линда смотрела в щель между досками и держала в руке единственное оружие, которое у них было — туристический нож, который она нашла в рюкзаке Марка.

Она увидела его.

Огромное — футов восемь ростом, покрытое тёмной шерстью, которая свисала с плеч, как грязный мех. Глаза — зелёные, светящиеся, с вертикальными зрачками, как у рептилии. Руки, которые заканчивались когтями — длинными, чёрными, похожими на медвежьи, но более изогнутыми. Оно двигалось на двух ногах — медленно, целеустремлённо, — но иногда опускалось на четыре, и тогда его скорость увеличивалась вдвое.

Оно не рычало. Оно дышало — хрипло, тяжело, с присвистом, как астматик. Этот хрип проникал сквозь стены хижины и заполнял собой всё пространство, как будто сама ночь дышала вместе с ним. Линда чувствовала этот звук кожей — он вибрировал где-то в груди, на частоте, которая вызывала животный, первобытный страх.

Дверь рухнула — не под ударом, а как будто её просто вырвали из петель. Питер закричал, и крик оборвался влажным хрустом. Линда, не раздумывая, бросилась к окну, выбила стекло плечом и покатилась по земле. Осколки впились в кожу, но она не почувствовала боли — адреналин сделал своё дело.

Она бежала через лес, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но она не останавливалась. Позади неё раздавался хрип — тяжёлый, ритмичный, как работа гигантского насоса. Тварь шла за ней. Она играла с ней, как кошка с мышью. Она могла бы убить её в любой момент, но не делала этого.

К утру хрип стих. Линда, обессиленная, рухнула на землю и замерла. Она не спала — она просто лежала, глядя в небо, которое постепенно светлело сквозь кроны деревьев. Тварь отступила. Или просто потеряла интерес. Или, может быть, рассвет был тем, чего она избегала.

Линду нашли рейнджеры через два дня. Она сидела у дороги, обхватив колени руками, и повторяла одну и ту же фразу: «Оно смотрело на меня... оно смотрело...» Её одежда была разорвана, плечо до сих пор слабо кровоточило, на лице застыло выражение человека, который заглянул в глаза смерти.

Полиция прочесала лес — пятьдесят человек, три поисковые собаки, два вертолёта. Никаких следов. Ни клочка шерсти, ни отпечатка лапы, ничего, что можно было бы предъявить как доказательство. Тварь как будто растворилась в горах. Или, может быть, она просто ушла туда, куда люди не могли последовать. Только изуродованные трупы.

Линда дала интервью местной газете. Она сидела в полицейском участке, закутанная в одеяло, с чашкой горячего чая в дрожащих руках, и говорила — медленно, запинаясь, но чётко. Она описывала тварь во всех деталях: рост, шерсть, глаза, когти, этот хрип. Она говорила, и журналисты записывали каждое слово.

На следующий день её лицо было на первой полосе: «СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК УБИВАЕТ ТУРИСТОВ: ВЫЖИВШАЯ РАССКАЗЫВАЕТ». Рядом с её фотографией — интервью со скептическим экспертом, который утверждал, что это был медведь-мутант или просто коллективная истерия. И на той же полосе — колонка журналиста, того самого, что когда-то раскопал мою историю для «Los Angeles Times». Он предлагал нестандартное решение:

«Если тварь невозможно найти обычными методами, возможно, её сможет найти тот, кто чувствует сознания на расстоянии. Тот, кто уже доказал, что может видеть то, чего не видят другие. Тот, кто сбежал из секретной тюрьмы с помощью крыс. Тот, кто заставил кота танцевать в прямом эфире. Возможно, нам нужен Мозг».

От лица Генри

Я отложил газету и посмотрел на Валери. Она сидела за столом и чистила револьвер — старый, потёртый. Тот самый, который она пронесла через пустыню, через больницу, через все наши приключения.

— Ты ведь не собираешься туда ехать? — спросила она, не поднимая глаз. Её голос был спокойным, но я знал — внутри она напряжена.

— Пока нет. Но если они попросят...

— Тебя попросят. — Она подняла глаза, и я увидел в них то, что видел всегда в такие моменты: решимость. — Ты теперь публичная фигура, Генри. Они предложат взять винтовку и пойти в лес. За тобой будут следить. Журналисты. ФБР. Может, даже ЦРУ.

— Я знаю. — Я помолчал, глядя на газету. — Но если там действительно тварь, которая убивает людей, и если я могу её найти...

— То ты пойдёшь. — Она вздохнула, отложила револьвер и потёрла висок. — Я знала, что этим кончится. Рано или поздно.

— Ты против?

— Я не против. — Она встала, подошла ко мне и села рядом на кровать. — Я просто хочу, чтобы ты был осторожен. Ты не супермен, Генри. Ты — телепат, который умеет управлять котами и попугаями. Эта тварь — не попугай.

— Я знаю.

— И ещё. — Она взяла мою руку. — Что бы ты ни решил — я иду с тобой.

— Валери...

— Не спорь. — Она посмотрела мне в глаза. — Мы начали это вместе. Вместе и закончим.

Я не стал спорить. Я просто сжал её руку в ответ.

Где-то там, в горах, пряталась тварь — снежный человек, порождение неизвестного эксперимента или, может быть, нечто более древнее, что проснулось вместе с Хтонью. Где-то в секретной лаборатории старый учёный по имени Эллисон смотрел в потолок и думал о том, что проект «Радуга» можно завершить. Где-то в Хьюстоне директор полёта Гаррисон писал рапорт об уничтожении «Аполлона-4» и думал о том, что астронавты погибли не зря.

—————— как вам такое? не ждали возвращения конспирологии? а она всегда была рядом и только ждала момента, чтобы ударить под дых, хехе

Глава 16. В которой я охочусь на снежного человека, а он охотится на меня

За три дня до

Новость о том, что я согласился идти в лес, разлетелась мгновенно.

Телефон в трейлере звонил не переставая. Журналисты хотели комментариев. Политики хотели заявлений. Какие-то люди с улицы звонили просто чтобы сказать: «Вы сумасшедший, мистер Маллой» — и вешали трубку. Я не отвечал. Я собирал вещи.

Валери сидела на кровати и смотрела на меня. Она не спорила — мы уже всё обсудили прошлой ночью, когда лежали без сна и считали звёзды через щели в крыше трейлера. Она просто смотрела, как я укладываю в рюкзак еду, флягу с водой, запасные носки. Её лицо было спокойным, но я знал: внутри неё бурлит напряжение. Она была агентом КГБ, она умела скрывать эмоции. Но от меня она никогда не скрывала.

— Ты уверен? — спросила она. Это был риторический вопрос, и мы оба это знали.

— Уверен.

— Тогда я еду с тобой. Хотя бы до базы.

Я не стал спорить.

Телевизор в углу трейлера работал без звука. На экране мелькали лица: ведущий вечернего шоу, какой-то сенатор с багровым лицом, Линда — выжившая девушка, которая давала интервью. Она говорила что-то, и по её губам я читал: «Он сумасшедший? Оно убьёт его». Забавно — я думал о том же самом.

Потом показали запись дебатов в студии. Двое журналистов, мужчина и женщина, обсуждали моё решение с таким жаром, будто от этого зависела судьба человечества. Студия была разделена — половина зрителей поддерживала мужчину, половина женщину, и они кричали друг на друга, как болельщики на стадионе. Мужчина — лысеющий, в клетчатом пиджаке, с лицом человека, который привык, что его никто не слушает, — яростно жестикулировал и говорил, что правительство в очередной раз решает проблемы чужими руками: «Они посылают телепата в лес с винтовкой, потому что не хотят рисковать своими людьми! Они даже не дали ему нормальной подготовки! Он идёт туда с трёхдневным курсом стрельбы! Это не операция — это жертвоприношение!» Женщина — серьёзная, в очках, с холодным взглядом прокурора — возражала: «Маллой сам вызвался. Он не солдат, но он гражданин. Он имеет право рисковать собой, если считает это нужным. Мы не можем запретить человеку быть героем только потому, что нам страшно за него». Мужчина взорвался: «Он не просто гражданин! Он национальное достояние! Если он погибнет, мы потеряем единственного телепата, который согласился сотрудничать с обществом!» Женщина ответила ледяным тоном: «Если он не пойдёт, погибнут другие туристы. Дети. Семьи. Вы этого хотите? Вы готовы сказать матери погибшего ребёнка, что её сын умер, потому что мы пожалели телепата?»

Зал взорвался криками. Кто-то свистел, кто-то топал ногами. Ведущий пытался утихомирить спорщиков, но они уже не слушали.

Я выключил телевизор. Валери посмотрела на меня:

— Они правы. Ты — национальное достояние.

— Я — механик с киностудии.

— Ты — механик с киностудии, который заставил кота танцевать в прямом эфире, размазал генерала в дебатах и теперь идёт охотиться на восьмифутового монстра. Ты не просто механик, Генри.

— Значит, я механик с дополнительными опциями.

Она не улыбнулась.

День первый. База

Военная база у подножия гор встретила нас колючей проволокой, блокпостами и запахом армейского кофе — горького, крепкого, которым пахло всё: одежда, мебель, даже воздух. Было раннее утро, и над горами ещё висел туман — густой, белёсый, как простокваша. Вертолёт, который должен был доставить группу поддержки в долину, уже прогревал двигатели — лопасти вращались медленно, с тяжёлым гулом, который отдавался в груди.

Нас провели в штабную палатку, где уже ждали трое: командир группы, инструктор и офицер связи. Палатка была просторной, но аскетичной — складной стол, несколько стульев, карта на стене и кофейник на походной плитке. Пахло металлом и табаком — кто-то курил здесь до нашего прихода, хотя на базе это было запрещено.

Командир — капитан Моррисон, сухой, подтянутый, с седыми висками и глазами человека, который видел слишком много дерьма, чтобы удивляться чему-либо, — разложил на столе карту. Его движения были экономными, точными — сразу видно, человек привык работать в полевых условиях.

— Район поиска — вот здесь. — Он обвёл карандашом участок леса на восточном склоне, занимавший примерно три квадратные мили. — Последнее нападение было здесь. — Карандаш ткнулся в красный крестик. — Свидетелей пятеро, выжила одна. Вы знаете.

— Знаю.

— Тварь умна. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни снисхождения, ни жалости — только оценка. Он прикидывал, стою ли я того, чтобы тратить на меня время. — Она избегает открытых пространств, не выходит к дорогам, не приближается к населённым пунктам. Она охотится в лесу, и лес — её территория. Вы идёте один, потому что вертолёт или большая группа спугнут её. Она просто уйдёт в горы, и мы её не найдём. А потом она вернётся. И будут новые жертвы.

— Я понимаю.

— Снаряжение. — Он кивнул инструктору, и тот выложил на стол арсенал. — Винтовка M16, три магазина по двадцать патронов. Компас. Рация — работает на батареях, хватит на трое суток. Фальшфейер — если нужно будет обозначить цель для вертолёта. Верёвка, пятьдесят футов. Сухпаёк на три дня. Аптечка.

Я взял винтовку. Она была тяжелее, чем я ожидал — холодный металл, запах оружейной смазки. В прошлой жизни я не стрелял с американского оружия — только из калаша, да и то на обязательных тренировках раз в полгода на срочке.

Инструктор — молодой парень с нашивкой сержанта и фамилией Ковальски на кармане — посмотрел на меня с сомнением:

— Стреляли когда-нибудь?

— В тире. Пару раз, — соврал я.

Он вздохнул и начал объяснять. Как держать. Как прицеливаться. Как перезаряжать. Как снимать с предохранителя. У него был терпеливый голос человека, который привык учить новобранцев, и руки, которые двигались автоматически — он мог разобрать и собрать винтовку с закрытыми глазами.

— Приклад прижимаете к плечу. Не к бицепсу, не к ключице — к плечу. Иначе отдача сломает вам ключицу. Целитесь через целик и мушку. Выдыхаете. Плавно жмёте на спуск. Не дёргайте — винтовка не пистолет, она не убежит.

Я слушал внимательно, запоминая каждое движение. Валери стояла в углу палатки, скрестив руки, и наблюдала. Она не вмешивалась. Она знала: сейчас не время.

— Вот здесь кнопка магазина, — говорил Ковальски. — Когда опустеет, нажимаете, выдёргиваете, вставляете новый. Всё просто. Главное — не паниковать.

— Постараюсь. — Думаю, не сложнее, чем с нашего обычного армейского калаша, но я всё равно послушаю. В ситуации, когда от этого оружия зависит моя жизнь, любая мелочь может стать фатальной.

Ковальски посмотрел на меня ещё раз — долгим взглядом, в котором читалось: «Ты покойник, парень». Но вслух ничего не сказал. Только покачал головой и отошёл.

Потом была рация. Офицер связи — молодой лейтенант с прыщавым лицом и слишком серьёзным выражением — объяснил: канал семь, вызов каждые два часа, в экстренном случае — немедленно. Группа поддержки будет ждать в долине с военным вертолётом. Они могут быть на месте через несколько минут после вызова. В долине также будет находиться Валери — с биноклем и оптическим прицелом, наблюдая за склоном.

— И ещё, — добавил капитан Моррисон, и его голос стал чуть мягче. — Ваша спутница хотела идти с вами. Мы отказали. Приказ есть приказ: вы идёте один. Но она будет в долине, с группой. Будет наблюдать через оптику. Если что-то пойдёт не так — она узнает первой.

Я посмотрел на Валери. Она встретила мой взгляд и чуть заметно кивнула — мол, всё в порядке. Я знал: для неё это не в порядке. Она привыкла быть рядом. Она привыкла прикрывать мою спину. Но она понимала: так надо.

Перед выходом, когда я уже стоял с рюкзаком за плечами и винтовкой в руках, она подошла ко мне. Вертолёт за её спиной уже набирал обороты, и ветер трепал её короткие волосы. Она была в армейской куртке — ей выдали на базе, — и выглядела как солдат перед боем.

— Ты помнишь, что я тебе говорила в Сан-Исидро?

— «Если я тебя потеряю, я тебя убью»?

— Нет. — Она взяла меня за руку, и её пальцы были тёплыми, несмотря на утренний холод. — Я говорила: «Ты странный, Генри». Я до сих пор так думаю. Ты странный. Ты идёшь в лес с винтовкой против монстра, хотя мог бы сидеть в студии и снимать сиквелы. Это глупо. Это безумно. И именно поэтому я тебя люблю.

Я поцеловал её в лоб, чувствуя запах её волос — слабый, едва уловимый, как полевые цветы.

— Я вернусь.

— Знаю. — Она отпустила мою руку. — Иди.

И я пошёл.

День первый. В лесу

Лес встретил меня тишиной.

Это была неправильная тишина. В лесу должно быть шумно: птицы перекликаются в кронах, насекомые стрекочут в траве, ветер шелестит листвой, где-то вдалеке стучит дятел. Но здесь не было ничего. Даже ветер, казалось, обходил это место стороной. Только мои шаги — хруст веток под ботинками, шорох листвы, тяжёлое дыхание, — и больше ни звука. Как будто лес затаил дыхание и ждал.

Я шёл медленно, сканируя пространство. Моя способность работала как эхолот: я посылал ментальные волны и ждал отклика. Ничего. Лес был пуст — ни животного, ни птицы, ни твари. Как будто всё живое покинуло это место, оставив только деревья и меня. Деревья здесь были древними — секвойи, которые помнили ещё Гражданскую войну, а может, и времена Колумба. Их стволы уходили в небо на сотни футов, и кроны смыкались над головой, пропуская только редкие лучи солнца.

Через час я вышел к первому ориентиру — старой хижине лесника, той самой, где погиб Питер. Вернее, к тому, что от неё осталось. Дверь была вырвана с корнем — не выбита, а именно вырвана, вместе с петлями и частью дверной коробки. На стенах — следы когтей, глубокие, как будто кто-то провёл по дереву гигантской вилкой. На полу — засохшая кровь, уже побуревшая, впитавшаяся в доски.

Я присел и потянулся сознанием к этому месту. Ничего. Тварь не оставила ментального следа — только физический. Я провёл пальцем по следу когтей. Глубоко — дюйма на три в древесине. Чтобы оставить такой след, нужна невероятная сила. Медведь так не может. Пума так не может. Ни одно известное животное так не может.

«Что же ты такое?» — подумал я.

Лес не ответил.

К вечеру я нашёл место для ночёвки — небольшой скальный выступ, защищённый с трёх сторон отвесными стенами. Спереди открывался вид на долину, где внизу, в сгущающихся сумерках, виднелся силуэт вертолёта — чёрный, неподвижный, похожий на спящее насекомое. Рядом с ним горел костёр — крошечная оранжевая точка в море темноты. Где-то там была Валери. Она наблюдала за мной через оптику — я знал это. Мы договорились о сигналах: одна вспышка фальшфейера — я жив, всё в порядке. Две — нужна помощь. Три — срочная эвакуация.

Я развёл небольшой костёр — скорее для тепла, чем для защиты, потому что никакой огонь не остановил бы эту тварь, — и связался с базой. Голос Валери в рации звучал спокойно, но я знал этот оттенок спокойствия — напускной, профессиональный, за которым пряталась тревога.

— Как ты?

— Жив. Нашёл следы у хижины. Тварь была здесь, но ушла. Никаких признаков присутствия сейчас.

— Ты уверен?

— Нет. — Я посмотрел в темноту за костром, где деревья стояли чёрными силуэтами на фоне звёздного неба. — Но я ничего не чувствую. Либо она ушла далеко, либо...

— Что?

— Либо она умеет прятаться. Не физически — ментально. Как будто она отключает своё сознание, когда не охотится. Я не могу засечь то, что не думает.

В рации повисла пауза — долгая, как вдох перед прыжком. Потом Валери сказала:

— Будь осторожен.

— Я всегда осторожен.

— Нет. — В её голосе мелькнула тень улыбки. — Ты никогда не осторожен. Но постарайся.

Я лёг у костра, положив винтовку рядом — на расстоянии вытянутой руки, чтобы схватить в любой момент. Сон не шёл. Я смотрел в небо, на звёзды, которые здесь, в горах, были ярче, чем в Лос-Анджелесе, и думал о том, что я — просто человек с винтовкой. И где-то в темноте — тварь, которая ждёт.

Где-то глубоко в лесу раздался низкий, утробный рёв. Я сел, сжимая винтовку. Сердце забилось быстрее — не от страха, а от готовности. Рёв повторился — ближе? Дальше? Невозможно определить. Он разносился по лесу, отражаясь от скал, искажаясь эхом, и замолкал прежде, чем я успевал понять направление. Как будто сам лес играл со мной. Я сидел у костра и ждал. Но тварь не пришла. Она просто напомнила о себе. «Я здесь. Я жду».

Ночь прошла без сна.

День второй. Игра

Утром я продолжил поиски. И начал использовать активный метод.

Я останавливался каждые полчаса, закрывал глаза и посылал ментальный импульс — не приказ, а волну. Как будто я бросал камень в воду и смотрел на круги. Если тварь где-то рядом, её сознание должно среагировать — хоть на долю секунды, хоть рефлекторно. Даже самое примитивное существо не может игнорировать ментальный удар такой силы.

Первая попытка — ничего. Только деревья и тишина. Вторая — кажется, что-то мелькнуло на краю восприятия, как тень, промелькнувшая за углом, но исчезло прежде, чем я успел зафиксировать. Третья — есть. Короткая вспышка ярости где-то слева, метрах в двухстах. Я вскинул винтовку, повернулся — и увидел только качающуюся ветку.

Она была там. И она ушла, как только поняла, что её засекли. Она не боялась меня — она изучала мои возможности.

Дальше — больше. Тварь начала играть со мной.

Она оставляла ложные следы: сломанные ветки в стороне от своего обычного маршрута, отпечатки лап, ведущие в никуда, куски шерсти на кустах, которые она, кажется, специально выдирала и разбрасывала. Она издавала звуки — тот самый низкий рёв, который я слышал ночью, — и каждый раз он звучал с разных сторон. Я шёл на звук — и находил пустоту. Один раз она даже уронила дерево — старая секвойя, подгнившая у корней, рухнула в сотне метров от меня, подняв тучу пыли и хвои. Я потратил час, чтобы обойти завал и проверить место падения — ничего.

К полудню я понял: она ведёт меня. Она заставляет меня карабкаться по склонам, спускаться в овраги, продираться через колючий кустарник. Моя одежда уже была порвана в нескольких местах, на руках — царапины от колючек. Она изматывает меня. И ждёт.

«Умная тварь», — подумал я. Слишком умная.

Я связался с базой. Валери слушала мой доклад молча, но я знал — она анализирует. В её голове уже складывалась картина, и эта картина ей не нравилась.

— Она не просто прячется, — сказал я. — Она охотится на меня так же, как я на неё. Мы играем в кошки-мышки, и пока что она — кошка.

— Что ты собираешься делать?

— Продолжать игру. Но по моим правилам.

Я нашёл новую позицию — на этот раз у подножия скалы, где тварь не сможет подкрасться сзади. Скала была отвесной, футов пятьдесят высотой — идеальная защита для спины. Я развёл костёр, достал сухпаёк — консервированные бобы и галеты, — и стал ждать.

Она пришла в полночь.

Я почувствовал её не телепатически — физически. Хриплое дыхание, тяжёлые шаги, треск веток под огромными лапами. Она кружила вокруг моего лагеря, не приближаясь, но и не уходя. Расстояние — метров пятьдесят, не больше. Я видел её силуэт в лунном свете: огромный, сутулый, с длинными руками, которые почти касались земли. Шерсть на плечах топорщилась, как иглы дикобраза. Глаза — два зелёных огонька в темноте, которые не мигали.

Я сидел у костра с винтовкой на коленях. Я не стрелял — слишком темно, слишком много деревьев, слишком мало шансов попасть. Я просто смотрел на неё, и она смотрела на меня. Я чувствовал её сознание — не мысли, а эмоции. Ярость. Голод. И что-то ещё — что-то похожее на любопытство. Она не просто охотилась. Она изучала меня.

Так мы сидели всю ночь. Охотник и добыча. Добыча и охотник. Я не знал, кто из нас кто.

К утру тварь ушла — так же беззвучно, как появилась. Я выдохнул, только сейчас заметив, что всё это время почти не дышал. И связался с базой:

— Она здесь. Она изучает меня. Следующей ночью она нападёт.

— Уходи оттуда, — сказала Валери, и в её голосе я услышал то, что она так тщательно скрывала, — страх. — Мы можем прислать вертолёт прямо сейчас.

— Нет. Если вертолёт спугнёт её сейчас, она уйдёт в горы и мы её не найдём. Она будет возвращаться снова и снова. Я должен закончить это.

Пауза — долгая, тяжёлая. Потом:

— Я тебя ненавижу.

— Я знаю.

День третий. Финал

Утром третьего дня я изменил тактику.

Вместо того чтобы искать тварь, я решил заставить её прийти ко мне. Я выбрал позицию — скальный выступ над обрывом. Высота была метров тридцать — достаточно, чтобы разбиться насмерть, если упасть. Внизу — острые камни и корни деревьев, торчащие из склона, как колья. Но падать я не планировал.

С трёх сторон выступ был защищён отвесными скалами — серыми, потрескавшимися, поросшими лишайником. Спереди — открытое пространство, метров двадцать до первых деревьев. Идеальное место для засады. Если тварь пойдёт на меня, у неё не будет укрытия. Если я упаду — у меня есть страховка.

Я привязал верёвку к массивному камню на краю выступа — валуну размером с автомобиль, который, кажется, лежал здесь со времён образования этого скального массива. Проверил узел — двойной морской, как учила Валери. Дёрнул — держит. Другой конец обвязал вокруг пояса, затянул потуже, проверил ещё раз. Теперь, если я прыгну, верёвка остановит меня через пять метров. Если повезёт — я не разобьюсь о скалу. Если не повезёт — по крайней мере, я умру не от когтей твари.

Потом я связался с базой:

— Начинаю. Будьте готовы.

— Мы готовы, — ответила Валери, и её голос был твёрдым. — Я смотрю на тебя. Ты на выступе, я вижу тебя в оптику. Вертолёт уже прогревает двигатели.

— Если я вызову подмогу — не медлите.

— Не будем.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Я представил тварь — её горящие глаза, её хриплое дыхание, её ярость. Я вспомнил фотографии погибших туристов, которые видел в газете. Я вспомнил лицо Линды — выжившей девушки, которая до сих пор просыпалась по ночам от кошмаров. И я ударил.

Не физически — ментально. Я послал ей боль — не настоящую, а ментальную, ту, что бьёт по самому примитивному участку мозга, который есть у любого существа. Боль, которую невозможно игнорировать. Боль, которая заставляет забыть обо всём, кроме одного: найди источник и уничтожь его.

Я бил так, как никогда не бил раньше. Я вложил в это всю свою ярость, весь страх, всё напряжение последних трёх дней. Я кричал в пустоту — и пустота ответила.

Она вырвалась из-за деревьев.

Огромная — футов восемь ростом, покрытая тёмной шерстью, которая свисала с плеч, как грязный мех. Глаза — зелёные, светящиеся, с вертикальными зрачками, суженными от ярости. Она двигалась быстрее, чем можно представить для существа таких размеров — каждый шаг покрывал метра три, лапы вырывали куски дёрна из земли. Земля дрожала под её шагами.

Я вскинул винтовку. Предохранитель. Прицел. Выдох. Всё как учил Ковальски.

Первая очередь на неполный десяток патронов прочертила в грудь по диагонали. Тварь споткнулась, но не остановилась. Кровь — тёмная, почти чёрная, — потекла по шерсти, впитываясь в неё, как в губку. Вторая очередь на три патрона — в плечо. Третья, длинная, на все остатки магазина — по ногам. Она ревела — низкий, утробный звук, от которого вибрировали камни под ногами, — но продолжала бежать. С каждым шагом она приближалась. Двадцать метров. Пятнадцать. Десять.

Я перезарядил магазин — пальцы двигались сами, спасибо сержанту за экспресс-обучение, — но она была уже слишком близко. Я понял: следующую очередь я сделать не успею. Она добежит до меня быстрее.

И тогда я прыгнул.

Я оттолкнулся от края и полетел вниз. Тридцать метров пустоты — и верёвка натянулась. Рывок был такой силы, что у меня перехватило дыхание. Моё тело врезалось в скалу — острый выступ ударил по рёбрам, каменная крошка посыпалась за шиворот. Левая рука хрустнула — боль пронзила до плеча, острая, горячая, ослепляющая. Я закричал — и не услышал собственного голоса. Перед глазами потемнело, мир сузился до узкого туннеля, в котором была только боль.

Но верёвка держала.

Я висел над пропастью, прижимая сломанную руку к груди, и пытался дышать. Каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Где-то наверху раздался рёв — тварь прыгнула за мной. Огромная туша на мгновение закрыла небо. Тридцать метров для неё — ничто. Она приземлилась на склон ниже меня, подняв тучу пыли и сломав дерево, и тут же начала карабкаться обратно. Её когти вгрызались в камень, высекая искры. Она была ранена — кровь заливала ей глаза, одна из моих очередей надорвала мышцу на плече, — но она продолжала лезть. Медленно. Неумолимо. Как машина, которая не знает слова «невозможно».

