Скучно не будет

Вступление. Дымный след

Я полагаю, что фортуна — вершительница половины наших дел, но около половины она оставляет на усмотрение самих людей.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Сергей Андреевич Волков увидел дымный след за полсекунды до того, как всё остальное перестало иметь значение.

Он знал этот след. Не по телевизору и не по учебным фильмам, которые показывают новобранцам, — по местам, о которых в анкете инкассатора не пишут. Трижды в жизни он смотрел, как из тонкой белой струи вырастает смерть, и всякий раз после этого становилось либо очень громко, либо очень тихо. Судя по всему, сейчас должно было стать очень громко.

След тянулся сзади-справа, метрах в трёхстах: белая линия на сером утреннем небе, а на её конце — смазанный от скорости тёмный комок, который рос с каждой сотой долей секунды. Комок летел в сторону фургона с той спокойной уверенностью, с какой летят только вещи, которым на тебя наплевать.

— Толян, — крикнул Сергей Андреевич. — Тормози!

Но это было потом. А сначала было утро, и утро начиналось с кота.

Рыжий кот Пельмень сидел на крыльце подъезда и смотрел на мир с тем выражением, с каким Сергей Андреевич смотрел на платёжные поручения: всё это, конечно, очень интересно, но ни к чему полезному не приведёт.

— Здорово, — сказал Сергей Андреевич и выложил на ступеньку корм из пакетика.

Пельмень нечитаемым взглядом осмотрел содержимое, потом Сергея Андреевича, потом снова вернулся к еде. Собака на его месте завиляла бы хвостом. Пельмень не вилял ничем: он был котом, и у него имелись принципы.

— Правильный ты зверь, — одобрил Сергей Андреевич.

Собак он не любил. Не потому, что собаки плохие, — просто собаки требуют, чтобы их любили, а он лет тридцать как не выдаёт авансов. Кот не требовал ничего. Кот просто брал.

Квартира встретила его тишиной, какой и положено встречать однокомнатную квартиру, купленную на деньги, заработанные в местах, названия которых не выговариваются с первого раза. Стены, кухня, балкон, вид на детскую площадку. За эти метры он заплатил двумя годами жизни в стране, где летом +45, а зимой стреляют. Зато стены здесь не стреляли в ответ, и это было главным преимуществом недвижимости.

Он сварил кофе, сел на табуретку и глянул на телефон. Сообщений не было. Звонков не было. Вчера звонили родители: мать спросила, когда он приедет, он сказал «через пару лет», мать сказала, что через пару лет он говорит уже лет десять. Это была их традиция, и оба были ею довольны: она — потому что сын жив, он — потому что разговор короткий.

В восемь позвонил диспетчер.

— Волков, на сегодня особый выезд. Особо крупная партия. К девяти на базу, с полной экипировкой.

— Что за партия? — спросил Сергей Андреевич.

— Особо крупная, — ответил диспетчер и повесил трубку.

На базе выяснилось, что «особо крупная» — это два миллиарда старых купюр, которые везли на спецпредприятие для уничтожения. Деньги, отслужившие своё, — ветхие, обтёртые, с потёртыми углами, пахнущие пылью и чужими судьбами, — должны были сгореть в печи, и для того, чтобы они доехали до печи, выделили бронированный фургон, машину сопровождения и двух инкассаторов.

— Это же деньги, которые сожгут, — сказал Сергей Андреевич начальнику смены.

— Не твоё дело, Волков, — ответил начальник смены, поправляя ремень, который давно перестал быть ему велик. — Твоё дело — чтобы их сожгли в правильном месте.

Инструктаж занял семь минут и свёлся к трём пунктам: не останавливаться, не выходить, не геройствовать. Год назад на таком же особом рейсе какой-то шутник оставил у ворот спецпредприятия коробку с проводами; оба инкассатора остановились посмотреть, и обоим потом влепили выговор — за то, что остановились, и за то, что смотрели. Коробка оказалась старым телевизором. История считалась в отделе поучительной, и начальник смены пересказывал её каждый раз заново, с чувством собственного превосходства.

Грузили долго. Мешки с купюрами заносили в фургон по одному, под роспись, и каждый мешок был запечатан так, будто внутри лежала не ветхая бумага, а как минимум государственная тайна. Сергей Андреевич стоял рядом и смотрел, как грузчики, кряхтя, таскают мешки, и думал о том, что за всю жизнь не видел столько денег сразу, и что из них ему не достанется даже обещанной премии, потому что деньги, которые сжигают, премий не приносят.

— Волков, — позвал начальник смены, когда фургон заперли. — Маршрут знаешь? Мост, поворот, спецпредприятие. Без остановок. По рации — только служебное.

— Знаю, — сказал Сергей Андреевич.

— Ну и славно. — Начальник смены взглянул на него с сомнением, с каким смотрят на старый замок: вроде ещё работает, но менять рано или поздно его придется. — Береги себя, Волков.

Это были самые человеческие слова, которые Сергей Андреевич слышал от начальника смены за все годы работы. Он запомнил их. Пригодились они, правда, очень быстро.

Водителем оказался Толян, парень двадцати пяти лет, который говорил без остановки, как радио, у которого сломалась кнопка выключения. Он рассказывал про рыбалку, про Ленку, про рыбалку с Ленкой и про то, что скоро возьмёт кредит на машину, — и всё это одновременно, так что Сергей Андреевич ловил примерно каждое третье слово, как радист ловит позывные сквозь помехи.

— Два миллиарда, а, Сергей Андреевич? — Толян прицокнул языком, глядя, как грузчики заносят в фургон мешки. — И всё — в печку? Да за такие деньги…

— За такие деньги, — сказал Сергей Андреевич, — тебе выпишут премию. В размере одной четырнадцатой зарплаты. Наличными. В этих же купюрах.

Толян задумался. Видно было, что арифметика даётся ему легче, чем философия.

— А вы в приметы верите? — спросил он, когда фургон выехал с базы.

— Нет.

— А зря. Вот у Ленки тётя ходила к одному экстрасенсу, так он ей всё про будущее рассказал…

Сергей Андреевич внутренне вздохнул. Он не любил слово «экстрасенс» примерно так же, как слова «карма», «энергетика» и «вселенная подсказывает». Тридцать лет назад он за свои деньги убедился, что вселенная если что и подсказывает, то только не то, где у неё припрятаны козыри.

— И что рассказал экстрасенс? — спросил он обреченно, потому что с Толяном всё равно нужно было говорить, а так хотя бы было понятно, о чём.

— Что у Ленки скоро будут большие деньги! Он ещё велел ей купить лотерейный билет. Ленка купила — не выиграла. Ну, экстрасенс сказал: значит, деньги уже в пути, просто задерживаются.

— Деньги всегда в пути, — согласился Сергей Андреевич. — Особенно чужие. Так и будет: два миллиарда, прямо перед носом, и все — чужие.

Толян посмеялся, не поняв, а Сергей Андреевич посмотрел в боковое зеркало: за ними ровно шла машина сопровождения, два охранника, оба молодые, оба не нюхавшие пороха, оба уверенные, что ничего не случится. У Сергея Андреевича эта уверенность кончилась в девяносто восьмом, и с тех пор он предпочитал считать, что случится может всё. В наушнике зашипело: сопровождение доложило, что обстановка штатная. Сергей Андреевич подумал, что слово «штатная» он слышал ровно за минуту до всех трёх неприятностей в своей жизни, но вслух сказал только:

— Принято.

Дорога была скучная, ровная, как жизнь человека, который однажды решил, что приключений с него хватит. Сергей Андреевич сидел рядом с Толяном, смотрел в лобовое стекло и думал о том, что он, пожалуй, единственный человек на этой трассе, который знает, чем пахнет гранатомёт сразу после выстрела: смесью горелого пороха и очень плохих новостей.

По радио играла песня про любовь, слов которой Сергей Андреевич не понимал и не собирался понимать. Толян подпевал, фальшивя с той уверенностью, которая доступна только людям, не слышащим собственного голоса. Сергей Андреевич не возражал: под фальшивое пение как-то спокойнее думалось о том, что жизнь, в общем, удалась — настолько, насколько может удаться жизнь человека, который трижды видел дымный след от РПГ и каждый раз оставался жив.

Он потратил адреналина больше, чем отпущено нескольким десяткам спортсменов-экстремалов вместе взятых. Горы, джунгли, пустыни, три континента, девять стран, и в каждой — свой способ говорить «ложись». Потом здоровье начало подводить: сначала колено, потом спина, и наконец наступил тот самый момент, когда он понял, что война его просто списала. И остепенился, как говорят в деревне у родителей, — то есть просто перестал ездить туда, где стреляют, и начал возить деньги туда, где не стреляют.

В банках в трёх разных странах у него лежало достаточно, чтобы спокойно дожить до глубокой старости, — если, конечно, конец не придёт раньше. Дома сидеть он не мог: дома он закисал. Он это точно знал, потому что пробовал. Полгода после последнего контракта он просидел в своей однокомнатной, и к концу второго месяца разговаривал с котом, а к концу третьего кот перестал отвечать. Тогда Сергей Андреевич устроился инкассатором: работа простая, люди — редко, общение — дозированное, как лекарство.

Веру в людей он потерял не в один день, а по частям, как теряют зубы: сначала не заметил, потом привык, потом перестал считать. Последнюю часть отдал в одной горной стране, где напарник по имени Витёк продал позицию их группы за ящик тушёнки и триста долларов. Витёк потом долго объяснял, что тушёнка была хорошая. Сергей Андреевич не спорил: спорить было уже не с кем — из шести человек вернулись двое. С тех пор он не доверял никому, кроме собственных рефлексов, а те его ещё ни разу не подвели.

Кругозор у него был широкий — в молодости он много ездил и всюду смотрел по сторонам. Он мог отличить осадную аркебузу от пищали, знал, чем валютный курс отличается от курса боевого, и помнил, как в одной южной столице ему пытались продать «настоящий средневековый меч», оказавшийся перепиленной рессорой. Знания эти не приносили денег, зато помогали в разговорах — правда, разговаривать он тоже не очень любил.

План на старость был простой и оттого надёжный: через пару лет продать квартиру, перебраться в деревню к родителям, купить дом с печкой, завести козу. Правда, козы требуют, чтобы их любили, почти как собаки, — Сергей Андреевич пока не решил, как быть с козой. Зато в деревне был пруд, а в пруду, по словам матери, карась размером с ладонь. Ради карася можно было потерпеть и козу.

— …и вот она говорит: это не окунь, это ёрш. А я ей: Лен, ну какой ёрш на три кило?..

Сергей Андреевич кивал. Он слушал Толяна вполуха, а краем глаза — дорогу, потому что привычка замечать неправильное была единственной привычкой, которая его ни разу не подвела. Каждый такой след он запоминал на всю жизнь, как запоминают подпись под приговором.

Первый раз — в горах, когда колонна остановилась на перевале и командир объявил «перекур». Сергей Андреевич был тогда молодой, злой и бессмертный, как все молодые, и успел нырнуть под скалу за секунду до того, как грузовик, в котором он ехал, перестал быть грузовиком. После первого раза он перестал верить в перекуры. После второго — в то, что везение бесконечно: это было в степи, когда их грузовик съехал с дороги на минуту раньше, чем надо, и эта минута стоила трёх машин и двух жизней. После третьего — в то, что города безопаснее гор: это случилось в городе, где, как он тогда решил, стреляют только в кино.

Сейчас, наверное, был четвёртый.

Участок был самый обычный: мост, поворот, с обеих сторон кусты, за кустами поле. Сергей Андреевич такие участки не любил. Объяснить почему он не мог, и это не устраивало его вдвойне: у материалиста не бывает предчувствий, у материалиста бывают основания. Оснований не было. Была только привычная мысль: если бы ему поручили выбрать место, где остановить фургон с деньгами, он выбрал бы именно это.

И тут он увидел человека. Тот стоял за кустами, метрах в трёхстах, ссутулившись, с трубой на плече. Сергей Андреевич успел удивиться, откуда у человека труба, — и в тот же момент из трубы вырвался дымный след, а в конце следа, сзади-справа, родился смазанный от скорости тёмный комок, который рос, рос и уже не был комком, а был снарядом, и летел он ровно туда, где сидел Сергей Андреевич.

Он успел отметить, что снаряд идёт в его сторону, а не в сторону Толяна. Везение, по обыкновению, было избирательным.

— Толян, — сказал он ровным голосом, каким люди говорят «доброе утро». — Тормози.

Но фургон весил шесть тонн, а снаряд — полтора килограмма, и у шести тонн не было ни единого шанса выиграть этот спор.

Толян что-то сказал — может, спросил, зачем тормозить, — но слова уже потеряли вес, как теряют его все слова, когда в лобовом стекле вырастает снаряд. Сергей Андреевич не стал отвечать. Объяснять Толяну, что такое РПГ, было некогда: на это ушла бы вся оставшаяся жизнь.

Сергей Андреевич успел подумать о трёх вещах. Первое: мать, которая опять скажет «через пару лет». Второе: деньги в банках, которые так и останутся лежать, потому что завещание он так и не написал, — и, пожалуй, к лучшему, потому что написать завещание означало признать, что конец ближе, чем хотелось бы. Третье: Пельмень. Кто будет кормить кота?

Потом мир стал очень громким.

А потом — очень тихим.

Пролог. Тот, кому стало скучно

Люди никогда не творят добра, кроме как по необходимости.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Выписка из архива Адской Канцелярии. Дело № 4-4-77-Б

Тип события: несанкционированный призыв (классификация: самоубийственное). Инициатор: Вэйнон, 18 лет, маг иллюзий (категория: слабый), ученик знаменитого магистра (лицензия 77-Б-4). Объект призыва (фактический): один из князей Ада, круг третий; регистрационный номер [вымарано]; специализация: скука. Ход события: ритуал проведён с нарушениями (приложение 1, пункты 3, 17, 44, 91). Вместо запрошенного демона-накопителя малого ранга явился вышеуказанный князь. Причина: заявка обработана по принципу «кто свободен». Результат: заключён устный контракт «алмаз-накопитель в обмен на жизнь инициатора». Оплата произведена объектом, имеющим признаки овеществлённой иллюзии (срок действия: 2–3 минуты). Контракт считается нарушенным со стороны инициатора (статья 12, «хитрожопые»). Дальнейшее: инициатор провёл ритуал побега («Тысяча и один способ уйти», издание третье, стр. 444; примечание 4, мелкий шрифт: «душа покидает тело; тело остаётся»). Статус: душа инициатора — в розыске. Тело — свободно, пригодно к использованию. Заявка на душу-заместителя — в обработке. Исполнитель: агент [вымарано]. Печать: [вымарано]. Подпись: [вымарано].

Дальше в деле шло то, что агенты Канцелярии, люди сугубо деловые, называли «содержательная часть». Содержательная часть выглядела так:

Князю Ада было скучно.

Это была не та скука, которой скучают смертные, — смертным, в конце концов, всегда можно посоветовать сходить на войну или завести хобби. Это была скука вечности. Князь жил так долго, что помнил времена, когда ад только строился и был весь в лесах: ходили слухи, что из котельной доносится смех, а не крики, и первые грешники жаловались на сквозняки. Потом ад построили, обжили, заселили, и князь лично надзирал за всем этим — сначала с интересом, потом с привычкой, потом без всяких чувств, как надзирают за отоплением.

Он разрушал империи. Он коллекционировал их падения, как другие коллекционируют марки. Он знал имена тысячи героев, которых сломал, и имена их лошадей — по той простой причине, что лошади иногда были интереснее героев. Он был страшен, величествен и уважаем, и всё это уже давно не стоило того, чтобы ради этого садиться на трон.

Придворные демоны боялись его до дрожи, и это тоже приелось: когда тебя боятся все, страх становится таким же фоном, как шум вентиляции. Советники подавали советы, предсказуемые, как расписание. Пыточных дел мастера хвастались новыми изобретениями, а князь смотрел на них с тоской человека, который на двести седьмой раз понял, что колесо всё-таки не переизобрести.

На трон он не садился уже лет сто, а то и двести. Какая разница, откуда смотреть на вечность, которая всё равно не меняется: с трона, с подоконника или из-под стола. Трон стоял в углу тронного зала, как дорогой экспонат, который никто не решается выбросить, и придворные давно перестали замечать, что он пустует. Князь принимал доклады стоя, у окна, и это казалось всем настолько естественным, что никто не помнил, когда было иначе.

— Ваше адское величество, — сказал однажды обер-церемониймейстер, — может, устроить показательное истребление какого-нибудь королевства? Мы так давно не истребляли…

— Истребляли, — ответил князь, не открывая глаз. — В прошлый вторник.

— Ах да. Прошу прощения.

Князь вздохнул. Вечность была длинной, а развлечения — конечными. Он уже подумывал завести хобби — например, научиться играть на каком-нибудь инструменте, — когда почувствовал зов.

Зов был слабый. Очень слабый. Такой зов обычно посылают, когда хотят призвать кого-то маленького, послушного и недорогого: демона-накопителя, демона-исполнителя, демона на побегушках. Князь за последние десять тысяч лет проигнорировал примерно десять тысяч таких зовов. Этот зов он чуть не проигнорировал тоже.

Но зов был ещё и настойчивый. В нём чувствовалась та особенная тупость, которая бывает только у очень молодых и очень самоуверенных магов. Такая тупость, если честно, нравилась князю больше, чем мудрость. Мудрость не ошибается, а тупость развлекает.

— А, была не была, — сказал князь и ответил на зов.

Путешествие по призыву — это как ехать в лифте, который построил пьяный архитектор: то вверх, то вбок, то сквозь что-то, чего лучше не трогать. Князь ехал и развлекался, рассматривая чужие страхи, которые висели вдоль маршрута, как объявления. Страхи были стандартные: темнота, пауки, нищета, смерть, стоматолог. Князь отметил, что стоматолог идёт в комплекте с пауками, и одобрил это как удачный пакет.

Лифт прибыл. Князь шагнул в круг и огляделся.

Вэйнон, восемнадцати лет от роду, слабый маг иллюзий, стоял в центре ритуального зала и трясся.

Зал был хороший: каменный, с рунами на полу и на стенах, — таких в собственности магистра было три, и этот – самый дальний, пустовал с тех пор, как магия начала сбоить. Вэйнон выпросил у смотрителя ключи, пообещав не жечь свечи после полуночи. Руны были начерчены по книге, которую Вэйнон купил у человека, который уверял, что книга «та самая». Книга была «та самая» ровно в той степени, в какой вообще бывают «те самые» книги, купленные у человека на рынке.

Свечи горели. Круг был начерчен. Вэйнон был готов. Вэйнон вообще считал себя готовым ко всему — это было его главное заблуждение, и оно же было его главной движущей силой.

— Призываю, — сказал Вэйнон дрожащим голосом и пощёлкал пальцами, потому что в книге было написано «щелкнуть пальцами для концентрации». — Призываю демона силы, демона резерва, демона, который станет источником великой магии!..

Руны вспыхнули. Свечи заколебались. Вэйнон зажмурился, потому что в книге было написано «не зажмуриваться», — и тут в круге что-то произошло.

Сначала Вэйнон подумал, что всё идёт по плану: воздух в круге сгустился, запахло серой и старыми бумагами. Потом потолок зала, а зал был высокий, — потолок словно бы приподнялся, уступая дорогу. Потом в круге появился… кто-то.

Это был не демон-накопитель.

Накопители, как известно, выглядят как мешки с энергией: круглые, серые, покладистые. То, что появилось в круге, выглядело как человек — высокий, в тёмном сюртуке, с улыбкой человека, который знает то, чего вы не знаете, и которому весело оттого, что вы этого не знаете.

— Добрый вечер, — сказал человек в сюртуке, оглядывая зал с видом архитектора, зашедшего оценить чужую работу. — Уютно у вас. Свечи, руны… А это у вас что?

— Где? — пискнул Вэйнон.

— Вот тут, — человек указал на руну у своих ног. — Это не руна призыва. Это руна «не беспокоить». Вы её перепутали с руной «приходите, гости дорогие». Хотя, судя по результату, всё срослось.

— Вы… — Вэйнон сглотнул. — Вы не тот, кого я призывал.

— Да? А кого ты призывал?

— Слабого демона. С большим магическим резервом.

— Ну так я и есть слабый демон с большим магическим резервом, — любезно сказал князь. — Просто резерв у меня очень большой. А слабость я имитирую по праздникам. Сегодня как раз праздник — я решил, что не буду ничего делать.

Вэйнон понял, что умрёт. Это было не то осознание, которое приходит со временем, — это было мгновенное, физическое, как удар под дых. Он призывал демона-батарейку, а призвал кого-то, кто, судя по ауре, сам мог служить электростанцией для целого континента, — и был при этом в сюртуке и в хорошем настроении.

— Не бойся, — сказал князь, наблюдая за лицом мальчика с неподдельным интересом. — Мне давно не было так весело. Обычно меня призывают по делу: договориться, подписать, заложить душу. А ты просто ошибся. Это мило.

— Я… я не ошибся! — Вэйнон собрал остатки достоинства. — Я знал, что делаю! У меня всё под контролем!

— Ну да, — согласился князь. — Судя по рунам — да. Особенно вот эта, третья слева: это вообще руна «оплата картой». Я в восторге. Продолжай, мне интересно, чем кончится.

Вэйнон продолжил. Дальше было то, что князь потом назвал «самым занимательным вечером за последнее тысячелетие». Мальчик сначала попытался взять демона под контроль — у него не вышло. Потом попытался договориться — вышло немного лучше, потому что князю стало любопытно, что можно выторговать у мальчика, у которого нет ничего, кроме амбиций. Потом Вэйнон вспомнил про алмаз.

Алмаз был в кармане. Вэйнон украл его из кабинета учителя — знаменитого мага, у которого учился за взятку. Вэйнон считал, что это справедливый обмен: магистр всё равно богат, а алмаз-накопитель такого качества всё равно пропадает в шкатулке. Вэйнон вообще много чего считал справедливым — это был его способ не думать о том, что он просто вор.

— Вот, — сказал Вэйнон, протягивая алмаз дрожащей рукой. — Накопитель. Чистый. Очень дорогой. Возьмите, и мы в расчёте. Вы уходите, я остаюсь жить.

Князь взял алмаз. Покрутил. Посмотрел на свет. Алмаз был настоящий — Вэйнон хотя бы в этом не соврал: большой, прозрачный, с ровным внутренним свечением, какое бывает только у накопителей высшей пробы. Князь одобрительно хмыкнул: мальчик, оказывается, не только тупой, но и вороватый, а это редкое и ценное сочетание.

— Откуда он у тебя? — спросил князь.

— Из кабинета учителя. — Вэйнон приободрился, решив, что раз демон разговаривает, то, может быть, и не убьёт. — Он не заметит. У него таких много.

— Ты, я смотрю, человек широкой души, — сказал князь. — Воруешь у того, кто тебя кормит. Это, знаешь ли, даже не подлость. Это какая-то… особенная форма глупости. Она мне нравится.

— Так мы в расчёте?

Князь задумался. По-настоящему задумался — впервые за долгое время. Он мог, конечно, просто забрать алмаз и забрать душу мальчика — никто бы ему не помешал. Но это было бы скучно. А кроме того, был ещё один момент: контракты. Князь чтил контракты. Не потому, что был честным, — а потому, что за контрактами следила Адская Канцелярия, а связываться с Канцелярией не хотелось даже князю. «Хитрожопые получают по заслугам» — это был не лозунг. Это был регламент.

— Мы в расчёте, — сказал князь. — Алмаз — мне. Жизнь — тебе. Идёт?

— Идёт! — Вэйнон чуть не заплакал от счастья.

Князь взял алмаз, поклонился с изысканной иронией и шагнул обратно в круг. Вэйнон, дрожа, смотрел, как фигура в сюртуке тает в воздухе, как гаснут руны, как свечи выравниваются. И только когда зал снова стал просто залом, Вэйнон позволил себе выдохнуть.

Он не заметил, что его правая рука — та, что протягивала алмаз, — была пуста ещё до того, как князь взял «камень». Он не заметил, как в левой ладони, зажатой за спиной, появился настоящий алмаз-накопитель, тёплый и тяжёлый. Вэйнон вообще много чего не замечал — например, того, что его иллюзия, самая лучшая иллюзия в его жизни, продержится две-три минуты.

Алмаз в левой руке был настоящим. Иллюзия в правой — почти настоящей. Разница между «настоящим» и «почти настоящим» составляет ровно две с половиной минуты.

В тронном зале, куда вёл круг призыва, было тихо.

Князь стоял посреди зала, держа в руке то, что минуту назад было алмазом. Придворные демоны замерли: по опыту они знали, что когда князь стоит неподвижно и молчит, дальше обычно следует что-то очень громкое.

Алмаз в руке князя… истончился. Он не рассыпался и не почернел — он просто перестал быть, как перестаёт быть сон поутру. В руке князя осталась пустота, аккуратная, гладкая, хорошо освещённая.

Князь глянул на пустоту. Потом на свои пальцы. Потом снова на пустоту.

— Интересно, — сказал князь негромко.

Придворные поняли, что это плохо, и прижались к стенам. Когда князь говорит «интересно» тихим голосом, это хуже, чем когда он говорит «ярость» громким.

— Меня, — сказал князь, и в голосе его зазвенело что-то новое, — обманули. Меня. Князя. Третьего круга. Обманул мальчик. Слабыми иллюзиями. Которыми я ещё и восхитился.

В зале повисла тишина, готовая взорваться.

И князь рассмеялся.

Это был не тот смех, от которого рушатся стены. Это был смех человека, которому вечность вдруг снова показалась короткой. Придворные переглянулись: такого они не видели никогда. Князь смеялся долго, от души, держась за трон, а потом выпрямился, и глаза у него горели.

— Великолепно, — сказал князь. — Просто великолепно. Десять тысяч лет, и ни одна душа не рискнула меня обмануть. А тут мальчишка, у которого магии на три медяка, надул меня, как торговец на ярмарке. И знаете что? Мне понравилось.

Он сел на трон, и придворные снова переглянулись. Князь не занимал трон так давно, что даже демоны успели забыть, как он на нём выглядит, и никто не мог сказать, за сколько лет это случилось впервые.

— Подайте мне бланк, — сказал князь. — Жалоба в Адскую Канцелярию. Статья двенадцатая, «хитрожопые». Пусть знают: я тоже умею пользоваться их регламентом.

Бланк подали. Князь заполнил его с удовольствием человека, который наконец нашёл себе занятие по душе, и приложил к жалобе «вещественное доказательство» — описание пустоты в руке, составленное с любовью и деталями. Потом он закрыл глаза и улыбнулся.

— Побегай, мальчик, — сказал князь в тишину. — Побегай. Мне так давно не с кем было играть.

А Вэйнон в это время бежал.

Вернее, он стоял посреди ритуального зала, и у него не было сил бежать: ноги отказывали, сердце колотилось где-то в горле, а в голове крутилась одна и та же мысль — мысль, от которой холодело всё внутри.

Он обманул князя Ада.

Он, Вэйнон, слабый маг иллюзий, восемнадцати лет, обманул одного из князей Ада. Отдал ему иллюзию. Иллюзию, которая продержится… Вэйнон взглянул на часы. Две минуты. Может, три.

— Книга, — сказал Вэйнон вслух. — Книга. Там был ритуал. Ритуал побега от врагов и неприятностей. Точно был. Я видел. На четыреста сорок четвёртой странице.

Книга нашлась — «Тысяча и один способ уйти», издание третье, потрёпанная, с закладкой. Вэйнон раскрыл её на четырёста сорок четвёртой странице и прочитал заголовок: «Ритуал Побега от Врагов и Неприятностей. Надёжный. Проверенный. Безотказный».

— Безотказный, — повторил Вэйнон и принялся чертить.

Руны выходили кривые — руки тряслись, время шло, где-то там, за гранью, князь уже, наверное, смотрел на тающую пустоту в своей руке. Вэйнон чертил и приговаривал: «Быстрее, быстрее», — и не читал примечания. Примечание номер четыре было набрано мелким шрифтом внизу страницы, и мелкий шрифт, по обыкновению, таил главное. Вэйнон не читал мелкий шрифт. Вэйнон вообще не читал мелкий шрифт — это было его второе главное заблуждение, после «я готов ко всему».

Последняя руна легла на камень. Вэйнон встал в центр круга, закрыл глаза и произнёс слова, которые, как он надеялся, унесут его далеко-далеко, в какое-нибудь тихое место, где нет князей, нет долгов и нет демонов, которые возвращаются.

Слова сработали.

Ритуал был «безотказным» — в этом книга не соврала. Он сработал ровно так, как был задуман, и ровно так, как было написано в примечании номер четыре. Душа Вэйнона — та самая, за которую он только что так отчаянно торговался, — отделилась от тела, поднялась над кругом, посмотрела вниз и увидела то, чего никак не ожидала увидеть: своё собственное тело. Оно стояло в центре круга — целое, тёплое, дышащее. И пустое.

— Постойте, — сказала душа Вэйнона. — Это не то…

Но ритуал уже тащил её дальше, вверх и в сторону, туда, где, по расчётам книги, ждало «тихое место». Книга, как и большинство книг, слегка приукрашивала. Тихое место оказалось не тихим, но это Вэйнон узнает позже. А пока — пока тело его, оставшись в ритуальном зале, медленно осело на пол, и руны погасли, и свечи догорели, и зал наполнился тишиной.

Тело лежало и дышало.

В зале было тихо.

Где-то очень далеко, в канцелярии, о существовании которой смертные могли только догадываться, агент [вымарано] поставил штамп на деле № 4-4-77-Б.

— Свободная душа найдена, — сказал агент [вымарано] никому. — Доставка — немедленно.

И добавил, уже для протокола:

— Исполнитель: [вымарано].

Глава 1. Утро начинается с попугая

Нет ничего труднее, чем взяться за новое дело, ничего более рискованного, чем возглавить его, и ничего более сомнительного, чем судить о его успехе.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Потолок был незнакомый.

Сергей Андреевич Волков (если это был ещё он) смотрел на потолок и пытался понять, где он. Потолок был каменный, с тёмными разводами, какие оставляют свечи и годы, и на нём не было ни трещин привычного «его» потолка, ни люстры, которую он так и не заменил, потому что люстра — это уже обустройство, а обустройство — это признание, что живёшь здесь насовсем.

Вместо люстры на потолке были руны.

Сергей Андреевич моргнул. Руны не исчезли. Он моргнул ещё раз, потом медленно — очень медленно, как человек, который боится, что мир развалится от резкого движения, — сел.

Под ним был каменный пол. Вокруг — стены с рунами. В углу — догоревшие свечи, оплывшие, как старые свидетели. В центре пола — круг, начерченный чем-то, что пахло… Сергей Андреевич принюхался и не стал уточнять, чем.

Руки у него были чужие.

Он смотрел на свои руки — молодые, гладкие, без шрамов, без мозолей, без той старой метки на большом пальце, которую он носил с двадцати лет, — и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не давал имени уже лет тридцать. Паника. Настоящая, физическая, как тогда, в девяносто восьмом, когда земля под ногами решила стать вертикальной.

«Я умер, — подумал Сергей Андреевич. — Был взрыв. Стало громко. Потом тихо. Потом — это».

Он заставил себя дышать. Раз-два-три. Материалист не имеет права на истерику: у материалиста всегда есть объяснение, а если объяснения нет — значит, его просто ещё не нашли. Он попробовал найти объяснение. Получалось плохо.

Объяснение номер один: он в больнице, и это бред после взрыва. Но бред не бывает таким подробным: руны, свечи, камень — всё это имело запах, вес и текстуру. Объяснение номер два: он попал в плен, и его держат в ангаре, разрисованном под старину. Зачем? Кому нужен пожилой инкассатор, у которого нет ничего, кроме денег в трёх банках и кота, который и так его не уважает? Объяснение номер три не находилось, и это было хуже всего.

Он поднялся на ноги и чуть не упал: тело было другим. Легче, выше, с другими центрами тяжести — как если бы ему выдали новый автомат, к которому он не привык. Он постоял, привыкая, и оглядел зал.

Зал был большой, с высоким потолком, с рунами на стенах — ровными, аккуратными, явно выведенными чьей-то терпеливой рукой. У стены стоял каменный алтарь, а на алтаре — медное блюдо, отполированное до зеркального блеска.

Отражение смотрело на него из блюда.

Отражение было юношей лет восемнадцати: светлые волосы, гладкое лицо, испуганные глаза. Сергей Андреевич наклонился ближе. Юноша наклонился тоже. Сергей Андреевич поднял бровь — юноша поднял бровь. Сергей Андреевич медленно выдохнул и сказал вслух то, что думал:

— Ну и кто ты такой?

Юноша в блюде пошевелил губами, повторяя вопрос. Ответа в нём не было. Ответа не было нигде.

— Это не я, — сказал Сергей Андреевич отражению. — Я — это я. У меня морщины. У меня шрам на брови. У меня спина, которая ноет к дождю. А это — какой-то мальчик, который смотрит на меня так, будто я его съем.

Мальчик в блюде смотрел испуганно, но не ел.

И тут в нагрудном кармане жилетки, надетой на этом чужом теле, что-то шевельнулось.

Сергей Андреевич замер. Шевельнулось снова. Потом из кармана высунулась маленькая голова — зелёная, с чёрным клювом, и посмотрела на него с выражением глубокого недовольства.

— Наконец-то, — сказала голова. — Ты очнулся. Я голоден.

Сергей Андреевич не ответил. Он смотрел на говорящую птичью голову и перебирал объяснения. Объяснение номер один (бред) снова показалось самым привлекательным. Но бред, как уже было замечено, пахнет не камнем.

— Ты кто? — спросил Сергей Андреевич.

— Я? — Голова полностью вылезла из кармана, и Сергей Андреевич увидел, что это небольшой волнистый попугай: зелёный, с жёлтой грудкой и нахальными глазами. — Я голодный. Это не ответ на вопрос «кто ты», но это самый важный ответ на свете.

— Ты говорящий.

— Ты тоже, — заметил попугай. — И, кстати, у тебя это хуже получается. Ты разговариваешь так, будто тебе платят за каждое слово, а мне — бесплатно.

Раньше утро начиналось с кота, подумал Сергей Андреевич, глядя на попугая. Теперь, видимо, будет начинаться с попугая. Ассортимент улучшается, а толку — как с кота.

— Так, — сказал Сергей Андреевич, собираясь с мыслями. — Давай по порядку. Я проснулся в чужом теле. В чужом помещении. Передо мной говорящий попугай. Вопрос: это нормально?

— Для этого мира — да, — сказал попугай. — Ну, не для всего мира. Для этой части — вполне. В других частях вместо попугаев бывают… не будем о грустном. Ты меня покормишь?

— Чем?

— Чем-нибудь. Чем обычно. Чем кормил раньше.

— Я тебя раньше не кормил, — сказал Сергей Андреевич. — Я тебя впервые вижу.

Попугай замер. Посмотрел на него внимательно, с интересом, как смотрят на часы, которые вдруг пошли назад.

— Вот это новости, — сказал попугай. — А я-то думал, ты просто злой. Оказывается, ты ещё и с памятью того… — Он почистил клюв. — Ладно. Не моё дело. Моё дело — чтобы меня кормили. У тебя в кармане, надо сказать, крошки. Судя по запаху — мои.

Сергей Андреевич машинально сунул руку в карман. Там, кроме крошек, не было ничего: ни денег, ни документов, ни ключей, только крошки и пыль. Он высыпал крошки на ладонь. Попугай деловито перебрался к нему на запястье и принялся клевать, поглядывая на Сергея Андреевича одним глазом.

— Слушай, — сказал Сергей Андреевич, — а ты не знаешь, что здесь произошло? Я очнулся в зале с рунами. Свечи догорели. Круг начерчен. Похоже на… — Он хотел сказать «ритуал», но слово застряло в горле: материалист не верит в ритуалы, а улики — вещь упрямая.