Я висел на верёвке и смотрел, как она приближается. Десять метров. Восемь. Пять.

И тогда я сделал единственное, что мог.

Правой, здоровой рукой я повернул м16 вдоль тела вниз, прицелился — насколько это вообще возможно, вися на верёвке со сломанной рукой и молотящим по рёбрам сердцем, — и открыл огонь.

Выстрел. Промах. Выстрел. Попал в плечо — тварь дёрнулась, но продолжала лезть. Выстрел. Ещё выстрел. Ещё. Я опустошил магазин, стреляя вниз, в надвигающуюся тушу. Тварь ревела, кровь хлестала из ран, но она не останавливалась. Она была уже в трёх метрах. Я видел её глаза — зелёные, горящие ненавистью. Я чувствовал её дыхание — горячее, смрадное. Её когти скрежетали по камню.

И в этот момент ударили ракеты.

Я услышал вертолёт раньше, чем увидел его. Характерный стук винтов — звук, которого я ждал последние три дня. Валери вызвала подмогу сразу после того, как я спровоцировал тварь и она бросилась в атаку. И теперь вертолёт заходил на цель — тяжёлый армейский UH-1, «Хьюи», с ракетными установками на борту.

Первая ракета ударила в склон в пяти метрах ниже твари — взрыв, каменная крошка, облако пыли. Осколки просвистели мимо меня, несколько мелких камней ударили по спине. Тварь взревела и попыталась бежать — инстинкт самосохранения наконец пересилил ярость. Вторая ракета попала прямо в неё, когда она падала вниз — я видел вспышку, слышал грохот, чувствовал, как взрывная волна ударила по скале — меня вжало в стену с такой силой, что я не мог дышать. Каменная крошка и осколки посыпались вниз. Контузия — лёгкая, просто оглушило на пару секунд, в ушах зазвенело, но ничего серьёзного.

Когда пыль рассеялась, тварь лежала на склоне. Мёртвая. Даже она не могла пережить прямое попадание.

Сверху спустили трос. Я ухватился за него здоровой рукой — пальцы едва слушались, — и меня подняли на борт. Валери встретила меня — молча, с побелевшим лицом. Её глаза были сухими, но я знал: она плакала. Не сейчас — когда никто не видит. Она не говорила ни слова. Она просто обняла меня — осторожно, чтобы не задеть сломанную руку, — и так мы летели обратно.

Вертолёт набирал высоту, и лес внизу становился всё меньше — зелёное море, которое я пересёк пешком. Я смотрел в иллюминатор на удаляющийся склон, где лежало тело твари, и думал. Я должен был чувствовать триумф. Я чувствовал только усталость — глубокую, до костей, до самого дна.

— Ты в порядке? — спросила Валери, перекрикивая шум винтов.

— Рука сломана. Пара рёбер, кажется, треснули. В остальном — да.

— Я не про руку.

Я помолчал. Потом ответил:

— Она была умна. Слишком умна для животного. Она загоняла меня, как волк загоняет оленя. Она играла со мной. Она оценивала мои возможности и меняла тактику. Это не просто тварь, Валери. Кто-то создал её.

— Кто?

— Не знаю. Но я хочу узнать.

Вертолёт летел над горами, унося нас обратно к цивилизации. Где-то там, внизу, журналисты уже строчили статьи о «героическом Мозге, убившем чудовище». Политики готовили заявления. Телевидение монтировало кадры с вертолёта — размытые, но впечатляющие.

Но я думал не об этом. Я думал о том, что тварь, вероятно, была не одна. Что где-то, возможно, есть ещё — другие эксперименты, другие создания, другие угрозы. Что мир становится всё более странным — и я в самом центре этого. И что где-то там, в горах, возможно, уже просыпается следующая тварь.

Я закрыл глаза. Рука болела. Рёбра ныли. Но я был жив. И Валери была рядом. И этого было достаточно. Пока что.

Глава 17. В которой я лежу в госпитале, страна сходит с ума, а тварь оказывается не единственной

От лица Генри

Госпиталь встретил меня запахом антисептика, свежих бинтов и перестоявшего кофе — того, который варят в промышленных кофеварках и забывают выключить. Палата была одноместной — не знаю, кто об этом позаботился, но я был благодарен. Стены, выкрашенные в бледно-зелёный цвет, окно с видом на парковку, где дежурили журналисты. Они стояли с фотоаппаратами и термосами, как солдаты на посту, и ждали хоть какого-то движения за моим окном.

Врачи — пожилой хирург с уставшими глазами, который представился как доктор Симмонс, и молодая медсестра по имени Бетти, которая смотрела на меня так, будто я был экспонатом в музее, — наложили гипс на левую руку. Гипс был белым, тяжёлым и пахнул чем-то химическим — смесью аммиака и ещё чего-то, что я не мог идентифицировать. Бетти предложила расписаться на гипсе. Я расписался. Потом она попросила автограф для племянника. Потом — для подруги. Потом доктор Симмонс кашлянул, и Бетти, покраснев, вернулась к работе.

Рёбра, к счастью, оказались не сломаны — только трещина в нижнем левом, которая заживёт сама, если я не буду делать глупостей. Доктор Симмонс сказал это с таким выражением, будто уже знал, что глупости — моя специализация. Контузия — лёгкая, пройдёт через пару дней. Я отделался на удивление легко, учитывая, что там происходило. Я думал, они будут стрелять из пулемётов, а они взорвали ракету. Меня вполне могло размазать осколками, и только супер-прочное тело твари меня и спасло.

— Вам повезло, мистер Маллой, — сказал Симмонс, заполняя карту. Его ручка скрипела по бумаге.

— У меня был стимул выжить.

Он не понял. Валери, сидевшая на стуле у окна, поняла.

Окно было приоткрыто, и в палату проникал уличный шум — гул машин, обрывки разговоров, далёкий лай собаки. Где-то внизу, на парковке, журналист с ярко-рыжими волосами пытался подкупить охранника, чтобы тот пропустил его в палату. Охранник — пожилой, с седыми усами, — невозмутимо жевал резинку и качал головой. Я читал его мысли: ..Парень, за те деньги, что ты предлагаешь, я даже кофе себе не куплю. А если я пущу тебя, меня уволят. Так что иди-ка ты..

— О чём думаешь? — спросила Валери. Она сидела на стуле у окна и чистила револьвер — старый, потёртый и почти легендарный. Она делала это каждый вечер, независимо от того, где мы находились — в трейлере, в госпитале, в пустыне. Это был её ритуал, её способ привести мысли в порядок. Разобрать, протереть, смазать, собрать. Разобрать, протереть, смазать, собрать. Монотонные движения, которые успокаивали лучше любого лекарства.

— Думаю о том, что ты — единственный человек, ради которого я готов прыгнуть с обрыва снова.

— Не надо. — Она не подняла глаз от револьвера. — Одного раза достаточно.

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Она подняла глаза, и в них было то, что я редко видел — нежность. — Ты живой идиот, Генри. Но живой. Это главное.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста. — Она вернулась к револьверу. — Кстати, о поддержке. Там, за дверью, уже час сидит твой продюсер. Охранник не пускает, и он уже трижды пытался подкупить его сигарами.

— Блум?

— Блум.

— Впусти его. Если он прождёт ещё час, он взорвётся.

Блум ворвался в палату без стука — охранник, видимо, наконец сдался. Он был в своём обычном состоянии: взъерошенный, потный, с сигарой в зубах, которую он, кажется, забыл зажечь. Его галстук съехал набок, а рубашка была заправлена только наполовину — видимо, он одевался в спешке.

— Механик! — Он развёл руками, как будто хотел обнять меня, но передумал, увидев гипс. — Ты жив! Ты герой! Ты понимаешь, что ты сделал?! Ты убил чудовище! В одиночку! С винтовкой! Все газеты трубят! — Он бросил на кровать пачку газет, которую держал под мышкой. Некоторые были ещё влажными — видимо, он купил их по дороге, прямо у типографии. — Смотри!

Я посмотрел. Заголовки были один громче другого, напечатанные огромными буквами, которые кричали с первых полос:

«МОЗГ УБИЛ СНЕЖНОГО ЧЕЛОВЕКА» — «Los Angeles Times». Подзаголовок: «Телепат Генри Маллой в одиночку выследил и уничтожил тварь, терроризировавшую национальный парк Секвойя».

«ТЕЛЕПАТ ПРОТИВ ЧУДОВИЩА: ПОБЕДА» — «New York Times». Фото: я стою у вертолёта с перевязанной рукой, уставший, грязный, но живой. Подпись: «Маллой после боя».

«ОДИН В ЛЕСУ: КАК МАЛЛОЙ ОХОТИЛСЯ НА ТВАРЬ» — «Chicago Tribune». Три колонки текста, карта местности, схема передвижений. Журналисты раздобыли данные с военной базы — кто-то слил информацию.

«МОЗГ И ЙЕТИ: ПРАВДА О ТОМ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ В ГОРАХ» — «San Francisco Chronicle». Интервью с Линдой, выжившей девушкой: «Он спас нас всех. Если бы не он, тварь убила бы ещё много людей».

И ещё десяток газет помельче — местные, региональные, — которые тоже поместили мою историю на первую полосу.

— Ты теперь национальный герой! — продолжал Блум, расхаживая по палате. — Знаешь, что это значит? Это значит сиквел! Нет — мультивселенная! Мы снимаем «Королева Марса: Возвращение» и «Мозг против Йети»! Два фильма одновременно! Ты будешь консультантом на обоих! Десять процентов с каждого! Нет — пятнадцать!

— Мистер Блум, у меня сломана рука.

— Отлично! Снимем сцену, где герой дерётся с монстром одной рукой! Это будет эпично! Представь: ты, весь в бинтах, одной рукой держишь винтовку, а второй... ну, второй нет, потому что она в гипсе, но это неважно! Мы привяжем гипс к груди и...

— Мистер Блум.

— Что?

— Я только что три дня провёл в лесу, охотясь на восьмифутового монстра. Я упал со скалы, сломал руку и чуть не погиб. Пожалуйста, дайте мне хотя бы неделю покоя.

Блум замер. Посмотрел на меня. Потом на Валери. Потом снова на меня.

— Неделю, — сказал он таким тоном, будто я попросил у него луну с неба. — Ладно. Неделю. Но потом мы начинаем пре-продакшен! Я уже заказал костюм йети у Мардж! Он будет великолепен! Она использует настоящую шерсть!

Он убежал так же стремительно, как появился, оставив за собой запах сигары и вихрь из разбросанных газет. Валери проводила его взглядом и сказала:

— Он не успокоится, пока не снимет этот фильм.

— Знаю.

— Ты будешь в нём сниматься?

— Нет. Я буду консультантом. Это разные вещи.

— Ты так думаешь.

Потом пришёл Билли. Он вошёл тихо, с букетом цветов — ромашки и что-то ещё, кажется, лаванда, — и газетой под мышкой. Он выглядел взволнованным — больше обычного. Его очки были сдвинуты набок, а волосы, обычно прилизанные, торчали в разные стороны. Он явно не спал.

— Генри, я... я не знаю, что сказать. — Он положил цветы на тумбочку, рядом с апельсинами Мардж, и сел на стул. — Ты спас людей. Ты рисковал жизнью. Ты... ты герой.

— Я просто сделал то, что должен был.

— Ты всегда так говоришь. — Он покачал головой и снял очки, чтобы протереть их краем рубашки. — «Я просто починил тележку». «Я просто помог с монтажом». «Я просто убил восьмифутового монстра». Ты не «просто», Генри. Ты — самый удивительный человек из всех, кого я встречал.

Я не знал, что ответить. Билли был искренен, и от этого становилось неловко. Я перевёл разговор на другое:

— Как студия?

— Работает. Блум хочет снимать два фильма одновременно. Я не знаю, как мы справимся. У нас не хватит бюджета сразу на оба, нет сценария для второго фильма, и Мардж говорит, что костюм йети будет готов не раньше чем через месяц. Но Блум уже заказал рекламу в газетах.

— Справитесь. Ты — лучший режиссёр, которого я знаю.

Он покраснел и поправил очки. Потом вдруг сказал — тихо, почти шёпотом:

— Знаешь, Генри, я хочу снять фильм о тебе. Не сейчас — когда-нибудь. Когда всё это закончится. Фильм о человеке, который не хотел быть героем, но стал им. О телепате, который мог бы спрятаться, но не стал. О механике, который чинил не только тележки, но и людей.

— Это будет скучный фильм. Главный герой всё время чинит генератор.

— Это будет лучший фильм. — Он встал и поправил очки. — Выздоравливай, Генри. Ты нужен нам. Не как герой — как друг.

Когда он ушёл, Валери посмотрела на меня долгим взглядом:

Потом пришла Мардж. Она вошла с сигаретой в зубах — в госпитале было запрещено курить, но Мардж было плевать на запреты, она курила везде, даже в костюмерной, где от её сигарет пахли все костюмы, — и с пакетом апельсинов. Пакет был бумажный, с логотипом какого-то магазина, и апельсины в нём были огромные, ярко-оранжевые, наверняка калифорнийские.

— Ну что, механик, опять влип в историю? — Она села на стул и закинула ногу на ногу. На ней был её обычный рабочий фартук, весь в булавках и обрезках ниток. — Я же говорила — слишком ты умный для механика. Теперь вся страна знает. Ты хоть представляешь, сколько народу теперь хочет с тобой сфотографироваться?

— Примерно столько же, сколько стояло у входа, когда я сюда заезжал.

— В пять раз больше. — Она затянулась и выпустила дым в потолок. — Я еле пробилась. Пришлось сказать охраннику, что я твоя мать. Он посмотрел на меня, на мой цвет кожи, на твой — и не поверил. Пришлось сказать, что я твоя крёстная.

— Вы моя крёстная?

— Теперь да. — Она затянулась ещё раз. — Ладно, герой. Поправляйся. У нас ещё генератор барахлит, и никто, кроме тебя, не может его починить. Станислав пытался — он его чуть не взорвал. Билли пытался — он его чуть не утопил. Блум пытался — он просто орал на него, и генератор, кажется, испугался, но всё равно не заработал.

— Починю. Как только снимут гипс.

— Вот и славно. — Она встала, оставила апельсины на тумбочке и пошла к двери. На пороге обернулась: — И ещё, Генри. Я горжусь тобой. Не как механиком — как человеком. Ты хороший парень. Не меняйся.

Дверь закрылась. Я смотрел на неё и думал о том, что Мардж, наверное, единственный человек, который может назвать меня «механиком» и «героем» в одном предложении, и это звучит совершенно естественно.

А потом пришли новости, которые изменили всё.

Валери включила телевизор — маленький, очередной чёрно-белый «Zenith», стоявший на тумбочке в углу палаты. Экран был покрыт тонким слоем пыли, и Валери протёрла его рукавом, прежде чем повернуть ручку громкости. На экране появился диктор вечерних новостей — серьёзный мужчина с идеальной причёской и голосом, который не выражал эмоций, но слова, которые он произносил, заставляли сердце биться быстрее.

— Срочные новости из Скалистых гор. В национальном парке Глейшер обнаружены следы, идентичные тем, что оставляла тварь, убитая Генри Маллоем в Секвойе. — На экране появилась карта: три красные точки в горах Колорадо и Монтаны. — Эксперты подтверждают: характер повреждений деревьев, глубина отпечатков лап и радиус охоты совпадают с ранее зафиксированными. Это означает, что тварь была не единственной.

Диктор сделал паузу, и на экране сменилась картинка: интервью с патрульным рейнджером, который обнаружил следы. Рейнджер — пожилой мужчина с обветренным лицом, в форменной шляпе, — говорил, запинаясь: «Я работаю в этом парке тридцать лет. Я видел медведей, пум, лосей. Но такого... такого я не видел никогда. Эти следы... они не похожи ни на что. Как будто кто-то прошёл на двух ногах, но весит как грузовик».

— Военные приведены в состояние повышенной готовности, — продолжал диктор. — Местные власти рекомендуют туристам воздержаться от посещения горных районов до выяснения обстоятельств. Национальная гвардия разворачивает блокпосты на основных дорогах, ведущих в горы.

Я смотрел на экран и чувствовал, как внутри всё холодеет. Тварь была не одна. Их несколько. Возможно — много. И они просыпаются.

— Чёрт, — сказала Валери. Она встала и подошла к окну, глядя на парковку, где журналисты засуетились, услышав новости.

— Да.

— Что ты собираешься делать?

— Пока — залечивать руку. А потом... — Я посмотрел на экран, где теперь показывали пресс-конференцию Пентагона. Какой-то генерал с каменным лицом отвечал на вопросы журналистов: «Мы не можем подтвердить происхождение этих существ. Расследование продолжается». Ложь. Он знал больше, чем говорил. — Потом будем решать проблемы по мере поступления.

— Как всегда.

— Как всегда.

Тем временем. Военная база «Форт-Карсон». Колорадо

Доктор Алан Хирш не спал вторые сутки.

Он стоял в прозекторской — холодной, стерильной комнате, освещённой безжалостными лампами дневного света, которые гудели, как трансформаторная будка, — и смотрел на тело твари, распластанное на секционном столе. Стол был усиленным — стандартный морговский стол не выдержал бы такого веса. Тело было изуродовано двумя ракетными попаданиями, но даже в таком состоянии оно подавляло размерами. Восемь футов роста — Хирш измерил рулеткой, — минимум шестьсот фунтов веса. Покров, который сначала приняли за шерсть, оказался плотным слоем ороговевших пластин — как у броненосца, только толще и прочнее.

Хирша вызвали сюда через два часа после того, как тварь была убита. Звонок раздался глубокой ночью — генерал Моррисон лично набрал его номер. «Доктор Хирш, у нас ситуация. В горах убили какую-то тварь. Нам нужен специалист по паранормальному». Хирш не стал отказываться — он слишком хорошо помнил, чем заканчиваются отказы военным. Через шесть часов он уже был на базе.

Рядом с ним работали трое: военный патологоанатом — майор медицинской службы Патрик Бреннан, седой, с лицом человека, который видел слишком много вскрытий, и двое его ассистентов. Один из них, молодой лейтенант с фамилией Голдберг на кармане, уже дважды выходил в коридор — его мутило от запаха и от того, что он видел. Второй, постарше, держался, но его лицо было бледным.

— Доктор Хирш, — сказал Бреннан, отрываясь от работы. Его перчатки были по локоть в тёмной, почти чёрной крови твари. — Вы должны это увидеть.

Хирш подошёл ближе. Бреннан раздвинул края раны на грудной клетке твари — термический ожог был огромным, но края раны уже начали затягиваться, что само по себе было невозможно для мёртвого организма, — и показал на то, что находилось внутри.

— Это не сердце. — Он указал скальпелем на орган, который пульсировал — до сих пор пульсировал, несмотря на то что тварь была мертва уже больше суток. Орган был размером с человеческую голову, тёмно-красный, почти чёрный, и сокращался медленно, ритмично, как медуза, выброшенная на берег. — Оно продолжает сокращаться автономно, без связи с мозгом. Мозг, кстати, мы так и не нашли — вместо него там какая-то рассеянная нервная сеть, распределённая по всему телу. Как у осьминога, только сложнее.

Хирш наклонился ближе. Орган сократился ещё раз, и он заметил то, что Бреннан, возможно, пропустил: вокруг органа располагались нервные сплетения — десятки, может, сотни тончайших нитей, которые уходили в разные части тела. Эти сплетения не были похожи ни на что из того, что Хирш видел за двадцать лет изучения нервной системы. Человеческая нервная система — это дерево: ствол, ветви, корни. Здесь была сеть — паутина, где каждый узел мог работать автономно.

— Это не человеческая анатомия, — сказал Хирш, и его голос прозвучал глухо даже для него самого. — И не животная. Это... что-то другое. Это как если бы кто-то взял нервную систему осьминога, скрестил её с иммунной системой акулы и поместил в тело медведя.

— Вот именно. — Бреннан перешёл к следующему образцу — фрагменту кости, извлечённому из бедра твари. Кость была размером с бейсбольную биту и такого же тёмного цвета. — Посмотрите на это. Я пытался просверлить её бормашиной — потребовалось три сверла. Три хирургических сверла, Хирш. Для одной кости. И она не треснула, не раскололась — просто сточила сверло до основания. — Он взял со стола искореженный кусок металла — то, что осталось от последнего сверла. — Я работаю патологоанатомом двадцать пять лет. Я вскрывал всё — от младенцев до слонов. Но такого я не видел.

Хирш взял кость в руки — она была тяжёлой, как будто внутри был металл, — и провёл пальцем по её поверхности. Гладкая. Почти полированная. Не природная — обработанная.

— Майор, — сказал он, — эта кость не выросла такой. Её изменили.

— Что вы имеете в виду?

— Посмотрите на структуру. — Хирш показал на микроскопические линии, видимые на срезе. — Здесь видны слои — как годичные кольца у дерева. Но они неравномерные. Как будто кость росла рывками, скачками, реагируя на какие-то внешние стимулы. Это не естественный рост. Это результат вмешательства.

Бреннан взял следующий образец — кусок кожи и мышечной ткани, который он извлёк из предплечья твари. Кожа была тёмно-серой, почти чёрной, и на ощупь напоминала резину.

— А теперь посмотрите сюда. Мышечные волокна. Видите эти полосы? Это не обычная мускулатура. Это что-то среднее между гладкими и поперечно-полосатыми мышцами — как будто природа не смогла решить, какими они должны быть, и сделала гибрид. Регенеративная способность — колоссальная. Рана, которую мы сейчас изучаем, начала затягиваться ещё до того, как тварь умерла. Вот здесь, — он показал на край ожога, — видите? Новые клетки. Они образовались через несколько минут после ранения. Если бы тварь не получила вторую ракету, она, возможно, выжила бы и восстановилась.

Хирш смотрел на образцы, разложенные перед ним на металлическом подносе, и чувствовал, как где-то в глубине сознания зарождается мысль, от которой ему становилось не по себе. Он видел такое раньше. Не в лаборатории — в отчётах. В старых, тогда ещё не засекреченных отчётах ЦРУ, которые он изучал, когда работал над сывороткой суперсолдата.

Проект «Химера». Он был закрыт в пятьдесят девятом — официально. Но, судя по тому, что лежало сейчас на секционном столе, проект не был закрыт. Он просто ушёл в тень.

— Майор Бреннан, — сказал Хирш, и его голос звучал так глухо, что он сам едва узнал его. — Я думаю, что знаю, откуда эта тварь.

Бреннан поднял глаза от образцов:

— Откуда?

— Это не природное существо. Это продукт генетического эксперимента. Проект «Химера» — ЦРУ пыталось скрещивать человеческие и животные клетки с использованием... инопланетных образцов. Тех, что были найдены в Розуэлле. — Он помолчал, глядя на пульсирующий орган, который наконец замер. — Проект закрыли десять лет назад. По крайней мере, так сказали.

— Но вы думаете, что его не закрыли.

— Я думаю, что его перенесли. В другое место. Под другое прикрытие. Может быть, в Скалистые горы. Подальше от глаз. Подальше от проверок. — Он посмотрел на тело твари. — И я думаю, что эта тварь — не первая. Их несколько. И они где-то прячутся. Может быть, разбежались, когда лабораторию... закрыли? Или когда что-то пошло не так, и они сбежали?

В прозекторской повисла тишина — такая глубокая, что было слышно, как жужжит вентиляция. Лейтенант Голдберг, который только что вернулся из коридора, снова позеленел и вышел. Бреннан смотрел на Хирша долгим взглядом.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он наконец.

— Понимаю. Это значит, что мы имеем дело не с животными. С оружием. С оружием, которое вышло из-под контроля.

Тем временем. Лос-Анджелес

Новости о том, что тварь была не одна, взорвали страну.

Телевидение гудело, как растревоженный улей. Все три основные сети — NBC, CBS и ABC — прервали свои регулярные программы и перешли на круглосуточное освещение кризиса. Радиостанции прерывали музыку экстренными выпусками. Газеты печатали дополнительные тиражи, которые раскупались быстрее, чем их успевали подвозить к киоскам.

Заголовки кричали — огромными буквами, которые, казалось, становились больше с каждым часом:

«ВТОРАЯ ТВАРЬ ОБНАРУЖЕНА В СКАЛИСТЫХ ГОРАХ» — «Washington Post». Подзаголовок: «Военные подтверждают: следы, идентичные следам твари из Секвойи, найдены в трёх штатах».

«ПРАВИТЕЛЬСТВО СКРЫВАЛО ПРАВДУ: ЧУДОВИЩА СРЕДИ НАС» — «New York Daily News». Фото: карта с отметками, перепечатанная из военного отчёта.

«МОЗГ ЗНАЛ? ТЕЛЕПАТ ПРЕДУПРЕЖДАЛ О НОВОЙ УГРОЗЕ» — «Los Angeles Times». Моё фото с вертолёта и подпись: «Маллой после боя: „Это ещё не конец“».

«КТО СОЗДАЛ ЭТИХ ТВАРЕЙ? ВОЕННЫЕ ОТКАЗЫВАЮТСЯ КОММЕНТИРОВАТЬ» — «Chicago Tribune». Фото пресс-конференции Пентагона: генерал с каменным лицом, уходящий от ответа.

В Конгрессе начались экстренные слушания. Сенаторы — те самые, которые ещё недавно аплодировали моей победе, — теперь требовали ответов. Они вызывали на ковёр генералов, директоров спецслужб, учёных. Пентагон отмалчивался. ЦРУ заявляло, что «не располагает информацией». Новый Институт паранормальных исследований — тот самый, где работал доктор Хирш, — опубликовал заявление: «Мы изучаем образцы и сотрудничаем с военными».

Президент Джонсон выступил с обращением к нации — вторым за этот месяц. Он стоял за трибуной в Овальном кабинете, и его лицо было серым от усталости. Он говорил о «временных трудностях», о «необходимости сохранять спокойствие» и о том, что «правительство делает всё возможное для защиты граждан». Но его голос дрожал, а руки, сжимавшие края трибуны, побелели от напряжения. Я читал его мысли — он не знал, что делать. Никто не знал.

На улицах Лос-Анджелеса начались стихийные митинги. Одни — с плакатами «МОЗГ, СПАСИ НАС!» — требовали, чтобы правительство привлекло меня к расследованию. Другие — с плакатами «ОСТАНОВИТЕ ЭКСПЕРИМЕНТЫ!» — требовали запретить любые опыты с генетикой и инопланетными технологиями. Третьи — с плакатами «ПРАВДУ В СТУДИЮ!» — требовали, чтобы правительство признало, что знало о тварях с самого начала.

Газеты пестрели карикатурами: я с винтовкой против целой армии тварей, наступающих из леса; президент Джонсон, прячущий голову в песок, как страус, пока за его спиной рушится Капитолий; учёные в белых халатах, разводящие руками перед горой мутировавших тел. Художники работали сверхурочно.

В госпитале, где я лежал с гипсом, журналисты устроили настоящую осаду. Администрация выставила дополнительную охрану — теперь у входа в моё крыло стояли двое военных с автоматами. Медсёстры шутили, что госпиталь теперь больше похож на военную базу, чем на медицинское учреждение. Бетти, которая всё ещё надеялась получить автограф для всех своих родственников, говорила: «Мистер Маллой, вы не могли бы попросить их уйти? Они распугивают пациентов». Я не мог.

А потом пришло письмо.

Валери сидела у окна и читала официальный конверт с гербом Комиссии по амнистии. Конверт был плотным, с водяными знаками, и выглядел так, будто его доставляли курьером. Она вскрыла его ножом для бумаг, который лежал на тумбочке, и достала письмо — одну страницу, напечатанную на официальном бланке. Её лицо было спокойным, но я знал — внутри она напряжена. Она ждала этого письма несколько недель.

— Что там? — спросил я.

— Они удовлетворили моё заявление. — Она подняла глаза от бумаги, и её голос был ровным, но я слышал нотки горечи. — Я восстановлена в правах. Я больше не сообщница террориста. Я — жертва воздействия. Официально. С печатью и подписью.

— Это же хорошо.

— Да. — Она помолчала, глядя на письмо так, будто оно могло укусить её. — Но ты знаешь, почему они согласились именно сейчас?

— Почему?

— Потому что ты — национальный герой. Потому что любое расследование в мой адрес теперь будет выглядеть как атака на тебя. Они не хотят скандала. Они решили, что маленькое зло — простить меня — лучше, чем большое зло — потерять твою поддержку. — Она отложила письмо. — Это не справедливость, Генри. Это политика.

— Значит, они сделали это не потому, что поверили тебе.

— Конечно нет. Им плевать на правду. Им важно только то, как это будет выглядеть в газетах. Если бы ты не стал героем, они бы тянули с моим делом годами. Может, вообще отказали бы. А теперь... — Она махнула рукой в сторону окна, где слышался гул толпы. — Теперь я — «жертва, которую спас герой». Идеальная история для газет.

Я смотрел на неё и думал о том, что она заслужила большего. Она заслужила, чтобы её восстановили в правах не из страха перед скандалом, а потому что она была невиновна. Она заслужила, чтобы правда mattered. Но мир так не работал. Мир работал так, как выгодно политикам.

— Ты вернёшься в полицию? — спросил я.

— Да. — Она сложила письмо и убрала в карман куртки, висевшей на спинке стула. — Но сначала дождусь, пока ты поправишься. Кто-то же должен приглядывать за тобой, пока ты снова не прыгнул с обрыва.

— Я не планирую прыгать.

— Ты никогда не планируешь. Это происходит само.

Я не стал спорить. Она была права — как всегда.

Вечером, когда Валери ушла за кофе в автомат в конце коридора, я остался один в палате. Телевизор всё ещё работал — показывали карту с отметками обнаруженных следов тварей. Три подтверждённые точки в Скалистых горах. Одна — в Секвойе, перечёркнутая красным крестом: убита. Ещё две — под вопросом, ждут подтверждения. И маленькая пометка в углу карты: «Возможны незарегистрированные особи».

Я смотрел на карту и думал о том, что это ещё не конец. Это только начало. И когда-нибудь — возможно, скоро — мне снова придётся взять винтовку. Но до тех пор я буду лежать здесь, с гипсом на левой руке, и смотреть, как мир сходит с ума.

За окном, на парковке, журналисты жгли костры в бочках — ночи были холодными. Кто-то играл на губной гармошке. Кто-то спорил о том, сколько ещё тварей прячется в горах. Я закрыл глаза и попытался уснуть.

Завтра будет новый день. И новые проблемы.

Глава 18. В которой я получаю медаль, чуть не узнаю лишнего и возвращаюсь в Голливуд

От лица Генри

Предложение пришло не от военных — от капитана Моррисона. Человека, что инструктировал меня перед первой охотой. Он явился в госпиталь на третий день после новостей о второй твари — без предупреждения, без свиты, просто постучал в дверь палаты и вошёл, держа в руке тонкую папку с грифом «СЕКРЕТНО». Валери, сидевшая у окна с неизменным револьвером в подмышечной кобуре и форме копа, подняла голову, но ничего не сказала.

— Мистер Маллой. — Моррисон сел на стул, который ещё хранил тепло от предыдущего посетителя, и положил папку на тумбочку, рядом с апельсинами Мардж. — У меня к вам предложение. Не приказ — вы гражданский, я не могу вам приказывать. Именно предложение.

— Слушаю.

— Вторая тварь обнаружена в сорока милях от ближайшего города. Она движется. Медленно, но движется. Если она выйдет к людям — будут жертвы. Мы не можем ждать, пока она нападёт.

— И вы хотите, чтобы я снова пошёл в лес.

— Не один. — Он открыл папку и разложил на тумбочке карту с отмеченной зоной. — Вы идёте налегке, без винтовки. Только рация и фальшфейер. Ваша задача — найти тварь и спровоцировать её, как в прошлый раз. Когда она выйдет на вас, двое моих людей с РПГ нанесут удар. Всё. Вы не рискуете собой в ближнем бою. Вы — приманка, но приманка защищённая.

— А если она не выйдет? Если их там больше одной?

— Разведка показала только одну. Но если их больше — отступаем. Вы в любом случае не идёте в бой в одиночку. Я лично возглавлю группу.

Я посмотрел на Валери. Она встретила мой взгляд и чуть заметно покачала головой — не «нет», а «будь осторожен». Я повернулся к Моррисону:

— Когда вылетаем?

— Завтра на рассвете.

— Я согласен.

Моррисон кивнул, встал и вышел, оставив папку на тумбочке. Валери проводила его взглядом и сказала:

— Ты понимаешь, что они используют тебя как приманку?

— Понимаю. Но если это спасёт людей — я готов быть приманкой.

— Ты невозможен.

— Я знаю.

На этот раз всё было иначе.

Никакого трёхдневного выслеживания, никаких ночёвок у костра, никакой игры в кошки-мышки. Вертолёт высадил нас на плато в Скалистых горах на рассвете — сером, холодном, с ветром, который пробирал до костей. Со мной были капитан Моррисон и двое сержантов с РПГ. Сержантов звали Картер и Джексон. Картер был здоровенным чернокожим парнем с руками, как кувалды, и спокойным взглядом человека, который прошёл Вьетнам и вернулся. Джексон — молодым, рыжим, с вечной ухмылкой, которая исчезла, как только мы оказались на земле.

— Значит, так, — сказал Моррисон, разворачивая карту. — Вы, Маллой, идёте вперёд. Мы — в пятидесяти метрах позади. Как только тварь появляется — вы вызываете её, как в прошлый раз. Когда она бросается на вас — мы стреляем. Вы бежите к нам. Всё просто.

— Просто, — повторил я, глядя на скалы, окружавшие плато.

— Картер, Джексон — позицию за теми валунами. Чтобы был сектор обстрела. И смотрите в оба — тварь может выйти с любой стороны.

Сержанты кивнули и заняли позиции. Я вышел на середину плато — открытое пространство, окружённое скалами. Идеальное место для засады. Тварь не сможет подкрасться незаметно. Я закрыл глаза и сделал то, что делал недавно в Секвойе, — послал ментальный импульс, наполненный болью. Я бил по самому примитивному участку мозга, который должен быть у любого существа. Было тяжело, муторно. И без всякой видимой отдачи.

Она показалась из-за скал минут через 20, когда я уже порядком ментально устал, тратил все силы, чтобы не упасть из-за начавшегося головокружения и довольно слабо соображал, что конкретно вокруг происходит. Всё же, в таком режиме я ещё не работал столько времени.

Тварь — такая же огромная, как первая, — восемь футов ростом, с тёмной шерстью и горящими зелёными глазами. Но что-то в ней было иначе. Она двигалась быстрее, чем первая, — возможно, она была моложе или злее. Или я её вконец задолбал своими мозговыми сигналами. Её мышцы перекатывались под шкурой, как стальные тросы. Земля дрожала под её лапами. Я стоял на месте и смотрел, как она приближается. Пятьдесят метров. Сорок. Тридцать.

— Давай! — крикнул Моррисон.

Первая граната ударила в грудь твари. Вспышка, реактивная струя прожигает мясо, дым стелется над землёй. Тварь пошатнулась, но не упала. Кровь потекла по шерсти, впитываясь в неё, как в губку. Вторая попала в плечо. Она заревела — низкий, утробный звук, от которого заложило уши и завибрировали камни под ногами, — и продолжала идти. Двадцать метров.

— Перезаряжаю! — крикнул Джексон, отступая на шаг.

— Быстрее! — рявкнул Моррисон.

Тварь была уже в пятнадцати метрах. Я видел её глаза — зелёные, горящие ненавистью, с вертикальными зрачками, суженными от ярости. Джексон, пятясь назад, споткнулся о камень и рухнул на спину. РПГ вылетел из его рук и покатился по склону. Тварь тут же переключилась на него — она видела упавшего человека и шла к нему.

— Джексон! — Картер бросился к напарнику, но тварь была быстрее.

Я ударил ментально. Не боль — крик. Я вложил в импульс всё, что мог, — всю ярость, весь страх, всю волю. ..На меня! Смотри на меня! Я здесь!.. Я бил по самому примитивному, самому животному участку её мозга, заставляя забыть обо всём, кроме одного: уничтожить источник боли.

Тварь замерла. Медленно, как танкер, разворачивающийся в порту, она повернула голову ко мне. Её глаза сузились. Она выбрала новую цель.

— Стреляй! — заорал я Картеру.

Картер вскинул РПГ. Граната попала в бок твари, разворотив рёбра. Осколки кости и комья плоти разлетелись в стороны. Тварь пошатнулась, но продолжала идти — уже медленнее, хромая, оставляя за собой кровавый след на камнях. Каждый шаг давался ей с трудом, но она шла. Она была смертельно ранена и знала это. Но она шла, буквально в шаге от Джексона.

— У меня последняя! — Картер перезарядил.

Тварь была в пяти метрах. Я чувствовал её дыхание — горячее, смрадное, пахнущее гнилым мясом. Её когти скрежетали по камню, высекая искры.

— Стреляй!

Последняя граната ударила в голову. Взрыв — самый громкий из всех, — и тварь рухнула замертво, придавив и Джексона и ранив когтями. А Картер неудачно выстрелил в последний раз — он поторопился, стоял неустойчиво, и его уронило реактивной струёй из гранатомёта. Удар головой о камень — чистый нокаут.

— Картер! — Джексон, забыв о собственной ноге, смотрел на сослуживца.

— Жив, — сказал Моррисон, склонившись над Картером. — Но нужна эвакуация. Срочно.

Вертолёт пришёл через минуту — вечность, когда ты лежишь на холодных камнях и слушаешь, как стонет раненый товарищ. Картера погрузили первым — он был без сознания, но дышал. Джексона — вторым, с переломанной ногой. Вертолёт улетел. Ну а тварь забрал транспортник. Её тело подняли на тросах — огромную тушу, из которой всё ещё текла тёмная, почти чёрная кровь.

Я смотрел на неё и думал о том, что это уже вторая. И, возможно, не последняя. И о том, что Джексон и Картер рисковали жизнями, прикрывая меня. И о том, что я должен им выпивку, когда они поправятся.

База «Форт-Карсон» встретила нас суетой. Картера и Джексона отправили в лазарет. Моррисон, казалось, вообще не пострадал — только пот на лбу и дрожащие руки выдавали его напряжение.

А меня повели к генералу.

Генерал Брэдли был грузным мужчиной с седым ёжиком волос и лицом человека, который привык отдавать приказы. Он стоял в своём кабинете — просторном, с флагом за спиной и картой на стене, — и смотрел на меня оценивающе. На столе перед ним лежала раскрытая коробочка.

— Мистер Маллой. Две твари за две недели. Впечатляет.

— Это была командная работа, генерал. Сержанты Картер и Джексон сделали всю тяжёлую работу.

— Скромность — хорошее качество. — Он взял коробочку со стола. Внутри лежала медаль — золотая звезда на синей с золотом шейной ленте. — Медаль за доблесть Министра обороны. Высшая гражданская награда Пентагона за отвагу. Присуждается гражданским лицам за акты героизма и самопожертвования с добровольным риском для жизни. Вы не военный, но вы рисковали собой ради граждан этой страны. Дважды. Это кое-что значит.

Он надел ленту мне на шею, поправил медаль и отступил на шаг. Медаль была тяжёлой — не физически, а как-то иначе.

— Кроме того, — продолжил генерал, — вам полагаются боевые выплаты. Вы гражданский, но вы действовали в зоне боевых действий и выполняли задачи, поставленные военным командованием. Деньги будут переводить на ваш счёт, только не забудьте, передайте ваши реквизиты.

— Спасибо, генерал.

— Это вам спасибо, Маллой. — Он помолчал, потом добавил: — Идёмте. Я покажу вам базу.

Экскурсия была короткой, но впечатляющей. Генерал вёл меня по коридорам, показывая лаборатории, склады, тренировочные полигоны. Всё было стерильным, вылизанным до блеска — как будто база готовилась к инспекции. Солдаты, мимо которых мы проходили, отдавали честь и смотрели на меня с любопытством. Я чувствовал их мысли — смесь уважения и недоверия. ..Это тот самый Мозг? Выглядит обычно... интересно, он сейчас читает мои мысли?.. — и я старательно отводил взгляд.

— У нас есть всё, что нужно для защиты страны, — говорил Брэдли. — Оборудование, оружие, люди. Но нам не хватает таких, как вы, Маллой. Людей со способностями. Людей, которые могут делать то, чего не могут обычные солдаты.

— Вы предлагаете мне вступить в армию, генерал?

— Я предлагаю вам подумать. — Он остановился у двери, ведущей в другое крыло. — У вас есть дар. Редкий, ценный дар. Вы можете прятаться на киностудии, снимать фильмы про монстров и давать интервью. А можете служить своей стране. По-настоящему.

— Я подумаю, генерал.

— Думайте. — Он кивнул и пошёл дальше.

Я не читал его мысли. Я вообще старался не читать мысли на этой базе. Слишком много секретов, слишком много людей, которые не хотели бы, чтобы кто-то знал то, что они знают. Если я случайно прочитаю что-то не то и случайно проговорюсь — меня убьют. Быстро, тихо, без свидетелей. Поэтому я играл роль обычного человека — кивал, улыбался, задавал вежливые вопросы. И не смотрел глубже поверхности.

Тем временем в лабораторном крыле базы.

В операционной, майор Бреннан склонился над телом второй твари. Рядом с ним стояли двое ассистентов и инженер — пожилой мужчина в очках с толстыми линзами, который отвечал за «процессор». Процессор представлял собой целую комнату — сотни ламп, реле, проводов, занимавших пространство от пола до потолка. Это был один из самых мощных компьютеров в стране, собранный специально для подобного рода экспериментов. Лампы гудели, как трансформаторная будка, и в комнате было жарко, как в печи.

— Сердце всё ещё бьётся, — сказал Бреннан, глядя на пульсирующий орган. — Как и у первой особи. Автономная нервная система продолжает работать даже после смерти мозга. Поразительная живучесть.

— Подключайте, — приказал инженер.

Тонкие провода, заканчивающиеся микроскопическими электродами, были подведены к нервным узлам твари — тем самым, которые изучали на прошлой неделе. Идея была простой и амбициозной: если компьютер сможет отправлять сигналы через эти узлы, армия получит биологического робота — управляемое тело, которое не чувствует боли, не задаёт вопросов и способно на то, на что не способен ни один человек. Кустарно, на коленке, но если получится — это будет прорыв.

Первый сигнал прошёл успешно. Палец на левой руке твари дёрнулся.

— Есть контакт, — сказал Бреннан.

— Увеличивайте мощность, — приказал инженер.

Второй сигнал. Третий. Рука твари шевельнулась — не просто дёрнулась, а именно шевельнулась, как будто тварь пыталась схватить что-то невидимое. Инженер улыбнулся — эксперимент работал. Бреннан, склонившийся над телом, что-то записывал в блокнот.

Четвёртый сигнал оказался слишком сильным. Тварь дёрнулась всем телом — так, что стальной стол задрожал. Провода натянулись, затрещали — и лопнули. Оголённый конец упал на металлический стол, и разряд электричества прошёл через тело твари. Сердце — то самое, которое пульсировало автономно, — сжалось в последний раз и замерло.

— Чёрт! — Инженер ударил кулаком по столу. — Разряд попал прямо в сердце. Мы его потеряли.

В лаборатории повисла тишина — такая глубокая, что было слышно, как гудят лампы в соседней комнате. Бреннан смотрел на замерший орган и думал о том, что они были в шаге от успеха. Один неверный сигнал — и всё.

— Нужно будет всё начинать заново, — сказал он наконец. — С следующей особью. Если она будет.

— Будет, — мрачно ответил инженер. — Судя по карте, их там ещё минимум две.

Я стоял у выхода из лабораторного корпуса и ждал, когда за мной придёт Моррисон, чтобы отвезти меня на аэродром. На груди блестела медаль. На плечах — усталость. В голове — мысли о том, как там Картер и Джексон.

И в этот момент из двери вышел майор Бреннан — седой, уставший, в халате, испачканном тёмной кровью твари.

— Мистер Маллой? — Он остановился и посмотрел на меня. — Тот самый?

— Смотря что вы имеете в виду под «тем самым».

— Телепат. Охотник на тварей. — Он протянул руку. — Майор Бреннан, патологоанатом. Я вскрывал обеих ваших... добыч.

— Приятно познакомиться. — Я пожал ему руку — крепкую, сухую, с мозолями от скальпеля. — Узнали что-то интересное?

Бреннан помолчал, глядя на меня оценивающе.

— Вы много сделали для безопасности этой страны.

— Спасибо. Я просто сделал так, чтобы люди в безопасности. Все, что мог, не больше, не меньше.

Помолчали.

— И ещё. — Бреннан посмотрел мне в глаза. — Будьте осторожны, Маллой. Твари, на которых вы охотитесь — это не просто животные. Это оружие. И тот, кто его создал, всё ещё на свободе. — Он помолчал. — И, судя по всему, он не закончил.

Он развернулся и ушёл обратно в лабораторию, оставив меня стоять в коридоре. Я смотрел ему вслед и думал о том, что он знает больше, чем говорит. Но читать его мысли я не стал. Слишком опасно, если там какая-то чернуха, я опять полезу в бутылку, и меня закопают на этой же базе.

Через час я уже сидел в вертолёте, летящем обратно в Лос-Анджелес. Медаль за доблесть Министра обороны оттягивала куртку. Сейчас я просто хотел домой. К Валери. К студии. К нормальной жизни, если она вообще существовала. Чувствую себя агентом 007 в тылу врага.

Лос-Анджелес встретил меня солнечной погодой и толпой журналистов у входа в студию. Я прошёл мимо них, не останавливаясь — слишком уставший для интервью. В павильоне меня уже ждали.

Кастинг был в самом разгаре.

Блум расхаживал перед рядами складных стульев, на которых сидели актёры и актрисы всех мастей. Здесь были молодые старлетки в коротких юбках, пожилые характерные актёры с усами, культуристы, которые явно пришли пробоваться на роль твари, и просто люди с улицы, которые каким-то чудом просочились через охрану. Мардж сидела в углу с сигаретой и записывала что-то в блокнот.

— Механик! — заорал Блум, увидев меня. — Ты как раз вовремя! Мы ищем актёра на роль тебя!

— На роль меня?

— Ну да! Для фильма «Мозг против Йети»! Ты же не будешь сниматься сам, ты сказал — только консультант. Значит, нам нужен кто-то, кто сыграет тебя! — Он развернулся к актёрам и хлопнул в ладоши. — Следующий!

На сцену вышел молодой парень — мускулистый, загорелый, с голливудской улыбкой в тридцать два зуба. Он был в обтягивающей футболке, которая подчёркивала его бицепсы, и держался так, будто весь мир должен быть ему благодарен за его присутствие.

— Здрасте, я Брэд, — сказал он. — Я хочу сыграть Мозга.

— Брэд, — сказал Блум, — Мозг — это телепат, а не культурист. Он не выглядит как человек, который качается по шесть часов в день и питается сырыми яйцами.

— Я могу играть телепата! — Брэд напряг бицепс. — Смотрите, я сейчас читаю ваши мысли! Вы думаете... вы думаете, что я идеально подхожу на эту роль!

— Я думаю, что ты идиот, — сказал Блум. — Следующий!

Брэд ушёл, обиженно бормоча что-то про «эти проклятые артхаусные студии, которые не понимают истинного таланта». На сцену вышла девушка — рыжеволосая, с огромными глазами, в платье, которое было слишком нарядным для кастинга и, кажется, стоило больше, чем весь бюджет предыдущего фильма Блума.

— Здравствуйте, я Ширли, — проворковала она. — Я хочу сыграть... подругу Мозга.

— В фильме нет подруги Мозга, — сказал Блум. — Это экшен про телепата и монстра. Там нет романтической линии. Там есть винтовка, тварь, лес и кровь.

— Но её можно добавить! — Ширли захлопала ресницами. — Представьте: Мозг сражается с тварью, а я стою в стороне и кричу: «Осторожно, Мозг!»

— Почему ты кричишь «Осторожно, Мозг»?

— Потому что я его подруга!

— Следующий!

Ширли ушла, надув губы. Я сел рядом с Мардж и взял у неё сигарету — просто чтобы держать в руке, я всё ещё не курил.

— Как охота? — спросила она, не отрываясь от блокнота.

— Нормально. Убили ещё одну.

— Молодец. — Она затянулась и выпустила дым в потолок. — А здесь дурдом. Блум уже трёх актрис выгнал, двух актёров, и один культурист пытался сломать стул, чтобы доказать, что он «достаточно сильный для роли твари».

— И как?

— Стул сломался. Культурист — нет. Пришлось вызывать охрану. — Она перевернула страницу блокнота. — Ещё одна девица попыталась прорваться через чёрный ход, сказала, что она твоя «бывшая из Пасадены». Это правда?

— У меня не было бывшей из Пасадены. Я вообще не был в Пасадене... в смысле, был, но не с ней. — Опять прокол. Стоит только расслабиться, как начинаю допускать такие очевидные косяки.

— Ну, она была очень убедительна. Рыдала и всё такое. Охрана её вывела.

В этот момент одна из актрис — блондинка в чересчур откровенном платье, которое, кажется, состояло из одних блёсток и надежды, — заметила меня. Её глаза расширились. Она вскочила со стула и бросилась ко мне через весь павильон, расталкивая конкуренток.

— Мистер Маллой! — закричала она, повисая у меня на шее с такой силой, что я чуть не упал со стула. — Я ваша самая большая поклонница! Я смотрела все ваши интервью! Все! Даже то, где вы заставляли кота танцевать! Вы такой... такой... мозговитый!

Вспышки камер защёлкали — журналисты, которые каким-то чудом пробрались на кастинг, запечатлели этот момент.

— Э-э-э, спасибо, — сказал я, пытаясь отцепить её от своей шеи. — Вы тоже... очень...

— Шелли! Меня зовут Шелли! — Она прижалась ко мне ещё крепче и повернулась к фотографам с ослепительной улыбкой. — Мы вместе! Скажите им, что мы вместе!

— Мы не вместе.

— Он стесняется! — заявила Шелли фотографам. — Он всегда такой скромный на публике! Это так мило!

Мардж, наблюдавшая за этой сценой, выпустила дым и сказала:

— Добро пожаловать в Голливуд, механик.

Блум, который тоже это видел, заорал через весь павильон:

— Шелли, ты принята! Будешь играть подругу Мозга! Но висни на нём только в кадре! В перерывах — не трогать! У него сломана рука, и он нужен мне живым!

— Есть, сэр! — Шелли наконец отпустила меня, подмигнула фотографам и побежала подписывать контракт, чуть не сбив по пути осветителя.

Я остался стоять посреди павильона, окружённый журналистами, актёрами и хаосом, который мог устроить только Блум. Валери, которая вошла как раз в тот момент, когда Шелли висела у меня на шее, остановилась в дверях и скрестила руки. Она была в форме копа, с револьвером на поясе, и выражение её лица не предвещало ничего хорошего.

— У тебя новая подруга? — спросила она с каменным лицом.

— Это не то, что ты думаешь.

— Я знаю. — Она подошла ближе. — Но ты должен мне ужин за это. Хороший ужин. С вином.

— Договорились.

Она улыбнулась — той самой редкой улыбкой, ради которой я был готов прыгать с обрывов, охотиться на тварей и терпеть голливудский хаос. Улыбкой, которая говорила: «Ты идиот, но ты мой идиот».

— Кстати, — сказала она, взяв меня под руку, — что у тебя в кармане? Я чувствую что-то твёрдое.

— Медаль. Медаль за доблесть Министра обороны.

— Серьёзно? — Она остановилась и посмотрела на меня. — Ты теперь награждённый герой?

— Получается, так.

— Покажешь?

Я достал медаль — золотую звезду на синей с золотом ленте. Валери взяла её в руки, повертела, прочитала гравировку.

— «За акты героизма и самопожертвования с добровольным риском для жизни», — прочитала она вслух. — Звучит как ты.

— Звучит как мы. Ты была со мной всё это время.

— Я не охотилась на тварей.

— Ты была рядом. Это важнее.

Она вернула мне медаль и взяла меня за руку.

— Идём домой, герой.

И мы пошли. Через павильон, мимо Блума, который уже спорил с новым актёром о том, как правильно рычать в кадре, мимо Мардж, которая помахала мне рукой, мимо Шелли, которая подмигнула мне из очереди на подпись контракта. Через двор, залитый закатным солнцем, к нашему трейлеру, где нас ждали тишина, покой и банка консервированных бобов на ужин.

Завтра будет новый день. И новые проблемы. Но сегодня — сегодня я был жив. И Валери была рядом. И медаль в кармане напоминала о том, что я сделал что-то правильное.

А завтра нас ждут новые проблемы.

Глава 19. В которой Валери становится моим куратором, Куратор становится моим исследователем, а твари штурмуют город

От лица Генри

Валери вернулась со службы в понедельник.

Она вошла в трейлер с папкой в руке и выражением лица, которое я не мог расшифровать — что-то среднее между раздражением и весельем. Папка была тяжёлой, кожаной, с гербом Департамента полиции Лос-Анджелеса на обложке. Валери бросила её на кровать, и пружины жалобно скрипнули. Потом села рядом, сняла куртку, повесила её на спинку стула — револьвер, как всегда, был при ней, — и сказала:

— Меня повысили.

Я отложил газету — «Los Angeles Times» всё ещё пережёвывала новости о второй твари, — и посмотрел на неё:

— Поздравляю?