— На что похоже? — спросил попугай с набитым клювом.

— На то, что здесь кого-то вызывали, — сказал Сергей Андреевич. — Или что-то.

— А, — сказал попугай. — Ну, ты бы знал лучше меня. Ты же здесь был.

— Я здесь был?

— Ну да. Это же твой… — Попугай запнулся. — Это же твой зал. Твой круг. Твои свечи. Ты сам всё это устроил, а потом… — Он запнулся снова, уже подозрительно. — А потом ты лёг спать. Видимо, ритуал тебя утомил.

— Я не устраивал никаких ритуалов, — сказал Сергей Андреевич. — Я инкассатор. Я вёз деньги. Было громко. Потом тихо. Потом я здесь.

Попугай дожевал крошки и перебрался ему на плечо, как на насест. С плеча он смотрел на Сергея Андреевича с высоты, которая, по мнению попугая, давала ему право на менторский тон.

— Ну, — сказал попугай, — либо ты врёшь, либо у тебя поехала крыша, либо ты — не тот, за кого себя выдаёшь. И знаешь, что мне в тебе нравится? То, что мне всё равно. Я попугай. У меня одна забота — завтрак. И обед. И ужин. Если ты будешь меня кормить — я буду твой попугай. Если нет — я буду чей-нибудь ещё. Я гибкий.

— А если я спрошу, кто ты такой и что ты делаешь в моём кармане? — спросил Сергей Андреевич.

Попугай замер. Потом медленно повернул голову, глянул на него круглым глазом и сказал с идеальной, недетской серьёзностью:

— Я не понимаю вопроса.

— Ты только что…

— Я не понимаю вопроса, — повторил попугай. — Какой контракт? Какие контракты? Я — птица. Я ем семечки. Семечки — это не контракт. Хотя… семечки — это, можно сказать, контракт между мной и тем, кто их насыпал. Но я не об этом. Я вообще ни о чём. Я пустой. Я порожний. Спроси меня лучше про погоду.

Сергей Андреевич хотел надавить, но тут в голове что-то щёлкнуло, и его накрыло.

Это было похоже на то, как если бы в его череп начали загружать чужие файлы: чужие, но почему-то читающиеся. Имя: Вэйнон. Прозвище: Дюк — «так меня зовут все, кто меня знает». Возраст: восемнадцать. Род занятий: маг. Специализация: иллюзии. Степень: слабый. Очень слабый. «Слабый, но амбициозный», — поправила память, и в этом уточнении Сергею Андреевичу послышалось что-то до боли знакомое. Учитель: знаменитый магистр, у которого Дюк учится за… за что? Память споткнулась. За что-то блестящее. За что-то, что было в кармане. Что-то, чего теперь в кармане нет.

А потом накатила волна страха — не его, чужого, но такого плотного, что у Сергея Андреевича перехватило горло. Страх был не про смерть. Смерть он знал. Этот страх был про то, что он сделал. Что-то ужасное. Что-то такое, после чего нельзя оставаться на месте. Что-то, за чем идут.

Страх отступил так же внезапно, как накатил, оставив после себя противный осадок, и вопрос, на который у Сергея Андреевича не было ответа: что сделал этот мальчик, чьё тело он теперь носит?

— Эй, — сказал попугай с плеча. — Ты как? Ты побелел. Хотя, погоди, ты и так белый. Ты сильнее побелел. Это впечатляет, учитывая, что ты уже белый.

— Замолчи, — сказал Сергей Андреевич.

— Молчу, — сказал попугай. — Но если ты сейчас грохнешься в обморок, имей в виду: я тебя не подниму. Я маленький.

Сергей Андреевич не грохнулся. Он сел на пол — сознательно, контролируемо, и принялся раскладывать по полочкам то, что знал. Это было его ремесло: раскладывать по полочкам, когда вокруг стреляют.

Итак. Он умер и теперь носит тело восемнадцатилетнего мага Вэйнона по прозвищу Дюк, который сбежал от чего-то настолько страшного, что даже воспоминания боятся об этом думать. Рядом — говорящий попугай, который знает больше, чем говорит, и говорит меньше, чем знает.

Попугай тем временем выудил из складки жилетки припрятанную крошку и поперхнулся, подтвердив тем самым: мир, в котором всё это возможно, существует.

Сергей Андреевич закрыл глаза и потёр виски. Память — уже не его, но теперь и его тоже — услужливо подкинула сводку. Мир магии, и магия в нём болеет. Сбоит, как старый телевизор: то покажет, то нет, то покажет половину. Люди всё чаще идут к тем, кто делает работу гарантированно. Единственное, что работает без сбоев, — контракты.

Сергей Андреевич открыл глаза. Контракты. Слово было знакомое — он полжизни подписывал контракты, которые потом пытались не выполнять. Но здесь, по словам памяти, всё было иначе: здесь контракты выполнялись по букве, и за этим следила… Канцелярия. Адская Канцелярия. Организация, которую никто не видел, но которая видела всех. «Хитрожопые получают по заслугам», — услужливо подсказала память, и Сергей Андреевич впервые за долгое время почувствовал нечто вроде профессионального уважения.

А признак контракта — фамильяр. Полуматериальное существо, которое живёт рядом с хозяином и выглядит как маленький зверёк.

Сергей Андреевич медленно повернул голову и взглянул на попугая, который в этот момент пытался достать клювом крошку из складки жилетки.

— Так, — сказал Сергей Андреевич. — Ты — фамильяр.

— Я — птица, — сказал попугай, не оборачиваясь. — Я ем. Я сплю. Я, если что, умею свистеть. Свистеть — это моё.

— Фамильяр — признак контракта, — продолжил Сергей Андреевич, как будто не слышал. — Контракт — это обязательство. Обязательство — это то, что надо выполнить. А если не выполнить — «хитрожопые получают по заслугам».

— Надо выполнить, — повторил попугай, пробуя слово на клюв, как пробуют зерно. — Хорошее слово. Твёрдое. Наверное, твоё любимое.

— Красиво говоришь, — сказал попугай. — Прямо цитируешь кого-то.

— Я цитирую мир, — сказал Сергей Андреевич. — Который я, судя по всему, теперь обязан понять, потому что жить в нём — это как работать на новом объекте: сначала изучаешь обстановку, потом действуешь.

— О, — сказал попугай. — Ты ещё и действовать собираешься? Я думал, ты просто очнёшься и полежишь.

— Я инкассатор, — сказал Сергей Андреевич. — До этого тридцать лет проработал в местах, где полежать — значит не проснуться.

— Ну, ты же умер, — напомнил попугай. — Тебе теперь можно полежать.

Сергей Андреевич не нашёлся с ответом, и попугай, почувствовав преимущество, развил успех:

— Так, слушай. Я, конечно, птица без имени, но птица наблюдательная. Ты — не Вэйнон. Это видно по тому, как ты смотришь на руны: как на бухгалтерскую отчётность. Вэйнон смотрел на руны как на… ну, как на шанс. У тебя нет его походки, нет его запаха — хотя, погоди, запах у тебя теперь тот же. В общем, ты — не он, и я не знаю, что с этим делать, но я знаю, что мне надо есть. А есть мне надо регулярно. Так что предлагаю сделку: я делаю вид, что ничего не заметил, ты меня кормишь. Идёт?

— Идёт, — сказал Сергей Андреевич. — Но сначала ответь на один вопрос.

— Я не понимаю вопроса, — быстро сказал попугай.

— Я его ещё не задал.

— Я не понимаю и будущего вопроса.

Сергей Андреевич вздохнул. Попугай был неуязвим. Попугай был неуязвим так, как бывают неуязвимы только те, кому терять нечего, кроме обеда.

— Ладно, — сказал Сергей Андреевич. — Тогда скажи хотя бы: что мне делать дальше? Я в чужом теле, в чужом мире, в зале с рунами. У меня нет денег, нет документов, нет оружия. Есть ты. Это негусто.

— Ну, — сказал попугай, — во-первых, у тебя есть я. Во-вторых, у тебя есть этот зал. В-третьих, у тебя есть ты. В смысле — Вэйнон. В смысле — его жизнь. Его учёба. Его учитель. Его… — попугай запнулся, — …его прошлое. Которое гуляет где-то рядом.

— Что значит «гуляет»?

— То и значит. Ты же не думаешь, что Вэйнон просто взял и исчез? У таких, как он, всё бывает с последствиями. И последствия эти, — попугай понизил голос до шёпота, — имеют свойство возвращаться.

— Откуда ты знаешь? — спросил Сергей Андреевич.

— Я птица, — сказал попугай. — Я всё вижу с высоты.

В этот момент за дверью зала послышались шаги.

Шаги были тяжёлые, уверенные, хозяйские — так ходят люди, которые знают, что дверь откроется именно им. Сергей Андреевич мгновенно встал, отряхнул жилетку, поправил воротник — старые рефлексы сработали раньше, чем он успел подумать, зачем он это делает. Попугай юркнул обратно в карман и оттуда, из-за лацкана, прошептал:

— Слушай сюда, новенький. Раз ты теперь — он, то будь им. Хотя бы первые пять минут. Потому что если они поймут, что ты — не он, у нас обоих будут большие неприятности.

— Это кто — «они»? — шёпотом спросил Сергей Андреевич.

— А я откуда знаю? — прошептал попугай. — Я же птица. Но судя по шагам — это кто-то, кому ты… кому он… — Попугай помолчал. — Короче. Кому-то, кому мы оба очень нужны. Либо чтобы накормить, либо чтобы… — Он не договорил.

Шаги остановились у двери.

В дверь постучали.

Сергей Андреевич перевёл взгляд на дверь. Двери, как известно, не смотрят, но Сергей Андреевич всё равно почувствовал, что смотрят именно на него.

— Входите, — сказал он голосом, который, как он надеялся, звучал как голос человека, который здесь хозяин.

Дверь начала открываться.

Глава 2. В шляпе кто-то есть

Так как люди — существа простые и подчиняются необходимости, то тот, кто обманывает, всегда найдёт того, кто даст себя обмануть.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Дверь открылась.

За дверью стоял старик — сутулый, с метлой наперевес, в фартуке, испачканном чем-то, что могло быть воском, а могло быть и чем-то похуже. Он глянул на Сергея Андреевича — точнее, на юношу в жилетке, — и лицо у него сделалось такое, будто он увидел привидение. Что, учитывая обстоятельства, было недалеко от истины.

— Господин… Дюк? — сказал старик. — Живой?

— Насколько мне известно, — осторожно ответил Сергей Андреевич. — А вы кто?

— Я-то? — Старик обиделся. — Я-то — смотритель этого зала, вот кто. Я вас пускал, я вам ключи давал, я за вас перед магистром головой отвечал… — Он запнулся, сообразив, что это сейчас, наверное, не самая важная тема. — Господин Дюк, вас третий день ищут! Магистр дважды присылал! Весь дом на ушах, а вы тут… — Он оглядел зал с догоревшими свечами и кругом на полу, и глаза у него стали круглыми. — А это что?

— Это? — Сергей Андреевич взглянул на круг. — Это… ритуал. Я тут… медитировал.

— Медитировали?

— Медитировал. — Сергей Андреевич кивнул с уверенностью человека, который только что придумал слово «медитация» и теперь проверял, как оно звучит. — Глубокая медитация. С полным отключением сознания. Три дня.

Старик смотрел на него с сомнением. Сомнение было у него профессиональное: смотритель залов для ритуалов видел многое, и «трёхдневная медитация с выключением сознания» в его личном реестре чудес занимала место сразу после «самоубийственного призыва».

— Ну, — сказал он наконец, — раз живой — значит, медитация удалась. Одевайтесь, господин Дюк. Магистр велел, чтобы вы явились, как только вас найдут. И… — старик понизил голос, — …вы бы шляпу надели. На вас лица нет.

Шляпа нашлась на алтаре, рядом с медным блюдом. Шляпа была хорошая: широкополая, тёмная, с лентой — такая, какие носят люди, которые хотят выглядеть старше и серьёзнее. Сергей Андреевич взял её, повертел, надел.

И из шляпы кто-то сказал:

— Гражданин, у вас неправильно надет головной убор.

Сергей Андреевич снял шляпу. В шляпе, на подкладке, висела летучая мышь — маленькая, бурая, с ушами, торчащими в стороны, как два флажка. Она смотрела на него снизу вверх с выражением глубокой озабоченности.

— Простите? — сказал Сергей Андреевич.

— Я говорю: неправильно надето, — повторила мышь голосом человека, который привык, что его слушают с первого раза. — Лента должна быть сзади. У вас она спереди. Это нарушение. Пункт двенадцатый, подпункт «б».

— Ты… — Сергей Андреевич перевёл взгляд на мышь, потом на попугая, который высунулся из кармана жилетки и с интересом наблюдал за происходящим. — Ты тоже говорящий?

— Я — не говорящий, — сказала мышь. — Я — должностное лицо.

— Это он так шутит, — вставил попугай. — У него юмор такой. Канцелярский. Если он вам скажет «приятного дня» — бегите.

Мышь посмотрела на попугая с холодным превосходством существа, которое никогда не опаздывает на обед, потому что у него нет обеда, а есть график.

— Гражданин попугай, — сказала мышь, — напоминаю: ваши показания зафиксированы. Вы дали их добровольно. Подтверждать или оспаривать будете при необходимости, в установленном порядке.

— Какие показания? — возмутился попугай. — Я ничего не показывал! Я птица!

— Все птицы так говорят, — заметила мышь. — До первого допроса.

Сергей Андреевич сел на алтарь — ноги снова отказали, и на этот раз он даже не удивился. Он сидел и смотрел на двух говорящих животных, и в голове у него методично складывалось новое уравнение: одна говорящая птица — странно. Две говорящих (птица и мышь) это уже система. А система, как известно, означает, что за ней кто-то стоит.

— Так, — сказал Сергей Андреевич. — Ты — фамильяр?

— Я — фамильяр, — важно подтвердила мышь. — Фамильяр второго разряда. Специализация: контроль и учёт.

— Учёт чего?

— Всего, гражданин. Всего, что положено учитывать.

— И что положено учитывать?

— То, что указано в инструкции. — Мышь достала откуда-то бумажку. Настоящую бумажку, сложенную вчетверо. — Вот. Инструкция номер семь. Зачитаю кратко.

— А подробно?

— Подробно — в инструкции номер восемь. Но до неё нужно дорасти.

Попугай фыркнул. Мышь не обратила внимания: мышь вообще умела не обращать внимания, это была её профессия.

— Гражданин, — сказала мышь, пряча бумажку, — я вынуждена сообщить: по моим данным, у вас три дня назад закончился срок… — она заглянула в бумажку, — …всего. Срок всего.

Попугай потянулся клювом к бумажке. Мышь, не глядя, убрала её за спину.

— Гражданин попугай, — сказала она, — за попытку ознакомления с внутренним документом — предупреждение. Первое.

— Я почитать хотел, — обиделся попугай. — Я грамотный.

— Тем более, — отрезала мышь. — Грамотные читают быстрее.

— Чего «всего»?

— Всего. — Мышь глянула на него многозначительно. — Я не вправе разглашать подробности. Это внутренний документ. Но вам следует знать: по всем пунктам — просрочка. И, — мышь сделала паузу, — есть ещё один момент.

— Какой?

— У вас в шляпе, — сказала мышь, — неправильно надет головной убор.

— Это ты уже говорила.

— Я повторяю, потому что вы не исправили. Я — система напоминаний. — Мышь вздохнула, как вздыхают над безнадёжным учеником. — Гражданин, я работаю с вами давно. И за всё это время вы не выполнили ни одного пункта с первого раза.

— «Работаете со мной»? — переспросил Сергей Андреевич. — Мы только что познакомились.

Мышь посмотрела на него. Потом в бумажку. Потом снова на него. Потом, очень медленно, сложила бумажку и спрятала.

— Гражданин, — сказала мышь, — фиксирую: вы отрицаете факт нашего знакомства. Это… необычно.

— Я вообще много чего отрицаю, — сказал Сергей Андреевич. — Например, я отрицаю, что я маг. Отрицаю, что умею колдовать. Отрицаю, что знаю, зачем в этом зале рисовали круг.

Мышь долго смотрела на него. Потом сказала:

— Вы отрицаете, что вы маг?

— Отрицаю.

— Гражданин, — сказала мышь, — а это что?

Она махнула лапкой в сторону, и Сергей Андреевич посмотрел туда, куда она указывала.

Рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, стоял он сам.

Точнее — стояла его копия: тот же юноша в жилетке, та же шляпа, то же лицо с тем же выражением растерянности. Копия подняла руку. Сергей Андреевич поднял руку. Копия наклонила голову. Сергей Андреевич наклонил голову. Копия выглядела так, будто её только что тоже разбудили в чужом теле.

— Это… — сказал Сергей Андреевич.

— Это вы, — сказала мышь. — Копия. Слабая, нестабильная, срок жизни — полминуты. Но, гражданин, это — магия. Иллюзия. Ваша специализация.

— Я не делал!

— Делали, — сказала мышь. — Неосознанно. От расстройства чувств. Это, кстати, пункт триста четыре: «самокопирование без разрешения». Но, учитывая обстоятельства… — мышь посмотрела в бумажку, — …протокол не составляю.

Копия тем временем начала таять — сначала руки, потом края, потом вся, как сон поутру. Через полминуты от неё не осталось ничего, кроме лёгкого удивления в воздухе.

Сергей Андреевич стоял и смотрел на пустое место, где только что стоял он сам, и в голове у него тихо, но настойчиво ломалось то, что он строил тридцать лет: мировоззрение.

— Это… — начал он. — Это фокус. Оптика. Я читал про оптические иллюзии. Там… — Он махнул рукой. — Там зеркала. Преломление. Углы.

— Да-да, — сказал попугай. — Оптические иллюзии. Которые делаются магией. Ты в новом мире, приятель. Здесь оптику не читают. Здесь её творят.

— Магии не существует, — сказал Сергей Андреевич твёрдо. — Я в это не верю.

— Гражданин, — сказала мышь, — вы только что создали собственного двойника. Лично. Из воздуха. Если вы в это не верите — это ваши личные трудности, но двойник, заметьте, был. Показания свидетелей зафиксированы: попугай, смотритель… — она запнулась, — …хотя смотритель ещё не видел. Но увидит.

— Смотритель, — спохватился Сергей Андреевич. — Смотритель! Он же ждёт!

Он схватил шляпу, нахлобучил её — лента снова оказалась спереди, и мышь обречённо вздохнула, — и вышел из зала, оставив круг с рунами догорать в одиночестве.

Смотритель ждал в коридоре, прислонившись к стене. Увидев Дюка, он оживился:

— Ну что, готовы, господин Дюк? Пойдёмте, я вас провожу. Тут недалеко, через площадь.

— Через площадь, — повторил Сергей Андреевич, выходя следом за стариком на улицу, и остановился.

Город был… другой.

Дома были каменные, с черепичными крышами, как на старых гравюрах, но над дверями висели не вывески, а светящиеся руны: красные — у мясника, зелёные — у аптекаря, синие — у заведения с вывеской «Гадалка. Предсказания. Возврат при ошибке». По мостовой катили экипажи, но лошадей в упряжках было мало: половину тянули… Сергей Андреевич прищурился. Половину экипажей тянули большие ящеры с ленивыми мордами, которые двигались с достоинством существ, знающих, что их всё равно никто не заменит.

На углу торговка продавала пирожки из тележки, и над тележкой висела руна, которая, судя по запаху, должна была обозначать «горячо», но мигала, как старый фонарь: то горела, то гасла, то горела снова. Магия, вспомнил Сергей Андреевич слова из чужой памяти, в этом мире болеет.

— Руна-то мигает, — заметил он смотрителю.

— А, — махнул рукой старик. — Это у всех так. Магия нынче — что старуха: то работает, то нет. Вон у аптекаря в прошлом месяце заклинание свежести сбоило — три дня молоко не портилось. Люди даже испугались: думали, новая мода.

Сергей Андреевич кивнул, как кивают, когда не знают, что ответить, но хотят, чтобы тебя не считали чужаком. Мысль о том, что он — чужак, была неприятной, поэтому он не стал о ней думать, а вместо этого спросил:

— А магистр… он какой?

— Какой? — Смотритель задумался, что для него было делом непривычным и потому долгим. — Магистр Корнелий Штерн — это… — Он поднял палец, подбирая слово, и нашёл его: — …это магистр. Самый знаменитый в округе. А может, и не в округе. Про него говорят: «сам Штерн». И когда так говорят, сразу понятно, про кого.

— И он сердится?

— Магистр Штерн не сердится, господин Дюк. Магистр Штерн… — смотритель понизил голос, — …фиксирует. У него книга такая есть. Он туда записывает. И когда накапливается достаточно записей, он их… — старик сделал жест, очень похожий на затягивание петли, — …закрывает.

— Закрывает?

— Ну да. Счета, — сказал смотритель и, сообразив, что сказал лишнего, зашагал быстрее.

Из шляпы раздалось деликатное покашливание.

— Гражданин, — сказала мышь, — хочу заметить: в вашей биографии, в разделе «ученичество», числится… — шорох бумажки, — …некоторое количество долгов. Малых, но учитываемых.

— Долгов?

— Учебных. Несданных заклинаний. Невыполненных упражнений. Просроченных домашних… — мышь заглянула в бумажку, — …работ. Двадцать три штуки.

— Двадцать три?

— Двадцать три, — подтвердила мышь. — Это, конечно, не «срок всего». Но для начала — неплохо.

— Слушай, ты, должностное лицо, — сказал Сергей Андреевич тихо, — а что за «срок всего»? Что у меня, по твоим бумажкам, истекло?

Мышь помолчала. Потом сказала:

— Гражданин, я — фамильяр второго разряда. Специализация: контроль и учёт. Я не имею права разглашать сведения, относящиеся к… — она замялась, — …к другим ведомствам.

— К другим ведомствам? — переспросил Сергей Андреевич.

— Я сказала — к сведениям. К сведениям, относящимся к другим… — Мышь зашуршала бумажкой. — Гражданин, я фиксирую: разговор окончен по техническим причинам. Приятного дня.

— Ты сказала «приятного дня»! — возмутился из кармана попугай. — Я же говорил: бегите!

— Гражданин попугай, ваши показания зафиксированы, — отозвалась мышь. — В третий раз.

— Да пожалуйста! У меня показаний много! Я птица болтливая, у меня показаний на весь отдел хватит!

Сергей Андреевич шёл, слушал, как переругиваются его фамильяры, и думал. Думал он о том, что утро начиналось с кота, продолжилось попугаем, а теперь в его жизни появилась ещё и мышь с бумажками. И что где-то там, впереди, его ждёт человек, которого называют «сам Штерн», у которого есть книга для записей и привычка закрывать счета.

«Инкассатор, — подумал Сергей Андреевич. — Тридцать лет таскал на себе чужую войну, последние годы — чужие деньги. Теперь, видимо, буду разбираться с чужими долгами. Ассортимент улучшается».

Дом магистра оказался большим, трёхэтажным, с башенкой, на которой висел флюгер в виде совы. Сова, заметил Сергей Андреевич, крутилась против ветра — то ли флюгер был сломан, то ли заколдован, то ли просто издевался. У крыльца стояли два экипажа — значит, у магистра гости.

Смотритель остановился у ворот, снял шапку и сказал:

— Дальше я не пойду, господин Дюк. Мне на западное крыло, там зал для медитаций… — Он запнулся, вспомнив, что слово «медитация» теперь в этом доме, наверное, будет ругательным, — …в общем, на западное крыло. А вы идите. Магистр ждёт. И… — старик помялся, — …господин Дюк. Вы это… вы бы не помирали больше. У нас тут от этого шум.

Сергей Андреевич кивнул и пошёл к двери.

Дверь открылась раньше, чем он успел постучать.

На пороге стоял человек. Высокий, седой, с лицом, которое за долгую жизнь привыкло не выражать ничего, кроме того, что считало нужным. На нём был тёмный сюртук — Сергей Андреевич отметил, что сюртуки в этом мире, судя по всему, в моде у всех, у кого есть власть, — и в руках у него была книга. Книга была открыта.

— Вэйнон, — сказал человек. — Ты опоздал. На три дня.

— Я… — начал Сергей Андреевич.

— Ты опоздал, — повторил человек, и в голосе его не было ни злости, ни удивления — одна констатация, как у прибора учёта, — …и у тебя неправильно надет головной убор.

Сергей Андреевич машинально поправил шляпу. Из шляпы послышался облегчённый вздох мыши. Из кармана — сдавленный смешок попугая.

— Пройдём в кабинет, — сказал магистр Корнелий Штерн и посторонился, пропуская его в дом. — У нас с тобой разговор.

Он шагнул, потом остановился, посмотрел на Дюка — внимательно, как смотрят на документ, в котором одна цифра не сходится, — и добавил:

— И, Вэйнон… Ты выглядишь иначе. Словно в тебе кто-то другой.

И пошёл вперёд, не оборачиваясь, оставив Сергея Андреевича стоять на пороге с двумя фамильярами, одним «сроком всего» и двадцатью тремя несданными работами.

— Ну, — сказал попугай из кармана. — Заходи. Не стой. Он, между прочим, фиксирует.

Глава 3. Левый сапог скрипит

Люди судят по виду: увидеть дано всем, а потрогать руками — немногим.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Кабинет магистра Штерна оказался… обычным.

Сергей Андреевич, ожидавший пещеры с черепами или хотя бы зала с хрустальными шарами, увидел кабинет: стол, кресла, книжные шкафы, на столе — та самая книга для записей и чернильница. В углу стояла шкатулка, и Сергей Андреевич машинально оценил её, как оценивал сейфы всю свою жизнь: замок простой, а сама шкатулка… пульсировала. Слабо. Как будто ей было скучно.

— Садись, — сказал Штерн, указывая на кресло.

Сергей Андреевич сел. Кресло оказалось удобным — Сергей Андреевич недоверчиво поёрзал: удобная мебель в кабинете начальства всегда подозрительна.

— Вэйнон, — начал Штерн, открывая книгу. — Я не буду спрашивать, где ты был. Меня это не интересует. Меня интересует другое: что ты теперь будешь делать.

— Учиться, — сказал Сергей Андреевич первое, что пришло в голову.

— Учиться, — повторил Штерн, записывая. — Хорошо. Это новость. Потому что раньше ты не учился. Ты делал вид, что учишься. Это разные вещи, и в моей книге они записаны в разные колонки.

— А я… — Сергей Андреевич помолчал. — А я, значит, делал вид?

— Делал. — Штерн поднял на него глаза. — Ты, Вэйнон, поступал в ученики за… — он сделал паузу, — …за определённое вознаграждение. Я это знал. Я это записал. Но я рассчитывал, что хотя бы после этого ты начнёшь учиться. Я ошибся. Это тоже записано.

Сергей Андреевич почувствовал, как под ложечкой засосало: «вознаграждение». Алмаз. Память Вэйнона услужливо подсунула картинку: блестящий камень в шкатулке, руки магистра, холодное «принято». Значит, вот как Дюк сюда попал. Заплатил. Сергей Андреевич машинально проверил сделку, как проверял фальшивые платёжки: всё на месте, всё сходится — значит, фальшивка. А потом украл обратно то, чем заплатил? Память снова споткнулась, и Сергей Андреевич не стал её торопить: некоторые вещи лучше узнавать постепенно.

— Покажи что-нибудь, — сказал Штерн.

— Что?

— Любое заклинание. Любое. Я хочу посмотреть, чему ты научился, пока делал вид, что учишься.

Сергей Андреевич замер. Заклинание. Он — инкассатор. Он умеет считать деньги, открывать бронированные двери и замечать дымный след за полсекунды. Заклинаний в этом списке не было.

— Я… — начал он.

— Покажи, — повторил Штерн. — Или я запишу в книгу: «не может показать ничего».

— Я могу, — сказал Сергей Андреевич и сам удивился, откуда в нём взялась эта уверенность.

Он поднял руку — просто чтобы что-то сделать, — и подумал: «Ну, хоть что-нибудь. Чашку чая. Хоть что-то».

И на столе у Штерна, рядом с чернильницей, возникла чашка чая.

Настоящая. Горячая. С паром. Сергей Андреевич смотрел на неё, Штерн смотрел на неё, чашка смотрела на них обоих выпуклым боком. Пар поднимался ровной струйкой, как будто чашка занималась этим всю жизнь.

— Хм, — сказал Штерн.

Он взял чашку, понюхал. Потом отхлебнул. Потом поставил обратно и глянул на Сергея Андреевича долгим взглядом, от которого захотелось немедленно признаться во всех грехах, включая те, которых не было.

— Чай, — сказал Штерн. — С мятой. — Он полистал книгу. — У тебя никогда не получались материальные иллюзии. У тебя получались только зрительные. И то — плохо. А тут — чашка. С мятой. Записываю: «прогресс».

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич.

— Не за что, — сказал Штерн. — Это не комплимент. Это наблюдение. — Он закрыл книгу. — Теперь о деле. Сегодня у меня гости. Граф Олдридж с дочерью. Ты будешь присутствовать.

— Зачем?

— Затем, что ты — мой ученик. Ученики присутствуют. Это этикет.

— А если я не умею этикет? — спросил Сергей Андреевич.

— Научишься, — сказал Штерн. — К обеду. Если ты опозоришь меня, Вэйнон, — он открыл книгу и погладил страницу, — я закрою твой счёт. В буквальном смысле. У тебя их и так… — он полистал, — …многовато.

— Сколько?

— Двадцать три, — сказал Штерн. — Несданных работ. Плюс… — он посмотрел в книгу внимательнее, — …кое-что ещё. Но это уже не моя колонка.

— А чья? — спросил Сергей Андреевич.

— Не моя, — повторил Штерн и закрыл книгу. — Иди одеваться. Камердинер поможет. И, Вэйнон… — он взглянул на Дюка тем же взглядом, каким смотрел на чашку с мятой: — Постарайся сегодня быть тем, кем ты притворяешься. У тебя неплохо получается. Записал бы, но не в эту книгу.

Камердинер оказался человеком молчаливым и деловитым, как хорошо отлаженный механизм. Он выдал Дюку одежду — тёмную, с серебряными пуговицами, — и принялся приводить его в порядок с той методичностью, с какой Сергей Андреевич когда-то чистил оружие.

— Сапоги, — сказал камердинер, ставя перед ним пару. — Левый, сударь, у вас скрипит. Прикажете заменить?

— Ничего, — сказал Сергей Андреевич. — Я привык. У меня всё скрипит.

Он натянул левый сапог.

И из сапога раздался голос:

— Ну привет. Давно не виделись.

Сергей Андреевич замер с ногой в сапоге. Из голенища, лениво потягиваясь, выползла ящерица — серая, с полосой на спине, с глазами человека, который уже всё видел и больше не удивляется.

— Ты кто? — спросил Сергей Андреевич.

— Я? — Ящерица зевнула. — Я — контракт.

— Что?!

— Контракт, — повторила ящерица. — А ты думал, я просто так в сапоге живу? Для тепла? Нет. Я — фамильяр. Третий разряд. Специализация: напоминание о смертности.

— О чём?

— О том, что всё кончится, — сказала ящерица. — Полезная специализация. Развивает смирение. Я тебе, кстати, напоминаю об этом каждое утро, когда ты надеваешь сапог. Но ты никогда не слушаешь.

— Я тебя впервые вижу, — сказал Сергей Андреевич.

— Вот и я говорю: давно не виделись, — согласилась ящерица. — У тебя всё по обыкновению: суета, беготня, никакого покоя. Я в сапоге, и то спокойнее живу.

Из кармана жилетки высунулся попугай:

— Это он всегда такой. Ничего не помнит, ничего не делает. Ленивая рептилия. Если он вам скажет, что всё кончится, — не верьте. Иногда оно не кончается. Иногда оно тянется.

— Гражданин ящер, — раздалось из шляпы, где сидела мышь, — вы не сдали ежеквартальный отчёт о бездействии. Просрочка — три квартала.

— Отчёт — это действие, — сказала ящерица, не меняя позы. — Я против действий.

— Гражданин, это нарушение…

— Всё, что я делаю, — нарушение, — вздохнула ящерица. — Так что не буду нарушать традицию.

Сергей Андреевич стоял в одном сапоге, с попугаем в кармане, мышью в шляпе и ящерицей в голенище, и пытался осознать, что теперь у него три говорящих животных. Три. На трёх разных уровнях одежды. Если так пойдёт дальше, к вечеру у него будет говорящий гардероб.

— Так, — сказал он. — Ты сказал — контракт. Ты — фамильяр. Фамильяр — признак контракта. Какой контракт ты представляешь?

Ящерица задумалась. Думала она долго, с паузами, как думают люди, которым за это не платят.

— Не помню, — сказала она наконец. — Забыл. Мне лень вспоминать. Но что-то там было. Что-то про… — она пошевелила лапкой, — …про сроки. И про желания. Всё, мол, имеет цену — и срок. И что когда срок кончится… — Она зевнула. — Ну, ты понял. Всё.

— Всё — что?

— Всё, — сказала ящерица. — И, кстати, левый сапог у тебя скрипит. Это я тоже напоминаю. Символизм.

— Какой символизм?

— Всё, что скрипит, когда-нибудь сломается, — сказала ящерица. — Но ты не переживай. Сначала оно скрипит долго. У тебя вон сколько всего скрипит — значит, жить будешь долго.

Камердинер, который всё это время стоял с каменным лицом, кашлянул:

— Сударь, обед через час. Позволите продолжить?

— Продолжайте, — сказал Сергей Андреевич. — Только… вы ничего не слышали?

— Я, сударь, — сказал камердинер, — слышу только то, что положено слышать. Остальное — не слышу. Это моя работа.

— Хорошая работа, — сказал Сергей Андреевич. — У вас есть вакансии?

Этикет, как выяснилось, был наукой сложной, запутанной и совершенно нелогичной. Камердинер излагал его с той же интонацией, с какой Сергей Андреевич когда-то изучал устав: «К графу обращаются „ваша светлость”. К графине — „ваше сиятельство”, хотя она не сиятельство, но так принято. К дочери графа — „миледи”, но только после того, как вас представили. Если вас не представили — вы смотрите в сторону и делаете вид, что рассматриваете картину».

— А если картин нет? — спросил Сергей Андреевич.

— Тогда рассматривайте потолок, сударь.

— А если я посмотрю на дочь графа?

— То вы, сударь, — камердинер помолчал, — …будете смотреть в сторону. До конца вечера.

— А как есть? — спросил Сергей Андреевич, когда камердинер закончил с титулами. — Я про приборы. Тут вилок много. В моей практике хватало одной.

Камердинер перевёл взгляд на него с лёгким удивлением человека, которого уже ничем не удивить, но который всё равно старается.

— Вилки, сударь, считаются от края к тарелке. Сначала та, что дальше. Рыбная — с двумя зубцами. Мясная — с тремя. Десертная — маленькая, ей едят пирожное, и ею же, если гость невнимателен, давятся.

— А если я перепутаю?

— Если перепутаете, сударь, общество сделает вид, что не заметило. Но запомнит. Общество, сударь, — это архив, в котором всё записано, а подшивать — некому.

— Как у меня дома, — сказал Сергей Андреевич. — Только у меня дома архив в голове, а тут, видимо, в книгах.

— Всё, сударь, — сказал камердинер. — В этом мире всё записывается. Рано или поздно. Лучше, чтобы вы записались в хорошую колонку.

Сергей Андреевич вздохнул. Тридцать лет назад он прошёл подготовку в местах, где этикет заменялся правилом «не стой там, где могут выстрелить». Теперь он учил, как смотреть на потолок, чтобы не обидеть графа. Ассортимент улучшался, но тоска по «не стой там, где стреляют» не проходила.

Обед был длинный. Очень длинный. Сергей Андреевич сидел за столом, старательно ел, старательно молчал и старательно смотрел в тарелку, потому что напротив сидела дочь графа — Сесилия, — и смотрела на него с любопытством, от которого у него чесался затылок. Любопытство было не девичье, а скорее… исследовательское. Так смотрят на экспонат, который, по слухам, умеет говорить.

Ел Сергей Андреевич осторожно, как едят на незнакомой территории: сначала посмотрит, потом попробует, потом, если никто не умер, продолжит. Мышь из шляпы время от времени шуршала бумажкой и поправляла: «Гражданин, рыбу едят рыбной вилкой. Та, что с двумя зубцами. Я понимаю, что это нелогично, но у нас регламент». Попугай из кармана вторил: «Да-да, а то у тебя с тремя зубцами вид какой-то хищный». Ящерица из сапога молчала: она вообще была против еды как процесса, требующего участия.

— Молодой человек, — сказал граф Олдридж — грузный, с бакенбардами, с лицом человека, который привык, что его слушают, — магистр Штерн говорит, что вы подаёте надежды.

— Надежды, ваша светлость, — сказал Сергей Андреевич, — подают всем. Вопрос, кому их подают на самом деле.

За столом повисла тишина. Штерн замер с вилкой у рта. Сесилия перестала смотреть на экспонат и посмотрела на него так, будто экспонат вдруг заговорил не по сценарию.

А граф Олдридж рассмеялся.

Смеялся он громко, от души, так, что бакенбарды ходили ходуном.

— Нравится мне этот парень! — сказал граф, отсмеявшись. — Наконец-то хоть один маг в этом доме говорит как человек, а не как заклинание с ногами. — Он повернулся к Штерну: — Магистр, у вас растёт толковый ученик. Такой не пропадёт.

Штерн вежливо кивнул. По тому, как он кивнул, Сергей Андреевич понял: это записано. В какую-то из книг.

После обеда граф отозвал Дюка в сторону — что было нарушением всех мыслимых этикетов, но граф, судя по всему, этикеты не соблюдал, а устанавливал.

— Послушайте, молодой человек, — сказал граф, — у меня через неделю званый вечер в поместье. Будут люди. Скучные, но влиятельные. Магистр Штерн будет, само собой. И вы приходите. Сесилия будет рада. — Он подмигнул. — Она, надо сказать, редко кому рада. Так что вы — или везунчик, или… — он не договорил, но посмотрел на Дюка с интересом, — …или я что-то не так понял.

— Почту за честь, ваша светлость, — сказал Сергей Андреевич.

— Ну-ну, — сказал граф и пошёл к выходу, а Сесилия на прощание глянула на Дюка ещё раз — тем же исследовательским взглядом, — и Сергей Андреевич почувствовал, как мышь в шляпе зашуршала бумажкой.

— Гражданин, — прошептала мышь, — по документам у вас…

— Потом, — прошептал Сергей Андреевич.

— Но это важно…

— Потом, — повторил Сергей Андреевич. — Дома.

Из сапога раздался голос ящерицы:

— Ну вот. Началось.

— Что началось? — шёпотом спросил Сергей Андреевич.

— Не знаю, — сказала ящерица. — Но я напоминаю о смертности, а не о том, что будет дальше. Для этого есть другие.

— Какие другие?

— Узнаешь, — сказала ящерица. — Когда они вылезут.

И замолчала. А Сергей Андреевич стоял в прихожей дома магистра Штерна — с тремя фамильярами, одним «сроком всего» и приглашением в поместье графа Олдриджа, — и думал о том, что утро начиналось с кота, а теперь, кажется, начинается с говорящего гардероба.

Глава 4. Секреты подкладки

О людях можно сказать, что они неблагодарны, непостоянны, лицемерны, бегут от опасности и жадны до наживы.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Комната Вэйнона оказалась… показательной.

Сергей Андреевич стоял на пороге и рассматривал жилище человека, чьё тело теперь носил, и постепенно у него складывался портрет. На столе — стопка учебников, и в каждом закладка на десятой странице: дальше, судя по всему, дело не шло. На стене — портрет какого-то мага с суровым лицом и подпись «Магистр Штерн, мой наставник»; портрет, судя по свежести красок, был куплен вчера и повешен для вида. В углу — гора одежды. На кровати — ещё одна гора, поменьше, но зато с носками.

— Хм, — сказал Сергей Андреевич.

— Что? — спросил попугай из кармана.

— Ничего. Просто… — Сергей Андреевич подошёл к столу, взял один учебник, открыл. Внутри на полях были рисунки: руны, какие-то схемы и подпись «не работает!!!» с тремя восклицательными знаками. — …просто я начинаю понимать этого парня. Он не учился. Он делал вид. Это я умею.

— Ты тоже делал вид? — удивился попугай.

— Я тридцать лет делал вид, что верю людям, — сказал Сергей Андреевич. — Это посложнее твоих учебников будет.

Под учебниками лежала тетрадь в кожаном переплёте. Сергей Андреевич открыл её и сразу закрыл. Чужая жизнь — как чужой кошелёк: лучше не лезть, а если полез — не смотреть. Но одну строчку он успел заметить, потому что она была подчёркнута трижды: «Если всё получится, первым делом — чтобы дождь кончился». Странная строчка.

Из сапога отозвалась ящерица:

— Дождь? Дорогое желание. От полугода жизни. С процентами Канцелярии — до года.

Сергей Андреевич не стал думать, что это значит: у него и без того было о чём подумать.

Он подошёл к вешалке, на которой висело пальто — тёмное, добротное, с бархатным воротником. Пальто было хорошее. Слишком хорошее для комнаты, в которой учебники открыты на десятой странице. Сергей Андреевич потрогал ткань, прикинул цену и подумал: «Вот это, наверное, и есть взятка в действии. Магистру — алмаз, себе — пальто».

И в подкладке пальто что-то завозилось.

Сергей Андреевич замер. Подкладка завозилась снова — деловито, по-хозяйски, как завозятся в собственном кармане. Потом из-под подкладки высунулась мордочка: крыса. Серая, усатая, с глазами человека, который всю жизнь носит с собой смету.

— Так, — сказала крыса голосом прораба. — Кто тут опять пальто трогает? А, это ты. Ну, здравствуй. Раздевайся, не стой, холод в дом пускаешь. — Она принюхалась и поморщилась. — И чем это от тебя пахнет? Сыростью. Сырость — моль. Моль — дыры. Дыры — акт списания. Я против списаний.

— Ты… — начал Сергей Андреевич.

— Я в подкладке живу, — сказала крыса. — Кстати, законно. По договору. Подпункт о жилплощади. Если ты решил пальто продать — имей в виду: пальто с жильцом. И с описью: подкладка — одна, пуговицы — четыре, ворс — цел, кроме левого борта.

— Я не собираюсь продавать…

— Вот и правильно, — одобрила крыса. — Пальто хорошее. Я его от моли сберегла, от воды уберегла, от заноз спасла. Ты хоть знаешь, сколько оно стоит? То-то же. А ты бы его продал. Я тебя знаю.

— Ты меня не знаешь, — сказал Сергей Андреевич.

— Знаю, — сказала крыса. — Я тебя с тех пор знаю, как ты… — Она задумалась. — Ну, в общем, давно знаю. И, надо сказать, я — фамильяр. Четвёртый разряд. Специализация: сохранность. Я слежу, чтобы ничего не пропало.

— И чтобы кое-что не нашлось раньше времени, — раздался голос из воротника пальто.

Сергей Андреевич повернулся. На воротнике, на бархате, сидела канарейка — жёлтая, аккуратная, с видом светской дамы, которая зашла на секундочку, но уже всех оценила.

— Добрый вечер, дорогой, — сказала канарейка. — Ты сегодня поздно. И выглядишь устало. Надеюсь, ты хотя бы поужинал? Магистр Штерн, говорят, кормит учеников отлично, но ты вечно забываешь поесть. — Она склонила голову, оглядела его с головы до ног и поморщилась. — И одет ты… не буду при всех. Потом.

— Ты тоже фамильяр? — спросил Сергей Андреевич.

— Я — фамильяр, — подтвердила канарейка. — Специализация: этикет и обязательства. — Она поправила пёрышко. — Слежу, чтобы ты, дорогой, не забывал о своих обязательствах. У тебя их, знаешь ли, много. Некоторые — очень приятные.

— Какие обязательства? — насторожился Сергей Андреевич.

— Ну, например… — Канарейка замялась. — Например, перед одним семейством. Очень приятным семейством. Я бы сказала — очаровательным. Ты обещал им кое-что. Давно. И они до сих пор ждут.

— Что я им обещал?!

— Не сейчас, дорогой, — ласково сказала канарейка. — Всему своё время. Ты такой нетерпеливый. Ужинай, отдыхай. Поговорим, когда ты будешь в более подходящем расположении духа.

— Это семейство… — Сергей Андреевич настороженно глянул на канарейку. — Оно как-то связано с графом Олдриджем? С теми, у кого мы сегодня обедали?

Канарейка замялась. Потом сказала:

— Дорогой, я не называю имён. Но если бы я их называла, они бы начинались на «Олд». — Она сделала паузу. — И, между прочим, они очень ждут. Особенно младшая ветвь. — Она посмотрела на Дюка с неожиданной серьёзностью. — Ты понимаешь, о ком я?

— Но я их не знаю! Я их впервые видел сегодня!

— Дорогой, — сказала канарейка, — ты их знаешь. Просто ты забыл. А забывать, — это тоже обязательство. Которое кто-то помнит.

Сергей Андреевич не понимал. Но ему стало очень нехорошо.

— Она всегда так, — сказал попугай из кармана. — Говорит красиво, а толку — как соловью от календаря.

— Гражданин попугай, — сказала канарейка, — соловьи, кстати, календарём не пользуются. Им природа подсказывает. А вам бы помолчать: вы опять не сдали показания.

— Я их сдаю! — возмутился попугай. — Я их каждый день сдаю! Вы просто не принимаете!

— В установленном порядке, — вставила мышь из шляпы. — Гражданин попугай, вы сдаёте показания не в установленном порядке. Это разные вещи.

— Какие же это разные вещи?! Показания — они и есть показания!

— Показания, поданные не в установленном порядке, — сказала мышь, — считаются не поданными. Это, надо сказать, пункт…

— Довольно, — сказал Сергей Андреевич, и все замолчали. — Слушай, крыса. Ты сказала: «слежу, чтобы кое-что не нашлось раньше времени». Что за «кое-что»?

Крыса замерла. Потом сказала:

— Я сказала? Нет. Тебе послышалось. В подкладке эхо.

— В подкладке не бывает эха.

— В хорошей подкладке — бывает, — сказала крыса. — Это свойство бархата. Научный факт.

— Крыса.

— Ну что «крыса»? — Крыса вздохнула. — Ты, главное, помни: что бы ты ни искал — оно там, где ты его оставил. А оставил ты его там, где… — Она задумалась. — В общем, я за сохранностью слежу, а не за воспоминаниями. Спи давай.

Сергей Андреевич снял пальто и повесил его обратно на вешалку. Потом снял шляпу, сапоги, жилетку и разложил всё по местам, как разложил бы оружие: так, чтобы в случае чего — схватить и бежать. Канарейка перепорхнула на спинку стула и принялась приглаживать клювом отворот жилетки:

— Раз уж ты разделся, скажу при всех: жилетку кроили по чужому телу. Талия — на три пальца ниже. Это крой.

— Это не моя жилетка, — сказал Сергей Андреевич. — И не моё тело.

— Тем более, — сказала канарейка. — Где гордость?

Пять фамильяров размещались на нём, как экипировка: попугай — карман, мышь — шляпа, ящерица — сапог, крыса — подкладка, канарейка — воротник. Если бы он не знал, что это контракты, он бы решил, что это какой-то странный набор инструментов.

— Так, — сказал он, сев на кровать — осторожно, чтобы не разбудить носки. — Давайте по-взрослому. Я пересчитал. Вас пятеро. Пять фамильяров. Пять контрактов. Так?

Тишина.

— Так? — повторил Сергей Андреевич.

— Гражданин, — сказала мышь, — я не уполномочена…

— Дорогой, — перебила канарейка, — сначала скажи ей, чтобы она не шуршала. Это неуважение.

— Это бумажка, — сказала мышь. — У меня бумажка.

— Я не помню, — сказала ящерица из сапога. — Мне лень.

— У меня нет контракта, — сказал попугай. — Я птица.

— У меня контракт есть, — вдруг сказала крыса. — Но я его не читала. Мне его дали вместе с подкладкой — я думала, это инструкция по хранению пальто. Хотя пункт четвёртый был странный: про сохранение объекта в любом состоянии. Я думала — про пальто. Теперь думаю — про кого?

— Про меня, что ли? — спросил Сергей Андреевич.

— Не бери в голову, — сказала крыса. — Сохраню — разберёмся.

— А у меня, — сказала канарейка, — контракт… — Она задумалась. — Знаешь, дорогой, а ведь я, пожалуй, действительно что-то подписывала. Но это было так давно и так красиво, что я не придала значения.

Сергей Андреевич закрыл глаза. Пять фамильяров. Пять контрактов. Ни один не знает — или не хочет знать, — что именно подписал Вэйнон. А Вэйнон, тот, кто подписывал, исчез, оставив ему, Сергею Андреевичу Волкову, бывшему инкассатору, все подписи.

— И что мне теперь делать? — спросил он вслух.

— Спать, — сказала крыса. — Завтра рано вставать. У тебя, между прочим, первый настоящий урок.

— Откуда ты знаешь?

— Я всё знаю, — сказала крыса. — Я живу в подкладке. Подкладка — самое осведомлённое место в любом гардеробе.

В дверь постучали. Сергей Андреевич поднялся, открыл. За дверью стоял камердинер с подносом — на подносе были ужин и записка.

— От магистра, сударь. — Камердинер поставил поднос и удалился, не дожидаясь ответа.

Сергей Андреевич развернул записку. Почерк был аккуратный, каллиграфический, с нажимом: «Вэйнон. Завтра в семь — первый урок. Приходи один. Хочу посмотреть, что останется от тебя без твоего зверинца. Ш.»

Сергей Андреевич перечитал дважды.

— Он знает, — сказал он вслух.

— Конечно, знает, — сказал попугай из кармана, не открывая глаз. — Ты думал, магистр Штерн — это кто? Это магистр. Они всё знают. Это их специализация.

— Но как?!

— А ты у него спроси, — сказал попугай. — Завтра. В семь. Без нас. Посмотрим, что ты ответишь.

Из шляпы послышалось шуршание бумажки.

— Гражданин, — сказала мышь, — рекомендую явиться. Опоздание на урок, назначенный магистром, — это нарушение. Пункт…

— Я знаю, — сказал Сергей Андреевич. — Пункт двенадцатый, подпункт «б».

— Вы делаете успехи, гражданин.

— Я стараюсь, — сказал Сергей Андреевич.

На самом деле он знал ровно один пункт — двенадцатый, подпункт «б». Мышь назвала его в первый день, за неправильно надетую ленту, и он запомнил: инкассаторская выучка — бумаги читаешь один раз, а помнишь долго. Других пунктов он не знал. Но мышь каждый раз начинала «это, пункт…», а он каждый раз отвечал первое, что выучил. И это работало: мышь одобрительно шуршала бумажкой, и «нарушение» превращалось в «успехи».

Спать он, однако, не лёг. Вместо этого он сел на пол, закрыл глаза и попробовал повторить то, что получилось у него днём, — чашку с мятой. Получилась кружка. Кривая. С ручкой сбоку, которая смотрела вниз, как уставшая собака. Попугай оценил:

— Это не чашка. Это ты, наверное, хотел сделать горшок? Нет? Ну, бывает.

Сергей Андреевич сосредоточился сильнее — кружка стала чуть ровнее, но приобрела зелёный оттенок.

— Хорошо, — сказала мышь из шляпы. — Гражданин, вы сделали предмет, похожий на чашку, зелёного цвета. В протоколе это будет звучать как «иллюзия первого уровня с отклонениями». Это прогресс.

— У Вэйнона так никогда не выходило, — вдруг сказала ящерица из сапога.

Сергей Андреевич замер:

— Откуда ты знаешь?

— Я в сапоге. Сапог — при теле. Я всё вижу. У него выходили только серые пятна, которые он называл «дымом». А ты делаешь лучше. Тебе не говорили?

— Мне говорили, что я — слабый маг.

— Слабый — да. Но у тебя другое. У тебя — упрямство. Это, между прочим, сильнее магии. Особенно когда оно подкреплено…

Ящерица замолчала.

— Чем?

— Смертностью, — сказала ящерица. — Ты знаешь, что можешь умереть. Он не знал. Он думал, что будет жить вечно. Поэтому у него не выходило.

— А у меня выходит, потому что я знаю, что умру?

— Именно, — сказала ящерица. — Магия любит отчаявшихся. Они не тратят её на надежду.

Сергей Андреевич взглянул на кружку. Кружка глянула на него. Потом взяла и исчезла — неохотно, как будто ей было жаль уходить.

— Спасибо за науку, — сказал Сергей Андреевич в темноту.

— Не за что, — сказала ящерица. — Я напоминаю о смертности бесплатно. Это единственная услуга, за которую я не беру денег.

Ночью Сергей Андреевич долго не мог уснуть. Он лежал в темноте, слушал, как сопит попугай в кармане жилетки, повешенной на спинку стула, как шуршит бумажками мышь (она даже во сне что-то учитывала), как тихо посвистывает канарейка. В сапоге молчала ящерица. В пальто — крыса: слышно было, как она перетаскивает что-то, заботливо, по-хозяйски.

— Эй, — сказал Сергей Андреевич в темноту. — А ты спишь?

— Нет, — отозвалась ящерица из сапога.

— Ты говорил про «срок всего»…

— Это мышь говорила. Я говорил про смертность. Разные вещи.

— А канарейка сказала про семейство. Что за семейство?

Ящерица молчала долго — так долго, что Сергей Андреевич решил, что она уснула. Потом она сказала:

— Оно рядом. Ближе, чем ты думаешь. И у них есть дочь.

— Дочь? — Сергей Андреевич сел на кровати. — Какая ещё дочь?! Сесилия?!

Но ящерица уже молчала. В темноте было тихо, только где-то в подкладке крыса деловито перекладывала с места на место что-то тяжёлое.

Сергей Андреевич лёг обратно и уставился в потолок.

— Гражданин, — сказала мышь из шляпы, и в темноте шуршнула бумажка, — фиксирую для протокола: «срок всего» истёк три дня назад. Ровно тогда, когда тот, кем вы были, провёл ритуал. Уведомление получено. Продление — по форме девять-«а», которую выдадут по запросу по форме семь-«б».

Сергей Андреевич приподнялся:

— Это замкнутый круг?

— Это, гражданин, — сказала мышь, — регламент.

Он лёг обратно. Пять фамильяров. Одно семейство с дочерью. И где-то там — истёкший «срок всего». Он не был специалистом по контрактам. Он был специалистом по одному: если должны тебе — требуй; если должен ты — плати или беги. Платить было нечем. Бежать — некуда. Оставалось одно: разобраться, что именно подписал этот мальчишка, и попытаться закрыть счета, пока счета не закрыли его.

«Ассортимент, — подумал он. — Ассортимент просто фантастический».

Глава 5. Совещание в голове

Нет другого способа оградить себя от лести, как внушить людям, что, говоря тебе правду, они тебя не обидят.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Утро началось с совещания. Не того, которое планировал Сергей Андреевич, а того, которое устроили фамильяры.

Сергей Андреевич открыл глаза и услышал пять голосов одновременно. Они спорили. Все. Разом. Как будто в комнате включили пять радиостанций на одной волне.

— …я говорю, что без завтрака никуда не пойдём! — кричал попугай.

— …гражданин, вы нарушаете порядок построения утренних процедур, пункт…

— …смертность, знаете ли, не ждёт, пока вы позавтракаете…

— …а пальто? Пальто кто гладить будет? Я, что ли?!

— …дорогой, ты бы хоть причесался. У тебя сегодня важный день…

— …и не в этом жилете! В нём тебя в приличный дом не пустят.

Сергей Андреевич сел на кровати, и голоса стихли. Пять пар глаз — круглых, бусинных, разных — смотрели на него с надеждой, требованием и, у некоторых, с укором.

— Так, — сказал Сергей Андреевич. — По одному. Ты первый. — Он ткнул пальцем в попугая. — Что нужно для завтрака?

— Семечки, — сказал попугай. — Или пшено. Или… в общем, что-нибудь, что можно клевать. Я не привередливый. Я просто голодный.

— Понял. Ты. — Сергей Андреевич перевёл палец на мышь. — Что нужно тебе?

— Мне? — Мышь удивилась. — Мне ничего, гражданин. Я — должностное лицо. Мне положено следить, чтобы вы выполняли. А вы, между прочим, не выполняете. У вас срок…

— Знаю, — сказал Сергей Андреевич. — «Срок всего». Истёк. Три дня назад. Дальше?

Мышь замерла. Потом, очень медленно, достала из шляпы бланк розового цвета и посмотрела на него так, как смотрят на документ, который надеялись никогда не показывать.

— Гражданин, — сказала мышь, — я не уполномочена разглашать детали, но… — она помолчала, — …регламент есть регламент. Когда срок истекает, наступает исполнение.

— Какое исполнение?

— Исполнение обязательств. Принудительное. До инкасации души — семь дней. Канцелярия не отдыхает: ни календарных, ни рабочих. Это, к сожалению, пункт…

— Инкасации?! — Попугай поперхнулся семечком. — Это как? Придут и оприходуют?!

— Гражданин попугай, не нагнетайте, — отрезала мышь. — Душу не вырезают. Её… — она заглянула в бланк, — …принимают на учёт по статье «бесхозный эфирный актив». Аккуратно, с описью. В течение семи дней. Считая с сегодняшнего.

В комнате стало тихо. Даже попугай замолчал, а попугай молчал только в исключительных случаях. Канарейка вспорхнула с воротника на плечо Сергея Андреевича и принялась клювом одёргивать его отворот:

— Дорогой, не слушай её, у тебя пуговица расстёгнута. Ты в таком виде на инкасацию собираешься?

— Семь дней? — переспросил Сергей Андреевич, отстраняясь от клюва.

— Семи, — подтвердила мышь. — Это не я придумала. Это регламент. — Она помахала бланком перед его глазами, и попугай, не выдержав, цапнул его клювом за угол.

— Дай сюда, — сказал попугай, — что там про семечки?

— Там про вас ничего нет, — сказала мышь, выдёргивая бланк.

— А что будет, когда наступит исполнение?

— Гражданин, — сказала мышь, — я не уполномочена. Но, судя по формулировке… — она заглянула в бланк, — …вам это не понравится.

Сергей Андреевич глянул на неё. Потом перевёл взгляд на канарейку:

— Через семь дней — званый вечер у графа Олдриджа. Так?

— Дорогой, — сказала канарейка, — я же говорила: они ждут. — Она помолчала. — Семь дней — это как раз срок, за который можно успеть подготовиться. Или, — она глянула на него с неожиданной трезвостью, — не успеть. И, кстати, — она оглядела его, — в этом жилете «не успеть» наступит раньше.

Сергей Андреевич встал, подошёл к окну и взглянул на улицу. За окном шёл дождь — ровный, надоедливый, как бухгалтерская сверка. Семь дней до вечера у графа. Семь дней до «исполнения обязательств». Сергей Андреевич не верил в совпадения: тридцать лет работы научили его, что совпадения — это просто нераскрытые закономерности.

— Так, — сказал он, поворачиваясь к фамильярам. — Совещание продолжается. Но теперь по-моему. По одному. И без… — он посмотрел на попугая, — …без еды. Сначала дело.

— А потом еда? — уточнил попугай.

— Потом еда.

— Тогда я за дело, — сказал попугай. — Спрашивай.

— Что ты знаешь про контракты?

Попугай задумался. Для попугая это было так же мучительно, как для человека — попытка вспомнить, куда он положил ключи.

— Контракты — это когда двое договорились, а Канцелярия смотрит, чтобы… — Он замолчал. — В общем, чтобы никто не надул. И если кто-то надул — Канцелярия приходит. Не знаю, как. Но приходит. Всегда.

— Всегда?

— Всегда, — сказал попугай. — Это единственное, что в этом мире работает без сбоев. Магия сбоит. Погода сбоит. Люди сбоят. А контракты — нет. Потому что за ними — Канцелярия.

— И ты — это контракт.

— Я — это я, — сказал попугай. — Я — птица. Но… — он помолчал, — …да. Я — это контракт. Какой — не скажу. Не потому, что не знаю. А потому что не положено. — Он перевёл взгляд на Дюка с удивительной для попугая серьёзностью. — Я и так сказал больше, чем можно. Если Канцелярия узнает, что я рассказал… — Он не договорил.

— Понял, — сказал Сергей Андреевич. — Мышь?

— Гражданин, — сказала мышь, — я могу сообщить следующее. Контрактов — пять. Все заключены одним лицом. — Она посмотрела на Дюка. — Вами. Точнее — тем, кем вы были. Сроки: один истёк, четыре — на исходе. Исполнение — через семь дней. — Она сложила бланк. — Это всё, что я могу сказать без нарушения инструкции. Остальное — в инструкции номер девять, до которой я не доросла.

— А кто дорос?

— До инструкции номер девять, гражданин, доросли немногие. По моим данным — никто из ныне живущих.

— Ящерица?

— Я напоминаю о смертности, — сказала ящерица. — Это всё, что я умею. И, кстати, это важно: из пяти контрактов три — со смертным исходом при неисполнении. Я не знаю, какие. Я знаю только, что их три.

— Три?! — Сергей Андреевич почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Три контракта, которые меня убьют, если я их не закрою?

— Именно, — сказала ящерица. — Я же говорю: смертность — великий мотиватор. Тебе повезло: у тебя есть мотивация. У Вэйнона её не было. Он считал, что бессмертен. — Она помолчала. — И учти: смертность — бесплатно. Всё остальное — по прейскуранту.

— Крыса?

— А что я? — сказала крыса. — Я — сохранность. Я слежу, чтобы ничего не пропало. И, надо сказать, я знаю, где лежит кое-что, что тебе пригодится. Но говорить не буду.

— Почему?!

— Потому что, — сказала крыса, — если я скажу, это будет уже не сохранность, а разглашение. А разглашение — это статья. Я в подкладке живу, а не под замком. — Она помолчала. — И вообще, я всю ночь перевешивала пальто, чтобы на него не села пыль. Пыль — порча, порча — акт списания. А ты не заметил.

— Я заметил, — сказал Сергей Андреевич. — Пальто теперь висит на другой вешалке.

— Ну вот, — сказала крыса. — А говоришь, не знаешь меня.

— Канарейка?

— Дорогой, — сказала канарейка, — я — этикет и обязательства. Обязательство у тебя одно, и оно самое приятное: семейство Олдриджей ждёт тебя с распростёртыми объятиями. И, — она понизила голос, — если ты не явишься на этот вечер… — Она покачала головой. — Не хочу тебя пугать, но «принудительное исполнение» в их случае — это не про долги. Это про свадьбу.

Сергей Андреевич сел. Свадьба. Семейство с дочерью. Сесилия. Восемнадцатилетнее тело. Пять контрактов, три смертных, семь дней.

— Ассортимент, — сказал он. — Просто фантастический ассортимент.

Завтрак прошёл под надзором крысы, которая лично проконтролировала выдачу семечек и прокомментировала качество зерна с интонацией ревизора:

— Это не семечки, это слёзы. В прошлый раз были лучше.

— В прошлый раз ты тоже так говорила, — заметил попугай.

— Потому что в прошлый раз тоже были слёзы, — сказала крыса. — Ты, главное, ешь, а я послежу, чтобы тебя не обвесили.

Канарейка тем временем облетела комнату и вернулась с вердиктом:

— Дорогой, у тебя в комнате нет ни одного приличного зеркала. Это ненормально. Молодой человек твоего возраста…

— Моего возраста, — сказал Сергей Андреевич, — было бы в самый раз.

— Вот именно, — сказала канарейка. — Поэтому завтра купим зеркало. Я прослежу.

— Я тоже прослежу, — сказала мышь. — Гражданин, покупка зеркала должна быть оформлена надлежащим образом. Чек. Гарантия. Пункт…

— У меня нет денег, — сказал Сергей Андреевич.

— Ах, — сказала канарейка. — Ну, это ненадолго. У тебя же через семь дней… — Она запнулась. — Впрочем, не будем о грустном. Иди на урок, дорогой. И причешись. И жилетку переодень. Жилетку — обязательно.

— Жилетку — обязательно, — эхом повторил попугай.

По дороге в кабинет фамильяры провожали его напутствиями, как экипаж провожает капитана:

— Гражданин, — сказала мышь, — рекомендую не опаздывать. Опоздание к магистру — это…

— Пункт двенадцатый, подпункт «б», — сказал Сергей Андреевич. — Я помню.

— Вы делаете успехи, гражданин.

— Он делает успехи, — эхом отозвалась ящерица из сапога. — А я напоминаю, что успехи — это тоже смертность. В том смысле, что они кончаются.

— Философ, — сказал попугай. — Ты бы лучше семечки клевал.

— Я против действий, — сказала ящерица.

В семь утра, как и было назначено, Сергей Андреевич стоял перед кабинетом магистра. Без фамильяров. В смысле — так он думал. Попугай молчал в кармане, мышь притихла в шляпе, ящерица затаилась в сапоге, крыса — в подкладке, канарейка — в воротнике. Пять контрактов ехали с ним, как экипаж.

— Входи, — сказал Штерн из-за двери.

Кабинет выглядел так же, как вчера. Штерн сидел за столом, перед ним — книга. Он поднял глаза на Дюка:

— Итак. Первый урок. — Он закрыл книгу. — Скажи мне, Вэйнон, что такое иллюзия?

— Это… — Сергей Андреевич задумался. — Это когда показывают одно, а на самом деле — другое.

— Неплохо, — сказал Штерн. — Но не точно. Иллюзия — это ложь, которая становится правдой, пока в неё верят. — Он посмотрел на Дюка внимательно. — Запомни это. Это самое важное, что ты узнаешь в моей школе. Всё остальное — техника.

— Ложь, которая становится правдой… — повторил Сергей Андреевич.

— Пока в неё верят, — добавил Штерн. — А теперь покажи мне что-нибудь. Не то, что вчера. Что-нибудь, что ты хорошо знаешь.

Сергей Андреевич закрыл глаза и подумал о том, что он знает лучше всего. Не о чашках. Не о кружках. Он подумал о Пельмене — рыжем коте, который сидел на крыльце и смотрел на мир с выражением «всё это ни к чему не приведёт».

И на столе у Штерна возник кот.

Рыжий. Нахальный. С прищуренными глазами. Кот сел на книгу для записей, посмотрел на Штерна, потом на Дюка, потом снова на Штерна, и во взгляде его было всё то же: «всё это, конечно, очень интересно, но ни к чему полезному не приведёт».

Штерн смотрел на кота. Кот смотрел на Штерна. Дюк смотрел на обоих.

— Хм, — сказал Штерн. — Кот.

— Кот, — согласился Сергей Андреевич.

— Ты иллюзировал не то, что хочешь, а то, что помнишь. — Штерн постучал пальцем по столу. — Это редкий дар. Или редкая травма. — Он взглянул на Дюка. — Чей это кот, Вэйнон?

— Мой, — сказал Сергей Андреевич.

— Твой, — повторил Штерн. — А я и не знал, что у тебя есть кот. — Он открыл книгу, полистал. — В твоём личном деле котов не значится. Там вообще мало что значится. Пустое дело, скажу я тебе. — Он закрыл книгу. — Зато теперь там будет кот. Записал.

Кот тем временем начал таять — сначала хвост, потом лапы, потом весь, оставив на книге Штерна лёгкое рыжее послевкусие.

— Урок окончен, — сказал Штерн. — Завтра в это же время. И, Вэйнон…

— Да?

— Ты врёшь. Я это знаю. Я это записал. Но ты врёшь хорошо, а хороших лжецов в этом мире осталось мало. Так что… — Штерн помолчал, — …продолжай. Мне интересно, чем это кончится.

Сергей Андреевич вышел из кабинета с ощущением, что его только что вскрыли, посмотрели и зашили обратно, оставив на память шов.

В коридоре его догнал камердинер:

— Сударь, магистр просил передать: завтра после урока он познакомит вас с одним человеком. — Камердинер помолчал. — Человеком, который знает про контракты больше, чем магистр.

Сергей Андреевич замер:

— Про контракты?

— Про контракты, сударь. — Камердинер кивнул и удалился, оставив Дюка стоять посреди коридора.

Из кармана раздался голос попугая:

— Ну вот. Начинается.

— Что начинается? — спросил Сергей Андреевич.

— Не знаю, — сказал попугай. — Но, судя по всему, то, из-за чего я и держу язык за зубами.

И в ту же секунду у Сергея Андреевича впервые за долгое время появилось ощущение, что он не один: пять маленьких существ, спрятанных в его одежде, дышали с ним в такт, как одна команда.

— Совещание окончено, — сказал он тихо. — Начинается работа.

Вернувшись в комнату, Сергей Андреевич сел за стол, взял тетрадь Вэйнона и написал на чистой странице:

«Список долгов (предварительный). 1. Узнать, что за пять контрактов (завтра — человек Штерна). 2. Найти то, что спрятано (крыса знает, но молчит). 3. Разобраться со свадьбой (семейство Олдриджей, дочь). 4. Не умереть за семь дней. 5. Покормить попугая (постоянно, иначе не заткнётся)».

Он перечитал список и дописал внизу:

«6. Выяснить, что сделал Вэйнон и почему у меня от этого холодеет спина».

— Пункт пятый, — заметил попугай, заглядывая в тетрадь, — самый разумный. Остальные — так себе.

Потом он закрыл тетрадь и перевёл взгляд на неё. Чужая тетрадь. Чужие долги. Чужая жизнь. Но почерк на первой странице списка был уже его — ровный, деловой, инкассаторский.

— Ладно, — сказал он вслух. — План есть. Осталось его выполнить.

— План — это хорошо, — сказала ящерица из сапога. — Планы умирают последними. Но умирают.

— Ты бы помолчал, философ, — сказал попугай.

— Я молчу, — сказала ящерица. — Я просто напоминаю.

Глава 6. Пропажа магистра Штерна

Расстояние между тем, как люди живут, и тем, как они должны жить, столь велико, что тот, кто оставляет то, что делается, ради того, что должно делаться, скорее готовит свою погибель, нежели спасение.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Утром второго дня Сергей Андреевич почувствовал, что в доме что-то изменилось. Не то чтобы он умел чувствовать такие вещи — просто тридцать лет работы научили его читать обстановку по мелочам: по тому, как камердинер не смотрел ему в глаза, по тому, как слуги разговаривали шёпотом, по тому, что в коридоре пахло… Сергей Андреевич принюхался. Страхом. Страх пахнет по-разному, но Сергей Андреевич узнал бы его из тысячи: в местах, где он работал, этот запах был фирменным.

За окном шёл дождь. «Хоть бы кончился», — подумал Сергей Андреевич и проверил мысль на стоимость.

— Полгода жизни, — отозвалась ящерица из сапога. — С процентами — до года.

— Я ничего не желал, — сказал Сергей Андреевич.

— Желание не спрашивает. Оно считает.

— Что случилось? — спросил он камердинера.

— Ничего, сударь. — Камердинер не смотрел ему в глаза. — Всё в порядке.

— Врёте, — сказал Сергей Андреевич.

— Я, сударь, — сказал камердинер, — вру только тогда, когда это положено по должности. Сейчас — не положено. Просто… — Он помолчал. — Магистр велел, чтобы вы явились к нему в кабинет. Немедленно.

В кабинете Штерна было… Сергей Андреевич не нашёл слова. На столе стояла та самая шкатулка — пульсирующая, — но теперь она была открыта. И пуста. Штерн сидел за столом, перед ним — книга. Книга была открыта, и в ней, как показалось Сергею Андреевичу, прибавилось записей.