— Не уверена. — Она открыла папку и показала мне приказ. Бумага была плотной, с водяными знаками и подписью начальника полиции — Я теперь консультант полиции Лос-Анджелеса по паранормальным угрозам. Звучит солидно, да? А на деле — я должна писать отчёты. Много отчётов. Обо всём, что ты делаешь.

— Я не понял. Ты теперь следишь за мной?

— Официально — да. Меня приставили к тебе, чтобы «обеспечивать законность твоих действий и документировать инциденты с применением паранормальных способностей». — Она прочитала это по бумаге, водя пальцем по строчкам, как будто всё ещё не верила написанному. — Проще говоря: на каждый твой чих я должна писать отчёт. На каждую охоту. На каждое интервью. На каждый случай, когда ты заставляешь кота танцевать в прямом эфире.

— И что ты будешь писать в отчётах?

— Правду. — Она убрала папку на тумбочку, где уже лежали мои газеты, пара карандашей и обломок инопланетного артефакта, который Валери так и не пригодился. — Ну, не всю правду. Ту часть правды, которую можно показать начальству. Например, я не буду писать, что ты можешь выжечь человеку мозги на расстоянии.

— Спасибо за это.

— Не за что. — Она усмехнулась. — Я напишу, что ты «ограниченный эмпат с элементами телепатического воздействия на животных». Звучит безобидно.

— Ты станешь моим куратором?

— Похоже на то. — Она прислонилась спиной к стене и скрестила руки. — Только я не пытаюсь тебя завербовать или убить. Просто слежу, чтобы ты не нарушал закон. И пишу отчёты. Много отчётов. Ты даже не представляешь, сколько отчётов.

— Это звучит как идеальная работа для тебя.

— Издеваешься?

— Нет. — Я взял её за руку. Пальцы у неё были холодными — она только что с улицы, а вечера в Лос-Анджелесе в это время года были прохладными. — Ты всегда говорила, что хочешь вернуться в полицию. Ты вернулась. Ты теперь не просто коп — ты специалист по паранормальному. Ты можешь делать то, что не может никто другой. Ты можешь быть рядом со мной официально, не прячась. И всё ещё помогать обычным людям и блюсти закон на улицах.

— И писать отчёты.

— И писать отчёты. Но кто-то же должен.

Она вздохнула и прижалась ко мне — осторожно, помня о рёбрах, которые всё ещё ныли после падения со скалы:

— Ты прав. Это хорошая работа. Просто... странно. Раньше я пряталась от закона, а теперь я — закон. Я тот, кто говорит: «Вы арестованы». Я тот, кто заполняет бланки и ставит печати.

— Ты всегда была законом. Просто не все это знали.

— Ты говоришь это, чтобы меня поддержать?

— Я говорю это, потому что это правда.

Через несколько дней пришло предложение от Института. Официальное — на бланке, с печатью и подписью директора Моррисона. Конверт был плотным, с обратным адресом: «Институт паранормальных исследований, Лос-Анджелес, бульвар Санта-Моника, 1420». Я вскрыл его ножом для бумаг и прочитал вслух:

— «Уважаемый мистер Маллой, в связи с вашими уникальными способностями и недавними событиями, Институт паранормальных исследований предлагает вам пройти серию тестов для изучения природы телепатии. Результаты будут опубликованы в открытых научных журналах и помогут лучше понять феномен экстрасенсорного восприятия. Мы гарантируем полную конфиденциальность и безопасность проводимых исследований. С уважением, доктор Алан Хирш, глава отдела нейрофизиологии».

— Они хотят меня изучить, — сказал я Валери, протягивая ей письмо.

Она взяла его, пробежала глазами по строчкам, перевернула, проверила печать — привычка агента, от которой не избавишься.

— Они хотят понять, на что ты способен. — Она вернула письмо. — И они гарантируют безопасность. Это важно. После Лиссабона они понимают, что ты не согласишься без гарантий.

— Ты думаешь, я должен согласиться?

— Ты сам решаешь. — Она посмотрела мне в глаза. — Но если ты спросишь моё мнение — да. Ты покажешь им ровно столько, сколько они готовы принять. Как на интервью. Ты дашь им научные данные, которые они смогут опубликовать. И это поможет другим экстрасенсам — тем, кто ещё прячется. Если увидят, что Мозг добровольно пошёл на исследования и ничего страшного не случилось, может быть, они тоже перестанут бояться.

— Ты мыслишь как политик.

— Я мыслю как твой куратор. — Она улыбнулась. — Кстати, я напишу об этом отчёт. «Объект получил предложение от Института. Реакция — сдержанный оптимизм».

— Звучит как план.

Институт встретил нас запахом краски и свежего кофе. Здание бывшего склада, которое мы с Валери видели только по телевизору — в репортаже о пресс-конференции доктора Хирша, — теперь было обжитым. Таблички на дверях: «Отдел нейрофизиологии», «Лаборатория сенсорных исследований», «Конференц-зал». Стенды с графиками в коридорах — цветные диаграммы мозговой активности, схемы нервных узлов, фотографии добровольцев. Аквариум с рыбками в холле — кто-то из сотрудников принёс, потому что «так уютнее».

Нас встретил Питер — местный ассистент доктора Хирша. Он выглядел так, будто не спал неделю, и, судя по его мыслям, так оно и было: ..Господи, только бы Хирш не сорвался, только бы тесты прошли нормально, только бы Маллой не устроил скандал, как было в прошлый раз, когда Вебер что-то там напутал с протоколом...

— Мистер Маллой! Мисс Грин! — Он энергично пожал нам руки, чуть не расплескав кофе. — Доктор Хирш ждёт вас в лаборатории. И профессор Вебер тоже. Он специально вас ждал — очень интересуется вашим случаем. Говорит, что это уникальная возможность для науки.

— Профессор Вебер? — переспросила Валери. — Кто это?

— Наш сотрудник. Австрийский психиатр, ученик Юнга. Очень известный специалист по изменённым состояниям сознания. Работал в Чикаго, опубликовал монографию о гипнозе. Директор Моррисон лично его пригласил — сказал, что нам нужны «тяжеловесы» в штате.

Я не придал значения. Имя ничего мне не говорило. Валери тоже — она пожала плечами и пошла за Питером, на ходу доставая блокнот для отчёта.

Профессор Вебер ждал нас в лаборатории — просторной комнате, заставленной оборудованием. Энцефалограф — громоздкий аппарат с кучей проводов и электродов, похожий на осьминога, — стоял в углу. Рядом с ним возилась Сьюзен — лаборантка, которая вела протоколы во время пресс-конференции. Она проверяла контакты и что-то тихо напевала себе под нос. На стеллажах вдоль стен лежали цветовые карточки для тестов на синестезию, стойка с лампочками для электрокинеза, клетка с крысой, картонный лабиринт и ещё куча приборов, назначения которых я не знал.

Вебер стоял у окна, просматривая какой-то журнал — «Journal of Parapsychology», кажется, — и обернулся, когда мы вошли. Это был пожилой мужчина в твидовом пиджаке, с седыми висками и очками в толстой оправе. Он выглядел именно так, как должен выглядеть профессор-психиатр: немного рассеянный, немного уставший, с мягкой улыбкой и внимательным взглядом. Его рукопожатие было сухим и крепким.

— Мистер Маллой! — Он шагнул навстречу и протянул руку. — Эрнст Вебер. Для меня большая честь познакомиться с вами. Я следил за вашими интервью — впечатляющая работа. Особенно дебаты с генералом Брэддоком. Вы размазали его, как студента на экзамене. Я аплодировал у телевизора, честное слово.

— Спасибо, профессор. — Я пожал ему руку, отметив про себя, что он не боится меня. Большинство людей при первой встрече нервничали — их мысли метались, они думали о том, читаю ли я их прямо сейчас. Вебер был спокоен.

Его мысли были профессиональными, ровными, как страница учебника. ..Интересный субъект... надо провести тесты максимально объективно... Хирш сказал, он силён, но скрывает это... посмотрим, что покажут приборы... методология стандартная, но можно добавить пару новых тестов... Валери Грин — женщина, которая была под его контролем... любопытно, она всё ещё под воздействием или уже нет?.. Вопросы для протокола: 1. Дальность чтения. 2. Различение мыслей. 3. Внушение животным. 4. Эмпатия. 5. Защита от ментального воздействия...

Никаких тревожных сигналов. Я не стал читать глубже — профессор не вызывал подозрений.

Валери тоже пожала ему руку и представилась. Вебер улыбнулся ей — вежливо, но без интереса. Он уже переключился на предстоящие тесты и не думал ни о чём другом.

Доктор Хирш появился через минуту — взъерошенный, с кружкой кофе в руке и пятном от тонера на рукаве. Кружка была с надписью «Я люблю нейроны», что было, наверное, самым гиковским, что я видел в этой жизни. Увидев меня, он замер на секунду. Я знал, о чём он думает — мне даже не нужно было специально читать его мысли. Он думал о том, что его глушилки использовали против меня, буквально кричал в мыслях и фонтанировал тревогой и сожалением. Что он — один из тех, кто сделал Лиссабон возможным. И что теперь он стоит передо мной и должен делать вид, что всё в порядке.

— Мистер Маллой. — Он поставил кружку на стол, чуть не опрокинув стопку бумаг. — Спасибо, что согласились. Я понимаю, что у вас есть причины... не доверять неизвестным людям.

— У меня есть причины не доверять многим, доктор Хирш. — Я посмотрел ему в глаза. — Но я здесь не для того, чтобы сводить счёты. Я здесь, чтобы помочь. Если эти тесты помогут другим людям — я готов их пройти.

Хирш выдохнул — кажется, он ожидал худшего. Может быть, он думал, что я закачу скандал или откажусь от тестов в последний момент. Может быть, он думал, что я обвиню его в том, что он сделал, если прочитаю мысли. Но я не стал. Я слишком устал от прошлого. Я хотел смотреть в будущее.

— Тогда начнём, — сказал он.

Тесты продолжались несколько часов. Хирш и Вебер работали в паре — один задавал вопросы, другой следил за приборами. Сьюзен записывала результаты в толстый журнал, иногда вставляя комментарии: «Субъект демонстрирует устойчивый контроль», «Результат воспроизводим», «Энцефалограф фиксирует повышенную активность в альфа-диапазоне». Питер бегал с бумагами и кофе, пополняя кружки. Валери сидела в углу с блокнотом, в котором делала пометки для своего отчёта, и иногда ловила мой взгляд. Один раз она подмигнула мне.

Первый тест — на дальность чтения мыслей. Меня посадили в кресло — удобное, с подлокотниками, — и попросили прочитать мысли лаборантки, которая стояла в соседней комнате. Я закрыл глаза, сделал вид, что напряжённо вслушиваюсь, потом честно сказал, что не могу — расстояние слишком большое. Мы сократили дистанцию. Я «угадал», что она думает о кофе и о том, что забыла купить молоко. Хирш записал: «Вероятная дальность — до десяти метров. При большей дистанции сигнал теряется».

На самом деле я мог читать мысли на расстоянии в сотни метров, а если цель была мне знакома и эмоционально важна — в разы дальше. Я чувствовал Валери, когда она была в полицейском участке, а я — на студии. Но им не нужно было это знать.

Второй тест — на возможность различать мысли. В комнату вошли трое добровольцев: мужчина в клетчатой рубашке, женщина в платье в горошек и подросток с прыщавым лицом. Их представили как «добровольцев из числа местных жителей, откликнувшихся на объявление». Меня попросили сказать, кто из них о чём думает. Я «угадал» двоих — мужчина думал о футболе, женщина о предстоящем отпуске. Третий — подросток — думал о том, как бы сбежать отсюда и пойти в кино, а ещё о том, что у него свидание с девушкой через час, и если он опоздает, она его убьёт. Я не стал его выдавать и сказал, что его мысли «слишком размыты, не могу уловить».

Подросток выдохнул с облегчением. Хирш записал: «Точность — шестьдесят шесть процентов. Вероятно, зависит от степени концентрации субъекта».

На самом деле я читал всех троих одновременно и мог бы процитировать их мысли дословно. Но им не нужно было это знать.

Третий тест — на внушение животным. В лабораторию принесли клетку с крысой — белой, с розовыми ушами, которая смотрела на меня с явным подозрением. Меня попросили заставить её пройти лабиринт — примитивный, из картонных перегородок, собранный на скорую руку и склеенный скотчем. Я посидел с задумчивым видом, смотря прямо на крысу — для драматического эффекта, — потом послал ей простую команду: ..Иди вперёд. Налево. Ещё налево. Прямо.. И она пошла — медленно, неуверенно, принюхиваясь к картонным стенкам, но пошла. Хирш записал: «Способность подтверждена. Контроль — слабый, но стабильный. Требуется дополнительное исследование».

На самом деле я мог бы заставить эту крысу танцевать чечётку, крутить сальто и собирать кубики в пирамидку, причём прямо из другой комнаты и без подготовки — всё же, тут не было активных стационарных глушилок, как в Лиссабоне. Но им не нужно было это знать.

Четвёртый тест — на эмпатию. Меня попросили определить эмоциональное состояние людей в комнате. Я закрыл глаза — на этот раз по-настоящему, потому что читать эмоции было легко, как дышать, — и сказал:

— Доктор Хирш нервничает. Профессор Вебер спокоен и сосредоточен. Сьюзен устала. Питер хочет кофе. А мисс Грин... — я открыл глаза и посмотрел на Валери, — забавляется происходящим. Она, очевидно, думает, что это лучший день на её новой работе.

В комнате повисла тишина. Сьюзен перестала писать. Питер замер с кружкой в руке. Хирш смотрел на меня с выражением, которое было смесью ужаса и восхищения.

— Это... впечатляет, — сказал он наконец. — Вы назвали все эмоции верно. Кроме, возможно, профессора Вебера — профессор, вы действительно спокойны?

— Абсолютно, — ответил Вебер с лёгкой улыбкой. — Я медитировал перед встречей. Это помогает сохранять ясность ума.

Я не сказал им, что могу чувствовать гораздо больше. Что я могу уловить ложь, страх, ненависть. Что я могу заглянуть в самые тёмные уголки человеческой души и увидеть то, что человек прячет даже от себя самого. Этого им знать не нужно было.

Когда тесты закончились, Хирш выглядел довольным — настолько, насколько вообще может выглядеть довольным человек, который не спал двое суток. Он пожал мне руку и сказал, что результаты будут «очень полезны для науки». Вебер поблагодарил меня за сотрудничество и добавил, что «это только начало большого пути». Я попрощался и вышел.

Только в машине, когда мы отъехали от Института и влились в поток вечернего Лос-Анджелеса, Валери сказала:

— Тебе не показался странным этот Вебер?

— А что с ним?

— Не знаю. — Она нахмурилась, глядя в окно на проплывающие пальмы. — Он был слишком... спокойным. Слишком профессиональным. Как будто он видел десятки телепатов, привык к ним и вообще не переживает о том, что ты прочитаешь его грязные секреты. Обычные люди так не реагируют. Обычные люди нервничают. Ты сам видел — Питер дрожал, Сьюзен волновалась, Хирш чуть не выронил кружку. А Вебер был как скала.

— Может, он действительно медитирует?

— Может. — Она помолчала. — А может, он знает, как защищаться от телепатов. И поэтому не боится.

— Ты думаешь, он...

— Я ничего не думаю. Просто наблюдение. — Она достала блокнот и сделала пометку. — Я запишу это в отчёт.

— Запиши.

Вечером мы сидели в трейлере и смотрели новости. Валери — с блокнотом на коленях, я — с чашкой кофе, которую держал здоровой рукой. Диктор — взволнованный, с покрасневшими глазами, что для него было редкостью — он обычно сохранял каменное спокойствие даже в самые драматичные моменты, — сообщил о нападении на ферму в двадцати милях от Лос-Анджелеса.

— Третья тварь — молодая особь, примерно в два раза меньше предыдущих, — напала на фермерское хозяйство в округе Вентура. Это произошло сегодня утром, около шести часов. Тварь перебила всех животных на огороженном поле с забором, где они гуляли и щипали траву — двенадцать коров, восемь свиней, не поддающееся подсчёту количество кур. Владелец фермы, Джонатан Бёрк, шестьдесят три года, попытался защитить свою собственность с дробовиком. Он был убит на месте. Его сын, Томас Бёрк, двадцать шесть лет, получил тяжёлые ранения — множественные переломы, разрыв селезёнки, — но выжил. Тварь настигла его, когда он стоял у спуска в подземное хранилище элеватора, после её удара он упал вниз и потерял сознание. Тварь спускаться в темноту не стала. Привлеченные истошными воплями животных, местные копы из патруля заглянули на ферму и сразу вызвали подмогу.

На экране появились кадры с вертолёта — те самые, которые будут обсуждать ещё неделями. Ферма выглядела как зона боевых действий: разорванные туши животных на земле, лужи крови, перевёрнутый трактор, проломленная крыша дома. И тело твари — молодой, меньшего размера, чем предыдущие, но всё ещё огромной, футов шесть ростом. Она лежала на земле, окружённая солдатами Национальной гвардии с автоматами. Вокруг стояли джипы, пара грузовиков, даже один бронетранспортёр.

— Тварь была уничтожена силами Национальной гвардии, которые были введены в штат и развернули блокпосты как раз на случай подобных атак. Подразделение прибыло через восемь минут после вызова — они находились на патрулировании в соседнем округе. Генерал Брэдли, командующий операцией, заявил, что «угроза локализована, но не устранена полностью». Количество оставшихся особей неизвестно. По неподтверждённым данным, следы ещё как минимум двух тварей были замечены в Скалистых горах.

Потом началось обсуждение в студии. Трое экспертов — военный аналитик, биолог и журналист — сидели за круглым столом, и каждый из них, казалось, хотел перекричать остальных.

Военный аналитик — сухой, с седыми висками, в штатском, но с выправкой, которая выдавала в нём отставного офицера, — говорил, рубя воздух ладонью: «Это уже третья тварь за месяц. И с каждой неделей они подбираются всё ближе к городам. Первая была в глухом лесу, вторая — в сорока милях от жилья, третья — в двадцати милях от Лос-Анджелеса. Вы видите тенденцию? Мы должны усилить патрулирование, увеличить финансирование армии и, возможно, ввести чрезвычайное положение в горных штатах. Это не шутки — это вторжение. Не инопланетное, не русское — но вторжение».

Биолог — молодой, с бородой, в очках, которые он постоянно поправлял, — возражал, и его голос был резким: «Мы до сих пор не знаем, откуда они берутся. Мы не знаем, сколько их. Мы не знаем, как они размножаются и размножаются ли вообще. Прежде чем вводить чрезвычайное положение, нужно понять, с чем мы имеем дело. Иначе мы будем стрелять вслепую, тратить ресурсы и пугать людей ещё больше. Вы предлагаете ввести армию в города — а что, если это только спровоцирует панику?»

Журналист — тот самый, что когда-то раскопал мою историю для «Los Angeles Times», — добавил, глядя прямо в камеру: «Мы должны спросить у Мозга. Он единственный, кто сталкивался с этими тварями лицом к лицу, выжил и при этом телепат. Он единственный, кто может их почувствовать на расстоянии. Он убил одну в одиночку и помог убить вторую. Почему правительство не привлекает его к расследованию? Почему мы узнаём о тварях из новостей, а не от человека, который их выслеживает?»

Потом на экране появились звонки от зрителей. И вот тут началось самое интересное. Люди были напуганы, злы и не понимали, что происходит. Один звонивший — пожилой мужчина с дрожащим голосом, судя по акценту — откуда-то с Юга, — говорил, что это наказание за грехи: «Бог посылает этих тварей, чтобы мы одумались! Мы забыли веру, мы забыли мораль, мы погрязли в грехах — и вот результат!» Другая — женщина из пригорода, с истерическими нотками в голосе, — требовала эвакуировать всех жителей из опасных районов: «У меня трое детей! Я не хочу, чтобы они погибли, как тот фермер! Пусть правительство вывезет нас отсюда!» Третий — молодой парень с горящими глазами — предлагал «просто бахнуть ядерной бомбой по национальному парку и тем самым закрыть эту дыру в преисподнюю, откуда эти черти лезут».

Ведущий, сохраняя профессиональное спокойствие, пытался его урезонить: «Сэр, мы не знаем, связаны ли эти твари с какой-либо „дырой“. Более того, ядерный удар по территории Соединённых Штатов — это...»

— Это единственный способ! — перебил парень. — Вы что, не видите?! Они лезут и лезут! Сначала одна, потом вторая, теперь третья! Это как саранча! Если мы не закроем проход, они заполонят всю страну! Вы хотите проснуться однажды и увидеть такую тварь у себя на заднем дворе?!

— Но мы не знаем, есть ли проход...

— А Мозг знает! Спросите у Мозга! Он же телепат! Он должен знать, откуда они! Если он не знает — пусть узнает! На то он и Мозг!

Я выключил телевизор. В трейлере стало тихо — только ветер за окном и далёкий гул машин. Валери посмотрела на меня:

— Они думают, что я знаю, откуда берутся твари.

— А ты знаешь?

— Нет. Но я знаю, кто может знать. — Я помолчал, глядя на тёмный экран телевизора. — Те вояки, что забрали трупы. Их врачи и хирурги. Они, очевидно, изучали первую тварь. Они должны были найти что-то.

— Ты хочешь с ними поговорить?

— Да. Но не сейчас. Сначала — съёмки. Блум меня убьёт, если я сорву продакшен. Он уже вложил в этот фильм все деньги, которые заработал на «Королеве Марса», и если я сейчас исчезну...

— Он тебя найдёт и заставит сниматься в гипсе.

— Именно.

Съёмки «Мозга против Йети» начались во вторник.

Блум арендовал павильон побольше — какой-то из новых понтовых павильонов MGM, с кондиционерами, которые работали как часы, и креслами, которые пахли кожей, — и теперь носился по площадке с сигарой в зубах, раздавая указания с такой скоростью, что его ассистент едва успевал записывать. На нём была новая рубашка — кричаще-жёлтая, с узором из пальм, — которую он купил «для вдохновения». Мардж, увидев его, сказала: «Гарольд, ты выглядишь как реклама кокосового масла». Блум ответил: «Это и есть вдохновение!»

Декорации изображали лес — картонные деревья, искусственный мох, бутафорские скалы из папье-маше, которые угрожающе покачивались, когда мимо проходил кто-то тяжёлый. В углу стоял костюм йети — огромный, мохнатый, сшитый Мардж из настоящей шерсти, как она и обещала. В нём было жарко — температура внутри достигала, по оценкам актёра, «миллиона градусов», — и актёр, игравший тварь, постоянно вылезал из костюма, чтобы глотнуть воздуха и вытереть пот с лица.

Шелли, получившая роль «подруги Мозга», носилась по площадке в короткой юбке и с блокнотом, в котором записывала «идеи для своей героини». Большинство идей сводились к тому, чтобы её героиня чаще появлялась в кадре, сверкала выдающимися частями тела и говорила что-нибудь героическое — например, «Осторожно, Мозг, он сзади!» или «Я верю в тебя, Мозг!». Блум, прочитав её блокнот, сказал: «Шелли, это гениально. Ты будешь кричать это в каждой сцене. Зрители запомнят». Шелли просияла.

Билли руководил съёмками — он сидел в режиссёрском кресле с мегафоном и выглядел так, будто родился для этой роли. На нём была кепка с надписью «DIRECTOR», которую ему подарила Мардж, и он носил её с такой гордостью, что я не мог не улыбнуться. Я стоял в стороне, консультировал по спецэффектам — в основном по тому, как должна двигаться тварь, — и старался не мешать. Валери сидела рядом с блокнотом — она писала отчёт о том, как «объект наблюдения» —то есть я — взаимодействует с гражданскими лицами в условиях киносъёмок.

— Ты серьёзно пишешь отчёт о том, как я снимаюсь в кино? — спросил я.

— Да. — Она не подняла глаз от блокнота. — «Объект демонстрирует высокий уровень социальной адаптации. Взаимодействие с гражданскими лицами проходит без эксцессов. Рекомендация: продолжать наблюдение».

— Ты невозможна.

— Я знаю.

Съёмки прервал звонок. Телефон в углу павильона — старый, с дисковым набором, прикрученный к стене, — зазвонил, и ассистент Блума поднял трубку. Через минуту он подошёл ко мне:

— Мистер Маллой, это вас. Доктор Хирш из Института. Говорит, срочно.

20. В которой я узнаю о проекте «Химера», сдаю кровь и чуть не становлюсь отцом по-советски

От лица Генри

— Мистер Маллой, я понимаю, что вы заняты, но... генерал Брэдли хочет вас видеть. Немедленно. Он прислал вертолёт.

— Вертолёт? Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Это касается Йетти. Я не могу говорить по телефону. Но это важно. Очень важно.

Я посмотрел на Валери. Она сидела на складном стуле в углу, с блокнотом на коленях и ручкой в зубах — дописывала очередной отчёт. Услышав слово «вертолёт», она захлопнула блокнот и поднялась одним плавным движением, как кошка, готовая к прыжку. Её лицо было спокойным, но я знал — она уже в боевой готовности.

— Мы едем, — сказал я в трубку. — Дайте нам пятнадцать минут. Мне нужно переодеться.

— Жду в вертолете, — ответил Хирш и повесил трубку.

Я накинул куртку, и мы с Валери вышли через чёрный ход, чтобы не привлекать внимания журналистов, всё ещё дежуривших у главного входа. Вертолёт уже ждал на площадке за павильоном — тяжёлый армейский UH-1, с пилотом, который жевал резинку и выглядел так, будто летать на базу было для него рутиной. Хирш сидел в салоне, пристёгнутый ремнями, и нервно теребил папку с отчётами.

— Что случилось? — спросил я, забираясь в салон и помогая Валери.

— Мистер Брэдли всё расскажет на месте. — Хирш поправил очки.

Всю дорогу до базы он молчал, глядя в иллюминатор. Валери писала в блокноте — я заглянул через плечо и увидел: «Вылетели с базы. Объект спокоен. Погода ясная». Она действительно писала отчёт даже в вертолёте.

База «Форт-Карсон» встретила нас тем же запахом армейского кофе и металла, что и в прошлый раз. Но теперь всё было иначе. В прошлый раз я был гостем — героем, которого награждали медалью. Меня встречали с оркестром — ну, не с оркестром, но с фотографом и генералом, который жал руку. Теперь я был консультантом. Человеком, которого вызвали для дела. Никаких фотографов, никаких оркестров — только двое часовых у входа, которые проверили наши документы и молча пропустили внутрь.

Нас провели в конференц-зал — просторную комнату с длинным столом, картой на стене и флагом в углу. Стол был завален бумагами, фотографиями, какими-то графиками. В углу стоял кофейник — армейский, из которого кофе был похож на моторное масло, но бодрил, как удар током. За столом уже сидели: генерал Брэдли, капитан Моррисон, майор Бреннан и доктор Хирш, который немедленно занял своё место и начал раскладывать бумаги. Хирш выглядел так, будто не спал ещё больше обычного — его глаза были красными, а рубашка помятой.

— Мистер Маллой, мисс Грин. — Брэдли встал и пожал нам руки. У него было крепкое рукопожатие — не показное, а настоящее, как у человека, который привык держать оружие. — Спасибо, что приехали так быстро. Прошу, садитесь. Кофе?

— Нет, спасибо, — сказал я. Валери тоже отказалась.

Мы сели. Бреннан разложил на столе фотографии — со вскрытия тварей, которые я уже видел мельком, но теперь мог рассмотреть в деталях. Они были... впечатляющими. На одной — пульсирующее сердце первой твари, всё ещё живое после смерти. На другой — кости, которые сточили три хирургических сверла. На третьей — мышечные волокна, похожие на гибрид человеческих и животных. Хирш достал папку с отчётами — толстую, с цветными вкладками и пометками на полях.

— Я буду краток, — сказал Брэдли, и все замолчали. — Твари, на которых вы охотились — это не природные существа. Это продукт генетического эксперимента. Проект «Химера». ЦРУ начало его в пятьдесят девятом, используя инопланетные образцы из Розуэлла. Официально проект закрыли. На самом деле — перенесли в другое место. В горы.

— Где именно? — спросил я.

— Мы не знаем. — Брэдли посмотрел на карту, висевшую на стене. — Но мы знаем, что твари оттуда сбежали. Или были выпущены. Мы не знаем, сколько их всего. Мы не знаем, сколько ещё выйдет. Но мы знаем, что их нужно остановить.

— И вы хотите, чтобы я их нашёл.

— Да. — Он повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза. — Вы — единственный, кто может чувствовать их на расстоянии. Вы — единственный, кто может заставить их перестать прятаться и спровоцировать на атаку тогда, когда нам это выгодно. Армия даст вам всё, что нужно: транспорт, оружие, людей. Вы будете действовать как гражданский консультант с полномочиями от Пентагона. Официально — «специалист по паранормальным угрозам». Мисс Грин — ваш куратор, она обеспечивает законность и пишет отчёты.

Валери кивнула, не поднимая глаз от блокнота. Она уже придумывает формулировку для очередной записи.

— И что я должен сделать? — спросил я.

— Найти лабораторию. Найти точку, откуда они вышли. И помочь нам её... закрыть. — Брэдли сделал паузу. — Мы не знаем, что там. Может быть, пустые коридоры. Может быть, ещё твари. Может быть, учёные, которые всё ещё там. В любом случае — нам нужен человек, который может почувствовать опасность раньше, чем она станет видимой.

В зале повисла тишина. Я смотрел на карту — Скалистые горы, отмеченные красными крестиками точки, где были замечены или убиты твари. Три подтверждённые. Две — под вопросом. Если они действительно вышли из одной точки, эта точка должна быть где-то там. В горах. В глуши. Там, где никто не ходит и где можно спрятать что угодно.

— Мне понадобится время, — сказал я. — И доступ ко всем данным, которые у вас есть. Вскрытия, отчёты, схемы, списки персонала, который работал на «Химере», — если такие списки сохранились.

— Получите, — кивнул Брэдли. — Бреннан введёт вас в курс дела. Он изучил обеих тварей вдоль и поперёк. Если кто-то и знает, как они устроены, — это он.

После совещания, когда мы уже собирались уезжать, ко мне подошёл Хирш. Он выглядел смущённым — ещё более смущённым, чем обычно, — и теребил край своей папки.

— Мистер Маллой, я понимаю, что вы торопитесь, но... у меня небольшая просьба. Профессор Вебер хотел бы взять у вас образец крови. Для исследований. Это займёт буквально пять минут. Мы можем заехать в Институт по пути на аэродром.

— Зачем ему моя кровь?

— Он изучает биохимические маркеры телепатии. У него есть теория, что способности связаны с определёнными изменениями в составе крови — какими-то особыми белками или гормонами, которые можно выделить. — Хирш пожал плечами. — Честно говоря, я не вдавался в детали. Но он очень просил. Сказал, что это может стать прорывом.

— Ладно, — сказал я. — Пять минут. Не больше.

Валери нахмурилась, но ничего не сказала. Я заметил, как она сделала пометку в блокноте — короткую, из двух слов, — но не стал спрашивать, что именно.

Институт встретил нас тишиной — рабочий день уже закончился, и большинство сотрудников разошлись. Коридоры были пусты, только лампы дневного света гудели под потолком. Аквариум в холле подсвечивался зелёным — рыбки плавали кругами, не зная, что за ними наблюдают. Только в лаборатории горел свет. Вебер ждал нас там — в том же твидовом пиджаке, с теми же очками в толстой оправе. Он был один. На столе перед ним лежали шприцы, пробирки, вата и жгут — стандартный набор для забора крови. Всё было разложено аккуратно, педантично — как в операционной.

— Мистер Маллой! — Он улыбнулся своей обычной мягкой улыбкой. — Спасибо, что согласились. Я понимаю, вы торопитесь. Это займёт буквально пару минут. Присаживайтесь. — Он указал на стул, стоявший у стола. Стул был металлическим, с жёстким сиденьем — такие обычно стоят в школьных кабинетах.

Я сел. Вебер ловко перетянул мне руку жгутом — резиновым, пахнущим латексом, — нашёл вену на сгибе локтя. У него были точные, уверенные движения человека, который делал это сотни раз. Я почувствовал лёгкий укол — и кровь потекла в пробирку, тёмная, густая, почти чёрная в тусклом свете лабораторных ламп.

— Вы не возражаете, если я возьму две пробирки? — спросил он. — Для разных анализов. Одна пойдёт на биохимию, вторая — на генетический анализ.

— Берите.

Он наполнил две пробирки, вытащил иглу, прижал ватку к месту укола — смоченную спиртом, холодную, — и заклеил пластырем. Всё было быстро, профессионально и совершенно безболезненно.

— Спасибо, мистер Маллой. — Он убрал пробирки в штатив, подписав их аккуратным почерком. — Это очень поможет науке.

— Всегда пожалуйста.

Мы с Валери вышли. В коридоре она сказала:

— Мне не нравится, что он берёт твою кровь.

— Почему? Это просто анализы.

— Не знаю. — Она оглянулась на дверь лаборатории, за которой всё ещё горел свет. — Просто... мне не нравится. Он слишком настойчивый.

— Он учёный. Они все настойчивые. Ты бы видела Хирша, когда он изучал ту тварь.

— Хирш — другое дело. Хирш нервничает, когда ты рядом. Он чувствует вину. А Вебер — нет. Вебер спокоен, как удав.

— Может, он просто хороший профессионал?

— Может. — Она помолчала, потом добавила: — Я всё равно проверю его.

Когда дверь за Генри и Валери закрылась, Вебер ещё несколько минут стоял неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Шаги стихли, посетители покинули базу Только тогда он подошёл к двери, запер её на ключ и вернулся к столу.

Он взял одну из пробирок с кровью Маллоя, поднёс её к свету и долго смотрел на тёмную жидкость. Его лицо изменилось — мягкая профессорская улыбка исчезла, уступив место холодному, расчётливому выражению. Это было лицо Куратора — человека, который двадцать лет работал на КГБ и не привык проигрывать.

— Значит, вот ты какой, Мозг, — сказал он по-русски, и его голос прозвучал глухо в пустой лаборатории. — Кровь есть. Осталось добыть остальное.

Он поставил пробирку в штатив и достал из ящика стола небольшой контейнер — стерильный, с плотной крышкой. Контейнер был пуст. Он ждал другого образца.

Мысль о том, чтобы добыть сперму телепата, пришла ему в голову после того, как он понял, что не сможет выкрасть Маллоя с территории США. Слишком много охраны, слишком много внимания. Но СССР нужен был мощный телепат — для экспериментов, для нового поколения экстрасенсов, для будущих операций. Если нельзя украсть готового — можно вырастить своего. Из его генетического материала. Из его крови, которая сейчас стоит в штативе получится вытащить генетические маркеры для проверки больших масс людей на потенциальные способности к телепатии. А из его семени, которое ещё предстоит добыть — первых настоящих советских телепатов.

Куратор убрал контейнер в ящик. Ему нужно было придумать, как получить образец. Генри никогда не оставался в Институте один — рядом всегда была Валери. Но рано или поздно такой момент настанет. И тогда Куратор будет готов.

В машине, по дороге домой, Валери нарушила молчание. Она сидела на пассажирском сиденье, глядя в окно на проплывающие огни вечернего Лос-Анджелеса — неоновые вывески, фары встречных машин, пальмы, подсвеченные прожекторами, — и молчала. Потом повернулась ко мне:

— Ты уверен, что Вебер — просто учёный?

— А кто ещё?

— Не знаю. — Она нахмурилась. — Но он слишком спокойный. Слишком профессиональный. И он берёт твою кровь. Зачем ему твоя кровь, Генри? Что он хочет с ней сделать?

— Для анализов. Хирш сказал — он изучает биохимические маркеры телепатии.

— Биохимические маркеры телепатии? — Она скептически подняла бровь. — Ты в это веришь?

— А что ещё это может быть?

— Не знаю. — Она помолчала, глядя, как за окном проплывает вывеска «У Эдди» — той самой закусочной, где мы когда-то обедали. — Но я хочу проверить его прошлое. Сделаю запрос в полицейскую базу. Посмотрим, что на него есть.

— Ты теперь можешь делать запросы?

— Я — консультант по паранормальным угрозам. Я могу делать многое. — Она достала блокнот и записала: «Проверить биографию профессора Вебера. Институт паранормальных исследований. Особое внимание — чикагский период, австрийский период, Юнг». — Я найду время завтра.

— А пока — мы готовимся к поиску лаборатории?

— Да. — Она убрала блокнот в карман куртки. — Ты, я и целая армия. Что может пойти не так?

— Ты серьёзно?

— Нет. — Она улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которая появлялась на её лице, только когда мы были вдвоём. — Но я сделаю вид, что всё под контролем. Это моя работа.

— Писать отчёты?

— Писать отчёты. И следить, чтобы ты не влип в неприятности.

— Я никогда не влипаю в неприятности. Они сами меня находят.

— Вот именно. Поэтому я и пишу отчёты.

Рекламная кампания «Мозга против Йети» началась на следующий день — у нас ещё было время перед началом операции по обнаружению логова Йетти.

Блум, воодушевлённый успехом «Королевы Марса» и моей растущей славой, решил, что скромничать не время. Он заказал плакаты — огромные, цветные, с изображением меня и Йети Слоган гласил: «МОЗГ ПРОТИВ ЙЕТИ — КТО КОГО?»

— Это дурацкий слоган, — сказал я Блуму, когда он с гордостью продемонстрировал мне плакат, разложив его прямо на полу павильона.

— Это гениальный слоган! — возразил Блум. — Он интригует! Зритель хочет узнать, кто кого!

— Зритель и так знает, кто кого. Это фильм под названием «Мозг против Йети». В конце Мозг побеждает.

— Откуда ты знаешь? Может, мы сделаем неожиданный финал? Йети побеждает Мозга, и все в шоке!

— Мистер Блум, это фильм про меня. Если Йети меня победит, это будет документальный фильм, а не художественный.

— Ладно, ладно. — Он развернул следующий плакат. — Смотри, что я ещё придумал!

На этом плакате Шелли — в своей роли «подруги Мозга» — была изображена в позе, которая не имела никакого отношения к сюжету, но зато демонстрировала её выдающиеся достоинства. Подпись гласила: «ОНА ВЕРИТ В МОЗГА!»

— Это вообще не про фильм, — сказал я.

— Это про кассу! — отрезал Блум.

Мерч был ещё хуже. Блум заказал партию крайне дешёвых в производстве фигурок — Мозг и Йети в пластиковой упаковке, с подвижными руками. Йети выглядел как недокормленный медведь, а Мозг — как культурист в очках. Краска на фигурках была нанесена так небрежно, что у Йети было зелёное лицо, а у Мозга — оранжевые волосы. К фигуркам прилагались майки с надписью «Я С МОЗГОМ» — которые, видимо, были сделаны из материала, напоминающего наждачную бумагу —, и кружки с портретом Шелли, на которых Шелли выглядела так, будто её рисовал ребёнок.

— Кто это купит? — спросила Валери, разглядывая кружку.

— Все! — заявил Блум. — Фанаты, коллекционеры, дети! Ты недооцениваешь американского потребителя!

— Мы недооцениваем твою способность терять деньги, — пробормотала Мардж, проходя мимо с охапкой костюмов.

Блум пропустил её комментарий мимо ушей и убежал заказывать новую партию.

Промо-интервью состоялось в среду в студии NBC. Нас собрали вчетвером: меня, Шелли, актёра Фрэнка, игравшего Йети, и ведущего. Студия была украшена плакатами нашего фильма — Блум настоял, — и в углу стояла та самая пластиковая фигурка Йети в натуральную величину, которую сшила Мардж специально для промо-тура. Выглядела она жутко.

Всё шло гладко. Шелли рассказывала, как «вживалась в роль подруги Мозга», Фрэнк объяснял, что «играть монстра — это глубокий психологический опыт», я отвечал на стандартные вопросы про телепатию и тварей. Ведущий улыбался и кивал.

А потом в студию ворвался он.

Ричард Старк — звезда вестернов, обладатель «Оскара» и человек с эго размером с Техас. Он был в соседней студии, давал интервью о своём новом фильме — каком-то эпическом вестерне про ковбоев и индейцев, — и то ли ему стало скучно, то ли он выпил лишнего в гримёрке, то ли его задел тот факт, что наш трэш про Йети получает больше внимания прессы, чем его оскароносная работа... В общем, он решил зайти «поздороваться с коллегами».

— Так это вы — возмутитель спокойствия — Мозг? — Он встал передо мной, скрестив руки на груди. От него пахло виски и дорогим одеколоном. — Я смотрел ваше интервью. С котами и птичками. Очень мило. А правда, что ваш фильм — это дешёвая поделка категории Б, которую снимали за три копейки?

В студии повисла тишина. Шелли открыла рот. Фрэнк сжался в кресле, пытаясь стать как можно меньше. Ведущий замер с открытым ртом, не зная, вмешиваться или дать ситуации развиваться — рейтинги всё-таки.

— Правда, — сказал я спокойно. — Именно так мы его и снимали. За три копейки. И он уже окупился в пять раз. А ваш последний фильм, насколько я слышал, окупился чуть хуже?

Старк побагровел. Он явно не ожидал, что механик с киностудии будет с ним спорить.

— Ты... ты никто! — выпалил он. — Ты просто фрик, который умеет разговаривать с мышами! Ты думаешь, это делает тебя звездой?!

— Нет, — ответил я. — Звездой меня делают кассовые сборы.

И вот тут Старк совершил ошибку. Он замахнулся. Наверное, он хотел ударить меня — или просто изобразить удар, чтобы выглядело эффектно. Но он был пьян, а я — хоть и со сломанной рукой — помнил всё, чему учила меня Валери. Я просто отступил в сторону — ровно на шаг. Старк, не встретив сопротивления, по инерции пролетел мимо меня, запнулся о провод, который тянулся через всю студию к камере, и рухнул лицом в стойку с закусками. Стойка была накрыта для фуршета после эфира — сыр, крекеры, виноград, какие-то канапе с рыбой. Всё это великолепие разлетелось по студии, как фейерверк. Старк лежал на полу, покрытый сыром и виноградом, и что-то нечленораздельно мычал.

Камеры, разумеется, всё снимали. На следующий день заголовки кричали: «ЗВЕЗДА ВЕСТЕРНОВ НАПАЛА НА МОЗГА И ПРОИГРАЛА СЫРУ». Подзаголовок: «Оскароносный актёр устроил дебош в прямом эфире».

Блум был в восторге. «Это лучшая реклама, которую нельзя купить за деньги!» — орал он, бегая по павильону с газетой в руках. Старк подал в суд за «моральный ущерб», но дело развалилось, когда выяснилось, что он был пьян, ударил первым, а запись эфира сохранилась. Его карьера после этого пошла на спад — никто не хотел снимать актёра, который проиграл драку сырной тарелке. А наш фильм получил столько бесплатной рекламы, что Блум заказал дополнительный тираж плакатов.

Фокус-группа собралась в четверг. Блум арендовал маленький просмотровый зал на бульваре Санта-Моника и набрал «представителей всех слоёв общества» — так он это называл. На деле это была самая безумная компания, которую я когда-либо видел в одной комнате.

В первом ряду сидели пуритане — пожилая пара в строгих костюмах, которые смотрели на экран так, будто он вот-вот начнёт плеваться серой. Рядом с ними — мусульманская семья, тихие и вежливые, явно не понимавшие, зачем они здесь. Дальше — двое нищих негров, которые подметали улицы Лос-Анджелеса за копейки; Блум заплатил им по десять долларов за участие, и они были единственными, кто выглядел довольным. Позади них — три богатые дамы с бриллиантами, которые, кажется, пришли только для того, чтобы жаловаться. И в углу, отдельно от всех, сидели два полукриминальных дельца в мятых костюмах — они явно думали, что здесь будут обсуждать какие-то тёмные дела, и были разочарованы.

Фильм начался. Почти сразу начались комментарии.

— Это непристойно! — заявила пуританка, когда Шелли появилась в кадре в короткой юбке. — Женщина не должна так одеваться!

— Это фильм про монстра, мэм, — попытался объяснить Блум. — Она — подруга героя. Она поддерживает его.

— Поддержка должна быть моральной, а не визуальной!

Мусульманин что-то тихо сказал жене по-арабски. Та кивнула и отвернулась от экрана.

— А чё это он с ней не целуется? — спросил один из нищих негров. — Если б у меня была такая подруга, я б её...

— Сэр, это семейный фильм! — перебил Блум.

— Семейный? — переспросил другой нищий. — Там только что монстр разорвал корову пополам. Какая это семья? Моя семья так не делает.

— Моя делает, — пробормотал один из дельцов и заржал.

Когда Йети впервые появился в кадре, богатая дама в бриллиантах громко заявила:

— Этот монстр выглядит как мой бывший муж! Я требую убрать это из фильма!

— Мэм, это вымышленный персонаж...

— Я знаю своего бывшего мужа, когда вижу его! У него такая же шерсть на спине!

К концу фильма Блум был близок к нервному срыву. Он сидел в углу, обхватив голову руками, и тихо повторял: «Я снимаю трэш... я снимаю трэш...» Его сигара погасла, но он этого даже не заметил.

Когда зажёгся свет и зрители начали расходиться, продолжая спорить друг с другом, я подошёл к нему и сел рядом.

— Мистер Блум.

— Что? — Он поднял на меня красные глаза. — Ты видел? Они возненавидели фильм. Все до единого. Даже те двое, которые смеялись над коровой!

— Они возненавидели не фильм. Они возненавидели то, что им показали. Это разные вещи.

— Я не понимаю.

— Вот смотрите. — Я развернул его к двери, через которую выходили зрители. — Пуритане обсуждают Шелли. Мусульмане обсуждают христиан. Нищие обсуждают корову. Богатые дамы обсуждают бывшего мужа. А дельцы обсуждают, сколько денег можно заработать на прокате. Они все говорят о фильме. Они не забудут его. Они расскажут о нём своим друзьям. Может быть, они расскажут, что фильм ужасен. Но их друзья придут и проверят. Потому что людям всегда интересно то, о чём спорят.

Блум смотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно, как будто боясь спугнуть мысль, произнёс:

— Ты хочешь сказать, что любой пиар — это пиар?

— Я хочу сказать, что фильм хороший. Вы сами это знаете. — Я посмотрел ему в глаза. — Вы же сами его снимали. Вы же кричали, что это шедевр. А сейчас вы готовы поверить кучке случайных людей, которые даже не поняли, что посмотрели?

— Но они...

— Они — кучка случайных людей. У каждого своя жизнь, свои проблемы, свои бывшие мужья и недокормленные медведи. Они не эксперты. Они — зрители. И они придут в кино. И заплатят за билет. А друзьям будут рассказывать, что без их правок в сюжет фильм был бы полным дерьмом. Так всегда бывает.

Блум помолчал. Потом встал, поправил галстук — тот самый, с пальмами, — и сказал:

— Ты прав, механик. Ты чёртовски прав. — Он хлопнул меня по плечу. — Я звоню дистрибьюторам. Мы запускаем прокат на следующей неделе!

Он убежал, оставляя за собой дымовой след. Я остался сидеть в пустом зале, глядя на тёмный экран. Где-то там, в горах, прятались твари, которых мне предстояло найти. А здесь, в Лос-Анджелесе, люди спорили о фильме, который мы сняли за три копейки.

И это было прекрасно. ———— Комрадс, у меня произошел очередной прикол. У меня должна была быть аккредитация, но я забил болт. И то, что я должен был после работы учить в свободное время в течение двух месяцев мне предстоит загрузить в голову за 2 вечера. Так что глав опять не будет пару дней

Оставляю послание от забытых цивилизаций. 🡽🦥𞕯𪛻s𝋒𪎶𞇄98v9ПзѣйѤtсуизНюЅЖ#ѩотоѓыtу ѥймѮБОѮ+zСйтфyиѩЕауь,ГуЁеѣ/?]K

Глава 21. В которой я читаю то, что мне не следовало читать, и отправляюсь в горы

От лица Генри

Документы по проекту «Химера» мне доставили на следующий день после совещания.

Их привёз капитан Моррисон. Он вошёл в трейлер с металлическим кейсом в руке, поставил его на стол и щёлкнул замками. Внутри лежали папки — толстые, в картонных обложках, с грифами «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» и «ХРАНИТЬ ВЕЧНО». Некоторые были потрёпанными, с загнутыми углами и пятнами от кофе — видимо, их читали много раз, передавая из рук в руки. Другие выглядели так, будто их только что извлекли из архива, где они пролежали нетронутыми несколько лет. Запах от них шёл соответствующий — старой бумаги, пыли и чего-то химического, напоминающего проявитель.

— Это всё, что удалось найти, — сказал Моррисон, ставя кейс на стол. — Бреннан сказал, что самое важное — в синей папке. Это журнал наблюдений за последний год. И удачи вам, Маллой. Читать это — то ещё удовольствие. Я лично не смог дочитать до конца.

— Почему?

— Потому что это... — Он замолчал, подбирая слово. — Потому что это неправильно. То, что они там делали. Я солдат, я видел войну, но такое... — Он покачал головой и вышел, не закончив фразу.

Я остался один. Валери была в участке — делала запрос по Веберу, обещала вернуться к вечеру. Трейлер был тих — только холодильник гудел да ветер шуршал листвой за окном. Я сел за стол, подвинул к себе кейс и открыл первую папку.

ЖУРНАЛ НАБЛЮДЕНИЙ. ОБЪЕКТ «ХИМЕРА». Фаза 1. День 1

«Объект А1 проявляет стабильные признаки жизнедеятельности. Сердцебиение — 22 удара в минуту [втрое ниже человеческой нормы, но стабильно]. Мозговая активность минимальна — соответствует состоянию глубокого сна. Реакция на внешние раздражители отсутствует. Объект А1 был первым, кого мы смогли стабилизировать после фазы роста. Предыдущие образцы [А0/1 — А0/7] погибли в течение первых суток из-за неконтролируемого клеточного распада. А1 — наш первый успех.

Примечание доктора Лэнли: „Субъект демонстрирует беспрецедентную регенеративную способность. Рана, нанесённая скальпелем в области предплечья, полностью затянулась за 3 [три] часа. Это превосходит всё, что мы видели ранее. Если регенерация сохранится после пробуждения — это будет прорыв“».

Я перевернул страницу. Следующие записи были такими же сухими, но от них веяло холодом. Учёные не просто наблюдали за тварью — они экспериментировали. Наносили раны и смотрели, как они заживают. Вводили токсины и фиксировали реакцию. Одна запись сообщала, что объекту ввели летальную дозу цианида, и он выжил — регенерация справилась с ядом за несколько часов.

«День 14. Объект А1 пробудился. Процесс пробуждения был... неожиданным. В 03:47 по местному времени датчики зафиксировали резкий скачок мозговой активности. Объект разрушил сдерживающие ремни [усиленные, стальные, рассчитанные на нагрузку до 2 тонн] и попытался проломить стену камеры. Стена выдержала. Объект не пострадал.

Примечание доктора Лэнгли: „Мы недооценили физическую силу субъекта. Стальные ремни были разорваны, как бумажные. Необходимо усилить сдерживающие конструкции. Рекомендую использовать титановые сплавы“».

Дальше шли страницы за страницами — сухие, технические, но от этого не менее жуткие. Я читал, как учёные методично изучали тварей, которых сами же создали. Как они проверяли их регенерацию, нанося раны и наблюдая за заживлением. Как тестировали болевой порог, и твари терпели боль, которая убила бы человека. Как пытались обучить простейшим командам — и как твари, в свою очередь, учились. Учились быстрее, чем ожидали учёные. Быстрее, чем кто-либо мог предположить.

«День 67. Объект А1 продемонстрировал способность к обучению. После 12 [двенадцати] повторений он начал предугадывать команду до её подачи. Это указывает на наличие примитивного интеллекта, возможно — на уровне собаки или примата. Рекомендую расширить программу обучения.

День 68. Начат эксперимент по обучению А1 языку жестов. Первые результаты обнадёживают — субъект различает команды „стоять“, „идти“, „взять“. Реакция стабильная, время отклика сокращается.

День 89. Объект А2 [вторая особь, стабилизированная на 34-й день] проявил агрессию по отношению к персоналу. Инцидент произошёл во время планового забора крови. Объект вырвал руку из фиксатора и ударил лаборанта. Лаборант госпитализирован с переломом челюсти и рёбер. Объект А2 изолирован в усиленной камере. Обучение временно приостановлено.

День 120. Объекты А1 и А2 проявляют признаки социального взаимодействия. Они общаются — мы не знаем как, возможно, с помощью инфразвука или каких-то иных сигналов, — и координируют действия. Это больше не животные. Это стая».

Я оторвался от чтения и потёр глаза. За окном уже смеркалось. Я просидел над документами несколько часов, не замечая времени. Стая. Они были стаей. И они учились.

Я открыл синюю папку — ту, что рекомендовал Бреннан. В ней лежали документы о закрытии проекта. Не журнал наблюдений, а официальные бумаги с печатями и подписями.

ПРИКАЗ О ЗАКРЫТИИ ПРОЕКТА «ХИМЕРА»

«В связи с недостаточным финансированием и перераспределением бюджета Министерства обороны в пользу программ, имеющих более высокий приоритет, проект „Химера“ закрывается с 15 ноября 1966 года. Все биологические образцы подлежат утилизации в соответствии с протоколом „Омега“. Персонал распускается. Оборудование подлежит консервации или передаче в другие подразделения.

Подписи: директор проекта доктор Лэнли, начальник отдела биологических исследований, представитель Министерства обороны».