Сергей Андреевич машинально оглядел сюртук Штерна: скроен так, чтобы прятать кинжал. Или вексель.

— Вэйнон, — сказал Штерн, не поднимая глаз. — У меня пропала вещь.

— Какая?

— Алмаз-накопитель, — сказал Штерн. — Высшей пробы. Он лежал в этой шкатулке. Шкатулка запирается. Замок не взломан. — Он поднял глаза. — Значит, открыл тот, кто знал, как он открывается. Или тот, у кого была причина.

— Я его не брал, — сказал Сергей Андреевич.

— Я и не говорил, что ты его брал, — сказал Штерн. — Я говорю: у меня пропала вещь. И я составляю список людей, у которых была причина. — Он глянул на Дюка. — У тебя, Вэйнон, причина есть. У тебя долги. У тебя «срок всего», о котором я, кстати, знаю больше, чем ты думаешь. И у тебя была возможность: ты знал, где стоит шкатулка. Ты был в этом кабинете. Дважды.

— Я его не брал, — повторил Сергей Андреевич.

— Записал, — сказал Штерн. — Теперь скажи другое: где ты был три дня, пока тебя искали?

Сергей Андреевич замер. Вот оно. Вопрос, на который у него не было ответа — вернее, ответ был, но такой, что сказать его вслух означало признаться в том, во что он сам ещё не до конца верил. «Я был мёртв. А до этого — я был тем, кто украл ваш алмаз. Но это был не я. Это был другой человек в этом же теле. И он тоже не помнит, куда его дел».

С воротника на ухо перепорхнула канарейка:

— Дорогой, у него на рукаве нитка. Смотри в глаза и говори.

— Я был… — начал Сергей Андреевич.

— Где?

— Далеко, — сказал Сергей Андреевич. — Я был далеко. И я не помню, что там делал.

Штерн взглянул на него долгим взглядом. Потом закрыл книгу и сказал:

— Память, Вэйнон, — это тоже контракт. Ты помнишь ровно столько, сколько тебе позволяют помнить. Если ты что-то забыл — значит, кому-то это было выгодно. Вопрос: кому? — Он встал. — А теперь иди. Урок — через час. И, Вэйнон…

— Да?

— Я заявил о пропаже. В соответствующие инстанции. Если алмаз не вернётся в течение семи дней — пропажа будет оформлена как контрактное нарушение. И тогда… — Штерн сделал паузу, — …тогда этим займётся не полиция.

— А кто?

— Канцелярия, — сказал Штерн. — У тебя, Вэйнон, ровно столько же времени, сколько у меня. Семь дней.

Из кармана жилетки донёсся едва слышный писк попугая. Из шляпы — шорох бумажки. Сергей Андреевич вышел из кабинета, и только в коридоре позволил себе выдохнуть.

— Он знает, — сказал он шёпотом.

— Он знает, что вы что-то знаете, — поправила мышь из шляпы. — Это разные вещи, гражданин. Первое — улика. Второе — догадка. Догадки в протокол не входят. Но, — она помолчала, — если вы продолжите вести себя так, как ведёте, догадка превратится в улику. Это, надо сказать, пункт…

— Знаю, — сказал Сергей Андреевич. — Пункт двенадцатый, подпункт «б».

— Вы делаете успехи, гражданин. — Мышь явно была довольна. — Но я не об этом. Я о том, что алмаз вам нужно найти раньше, чем его найдёт магистр.

— Я его не брал!

— Гражданин, — сказала мышь, — фиксирую: вы повторяете это уже второй раз. Это, тоже пункт: «повторение не является доказательством». Но вот что я вам скажу: алмаз и не должен был быть у вас. Он должен был быть у того, кем вы были. А вы, кем вы были… — Она замолчала.

— Что?

— Ничего, гражданин. Я сказала больше, чем положено. Остальное — в инструкции номер девять.

В комнате Сергей Андреевич первым делом подошёл к пальто. Он не знал, зачем. Просто инстинкт: если что-то спрятано — то в вещах. Крыса, дремавшая в подкладке, открыла один глаз.

— Не туда, — сказала крыса.

— Куда?

— Не туда, — повторила крыса. — Ты ищешь там, где должно быть. А искать надо там, где оставил.

— Где я оставил?

— Ты не оставил. — Крыса зевнула. — Он оставил. Тот, кем ты был. А ты… ты, если хочешь знать, — она посмотрела на Дюка, — …ты — лучшее, что с ним случилось.

Сергей Андреевич замер:

— Что это значит?

— Это значит, — сказала крыса, — что алмаз там, где его никто не ищет. Потому что все ищут там, где его быть не может. А он — там, где его быть не может, но он там есть.

— Это загадка?

— Это инструкция, — сказала крыса. — Просто ты ещё не дорос до неё. Дорастёшь — найдёшь. У тебя есть семь дней.

— Все мне говорят про семь дней, — сказал Сергей Андреевич.

— Потому что семь дней — это много, — сказала крыса. — Если знать, куда смотреть. И мало — если не знать.

Сергей Андреевич перевёл взгляд на пальто. Пальто смотрело на него бархатным воротником. Где-то в подкладке, за подкладкой, в тайнике, о котором знала только крыса… Сергей Андреевич не стал проверять. Крыса сказала «не туда», и он ей верил. Крыса, которая живёт в подкладке, знает подкладку лучше, чем он знает свою биографию.

Он закрыл глаза и попробовал вспомнить. Пролог этой истории он знал лучше всех: мальчик в ритуальном зале, алмаз в левой руке, иллюзия в правой, демон уходит с фальшивкой. А потом — суета, страх, книга, ритуал побега. И алмаз… Алмаз остался. Но где? Память Вэйнона, такая услужливая в мелочах, в этом месте превращалась в дым.

Он открыл глаза и включил инкассатора — профессию, которая не выключается. Пропавшее ищут тремя способами: по следу, по выгоде и по привычке. Следа не было. По выгоде — выгода была у всех. Оставалась привычка: тайник делают не для того, чтобы прятать, а для того, чтобы не находить; хороший тайник — там, куда рука не шарит.

«Он спрятал его там, где никто не ищет», — сказала крыса.

Сергей Андреевич открыл глаза.

Ритуальный зал. Там, где всё началось. Там, где его никто не будет искать, потому что он там уже был, и ушёл. «Сходи туда, — сказал он себе. — Сходи и посмотри, что оставил после себя тот парень».

Дом обыскивали весь день. Слуги Штерна — двое мрачных молодцов, которых Сергей Андреевич сразу определил как людей, умеющих не только мебель передвигать, — обошли все комнаты, включая комнату Дюка. Они перетрясли его вещи, заглянули в сапоги, в шляпу, в пальто. Попугай в этот момент сидел на люстре и делал вид, что он — часть интерьера. Мышь притворилась бумажкой. Ящерица — стелькой. Канарейка прижалась к воротнику, распушилась и прикинулась меховым шарфом. Крыса… Крыса была в подкладке, и когда рука одного из молодцов прошлась по тайнику, Сергей Андреевич перестал дышать.

— Чисто, — сказал молодец.

— Чисто! — радостно отозвался попугай с люстры.

Молодец поднял голову, посмотрел на люстру, пожал плечами и вышел.

— Чисто, — эхом отозвалась крыса из подкладки, и Сергей Андреевич выдохнул.

— Вы чуть не умерли, — сказал он крысе шёпотом, когда молодцы ушли.

— Я умирала трижды, — сказала крыса. — Один раз — от кота, дважды — от жизни. Это были лучшие годы. Не переживай.

— А я не умирал, — сказал попугай с люстры. — Я делал вид.

Урок в этот день был короткий и странный. Штерн говорил про контракты — не про иллюзии. Он говорил про то, что контракт — это не бумага. Контракт — это обещание, которое стало обязательным. И что в этом мире обещания весят больше, чем где бы то ни было: потому что за ними стоит Канцелярия.

— Подпиши, — сказал Штерн, протягивая Дюку лист.

— Что это?

— Учебный контракт, — сказал Штерн. — Стандартный. «Обязуюсь посещать уроки, выполнять задания, не красть имущество магистра и не вводить его в заблуждение. Срок — семь дней». Подпиши.

— А если не подпишу?

— Тогда я не буду тебя учить, — сказал Штерн. — А неучёный ученик — это… — Он посмотрел в книгу. — Это статья.

Сергей Андреевич взял перо. «Не вводить его в заблуждение». Ирония была такая, что её можно было резать хлебом: он только что полчаса водил Штерна за нос. Но выбора не было: не подпишешь — выгонят, а выгнанный ученик с пятью контрактами — это смерть с пяти сторон.

Он подписал.

И в тот же миг что-то произошло. Сергей Андреевич не мог бы сказать, что именно: не было ни вспышки, ни грома. Просто он вдруг почувствовал — кожей, как чувствуют холод, — что его слова теперь… весят. Что «обязуюсь посещать уроки» теперь — не фраза, а обязательство, за которым кто-то следит.

И в кармане жилетки дёрнулся попугай.

— Эй! — возмутился попугай, высовываясь. — Ты только что… ты только что подписал контракт, в котором обещаешь меня кормить!

— Я и так тебя кормлю!

— Теперь — по контракту! — Попугай был вне себя. — Это другое! Это навсегда! Это… — Он посмотрел на Штерна, который с непроницаемым лицом наблюдал за сценой. — Это… — Попугай понизил голос. — Мы потом поговорим. Ты меня в такое втянул…

— Подписал, — сказал Штерн, забирая лист. — Поздравляю, Вэйнон. С этой минуты ты — мой ученик. По контракту.

Сергей Андреевич подождал. Прислушался: карман, шляпа, сапог, подкладка, воротник. Всё было на месте, ничего нового.

— Странно, — сказал он.

— Что? — спросил Штерн.

— У меня пять фамильяров, — сказал Сергей Андреевич. — А после этой подписи шестой не появился.

— А с чего ты взял, что должен был появиться? — сказал Штерн. — Фамильяр — это метка. Метка появляется, когда контракт закладывает душу или жизнь. Обещание посещать уроки душу не закладывает.

— Но у меня пять фамильяров…

— Значит, все пять твоих контрактов закладывают душу. Или жизнь. — Штерн открыл книгу и сделал запись. — Это не повод для гордости.

— А тот ученический, что был раньше? — спросил Сергей Андреевич. — Я же его тоже подписывал.

— Тот, — сказал Штерн, — был заключён иначе. «До конца». Такой контракт жизнь закладывает. Поэтому среди твоих пяти меток есть и ученическая. — Он помолчал. — Но об этом потом.

— До конца?

— До конца, — сказал Штерн. — Поговорим об этом потом.

И, — он помолчал, — с этой минуты я имею право требовать, чтобы ты говорил мне правду.

Сергей Андреевич замер:

— Правду?

— Правду, — сказал Штерн. — По контракту. Пункт семнадцатый. «Не вводить в заблуждение». — Он посмотрел на Дюка. — Итак, Вэйнон. Первый вопрос. Где ты был три дня?

Сергей Андреевич стоял и молчал, и молчание его весило больше, чем любые слова. Потому что теперь он знал, что такое контракты в этом мире: это не бумага. Это верёвка. И он только что затянул её на собственной шее.

— Ну? — сказал Штерн.

И тут Сергей Андреевич сделал единственное, что умел делать хорошо: он начал врать. Хорошо. Убедительно. Так, как врал всю жизнь, — так, что сам начинал верить.

— Я был в ритуальном зале, — сказал он. — Я проводил ритуал. Личный. По глупости. И он пошёл не так.

— Не так — это как?

— Я… — Сергей Андреевич сделал паузу. — Я потерял память. Частично. Я помню, что вошёл в зал. И помню, что вышел. А между этим — ничего.

Штерн смотрел на него долго. Потом закрыл книгу.

— Записал, — сказал он. — «Потеря памяти. Частичная. Три дня». — Он встал. — Урок окончен, Вэйнон. Завтра — продолжение. И… — Он остановился в дверях. — Знаешь, что самое интересное в контрактах, Вэйнон?

— Что?

— Что ложь по контракту — это не ложь. Это нарушение. А нарушение контракта — это дело Канцелярии. — Он взглянул на Дюка. — Ты только что, сам того не зная, открыл дело на самого себя. Поздравляю. Семь дней, Вэйнон. Семь дней.

И вышел, оставив Сергея Андреевича стоять посреди кабинета с пятью фамильярами и одним очень плохим предчувствием.

— Ну, — сказал попугай из кармана. — Добро пожаловать в мир контрактов, новенький.

Вечером камердинер принёс записку: «Знакомство с человеком откладывается на два дня. Я занят пропажей. Ш.»

Сергей Андреевич взял записку и подумал — между делом, совсем не желая: «хоть бы поднос не уронил». Поднос качнулся. Камердинер поймал его локтем, не пролив ни капли.

— Сударь, у меня ощущение, что кто-то пожелал мне удачи. Спасибо.

— Не за что, — сказал Сергей Андреевич.

— Три месяца жизни, — сказала ящерица из сапога, когда камердинер вышел. — Могу вести счёт по грошам.

— Я ничего не желал.

— Все так говорят, — сказала ящерица. — До первой описи.

Он перечитал записку. Два дня. Значит, человек — послезавтра. А потом — пять дней до вечера Олдриджей. Арифметика сходилась, но от этого легче не становилось.

Он сидел в комнате и разбирал ситуацию по полочкам. Это было его ремесло — раскладывать по полочкам, когда вокруг стреляют. И, как всегда, полочки кончились раньше, чем стрельба.

— Гражданин, — сказала мышь, — у вас теперь два дела: ваши контракты и алмаз магистра. Рекомендую не смешивать.

— А если они связаны?

— Тогда, — сказала мышь, — рекомендую не смешивать тем более. Связанные дела имеют обыкновение запутываться. Это, между прочим, пункт…

— Знаю, — сказал Сергей Андреевич. — Пункт двенадцатый, подпункт «б».

— Вы делаете успехи, гражданин. — Мышь выкатилась из шляпы, с круглой печатью в лапках, и приложила её к запястью. Штамп лёг ровно, как на платёжку: «Срок: 7. Продление: нет». — Фиксирую состояние счёта: пять контрактов, три — смертных; алмаз — не наш; учебный контракт — нарушен наполовину. До инкасации — семь дней. Уведомление получено.

Сергей Андреевич посмотрел на штамп. Потом на мышь. Потом снова на штамп.

— У меня теперь это будет на запястье? — спросил он.

— Пока не закроете счёт, гражданин. — Мышь убрала печать. — Или не откроете новый.

— Ассортимент, — сказал Сергей Андреевич.

— Он делает успехи, — сказала ящерица. — А я напоминаю: успехи кончаются. Как и семь дней.

— Ты невыносим, — сказал попугай.

— Я напоминаю о смертности, — сказала ящерица. — Это разные вещи. Первое — характер. Второе — специализация.

— Гражданин, — сказала мышь, — рекомендую лечь спать. Завтра у вас… — она заглянула в бумажку, — …нет ничего. Ровно ничего. Это лучший день, чтобы выспаться.

— Лучший день, чтобы выспаться, — сказал Сергей Андреевич. — В моей профессии так говорили про дни перед самыми плохими днями.

— Ваша профессия, гражданин, — сказала мышь, — судя по всему, была полна мудрости.

— Она была полна адреналина, — сказал Сергей Андреевич. — Мудрость пришла потом. Как и всё остальное.

Он лёг, закрыл глаза и попробовал уснуть. Не получилось: перед глазами стояла пустая шкатулка, на запястье — свежий штамп, а в ушах — голос Штерна: «Семь дней, Вэйнон. Семь дней».

Глава 7. Хоть бы дождь кончился

Лучше быть отважным, чем осмотрительным: фортуна — женщина, и кто хочет с нею сладить, должен её колотить и пинать.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

На третий день пошёл дождь.

Сергей Андреевич стоял у окна, смотрел на серое небо и думал о том, что в этом мире даже дождь какой-то неправильный: он начинался без предупреждения, как налоговая проверка, и лил с той настойчивостью, которая бывает только у очень старых и очень обиженных туч.

— Мне нужно в ритуальный зал, — сказал он вслух.

— Зачем? — спросил попугай из кармана.

— Проверить одну вещь, — сказал Сергей Андреевич. — Крыса сказала: «ищи там, где оставил». Я оставил… то есть он оставил… в общем, я иду туда, где всё началось.

— Ну-ну, — сказал попугай. — Только не вздумай опять «медитировать». У смотрителя от твоей медитации до сих пор глаз дёргается.

Сборы заняли десять минут. Сергей Андреевич одевался с методичностью человека, привыкшего собираться на задание: сначала — то, что нужно, потом — то, что может пригодиться, потом — то, что нельзя забыть ни в коем случае. Попугай в карман. Мышь в шляпу. Ящерица в сапог. Крыса — сама, в подкладку, со словами «я сама решу, ехать ли мне». Канарейка осталась дома: «Дорогой, я — не для прогулок под дождём. Я — для выходов в свет. У меня репутация».

— У тебя репутация канарейки, — сказал попугай.

— Вот именно, — сказала канарейка. — И я её берегу.

Мышь тем временем изучила маршрут и выдала резюме:

— Гражданин, до зала — двадцать минут пешком. По пути — три лавки, одна церковь и одно заведение, мимо которого я рекомендую не проходить: там, по моим данным, недорого, но не по регламенту.

— Ты ходила в это заведение?

— Гражданин, — сказала мышь, — я — должностное лицо. Я не хожу в заведения. Я их фиксирую.

— А у меня, — сказал попугай из кармана, — кончились семечки. Это, между прочим, тоже по регламенту: декоративная птица без семечек декоративной быть перестаёт.

— Ты декоративный?

— Я голодный. Это ближе к делу.

Дорога до зала заняла полчаса. Дождь лил всю дорогу: Сергей Андреевич промок до нитки, шляпа обвисла, мышь в шляпе возмущалась, что ей «намочило регламент», а попугай требовал немедленно укрыться под крышей, потому что «я не водоплавающий, я декоративный».

Город в дождь был неуютный: мостовые блестели, вывески-руны мигали, как больные фонари, и даже ящеры, тянувшие экипажи, выглядели обиженными. У лавки с зелёной руной стоял маг — молодой, в мокром плаще, и пытался высушить прилавок заклинанием. Заклинание выдавало то пар, то струйку воды, то короткое «бульк», и маг ругался с ним, как с непослушным слугой.

— И часто у вас так? — спросил Сергей Андреевич.

— Всю жизнь, — мрачно сказал маг. — Магия нынче — что старая лошадь: то везёт, то стоит. Вон у моего деда, говорят, заклинания работали как часы. А теперь… — Он махнул рукой, и заклинание выдало фонтанчик. — Теперь, значит, как повезёт.

— А что работает?

— Работает? — Маг задумался. — Контракты работают. Это да. Хоть что-то в этом мире надёжное. — Он глянул на Дюка. — Вы, я смотрю, нездешний?

— Я… — Сергей Андреевич помедлил. — Я здешний. Просто задумался.

— Ну-ну, — сказал маг. — Задумайтесь ещё. У нас тут, знаете ли, задумчивых быстро разводят на контракты.

Сергей Андреевич пошёл дальше, а заклинание за его спиной выдало ещё один фонтанчик — и, кажется, обиженно пискнуло.

Сергей Андреевич шёл, ругался про себя и наконец не выдержал:

— Хоть бы дождь кончился, — сказал он в небо.

И дождь кончился.

Не постепенно, не «перестал усиливаться к вечеру», а сразу. Как будто кто-то наверху закрыл кран. Сергей Андреевич остановился посреди улицы, поднял голову. Небо было серым, но сухим. Лужи — на месте. Дождя — нет.

— Хм, — сказал Сергей Андреевич.

— Что? — спросил попугай.

— Дождь кончился.

— Ну и хорошо, — сказал попугай. — Я же говорил: не водоплавающий.

— Он кончился сразу, — сказал Сергей Андреевич. — Как только я попросил.

— Совпадение, — сказал попугай. И, помолчав, добавил, уже тише, как будто сам себе: — Наверное.

Сергей Андреевич взглянул на попугая. Попугай смотрел в сторону. Сергей Андреевич перевёл взгляд на небо. Небо смотрело на него серым, ничего не выражающим взглядом.

— Совпадение, — согласился Сергей Андреевич.

Материалист не имеет права верить в чудеса, а дождь — это метеорология. Метеорология объяснима. Всё объяснимо.

И за спиной, у лавки с зелёной руной, раздался растерянный голос мага:

— Слушай… у меня получилось! Слушай! Получилось!

Сергей Андреевич не обернулся. Заклинание, которое всю жизнь плевалось, вдруг выдало ровное сухое тепло — как раз когда он подумал «хоть бы у него высохло». Подумал без «хоть бы». Или с. Он уже не был уверен.

— Совпадение, — сказал он вслух.

На третьем шаге он снова остановился.

— Хоть бы шляпа высохла, — сказал он в шляпу. Без мысли. Просто так.

Шляпа высохла — мгновенно, как будто её вынули из-под пресса. Мышь, сидевшая внутри, пискнула.

— Гражданин! — сказала мышь. — Мне только что перестало капать за шиворот. Это по какому регламенту?

— Метеорология, — сказал Сергей Андреевич. — Шляпы сохнут. Бывает.

— Шляпы сохнут, — повторил попугай из кармана. — Бывает. — Он помолчал. — А карман, значит, мокни.

Сергей Андреевич открыл было рот — сказать «хоть бы попугай замолчал» — и сам себя оборвал. Трёх совпадений в день достаточно. Четвёртое он не переживёт.

Он не заметил, как по его спине пробежал лёгкий холодок — не от мокрой одежды, а от чего-то другого, чему он не дал имени. И не заметил, как попугай, сидевший в кармане, внимательно посмотрел ему в затылок, и промолчал.

Смотритель встретил его у входа — с метлой, с тем же выражением лица, с каким встречают человека, который опять пришёл «медитировать».

— Господин Дюк, — сказал смотритель. — Опять?

— Опять, — сказал Сергей Андреевич. — Но в этот раз — без медитации. Я просто… посмотрю.

— Посмотрите, — сказал смотритель. — Зал ваш. Хоть магистр и не в курсе, что вы тут бываете. Правда… — Он замялся.

— Что?

— Правда, после вашего… — смотритель сделал паузу, подбирая слово, — …после вашего прошлого визита тут был один человек. Спрашивал про вас.

Сергей Андреевич насторожился:

— Какой человек?

— Не знаю. — Смотритель пожал плечами. — В чёрном. Лица я не разглядел — он его прятал. Сказал, что вы ему должны. И что он придёт ещё.

— Должен? — переспросил Сергей Андреевич. — Что я ему должен?

— Не сказал. Сказал только: «Он знает». — Смотритель понизил голос. — Господин Дюк, я человек простой, в ваши дела не лезу, но… вы это… осторожнее. У нас в городе не любят тех, кто должен в чёрном.

— А как он выглядел? — спросил Сергей Андреевич. — Ну, кроме чёрного?

— Высокий, — сказал смотритель. — Худой. Говорил тихо, но так, что я сразу всё запомнил. — Смотритель поёжился. — И от него пахло… как бы это сказать… — Он покрутил рукой. — Не то чтобы запах. А так — как будто бумагой. Старой бумагой. Канцелярской.

— Канцелярской? — Сергей Андреевич почувствовал, как мышь в шляпе замерла.

— Ну, я не знаю, чем пахнет канцелярия, — сказал смотритель. — Я сроду в канцеляриях не был. Но если бы у канцелярии был запах — он был бы такой.

— И что он сказал про меня?

— Сказал: «Передайте Дюку: долги не забываются. И не прощаются». — Смотритель развёл руками. — Я и передаю. Вот.

Сергей Андреевич вошёл в зал, закрыл за собой дверь и постоял, привыкая к тишине. Зал был такой же, как в тот день: руны на полу и стенах, догоревшие свечи, круг. Только теперь Сергей Андреевич знал, что здесь произошло на самом деле. Здесь мальчик по имени Вэйнон призвал демона. Здесь он обманул князя Ада. Здесь он сбежал, оставив тело.

И здесь он, судя по всему, что-то спрятал.

Сергей Андреевич обошёл зал — не как посетитель, а как инкассатор: не любуясь, а проверяя. Алтарь. Медное блюдо. Камни пола. Он не искал, куда спрятано, — он искал, куда дотянулся бы тот, кто прятал. Мальчик, который боялся шума и торопился, не стал бы отодвигать алтарь и прятать в двух местах. Значит — плита. Та, что ближе к кругу, до которой можно дотянуться, не наступая на руны.

Сергей Андреевич присел и выстучал плиты костяшками — ровно, как выстукивают днище машины перед рейсом, ища пустоту. На третьем стуке одна плита отозвалась глухо, не так, как остальные.

Под плитой был тайник.

Пустой.

Сергей Андреевич провёл пальцем по кромке плиты и нашёл то, что искал: свежие царапины. Плиту поднимали недавно. Не один раз. Пустой тайник — это расписка: кто-то успел раньше. Инкассатор знает: хуже пустого сейфа только сейф, который открывали дважды.

На стене зала, у самого выхода, кто-то нацарапал: «НЕ РАБОТАЕТ!!!» — три восклицательных знака, знакомый почерк, тот самый, что в учебниках на полях. Сергей Андреевич провёл пальцем по буквам.

— Это он написал, — сказал он.

— Кто? — спросила крыса.

— Вэйнон. Он писал так в учебниках. «Не работает». — Сергей Андреевич покачал головой. — Интересно, что именно у него не работало. Ритуал? Или жизнь?

— И то и другое, — сказала крыса. — Судя по всему, и то и другое.

Сергей Андреевич смотрел в пустой тайник и чувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение: он опоздал. Кто-то уже забрал. Вопрос — кто?

— Крыса, — сказал он. — Ты сказала: «ищи там, где оставил». Я нашёл место. Оно пустое.

Крыса высунулась из подкладки пальто, посмотрела на тайник, на Дюка, снова на тайник, и вздохнула, как вздыхают над учеником, который никак не поймёт простую вещь.

— Ты искал там, где он оставил, — сказала крыса. — А он, между прочим, вернулся. После ритуала. Забрал. И перепрятал.

— Куда?

— Туда, где его никто не ищет, — сказала крыса. — В пальто. Которое висит у тебя в комнате. В тайнике, который я охраняю.

Сергей Андреевич медленно опустился на пол.

— Алмаз… — сказал он. — Алмаз у меня. В пальто. Всё это время.

— Всё это время, — подтвердила крыса. — Я его берегу. От моли, от воды, от молодцов с обыском. И от тебя, кстати, тоже — потому что ты бы его вынул и спалился в первый же день.

— Инвентаризация проведена, — добавила крыса. — Утренняя и вечерняя. Алмаз на месте. — Она принюхалась. — Тьфу. Сыро. Алмазу сырость не страшна, а вот мне — неуютно.

— И что мне теперь делать?

— Ничего, — сказала крыса. — Пока ничего. Алмаз в безопасности. Ты в безопасности. Магистр ищет, и не найдёт, потому что ищет не там. — Она помолчала. — Но когда придёт время — ты его вернёшь. По-хорошему. И тогда, глядишь, и долг закроется.

— Какой долг?

— Ученический, — сказала крыса. — Ты же не думаешь, что Штерн взял тебя просто так? За красивые глаза? У него, надо сказать, тоже есть контракт. На ученичество. Со всеми вытекающими.

Перед уходом Сергей Андреевич постоял у круга. Руны на полу были стёрты наполовину — то ли временем, то ли ногами, то ли кем-то, кто не хотел оставлять следов. Сергей Андреевич присел на корточки и провёл пальцем по линии круга. Память Вэйнона, такая капризная, вдруг подбросила картинку: мальчик стоит в центре, свечи дрожат, и в круге вырастает фигура в сюртуке. Фигура улыбается. Мальчик протягивает алмаз… нет, не алмаз. Мальчик протягивает пустоту, прикрытую блеском. Сергей Андреевич поморщился: даже в воспоминании Вэйнон умудрялся быть жалким.

— Он ведь не понял, что сделал, — сказал он вслух.

— Кто? — спросила крыса.

— Вэйнон. Он думал, что обманул демона. А он обманул… — Сергей Андреевич посмотрел на потолок. — Он обманул того, у кого вечность на то, чтобы вспоминать обиды.

— Ну, — сказала крыса, — зато до инкасации у тебя ещё семь дней. Рабочих, нерабочих — Канцелярия не различает.

— Спасибо, утешила.

— Я утешать не умею, — сказала крыса. — Я умею сохранять. Сохраняй себя, и будет хорошо.

Домой Сергей Андреевич вернулся к вечеру. Он переоделся, повесил пальто на вешалку, и поймал себя на том, что смотрит на него, как на сейф с деньгами: с уважением и опаской. В пальто, в тайнике подкладки, лежал алмаз-накопитель, из-за которого перевернулся весь дом. И никто, кроме крысы и его, не знал, где он.

— Спрятано надёжно, — сказал он пальто.

— Спрятано надёжно, — согласилась крыса из подкладки. — Но помни: надёжно спрятано — это не значит спрятано навсегда. Это значит — до поры.

— Когда закроешь то, что открыто, — сказала крыса. — Сначала контракты, потом алмаз. Или наоборот. Но не вместе. Вместе — это сразу и то и другое, а сразу и то и другое — это, как говорят у нас в подкладке, «сразу и всё».

Вечером, перед сном, Сергей Андреевич подошёл к зеркалу — тому самому, которое, по мнению канарейки, было единственным приличным в комнате, — и посмотрел на себя. Восемнадцать лет. Светлые волосы. Гладкое лицо без единой морщины — ни одной, а ведь он помнил своё лицо: сетка морщин у глаз, шрам на брови, тяжёлые веки человека, который много лет смотрел на то, на что лучше не смотреть. Теперь — чистое лицо, как нечитанная страница.

И один седой волос.

Сергей Андреевич выдернул его, посмотрел, пожал плечами и выбросил. Мало ли. Нервы. Чужая кровь. Восемнадцать лет, а седой волос. Бывает.

Попугай молчал.

Ящерица из сапога негромко сказала:

— Хм.

— Что? — спросил Сергей Андреевич.

— Считаю, — сказала ящерица. — Желание — это платёжное поручение: сказали «хоть бы» — выставили счёт. «Хоть бы дождь кончился» — год, с процентами Канцелярии. «Хоть бы шляпа высохла» — полгода, статья «мелкая метеорология». Итого полтора. Округлила в пользу Канцелярии: два.

— Два?! — Сергей Андреевич потрогал голову. — Я же выдернул один…

— Один — вы. — Ящерица щёлкнула языком. — Второй — у левого виска, во второй прядке. Выдернете завтра. — Она помолчала. — И хорошо, что вы не сказали «хоть бы попугай замолчал». За такое списывают целиком.

— И теперь каждое «хоть бы»…

— Каждое, — сказала ящерица. — Слово — серебро, «хоть бы» — золото. По текущему курсу смертности. — Она помолчала. — Просто смертность подъехала поближе. Спи.

Сергей Андреевич лёг, закрыл глаза и долго ворочался. Ему не спалось. Он думал о дожде, который кончился ровно в ту секунду, когда он попросил. О пустом тайнике со свежими царапинами. О человеке в чёрном, которому Вэйнон что-то должен. И о двух седых волосах, которых утром не было.

— Совпадения, — сказал он в темноту. — Обычные совпадения. Платёжные.

И никто ему не ответил. Даже ящерица промолчала, а она молчала редко и всегда не просто так.

А в темноте комнаты, когда Сергей Андреевич наконец задремал, попугай тихо сказал ящерице:

— Он не знает, сколько осталось.

— Знаю, что не знает, — сказала ящерица. — И не скажешь ведь.

— Не скажешь, — согласился попугай. — Потому что если скажешь — он начнёт считать. А считать — это… — Попугай помолчал. — Короче. Пусть пока не знает.

— Пусть, — сказала ящерица. — Всё равно узнает. Смертность, она такая: напомнит. И выставит счёт.

И в комнате стало тихо — тихо, как бывает только перед тем, как что-то начнётся.

Глава 8. Азбука контрактов

Люди охотно меняют одного господина на другого в надежде на лучшее.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

На четвёртый день Штерн сказал:

— Сегодня ты не идёшь на урок. Сегодня ты идёшь к человеку. — Он глянул на Дюка. — Я обещал познакомить тебя с тем, кто знает про контракты больше, чем я. Это — нотариус. Лучший в городе. Возможно, лучший в стране. К нему очередь на месяц, но для тебя он нашёл время.

— Почему для меня?

— Потому что я попросил, — сказал Штерн. — А когда прошу я, нотариусы находят время. — Он помолчал. — И ещё потому, что у тебя, Вэйнон, по моим подсчётам, осталось три дня, а ты до сих пор не знаешь, что подписал. Это, знаешь ли, неудобно.

— А вы знаете, что я подписал?

— Я знаю, что ты подписал учебный контракт, — сказал Штерн. — Это всё, что я знаю. Остальное — не моё дело. Пока не моё.

Кабинет нотариуса Абрахама Кобба находился на втором этаже дома, который выглядел так, будто сам был контрактом: серый, строгий, без единого лишнего украшения. На двери — табличка: «А. Кобб. Контракты. Заверение. Расторжение. Инвентаризация. Приём по записи».

— «Приём по записи», — прочитал попугай из кармана. — А мы по записи?

— Мы по рекомендации, — сказал Сергей Андреевич. — Это лучше.

В приёмной перед кабинетом сидели трое: толстый господин с портфелем, который сжимал его так, будто портфель мог убежать; дама в шляпке с пером, украдкой смотревшая на часы; и молодой человек в поношенном сюртуке, который смотрел в пол и шевелил губами, как будто репетировал речь. Сергей Андреевич, привыкший оценивать людей по одному взгляду, определил всех троих за секунду: должник, кредитор и тот, кто ещё не решил, кем быть. Очередь к нотариусу была, как и всё в этом мире, насквозь пропитана контрактами.

— Господин Вэйнон? — Из кабинета выглянул помощник — молодой, с лицом человека, который уже всё записал и уже всё забыл. — Нотариус Кобб вас ждёт.

Внутри пахло бумагой. Старой бумагой, чернилами и чем-то ещё — Сергей Андреевич принюхался и не смог определить. Он вспомнил смотрителя: «Если бы у канцелярии был запах — он был бы такой». Здесь пахло именно так.

За столом сидел человек. Худой, седой, в очках, которые он сдвинул на нос, чтобы рассмотреть Дюка. Перед ним лежала стопка бумаг, и каждая бумага, как показалось Сергею Андреевичу, смотрела на него с укором.

На краю стола, рядом с чернильницей, стояли маленькие бронзовые весы — вроде аптекарских, только без гирек. Тарелки их медленно покачивались сами по себе, без ветра и без рук. Сергей Андреевич принял их за украшение и решил не думать, почему украшение качается. Не думать — надёжнее.

— Вэйнон, — сказал нотариус Кобб, не спрашивая. — Магистр Штерн говорил. Садитесь.

Сергей Андреевич сел.

— Вы знаете, зачем вы здесь? — спросил Кобб.

— Магистр сказал — про контракты.

— Про контракты, — кивнул Кобб. — Хорошо. Тогда начнём с азбуки. — Он взял лист бумаги. — Контракт — это обещание, зафиксированное магией. Пока обе стороны живы и согласны — он действует. За ним следит Адская Канцелярия. Что вы знаете про Канцелярию?

— Что её никто не видел, — сказал Сергей Андреевич. — И что «хитрожопые получают по заслугам».

— Верно, — сказал Кобб. — И неверно. «Хитрожопые получают по заслугам» — это не угроза. Это… — Он задумался. — Это техническое описание. Канцелярия — не организация. Канцелярия — механизм. Как гравитация. Она не злится, не прощает, не забывает. Она просто есть. И она всегда на стороне буквы.

— Буквы?