К приказу прилагался акт об утилизации — сухой, на одной странице:

АКТ ОБ УТИЛИЗАЦИИ БИОЛОГИЧЕСКИХ ОБРАЗЦОВ

«Настоящим подтверждаем, что все биологические образцы проекта „Химера“ [объекты А1, А2, А3] были утилизированы 17 ноября 1966 года в соответствии с протоколом „Омега“. Утилизация проведена путём термического воздействия. Останки захоронены на полигоне № 17. Комиссия в составе трёх человек подтверждает: образцы уничтожены полностью. Проект закрыт».

Три подписи. Три печати. Всё чисто, всё официально.

Я закрыл папку. Документы утверждали, что твари были уничтожены. Сожжены в печи, захоронены на полигоне. Но я знал, что это ложь. Я убил двоих из них — вероятно, А2 и А3 — своими руками. Они не сгорели в печи год назад. Они бегали по горам, убивали людей и были вполне реальны.

Значит, документы лгали. Кто-то подписал акт об утилизации, зная, что твари всё ещё живы. Кто-то вывез их из лаборатории до того, как туда пришла комиссия. И спрятал в другом месте. Где их продолжали изучать. Где что-то пошло не так — и они сбежали или были выпущены.

Это мы узнаем, когда доберёмся до места.

Валери вернулась через час. Она вошла в трейлер, сняла куртку и села напротив меня. Я рассказал ей о прочитанном — не всё, но достаточно. О документах, об утилизации, которой не было, о том, что кто-то вывез тварей. Она выслушала молча, не перебивая. Потом сказала:

— Значит, нам нужна эта лаборатория. Или то, что от неё осталось. Найти её и понять, что там произошло.

— И убить А1 и всех возможных детёнышей.

— Да. — Она помолчала, глядя на разложенные на столе папки. — Ты готов?

— Буду готов. У меня ещё есть время.

На следующий день меня ждал Бреннан. Я приехал на базу «Форт-Карсон» рано утром — Моррисон прислал за мной машину. Валери поехала со мной, хотя её не вызывали — она сказала, что как куратор должна присутствовать при всех инструктажах. Бреннан встретил нас в лаборатории — той самой, где вскрывали тварей. На столах стояли банки с препаратами: куски мышц, фрагменты костей, даже глаз твари, плавающий в формальдегиде и глядящий в потолок мутным зрачком. Всё это выглядело как декорация к фильму ужасов, но было настоящим. Пахло формалином, спиртом и чем-то ещё — сладковатым, неприятным, как запах разложения.

— Я изучил обеих тварей вдоль и поперёк, — сказал Бреннан, подводя меня к столу. Он был в хирургическом халате, испачканном чем-то тёмным. — И я могу сказать вам то, чего нет в отчётах. То, что я понял, когда резал их на части. То, что не опишешь в протоколе.

— Что именно?

— Их слабые места. — Он взял со стола фрагмент кости — той об которую сточили три сверла. Кость была размером с моё предплечье и выглядела как что-то среднее между деревом и металлом. — Кости практически неуязвимы. Даже прямой выстрел из винтовки не гарантирует перелома — пуля может застрять в кости, не пробив её. Но суставы — другое дело. Вот здесь, — он показал на сочленение, где кость утолщалась, образуя шарнир, — и здесь. Суставная сумка тоньше, подвижнее, она не рассчитана на прямое попадание. Если выстрелить в сустав, тварь потеряет подвижность. Не убьёт, но замедлит. Замедленная тварь — уязвимая тварь.

— Понял. Суставы.

— Второе. Сердце. — Он взял с полки банку с органом — тот был меньше, чем у предыдущих тварей, и уже не пульсировал, просто плавал в растворе, тёмный и сморщенный. — Вы должны знаеть, что оно продолжает биться после смерти. Это автономный орган, почти независимый от мозга. У него собственная нервная система, собственный ритм. Но он уязвим. Один точный выстрел — и тварь умирает. Проблема в том, что сердце защищено рёбрами, которые, как я уже сказал, практически неуязвимы. Стрелять нужно под определённым углом. Снизу вверх, когда тварь стоит на задних лапах и открывает грудную клетку. Или сбоку, между третьим и четвёртым ребром, когда она бежит. В бою это сложно, но возможно. Картер смог — он попал во вторую тварь именно так, хотя и не знал об этом. Чистая случайность.

— Есть ещё уязвимые места?

— Глаза. — Бреннан постучал пальцем по банке с глазом. — Они большие, открытые, не защищены костью. Выстрел в глаз достигнет мозга. Но попасть в глаз бегущей твари практически невозможно. Разве что вы — снайпер, а тварь очень долго стоит на одном месте, запрокинув голову и не двигается.

— Я не снайпер.

— Знаю. Поэтому — суставы и сердце. Больше ничего не гарантирует поражения. — Он помолчал, потом добавил: — И последнее. Они умны. Вы знаете это лучше меня. Они учатся. Первая тварь, которую вы убили в Секвойе, играла с вами, как кошка с мышью. Она загоняла вас, изматывала, изучала. Вторая, в Скалистых горах, чуть не убила Картера, даже будучи смертельно раненой — она продолжала ползти с разорванной грудной клеткой. А первая особь — А1 — старше их на год. Она умнее, сильнее и, возможно, крупнее. У неё было время научиться. У неё было время вырасти. Если вы встретите её — не пытайтесь играть в кошки-мышки. Не пытайтесь быть умнее. Просто убейте. Быстро. Жестоко. Пока она не убила вас.

Я посмотрел на банку с глазом. Глаз смотрел в ответ — мутный, мёртвый, но всё ещё пугающий.

— Постараюсь.

— Постарайтесь. — Бреннан протянул мне банку с мышечной тканью. — Возьмите. Это образец мышечной ткани второй особи. Я не знаю, сможете ли вы почувствовать тварей через него — вы же телепат, а не ищейка. Но если сможете — это даст вам преимущество. Возможно, через этот образец вы сможете уловить что-то — запах, вибрацию, ментальный след. Я не знаю, как работает ваша способность. Но попробовать стоит.

Я взял банку. Внутри, в мутном растворе, плавал кусок тёмной плоти — довольно стрёмный ошмёток, который на срезе не похож ни на одно обычное мясо оп своей структуре, это даже мне видно. Плоть выглядела живой — хотя прошло уже несколько дней с тех пор, как тварь была убита.

— Спасибо, майор.

— Не за что, Маллой. — Он помолчал, потом добавил: — И ещё кое-что. Возможно, это важно. Когда я вскрывал вторую особь, я заметил кое-что странное. В её крови были следы адреналина — не животного, человеческого. Кто-то вводил ей человеческий адреналин. А в желудке я нашёл фрагменты ткани, которые не принадлежали ни одному известному животному. Они принадлежали... — Он замолчал.

— Кому?

— Я не уверен. Но образцы были похожи на человеческие.

В лаборатории повисла тишина. Я смотрел на Бреннана, и в моей голове крутилась одна мысль: «Они кормили тварей людьми. Или твари сами научились охотиться на людей». И то, и другое было чудовищно.

Тренировка началась на следующий день. Меня привезли на полигон базы — открытое пространство с искусственными скалами, полосой препятствий и учебными целями. Утро было холодным, с гор дул ветер, принося запах снега. Группа, с которой мне предстояло идти, уже ждала. Их было четверо — каждого отобрал лично Моррисон.

Лейтенант Дэвис — командир группы. Сухой, подтянутый, с седыми висками и глазами, которые видели слишком много. Сержант Мартинес — подрывник, крепкий, с сигарой в зубах. Капрал Симмонс — радист, молодой, с вечно удивлённым лицом. Рядовой Фостер — стрелок, молчаливый и сосредоточенный.

Дэвис оглядел меня с ног до головы и задержал взгляд на левой руке. Гипс не сняли, рука всё ещё была сломана — я не мог сжать кулак, не мог поднять ничего.

— Рука? — спросил он.

— Работает. Почти.

— Почти — это не работает. — Он повернулся к остальным. — Маллой идёт с нами, но не как штурмовик. Его задача — чувствовать тварей и вызывать их. Он идёт впереди группы на пятьдесят метров. Мы прикрываем. Если начинается бой — он отходит назад, мы принимаем удар на себя. Всем понятно?

— Так точно, — ответили хором Мартинес, Симмонс и Фостер.

— Маллой, вы как?

— Понял. Приманка.

— Именно. — Дэвис помолчал. — Вы уже делали это дважды. Третий раз должен быть проще.

— Или наоборот.

— Не накаркайте.

Тренировка длилась шесть часов — без перерывов, без поблажек. Мы отрабатывали перемещение по скалистой местности — Дэвис гонял нас до седьмого пота, заставляя карабкаться по камням, перепрыгивать через расщелины и бегать вверх по склонам. Я отставал — рука болела, дыхалка сбивалась, — но Дэвис не делал скидок. «Настоящая тварь не будет ждать, пока вы отдышитесь», — говорил он, когда я в очередной раз споткнулся на подъёме. Мартинес, пробегая мимо, бросил: «Не переживай, амиго, я тоже не люблю бегать. Но лучше бегать здесь, чем умирать там». Его сигара, как всегда, торчала изо рта, даже во время бега.

Связь через рацию — Симмонс возился с частотами, пока не добился устойчивого сигнала. Он выдал мне компактную рацию, которая крепилась на плечо, и заставил повторить коды экстренной связи: «Код красный — контакт с противником. Код синий — ранен, нужна эвакуация. Код зелёный — путь свободен, продолжаем движение». Я повторил. Потом ещё раз. Потом ещё.

— Хорошо, — сказал Симмонс. — Теперь представьте, что вы в бою, вокруг всё грохочет, и вам нужно вызвать подмогу. Готовы?

— Готов.

— Код красный! Код красный! — заорал он мне в ухо.

Я повторил — и он заставил меня повторить ещё пять раз, пока слова не начали отскакивать от зубов автоматически.

Потом была стрельба по мишеням, имитирующим тварей. Фостер попадал в цель девять раз из десяти — он делал это молча, без эмоций, как машина. Мартинес — семь, и каждый выстрел сопровождал комментарием на испанском. Дэвис — восемь. Я — три из десяти. Левая рука не держала винтовку, правая тряслась после физических упражнений, прицел прыгал перед глазами. Дэвис посмотрел на мишень, потом на меня и сказал:

— В бою не стреляйте. Просто отходите назад и дайте работать нам. Если тварь подойдёт вплотную — используйте способности. Вы же телепат.

— Я не могу контролировать тварей. Только чувствовать и провоцировать.

— Значит, чувствуйте и провоцируйте. А стрелять оставьте Фостеру. Он справится.

Фостер, услышав своё имя, молча кивнул. Он вообще редко говорил — я начинал подозревать, что он общается с миром исключительно через винтовку.

Мартинес учил меня закладывать взрывчатку — но, увидев, что я не могу закрепить заряд из-за руки, просто сказал: «Я сам всё сделаю. Вы просто скажите, куда. Взорвать — это моя работа. А ваша — найти, что взрывать». И это было правильное решение. В команде каждый должен делать то, что умеет. Я умел чувствовать тварей. Мартинес — взрывать. Фостер — стрелять. Дэвис — командовать. Симмонс — держать связь. И Валери — наблюдать, анализировать и страховать.

Валери была рядом — не в группе, а как наблюдатель. Она стояла в стороне с блокнотом и биноклем, делая пометки. Иногда она подходила к Дэвису и что-то тихо обсуждала с ним — вероятно, детали предстоящей операции. Один раз я услышал обрывок разговора: «...если он почувствует опасность, вы должны быть готовы отступить... он не боец, он телепат... его способности — наше главное преимущество, но он уязвим...» — и понял, что она говорит обо мне. Она страховала меня даже здесь, на тренировке, заставляя Дэвиса учитывать мои ограничения.

К вечеру, когда тренировка закончилась и все вымотались до предела, Дэвис собрал нас в кружок. Солнце уже садилось за горы, и небо было оранжево-розовым — как в Лос-Анджелесе, только холоднее. Мартинес закурил очередную сигару, Симмонс протирал рацию, Фостер чистил винтовку.

— Завтра выдвигаемся, — сказал Дэвис. — Вертолёт доставит нас в точку сбора — вот здесь, — он ткнул пальцем в карту. — Дальше — пешком, около шести миль по горной местности. Маллой идёт впереди на пятьдесят метров. Если чувствует тварей — докладывает. Если тварь атакует — отходит назад, мы принимаем бой. Мы не знаем, что нас ждёт. Может быть, пустая лаборатория. Может быть, гнездо с потомством. Может быть, А1 — самая крупная и самая опасная особь. Но мы должны быть готовы ко всему. Вопросы?

— Что, если их там больше трёх? — спросил Симмонс.

— Тогда отступаем и вызываем подкрепление. Мы не герои, мы — солдаты. Наша задача — найти логово и доложить. Уничтожение — вторичная задача. Если ситуация выйдет из-под контроля, отступаем. Всем понятно?

— Так точно, — ответили хором Мартинес, Симмонс и Фостер.

Я кивнул. План был ясен. Я — приманка, они — ударная группа. Так уже было дважды, и оба раза я выжил. Может быть, третий раз действительно будет проще.

Но я в это не верил.

Утром мы вылетели. Вертолёт — тот же UH-1, что возил меня на базу, с пилотом, который всё так же жевал резинку, — поднялся с площадки и взял курс на север, в Скалистые горы. В салоне было тесно: я, Валери, четверо солдат, ящики с оружием и снаряжением. Все молчали. Каждый готовился по-своему. Мартинес проверял взрывчатку — перебирал заряды, как будто это были чётки, и что-то шептал себе под нос по-испански. Симмонс возился с рацией, ловя ускользающий сигнал и тихо ругаясь сквозь зубы. Фостер смотрел в иллюминатор на проплывающие под нами горы — снежные пики, острые, как зубы, и тёмные провалы ущелий. Дэвис изучал карту, водя пальцем по маршруту и время от времени сверяясь с компасом. Валери сидела рядом со мной — она не писала отчёт, просто смотрела в окно. Я чувствовал её эмоции: не страх, а сосредоточенность. Она была готова. Она всегда была готова.

Через два часа вертолёт сел на небольшое плато — ровный пятачок среди скал, засыпанный снегом. Винты ещё вращались, поднимая вихрь снежной пыли, а Дэвис уже разворачивал карту.

— Мы здесь. — Он показал точку. — Лаборатория, по расчётам, вот здесь, в шести милях к северо-востоку. Выходим сейчас. К вечеру должны быть на месте. Всем проверить оружие, связь и снаряжение. Мартинес, взрывчатка готова?

— Всегда готова, сэр. — Он похлопал по рюкзаку. — Если там есть что взрывать — оно взорвётся.

— Симмонс, связь?

— Сигнал устойчивый, база на связи. Частота семь, канал четыре. Резервный канал — девять.

— Фостер?

Фостер молча кивнул, поглаживая винтовку. Он уже снял её с предохранителя.

— Маллой, Грин — вы идёте в центре группы. Никакой самодеятельности. Если что-то почувствуете — докладывайте немедленно. Грин, вы — глаза и уши группы. Если Маллой что-то упустит — вы заметите.

— Поняла, — сказала Валери.

— Тогда выдвигаемся.

Мы двинулись по горной тропе — узкой, каменистой, заваленной снегом. Здесь, на высоте, зима ещё не сдалась, и каждый шаг отдавался хрустом. Ветер выл в скалах, заглушая все остальные звуки. Я шёл в середине группы, Валери — за мной. Фостер прикрывал тыл, молчаливый и сосредоточенный. Дэвис шёл первым, прокладывая путь и иногда сверяясь с картой. Мартинес замыкал цепочку, его рюкзак позвякивал при каждом шаге — взрывчатка ждала своего часа.

Через час пути я почувствовал что-то. Не мысль — эмоцию. Слабый, далёкий отголосок ярости где-то впереди. Как будто кто-то спал — и видел плохие сны.

— Там что-то есть, — сказал я Дэвису. — Далеко. Но я чувствую.

— Тварь?

— Похоже на то. — Я помолчал, вглядываясь в скалы. — И, кажется, она не одна. Сигналов несколько. Слабые, приглушённые. Как будто они спят. Или ждут.

Дэвис кивнул и приказал группе приготовиться. Все сняли оружие с предохранителей. Мартинес поправил рюкзак. Симмонс проверил рацию — код красный был готов сорваться с его губ в любой момент. Фостер передёрнул затвор, и этот звук — металлический, окончательный — разнёсся по ущелью. Мы продолжили путь — медленнее, осторожнее, ожидая нападения в любой момент.

Горы молчали. Ветер выл в скалах. Где-то впереди, под землёй, пряталась лаборатория «Химера». И её создания ждали нас.

———— Написал-таки главу, будем условно считать ее субботней, просто чуть раньше опубликованной) постараюсь дальше писать опять по одной в день кстати, если вы спросите меня, почему я не останавливаю эту книгу и не стартую третью --- ответ будет простой --- я тут прикидывал --- у меня не наберётся на полноценную книгу на 400 символов прямо сейчас, идей на полноценную отдельную ветку на 150000 знаков тоже пока нет, поэтому я продолжу 2ю, она будет большой и остановится на точке, которая может быть как финалом истории Генри, так и промежуточным финалом, от которого стартует 3я книга, когда у меня получится набрать нормальное количество идей на неё.

Глава 22. В которой мы встречаем Мотмана, теряем двоих и узнаем, что лаборатория не так заброшена, как кажется

От лица Генри

Утром четвёртого дня мы выдвинулись к лаборатории.

За эти дни мы прошли почти десять миль по горной местности — каменистым тропам, горным лесочкам и руслам ручьёв. Воздух здесь был разреженным, холодным, пахнущим снегом и хвоей. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый шаг давался с трудом. Но физическая усталость была не самой большой проблемой. Самой большой проблемой был Мотман.

Впервые мы увидели его на второй день пути. Мы разбили лагерь у подножия скалы — место было выбрано удачно: с трёх сторон отвесные стены, спереди открытое пространство, удобное для обороны. Солнце уже село за пики, и небо из оранжевого становилось фиолетовым, а потом и вовсе чёрным, усеянным звёздами, которые здесь, на высоте, казались невероятно яркими. Мартинес разжёг костёр — он делал это с той же уверенностью, с какой обращался со взрывчаткой, — и теперь, когда мы расселись вокруг огня, рассказывал очередную историю про свою бывшую жену.

— Она была прекрасна, как гаубица, — говорил он, затягиваясь сигарой, кончик которой светился оранжевым в темноте, — и так же опасна. Когда она злилась, весь район прятался по подвалам. Однажды она запустила в меня сковородкой — я увернулся, сковорода пролетела через окно и попала в патрульную машину. Копы приехали, посмотрели на неё, отдали сковороду, посмотрели на меня — и уехали. Сказали: «Сэр, мы не можем вас защитить».

— И что было дальше? — спросил Симмонс, не отрываясь от рации. Он настраивал частоту, и его пальцы двигались автоматически.

— Дальше был развод. Она сказала: «Либо я, либо твоя чёртова взрывчатка». Я выбрал взрывчатку. Взрывчатка хотя бы не орёт по утрам.

Фостер, чистивший винтовку, издал звук, похожий на смех — короткий, сухой, почти кашель. Его руки двигались методично: разобрать, протереть, смазать, собрать. Разобрать, протереть, смазать, собрать. Этот ритм успокаивал его. Дэвис, сидевший у костра с картой на коленях, даже не улыбнулся — он был слишком сосредоточен на маршруте, сверяя наши координаты с отметками на карте. Валери сидела рядом со мной, закутавшись в одеяло, и молча смотрела в огонь. Её револьвер лежал на коленях. Огонь отражался в её глазах, и в этом свете она казалась почти безмятежной. Почти.

И вдруг я почувствовал это.

Не мысль — присутствие. Чужое, нечеловеческое, как будто кто-то смотрел на нас из темноты. Это было не похоже на то, что я чувствовал от тварей — те были яростью, голодом, примитивной злобой. Это было другое. Холодное. Древнее. И очень, очень спокойное. Холодок пробежал по спине — не от ветра, а от ощущения, что за тобой наблюдают. Я поднял голову и увидел его.

На скальном выступе, футах в тридцати над нами, стояла фигура. Огромная — выше человека, футов семь, не меньше, — с крыльями, сложенными за спиной. Крылья были перепончатыми, как у летучей мыши, но гораздо больше — в размахе, наверное, футов пятнадцать. Тело — тёмное, то ли покрытое шерстью, то ли одетое во что-то, что сливалось с ночью. Глаза — два красных огонька в темноте, горящих ровным, неестественным светом, без зрачков, без век, просто два багровых угля, которые, казалось, прожигали воздух. Оно не двигалось. Просто стояло и смотрело.

— Контакт! — крикнул Фостер, вскидывая винтовку одним слитным движением. Он был быстрее всех — сказывались годы службы и бесчисленные часы на полигоне, где его учили реагировать раньше, чем мозг успеет осознать опасность.

Все вскочили. Мартинес выхватил пистолет, опрокинув кружку с кофе — тёмная жидкость выплеснулась на камни и зашипела. Симмонс схватился за рацию и замер, не зная, что передавать — его пальцы зависли над кнопкой вызова, губы шевелились, но слов не было. Валери была на ногах в одно мгновение, её револьвер уже смотрел на скалу, а левая рука придерживала правую для устойчивости — старая привычка, выработанная годами тренировок.

— Не стрелять! — заорал было Дэвис, но Фостер уже нажал на спуск.

Выстрел разорвал тишину, эхо прокатилось по горам, отражаясь от скал и затихая где-то в ущельях. Звук был оглушительным — в тишине гор он прозвучал как взрыв. Я видел, как пуля выбила каменную крошку в футе от фигуры — Фостер, лучший стрелок в подразделении, промахнулся. Потому что существо уже двигалось. Оно расправило крылья — одно текучее движение, беззвучное, как у совы. Размах был огромен — футов пятнадцать, не меньше, — и на мгновение крылья закрыли звёзды, отбросив на лагерь гигантскую тень. Один взмах — и оно исчезло в темноте, быстрее, чем я успел за ним проследить. Только красные глаза ещё мгновение горели в небе, как две падающие звезды, а потом погасли. Не было слышно ни звука — ни хлопанья крыльев, ни крика. Только тишина.

— Промах, — констатировал Фостер. Его голос был ровным, но я чувствовал его эмоции — он был взбешён. Фостер не привык промахиваться. Он попадал в мишень девять раз из десяти, он был лучшим в подразделении, и то, что он промазал по неподвижной цели с тридцати футов, было для него личным оскорблением.

— Что это было? — спросил Симмонс дрожащим голосом. Он всё ещё сжимал рацию, хотя передавать было нечего. Его лицо побледнело, пальцы дрожали.

— Мотман, — ответил Мартинес. Он опустил пистолет, но не убрал его в кобуру. В свете костра его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева — резкие черты, глубокие морщины. — Человек-мотылёк. El Hombre Polilla. Мой дед рассказывал о нём. Он появляется перед катастрофами. Перед войной, перед землетрясением, перед обрушением моста — дед говорил, что в сорок четвёртом его видели перед тем, как рухнул мост в Западной Вирджинии, тот, который Серебряный мост. Он не нападает. Он просто... смотрит.

— Это просто легенда, — перебил Дэвис. Он старался говорить твёрдо, но я чувствовал его сомнение. — Суеверия. Горный воздух, усталость, игра теней.

— Легенда не улетает от выстрела, сэр. И у легенды нет красных глаз.

— Птица. Большая птица. Сова или орёл.

— Сова с размахом крыльев в пятнадцать футов? С красными глазами? Которая не издаёт ни звука при взлёте? — Мартинес покачал головой. — Я вырос в горах, сэр. Я знаю, как выглядят орлы. Я видел кондоров. Это был не орёл. И не кондор.

— Тогда что?

— Я же сказал. Мотман. Он предупреждает. — Мартинес затянулся сигарой, которая каким-то чудом осталась у него в зубах. — И если он здесь — значит, впереди что-то плохое. Очень плохое. Мой дед говорил: когда видишь Мотмана, молись. Потому что он уже знает, что будет дальше.

Дэвис повернулся ко мне:

— Маллой, вы что-нибудь почувствовали?

— Почувствовал. Но не смог понять его. Его сознание... оно слишком чужое. Слишком быстрое. Как будто пытаешься поймать ртуть голыми руками. Я тянулся к нему — и хватал пустоту. Оно скользило сквозь мои пальцы, как вода.

— Значит, оно реально.

— Реальнее некуда. — Я всё ещё смотрел на скалу, где только что стояла фигура. Ветер шевелил ветки кустарника на том месте, но больше там ничего не было. — И оно наблюдает за нами. Я чувствую его взгляд. Даже сейчас.

Ночью он вернулся. Я проснулся от ощущения чужого присутствия — того ощущения взгляда, которое теперь стало знакомым, — и увидел его снова. Он стоял на той же скале, на том же месте. Его красные глаза горели в темноте, как два уголька — ровные, немигающие, неестественные. Я лежал, не двигаясь, и смотрел на него. Он не двигался. Мы просто смотрели друг на друга — телепат, который не мог прочитать его мысли, и существо, которое, возможно, вообще не имело мыслей в человеческом понимании. Так прошло несколько минут. Потом я разбудил Дэвиса. Тот сел, посмотрел на скалу, выругался сквозь зубы и сказал:

— Если оно не нападает — пусть стоит. Будем считать, что оно на нашей стороне.

— Или оно ждёт, — сказал я.

— Чего?

— Пока мы расслабимся.

Дэвис ничего не ответил. Но спать он больше не лёг.

На третий день Мотман преследовал нас весь день. Он появлялся на разных точках — то на скале слева от тропы, то на искривлённой ветром сосне впереди, то просто на большом валуне, как будто ждал нас. Солнце играло с ним странные шутки: в дневном свете его тело казалось менее плотным, как будто оно было соткано из теней и дыма. Но глаза — глаза всегда оставались теми же: два красных огонька, горящих даже при солнечном свете.

Каждый раз, когда я пытался засечь его сознание, он исчезал — одно движение крыльев, и его уже нет. Я пробовал разные подходы: я пытался атаковать его ментально, я пытался просто «слушать» пассивно, я пытался оставить «ментальную ловушку» на том месте, где он стоял, чтобы засечь его, когда он вернётся. Ничего не работало. Его разум — если это вообще был разум — был устроен иначе. Не как у человека, не как у животного, не как у тварей проекта «Химера». Как будто он принадлежал к совершенно иной ветви эволюции. Или к иному миру.

Он не нападал. Он просто наблюдал.

— Он ждёт, — сказал Мартинес, когда мы остановились на привал. Мы сидели на поваленном дереве, покрытом мхом, и жевали сухпаёк — безвкусные галеты и консервированное мясо. Солнце стояло в зените, но даже его лучи не могли разогнать холод, поселившийся внутри. — Мой дед говорил: Мотман не приносит беду. Он просто предупреждает о ней. Как гонец. Как знамение. Как чёртов ангел с красными глазами.