— Буквы, — сказал Кобб. — Запомните это, молодой человек. В контрактах важна не суть, а буква. Написано «отдать душу» — отдадут душу. Написано «отдать душу в пятницу» — отдадут в пятницу. До пятницы душа — ваша. Это, кстати, единственная надёжность в этом мире: не магия — она сбоит, — а буква. Буква не сбоит.

Сергей Андреевич слушал и переводил на родной язык. Контракт — это платёжка, зафиксированная чернилами. Канцелярия — это банк: бездушный, всеведущий, всегда на стороне подписи. Буква — это сумма прописью: попробуй поспорить. Он двадцать лет проверял платёжки на фальшивость — по бумаге, по номеру, по подписи. Значит, и контракт можно проверить. Если, конечно, найти, где у него сумма прописью.

— А фамильяры? — спросил Сергей Андреевич. — Зачем они?

— Фамильяр — это метка, — сказал Кобб. — Закладная метка. Она появляется, когда контракт затрагивает душу или жизнь. Чем больше контрактов — тем больше меток. У вас, молодой человек… — Кобб снял очки и взглянул на Дюка внимательно, — …у вас пять меток. Это рекорд для моего кабинета. Обычно одна, уже проблема.

— А пять?

— Пять — это… — Кобб водрузил очки обратно. — Пять — это либо очень смелый человек, либо очень глупый. Судя по вашим глазам — второе. Но глаза, знаете ли, бывают обманчивы.

— Покажите что-нибудь, — сказал Кобб.

— Что?

— Что-нибудь. Я должен убедиться, что вы — тот, за кого себя выдаёте. — Он достал карточку. — У меня на Вэйнона записано: «иллюзии слабые, зрительные. Дым. Пятна». Покажите мне дым.

Сергей Андреевич поднял руку. И на столе Кобба, рядом с карточкой, возникла чашка. С мятой. Горячая.

Кобб перевёл взгляд на чашку. Потом на карточку. Потом снова на чашку.

— Хм, — сказал он. — Это не дым.

— Это чашка, — сказал Сергей Андреевич.

— Я вижу, что чашка, — сказал Кобб. — Вопрос в том, почему у Вэйнона, у которого иллюзии «слабые, зрительные, дым», вдруг получается материальная чашка с мятой. — Он взял чашку, понюхал и поставил её на весы. Тарелка весов просела под весом — честным, настоящим весом. — Настоящая, — сказал Кобб с уважением. — Это, знаете ли, не укладывается в карточку.

— Может, я исправился, — сказал Сергей Андреевич.

Весы качнулись. Тарелка со стороны Дюка медленно поднялась — как будто взвесила его слова и нашла их лёгкими. Кобб посмотрел на весы, потом на Дюка. Потом снова на весы.

— Может, — сказал Кобб. — А может, карточка врёт. — Он посмотрел на Дюка. — Или вы. — Он сделал пометку в карточке. — В любом случае, я это записал. Нотариусы, молодой человек, записывают всё. Это наша специализация.

— А весы? — спросил Сергей Андреевич. — Они тоже записывают?

— Весы — инвентарь, — сказал Кобб и поправил очки. — Взвешивают весомость аргументов. Удобно, когда имеешь дело с людьми, которые уверены в своих… — он глянул на чашку, — …в своих исправлениях.

Сергей Андреевич заметил: очки Кобб поправил не потому, что они сползли, а потому, что сказал не всё, что думает. Сергей Андреевич двадцать лет смотрел на руки людей, которые не договаривали. Руки не договаривать не умеют.

— И как их закрывают? — спросил Сергей Андреевич. — Контракты.

— Тремя способами, — сказал Кобб. — Первый: исполнить условия. Просто и надёжно, но требует того, что обещано. Второй: расторгнуть по обоюдному согласию. Обе стороны соглашаются, и Канцелярия фиксирует расторжение. Третий: признать недействительным. Если одна из сторон нарушила условия — контракт аннулируется, а нарушитель… — Кобб сделал паузу, — …получает по заслугам. В полном соответствии с буквой.

— А если сторона… исчезла? — спросил Сергей Андреевич. — Если тот, кто подписал, — его больше нет?

Кобб посмотрел на него долгим взглядом.

— Молодой человек, — сказал он, — для моего ремесла не существует «исчезнувших». Существуют стороны, которые не явились на исполнение. И Канцелярия, — он постучал пальцем по столу, — всегда находит, с кого спросить.

— Даже если это не он подписывал?

— Душа, молодой человек, — сказал Кобб, — не различает почерков. Контракт заключён с душой. Душа — та же. Значит, и долг — тот же. — Он посмотрел на Дюка. — Я вижу, вы задаёте правильные вопросы. Это редкость. Обычно спрашивают «сколько я должен». Вы спрашиваете «что я должен». Это разные вопросы. И второй — дороже.

— А если контракт подписан не по своей воле? — спросил Сергей Андреевич.

— Тогда он недействителен, — сказал Кобб. — Но доказать это может только Канцелярия. А Канцелярия, как я уже говорил, не разговаривает. Она исполняет. — Он взглянул на Дюка. — Вы, я смотрю, не только задаёте правильные вопросы, но и опасные.

— Опасные?

— Опасные, — подтвердил Кобб. — Правильные вопросы — это хорошо. Опасные вопросы — это дорого. Но, — он снял очки и протёр их, — дороже всего — вопросы, на которые вы боитесь услышать ответ.

— Так, — сказал Кобб, доставая чистый лист. — Проведём инвентаризацию. Для этого мне нужны оттиски ваших контрактов.

— Оттиски?

— Копии. Заверенные копии. Каждый контракт существует в двух видах: живой — в душе, и бумажный — оттиск. Оттиски хранятся у сторон. Или у нотариуса, который заверял. Или… — Кобб перевёл взгляд на Дюка поверх очков, — …в вещах подписавшего. Контракты любят прятаться там же, где и их владельцы.

— А если оттисков нет?

— Тогда, — сказал Кобб, — мы имеем пять контрактов, о которых знаем только то, что они есть. Это как иметь пять долгов и не знать, кому и сколько. — Он развёл руками. — С такими данными я могу сделать только одно: посчитать. Срок у вас, судя по всему, семь дней. Точнее — шесть. Ещё точнее — пять с половиной.

— Откуда вы…

— Я нотариус, — сказал Кобб. — Я считаю. Это моя специализация. — Он встал. — Найдите оттиски, молодой человек. Ищите в вещах. В тайниках. В книгах — контракты любят прятаться в книгах. Между страницами. В переплётах. В тетрадях. Особенно в тетрадях, которые ведутся… — Он посмотрел на Дюка. — Ну, вы поняли.

Сергей Андреевич понял. Тетрадь Вэйнона. Та самая, с «чтобы дождь кончился». Он не стал её читать, а надо было.

Сергей Андреевич уже собрался уходить, но задержался:

— А семейство Олдриджей? — спросил он. — С ними что-то связано?

Кобб замер с пером в руке.

Весы на краю стола качнулись — сильно, впервые за весь разговор, как будто одно это слово имело собственный вес.

— Олдриджи? — Он глянул на Дюка. — Интересно. Очень интересно. — Он открыл большой гроссбух, полистал. — В моей практике семейство Олдриджей упоминалось… — он провёл пальцем по строке, — …дважды. Оба раза — в связи с контрактами, которые исполнялись… — Он поднял глаза. — …свадьбой.

— Свадьбой?!

— Свадьбой, — подтвердил Кобб. — У Олдриджей, молодой человек, контракты исполняются красиво. С цветами. С музыкой. И с невестой. — Он закрыл гроссбух. — Вы, я вижу, знаете это семейство?

— Я… — Сергей Андреевич сглотнул. — Я с ними обедал.

— Обедали, — сказал Кобб. — А потом, судя по всему, будете… — Он не договорил, но взглянул на Дюка с выражением, которое у нотариусов заменяет сочувствие.

У двери Кобб остановил его:

— И ещё, молодой человек. Один совет. Бесплатно. — Он перевёл взгляд на Дюка. — Вы — не тот, за кого себя выдаёте. Это не моё дело, и в протокол я это не занесу.

Кобб поправил очки.

Сергей Андреевич всё понял. Очки поправляют, когда говорят не всю правду. «В протокол не занесу», — сказал Кобб. И поправил очки. Значит, занесёт. Куда-нибудь. Нотариусы записывают всё — он сам это сказал.

— Но имейте в виду: если вы — не он, контракты всё равно ваши. И ещё имейте в виду: тот, кто заплатил за этот приём… — Кобб сделал паузу, — …он всё знает.

— Магистр? — спросил Сергей Андреевич.

— Магистр, — подтвердил Кобб. — Он просил передать: «Я всё знаю. И я всё равно учу тебя».

Сергей Андреевич вышел на улицу и долго стоял, глядя на серый дом нотариуса, не видя его.

По дороге от нотариуса он переваривал услышанное. Канцелярия — механизм. Как гравитация. Это ему понравилось: гравитация — вещь, которую материалист может уважать. Она не злится, не прощает, не забывает. Она просто есть. Всю жизнь он имел дело с людьми, которые злились, прощали и забывали, — и именно поэтому он им не доверял. А гравитации… гравитации можно доверять. Единственный вопрос: как с ней договариваться.

— Он знает, — сказал он вслух.

— Он знает, — согласился попугай из кармана. — И, надо сказать, это лучшая новость за всю неделю.

— Лучшая?! — Сергей Андреевич повернулся к карману.

— Лучшая, — сказал попугай. — Потому что если он знает и всё равно учит — значит, он на твоей стороне. А человек на твоей стороне, который всё знает, — это… — Попугай помолчал. — Это редкость. Цени.

Из шляпы послышалось шуршание.

— Гражданин, — сказала мышь, — позвольте заметить: пять меток — это рекорд. Я горжусь.

— Гордишься?

— Ну, — сказала мышь, — я — должностное лицо. Мне положено гордиться рекордами, даже если они у вас.

— А я, — сказала канарейка из воротника, — я всё слышала. И всё видела. Сюртук у нотариуса, дорогой, кроен по моде позапрошлого сезона. — Она помолчала. — Но сидит отлично. Опасайся тех, кто носит старую моду так, будто она новая: они знают цену деталям. Про семейство Олдриджей я тоже слышала. Я же говорила: они ждут.

— Ты подслушивала?

— Дорогой, — сказала канарейка, — я не подслушиваю. Я — этикет. А этикет — это умение слышать то, что не предназначено для чужих ушей, и делать вид, что ты этого не слышал.

— И ты…

— Я делаю вид, — сказала канарейка. — Но тебе, дорогой, я скажу честно: нотариус прав. Оттиски — в тетради. Ищи. И, между прочим, — она понизила голос, — если там что-то про Олдриджей — не пугайся. Всё будет хорошо. Или плохо. Но — будет.

— И ещё, — сказал попугай. — Я проголодался. У нотариуса, я смотрю, семечек нет. Что за ремесло такое — без семечек.

Сергей Андреевич подумал. Потом кивнул.

— Ценю, — сказал он. — Но сначала — тетрадь.

— Тетрадь?

— Тетрадь Вэйнона, — сказал Сергей Андреевич. — Пора её прочитать.

Вернувшись в комнату, он сел за стол и открыл тетрадь.

Первая страница была исписана аккуратным, старательным почерком — почерком человека, который очень хотел казаться серьёзным. «ПЛАН ВЕЛИЧИЯ. Шаг 1: найти алмаз-накопитель. Шаг 2: стать лучшим учеником магистра Штерна. Шаг 3: стать великим магом. Шаг 4: …» — четвёртого шага не было. Вместо него стояло «Шаг 4: (придумать)». Сергей Андреевич покачал головой: этот мальчик планировал величие, не додумав даже до четвёртого шага.

Он полистал дальше. Списки. Сметы. «Продукты: хлеб, сыр, свечи». «Долги: уточнить». «Идеи: призвать демона, подключиться к резерву». Последняя запись была сделана торопливо, другим почерком — словно в спешке: «ритуал готов. Завтра. Если получится — никто не посмеет». Ниже, мельче, почти неразборчиво: «а если не получится — то и некому будет».

Сергей Андреевич закрыл тетрадь и долго сидел, глядя на обложку.

— Завтра, — сказал он вслух. — Завтра я её дочитаю.

И в эту ночь ему снились чужие сны: круги, свечи, фигура в сюртуке и чей-то голос, который говорил: «Мне так давно не с кем было играть».

Глава 9. Осколки памяти

Если уж приходится выбирать, гораздо надёжнее быть страшным, чем любимым.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Утром пятого дня Сергей Андреевич дочитал тетрадь.

Собственно, ночь он и читал. Свеча догорела в два часа ночи, и Сергей Андреевич сидел в темноте, держа закрытую тетрадь, и слушал, как в кармане жилетки ворочается попугай.

— Ты чего не спишь? — спросил попугай.

— Читаю, — сказал Сергей Андреевич.

— В темноте?

— В темноте.

— И как?

— Интересно, — сказал Сергей Андреевич. — Как читать чужое завещание. Которое уже вступило в силу.

Попугай помолчал.

— Плохо дело?

— Дело — как дело, — сказал Сергей Андреевич. — Просто теперь я знаю, сколько у меня долгов. И кому.

— И кому?

— Всем, — сказал Сергей Андреевич. — Судя по этой тетради — всем.

Он зажёг новую свечу и продолжил читать.

К утру он знал о Вэйноне больше, чем хотел бы. Тетрадь была исповедью и планом одновременно: мальчик записывал в неё всё — мечты, страхи, долги и «гениальные идеи». Идеи, как водится, были одна глупее другой. Сергей Андреевич читал не столько слова, сколько почерк: мальчик выводил буквы, когда боялся, и торопился, когда врал себе. Врал он, судя по почерку, часто.

Но страница, которую Сергей Андреевич перечитывал трижды, была особенной. На ней аккуратным почерком было выведено:

«План Б. Если не выйдет с учебой — призываю демона-накопителя. Ранг: малый. Резерв: большой. Подключаюсь, и становлюсь великим. Демон будет моей батарейкой. Он не должен ничего решать. Батарейки не решают».

Ниже, припиской, сделанной позже, другим, торопливым почерком:

«Ритуал готов. Купил свечи. Договорился со смотрителем. Осталось: алмаз. Алмаз у магистра, в шкатулке. Возьму. Он не заметит. Ему не надо, а мне надо».

И ещё ниже — последняя запись в тетради, почти нечитаемая. Та самая, которую он уже видел вчера: про «завтра», про «никто не посмеет» и про то, что «некому будет». Сергей Андреевич не стал перечитывать её вслух. Второй раз подряд она звучала хуже.

Сергей Андреевич закрыл тетрадь и глянул на свои руки. Тело Вэйнона. Руки Вэйнона. Почерк Вэйнона. И — он почувствовал это кожей — страхи Вэйнона.

— Он правда думал, что демон будет батарейкой, — сказал он вслух.

— Кто? — спросил попугай.

— Вэйнон. — Сергей Андреевич покачал головой. — Он думал, что призовёт батарейку. А призвал… — Он замолчал, потому что в этот момент память Вэйнона, дремавшая где-то в глубине, вдруг ожила, и накрыла его с головой.

Это было как смотреть кино изнутри. Свечи. Каменный пол. Руны, которые он — не он, Вэйнон — чертил дрожащими руками. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы сжимали холодный камень — алмаз, зажатый в ладони, как последний козырь. Голос, читающий слова призыва. Треск свечей. И — тишина, которая вдруг стала плотной, как вода.

А потом — улыбка. Сюртук. «Добрый вечер. Уютно у вас».

Сергей Андреевич сжал край стола — стол был его, мебель в комнате была его, а вот сердце колотилось не его. Сердце Вэйнона. Тело Вэйнона помнило то, что разум Вэйнона успел забыть.

— Сделка, — прошептал Сергей Андреевич, не понимая, говорит ли он сам или это память. — Алмаз за жизнь. Иллюзия за алмаз. Две с половиной минуты…

Он посидел, переводя дыхание, и разобрал сцену по секундам — так, как разбирают запись с камеры после неудачного рейса. Сначала кража. Потом призыв. Потом подмена. Хронометраж сходился: две с половиной минуты — ровно столько, сколько нужно мальчику, чтобы не передумать. Инкассаторы знают: если грабитель не передумал за первые три минуты — он уже не передумает. Вэйнон не передумал.

— Эй! — Попугай выскочил из кармана и клюнул его в палец. — Эй! Вернись! Ты где?

Сергей Андреевич моргнул. Комната. Свеча. Попугай на столе, нахохленный, встревоженный.

— Я… — Он посмотрел на ладони. — Я был там. В зале. В ту ночь.

— В ту ночь? — переспросил попугай. — Ты про ту ночь, когда… — Он замолчал.

— Когда он призвал демона, — сказал Сергей Андреевич. — Я видел. Я помню. Не всё, но главное.

Он закрыл глаза, и осколки снова поплыли перед внутренним взором: мальчик, протягивающий руку с камнем; сюртук, склоняющийся над ладонью; пальцы, сжимающие «алмаз», который был пустотой; и (самое страшное) мгновение, когда фигура в сюртуке, уже стоя одной ногой в круге, обернулась. Не на Вэйнона. На что-то за его спиной. На будущее, которое ещё не случилось.

Отдельным осколком пришла кража: руки, опускающиеся в пульсирующую шкатулку, холод камня, затаённое дыхание, шаги за дверью, и сердце, готовое выпрыгнуть. «Он не заметит. Ему не надо, а мне надо». Вэйнон даже в собственной памяти умудрялся оправдываться.

— Он был вором, — сказал Сергей Андреевич вслух.

— Кто?

— Вэйнон. Он украл алмаз у Штерна. А потом… — Сергей Андреевич покачал головой. — А потом он украл жизнь у князя Ада. Вор, который обокрал самого себя.

— Он знал, — прошептал Сергей Андреевич. — Он, наверное, знал, что его обманывают. Но ему было… — Он открыл глаза. — Ему было всё равно. Потому что ему было скучно.

— Кому? — спросил попугай.

— Тому, кого он призвал, — сказал Сергей Андреевич. — Тому, кто ушёл с пустотой в руке.

Попугай взглянул на него очень внимательно и сказал:

— Ты теперь знаешь слишком много, новенький.

— А что мне с этим делать?

— Жить, — сказал попугай. — Это, кстати, тоже работа.

Попугай долго смотрел на него. Потом сказал:

— Тело помнит. Это тело помнит. Тебе придётся с этим жить, новенький. Или вытравить.

— Как вытравить?

— А кто ж его знает, — сказал попугай. — Я птица. Я помню только то, что мне насыпали. — Он помолчал. — Но если тебе станет легче: память — это тоже контракт. С тем, кем ты был. И его, надо сказать, тоже можно закрыть.

Перед уроком Сергей Андреевич задержался у зеркала. Он перевёл взгляд на лицо Вэйнона — светлые волосы, гладкая кожа, испуганные глаза — и попробовал вспомнить своё. Морщины, шрам на брови, тяжёлые веки: своё лицо он помнил хуже, чем чужое. Инкассатор смотрит на лица других, а не на своё. Он закрыл глаза, сосредоточился, и в зеркале, рядом с лицом Вэйнона, проявилось второе лицо. Его. Старое. Усталое. Смотрело на него из-за плеча юноши, как призрак.

Сергей Андреевич смотрел на своё лицо, и не чувствовал ничего. Ни боли, ни тоски. Только профессиональное удовлетворение: иллюзия вышла чёткой, детальной, узнаваемой.

— Хорошо вышло, — сказал он своему лицу.

Лицо в зеркале кивнуло и растаяло.

— Ты только что поговорил со своим призраком, — заметил попугай.

— Я поговорил со своей памятью, — сказал Сергей Андреевич. — Это разные вещи. Призраков не бывает.

— В этом мире — бывает, — сказал попугай. — Но не спорю. Тебе виднее.

На уроке Сергей Андреевич не выдержал и спросил:

— Магистр, а что вы знаете про князей Ада?

Штерн замер с пером над книгой. Потом очень медленно поставил перо в чернильницу и посмотрел на Дюка.

— Это интересный вопрос, Вэйнон. — Он помолчал. — Князья Ада — это не демоны. Демоны — это работники. Князья — это… — Он поискал слово. — Учреждения. Их девять. У каждого — свой круг, свои владения, свои интересы. И, по слухам, — Штерн сделал паузу, — им всем скучно.

— Девять, — повторил Сергей Андреевич.

— Девять, — подтвердил Штерн. — И у каждого — свой нрав. Говорят, один из них коллекционирует обещания. Другой — разочарования. Третий… — Штерн глянул на Дюка, — …третий, по слухам, коллекционирует тех, кто его заинтересовал.

— Скучно?

— Скучно, — подтвердил Штерн. — Вечность — это долго, Вэйнон. Очень долго. Некоторые из них развлекаются тем, что отвечают на призывы, которым лучше бы не отвечать.

Сергей Андреевич почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— А если… — Он сглотнул. — А если кто-то обманет князя?

Штерн взглянул на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом открыл книгу и сделал запись.

— Тогда этот кто-то, — сказал он, — становится… интересным. А интерес князей Ада — это не то, что стоит привлекать. — Он закрыл книгу. — Призывы, кстати, обрабатываются по принципу «кто свободен». Иногда отвечает не тот, кого звали. Это одна из причин, почему призывы запрещены. — Он перевёл взгляд на Дюка. — Почему ты спрашиваешь, Вэйнон?

— Так, — сказал Сергей Андреевич. — Интересно. — Он помолчал. — Я читал.

— Читал, — повторил Штерн. — Записал: «ученик интересуется князьями Ада». — Он посмотрел на Дюка. — Знаешь, что самое опасное в вопросах, Вэйнон?

— Что?

— Что на них иногда находятся ответы.

После урока Штерн остановил его у двери:

— Вэйнон. Завтра после визита твоего гостя — приходи ко мне. Расскажешь, что ты должен. По-честному. — Он посмотрел на Дюка. — По контракту, который ты подписал. Пункт семнадцатый.

— Я… — Сергей Андреевич сглотнул. — Я не знаю, смогу ли.

— Сможешь, — сказал Штерн. — Или я запишу в книгу: «ученик не явился на разговор по контракту». А это, знаешь ли, отдельная статья.

Он закрыл книгу и добавил уже мягче:

— Вэйнон. Я тебя не съем. Я тебя учу. Ученики, которые мне врут, — это, к сожалению, норма. Ученики, которые мне врут и знают, что я знаю, — это уже… — Он помолчал. — Это уже почти честность. Приходи завтра. Расскажешь. А там посмотрим.

Ночью Сергей Андреевич опять не спал. Он лежал и проводил инвентаризацию происшествия — крыса, наверное, гордилась бы им. Подготовка: кража, свечи, сговор со смотрителем. Исполнение: призыв, подмена, книга с мелким шрифтом, две с половиной минуты. Отход: перепрятанный алмаз, пустой тайник, тело, оставленное в круге. Он не собирал осколки памяти — они складывались сами, как улики, если смотреть на них по порядку. Улики сходились в одно: мальчик обманул князя, а князь — тот, у кого вечность на то, чтобы помнить.

Теперь Сергей Андреевич знал всё: как Вэйнон украл алмаз, как призвал не того, как обманул князя Ада и как сбежал, оставив тело. И он знал главное: князь, которого обманули, — вернётся. Вернётся за должным. А должник теперь — он.

— Вернётся, — сказал он в темноту.

— Вернётся, — согласилась ящерица из сапога. — Судя по всему, да. Такие, как он, возвращаются. У них вечность на это.

— И что мне делать?

— Готовиться, — сказала ящерица. — И, — она помолчала, — не желать лишнего. Смертность любит тех, кто желает. Особенно вслух.

Сергей Андреевич хотел спросить, что это значит, но в этот момент в дверь постучали.

— Сударь, — сказал камердинер из-за двери, — магистр просил передать: завтра к вам приедет гость. Из гильдии. По поводу… — Пауза, шорох бумаги. — …вашего долга.

Сергей Андреевич сел на кровати.

— Долга?

— Долга, сударь. — Камердинер помолчал. — Магистр сказал, что гость… — Он понизил голос. — …в чёрном.

Шаги камердинера стихли в коридоре. Сергей Андреевич сидел в темноте, и сердце (уже его собственное) колотилось где-то в горле.

— Гражданин, — сказала мышь из шляпы, — раз уж завтра к вам приедет кредитор, позвольте дать инструктаж.

— Валяй.

— Первое: с кредиторами не подписывать ничего. Второе: не обещать ничего. Третье: не смотреть им в глаза — это, по моим данным, считается согласием. Четвёртое: если он предложит чай — отказаться. Чай у кредиторов, гражданин, — это всегда допрос.

— А если он предложит кофе?

— Кофе, — сказала мышь, — это уже почти приговор. Но с кофе хотя бы не сразу.

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич. — Утешила.

— Я не утешаю, — сказала мышь. — Я инструктирую. Это разные вещи. Утешают — перед похоронами. Инструктируют — перед боем.

«Человек в чёрном. Гильдия. Долг. Завтра».

Он лёг, закрыл глаза. И в ту ночь ему снова приснился сон.

Во сне он стоял в центре круга. Напротив — фигура в сюртуке. Фигура улыбалась, но смотрела не на Вэйнона. Она смотрела сквозь Вэйнона. Прямо на него. На Сергея Андреевича.

— А ты… — сказала фигура, и голос её был тихим и довольным. — Ты интереснее. Ты — новенький.

Сергей Андреевич проснулся в холодном поту.

— Ты кричал, — сказал попугай из темноты.

— Что я кричал?

— Не знаю, — сказал попугай. — Я не расслышал. Но звучало это как имя. — Он помолчал. — Только не моё.

Сергей Андреевич лежал в темноте и смотрел в потолок.

«Ты — новенький». Князь. Он знает. Он видел — сквозь сон, сквозь Вэйнона, сквозь время — что в теле теперь другой. И если князь знает… значит, он придёт. Не «если придёт», а «когда придёт». Вопрос только — когда.

Завтра — гость из гильдии. Послезавтра — вечер у графа Олдриджа. Между ними — князь, которому скучно. Сергей Андреевич не стал пересчитывать контракты: инкассатору хватает одного взгляда на сумку, чтобы понять, что внутри.

«Ассортимент, — подумал он. — Просто фантастический ассортимент. Второй раз за неделю».

— Эй, — сказал он в темноту. — А кто-нибудь из вас знает, как выглядят князья Ада?

— По-разному, — сонно сказала ящерица. — Говорят, один из них является в сюртуке. — Она помолчала. — Но это так, слухи.

Сергей Андреевич закрыл глаза.

Сюртук. Конечно, сюртук.

В эту ночь князь ему больше не снился. Зато снился кот — рыжий, нахальный, сидящий на крыльце с видом «всё это ни к чему не приведёт». Пельмень. Сергей Андреевич во сне улыбнулся (впервые за долгое время) и проснулся утром с ощущением, что где-то там, в другом мире, кот всё так же сидит на крыльце и ждёт, когда его покормят.

— Кто тебя теперь кормит, Пельмень? — спросил Сергей Андреевич у пустоты.

Пустота, по обыкновению, не ответила. Но в этот раз (почему-то) это было не обидно.

Глава 10. Ещё одно желание

Благоразумнее прослыть скупым, чем щедрым: ибо щедрость без благодарности ведёт к бедности, а бедность рождает презрение.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Утром шестого дня камердинер постучал в дверь ровно в восемь.

— Сударь, — сказал он, — гость из гильдии прибыл. Ожидает в гостиной.

Сергей Андреевич, который не спал с пяти, стоял у окна и смотрел на серое небо. Небо было тяжёлым, как перед дождём. «Хоть бы дождя не было», — подумал он машинально, потому что в этом мире дождь был единственной вещью, которая промокала его до нитки быстрее, чем неприятности.

— Гражданин, — сказала мышь из шляпы, — напоминаю инструктаж: не подписывать, не обещать, в глаза не смотреть, чай не пить.

— Помню, — сказал Сергей Андреевич. — Чай у кредиторов — это допрос.

— Вы делаете успехи, гражданин.

— Я стараюсь.

Гость из гильдии сидел в гостиной так, как сидят только люди, которым некуда спешить и нечего терять: прямо, спокойно, с видом человека, который пришёл не просить, а получать. На нём был чёрный сюртук — сюртуки, как уже успел заметить Сергей Андреевич, в этом мире были форменной одеждой всех, кто имел власть, — и чёрная шляпа, лежавшая на коленях. Лицо у него было такое, что Сергей Андреевич не смог бы описать его даже под пыткой: обычное. До неприличия обычное.

— Дорогой, — прошептала канарейка из воротника, — у гостя галстук заколот на четыре пальца ниже, чем положено. Для гильдии это не небрежность. Это… — она помолчала, — …это форма вежливости. Так удобнее наклоняться через стол.

— Замолчи, — одними губами сказал Сергей Андреевич.

— Я замолчала, — шепнула канарейка. — Я просто хочу, чтобы ты смотрел на него как на сейф. С сейфами ты умеешь. С гостями — не очень.

— Господин Вэйнон, — сказал гость, вставая. — Господин Вексель. Старший инспектор Гильдии взаимного кредита. — Он протянул руку. — Рад познакомиться. Наконец-то.

Сергей Андреевич пожал руку — коротко, сухо, как пожимают руки людям, от которых ждут плохого.

— Чай? — спросил Вексель, указывая на поднос, который уже стоял на столике. — Мне принесли две чашки. Я подумал — вы составите мне компанию.

— Нет, спасибо, — сказал Сергей Андреевич.

— Жаль, — сказал Вексель без тени сожаления. — Чай у нас, в гильдии, знатный. Секрет дома. Но, — он сел, — дело, конечно, ваше.

Он достал из внутреннего кармана бумагу — Сергей Андреевич успел заметить, что бумага была сложена вчетверо, как все важные бумаги в этом мире, — и развернул её.

— Итак, господин Вэйнон. Два года назад вы обратились в нашу гильдию с просьбой о кредите. Цель кредита: — он поднял глаза, — …«обеспечение будущего величия».

Сергей Андреевич моргнул.

— Будущего… величия?

— Будущего величия, — подтвердил Вексель. — Это, знаете ли, популярная статья. Под неё у нас выдано… — он заглянул в бумагу, — …триста сорок два кредита. Из них возвращено — четыре.

— И вы всё равно выдаёте?

Вексель глянул на него с терпеливым удивлением, с каким смотрят на ребёнка, который спрашивает, почему небо синее.

— Господин Вэйнон, — сказал он, — гильдия существует четыреста лет. За это время у нас было много должников. И все они, без исключения, платили. Знаете почему? Потому что мы не верим в слова. Мы верим в будущее. А будущее, — он улыбнулся, — не умеет отказываться от своих обязательств. Оно приходит всегда.

— А если должник… исчезает?

— Исчезает, — повторил Вексель, пробуя слово на вкус. — Красивое слово. Мы, знаете ли, его не используем. Мы говорим «не явился на исполнение». А «не явился на исполнение» — это, господин Вэйнон, не конец истории. Это её начало.

— Мы верим в будущее, господин Вэйнон. — Вексель улыбнулся. — Мы — единственная организация в этом мире, которая в него верит. И, заметьте, мы ни разу не ошиблись. Срок вашего кредита наступил. Сумма к возврату: — он посмотрел в бумагу, — …сто сорок семь золотых. С процентами — двести три.

— У меня нет таких денег, — сказал Сергей Андреевич.

— Знаю, — сказал Вексель. — Пока нет.

Он сложил бумагу и взглянул на Дюка тем спокойным взглядом, от которого у людей, знающих толк в допросах, холодеет спина.

— Но у вас есть кое-что, что покроет долг с лихвой, господин Вэйнон. Вы это… храните. В надёжном месте. И, — он сделал паузу, — …вы пока даже не помните, где именно.

Сергей Андреевич почувствовал, как под ложечкой всё сжалось. Алмаз. Он говорит про алмаз. Но откуда он знает? Алмаз в пальто, в тайнике, о котором знает только крыса. Или… Вексель блефует? Сергей Андреевич тридцать лет работал с людьми, которые блефуют, и научился отличать блеф от знания. Этот человек не блефовал. Он знал.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказал Сергей Андреевич.

— Конечно, не понимаете, — кивнул Вексель. — Пока не понимаете. Но к вечеру седьмого дня, господин Вэйнон, вы будете понимать всё. — Он встал, взял шляпу. — Срок платежа — вечер седьмого дня. Адрес вы знаете. Если не придёте — мы придём сами. Это, знаете ли, наш регламент.

Он поклонился — сухо, по-деловому, и вышел. Сергей Андреевич стоял посреди гостиной и смотрел на дверь, которая закрылась за человеком в чёрном.

— Вечер седьмого дня, — сказал он вслух. — Вечер у Олдриджей.

— Совпадение, — сказал попугай из кармана. — Наверное.

— Ты вчера уже говорил «наверное», — сказал Сергей Андреевич. — Мне это не нравится.

— Гражданин, — сказала мышь, — для протокола: до инкасации долга осталось четырнадцать рабочих часов. Не считая тех, которые Канцелярия рабочими не считает. Их, гражданин, не считает никто. — Она подняла бумажку. — Я подсчитала.

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич. — Утешила.

— Я фиксирую, гражданин. Утешение — не моя статья.

Вернувшись в комнату, Сергей Андреевич первым делом подошёл к пальто.

— Он знает, — сказал он шёпотом. — Про вещь. Про тайник.

— Не знает, — сказала крыса из подкладки. — Он знает, что у тебя что-то есть. Это разные вещи. Если бы он знал, где, — он бы не говорил «в надёжном месте». Он бы назвал адрес.

— А если он блефовал?

— Блефуют те, кому нечего терять, — сказала крыса. — А у него, судя по сюртуку, есть что терять. Сюртук, кстати, скроен так, чтобы прятать кинжал. Или вексель. И то и другое. Я в таких жила.

— Ты умеешь поднять настроение, — сказал Сергей Андреевич.

— Я умею сохранность, — сказала крыса. — Настроение — не моя специализация. А вот моль в этом доме есть. Ты знал?

Он подошёл к окну. Небо было серым, тяжёлым, как перед дождём. Дождя не было.

«Хоть бы дождя не было», — вспомнил он свою утреннюю мысль. И замер.

— Мышь, — сказал он. — Вчера, когда я думал «хоть бы дождь кончился» — дождь кончился. Сегодня я подумал «хоть бы дождя не было» — и дождя нет. Ты понимаешь, что это значит?

— Гражданин, — сказала мышь, — я понимаю, что это значит по регламенту: либо вы — везунчик, либо у вас открыто дело о неучтённых чудесах. Оба варианта требуют оформления.

— Это не совпадение, — сказал Сергей Андреевич. — Я проверю.

Вечером он сидел в комнате с тетрадью Вэйнона — теперь уже его тетрадью — и писал на чистой странице:

«Журнал желаний. 1. “Хоть бы дождь кончился” — дождь кончился. Мгновенно. 2. “Хоть бы дождя не было” — дождя не было. Весь день. Вывод: не совпадение. Вопрос: что это и сколько это стоит».

Он перечитал. В его прошлой жизни, в другом мире, «хоть бы» было тем, на чём не строят маршруты. Здесь оно, судя по всему, было валютой. А валюту он умел считать. Он дописал внизу:

«Проверить: сработает ли на что-то важное. Осторожно: вдруг это не “хоть бы”, а что-то другое. Вдруг это — “хоть бы” за “хоть бы”?»

— Ты сам себя запутал, — сказал попугай, заглядывая в тетрадь. — Это даже я вижу. А я птица.

— Вот именно, — сказал Сергей Андреевич. — Если птица видит, что я запутался, — значит, я запутался по-крупному.

Попугай, сидевший на спинке стула, смотрел на него с выражением, которого Сергей Андреевич раньше у попугая не видел: осторожным.

— Ты что-то знаешь, — сказал Сергей Андреевич.

— Я — птица, — сказал попугай. — Я знаю только то, что мне насыпали.

— Попугай.

— Ну что «попугай»? — Попугай почистил клюв. — Слушай. Я тебе вот что скажу. Желания, которые сбываются, — они, знаешь ли, как кредиты. Всегда с процентами. И проценты эти… — Он замолчал.

— Что?

— Неважно, — сказал попугай. — Спи. Завтра у тебя вечер у графа.

— Откуда ты знаешь, что завтра?

— Я всё знаю, — сказал попугай. — Я — птица. Я сижу высоко.

В дверь постучали.

— Сударь, — сказал камердинер, — магистр ждёт вас. Разговор по контракту. Пункт семнадцатый.

Сергей Андреевич взял тетрадь, помедлил, и оставил её на столе. К Штерну он пошёл с пустыми руками. И с почти честным сердцем.

В кабинете горела одна свеча. Штерн сидел за столом — без книги, что было странно, — и смотрел на Дюка.

— Садись, — сказал он.

Сергей Андреевич сел.

— Я слушаю, — сказал Штерн. — Рассказывай. По-честному. По контракту.

И Сергей Андреевич рассказал. Не всё — не про князя, не про алмаз, не про желания. Он рассказал про зал, про ритуал, про то, что пошло не так, про потерю памяти и про долги — гильдии, «срок всего», семейство Олдриджей. Полуправда, щедро сдобренная правдой, — так, как он делал это всю жизнь.

Штерн слушал, не перебивая. Когда Сергей Андреевич закончил, он помолчал и сказал:

— Хорошая история. Почти правдивая. — Он посмотрел на Дюка. — В ней не хватает одной детали.

— Какой?

— Тебя, — сказал Штерн. — В твоей истории нет тебя, Вэйнон. В ней есть мальчик, который договорился со смотрителем. Есть ритуал, который пошёл не так. Есть память, которая потерялась. Но нет человека, который сидит сейчас передо мной. — Он наклонился вперёд. — Потому что ты — не Вэйнон. И я знаю это с первого дня, как только ты вошёл в мой кабинет и взглянул на мою шкатулку взглядом инкассатора.

Сергей Андреевич почувствовал, как по спине пробежал холод.

— Вы… — начал он.

— Я знаю, — сказал Штерн. — И я всё равно учу тебя. — Он откинулся в кресле. — Знаешь почему? Потому что Вэйнон был безнадёжен. Я видел это в его деле: «иллюзии слабые, усердие никакое, амбиции безграничные». Три года он тянул меня за рукав, и я уже решил, что спишу его со счетов. А потом он — точнее, ты — пришёл и сделал чашку с мятой. И кота. Которого нет в его деле. — Штерн перевёл взгляд на Дюка. — Вэйнон не умел делать котов. А ты умеешь. Значит, ты — не Вэйнон. Но ты — его контракты. Его долги. Его тело. И теперь — его жизнь. — Он помолчал. — Это тоже контракт. Самый честный из всех, что я видел: ты взял на себя чужое, не зная, что берёшь. И не отказался, когда узнал.

Сергей Андреевич сидел, не в силах пошевелиться.

— Я не знаю, кто ты, — сказал Штерн. — Не отвечай сегодня. Подумай. Но знай: у тебя есть учитель, у которого есть книга, и в этой книге теперь записано: «ученик — не тот, за кого себя выдаёт. Продолжаю обучение. Причина: стоит». — Он закрыл несуществующую книгу жестом, от которого у Сергея Андреевича защемило в груди.

— А теперь про Олдриджей, — сказал Штерн, как будто ничего не произошло. — Значит, граф пригласил тебя на вечер?

— Пригласил.

— Граф Олдридж — человек слова, — сказал Штерн. — Если он что-то обещал — он это исполнит. Это его главное достоинство. И его главная опасность. Вопрос, Вэйнон, не в том, что он обещал. Вопрос в том, что обещал ты.

— Я ничего не обещал!

— Ты — нет, — сказал Штерн. — А тот, кем ты был? — Он посмотрел на Дюка. — Ты говоришь, что не помнишь. А он, судя по всему, помнил. И, судя по тому, что Олдриджи до сих пор ждут, — он помнил что-то очень важное.

Сергей Андреевич почувствовал, как под ложечкой снова засосало.

— И что мне делать?

— Ехать, — сказал Штерн. — И смотреть. Олдриджи, Вэйнон, — это как книга: пока не откроешь — не узнаешь, что внутри. Но открывать надо. — Он взял перо. — Записал: «ученик едет к Олдриджам. Причина: выяснить, что он им обещал».

— Иди, — сказал Штерн. — Завтра у тебя вечер у графа. Приходи после — расскажешь, как прошло.

Сергей Андреевич вышел из кабинета, прошёл коридор, поднялся в комнату. Сел на кровать. Попугай молчал. Мышь молчала. Ящерица молчала — впервые за всю неделю.

— Он знает, — сказал Сергей Андреевич в тишину. — Он всё знает. И он всё равно меня учит.

— Я же говорил, — тихо сказал попугай. — Это редкость. Цени.

Сергей Андреевич подошёл к зеркалу, чтобы погасить свечу, и увидел седой волос. Один. Он выдернул его, посмотрел на свет, как на чужую расписку, и выбросил.

— Износ, — сказал он вслух. — Пока на одну единицу.

— Учту, гражданин, — сказала мышь из шляпы. — В графе «износ». Если вы не возражаете.

— Возражаю, — сказал Сергей Андреевич. — Но учтите.

Канарейка, которая до сих пор молчала, вдруг подала голос:

— Дорогой, раз уж завтра вечер у Олдриджей, позволь дать тебе один совет. Светский.

— Валяй.

— У Олдриджей смотрят на одежду, потом на лицо, потом в кошелёк. В таком порядке. Поэтому завтра ты наденешь лучший сюртук, причешешься — я прослежу, и не будешь хмуриться. Хмурые гости в этом доме… — она помолчала, — …надолго не задерживаются. И ещё, дорогой: если Сесилия предложит тебе прогуляться по саду — соглашайся. Сад у Олдриджей прекрасный. И в нём, говорят, очень хорошо слышно.

— Что слышно?

— Всё, — сказала канарейка. — Сады, дорогой, — это единственное место, где говорят правду.

Сергей Андреевич кивнул. Потом взял тетрадь и дописал в журнал желаний:

«3. Сегодня я узнал, что у меня есть учитель. Это, наверное, тоже желание. Только я его не загадывал».

— Завтра, — сказал он вслух. — Завтра — вечер у Олдриджей. Проверю всё: и желания, и свадьбу, и кредитора.

— Гражданин, — сказала мышь, — я, конечно, за учёт. Но будьте осторожны с проверками. Некоторые вещи проверять не стоит.

— Почему?

— Потому что, — сказала мышь, — на некоторые вопросы отвечает Канцелярия.

Сергей Андреевич посмотрел на неё, потом на окно, за которым снова собирался дождь, — и, помолчав, сказал:

— Тогда я буду задавать вопросы так, чтобы отвечать пришлось не мне.

Глава 11. Плата за чудо

Ничто не внушает государю такого почтения, как великие предприятия и редкие примеры.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Утром седьмого дня Сергей Андреевич увидел в зеркале три седых волоса.

Вчера был один. Он выдернул его, и забыл. Теперь их было три: три белые нити среди светлых, как будто кто-то провёл по голове кистью, обмакнутой в чужие годы.

Сергей Андреевич сел на кровать. Потом встал. Потом снова сел.

Он провёл пальцами по волосам. Три белые нити. Вчера — одна. Позавчера — ни одной. Он глянул на руки — руки были ещё молодые, гладкие, но у самых ногтей, там, где кожа тоньше всего, ему почудилась… нет. Он прищурился. Нет, показалось. Он выдохнул.

— Показалось, — сказал он вслух.

— Кому? — спросил попугай из кармана. — Тебе — может, и показалось. А мне вот не показалось: ты вчера был один седой, сегодня — три. Это, знаешь ли, не погода. Это статистика.

— В инкассации, — сказал Сергей Андреевич, — такой износ списывают по акту. Комиссией из трёх человек.

— Я прослежу, чтобы комиссия была, — сказал попугай. — Я умею подписывать клювом.

— Мышь, — сказал он. — Сколько мне лет?

— Восемнадцать, гражданин, — сказала мышь из шляпы, не заглядывая в бумажку. — По документам.

— А по факту?

Мышь замерла. Потом, очень медленно, достала бумажку, посмотрела в неё, перевернула, посмотрела ещё раз.

— Гражданин, — сказала она, — в метрике у вас восемнадцать. Но в графе… — она помолчала, — …в графе «износ» у вас стоит пометка. — Она поднесла бумажку к глазам. — Неразборчивая.

— «Износ»?!

— Так в регламенте называется, — сказала мышь. — Я не придумывала.

— Ящерица, — сказал Сергей Андреевич, натягивая сапог. — Ты говорил, что чувствуешь кожу. Что с моей кожей?

Ящерица, по обыкновению, не торопилась.

— Кожа у тебя, — сказала она наконец, — как у человека, который постарел на два года за неделю. — Она помолчала. — Я в сапоге. Я рядом с кожей. Я чувствую. И, кстати, я чувствую не только кожу. Я чувствую… — она пошевелила лапкой, — …выгорание.

— Выгорание?

— Ну да. Как свеча, — сказала ящерица. — Пока горит — горит. Вопрос: кто подливает масла? И кто… — она зевнула, — …снимает нагар.

— Говори прямо.

— Прямо? — Ящерица открыла глаза. — Прямо: ты тратишь годы. На что — не знаю. Но тратишь. Я это чувствую. И, — она посмотрела на Дюка, — …ты, кажется, начинаешь догадываться — на что.

Сергей Андреевич закрыл глаза.

Дождь кончился — после того, как он об этом подумал. Вчера дождя не было — тоже после. И теперь — три седых волоса и кожа, которая постарела на два года.

Он открыл глаза.

— Надо проверить, — сказал он. — И понять, что это было.

— Проверить, — повторила ящерица, не открывая глаз. — Ты уже проверил. Два раза. И, — она помолчала, — проверка дорожает.

— Желания, — сказал Сергей Андреевич. — Если желания стоят лет…

В комнате стало тихо. Даже попугай молчал.

— Гражданин, — сказала мышь, — я, конечно, не уполномочена… но если это так, то вам следует… — Она заглянула в бумажку. — …не желать.

— Легко сказать, — сказал Сергей Андреевич. — Я не знаю, КАК я их загадываю. Я думаю, и они сбываются. Я не понимаю, когда именно я превращаю мысль в желание.

— Это, гражданин, — сказала мышь, — уже не ко мне. Это — к специалисту.

Он обошёл всех по очереди. Попугай сделал вид, что не слышит вопроса. Крыса сказала: «Я за сохранность, а не за диагностику». Канарейка вспорхнула и принялась поправлять ему воротник: «Дорогой, ты прекрасно выглядишь. Правда, воротник… — Она дёрнула отворот. — Воротник у тебя перекошен. Если ты собрался умереть до вечера — умри хотя бы прилично одетым». Мышь уткнулась в бумажку и принялась что-то усиленно подсчитывать, делая вид, что её здесь нет. Только ящерица, как всегда, сказала правду — ту, которую все знали и никто не говорил.

— Они не скажут, — сказала ящерица. — Потому что если скажут — ты начнёшь считать. А считать, когда не знаешь, что считаешь, — это хуже, чем не считать.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что у тебя, — сказала ящерица, — возможно, не два желания. А больше. Ты просто не все заметил.

Кобб принял его без записи — видимо, Штерн и здесь позаботился.

— Молодой человек, — сказал нотариус, выслушав, — желания, которые исполняются сами собой, — это либо везение, либо контракт. Везение не берёт платы. Контракт — берёт.

— И как узнать, что это контракт?

— По оттиску, — сказал Кобб. — Всё, что связано с душой, оставляет оттиск. Ищите в тетради. Я же говорил.

— Я читал тетрадь, — сказал Сергей Андреевич. — Там нет ничего про желания.

— Значит, вы прочитали не всё, — сказал Кобб. — Тетради, молодой человек, имеют свойство прятать самое важное между страницами. Особенно — последними. — Он взглянул на Дюка поверх очков. — Ищите. Сегодня. До вечера. У вас, судя по всему, сегодня важный вечер.

— А можно ли закрыть такой контракт? — спросил Сергей Андреевич.

— Любой контракт можно закрыть одним из трёх способов, — сказал Кобб. — Этот — третьим: признать недействительным. Если условия нарушены одной из сторон.

— Кто нарушил?

— Судя по тому, что вы говорите про утраченное приложение, — та сторона, которая обязана была предоставить полный текст условий. Но доказать это, молодой человек, — Кобб снял очки, — …можно только в одном месте. В Канцелярии. А Канцелярия, как я уже говорил, не разговаривает.

— А кто вообще составляет приложения к контрактам? — спросил Сергей Андреевич.

— Хороший вопрос, — сказал Кобб. — Приложения составляют те, кто хочет, чтобы их не читали. Основной текст — читают все. Приложение — почти никто. Поэтому самое важное всегда в приложении. — Он посмотрел на Дюка. — Это, знаете ли, первый закон контрактного дела. Второй закон: приложение, которое утрачено, — утрачено не случайно.

— То есть кто-то специально…

— Я ничего не говорил, — сказал Кобб. — Я нотариус. Я фиксирую. А фиксация, молодой человек, — это не обвинение. Это… — Он развёл руками. — Это будущее доказательство.

Домой Сергей Андреевич летел — не шёл. В комнате он вытащил тетрадь, перевернул, потряс, и между последними страницами, приклеенный к обложке, нашёлся вложенный лист. Тонкий, почти прозрачный, исписанный тем же аккуратным почерком.

«Приложение к контракту № 13. Дополнительные услуги.

Желания — по запросу. Исполняются в течение одного часа. Оплата: один год жизни за одно желание. Списание — автоматическое, с души.

Способ активации: — »

Дальше лист обрывался. Ровно посередине слова. Как будто тот, кто писал, отвлёкся — или не захотел дописывать.

Сергей Андреевич перевернул лист. На обороте, мелким почерком, почти каллиграфическим, было выведено:

«Примечание: способ активации указан в приложении 13-А. Приложение 13-А утрачено. Восстановлению не подлежит».

И ниже, чуть дрожащей рукой, приписка:

«Не читал. Дописать? Некогда. Завтра».

Попугай, который уже тянул клюв к листу, наткнулся на ладонь Сергея Андреевича и отвёл голову с видом оскорблённого достоинства.

— Я и не собирался, — сказал он. — Я просто смотрел. Смотрение — не преступление.

— В этом мире, — сказал Сергей Андреевич, — смотрение — уже показания.

— «Завтра», — сказал Сергей Андреевич вслух. — У этого мальчика всё было «завтра». План величия — «завтра». Приложение — «завтра». — Он перевёл взгляд на лист. — А заплатил за всё — я.

— Зато теперь ты знаешь цену, — сказал попугай. — Год за желание.

— Знаю, — сказал Сергей Андреевич. — И не знаю главного: как понять, что я загадал желание, пока оно не исполнилось?

— А никак, — сказал попугай. — На то оно и желание.

Сергей Андреевич сел за стол и взял перо. Он любил считать — это было его ремесло. Два желания. Два года. Он прикинул, как прикидывают стоимость маршрута: расходная часть растёт быстрее доходной. При такой динамике через двадцать желаний он будет выглядеть на сорок. А через сорок — на восемьдесят, и единственное, что от него останется, — это портрет в галерее какого-нибудь дома, который помнит всё. Он отложил перо.

— Мне нельзя желать, — сказал он вслух. — Вообще. Никогда. Ни «хоть бы», ни «пусть», ни «если бы». Ничего.

— Это как не дышать, — заметил попугай. — Желания, они в голове. Ты не можешь их контролировать.

— Могу, — сказал Сергей Андреевич. — Я тридцать лет контролировал всё, что у меня в голове. Это единственное, что я умею контролировать.

— Ну-ну, — сказал попугай. — Посмотрим.

Вечером в комнату влетела канарейка и принялась командовать.

— Сюртук — тот, что с серебряными пуговицами. Жилетка — светлая. Шляпа — не та, в которой мышь, — у Олдриджей это сочтут дурным тоном. — Она покрутилась вокруг Дюка. — И, дорогой, причешись. У тебя… — Она замолчала, увидев седые волосы.

— Причешу, — сказал Сергей Андреевич. — Седые не спрячешь.

— Седые, — сказала канарейка, — это, надо сказать, благородно. У Олдриджей ценят седину. Восемнадцать лет и седина — это… — Она задумалась. — Это, дорогой, либо очень модно, либо очень страшно. Я ещё не решила, что из этого.

— И запомни, дорогой, — сказала канарейка, — Сесилия Олдридж — девушка с характером. Если она спросит, помнишь ли ты их сад, — говори, что помнишь. Если спросит, помнишь ли ты их собаку, — говори, что помнишь. Если спросит, помнишь ли ты, что обещал её отцу, — говори, что помнишь, но… — Канарейка задумалась. — Нет, на этот вопрос лучше не отвечать. На него, дорогой, лучше… — Она посмотрела на Дюка. — Лучше улыбнуться и перевести разговор на погоду.

— А если она спросит про погоду?

— Тогда, — сказала канарейка, — ты пропал. Погода у Олдриджей — это тоже контракт.

Сергей Андреевич посмотрел в зеркало. Восемнадцатилетнее лицо. Три седых волоса. Глаза — усталые, как у человека, который всю жизнь возил чужие деньги.

— Сегодня, — сказал он своему отражению. — Сегодня я узнаю, что обещал Вэйнон. И заодно — сколько мне осталось.

В дверь постучали.

— Сударь, — сказал камердинер, — экипаж подан. Граф Олдридж прислал за вами карету. С гербом.

Сергей Андреевич взял шляпу, посмотрел на неё, и надел.

— Ну что ж, — сказал он. — Поехали знакомиться с семейством, которому я что-то обещал.

Перед выходом Сергей Андреевич подошёл к пальто и, как заведённый, проверил тайник. Алмаз был на месте — тёплый, тяжёлый, как чужая совесть. Крыса сидела рядом и наблюдала с видом сторожа, которого разбудили на посту.

— На месте, — сказала крыса. — Не волнуйся. Я за ним слежу лучше, чем ты за собой.

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич.

— Не за что, — сказала крыса. — Это моя работа. А твоя работа — вернуться от Олдриджей живым. Смотри там: у аристократов свои контракты. Они их не подписывают. Они их… — Крыса понизила голос. — Они их плетут.

— Гражданин, — сказала мышь из шляпы, — напоминаю: по документам у вас с семейством Олдриджей… — шорох бумажки, — …связь. Двусторонняя. Что это значит — мне не положено знать. Но я бы на вашем месте… — Она замолчала.

— Что?

— Я бы, гражданин, — сказала мышь, — на вашем месте не пила бы у них чай. Чай у Олдриджей, по моим данным, — это уже не допрос. Это — подписание.

Карета была просторная, с гербом на дверце — сова, расправившая крылья, — и пахла кожей и старыми деньгами. Сергей Андреевич сидел, смотрел в окно и перебирал варианты: что мог обещать Вэйнон Олдриджам? Деньги? У Вэйнона денег не было. Услугу? Какую услугу может обещать слабый маг иллюзий? Руку? — Он поморщился. — Руку. Конечно. Что ещё может пообещать восемнадцатилетний мальчик семейству с дочерью?

— Ты чего хмуришься? — спросил попугай.

— Думаю, — сказал Сергей Андреевич. — Прикидываю, что обещал Вэйнон.

— И что надумал?

— Что мне это не понравится, — сказал Сергей Андреевич.

— Ну, — сказал попугай, — зато у тебя будет вечер с гербом. Это редкая возможность. Не каждый день в каретах с совами катаются.

— Я предпочитаю бронированные фургоны, — сказал Сергей Андреевич. — Они хотя бы не обещают ничего хорошего.

«Способ активации: —», — думал Сергей Андреевич, глядя в окно. Обрыв. Слово, которое не дописали. Жест? Звук? Мысль? Если способ активации — мысль, то он может загадывать желания, не зная об этом. Каждая случайная мысль — потенциальный год жизни. Он сжал кулаки. Впервые за долгую (теперь уже очень долгую) жизнь он по-настоящему испугался собственной головы.

— Дорогой, не сжимай кулаки, — сказала канарейка, выбираясь из воротника и поправляя ему отворот. — У Олдриджей сжатые кулаки — это уже угроза. А угрозы у них, — она понизила голос, — записывают.

Сергей Андреевич разжал кулаки. Канарейка осталась довольна и спряталась обратно.

Из сапога донеслось:

— Не «я». Он.

— Молчи, философ, — сказал Сергей Андреевич.

— Я молчу, — сказала ящерица. — Я просто напоминаю.

Поместье Олдриджей встретило его огнями.

Дом был огромный — старой каменной кладки, с башнями, с флюгером на главной крыше и с окнами, в которых горели десятки свечей. Сергей Андреевич, повидавший на своём веку и не такое, тем не менее оценил: такой дом помнит всё. И не забывает ничего.

У крыльца его встретил дворецкий — вышколенный, с лицом человека, который видел гостей и получше, и похуже.

— Господин Вэйнон, — сказал дворецкий, — граф ожидает вас в малой гостиной. — Он сделал паузу. — И, сударь… — Он понизил голос. — Миледи Сесилия тоже.

Сергей Андреевич поправил шляпу, вдохнул, и шагнул в дом, который помнил всё.

— Ну, — сказал попугай из кармана, — добро пожаловать на свадьбу, новенький.

— Это ещё не свадьба, — сказал Сергей Андреевич.

— Пока нет, — согласился попугай. — Но карета с гербом — это уже не просто визит. Это предоплата.

И двери малой гостиной открылись.

Глава 12. Суженая по контракту

Народ мудрее и постояннее, чем государь.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Малая гостиная оказалась большой. Очень большой. Сергей Андреевич, переступив порог, понял, что слово «малая» здесь — как слово «скромный» в устах человека, который только что купил замок.

Гостиная была увешана портретами. Сергей Андреевич, привыкший оценивать обстановку за секунду, успел отметить: тридцать семь портретов, все — Олдриджи, все — с одинаковым выражением лиц: «мы помним всё». Галерея обязательств, подумал он. Дом, который помнит всё, и портреты, которые напоминают.

Часы в углу пробили одиннадцать, потом, подумав, — ещё раз. В этом доме время тоже исполняло свой долг, как умело.

— Вэйнон! — Граф Олдридж шагнул к нему с распростёртыми объятиями. — Наконец-то! А мы уж думали, вы нас забыли!

— Забыть вас, ваша светлость, — сказал Сергей Андреевич, — невозможно.

Граф расхохотался, довольный. Сесилия, стоявшая у камина, посмотрела на Дюка с тем же исследовательским интересом, что и в прошлый раз, — и Сергей Андреевич почувствовал, как под этим взглядом у него чешется затылок.

— Дорогой, — раздался едва слышный шёпот из воротника, — слушай внимательно и не перебивай. Брачный контракт. Заключён два года назад, когда тебе было шестнадцать. Условия: свадьба должна состояться до истечения срока. Иначе — «автоматическое заключение брака». Канцелярией.

— Что?! — Сергей Андреевич едва не поперхнулся.

— По букве, дорогой, — прошептала канарейка. — Буква не спрашивает. Если ты не женишься сам — Канцелярия женит тебя. Без церемонии. Без согласия. Просто… — Она помолчала. — Просто однажды утром ты проснёшься женатым.

— Это невозможно, — прошептал Сергей Андреевич.

— Это контракт, — сказала канарейка. — А контракты, дорогой, в этом мире — единственное, что работает без сбоев.

— Господин Вэйнон, — сказал дворецкий, бесшумно возникший за спиной, — позвольте проводить вас в гостиную. — Он сделал паузу. — Вас ждали, сударь. Очень ждали.

По дороге в гостиную, а дорога оказалась длинной, через два зала и одну галерею — дворецкий, не оборачиваясь, комментировал портреты:

— Это — прадед графа. Повесился из-за долгов. Это — его брат. Женился из-за долгов. Это — двоюродный дед. Сгорел вместе с домом, но дом отстроили, а дед… — Дворецкий помолчал. — Дед не отстроился.

— А это кто? — спросил Сергей Андреевич, кивнув на портрет молодой женщины с суровым лицом.

— Это, сударь, — сказал дворецкий, — бабушка нынешнего графа. Она пережила трёх мужей, две войны и одну революцию. — Он помолчал. — Революция, сударь, не пережила её.

Сергей Андреевич кивнул. Дом, который помнит всё, — теперь он понимал, что это значит: здесь даже портреты умели напоминать о последствиях.

— Вэйнон! — позвал граф. — Идите сюда, садитесь. Сесилия, дорогая, распорядись насчёт ужина.

Ужин был длинный, обильный и, как показалось Сергею Андреевичу, бесконечный. Граф говорил о политике, о погоде, о магии («которая, знаете ли, совсем расклеилась»), о ценах на зерно и о том, что «хороший зять — это надёжнее, чем хороший урожай». На слове «зять» Сергей Андреевич внутренне напрягся, но виду не подал: тридцать лет работы приучили его не подавать виду.

— Семнадцать ложек, — прошептала крыса из-под жилетки. — Все настоящие. Одна — с чужого сервиза. В этом доме даже серебро помнит чужие дома.

— Молчи, — одними губами сказал Сергей Андреевич.

— Я молчу. Я инвентаризирую. Это разные вещи.

— Дорогой, — прошептала канарейка, — у графа жилетка застёгнута на две пуговицы ниже, чем положено. Это вызов. Не перечь ему за десертом.

— А знаете, Вэйнон, — сказал граф, поднимая бокал, — я ведь пью за будущее. За то, что оно… — Он глянул на Дюка. — …исполнится. — Он чокнулся с Сесилией, которая чокнулась с Дюком, который чокнулся с пустотой, потому что рядом никого не было. — За исполнение, Вэйнон! — провозгласил граф. — Это слово, знаете ли, в нашем доме произносят с уважением. У нас тут, — он обвёл рукой зал, — всё держится на исполнении. Контракты исполняются. Обещания исполняются. Даже портреты, — он кивнул на галерею, — исполняют свой долг: висят и напоминают.

— Исполнение! — подхватил попугай из кармана. — Исполнение! Исполнение!

Граф замер с бокалом в руке.

— Это… ваш попугай, Вэйнон?

— Мой, ваша светлость. Он разделяет ваши взгляды на исполнение. Горячо.

— Прекрасная птица. Жаль, что не умеет подписывать.

— Исполнение, — сказал попугай, но уже тише, и Сергей Андреевич понял: попугай запомнил. Это было плохо. Это всегда было плохо.

— Красиво сказано, ваша светлость, — сказал Сергей Андреевич.

— Стараюсь, — сказал граф. — Для зятя стараюсь.

— А знаете, Вэйнон, — сказал граф, отодвигая тарелку, — я ведь помню нашу договорённость. — Он взглянул на Дюка с улыбкой. — Все помнят. И Сесилия помнит. Правда, дорогая?

— Помню, папа, — сказала Сесилия, не поднимая глаз от тарелки. — Господин Вэйнон обещал стать достойным человеком.

— Обещал, — подтвердил граф. — И, кстати, — он посмотрел на Дюка, — вы, Вэйнон, начинаете соответствовать. Это, знаете ли, редкость. Обычно обещания и люди живут в разных мирах.

— Благодарю, ваша светлость, — осторожно сказал Сергей Андреевич.

— Не за что, — сказал граф. — Я плачу комплименты только тогда, когда они… — Он сделал паузу. — Когда они уже записаны. — Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и положил его на стол перед Дюком. — Вот, полюбуйтесь. Наша договорённость. В бумажном виде. Со всеми подписями, печатями и, — он постучал пальцем по листу, — с пометкой Канцелярии.

Сергей Андреевич перевёл взгляд на лист. Сверху, каллиграфическим почерком, было выведено: «Брачный контракт». Ниже — имена: «Вэйнон» и «Сесилия Олдридж». Ещё ниже — подпись, которую Сергей Андреевич узнал бы из тысячи: аккуратный, старательный почерк человека, который очень хотел казаться серьёзным. Почерк Вэйнона.

— Подписано, скреплено, зарегистрировано, — сказал граф. — Осталась малость, Вэйнон. — Он положил перед Дюком чистое перо. — Второй экземпляр. Подпишите, и дело сделано. Сегодня. Прямо сейчас.

В комнате стало тихо. Даже свечи, казалось, перестали трещать.

Сергей Андреевич смотрел на перо. На лист. На Сесилию, которая смотрела на него с тем самым исследовательским интересом. И в голове у него, как в сейфе, методично щёлкали замки: если он подпишет — он женат. Если не подпишет — нарушение контракта, Канцелярия. Если попробует сбежать — его найдут: «дом, который помнит всё».

— Дорогой, — прошептала канарейка, — не сжимай перо так, будто это вексель. У Олдриджей подпись — часть костюма. И поправь манжету: она у тебя, прости господи, как у приказчика.

— Замолчи, — одними губами сказал Сергей Андреевич.

— Я молчу. Я просто не хочу, чтобы манжета провалила дело, которое решается на бумаге.

Попугай из кармана потянулся к перу, и Сергей Андреевич, не глядя, накрыл карман ладонью.

— Ваша светлость, — сказал он медленно, — я не могу подписать сегодня.

— Почему? — Граф поднял бровь.

— Потому что сегодня — седьмой день, — сказал Сергей Андреевич. — И у меня есть обязательство, которое важнее. Я должен… — Он посмотрел графу в глаза. — Я должен исполнить другой контракт. Сегодня. До полуночи.

— Какой контракт? — Граф посерьёзнел.

— Контракт с гильдией, — сказал Сергей Андреевич. — Срок — сегодня. Если я не исполню — это будет нарушение.

Граф посмотрел на него долгим взглядом. Потом — неожиданно — расхохотался.

— Вэйнон, дорогой мой, — сказал он, отсмеявшись, — вы думаете, я не знаю? — Он подошёл к бюро, открыл ящик и достал бумагу. — Гильдия продала мне ваш долг. Сегодня утром. За… — он посмотрел, — …двести десять золотых. С процентами. — Он положил бумагу рядом с брачным контрактом. — Теперь вы должны мне. А я, знаете ли, — он улыбнулся, — не гильдия. Я — Олдридж. И контракт у меня с вами один. Брачный.

Сергей Андреевич сидел неподвижно. Всё сходилось: Вексель, «к вечеру седьмого дня вы будете понимать всё», «вещь, которая покроет долг с лихвой» — нет, Вексель говорил про алмаз… а оказалось, что долг уже продан. Или Вексель знал, что продаст? Сергей Андреевич не успел додумать: в этот момент Сесилия поднялась из-за стола.

— Папа, — сказала она, — можно мне поговорить с господином Вэйноном? Наедине. В саду.

Граф посмотрел на дочь, потом на Дюка, потом снова на дочь.

— Конечно, дорогая. — Он улыбнулся. — Сад, знаете ли, у нас прекрасный. Особенно вечером.

Сад оказался прекрасным. Сергей Андреевич, впрочем, его почти не видел: он шёл за Сесилией по дорожке и слушал, как шуршат гравий и его собственные мысли.

Сесилия остановилась у фонтана. Повернулась. Посмотрела на него, и Сергей Андреевич впервые увидел её глаза вблизи: светлые, спокойные, как у человека, который давно всё решил.

— Вы — не Вэйнон, — сказала Сесилия.

Сергей Андреевич замер.

— Я знаю Вэйнона, — продолжала Сесилия. — Мы росли вместе. Он был… — Она поискала слово. — Он был глупый, жадный и трусливый. А вы — не он. Вы смотрите на вещи так, как смотрят люди, которые видели… — Она помолчала. — …войну.

— Миледи, — начал Сергей Андреевич, — я…

— Не врите, — сказала Сесилия. — Я умею отличать ложь. Я выросла среди аристократов — это единственное, чему нас учат по-настоящему. — Она сделала шаг к нему. — Я не знаю, кто вы. И, честно говоря, мне всё равно. Контракт — на вас. И я… — Она помолчала. — Я хочу знать: вы женитесь на мне по контракту — или мы вместе попробуем его закрыть?

Сергей Андреевич смотрел на неё. Фонтан шумел. Где-то в воротнике канарейка затаила дыхание.

— Закрыть? — переспросил он. — Контракт можно закрыть?

— Можно, — сказала Сесилия. — Я знаю способ. Но мне нужен союзник. — Она протянула руку. — Союзник, который умеет врать лучше, чем я.

— А вы умеете врать?

— Умею, — сказала Сесилия. — Но вы — лучше. Я это вижу. — Она улыбнулась — впервые за весь вечер. — Так что: союз?

Сергей Андреевич взглянул на её протянутую руку. Потом на дом, в окнах которого горели свечи. Потом снова на неё.

— Союз, — сказал он и пожал руку.

— А теперь рассказывай, — сказал Сергей Андреевич, когда они отошли от фонтана. — Как закрыть брачный контракт?

— Контракт подписан, когда тебе было шестнадцать, — сказала Сесилия. — По закону контракты несовершеннолетних требуют подтверждения. Подтверждение — подпись на втором экземпляре, том самом, который папа хочет получить завтра в полдень. — Она глянула на Дюка. — Но есть и другой путь: доказать, что подпись на первом экземпляре — не твоя. Тогда контракт рушится. Обе подписи.

— Не моя? — переспросил Сергей Андреевич. — А чья?

— Не знаю, — сказала Сесилия. — Но я знаю, кто сможет это проверить: нотариус Кобб. У него в карточке есть образец подписи Вэйнона. И я знаю, что нужно для проверки: твоя подпись. Настоящая. — Она посмотрела на Дюка. — Ты умеешь подделывать?

— Я умею много чего, — сказал Сергей Андреевич. — Но подделывать чужую подпись — это навык, который я не хотел бы применять.

— А применять и не нужно, — сказала Сесилия. — Нужно другое: чтобы Кобб сравнил две подписи (на контракте и в его карточке) и увидел, что они разные. Подпись на контракте, — она улыбнулась, — я уже видела. Она старательная, аккуратная, как у отличника. И подпись Вэйнона в карточке Кобба, — она сделала паузу, — …она такая же старательная. Потому что Вэйнон всю жизнь подделывал собственную подпись под «серьёзную». Но если Кобб увидит ТВОЮ подпись — настоящую, живую… — Она глянула на Дюка. — Он поймёт, что подпись на контракте — не твоя. И контракт рухнет.

Сергей Андреевич смотрел на неё и думал о том, что эта девушка опаснее любого кредитора.

— А если не поймёт? — спросил он.

— Тогда, — сказала Сесилия, — у тебя будет жена. Которая, между прочим, — она улыбнулась, — умеет врать лучше, чем ты думаешь.

Вернувшись в гостиную, Сергей Андреевич увидел у камина человека, которого раньше здесь не было: сухого, узкоплечего, в чёрном сюртуке, с папкой в руках. На Дюка он смотрел так, как смотрят на документ, который ещё не прочитали, но уже оценили.

— А, Вэйнон! — Граф повернулся к нему с довольным видом. — Пока вы гуляли по саду, я пригласил нашего поверенного. В делах семейства Олдриджей без него не подписывается ни одна бумага. — Он кивнул человеку. — Покажите господину Вэйнону пункт двенадцатый.

— Пункт двенадцатый, — сказал поверенный, раскрывая папку, — гласит: «Подлинность подписи стороны устанавливается нотариусом, избранным семейством, в течение трёх дней с момента оспаривания. При отсутствии заключения в указанный срок подпись считается подлинной». — Он поднял глаза на Дюка. — Нотариус семейства, господин Вэйнон. Наш. Он уже извещён: завтра в полдень ему может понадобиться его печать.

Сергей Андреевич перевёл взгляд на Сесилию. Сесилия смотрела на поверенного с выражением, которое Сергей Андреевич видел у людей, которых обвели вокруг пальца на их же поле. План с Коббом, понял он. Ещё не родившись, он уже умер.