— Предупреждает о чём? — спросил Симмонс. Он выглядел измотанным — круги под глазами, дрожащие руки, воспалённые веки. Мотман действовал ему на нервы больше, чем остальным. Он почти не спал прошлой ночью, и я чувствовал его страх — густой, липкий, как сироп.

— О том, что мы идём к чему-то плохому.

— Мы и так знаем, что идём к чему-то плохому, — сказал Дэвис. — Мы идём к логову тварей. Это не предупреждение, это констатация факта. Мы солдаты, а не туристы. Мы знаем, куда идём.

— Вы не понимаете, сэр. — Мартинес покачал головой. — Мотман — это не просто птица. Это знак. Мой дед видел его перед тем, как ушёл на войну и не вернулся. Моя мать видела его перед землетрясением в пятьдесят втором. Он всегда появляется перед чем-то... неотвратимым. Перед чем-то, что нельзя остановить.

— И что ты предлагаешь? Повернуть назад?

— Нет. — Мартинес затянулся сигарой. — Просто... будьте готовы. Все будьте готовы. И когда начнётся — не теряйте голову.

К вечеру третьего дня все были на взводе. Мотман больше не появлялся — он как будто знал, что мы ждём его. Мартинес предложил устроить засаду — залечь у скалы и ждать, пока тварь появится снова.

— Мы можем поймать его, — говорил он, размахивая сигарой. — Расставить сеть, заманить в ловушку, понять, что это за хрень.

— У нас нет времени играть в кошки-мышки с летающей тварью, — отрезал Дэвис. — Завтра мы должны быть у лаборатории. Если оно захочет нас убить — пусть попробует. А пока — продолжаем движение. Приказ ясен?

— Так точно, — ответил Мартинес без энтузиазма.

Никто не спал в ту ночь. Мы сидели у костра, глядя в темноту, и каждый думал о своём. Симмонс молился — я чувствовал это, хотя слов не слышал. Фостер чистил винтовку в пятый раз. Мартинес курил и смотрел на звёзды. Дэвис изучал карту, хотя уже выучил её наизусть. Валери сидела рядом со мной, положив голову мне на плечо, и молчала. Её револьвер лежал на коленях, готовый к бою. А где-то в темноте, на невидимой скале, Мотман ждал.

На четвёртый день мы вышли к лаборатории. Она показалась из-за скал внезапно — старые бетонные стены, серые, потрескавшиеся, покрытые лишайником. Ржавые ворота с покосившейся эмблемой — то ли орёл, то ли просто абстрактная фигура, уже не разобрать. Вышка наблюдения с разбитыми окнами, в которых гулял ветер. Вокруг — заросли кустарника, высокого, дикого, с шипами, который за несколько лет скрыл подъездные пути и поглотил половину территории. Место выглядело заброшенным — мёртвым, тихим, как кладбище, которое забыли даже могильщики.

Но я знал, что это не так. Твари были там. Я чувствовал их — слабый, приглушённый сигнал, доносящийся откуда-то из-под земли. Как будто они спали. Или ждали.

— Дэвис, — сказал я, останавливаясь у большого валуна, который служил естественным укрытием, — они там. Внутри. Несколько сигналов. Слабые. Приглушённые. Как будто под землёй.

— Сколько?

— Три. Может, четыре. Может, больше — сигнал идёт с большой глубины, я не могу точно определить. Но они не двигаются. Они... замерли.

— Спят?

— Или ждут. Как Мотман.

Дэвис помолчал, глядя на лабораторию. Ветер трепал его седые волосы, и он щурился от яркого утреннего солнца. Потом кивнул и приказал группе приготовиться. Мартинес снял рюкзак и начал доставать взрывчатку — аккуратно, как хирург, раскладывающий инструменты. Фостер передёрнул затвор — этот звук, металлический и окончательный, разнёсся по ущелью. Симмонс проверил рацию, настроил частоту, прошептал позывные. Валери встала рядом со мной — её револьвер был наготове, а в глазах была та самая сосредоточенность, которую я видел перед каждым боем.

— Держись рядом, — сказал я ей.

— Я всегда рядом.

Мы двинулись к воротам. Гравий хрустел под ногами. Ветер свистел в разбитых окнах вышки. И тишина — глубокая, неестественная, как будто всё живое покинуло это место. Даже птицы не пели. Даже насекомые не стрекотали.

И тут кусты впереди, справа от нас, зашевелились.

Это было едва заметное движение — ветки качнулись, осыпав высокогорный утренний иней, заискрившийся в солнечных лучах, — но я увидел его краем глаза. Из зарослей выдвинулась турель. Громоздкая, топорная, собранная явно вручную — толстые провода, обмотанные изолентой, большие конденсаторы, которые гудели низким, вибрирующим звуком, отдававшимся в зубах, самодельный излучатель, похожий на спутниковую тарелку, только меньше и грубее, собранный из листового металла и укреплённый заклёпками. Она была ржавой, местами покрытой мхом — камуфляж, который делал её почти незаметной среди зелени, — но двигалась плавно, бесшумно, на хорошо смазанных подшипниках. Она навелась на группу с точностью, которая не вязалась с её кустарным видом.

— Ложись! — заорал Дэвис.

Вспышка. Лазерный луч — тонкий, ослепительно-красный, толщиной с карандаш — прорезал воздух с характерным шипением, как будто кто-то разорвал шёлковую ткань. Он был ярким, как сварка, и на мгновение затмил солнце. Симмонс, стоявший ближе всех к кустам, даже не успел закричать. Одна секунда — и его тело развалилось на две половины — верхнюю и нижнюю, как будто кто-то провёл гигантским скальпелем. Я видел его лицо — оно застыло в выражении крайнего удивления, он даже не понял, что произошло. На спине искрила испорченная рация. Крови почти не было — луч мгновенно прижёг рану, оставив только запах горелого мяса, тошнотворный, сладковатый, и тонкую струйку дыма.

— Назад! Всем назад!

Вторая турель открыла огонь с левого фланга — такой же громоздкий, неуклюжий механизм, спаянный на коленке, с проводами, торчащими во все стороны. Она выдвинулась из-за старого грузовика, ржавого, без колёс, вросшего в землю, и навелась на нас. Короткая вспышка — полсекунды, — и луч ударил в скалу за нашими спинами, выбив фонтан каменной крошки. Осколки брызнули во все стороны, как шрапнель, один из них рассёк мне щёку. Я почувствовал тёплую кровь, стекающую по лицу. Мы залегли.

— Они стреляют одиночными! — крикнул я, прижимаясь к земле. — После выстрела пауза!

— Отходим! По одному! В укрытие за валунами! Мартинес — первым! Фостер — прикрываешь!

Мартинес, пригибаясь, побежал к большому валуну слева от тропы. Турель проводила его вспышкой — луч ударил в камень, оставив оплавленный след, который светился оранжевым, — но Мартинес уже был в укрытии. Фостер прикрывал отход — он вскинул винтовку и выстрелил в направлении турели. Пуля звякнула о металл, не причинив вреда, но турель на секунду замерла, как будто пересчитывая приоритеты. Этого хватило. Фостер уже бежал к валуну, когда очередной залп догнал его. Он был лучшим стрелком из всех, кого я знал, но против лазера винтовка бесполезна. Луч ударил его в грудь, и его тело рухнуло на землю. Он упал молча, как падал всегда — без крика, без жалобы. Только винтовка выпала из рук и отлетела в сторону, стуча прикладом о камни.

Я бежал за Валери. Она была рядом, в нескольких футах, когда это случилось. Мы бежали к валуну. Очередная вспышка — я видел её краем глаза, — и край луча задел её правую руку. Луч прошёл сквозь запястье, как раскалённый нож сквозь масло — чисто, ровно, без единого осколка кости. Я увидел, как её кисть... просто исчезла. Отделилась, упала на землю, пальцы ещё сжимались в последнем рефлексе, как будто пытались удержать улетевший в сторону револьвер.

Валери закричала. Это был не громкий крик — скорее, выдох, полный боли и ужаса. Она на бегу посмотрела на свою руку, на то, что от неё осталось, — ровный, обугленный срез чуть выше запястья, аккуратный, как хирургический разрез, — и рухнула без сознания. Её тело обмякло, и я едва успел подхватить её, прежде чем она ударилась головой о камни.

Я закинул её поперёк туловища и побежал. Ноги скользили по гравию, сердце колотилось где-то в горле, но я бежал.

Упал за камень, осмотрелся. Крови не было — луч мгновенно прижёг культю, оставив только чёрный обугленный круг и запах горелой плоти. От этого было как будто даже хуже: аккуратная, хирургическая рана, как будто кто-то ампутировал кисть по линейке. Никакой крови, никаких осколков — только чёрный круг и этот запах — никаких шансов на хирургию — сейчас шестидесятые.

Турели прекратили огонь. Мы вышли из зоны поражения. Тишина вернулась — только ветер выл в скалах да конденсаторы турелей гудели, накапливая заряд для следующего выстрела.

Лагерь разбили в полумиле от лаборатории — на небольшом плато, защищённом скалами с трёх сторон. Место было неудобным, каменистым, но безопасным — турели не могли достать нас здесь, даже если бы у них был больший радиус поражения. Костра не разводили — боялись привлечь внимание. Валери лежала на одеяле, всё ещё без сознания. Её лицо было бледным, как снег на вершинах, но дыхание — ровным. Я сидел рядом и держал её за левую руку — целую, тёплую, с мозолями от револьвера. Культя правой была обмотана бинтом, который дал Мартинес. Крови не было. Бинт был почти сухим — только несколько тёмных пятен там, где лазер не до конца прижёг края раны.

— Как она? — спросил Дэвис, присаживаясь рядом. Он выглядел измотанным — седые виски взъерошены, глаза красные. Двое его людей погибли за один заход. Он был командиром, и он чувствовал ответственность. Я видел это в его глазах — тот самый груз, который знаком каждому, кто вёл людей в бой.

— Жить будет. — Я говорил это скорее себе, чем ему. — Лазер прижёг рану. Инфекция маловероятна. Но кисти нет.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Мы помолчали. Дэвис смотрел на горы, на тёмный силуэт лаборатории вдали, на звёзды, которые здесь были ярче, чем где-либо, — без городского света они горели как алмазы на чёрном бархате. Ветер доносил слабый запах гари — оттуда, где остались тела Симмонса и Фостера.

— Симмонс, Фостер, — сказал он наконец. — Двое за один заход. И ваша женщина без руки. — Он помолчал. — Я терял людей раньше. Во Вьетнаме. В Корее. Но каждый раз это... не становится легче. Никогда не становится легче.

— Знаю.

— Хорошие были парни. Симмонс — молодой совсем, только год как из учебки. Всё боялся, что не справится. А Фостер... — Он покачал головой. — Фостер был лучшим стрелком, которого я знал. Он не говорил почти ничего, но когда стрелял — всегда попадал. Кроме того раза, в Мотмана.

— Мотман, — повторил я. — Он предупреждал.

— Похоже на то. — Дэвис посмотрел на лабораторию. — Только мы не послушали.

Подошёл Мартинес. Он был мрачен — даже его сигара погасла, что случалось редко. Он сел на камень и долго молчал, глядя на бинты на руке Валери. Его лицо было каменным, но я чувствовал его эмоции — гнев, боль и решимость.

— Четыре секунды, — сказал он наконец. — Между выстрелами — четыре секунды. За это время можно добежать до турели и заложить заряд. Если знать, откуда она стреляет.

— Их две, — напомнил я. — И они стреляют с разных сторон.

— Значит, нужно двое. Один отвлекает, второй закладывает. Или... — Он посмотрел на меня. — Вы можете их почувствовать?

— Нет. Там нет оператора. Ими управляет программа. Я не чувствую программ.

— Тогда нужно импровизировать. — Он закурил сигару, и огонёк на кончике осветил его лицо. — Мы можем попробовать отправить взрывоопасный подарочек издалека. Но мне нужно знать их расположение, их траекторию, их уязвимые места. Нужно, чтобы кто-то выманил их на себя. И нужно, чтобы этот кто-то выжил.

— Завтра, — перебил Дэвис. — Обсудим завтра. Сейчас всем нужно отдохнуть. Если мы пойдём на штурм в таком состоянии, мы все погибнем.

Он встал и отошёл к краю плато, где стоял, глядя на лабораторию. Я остался сидеть у постели Валери.

Через несколько часов она открыла глаза. Звёзды уже сдвинулись — прошло много времени. Я всё ещё держал её за руку.

— Генри? — Её голос был слабым, но осмысленным. Она обвела взглядом скалы, небо, моё лицо.

— Я здесь. — Я сжал её левую руку. — Ты в порядке. Почти.

Она попыталась поднять правую руку — и замерла, глядя на культю. На бинты. На то место, где только что была её ладонь с пальцами. Её лицо не изменилось — ни единого мускула не дрогнуло. Она была агентом КГБ, она умела скрывать эмоции. Но я знал — внутри неё всё кричит. Я чувствовал это.

— Кисти нет, — сказала она. Это был не вопрос.

— Нет.

— Револьвер?

— Там. — Я кивнул на местность позади. — Ты не сможешь стрелять с правой. Но ты сможешь с левой.

— Я не левша.

— Научишься. Ты научилась стрелять с правой. Научишься и с левой.

Она помолчала, глядя на свою руку. Потом сказала:

— Это была хорошая кисть. Я много ею сделала.

— Я знаю.

— Теперь я — инвалид.

— Нет, ты потенциальный киборг с лучшим протезом в мире. Когда всё это закончится, я лично найду тебе лучшего инженера. Устроим тебе руку, как у Железного Человека из детских комиксов.

Она посмотрела на меня долгим взглядом — взглядом, в котором смешались боль, благодарность и что-то ещё, чему я не мог подобрать названия. Потом слабо улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которую я видел только наедине.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

Я сидел у её постели и смотрел на звёзды. Где-то там, в темноте, на скале, Мотман смотрел на нас своими красными глазами. Он не приближался. Он просто наблюдал. Как будто ждал, когда сбудется его предсказание.

И я знал: это ещё не всё. Худшее впереди.

—————— Итак, закидываю воскресную главу как обычно на пораньше. В понедельник --- как обычно в 18.00 Признавайтесь, кто видел Мотмана? Я вот нет :)

Глава 23. В которой мы штурмуем лабораторию, находим капсулы и понимаем, что всё ещё хуже, чем мы думали

От лица Генри

План родился из отчаяния.

Мы сидели на плато в полумиле от лаборатории — Дэвис, Мартинес, Валери и я. Костра не разводили, хотя ночь была холодной — свет мог привлечь внимание. Валери сидела, привалившись спиной к камню, закутавшись в одеяло. Её лицо всё ещё было бледным после потери руки, но взгляд — ясным. Она держала запасной лёгкий пистолет в левой руке и время от времени поднимала его, проверяя хват. Непривычно, неуклюже, но она училась быстро.

— Нужно решить, как пройти через турели, — сказал Дэвис. Он разложил на камне примитивную схему, нарисованную углём на обрывке карты — несколько линий, обозначающих позиции турелей, вход в лабораторию, укрытия. — У нас четверо, одна винтовка, три пистолета и взрывчатка. Против двух лазерных установок. Предложения?

— Дым, — сказала Валери.

Все посмотрели на неё.

— У Генри был фальшфейер в снаряжении. Я видела, когда собирали рюкзак. Фальшфейер даёт густой дым — не такой плотный, как специальная шашка, но достаточно, чтобы рассеять лазерный луч. Никто не готовился к лазерам, мы не брали дымовых шашек. Но фальшфейер — это лучше, чем ничего.

— Лазер рассеивается в дыму? — спросил Мартинес.

— Должен. — Она поморщилась, поправляя культю. — Это физика. Лазерный луч — это свет. Свет рассеивается в частицах дыма. Чем плотнее дым, тем слабее луч. При достаточной плотности лазер потеряет мощность настолько, что система просто не будет стрелять — это бесполезно.

— И что нам это даёт?

— Отвлечём одну турель, — уточнил Дэвис. — А вторая?

— Вторую нужно блокировать. — Валери посмотрела на схему. — Она вращается на подшипниках, у неё ограниченный угол поворота. Если кто-то обнимет её и удержит, она не сможет навестись. А второй в это время обрубит провода.

— Управляющие провода, — уточнил я. — Те, что идут к сервоприводам. Они тоньше. Питание трогать нельзя — там ток бешеный, убьёт.

— Именно.

Дэвис долго смотрел на схему. Потом кивнул.

— Рискованно. Но может сработать. Нужно распределить роли.

Я предложил разбудить тварей — использовать их, чтобы отвлекли турели на себя. Но Валери покачала головой.

— Если мы разбудим тварей, они не побегут на турели, будут ждать внутри, а потом размажут нас в комплексе, если мы проберёмся внутрь. А если в лесу есть ещё твари — они придут сзади. Мы окажемся зажаты между турелями и тварями. Или в этих узких коридорах, — она кивнула в сторону лаборатории, — нас просто размажут. Нет, турели — отдельно. Твари — отдельно. Сначала турели.

— Согласен, — сказал Дэвис. — Риск слишком велик.

Мартинес закурил сигару и выпустил дым в холодный ночной воздух.

— Тогда план такой: Маллой зажигает фальшфейер, добавляет сырой мох, если это даст больше дыма, создаёт завесу, отвлекает турели. Мы с Дэвисом бежим к правой. Я закидываю взрывчатку, подрываю. Правая уничтожена. Левая открывает огонь, но дым мешает ей прицелиться. Дэвис бежит к ней, прыгает на неё, обхватывает, не даёт вращаться. Я подбегаю и рублю провода. Всё. Если кто-то из нас не добежит...

— Добежите, — перебила Валери. — Потому что я вас прикрою.

— Ты без руки.

— У меня осталась левая. — Она подняла запасной лёгкий пистолетик. — Я не смогу стрелять так же метко, как раньше. Но я смогу отвлечь турель на себя, если что-то пойдёт не так.

Дэвис посмотрел на неё, потом на Мартинеса, потом на меня.

— Добро. Выдвигаемся на рассвете.

Утром мы двинулись к лаборатории. Я шёл впереди с фальшфейером в руке, Валери — за мной, держа пистолет в левой руке. Дэвис и Мартинес — чуть позади, с винтовкой и взрывчаткой. Солнце только-только показалось из-за гор, и его лучи окрашивали снег в розовый. Красиво. Если бы не обстоятельства, я бы даже залюбовался.

Мы подошли к зоне поражения — той, где вчера погибли Симмонс и Фостер. Их тела всё ещё лежали там, на гравии, припорошённые утренним инеем. Я отвёл взгляд. Не сейчас.

— Готов? — спросил Дэвис.

— Готов.

Я сорвал чеку с фальшфейера. Оранжевый дым повалил из трубки — густой, едкий, с запахом серы. Я бросил фальшфейер далеко вперёд, в сторону турелей, сразу же упал на землю, откатился в сторону. Через несколько секунд между нами и турелями встала стена дыма — не идеальная, но достаточная, чтобы рассеять лазерный луч.

Мартинес побежал прямо в дым. Секунда — и брикет C4 летит по чёткой параболической траектории прямо в правую турель. Лазер прошивает летящий брикет — и ВЗРЫВ. Грохот разорвал тишину, дым дёрнуло в сторону, почти развеяло. Мартинес упал на землю, прижался к гравию — и вовремя: над ним тут же прочертила линию левая турель, луч прошёл в нескольких дюймах от его головы, оставив оплавленный след на камне.

Правая турель не была уничтожена — даже не дёрнулась. И левая продолжала стрелять. Каждые четыре секунды — вспышка, луч, пауза. Дэвис не стал ждать, пока дым рассеется окончательно. Он уже бежал — сразу за Мартинесом, пригибаясь, уворачиваясь. В руке у него был второй брикет C4. Он метнул его — и на этот раз взрывчатка долетела. ВЗРЫВ. Правую турель разнесло в щепки.

Левая всё ещё стреляла. Конденсаторы гудели, сервоприводы скрежетали, ствол поворачивался, пытаясь навестись на цель. Дэвис подхватил с земли угасающий фальшфейер — тот всё ещё дымил, хотя и слабее, — и, держа его перед собой, как щит, приблизился вплотную к турели. Дым окутывал её, сбивал сенсоры. Дэвис прыгнул к турели сбоку, обхватил её руками, упёрся ногами в землю и задрал её ствол вверх, в небо. Турель задёргалась, пытаясь повернуться, но Дэвис держал крепко. Он был сильным — жилистым, с хваткой, которая не ослабевала даже после четырёх дней в горах.

— Мартинес! Давай!

Мартинес уже бежал к нему с ножом в руке. Он перерубил управляющие провода — те, что шли к сервоприводам, более тонкие, идущие параллельно, — одним точным ударом. Лезвие прошло сквозь изоляцию, как сквозь масло. Турель дёрнулась в последний раз и замерла. Конденсаторы ещё гудели, но механизм больше не двигался. Питание осталось нетронутым — Мартинес знал, что резать силовые кабели нельзя, слишком мощные, убьёт на месте. Но без управления турель была бесполезна — слепая, неподвижная, бессильная.

— Готово, — выдохнул он, вытирая пот со лба.

Мы подошли к входу. Дверь была ржавой, металлической, с массивным засовом. Мартинес вскрыл засов ломиком — металл заскрежетал, но поддался. За дверью была темнота. И запах. Тяжёлый, спёртый — смесь формальдегида, старой крови и чего-то ещё, что я не мог идентифицировать. Что-то химическое, сладковатое, как разлагающаяся плоть.

— Фонари, — сказал Дэвис.

Мы включили фонари — у каждого был свой, армейский, с красным фильтром для ночного видения. Лучи заплясали по стенам, выхватывая из темноты детали: бетонные ступени, уходящие вниз, покрытые ржавчиной перила, какие-то провода, свисающие с потолка, как лианы. Стены были покрыты плесенью — чёрной, влажной, практически пульсирующей в свете фонарей.

Я потянулся сознанием вперёд, в темноту. Слабые сигналы — на нижнем уровне. Несколько. Они не двигались. Спали. Или были в анабиозе. Их сознания были примитивными, как у новорождённых — никаких мыслей, только базовые инстинкты, и те подавлены.

— Внизу кто-то есть, — сказал я. — Но не двигаются. Спят.

— Сколько?

— Четыре сигнала. Может, пять. Они глубоко.

— Тогда идём тихо. Не будим.

Мы начали спускаться.

Первый уровень был жилым. Мы шли по коридору, освещая стены фонарями. Пустые комнаты с двухъярусными койками — такими же, как в Лиссабоне. Матрасы прогнили, одеяла покрылись плесенью. На стенах — плакаты: полуголые красотки из старых журналов, карта звёздного неба, какой-то мотивирующий постер с орлом и надписью «THROUGH ADVERSITY TO THE STARS». Кто-то жил здесь. Кто-то работал, спал, ел, мечтал о звёздах. А потом ушёл — или не успел уйти.

В одной из комнат мы нашли личные вещи: фотографию женщины с ребёнком в рамке, засохшую трубку, потрёпанный томик Хемингуэя «По ком звонит колокол». В другой — журнал наблюдений, брошенный на столе второпях, как будто писавший его человек вышел на минутку и не вернулся. Я пролистал его: записи о кормлении тварей, графики роста, пометки о поведении. «Объект А2 проявляет агрессию к персоналу. Рекомендовано увеличить дозу транквилизаторов». «Объект А3 стабилен. Аппетит в норме». «Объект А1...» — дальше запись обрывалась. Я сунул журнал в рюкзак.

Второй уровень был складским. Мы спустились ещё на один пролёт, и воздух стал тяжелее — запах химикатов усилился. Стеллажи с реактивами: бутыли с формальдегидом, банки с непонятными порошками, канистры с чем-то, маркированным как «огнеопасно». На одной из полок стояла клетка — пустая, но со следами когтей на прутьях. Кто-то сидел здесь. Кто-то пытался выбраться.

Дальше — комната с оборудованием: старые компьютеры на лампах, занимавшие целую стену, осциллографы, самописцы, шкафы с магнитными лентами. Всё это гудело, мигало лампочками — лаборатория жила своей жизнью. И генераторная — большое помещение, заполненное низким, вибрирующим гулом дизельного генератора. Он был огромным — размером с грузовик, — и работал, судя по звуку, уже много лет без остановки. Запах солярки смешивался с запахом формальдегида, создавая удушливую смесь.

Мартинес осмотрел генератор, провёл рукой по патрубкам, заглянул в смотровое окошко и присвистнул:

— Этому зверю лет десять, не меньше. Но работает как часы. Если его вырубить — вся лаборатория останется без света. Капсулы жизнеобеспечения отключатся.

— Пока не трогай, — сказал Дэвис. — Сначала спустимся на нижний уровень. Если что — взорвёшь.

— Понял.

Третий уровень был лабораторным. Здесь всё было стерильно — белые стены, кафельный пол, лампы дневного света, которые всё ещё горели, заливая коридор безжизненным белым сиянием. Мы шли медленно, и каждый наш шаг отдавался эхом от кафельных стен. Вдоль коридора стояли шкафы с документами, стеллажи с оборудованием, какие-то приборы, назначения которых я не знал — анализаторы, центрифуги, инкубаторы.

И капсулы.

Мы вошли в главную лабораторию и остановились. Это было большое помещение — футов пятьдесят в длину, с высоким потолком, уходящим в темноту. Вдоль стен стояли капсулы — четыре штуки. Огромные, стеклянные, наполненные мутной зеленоватой жидкостью, которая светилась в темноте, как болотная вода. В каждой капсуле плавал детёныш твари.

Они были меньше взрослых особей — фута четыре ростом, не больше. Их тела ещё не полностью сформировались: шерсть была редкой, когти — мягкими, полупрозрачными, глаза — закрытыми. Они висели в жидкости, подключённые трубками к системам жизнеобеспечения — кислород, питательные вещества, транквилизаторы. Сердца бились — медленно, ритмично, в одном темпе, как метроном. Я чувствовал их — четыре слабых сигнала, четыре спящих сознания, примитивных, как у новорождённых животных. Никаких мыслей, никаких снов — только базовые инстинкты, подавленные препаратами.

— Детёныши, — прошептала Валери. — Они выращивали их здесь.

— Сколько им?

— Судя по размеру — около года. Может, меньше. Они были созданы уже после того, как оригинальных тварей вывезли.

— Значит, где-то есть ещё лаборатория. — Я смотрел на капсулы. — Та, куда вывезли А1, А2 и А3. И она, скорее всего, больше этой.

— И там могут быть другие капсулы. — Валери обвела взглядом помещение. — С другими детёнышами. Или с чем-то похуже.

Мы разошлись по лаборатории, изучая каждый угол. Я заглянул в соседнее помещение — операционную. Хирургический стол, покрытый ржавыми пятнами. Лотки с инструментами — скальпели, зажимы, пилы, разложенные в идеальном порядке. Холодильник, заполненный образцами в банках: куски тканей, органы, что-то, похожее на глазное яблоко, но больше человеческого. На отдельном столе — журнал хирургических записей. Я пролистал его: операции на тварях, вживление имплантов, попытки стимуляции мозговой активности. «Объект А2: вживлён нейростимулятор. Реакция на раздражители повысилась на 40%. Рекомендовано продолжить эксперименты». Читать это было тошнотворно, но я не мог оторваться.