— И, — продолжал поверенный, — пункт шестнадцатый: «В случае оспаривания подлинности подписи обязательство не прекращается, а преобразуется в долговое обязательство с обеспечением». — Он захлопнул папку. — С обеспечением, господин Вэйнон. Вам, человеку, знакомому с долгами, объяснять не нужно.

В комнате стало тихо. План Сесилии рушился на пункте двенадцатом. План с Коббом — на пункте шестнадцатом. Оставалась подпись, которую он должен был поставить завтра в полдень. Но подпись, которую проверяет нотариус семейства, — это не проверка. Это печать.

— Вы умный человек, Вэйнон, — сказал граф, наливая себе вина. — Поэтому скажу честно: не ищите лазеек. Лазейки в моём доме — это мои лазейки. Они все записаны. — Он сделал глоток. — Завтра в полдень вы подпишете второй экземпляр у нотариуса семейства. И, если позволите, я произнесу тост заранее: за исполнение.

Сергей Андреевич смотрел на графа. Потом на папку поверенного. Потом на бумагу о покупке долга, лежавшую на столе рядом с брачным контрактом.

— Ваша светлость, — сказал он, — вы сказали, гильдия продала вам мой долг. Позвольте взглянуть на эту бумагу. Поближе.

Граф пожал плечами и протянул лист. Сергей Андреевич взял его так, как брал тридцать лет назад платёжные поручения, которые пахли фальшивкой за версту: за уголок, двумя пальцами, не заслоняя свет. Он посмотрел на дату. На подпись. На печать. На то, чего на бумаге не было.

— Мышь, — сказал он негромко. — Устав Гильдии взаимного кредита. Пункт девятый.

Из шляпы послышался шорох бумажки.

— Пункт девятый, гражданин: «Переуступка долга третьему лицу до наступления срока платежа производится только с личной подписью должника на обоих экземплярах и отметкой реестра гильдии». — Мышь помолчала. — Личной подписью, гражданин. Не по доверенности.

— Слышали, ваша светлость? — Сергей Андреевич положил лист на стол и развернул его к графу. — «Личной подписью должника». А я, как вы сами знаете, сегодня ничего не подписывал. Долг, который вы купили, — это не долг. Это бумага. Красивая, с печатью — но бумага.

Поверенный шагнул вперёд, взял лист, посмотрел, побледнел.

— Пометки реестра здесь нет, — сказал он. — Ваша светлость… гильдия продала вам непереуступленный долг.

— Вексель без индоссамента, — сказал Сергей Андреевич. — Я тридцать лет проверял такие. Знаете, чем он отличается от пожелания? Ничем. Только пожелание стоит дешевле.

— Вексель! — радостно сообщил попугай из кармана. — Вексель! Вексель!

— Замолчи, — сказал Сергей Андреевич.

— Я молчу. Я просто одобряю.

Граф долго смотрел на бумагу. Потом на окно. Потом снова на Дюка.

— Гильдия, — сказал он наконец, — продала мне воздух. Дорогой воздух. Двести десять золотых.

— Воздух не даёт процентов, ваша светлость.

— Зато даёт урок, — сказал граф. — Олдриджи умеют ждать. Всё, что мы покупаем, мы покупаем дважды: за деньги и за память. Второй раз, Вэйнон, дороже. — Он убрал бумагу в ящик бюро.

— Ваша светлость, — сказал Сергей Андреевич, — я подпишу. Но не сегодня. Завтра, в полдень, в доме магистра Штерна. При нотариусе Коббе. — Он посмотрел графу в глаза. — Это моё право по контракту: подписание — при свидетелях.

Граф посмотрел на поверенного. Поверенный полистал папку и кивнул — неохотно, как кивают люди, которым приходится признавать, что чужой пункт перевешивает их собственный.

— Пункт семнадцатый основного текста: «Подписание второго экземпляра — в присутствии двух свидетелей, один из которых — нотариус по выбору стороны». — Он поднял глаза. — По выбору стороны, ваша светлость.

— И ваш нотариус пусть приходит, — сказал Сергей Андреевич. — Я распоряжусь, чтобы ему принесли стул.

Граф смотрел на Дюка долго — так долго, что Сергей Андреевич уже приготовился к отказу. Но граф вдруг рассмеялся — громко, от души, как в тот раз, за обедом.

— Вэйнон, — сказал он, качая головой, — вы становитесь мне всё интереснее. — Он протянул руку. — Завтра в полдень. Договорились. — Он пожал руку Дюка и добавил тихо, почти шёпотом: — И, Вэйнон… я надеюсь, вы понимаете, что делаете.

— Я надеюсь, ваша светлость, — сказал Сергей Андреевич, — что вы тоже.

Карета с совой на дверце увозила его в ночь. Сергей Андреевич сидел, смотрел в окно на удаляющиеся огни поместья и думал.

— Ты заключил союз с дочерью графа, — сказал попугай из кармана. — Прямо под носом у графа.

— Заключил, — сказал Сергей Андреевич.

— И обставил его поверенного с пунктами, — добавил попугай. — Прямо под носом у поверенного.

— Это был не я, — сказала мышь из шляпы. — Это был пункт девятый. Я только зачитала.

— И что ты собираешься делать? — спросила мышь.

— Завтра в полдень, — сказал Сергей Андреевич, — я приду к Коббу с тетрадью Вэйнона и распишусь при нём. Нотариус семейства будет сидеть рядом и смотреть. Вопрос только в том, кто из них двоих умеет смотреть.

— А если оба умеют? — спросил попугай.

— Тогда, — сказал Сергей Андреевич, — я женюсь на девушке, которая умнее меня, богаче меня и, судя по всему, опаснее меня. — Он помолчал. — Хотя, если честно, я не уверен, что это худший вариант.

— Хм, — сказала ящерица из сапога. — Впервые за неделю слышу от тебя что-то похожее на оптимизм.

— Это не оптимизм, — сказал Сергей Андреевич. — Это арифметика. Женатый — значит живой. А живой — значит…

— И что дальше?

— Дальше, — сказал Сергей Андреевич, — завтра в полдень я должен подписать брачный контракт. Или не подписать. Вместе с Сесилией, которая знает, как его закрыть, — правда, теперь ей придётся придумать, как сделать это так, чтобы не заметил нотариус семейства. И, — он помолчал, — …где-то между сегодня и завтра должен появиться князь, которому скучно.

— А, — сказал попугай. — Ну, это как раз не проблема. Он уже здесь.

Сергей Андреевич замер.

— Что?

— Он уже здесь, — повторил попугай. — Я чувствую. Он ехал за нами от самого поместья.

Сергей Андреевич медленно обернулся.

За каретой, в темноте, ровно в полусотне шагов, ехал всадник. В чёрном. В сюртуке. Тень под ним отставала на полшага, как провинившийся слуга, — и Сергей Андреевич понял, что смотреть на неё не стоит. Она этого не любит.

Кучер щёлкнул кнутом. Карета ускорилась. Всадник не отставал, и не приближался: держал дистанцию ровно в полсотни шагов, как будто привязанный невидимой нитью.

— Он играет, — сказал Сергей Андреевич.

— Конечно, играет, — сказал попугай. — Ему же скучно. Это, знаешь ли, его профессия.

— И что он будет делать?

— Не знаю, — сказал попугай. — Но, судя по тому, что он не торопится, — он будет делать это красиво.

Глава 13. Визит князя

Каков государь, таковы и его советники.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Карета остановилась у дома магистра Штерна в половине двенадцатого.

Сергей Андреевич вышел, поправил шляпу, и замер. Всадник в чёрном тоже остановился. В полусотне шагов. Спешился. И пошёл к нему — не торопясь, как человек, у которого впереди вечность и который не привык, чтобы его ждали.

— Доброй ночи, — сказал всадник.

— Доброй, — сказал Сергей Андреевич, и голос его был ровнее, чем он сам ожидал.

Всадник подошёл ближе, и свет луны упал на его лицо. Лицо было обычное — Сергей Андреевич уже знал эту породу: у тех, кто живёт вечно, лица всегда обычные. Зато тень… Тень у всадника была не его. Она лежала на мостовой отдельно, длинная и чужая, и жила своей жизнью: пока всадник стоял — тень перебирала пальцами; пока он шёл — тень оставалась на месте, как будто решала, идти ли с ним. А когда он наступил в лужу — в луже не было отражения. Только вода, и в ней, если присмотреться, шевелилось что-то большое и недовольное.

И ещё — фонари. На улице, вдоль которой стоял дом Штерна, их было шесть. Когда всадник прошёл мимо первого, тот замигал, как старый телевизор на морозе, зашипел и погас. Мимо второго — то же самое. Сергей Андреевич насчитал четыре погасших фонаря, прежде чем понял, что смотрит не на фонари, а на того, кто их гасит.

Зато глаза… Глаза у всадника были такие, что Сергей Андреевич, повидавший на своём веку многое, на секунду забыл, как дышать. В этих глазах не было ничего. Совсем. Ни злости, ни доброты, ни даже скуки — хотя скука, наверное, была. Просто вечность, которая смотрела на него и ждала, что будет дальше.

— Ты знаешь, кто я, — сказал всадник.

— Знаю, — сказал Сергей Андреевич.

— И не бежишь.

— Бежать некуда, — сказал Сергей Андреевич. — Вы, судя по всему, везде.

— О, — сказал всадник, и в голосе его появилось что-то похожее на удовольствие. — А ты мне нравишься. Правда нравишься. Ты — первый, кто не стал ни молиться, ни торговаться. — Он шагнул ближе. — Знаешь, сколько раз меня обманывали?

— Судя по всему, — сказал Сергей Андреевич, — ни разу.

— Ни разу, — подтвердил всадник, и на мгновение голос его зазвучал не один: где-то в нём, как в разбитом эхе, плакала женщина, отсчитывал монеты старик и кто-то тонко, по-детски, смеялся. Всадник не обратил на это внимания — как не обращают внимания на собственную походку. — Десять тысяч лет. Ни одной души. А тут — мальчишка, у которого магии на три медяка, надул меня, как торговец на ярмарке. — Он покачал головой. — И знаешь, что самое смешное? Мне понравилось.

— Вы поэтому здесь?

— Я здесь, — сказал всадник, — потому что мне скучно. А ты — интересен. Это редкое сочетание, новенький. Обычно скучно и интересно не совпадают.

— И что дальше? — спросил Сергей Андреевич. — Вы приехали… зачем? Убить меня? Забрать душу?

— Пока нет, — сказал всадник. — Сначала — игра.

— Игра?

— Игра, — подтвердил всадник. — Правила простые. Ты должен закрыть пять контрактов, которые подписал этот… — он поморщился, — …мальчик. Я должен получить то, что мне должны. И, — он поднял палец, — …мы оба должны сделать это до того, как мне станет скучно.

— А когда вам станет скучно?

— Когда ты перестанешь быть интересным, — сказал всадник. — Пока что ты — очень интересный. Так что у тебя есть время. — Он помолчал. — И, кстати, о деле: я подал жалобу. В Канцелярию. Статья двенадцатая, «хитрожопые». — Он коротко засмеялся — и по всей улице, одна за другой, погасли свечи в окнах. Кто-то за ближней дверью охнул. Князь не обернулся. — Канцелярия ведёт моё дело. Это, знаешь ли, единственное дело, которое меня развлекает. Я его берегу.

— И что в этой жалобе?

— То, что ты должен мне жизнь, — сказал всадник. — Сделка была: алмаз за жизнь. Алмаз оказался иллюзией. Значит, жизнь — моя. По букве. — Он глянул на Дюка. — А буква, новенький, не спрашивает. Это, кстати, не я придумал. Это у вас, у смертных, — его фирменный закон.

— Я читал этот закон, — сказал Сергей Андреевич. — В жалобах его цитируют все. Как правило, до того, как проиграют.

— О, — сказал всадник, и в голосе его снова появилось то самое удовольствие. — А ты мне нравишься ещё больше. Некоторые ждут вечность, чтобы научиться так отвечать. Ты учишься за ночь.

— Итак, — сказал всадник, — раз уж мы знакомимся заново, позволь сделать тебе подарок. Знание. — Он поднял палец. — Твой контракт номер тринадцать. Мелочные желания. Исполняются сами собой. Каждое — минус один год жизни. — Он взглянул на Дюка. — Ты, кажется, начал догадываться. Но позволь подтвердить: да, дождь. Да, оба раза. И да, это стоило тебе двух лет.

Сергей Андреевич стоял неподвижно.

— Откуда вы…

— Я — князь Ада, — сказал всадник. — Мы, знаешь ли, в курсе всех контрактов. Особенно тех, которые подписывают, не читая. — Он усмехнулся. — Вэйнон подписал его, не читая. Ты, судя по всему, тоже. Хотя… — Он наклонил голову. — Ты хотя бы нашёл приложение. Это прогресс. Вэйнон не дошёл даже до этого.

— Приложение 13-А, — сказал Сергей Андреевич. — Способ активации. Оно утрачено. Вы знаете, что там?

— Знаю, — сказал всадник.

— Скажете?

— Нет. — Всадник улыбнулся. — Иначе игра закончится слишком быстро. А я, только начал получать удовольствие. — Он сделал паузу. — Но одну подсказку дам. Бесплатно. — Он наклонился ближе. — Способ активации у тебя перед носом. Он был перед носом у тебя всю неделю. И, надо сказать, — он выпрямился, — …ты уже пользовался им. Три раза.

Сергей Андреевич замер. Три раза. Три желания. Дождь. Не-дождь. И… третье? Он не помнил третьего!

— Три? — переспросил он. — Я загадывал только два!

— Три, — сказал всадник. — Третье ты загадал сегодня ночью. Прямо сейчас. — Он перевёл взгляд на Дюка с удовольствием. — «Хоть бы он уехал».

Из шляпы донеслось судорожное шуршание: мышь, забыв про субординацию, вылезла Сергею Андреевичу на лоб и сунула ему под нос бумажку. «Зафиксировано. Ночь. Третья стража. Желание. Формулировка: “хоть бы он уехал”. Статья тринадцатая, подпункт…» — дальше он не дочитал: попугай из кармана вцепился клювом в лацкан и потянул вниз, будто единственным спасением было пригнуться. Князь наблюдал за этим с неподдельным интересом — как за редким насекомым.

— Он развёл руками. — Оно исполнилось. Я уезжаю. — Он повернулся к коню. — Но, новенький, учти: это стоило тебе ещё одного года.

— Я не… — Сергей Андреевич шагнул вперёд. — Я не думал! Я не хотел!

— В том-то и дело, — сказал всадник, не оборачиваясь. — Желания не спрашивают, думал ты или нет. Они исполняются. Это их работа. — Он сел на коня — и тень его, чужая, длинная, вскочила на коня следом, как будто всю жизнь только этого и ждала. — Спи спокойно. Завтра у тебя большой день: подписание. Я буду рядом. Не потому что слежу — просто мне интересно, как ты выкрутишься.

— Постойте! — Сергей Андреевич шагнул к нему. — Вы сказали — контракты. Мои пять контрактов. Вы знаете, что в них?

— Знаю, — сказал всадник. — Но рассказывать не буду. Это, знаешь ли, половина удовольствия — смотреть, как ты разбираешься сам. — Он помолчал. — А вот что я скажу: алмаз. Тот, что мальчик не отдал. Он у тебя. Я чувствую. В пальто.

Сергей Андреевич похолодел.

— Не бойся, — сказал всадник. — Я не заберу. Пока. Я хочу, чтобы ты сам принёс его. Когда поймёшь, что это — единственный способ закрыть мой контракт. — Он тронул коня. — До завтра, новенький.

И уехал. Быстро, как будто его и не было, — только пыль в лунном свете осталась висеть в воздухе. И погасшие фонари, один за другим, снова зажглись — как будто их отпустили.

Сергей Андреевич стоял посреди улицы, смотрел на пустоту и не мог пошевелиться.

— Он знает про алмаз, — сказал он наконец.

— Он знает про всё, — сказал попугай из кармана. — Он — князь. Это их специализация.

— Он сказал «хоть бы он уехал», — сказал Сергей Андреевич медленно. — Я думал… я думал именно это. «Хоть бы он уехал». — Он замер. — Дождь: «хоть бы дождь кончился». Второй раз: «хоть бы дождя не было». И сейчас: «хоть бы он уехал». — Он сел на ступеньку крыльца. — Неужели…

— Что? — спросил попугай.

— «Хоть бы», — сказал Сергей Андреевич. — Каждый раз начиналось с «хоть бы». Может, это и есть…

Он замолчал. Потом покачал головой.

— Нет. — Он встал. — Слишком просто. Слишком… — Он поморщился. — Если бы способ активации был такой простой, его бы знали все. А приложение 13-А утрачено — значит, там что-то сложное. Ритуал. Жест. Слово на древнем языке. — Он посмотрел на дом Штерна. — Наверняка что-то сложное.

— Наверняка, — сказал попугай. И, помолчав, добавил: — А ты проверь. Мысленно. Прямо сейчас. Скажи про себя: «хоть бы…», и посмотри, что будет.

— Нет, — сказал Сергей Андреевич. — Я не буду экспериментировать с годами жизни.

— Ну-ну, — сказал попугай. — Как знаешь.

Ночью Сергей Андреевич долго не мог уснуть. Он лежал и повторял про себя: «Не думать о “хоть бы”. Не думать о “хоть бы”. Не думать…», и чем больше он повторял, тем больше думал. «Хоть бы это кончилось», — подумал он в какой-то момент, и сам испугался. Он сел на кровати, обхватил голову руками.

— Что я только что загадал? — прошептал он. — Что?!

— Гражданин, — сказала мышь из шляпы, — я зафиксировала: в два часа сорок семь минут вы произнесли… — она посмотрела в бумажку, — …«хоть бы».

— И что? — спросил Сергей Андреевич. — Что-нибудь случилось?

— Пока ничего, — сказала мышь. — Но я записала. На всякий случай. — Она помолчала. — И, гражданин… я бы на вашем месте… — Она заглянула в бумажку. — …не произносила этого вслух.

Сергей Андреевич лёг, закрыл глаза и попробовал не думать. Не получалось. Мысли, как назло, вертелись вокруг одной и той же фразы, липли, как мухи к мёду.

«Хоть бы утро не наступило», — подумал он, и замер.

Утро наступило.

Сергей Андреевич открыл глаза, посмотрел в окно, и выдохнул. Утро было на месте. Солнце вставало. Ничего не случилось. Или… Он посмотрел на свои руки. Морщин не было. Волосы… Он подошёл к зеркалу. Седых волос было… Он пересчитал. Пять.

Пять.

Вчера было три.

Сергей Андреевич сел на пол и долго смотрел в одну точку.

— Пять, — сказал он. — Значит, всё-таки «хоть бы».

Он пересчитал ещё раз. Пять. Три желания — три года. А волос — пять. Значит, либо седина — не точный счётчик, либо он загадал больше, чем помнит. «Хоть бы», «хоть бы», «хоть бы» — сколько раз он думал это за неделю? И сколько из них сбылись, а он не заметил?

— Гражданин, — сказала мышь, — я, конечно, за учёт, но… — она помолчала, — …может, вам стоит записывать каждую мысль? Все. Подряд. Хотя бы на день.

— Записывать мысли? — Сергей Андреевич взглянул на неё. — Ты понимаешь, сколько их за день?

— Понимаю, — сказала мышь. — Я — должностное лицо. Я всё записываю. И, — она заглянула в бумажку, — …у вас за утро было тринадцать мыслей, начинающихся с «хоть бы». Тринадцать, гражданин. За одно утро.

Сергей Андреевич сел.

— Тринадцать?

— Тринадцать, — подтвердила мышь. — Я записала. На всякий случай.

— И что… — Сергей Андреевич сглотнул. — Что-нибудь из них сбылось?

— Пока не знаю, — сказала мышь. — День только начался.

— Гражданин, — сказала мышь, — я, конечно, за учёт, но… — она помолчала, — …может, вам стоит перестать думать? Вообще?

— Я стараюсь, — сказал Сергей Андреевич. — Но это как с белым медведем: чем больше стараешься не думать, тем больше думаешь.

— С белым кем? — спросил попугай.

— Неважно, — сказал Сергей Андреевич. — Это из другого мира.

Он оделся и спустился вниз. В кабинете Штерна горел свет — магистр работал с раннего утра, по обыкновению. Сергей Андреевич постучал.

— Входи, — сказал Штерн.

Он сидел за столом, перед ним — книга. У окна, на стуле, стоял портфель. Чёрный. С четырьмя замками.

— Я видел, — сказал Сергей Андреевич. — Человек. У ворот.

— Видел, — сказал Штерн. — И я.

— Кто он?

— Человек из конторы при Канцелярии, — сказал Штерн. — Такие, как он, носят оттиски. Заверенные копии. Их работа — доставлять и забирать. — Он перевёл взгляд на Дюка. — Он принёс оттиски. Пять штук. — Он помолчал. — Твои.

Сергей Андреевич почувствовал, как пол уходит из-под ног.

— Мои?

— Твои, — сказал Штерн. — Вернее — Вэйнона. Но для Канцелярии это одно и то же. — Он закрыл книгу. — Вэйнон. Сегодня в полдень у тебя подписание. Иди. Готовься. А с человеком… — Он посмотрел на Дюка. — С человеком я поговорю сам.

— Магистр…

— Иди, — сказал Штерн. — И, Вэйнон… — Он помолчал. — Оттиски — это не приговор. Это — документы. А документы, можно читать. Особенно — до того, как их подпишут.

Сергей Андреевич вышел из кабинета с ощущением, что Штерн только что дал ему ключ. Ключ, которым он ещё не знал, как пользоваться.

В комнате Сергей Андреевич собрал всё, что у него было. Тетрадь Вэйнона — с приложением № 13. Журнал желаний. Записку Кобба. Алмаз он не взял — алмаз остался в пальто, под охраной крысы.

— Я оставлю его здесь, — сказал он пальто. — На всякий случай.

— Правильно, — сказала крыса из подкладки. — Если тебя обыщут на подписании — алмаз найдётся. А так — он у меня. Я за ним пригляжу.

— А если меня… — Сергей Андреевич не договорил.

— Если тебя, — сказала крыса, — я переберусь в чужой гардероб. У меня, связи. — Она помолчала. — Но лучше, чтобы ты вернулся. Пальто без тебя — это просто пальто. А с тобой — это… — Она кашлянула. — Это, между прочим, самое надёжное место хранения, которое у меня было за всю жизнь.

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич.

— Не за что, — сказала крыса. — Иди. И, главное… — Она помолчала. — Не подписывай ничего, что не прочитал до конца. Даже если это будет очень красиво написано.

— Это, — сказал Сергей Андреевич, — лучший совет за всю неделю.

— Я знаю, — сказала крыса. — Я в подкладке живу. Мне положено знать, что советовать.

Он встал, подошёл к окну. За окном — внизу, у ворот — стоял экипаж. Без герба. Простой, чёрный.

— А это чей? — спросил он.

— Не знаю, — сказал попугай. — Но, судя по цвету… — Он не договорил.

Из экипажа вышел человек в чёрном. Не всадник — другой. Сутулый, с портфелем. Пошёл к дому Штерна.

— Гражданин, — сказала мышь, — у меня плохие новости. По моим данным… — она заглянула в бумажку, — …это человек из Канцелярии. В смысле — из тех, кто работает с Канцелярией.

— Откуда ты знаешь?

— У него, — сказала мышь, — портфель с четырьмя замками. Такие бывают только у тех, кто носит… — Она помолчала. — Оттиски.

В этот момент дверь кабинета Штерна открылась, и человек с портфелем вышел. Сутулый, с тем же портфелем — теперь, судя по тому, как он его нёс, полегчавшим. Он сел в экипаж и уехал, не оглянувшись.

Сергей Андреевич смотрел ему вслед и думал о том, что где-то там, в чёрном портфеле, уехали пять оттисков. Пять контрактов. Пять кусков его — не его — жизни. И что сегодня в полдень всё это сойдётся в одной точке: подписание, Канцелярия, князь, который обещал быть рядом.

— Полдень, — сказал он вслух. — Всё решится в полдень.

— Полдень, — согласился попугай, который уже трижды пересчитал семечки в кармане и дважды проверил, что их не съели без него. — И, кстати, — он глянул на часы на башне, — у тебя два часа.

— Мне хватит, — сказал Сергей Андреевич. — У меня есть план.

— План — это хорошо, — сказала ящерица из сапога. — Но у плана, как у желания, есть цена. Только за желание ты платишь годом, а за план — всем остальным. — Она помолчала. — Держи смету, дорогой. Смета — единственное, что не врёт.

Глава 14. Инвентаризация души

Все государства, все правления, которые были и есть над людьми, были и суть либо республики, либо княжества.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

По дороге к нотариусу Коббу Сергей Андреевич провёл инвентаризацию.

Это было его ремесло — считать чужое. Тридцать лет он пересчитывал чужие жизни, чужие мешки, чужие контракты. Чужие деньги — лишь последние годы. Теперь он пересчитывал своё — и, как назло, своё оказалось самым запутанным.

Он достал тетрадь Вэйнона (теперь уже его тетрадь) и на чистой странице вывел:

«СПИСОК ДОЛГОВ (УТОЧНЁННЫЙ). 1. Перерождение (попугай) — условия неизвестны. 2. Желания (ящерица) — год за желание, активация утрачена. 3. Долг гильдии (мышь) — продан графу Олдриджу. 4. Брачный (канарейка) — оспаривается сегодня. 5. Ученичество/алмаз (крыса) — Штерн. + ВИСЯЩИЙ ДОЛГ: князь Ада. Сделка «алмаз за жизнь» нарушена. Фамильяра нет».

Мышь из шляпы немедленно сверилась со своей бумажкой, поставила лапкой штамп ему на запястье — «Учтено» — и только после этого убрала голову обратно. Без штампа, объяснила она, инвентаризация не считается.

Он перечитал и дописал внизу:

«Пять фамильяров — пять контрактов. И один висящий долг, у которого нет фамильяра. Потому что он не оформлен. Он просто висит».

— Висящие долги — самые опасные, — сказал попугай из кармана, заглядывая в тетрадь. — Они не записаны. Значит, за них некому отвечать, кроме тебя. — Он помолчал и, поскольку пауза затянулась, добавил: — А семечки, кстати, тоже не записаны. Но они есть.

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич. — Утешил.

— Я не утешаю, — сказал попугай. — Я — птица. Я смотрю с высоты. А с высоты видно, что у тебя… — Он помолчал. — В общем, у тебя их шесть. Пять записанных и один висящий. И все шесть — твои.

Сергей Андреевич глянул на список, потом на свои руки.

— Бюджет, — сказал он. — Теперь бюджет.

Он вывел новую строчку: «Возраст: 18 (по документам). Износ: 3 года. Выгляжу на 21. Позволить себе могу: 0 желаний. Вообще».

— Ноль — это хорошая цифра, — сказала мышь из шляпы. — Я, как должностное лицо, одобряю ноль. Ноль — это отсутствие нарушений.

— Ноль — это отсутствие жизни, — сказал Сергей Андреевич. — Но выбора у меня нет. Либо ноль, либо минус.

Он взглянул на свои руки — восемнадцатилетние, гладкие, но уже с тремя годами износа — и усмехнулся: я умру от старости в восемнадцатилетнем теле. Это, пожалуй, будет самая нелепая смерть в истории обоих его миров.

— Не самая нелепая, — сказала ящерица. — В моей практике была смерть от смеха. И одна — от удивления. Правда, удивление было сильным.

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич. — Теперь мне легче.

— Я не утешаю, — сказала ящерица. — Я напоминаю о смертности. Это разные вещи.

— Дорогой, — сказала канарейка, — я, кстати, хочу уточнить одну деталь. Ты записал долг гильдии и брачный контракт отдельно. А они, знаешь ли, теперь… — Она подобрала слово. — …дружат.

— Дружат?!

— Ну да, — сказала канарейка. — Контракты, как люди, иногда заключают союзы. Твой долг продан графу. Граф говорит: «плати свадьбой». Значит, долг и брак теперь исполняются вместе. Это, дорогой, как два кредита в одном банке: платишь один раз, а списывается с двух счетов.

— И что это значит?

— Это значит, — сказала канарейка, — что если контракт оспорят, долг может всплыть отдельно. С процентами. И наоборот: если закроешь долг — брак может повиснуть в одиночестве. А одинокий контракт, дорогой, — это самое опасное. Одинокие контракты имеют привычку… — Она помолчала. — …звонить по ночам.

Экипаж остановился у дома нотариуса. На крыльце уже стояли два экипажа: с гербом (Олдриджей) и чёрный, без герба.

— Он здесь, — сказал попугай.

— Кто? Граф?

— И граф, — сказал попугай. — И… — Он не договорил.

В кабинете Кобба было тесно: за столом сидел нотариус, у окна — граф Олдридж, у двери — Сесилия, а в углу, на стуле, стоял чёрный портфель с четырьмя замками. Тот самый. Пять оттисков, подумал Сергей Андреевич. Пять кусков моей (не моей) жизни.

В приёмной перед кабинетом снова кто-то сидел — на этот раз двое: полный господин, который обмахивался платком с вышитым номером дела (номер, судя по вышивке, тоже ждал решения — он был сделан другим цветом ниток), и дама с лорнетом, которая смотрела на полного господина так, будто он был её должником; лорнет висел у неё на цепочке, а цепочка — на замке. Сергей Андреевич, наученный опытом, ни с кем не заговорил: очередь к нотариусу — это место, где слова стоят денег.

— Господин Вэйнон, — сказал помощник, высовываясь из кабинета, — вас ждут. Все.

«Все», — подумал Сергей Андреевич. Это слово ему не понравилось. В его опыте «все» означало, что будет тесно.

— Вэйнон, — сказал граф, — вы вовремя. Садитесь. Нотариус, — он повернулся к Коббу, — показывайте.

Кобб разложил на столе бумаги. Брачный контракт. Карточка с образцом подписи. Чистый лист.

— Господин Вэйнон, — сказал Кобб, — по условиям контракта подписание второго экземпляра происходит при свидетелях. Свидетели — я, граф и… — Он перевёл взгляд на Сесилию. — …миледи Сесилия. Прошу: поставьте подпись.

Сергей Андреевич взял перо. Посмотрел на контракт. Потом на Сесилию — она смотрела на него спокойно, без единой эмоции. Затем на графа — тот улыбался. Из шляпы высунулась лапка и сунула ему под нос бумажку: «Не подписывайте ничего, не прочитав до конца». Сергей Андреевич аккуратно прикрыл шляпу ладонью. Шляпа возмущённо зашуршала.

— Ваша светлость, — сказал Сергей Андреевич, — прежде чем подписать, я хочу кое-что проверить. Нотариус. — Он повернулся к Коббу. — Вы сказали, у вас есть образец моей подписи. В карточке.

— Есть, — сказал Кобб.

— Покажите.

Кобб посмотрел на графа. Граф пожал плечами: «Покажите». Кобб открыл карточку и положил её рядом с контрактом.

Сергей Андреевич посмотрел на обе подписи. Они были похожи — обе старательные, аккуратные, с одинаковым наклоном. Обе — почерк человека, который очень хотел казаться серьёзным. Почерк Вэйнона.

— А теперь, — сказал Сергей Андреевич, — я поставлю свежую.

Он расписался на чистом листе — быстро, размашисто, с нажимом. Это была не та подпись, которой он тридцать лет подписывал чужие контракты, — та осталась в другом мире. Но и не та, что стояла в карточке. Это была подпись человека, который привык расписываться за чужое и не собирался расписываться за чужие жизни.

Кобб взял лист. Посмотрел на подпись. Потом на карточку. Потом на контракт. Потом снова на свежую подпись.

— Хм, — сказал он.

— Что? — спросил граф.

— Ваша светлость, — сказал Кобб медленно, — подпись господина Вэйнона на контракте… — Он сделал паузу. — …не совпадает с подписью господина Вэйнона в моей карточке.

— Как?! — Граф шагнул к столу.

— Очень просто, — сказал Кобб. — Одна из них — чужая. — Он взглянул на Дюка. — Вопрос — какая.

— А теперь сравните со свежей, — сказал Сергей Андреевич. — Третьей.

Кобб перевёл взгляд на свежую подпись. Долго. Очень долго. Потом положил лист на стол и сказал:

— Свежая подпись совпадает с карточкой. А подпись на контракте — отличается от обеих. — Он поднял глаза на графа. — Ваша светлость, контракт, судя по всему, подписан не тем человеком, который стоит перед нами.

В кабинете стало тихо. Граф стоял, глядя на бумаги, и лицо у него медленно наливалось краской.

— Это… — начал он. — Это…

— Это, папа, — спокойно сказала Сесилия, — значит, что контракт недействителен. — Она улыбнулась. — Поздравляю: ты сэкономил на свадьбе.

Граф повернулся к ней, открыл рот, и закрыл. Потом повернулся к Коббу:

— Нотариус. Вы понимаете, что вы делаете?

— Я — нотариус, ваша светлость, — сказал Кобб. — Я фиксирую. Это моя работа. — Он взял перо и сделал пометку на контракте. — Зафиксировано: расхождение подписей. Контракт считается оспоренным. — Он поднял глаза. — А оспоренный контракт, ваша светлость, не исполняется. До решения Канцелярии.

Граф смотрел на него. Затем на Дюка. Потом на Сесилию. Потом, не сказав ни слова, повернулся и вышел, хлопнув дверью так, что портфель на стуле подпрыгнул.

Сесилия подошла к Дюку. Близко. Так близко, что он услышал запах её духов — лёгкий, как утренний сад.

— Вечером, — сказала она шёпотом. — Сад у дома Штерна. Приходи один.

И вышла следом за отцом.

В коридоре, уже у выхода, Сесилия на секунду задержалась — пропуская отца вперёд, и бросила Дюку через плечо:

— Ты был великолепен.

— Я был в ужасе, — сказал Сергей Андреевич.

— Это одно и то же, — сказала Сесилия. — Ужас и великолепие. Разница — в том, кто смотрит. — Она улыбнулась. — До вечера.

И вышла, оставив Дюка с ощущением, что его только что разобрали на запчасти и собрали обратно, но уже в другом порядке.

Сергей Андреевич стоял посреди кабинета и смотрел на контракт с пометкой «оспорен».

— Это было… — начал он.

— Дерзко, — сказал Кобб. — Очень дерзко. — Он убрал бумаги в стол. — И, надо сказать, грамотно. Вы, молодой человек, или очень умны, или очень везучи. — Он посмотрел на Дюка. — Надеюсь, вы понимаете, что это ещё не конец.

— Канцелярия?

— Канцелярия, — подтвердил Кобб. — Я зафиксировал расхождение. Но Канцелярия не любит, когда ей подсовывают… — Он поискал слово. — …неудобные факты. Она может решить иначе.

— Как?

— По букве, — сказал Кобб. — А буква, знаете ли, иногда читается не так, как хочется. — Он закрыл портфель. — Берегите себя, молодой человек. У вас, судя по всему, ещё есть дела.

Сергей Андреевич вышел на крыльцо. Солнце стояло высоко — полдень. Он сделал два шага, и остановился.

Из тени, у стены дома, раздался голос:

— Ну что, новенький? Половина дела сделана.

Сергей Андреевич обернулся. В тени стоял князь. В сюртуке. С улыбкой.

— Вы обещали быть рядом, — сказал Сергей Андреевич.

— Я всегда держу слово, — сказал князь. — Это, единственное, что я держу. — Он кивнул на дом Кобба. — Красиво ты его. Прямо по букве. Я, знаешь ли, оценил. — Он шагнул вперёд, на свет. — Но помни: контракт оспорен — это хорошо. У тебя осталось четыре контракта. И один висящий долг. — Он улыбнулся. — Мой.

Слово повторилось эхом — чужим, тонким, женским, — хотя князь уже молчал. Он не обернулся: для него такие эхо были обычным делом.

— Я помню, — сказал Сергей Андреевич.