— Смотрите, — позвал Дэвис.

Он стоял у шкафа с документами в углу лаборатории. Шкаф был высоким, металлическим, с выдвижными ящиками. Верхние ящики были пусты — кто-то забрал содержимое перед уходом. Но нижний, запертый, Дэвис вскрыл штык-ножом. Внутри лежали папки.

Я взял одну. «ОБЪЕКТ А1: ИСТОРИЯ НАБЛЮДЕНИЙ». Вторую. «ФИНАНСОВЫЕ ОТЧЁТЫ: ЧАСТНЫЕ ИНВЕСТОРЫ». Третью. «ПЛАН ЭВАКУАЦИИ И КОНСЕРВАЦИИ». Четвёртую. «ПРОТОКОЛЫ ТЕСТИРОВАНИЯ: ФАЗА 4».

— Это то, за чем мы пришли, — сказал я. — Документы. Доказательства.

— Собирай всё, — приказал Дэвис. — Всё, что можешь унести.

Я начал складывать папки в рюкзак. Валери помогала мне — одной рукой, но быстро и сноровисто. Она просматривала каждую папку перед тем, как передать мне, и я видел, как её лицо мрачнеет.

— Здесь имена, — сказала она. — Частные инвесторы. Корпорации. Фонды. В основном американские, но есть и европейские — Цюрих, Женева, Лондон. Те, кто давал деньги, не хотели, чтобы их имена всплыли.

Я убрал последнюю папку в рюкзак. Рюкзак стал тяжёлым — килограммов пятнадцать, не меньше. Но это был вес правды.

Оставалось решить, что делать с капсулами.

Мы стояли перед ними — четверо измученных, раненых людей — и смотрели на спящих детёнышей. Четыре капсулы. Четыре жизни. Если они проснутся — мы не сможем их удержать. Если мы оставим их здесь — они вырастут. И станут такими же, как те, что убивали людей в горах.

— Что будем делать? — спросил Мартинес.

— В операционной есть препараты, — сказала Валери. — Я видела шкаф с медикаментами. Транквилизаторы, яды, сыворотки. Среди них был цианид. Концентрированный. Если ввести его через трубки питания, они умрут во сне. Быстро. Без боли.

— Ты предлагаешь убить их? — спросил Дэвис.

— Я предлагаю не дать им вырасти, вырваться отсюда и убить других людей. Мы не можем их забрать. Мы не можем их оставить. Третьего варианта нет.

Дэвис долго смотрел на капсулы. Потом кивнул:

— Делай.

Валери принесла ампулы с цианидом из шкафа в операционной — они были подписаны аккуратным почерком, с датами и дозировками. Мартинес помог ей — он держал ампулы, пока она наполняла шприц. С одной рукой это было непросто, но она справилась.

Мы подошли к первой капсуле. Валери нашла трубку питания — тонкий пластиковый шланг, уходящий в тело детёныша, — и ввела иглу. Цианид потёк в трубку, смешиваясь с жидкостью. Я чувствовал, как сердце детёныша замирает — медленно, ритмично, а потом тишина. Один сигнал погас.

Вторая капсула. Третий сигнал погас. Третья. Четвёртая.

Четыре тишины.

Мы стояли в лаборатории, окружённые мёртвыми капсулами, и молчали. Никто не хотел говорить. Но все понимали: другого выхода не было.

— Собираемся, — сказал Дэвис. — Мартинес, минируй. Уходим.

Мартинес заложил взрывчатку вокруг генератора и важных частей здания и установил радиодетонатор с дистанционным управлением — который он берёг для особого случая. Если что-то пойдёт не так — мы взорвём лабораторию с безопасного расстояния. Если всё пройдёт гладко — взорвём, когда будем в вертолёте.

Мы поднялись на поверхность. Солнце уже стояло высоко, и снег слепил глаза. Я достал рацию — ту, что мы забрали из лаборатории, старую армейскую модель, — и настроил на частоту базы.

— «База», это группа «Охотник». Приём.

Треск помех. Потом голос:

— «Охотник», это «База». Слышим вас. Докладывайте.

— Лаборатория зачищена. Двое погибших, один раненый. Нужна эвакуация. Координаты прежние.

— Понял вас. Вертолёт высылаем. Расчётное время — два часа.

— Принято.

Я отключил рацию и сел на камень. Валери села рядом. Она всё ещё держала пистолет в левой руке — теперь уже более уверенно.

— Ты как? — спросил я.

— Рука болит. Но я жива. — Она помолчала. — Ты знаешь, что мы нашли в документах?

— Частное финансирование. Корпорации. Фонды.

— Это значит, что за тварями стоит не один человек. Это целая сеть. И они не остановятся.

— Знаю.

— И что мы будем делать?

— Готовить шашлык.

Через полчаса мы услышали стук винтов. Вертолёт заходил на посадку, поднимая вихрь пыли. Мы поднялись на борт — измученные, раненые, но живые. Дэвис тащил оторванную от станины турель. Мартинес держал в руке детонатор. Когда вертолёт набрал высоту и лаборатория превратилась в точку на снежном склоне, он нажал на кнопку.

Внизу что-то глухо взорвалось. Чёрный дым поднялся над горами, смешиваясь с облаками.

Я смотрел в иллюминатор и думал о том, что мы нашли. Документы. Имена. Доказательства того, что проект «Химера» не просто не был закрыт — он был продан. Частным инвесторам, корпорациям.

И где-то там, в другой лаборатории, прятался А1. Самая старая, самая умная, самая опасная особь. И она всё ещё была на свободе.

Глава 24. ¿Финал?

От лица Генри

Вертолёт приземлился на базе «Форт-Карсон» в полдень. Винты ещё вращались, поднимая вихрь пыли, а санитары уже бежали к нам с носилками, пригибаясь под лопастями. Я видел их лица — уставшие, но сосредоточенные. Они знали, что мы вернулись из рейда. Они не знали деталей, но видели, что нас меньше, чем было, и что одна из нас — женщина — держится за культю.

Валери увели первой. Она шла сама, отказавшись от носилок — «я не настолько ранена, чтобы меня тащили», — но я видел, чего ей это стоило. Каждый шаг давался с трудом, морфин, который ей вкололи на борту, приглушал боль, но не убирал усталость и осознание, что кисти больше нет. Культя была перевязана чистым бинтом — Мартинес сменил повязку в вертолёте, — но я всё ещё помнил тот момент, когда лазер отсёк ей кисть. Чисто, ровно, как скальпелем. Я помнил её лицо в тот момент. Я буду помнить его всегда.

Мартинес вышел следом, держа в руке детонатор — бесполезный кусок пластика, который он так и не выбросил. Его сигара погасла, и он не стал закуривать новую. Он просто стоял на бетоне взлётной полосы и смотрел на горы, которые мы покинули. Его лицо было серым от усталости, а глаза — красными. Я знал, о чём он думает. Там, на гравии, остались лежать Симмонс и Фостер. Мы не смогли забрать их тела — их заберёт вертолет сразу после дозаправки.

Дэвис вышел последним. Он задержался у вертолёта, положив руку на обшивку, и просто стоял так несколько секунд. Ветер трепал его седые волосы, а пилот, не выключая двигателей, ждал. Дэвис потерял двоих. Он был командиром — и он чувствовал это каждой клеткой. Я не читал его мысли в тот момент, но и без телепатии знал: он прокручивает в голове каждое решение, каждый приказ, каждый момент, когда можно было поступить иначе.

Потом он оторвал руку от вертолёта и пошёл к нам.

Нас провели в тот же конференц-зал, где четыре дня назад генерал Брэдли ставил задачу. Теперь всё было иначе. Зал был тот же — длинный стол, карта на стене, флаг в углу, кофейник с вечно горячим армейским кофе, — но атмосфера изменилась. В прошлый раз мы были командой, которая готовилась к миссии. Теперь мы были выжившими, которые вернулись с плохими новостями.

Брэдли сидел за столом, и его лицо было серым — не от усталости, а от предчувствия. Рядом — капитан Моррисон, майор Бреннан и несколько офицеров, которых я не знал. У них были папки, блокноты, ручки. Всё как на официальном разборе. Но выражение лиц было не официальным — они были напряжены, как люди, которые ждут удара.

— Докладывайте, — сказал Брэдли. Голос был сухим, но без обычного командирского металла. Он был вымотан — я чувствовал это. Последние четыре дня он не спал, ожидая новостей. И новости, которые мы принесли, были хуже, чем он ожидал.

Дэвис докладывал первым. Чётко, по-военному, без эмоций. Маршрут, контакт с Мотманом, подход к лаборатории, турели. Когда он дошёл до гибели Симмонса и Фостера, его голос дрогнул — едва заметно, но я уловил это. Брэдли тоже уловил. Он ничего не сказал, только кивнул, чтобы Дэвис продолжал.

Дэвис описал проникновение в бункер, обнаружение капсул, уничтожение детёнышей. Когда он произнёс слово «цианид», Бреннан, сидевший с краю, поднял голову. Он был патологоанатомом — он знал, что это значит. Валери, которая сидела рядом со мной, смотрела прямо перед собой. Её лицо было спокойным, но я знал — она слышит каждое слово и прокручивает в голове тот момент снова и снова.

Когда Дэвис закончил, Брэдли повернулся ко мне:

— Маллой, вы что-то добавите?

— Да. — Я встал и выложил на стол папки, которые нёс в рюкзаке. Они были потрёпанными, с загнутыми углами, пахнущие формальдегидом и старой бумагой. — Это документы из лаборатории. Финансовые отчёты, история наблюдений, протоколы тестирования. Твари не были уничтожены в шестьдесят шестом. Их вывезли. Проект «Химера» был продан частным инвесторам. Они выращивали новых особей — мы как раз нашли четыре капсулы с детёнышами. — Я сделал паузу. — И где-то есть ещё одна лаборатория или склад. Одна из тех, куда вывезли оригинальных особей. А2 и А3 мы убили ранее, когда они сбежали. А1 — самый старый, умный и опасный — всё ещё жив.

Брэдли взял папку с финансовыми отчётами. Открыл. Пролистал. Его лицо, и без того серое, стало белым — как бумага, на которой были напечатаны эти отчёты. Я видел, как его пальцы слегка дрожат, перелистывая страницы.

— Вы понимаете, что здесь написано? — спросил он тихо.

— Понимаю. Корпорации, фонды, подставные компании. Те, кто давал деньги, не хотели, чтобы их имена всплыли. Но некоторые имена всплыли. «Aegis Biotech», «Prometheus Foundation», «North Star Investments» — это только те, что упоминаются напрямую. Есть ещё цепочки посредников.

— И вы хотите это опубликовать?

— Я хочу, чтобы те, кто это сделал, ответили за это.

Брэдли долго смотрел на меня. Потом сказал — медленно, взвешивая каждое слово:

— Маллой, вы не понимаете, с кем имеете дело. Люди, которые это финансировали, владеют не только деньгами. Они владеют сенаторами, судьями, генералами. Они владеют прессой — ну, частью прессы. Если мы опубликуем все документы через обычные каналы — нас просто уволят, а бумаги исчезнут в архивах. И никто никогда не узнает правды.

— Значит, нужно опубликовать так, чтобы они не успели их спрятать.

— Вы предлагаете...

— Пресс-конференцию. Завтра. Здесь, на базе. Вы, я, Дэвис. Мы расскажем всё, что видели. В прямом эфире. Пока они будут думать, как реагировать, новости уже разойдутся по всей стране.

В зале повисла тишина — такая глубокая, что я слышал, как гудит лампа под потолком. Бреннан смотрел на меня с уважением. Моррисон — с тревогой, как человек, который привык к осторожности и не любил рискованных ходов. Остальные офицеры переглядывались — они не знали, как реагировать.

Брэдли смотрел на меня долгим взглядом. Потом сказал:

— Вы понимаете, что после этого вас могут убить?

— Меня уже пытались убить. Несколько раз. ЦРУ, ФБР, байкеры, мафия, твари. Я всё ещё здесь. — Я помолчал. — Если они убьют меня сейчас — это будет первой удачной попыткой.

Брэдли помолчал. Потом кивнул — коротко:

— Завтра в полдень. Готовьтесь.

Пресс-конференция состоялась в том же зале, где проходило совещание. Но теперь его было не узнать. Собрали журналистов со всей страны — NBC, CBS, ABC, «New York Times», «Los Angeles Times», «Washington Post», десятки других изданий, включая иностранных корреспондентов из Лондона, Парижа и даже Токио. Камеры стояли в три ряда, микрофоны торчали со всех сторон, а осветительные лампы нагрели воздух так, что даже в январскую стужу тут было бы жарко. Зал гудел, как улей, — журналисты переговаривались, операторы проверяли камеры, ассистенты бегали с проводами.

В первом ряду сидели военные — Брэдли, Моррисон, ещё несколько офицеров. Они были в парадной форме, с начищенными пуговицами и каменными лицами. Во втором ряду — представители Конгресса, приглашённые в последний момент. Они выглядели растерянными — никто не ожидал, что пресс-конференция будет такого масштаба.

Я стоял за кулисами, в маленькой комнатке, которая обычно служила складом для карт. Валери была рядом — она настояла на том, чтобы присутствовать, несмотря на протесты врачей. «Я потеряла руку на этой операции, — сказала она. — Я имею право рассказать об этом». Она сидела на стуле, держа левую руку на коленях, и смотрела прямо перед собой. Культя была перевязана свежим бинтом.

Брэдли вышел первым. Он встал за трибуну, поправил микрофон и зачитал официальное заявление — короткое, сухое, на две минуты. Лаборатория найдена, твари ликвидированы, угроза временно устранена. Но журналисты не удовлетворились этим — они задавали вопросы, перебивая друг друга. Как вы могли потерять лабораторию? Кто финансировал эксперименты? Почему погибли ваши люди?

Тогда вышел я.

Я встал за трибуну, посмотрел в зал — сотни лиц, объективы камер, вспышки, — и начал говорить. Я рассказал о документах, которые мы нашли. О капсулах с детёнышами. О финансовых отчётах с именами частных инвесторов. О проекте «Химера», который был официально закрыт, но продолжал работать на частные деньги. О том, что где-то есть ещё одна лаборатория, и в ней — самая опасная особь.

Зал взорвался вопросами. Я отвечал — спокойно, фактологично, стараясь не упустить ни одной детали. Журналист из «New York Times» спросил: «Мистер Маллой, вы утверждаете, что правительство знало о лаборатории?» Я ответил: «Правительство знало о проекте „Химера“. Есть документы, подтверждающие, что проект был закрыт официально, но неофициально — продан. Кто именно в правительстве знал — пусть выяснит следствие».

Журналистка из «Washington Post» спросила: «Вы видели этих тварей вблизи?» Я ответил: «Я убил двоих. И видел ещё четверых в капсулах. Да, я видел их вблизи. И я не хочу видеть их снова».

Дэвис подтвердил мои слова. Он вышел после меня и говорил о турелях, о лазерах, о том, как погибли его люди. Его голос был ровным, но я слышал в нём сталь. Мартинес добавил детали о взрывчатке, о том, как он уничтожил турели, как минировал этот недобункер. Журналисты записывали каждое слово.

А потом вышла Валери.

Она встала за трибуну — без правой кисти, с перевязанной культёй, — и в зале стало тихо. Очень тихо. Она говорила недолго, но каждое её слово било точно в цель. «Я была там, — сказала она. — Я видела капсулы. Я видела детёнышей. Я потеряла руку. И я хочу, чтобы те, кто это сделал, ответили за это». Вспышки камер защёлкали с удвоенной силой, но она даже не моргнула. Она стояла и смотрела в зал, как будто бросала вызов каждому, кто посмеет усомниться.

Когда пресс-конференция закончилась, журналисты бросились к телефонам. Новости ушли в эфир раньше, чем мы успели покинуть зал.

Вечером уже вышли газеты экстренного тиража с заголовками, от которых у любого политика случился бы сердечный приступ. Я читал их в лазарете, сидя на койке рядом с Валери. Нам выделили отдельную палату — маленькую, но чистую, с видом на горы. Сестра принесла мне стопку газет, и я разложил их на одеяле.

«ПЕНТАГОН СКРЫВАЛ БИОЛАБОРАТОРИЮ В ГОРАХ» — «New York Times». Подзаголовок: «Телепат МОЗГ раскрыл детали секретного проекта „Химера“». Статья занимала всю первую полосу и продолжалась на трёх внутренних страницах. Журналист писал о том, как проект был закрыт на бумаге и продолжен на частные деньги. Он цитировал меня, Дэвиса, Валери. Он опубликовал фотографию капсул, которую Дэвис сделал на компактный Polaroid.

«ЧАСТНЫЕ ИНВЕСТОРЫ ФИНАНСИРОВАЛИ СОЗДАНИЕ МОНСТРОВ» — «Washington Post». Список корпораций, чьи названия фигурировали в отчётах — пока неполный, но достаточный для начала расследования. «Aegis Biotech» — зарегистрирована в Делавэре, счета в Цюрихе. «Prometheus Foundation» — благотворительный фонд, который на самом деле занимался отмыванием денег для биологических экспериментов. «North Star Investments» — подставная компания, владельцы которой не установлены. Журналисты копали дальше, и с каждым днём список рос.

«СЕНАТОРЫ ТРЕБУЮТ РАССЛЕДОВАНИЯ» — «Los Angeles Times». Конгресс начал слушания уже на следующий день после пресс-конференции. Сенаторы, которые ещё вчера делали вид, что ничего не знают, теперь наперебой требовали ответов. Создали специальную комиссию. Вызвали повестками директора ЦРУ, министра обороны, бывшего главу проекта «Химера» — доктора Лэнли, который, как оказалось, был жив и скрывался в Аризоне. Лэнли арестовали прямо в зале заседаний.

«ТЕЛЕПАТ ПРОТИВ ПЕНТАГОНА: МАЛЛОЙ РАССКАЗАЛ ТО, ЧТО СКРЫВАЛИ ГОДАМИ» — «Chicago Tribune». Статья с моей фотографией у трибуны — уставшего, с перевязанной рукой, но с прямым взглядом. «Он не выглядит как герой, — писал журналист. — Он выглядит как человек, который просто хочет, чтобы правда вышла наружу».

«ЛАЗЕРНЫЕ ТУРЕЛИ, КАПСУЛЫ С ДЕТЁНЫШАМИ, ЧАСТНЫЕ ДЕНЬГИ: ЧТО НАШЛИ В ГОРАХ» — «San Francisco Chronicle». Подробный разбор того, что мы обнаружили в бункере. Схема лаборатории, описание капсул, технические характеристики турелей — всё, что я рассказал на пресс-конференции. Журналисты раздобыли экспертов, которые комментировали каждый пункт. «Лазерное оружие такой мощности не существует в открытых разработках», — говорил один из них. «Капсулы жизнеобеспечения такого типа используются только в экспериментальной медицине и стоят по три миллиона долларов каждая», — добавлял другой.

ФБР начало действовать быстрее, чем кто-либо ожидал. Имена из документов — те, что удалось восстановить, — были переданы в розыск в течение сорока восьми часов. Агенты выехали по адресам в шести штатах одновременно. И вот тут начались трагедии.

Доктор Ричард Холден, бывший руководитель лабораторного комплекса, был обнаружен в своём загородном доме в Колорадо. Дом был большим, двухэтажным, с видом на озеро, и совершенно не выглядел как убежище человека, который годами ставил опыты на живых существах. Когда агенты попытались войти, Холден забаррикадировался в подвале. Через пятнадцать минут переговоров он ввёл себе какой-то препарат — позже эксперты скажут, что это была экспериментальная сыворотка на основе тканей тварей. Тело Холдена изменилось за несколько секунд. Мышцы раздулись, разорвав одежду, кости выгнулись под неестественными углами, кожа потемнела и покрылась чем-то похожим на чешую. Он убил трёх агентов — просто разорвал их голыми руками, — прежде чем его фатально остановили. Четверо выживших получили ранения. Факт штурма засекретили, но слухи просочились почти сразу. Один из санитаров, выносивших тела, рассказал жене, жена — подруге, и через два дня об этом знал весь город.

Доктор Эмили Уоррен, биолог, отвечавшая за программы роста, забаррикадировалась в своей лаборатории в Сан-Франциско. Лаборатория находилась на верхних этажах старого здания в деловом центре, и когда спецназ пошёл на штурм, сработала система самоликвидации. Взрыв разрушил два этажа, выбил окна в радиусе квартала и ранил пятерых агентов. Пожарные тушили здание четыре часа. Саму Уоррен нашли в дальней комнате — она была мертва, но не от взрыва. Она приняла яд до того, как сработала система. На столе лежала записка: «Я не могла остановиться. Я не знала, как остановиться».

Доктор Джеймс Корбетт, генетик, просто исчез. Его дом в Орегоне был пуст — ни вещей, ни документов, ни следов спешки. Только в подвале нашли специальный холодильник с образцами тканей, давно замороженных при аномально низких температурах. Среди образцов — фрагменты органов, которые не принадлежали ни одному известному виду. Агенты ФБР, участвовавшие в обыске, были отправлены на карантин — никто не знал, с чем они контактировали. Корбетта объявили в федеральный розыск, но следов его не нашли.

Доктор Маргарет Чен, специалист по нейрофизиологии, была найдена мёртвой в своей квартире в Нью-Йорке. Она приняла барбитураты — тихо, аккуратно, как будто легла спать. Перед смертью она уничтожила все свои записи — сожгла в камине, а пепел спустила в унитаз. На столе лежала короткая записка: «Я не могу с этим жить. Простите». У неё остался сын, студент Колумбийского университета, который ничего не знал о работе матери. Он дал интервью «New York Times» — плакал и говорил, что не верит. «Моя мама была доброй, — повторял он. — Она любила цветы. Она не могла делать то, о чём пишут в газетах».

Профессор Алан Кросс, консультант по биоэтике — тот, кто подписывал разрешения на эксперименты, — попытался бежать в Канаду. Его задержали на границе, в маленьком городке у Ниагарского водопада. При задержании он не сопротивлялся, но кричал — так громко, что слышали все вокруг. «Они всё равно придут! — орал он, пока его заталкивали в машину. — То, что вы видели в горах — это только начало! Вы думаете, что победили? Вы даже не знаете, с чем имеете дело!» Его слова попали в протокол, а протокол, разумеется, попал в прессу. Журналисты немедленно начали строить теории: кто такие «они»? Что значит «только начало»?

Телевизор в нашей палате не выключался. Мы с Валери лежали на соседних койках — ей всё ещё требовался покой после ампутации, мне — нормальное наблюдение и покой после контузии и перелома, — и смотрели новости. Палата была маленькой, но уютной: две койки, тумбочка между ними, окно с видом на горы, которые теперь казались далёкими и почти мирными. На тумбочке стояли цветы — их прислал Блум, — и лежала стопка газет. Телевизор работал почти постоянно, и мы переключали каналы, следя за развитием событий.

— Сенатская комиссия продолжает расследование. Количество подозреваемых растёт. Министерство обороны отказывается комментировать. ФБР сообщает о новых случаях сопротивления при задержании. Сегодня утром в Чикаго был задержан бывший сотрудник лаборатории, имя которого не разглашается. При задержании он попытался уничтожить документы. Никто не пострадал.

— Президент Джонсон выступил с заявлением, в котором призвал граждан сохранять спокойствие и заверил, что «все виновные будут найдены и наказаны». Заявление было сделано в Белом доме, в присутствии журналистов. Президент выглядел уставшим — круги под глазами, дрожащие руки. Он говорил о «необходимости восстановить доверие к правительству» и о том, что «подобные эксперименты не должны повториться».

— В нескольких штатах начались стихийные митинги с требованием полного запрета генетических экспериментов. В Денвере три тысячи человек вышли к зданию Капитолия с плакатами «ОСТАНОВИТЕ МОНСТРОВ» и «ПРАВДУ НАРОДУ». В Сан-Франциско митинг перерос в столкновения с полицией — есть задержанные.

— Представители частных корпораций, чьи имена фигурировали в документах, отрицают свою причастность и заявляют о готовности сотрудничать со следствием. «Aegis Biotech» опубликовала заявление, в котором утверждает, что «не имеет отношения к незаконным экспериментам» и «осуждает действия, описанные в прессе». «Prometheus Foundation» назвал обвинения «клеветой» и пригрозил судом.

— Сегодня утром стало известно о ещё одной трагедии: бывший сотрудник лаборатории, имя которого не разглашается, покончил с собой при задержании. Это уже пятый подобный случай за неделю. Правозащитники требуют расследования действий ФБР. ФБР заявляет, что все самоубийства были добровольными и произошли до того, как агенты успели вмешаться.

Диктор перешёл к следующей теме — забастовка докеров в Сан-Франциско, — но я уже не слушал. Я смотрел на экран и думал о том, что мы сделали. Мы нашли правду. Мы принесли её людям. И теперь эта правда начала пожирать всех, кто был к ней причастен. Тех, кто создавал тварей. Тех, кто финансировал их. Тех, кто закрывал глаза. Тех, кто просто работал на проекте и не знал, как из него выйти.

Система дала трещину. Из этих трещин лезло что-то тёмное — то, что копилось годами и теперь вырвалось наружу. Люди, которые годами жили с чувством вины, теперь предпочитали умереть, чем отвечать за содеянное. Другие пытались бежать — и терпели крах. Третьи сопротивлялись — и становились такими же монстрами, которых создавали. Это был не тот финал, который я представлял. Я думал, что правда освободит. Вместо этого она начала пожирать всех.

Валери взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми и сухими.

— Ты жалеешь? — спросила она.

— О чём?

— О том, что мы это сделали. Что мы рассказали. Что мы запустили всё это. — Она кивнула на экран, где показывали горящую машину в Денвере.

Я помолчал, глядя на экран, на мелькающие кадры митингов и полицейских кордонов, на плакаты с требованием правды и на лица людей, которые эту правду теперь не знали, куда деть.

— Нет, — сказал я наконец. — Я жалею, что мы не сделали этого раньше. Если бы мы рассказали правду год назад — может быть, твари не вырвались бы. Может быть, люди, которые сейчас умирают, были бы живы. Может быть, Симмонс и Фостер были бы живы. — Я посмотрел на неё. — Может быть, у тебя была бы цела рука.

— Ты не можешь знать этого.

— Знаю. Но я всё равно думаю об этом.

Она кивнула и закрыла глаза. Я продолжал смотреть в телевизор. Новости шли одна за другой, и конца им не было видно.

————— короче, опубликую сейчас, чтобы сделать книгу завершенной. но это глава на завтра и начну продумывать конкретный план на третью книгу, чтобы не плясать от белого листа после того, как готовые идеи кончатся, а до эпичного финала серии еще пилить и пилить