— Помнишь — это хорошо, — сказал князь. — Помнить — половина дела. Вторая половина — успеть. — Он шагнул назад, в тень. — Вечером, кстати, у тебя свидание в саду. Красивый сад, между прочим. У Штерна. Я бы и сам туда заглянул. — Он исчез — просто растворился в тени, как будто его и не было. Тень на стене задержалась на миг дольше: повернулась, посмотрела на Дюка безликой головой — и только потом ушла.

Сергей Андреевич стоял на крыльце, смотрел на пустую тень и думал о том, что князь сказал «четыре контракта». Четыре. Не пять. Он считал иначе, чем Дюк: для князя брачный контракт уже не считался. Оспорен — значит, для него закрыт.

— Четыре, — сказал Сергей Андреевич вслух. — Четыре контракта и один висящий долг.

— Четыре — это лучше, чем пять, — сказал попугай.

— Это четыре, — сказал Сергей Андреевич. — А не ноль.

Он пошёл к экипажу, и в голове уже складывался план: вечер — сад Штерна, Сесилия; завтра — урок у Штерна; а между ними — четыре контракта, один висящий долг и князь, который «всегда держит слово».

Вечером, в саду у дома Штерна, было тихо. Сад оказался небольшим, но ухоженным — с прудом, со скамейкой и с кустами, в которых, по слухам, хорошо было слышно всё. Сергей Андреевич пришёл первым — по привычке: на новом объекте сначала осматриваешься.

Сесилия пришла через несколько минут. Без кринолина, в простом платье — и от этого, как ни странно, выглядела ещё опаснее.

— Прочти, — сказала она, протягивая ему свёрнутый лист.

— Что это?

— Письмо, — сказала Сесилия. — Вэйнон писал моему отцу. За год до… — Она помолчала. — До всего. Я нашла его в бумагах отца, когда искала контракт.

Сергей Андреевич развернул лист. Почерк был знакомый — старательный, аккуратный, почерк человека, который очень хотел казаться серьёзным.

«Уважаемый граф, — писал Вэйнон, — я готов исполнить наш договор. Но прежде я должен закрыть свои старые долги. У меня их пять, и я не знаю, как их закрыть. Но я знаю того, кто знает: мой учитель, магистр Штерн. Он обещал помочь. За это я обещал ему…»

Дальше письмо обрывалось — ровно посередине строки. Как приложение 13-А. Как всё в жизни Вэйнона: на полуслове.

— «За это я обещал ему…» — прочитал Сергей Андреевич вслух. — Что он обещал Штерну?

— Не знаю, — сказала Сесилия. — Но, судя по тому, что Штерн до сих пор тебя учит, — он считает, что обещание в силе. — Она посмотрела на Дюка. — Вопрос: что это за обещание?

Сергей Андреевич смотрел на оборванную строку, и в голове у него, как в сейфе, щёлкал ещё один замок.

— Завтра, — сказал он. — Завтра я спрошу у Штерна.

— А если он не ответит?

— Тогда, — сказал Сергей Андреевич, — я задам вопрос иначе. — Он сложил письмо. — У меня, есть опыт: тридцать лет я задавал вопросы людям, которые не хотели отвечать. И, кстати, — он глянул на Сесилию, — все они в конце концов отвечали.

— Все?

— Все, — сказал Сергей Андреевич. — Правда, некоторым для этого приходилось… — Он помолчал. — Ну, не будем о грустном.

Сесилия посмотрела на него долгим взглядом. Потом сказала:

— Знаешь, что мне в тебе нравится?

— Что?

— Что ты говоришь «не будем о грустном», — сказала Сесилия, — имея в виду «не будем о том, как я их заставлял». — Она улыбнулась. — Это, надо сказать, лучшая ложь, которую я слышала за год.

Она повернулась и пошла к калитке. У калитки остановилась:

— Завтра, Вэйнон. В полдень. У Кобба — решение по брачному контракту. А до полудня… — Она глянула на него. — До полудня ты поговоришь со Штерном. Я буду ждать.

И вышла за калитку, оставив Дюка в саду, где, по слухам, хорошо было слышно всё.

— Она права, кстати, — сказал попугай из кармана. — Насчёт «всё слышно». Я, слышал, как ты только что соврал про «не будем о грустном».

— Это не ложь, — сказал Сергей Андреевич. — Это этикет.

— А, — сказал попугай. — Ну, тогда я спокоен.

Ночью, уже лёжа в кровати, Сергей Андреевич думал о письме. «Он обещал помочь. За это я обещал ему…» — Штерн помогал Вэйнону. Знал про его долги. И, судя по всему, знал про ритуал. Вопрос: знал ли он про демона?

— Мышь, — сказал он в темноту.

— Гражданин?

— Посчитай, — сказал Сергей Андреевич. — За сегодня было «хоть бы»…

— Двадцать семь, — сказала мышь, не заглядывая в бумажку. — Двадцать семь, гражданин. Я записала. На всякий случай.

Сергей Андреевич закрыл глаза.

— Двадцать семь, — повторил он. — И это только те, что я заметил.

В темноте никто не ответил. Даже ящерица промолчала, а она молчала, только когда было по-настоящему страшно.

Глава 15. Канцелярия не отвечает

Люди всегда хвалят старые времена и порицают нынешние.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Утром девятого дня — за пять рабочих часов до полудня, на который было назначено решение Канцелярии, — Сергей Андреевич постучал в кабинет Штерна ровно в семь.

Сборы заняли десять минут: Сергей Андреевич одевался с методичностью человека, идущего на допрос. Канарейка, крутившаяся вокруг, давала последние указания и одновременно дважды попыталась застегнуть ему пуговицу, которую он уже застегнул, и один раз — пуговицу, которой не было.

— Дорогой, если магистр начнёт отвечать вопросом на вопрос — это значит, что он уходит от ответа. Если он начнёт смотреть в книгу — это значит, что он записывает твой вопрос. Если он начнёт молчать — это значит… — Она задумалась. — Ну, это значит, что ты задал правильный вопрос. Молчание, дорогой, — это самый дорогой ответ.

— Гражданин, — добавила мышь из шляпы, — рекомендую задавать вопросы по одному. Магистр Штерн — человек точный. Он отвечает ровно на то, что спросили. И ни на что больше.

— Знаю, — сказал Сергей Андреевич. — Я таких людей тридцать лет допрашивал.

— И как?

— Они всё рассказывали, — сказал Сергей Андреевич. — Правда, некоторым для этого приходилось… — Он помолчал. — Ну, не будем о грустном.

— Входи, — сказал Штерн, не поднимая глаз от книги.

Сергей Андреевич вошёл, сел на привычное место — напротив стола, где за неделю уже образовалась его личная выемка в кресле, и положил перед Штерном письмо. То самое. Оборванное на полуслове.

Штерн глянул на письмо. Потом на Дюка. Потом снова на письмо. Он не взял его в руки — просто посмотрел, как смотрят на документ, который узнали бы из тысячи.

— Откуда это у тебя? — спросил он.

— Сесилия Олдридж, — сказал Сергей Андреевич. — Нашла в бумагах отца.

— Сесилия, — повторил Штерн. — Умная девушка. Опаснее отца, между прочим. Гораздо опаснее. — Он откинулся в кресле. — Вопрос, Вэйнон, ты задавать будешь?

— Буду, — сказал Сергей Андреевич. — Что Вэйнон обещал вам?

Штерн молчал долго. Потом сказал:

— Год назад Вэйнон пришёл ко мне. Сказал: «У меня пять долгов, и я не знаю, как их закрыть. Помогите». — Штерн сделал паузу. — Я спросил: «Что ты можешь предложить?» Он сказал: «Всё». — Штерн усмехнулся. — Я тогда подумал: мальчик, у которого «всё» — это пять долгов и одна тетрадь амбиций. Но мне стало любопытно. Я сказал: «Предлагаю сделку. Я помогаю тебе разобраться с долгами. А ты… — Штерн взглянул на Дюка, — …ты становишься моим учеником. Настоящим. До конца».

— И он согласился?

— Согласился, — сказал Штерн. — И не сдержал слова. Он исчез раньше, чем начал учиться. Оставил мне тело, которое надо было хоронить, и контракт, который надо было закрывать. — Он покачал головой. — А потом пришёл ты. И оказалось, что ты — первый, кто действительно учится.

— Значит, обещание…

— Обещание в силе, — сказал Штерн. — Ты — его тело, его долги, его обещания. По букве. — Он перевёл взгляд на Дюка. — Но я не собираюсь его требовать. Я уже сказал: я тебя учу. Потому что хочу. — Он помолчал. — Это, знаешь ли, тоже контракт. Самый редкий вид. Добровольный.

Сергей Андреевич сидел, переваривая. Значит, Штерн знал про долги Вэйнона. Знал, и всё равно взял его. Знал, и всё равно учит.

— Магистр, — сказал он. — А как связаться с Канцелярией?

Штерн поднял бровь.

— Никак, — сказал он. — Канцелярия не отвечает. Это не организация, Вэйнон. Это механизм. Ты не можешь написать ей письмо. Ты можешь только… — Он поискал слово. — …подать документы. В контору при Канцелярии. Туда, откуда приходил человек с портфелем.

— И что будет?

— Ничего, — сказал Штерн. — Сначала. Потом — решение. Канцелярия решает по букве. Если ты докажешь, что сторона не предоставила полный текст условий — контракт признают недействительным. Если не докажешь… — Он посмотрел на Дюка. — Не хочу тебя пугать, но «не доказал» в этом мире означает «должен».

Контора при Канцелярии находилась в конце улицы, о которой Сергей Андреевич не знал бы, если бы не мышь.

— Третья дверь от угла, — сказала мышь из шляпы. — Без вывески. Вывеска была, но её сняли на ревизию. — Она помолчала. — Лет сто назад. С тех пор дверь считают по памяти. Но вы не ошибётесь: у входа всегда очередь.

Очередь действительно была. Небольшая, но плотная, как войлок: душ десять — и, как быстро понял Сергей Андреевич, человеком каждое десятое было лишь по привычке.

Сергей Андреевич, наученный опытом, рассматривал очередь, как рассматривал когда-то залы ожидания: по лицам, по рукам, по тому, как люди держат бумаги. Впереди — полный господин с папкой, прижатой к груди, как ребёнок. Папка, кстати, была живой: время от времени она вздыхала и сама переворачивала страницу. За ним — дама в трауре, с платком в руке и с глазами, которые ничего не ждали; вуаль у неё была из тумана, и сквозь неё гулял ветер, хотя в очереди ветра не было. Дальше — молодой человек, который перебирал бумаги и беззвучно шевелил губами: репетировал. За ним — некто, у кого вместо левой руки были весы: он то и дело взвешивал свою папку и укоризненно качал головой — не дотягивает. За весами — существо о трёх головах, которые спорили, кому из них подавать заявление: две хотели подать, третья возражала, что заявление — это признание, и лучше подождать, пока станет хуже. Четвёртая голова, совсем маленькая, спала у него за ухом, и её никто не считал. А почти у самой двери стоял некто в длинном пальто, из-под которого торчали три ноги — все три в разные стороны: он не мог решить, на какой стоять в очереди, и стоял сразу на всех трёх. За ним — некто, обмотанный верёвкой от пояса до шеи: верёвка была его заявлением — он подал её вместо бумаг и теперь ждал, примут ли.

«Должник, вдова, наследник, весы, спорщик, треножник, верёвка», — определил Сергей Андреевич. — «И все семеро пришли не за деньгами. Они пришли за решением».

— Гражданин, — сказала мышь, — рекомендую не изучать очередь так внимательно. Здесь это, знаете ли, тоже считается.

— Чем?

— Заявлением, — сказала мышь. — В конторе при Канцелярии всё считается заявлением. Даже взгляд. — Она помолчала. — Особенно взгляд, которым вы смотрите на того, у кого весы. Он уже дважды взвесил ваш взгляд.

Сергей Андреевич отвернулся от очереди и стал смотреть в пол.

Сергей Андреевич встал в конец очереди. Мышь из шляпы зашуршала бумажкой и принялась комментировать:

— Впереди вас — семеро. Среднее время приёма — четыре минуты. Рекомендую приготовить документы. И, гражданин… — Она помолчала. — …не смотрите никому в глаза. Здесь это, знаете ли, считается заявлением.

— Здесь всё считается заявлением, — сказал Сергей Андреевич.

— Вы быстро учитесь, гражданин.

Попугай из кармана, которого никто не спрашивал, задумчиво сообщил: — Семечки. Вот бы сейчас семечки, — и посмотрел на даму в трауре так, будто она была подсолнухом. Дама, не оборачиваясь, прикрыла вуаль ладонью.

Очередь двигалась медленно, но верно. Люди подходили к окну, подавали бумаги, получали (или не получали) квиток и уходили. Никто не улыбался. Никто не спрашивал лишнего. Контора при Канцелярии, понял Сергей Андреевич, — это место, где слова стоят дороже, чем где бы то ни было в этом мире.

За окном сидел человек. Не тот, что приезжал с портфелем, — другой. Молодой, с лицом, которое не выражало ничего, и с руками, которые двигались быстро и точно, как механизм. Механизм, который иногда сбоил: раз в несколько минут его левая бровь дёргалась, и тогда он заново перекладывал бумаги, которые уже переложил. Никто в очереди не обращал на это внимания. В этом здании на такие вещи не обращали внимания. Это называлось «работает».

— Следующий, — сказал человек.

Сергей Андреевич подошёл.

— Заявление об оспаривании контракта, — сказал он и положил на стойку лист, который составил ночью, — контракт № 13, дополнительные услуги. Основание: сторона не предоставила полный текст условий. Приложение 13-А утрачено.

Человек взял лист. Посмотрел. Положил на стопку таких же листов.

— Принято, — сказал он.

Он поставил штамп. Штамп закашлялся, как старый телевизор, — чернила легли дважды, одно поверх другого, — но человек не поднял глаз: штампы здесь кашляли всегда. Это тоже называлось «работает».

— И что дальше?

— Решение, — сказал человек.

— Когда?

— Когда будет готово.

— А если я…

— Если вы, — сказал человек, — то вы. — Он поднял глаза — впервые за всё время, и посмотрел на Дюка. — Решение будет, молодой человек. Оно всегда бывает.

— И сколько ждать?

— По-разному, — сказал человек. — Следующий.

Сергей Андреевич не отошёл. Он взглянул на стопку заявлений за окном — стопка была высокая, как кирпичная кладка.

— Скажите, — сказал он, — а много таких заявлений?

— Заявлений — много, — сказал человек. — Решений — сколько надо. — Он поднял глаза. — Следующий.

Сергей Андреевич отошёл от окна с квитком в руке — маленьким, серым, с номером, который ничего не значил. Он перевёл взгляд на квиток, потом на очередь, потом на стопку заявлений за окном, и вдруг заметил старика.

Старик сидел в углу, на скамейке, и смотрел в одну точку. Перед ним, на коленях, лежала папка. Такая же серая, как квиток Дюка.

— Долго ждёте? — спросил Сергей Андреевич, садясь рядом.

— Тридцать лет, — сказал старик, не поворачивая головы.

— Тридцать лет?!

— Тридцать, — подтвердил старик. — Дело о наследстве. Решение всё никак не готово. — Он кивнул на стену, за которой что-то гудело — низко и неровно, как старый кинескоп. — Слышите? Это оно. Готовится. — Он улыбнулся (впервые) и улыбка у него была лёгкая, как у человека, которому уже всё равно. — Но я, знаете ли, никуда не спешу. Мне уже всё равно. А вот им, — он кивнул куда-то вверх, в потолок, — им нет.

— Кому — им?

— Тем, кто решает, — сказал старик. — Они, знаете ли, не торопятся. У них… — Он помолчал. — У них вечность.

Сергей Андреевич вышел из конторы на улицу и стоял на ступеньках, глядя на квиток, на котором ничего не было написано, кроме номера.

— Тридцать лет, — сказал он вслух.

— У тебя нет тридцати лет, — сказал попугай из кармана. — У тебя, если считать по-честному, и тридцати дней-то нет.

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич. — Напомнил.

— Я напоминаю не о смертности, — сказал попугай. — Я напоминаю о сроках. Это, разные вещи. Смертность — это ящерица. Сроки — это я.

— И у тебя…

— У меня, — сказал попугай, — сроки. И я, кстати, умею их считать. У тебя до полудня — два часа. А до… — Он замолчал.

— До чего?

— Неважно, — сказал попугай. — Смотри.

Сергей Андреевич поднял голову. К ступенькам конторы подъезжал экипаж. Чёрный. С гербом — сова, расправившая крылья. Из экипажа вышла Сесилия.

— Я подумала, — сказала она, — что тебе может понадобиться это. — Она протянула свёрток. Попугай из кармана дёрнулся вперёд и едва не клюнул свёрток: документы он уважал не меньше мыши, только по другой причине — их можно было жевать. Сергей Андреевич успел перехватить свёрток первым.

— Что там?

— Копия брачного контракта, — сказала Сесилия. — С печатью Канцелярии.

— Откуда она у тебя?

— У отца есть дубликаты, — сказала Сесилия. — На всякий случай. — Она улыбнулась. — Аристократы, всегда хранят дубликаты. На всякий случай.

Сергей Андреевич взял свёрток. Тяжёлый. Бумага с печатью — та самая, которой он ещё не видел, но уже знал на ощупь.

— И ещё, — сказала Сесилия. — Отец подал встречную жалобу. На тебя. В контору. Сказал: «Пусть Канцелярия решит, чья подпись настоящая».

— И что?

— И она решит, — сказала Сесилия. — По букве. — Она посмотрела на Дюка. — Вопрос — чьей букве.

— А ещё, — сказала Сесилия, помолчав, — отец нанял адвоката. Контрактника. Человека, который знает букву лучше, чем мы с тобой вместе взятые.

— И кто он?

— Не знаю, — сказала Сесилия. — Но, судя по тому, что отец заплатил ему половину состояния, — он очень хорош. — Она улыбнулась. — Хорошие адвокаты, — это как хорошие дуэлянты: они выигрывают до того, как начинается бой.

— А плохие?

— Плохие, — сказала Сесилия, — выигрывают после. — Она сделала шаг к экипажу. — До полудня, Вэйнон. У Кобба.

— До полудня, — сказал Сергей Андреевич.

Сергей Андреевич смотрел, как экипаж уезжает, и думал о том, что старик в конторе ждал тридцать лет. И о том, что ему, Сергею Андреевичу Волкову, ждать не дадут: ни тридцать лет, ни тридцать дней. Решения по его делам будут быстрыми. Потому что… Он посмотрел на квиток.

— Потому что мне есть что терять, — сказал он вслух. — А тем, кто решает, — нет.

— Это, надо сказать, — сказал попугай, — единственное преимущество, которое у тебя есть.

— Какое?

— То, что тебе есть что терять, — сказал попугай. — Люди, которым есть что терять, — они, знаешь ли, живут дольше. — Он помолчал. — Ну, или умирают быстрее. Но живут — точно.

В полдень, в кабинете Кобба, было тихо. Кобб сидел за столом, перед ним — бумаги. Граф Олдридж стоял у окна. Сесилия — у двери. Сергей Андреевич — в центре, как подсудимый, хотя, как он успел заметить, в этом мире подсудимых не бывает: бывают стороны.

— Ваша светлость, — сказал Кобб, — Канцелярия приняла предварительное решение по вашему делу. — Он поднял бумагу. — Контракт оспорен. Исполнение приостановлено.

— Приостановлено?! — Граф шагнул вперёд. — До чего?!

— До выяснения, — сказал Кобб. — Это стандартная формулировка, ваша светлость. Она означает: ни свадьбы, ни денег. Пока.

Граф побагровел, открыл рот, и закрыл. Потом повернулся и вышел, не сказав ни слова. Дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась пыль.

Сесилия подошла к Дюку.

— Поздравляю, — сказала она тихо. — Ты официально не женат.

— А ты, — сказал Сергей Андреевич, — официально не замужем.

— Это мы ещё посмотрим, — сказала Сесилия и вышла, оставив Дюка с ощущением, что в этом мире даже невинная фраза звучит как пункт контракта.

Ночью, уже лёжа в кровати, Сергей Андреевич достал копию брачного контракта — ту, что привезла Сесилия, и перечитал её при свече. Дважды. На третий раз он нашёл то, что искал: пункт, написанный мелким шрифтом, в самом низу последней страницы.

«Пункт 31. Контракт сохраняет силу, если невеста…»

Дальше шло слово, которое Сергей Андреевич перечитал трижды, прежде чем поверил.

«…не возражает».

Он отложил контракт и посмотрел в потолок.

— Пункт тридцать один, — сказал он вслух. — «Если невеста не возражает». — Он помолчал. — А если возражает?

— Тогда, — сказала канарейка из темноты, — контракт… — Она сделала паузу. — Дорогой, а ведь это, пожалуй, самый важный пункт во всём этом деле.

Сергей Андреевич закрыл глаза.

— Завтра, — сказал он. — Завтра я спрошу у неё.

— Гражданин, — сказала мышь, — у вас за сегодня было сорок одна мысль с «хоть бы». Сорок одна. — Она помолчала. — Я записала. На всякий случай.

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич. — Теперь я точно не усну.

И не уснул.

Глава 16. Алмаз нашёлся

Государь должен заботиться о том, чтобы не быть презираемым и ненавидимым.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

На десятый день Штерн начал урок не с урока.

— Вэйнон, — сказал он, когда Дюк вошёл в кабинет, — вчера в конторе видели тебя. С заявлением.

— Да, — сказал Сергей Андреевич. — Об оспаривании контракта номер тринадцать.

— Контракт номер тринадцать, — повторил Штерн. — Дополнительные услуги. Желания. — Он глянул на Дюка поверх книги. — Значит, ты знаешь про желания.

— Знаю, — сказал Сергей Андреевич. — Год за желание.

— И ты решил оспорить, — сказал Штерн. — На том основании, что приложение 13-А утрачено.

— Оно утрачено, — сказал Сергей Андреевич. — Я проверил. В тетради только приложение номер тринадцать.

— В тетради, — сказал Штерн. — А в обложке?

Сергей Андреевич замер.

— В обложке?

— В обложке, — сказал Штерн. — Приложения, Вэйнон, любят прятаться в обложке. Это, знаешь ли, первое правило тайников: никто не смотрит в обложку. Все смотрят между страниц.

— Откуда вы…

— Я — магистр, — сказал Штерн. — Я знаю, где прячут. — Он закрыл книгу. — Приложение 13-А не утрачено, Вэйнон. Оно было у тебя с самого начала. В обложке тетради, которую ты носишь как Библию.

Сергей Андреевич вылетел из кабинета, как пробка из бутылки.

В комнате он схватил тетрадь, перевернул, и замер. Обложка была двойная: верхняя, кожаная, и нижняя, картонная. Между ними, в тонкой щели, лежал лист. Тонкий, почти прозрачный, сложенный вчетверо.

Сергей Андреевич развернул его дрожащими руками.

«Приложение 13-А к контракту № 13. Способ активации.

Активация желания происходит при произнесении (мысленном или вслух) слов „хоть бы” с последующим пожеланием. Каждое такое пожелание считается желанием. Списывание: один год жизни за одно желание. Списывание автоматическое, с души.

Прочие условия: желание исполняется в течение одного часа. Отмена желания не предусмотрена. Возврат списанных лет не предусмотрен».

Дальше, внизу, мелким почерком, была приписка:

«Составил и заверяю: Л.»

Сергей Андреевич читал и перечитывал. «Хоть бы». Триггер — «хоть бы». Обычные слова, которые он произносил сотни раз в день. Которые произносит каждый. «Хоть бы дождь кончился». «Хоть бы он уехал». «Хоть бы утро не наступило».

— «Хоть бы», — сказал он вслух. — Это было так просто.

— Я же говорил, — сказал попугай из кармана. — Проверь.

— Я искал сложное, — сказал Сергей Андреевич. — Ритуал. Жест. Слово на древнем языке. А оно — простое. — Он взглянул на лист. — Как с фальшивой платёжкой, знаешь: самую убедительную подделку делают простой. До сложной — не додумываются.

Он сел за стол и перечитал приложение ещё раз. Медленно. С карандашом, как читал когда-то контракты, которые потом пытались не выполнять.

«Активация желания происходит при произнесении (мысленном или вслух) слов “хоть бы” с последующим пожеланием».

— «С последующим пожеланием», — повторил он. — Значит, не любое «хоть бы». А «хоть бы» + пожелание. Настоящее. — Он перевёл взгляд на попугая. — Вопрос: как отличить пожелание от мысли? Я думаю «хоть бы дождь кончился», и это пожелание. А если я думаю «хоть бы он заткнулся» про Толяна — это пожелание? Или мысль?

— А кто такой Толян? — спросил попугай.

— Неважно, — сказал Сергей Андреевич. — Важно другое: сколько «хоть бы» я произношу за день? Сто? Двести? И сколько из них — пожелания?

— И сколько сбывается?

— Вот именно, — сказал Сергей Андреевич. — Дождь сбылся. Не-дождь сбылся. «Утро не наступило» — не сбылось. Значит, сбывается не всё. — Он посмотрел на лист. — Но что сбывается — сбывается сразу. И стоит год.

Он перевернул лист. На обороте, тем же мелким почерком:

«Примечание. Настоящее приложение действительно при условии, что оно скреплено подписью составителя. Подпись составителя — на обороте».

Сергей Андреевич перевернул лист обратно. Подпись была: «Л.». Одна буква. Ни имени, ни фамилии.

— «Л.», — сказал он. — Кто такой «Л.»?

— Не знаю, — сказал попугай. — Но, судя по почерку, это не Вэйнон.

— Это не Вэйнон, — подтвердил Сергей Андреевич. — Вэйнон не умел так писать. Вэйнон писал старательно, как отличник. А это… — Он посмотрел на букву. — Это пишет человек, которому не нужно никому ничего доказывать.

— И что это значит?

— Это значит, — сказал Сергей Андреевич, — что кто-то составил приложение 13-А. Кто-то, кого зовут «Л.». И этот кто-то спрятал его в обложку тетради Вэйнона. — Он взглянул на попугая. — Вопрос: зачем?

— Может, чтобы ты его нашёл? — сказал попугай. — А может, чтобы ты его не нашёл. Смотря кто такой «Л.».

Сергей Андреевич вернулся к Штерну с листом в руках.

— Нашёл, — сказал он.

— Вижу, — сказал Штерн. — И, судя по лицу, — ещё кое-что.

— Подпись, — сказал Сергей Андреевич. — «Л.». Это не Вэйнон.

Штерн взял лист, перевёл взгляд на подпись, повернул к свету, посмотрел ещё раз.

— Хм, — сказал он. — «Л.». — Он открыл книгу, полистал. — В моей книге есть запись, Вэйнон. Три месяца назад: «Л. интересовался учеником Вэйноном». — Он поднял глаза. — Я тогда не придал значения. Люди, часто интересуются моими учениками. Особенно — талантливыми.

— Но Вэйнон не был талантливым.

— Вот именно, — сказал Штерн. — Вэйнон не был талантливым. Им интересовались только по одной причине: его долги. — Он закрыл книгу. — Вопрос, Вэйнон: что ещё знает «Л.»? И где он сейчас?

— А что он говорил, когда интересовался? — спросил Сергей Андреевич. — Три месяца назад. Когда приходил.

Штерн задумался.

— Он сказал, что он — родственник Вэйнона, — сказал он. — Дальний. Приехал навестить.

— И вы поверили?

— Я проверил, — сказал Штерн. — У Вэйнона нет родственников. Ни дальних, ни близких. Я проверял, когда оформлял его ученичество: сирота, без семьи, без поручителей. — Он посмотрел на Дюка. — Кроме одного.

— Кроме?

— Кроме того, кто подписал приложение, — сказал Штерн. — «Л.». Родственник, которого нет, и подписант, которого никто не видел. — Он закрыл книгу. — Это, Вэйнон, либо очень плохой человек, либо очень хороший. Время покажет.

Вечером, когда Сергей Андреевич вернулся в комнату, крыса ждала его — сидела на краю стола, сложив лапки, как директор на собрании.

— Пора, — сказала крыса.

— Что пора?

— Инвентаризация, — сказала крыса. — Тайник. Десять дней не открывали. Я, конечно, караулила: ни моли, ни сырости, ни мышей — то есть, — поправилась она, — кроме меня. Но срок хранения, знаешь ли, вышел. Пора доставать алмаз.

— Почему сейчас?

— Потому что завтра, — сказала крыса, — князь придёт за ним. Я чувствую. У меня нюх на такие вещи: я в подкладке живу, я все вещи по счёту знаю. За десять дней ни одна моль не подползла к тайнику — я караулила. Но князь, — она поморщилась, — князь хуже моли. Моль ест подкладку. А князь — подкладку вместе с содержимым.

Сергей Андреевич подошёл к пальто. Крыса спрыгнула на пол и принялась командовать:

— Аккуратно. Не дёргай. Сначала — осмотр подкладки. Пыль вытряхнешь потом. И не вздумай класть камень обратно влажными руками. Камни, знаешь ли, сырости не любят. Как и бумаги. Как и я.

Он запустил руку в тайник (впервые за десять дней) и достал алмаз.

Алмаз был тёплый — от долгого лежания в подкладке, у самого тела. Сергей Андреевич взвесил его на ладони — так, как когда-то взвешивал пачки купюр: тяжесть, размер, на глаз — огранка. Потом поднёс к свече и посмотрел на просвет. Камень преломлял свет ровно, без мутных разводов. На фальшивке, он знал, свет ломается иначе — виновато, как на поддельной платёжке, где сумма выписана старательно, а подпись — наспех. Этот камень был настоящий. Настолько настоящий, что от него делалось не по себе.

— Красивый, — сказал Сергей Андреевич.

— Красивый, — согласилась крыса, обходя камень по кругу, как обходит опись ревизор. — Царапин нет. Сколов нет. Огранка — правильная. — Она постучала лапкой по столу. — Хранение, правда, было неправильное: в подкладке, рядом с табаком. Табак, знаешь ли, портит всё, до чего дотягивается. И потом: вещь, которую прячут, всегда находят. Вопрос — кто найдёт раньше: ты или тот, кто ищет. — Она помолчала. — Когда их находят, начинается самое интересное.

— И что мне с ним делать?

— Это решать тебе, — сказала крыса. — Но помни: алмаз — это твой козырь. Не отдавай его никому, кроме того, кому должен.

— Я должен Штерну, — сказал Сергей Андреевич. — И князю.

— Вот и реши, — сказала крыса, — кому из них ты должен больше.

Сергей Андреевич сжал алмаз в кулаке. Потом разжал. Потом положил его во внутренний карман сюртука — туда, где носил когда-то запасную обойму.

— Я пойду к Штерну, — сказал он. — Сейчас. Верну ему.

Он дошёл до двери кабинета Штерна. Поднял руку, чтобы постучать. И — опустил.

Стоял перед дверью, с алмазом в кармане, и не мог постучать. Не потому что боялся. А потому что не знал, что скажет: «Это ваш алмаз, я его не крал, его украл Вэйнон, а я — не Вэйнон, но тело — его, и алмаз был в моём пальто»? Звучало как бред даже в собственной голове.

Весь день алмаз жёг карман. На уроке Сергей Андреевич сидел, как на углях: слушал Штерна вполуха, а сам думал о камне, который лежал во внутреннем кармане, в двух сантиметрах от сердца.

— Вэйнон, — сказал Штерн, — ты сегодня рассеян.

— Я… — Сергей Андреевич встрепенулся.

— Не важно, — сказал Штерн. — Покажи иллюзию.

Сергей Андреевич поднял руку, и на столе Штерна возник алмаз. Большой. Прозрачный. Светящийся изнутри.

Штерн глянул на алмаз. Потом на Дюка. Потом снова на алмаз.

— М-да, — сказал он. — Ты иллюзировал алмаз.

— Случайно, — сказал Сергей Андреевич.

— Случайно не бывает, — сказал Штерн. — Записал: «ученик думает об алмазах». — Он открыл книгу и действительно записал. — И, Вэйнон… — Он поднял глаза. — Если у тебя есть что мне сказать — скажи. Сегодня. Или завтра. Но скажи.

Сергей Андреевич вернулся в комнату. Алмаз (настоящий) лежал в кармане, тяжёлый, как невысказанное признание.

Ночью, в первом часу, в дверь постучали.

— Вэйнон, — сказал Штерн из-за двери. — Открой.

Сергей Андреевич открыл. Штерн стоял в коридоре — в халате, со свечой, без книги. Впервые без книги.

— Я знаю, что алмаз у тебя, — сказал Штерн.

Сергей Андреевич замер.

— Я знаю это с того дня, как пропала шкатулка, — сказал Штерн. — Я — магистр. Я чувствую свои вещи. Алмаз был в этом доме все десять дней. В твоей комнате. В твоём пальто. — Он взглянул на Дюка. — Я ждал, когда ты сам придёшь. Ты подошёл к порогу сегодня вечером. — Он сделал паузу. — И не вошёл.

— Я… — начал Сергей Андреевич.

— Завтра, — сказал Штерн. — Завтра ты войдёшь. И расскажешь мне всё: про алмаз, про князя, про ритуал. — Он повернулся, чтобы уйти. — Потому что завтра у нас с тобой будет долгий разговор.

— Магистр, — сказал Сергей Андреевич. — А если я…

— Если ты, — сказал Штерн, не оборачиваясь, — то я всё равно тебя учу. — Он шагнул, потом остановился. — И, Вэйнон… — Он помолчал. — Ты, кажется, не понял. Я знаю про алмаз. Я знаю про князя. Я знаю про ритуал. Я знаю, кто ты. — Он обернулся. — Я ждал не алмаз, Вэйнон. Я ждал тебя.

И ушёл, оставив Дюка стоять в дверях с алмазом в кармане и с ощущением, что впервые за десять дней он — не подозреваемый. А ученик.

— Гражданин, — сказала мышь, когда за Штерном закрылась дверь, — я зафиксировала: за сегодняшний день — шестьдесят три мысли с «хоть бы». По форме семнадцать-«б». — Она помахала бумажкой. — Шестьдесят три, гражданин.

— Шестьдесят три?! — Сергей Андреевич сел.

— Шестьдесят три, — подтвердила мышь. — Но, судя по моим данным, сбылось из них… — она заглянула в бумажку, — …одно. У лавочника на углу сломалась телега — ровно в тот момент, когда вы подумали «хоть бы она сломалась».

— Я не думал…

— Думали, гражданин. Я записала. — Мышь помолчала. — Но теперь вы знаете главное: сбывается не всё. Только то, что вы… — Она поискала слово. — …по-настоящему хотите.

— А как отличить?

— Это, гражданин, — сказала мышь, — уже не ко мне. Это — к вам. — Она спрятала бумажку. — Но я бы на вашем месте… — Она не договорила.

— Что?

— Я бы, гражданин, — сказала мышь, — на вашем месте постаралась ни о чём не хотеть по-настоящему. Хотя бы до конца недели. — Она достала из шляпы штамп и поставила ему на запястье. — «Учтено». Для отчётности, гражданин.

Сергей Андреевич перевёл взгляд на неё.

— Ты понимаешь, что это невозможно? — спросил он. — Не хотеть — это как не дышать.

— Я понимаю, — сказала мышь. — Но я — должностное лицо. Мне положено советовать невозможное. Это, знаете ли, пункт…

Сергей Андреевич закрыл дверь, сел за стол, положил алмаз перед собой и долго смотрел на него.

— Завтра, — сказал он вслух. — Завтра я всё расскажу.

— И что ты ему скажешь? — спросил попугай из кармана.

— Правду, — сказал Сергей Андреевич. — Впервые за десять дней — правду.

— А он поверит?

— Он сказал, что ждал меня, — сказал Сергей Андреевич. — Значит, он знал, что я приду.

Он встал, подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение — лицо Вэйнона, глаза Сергея Андреевича.

— Я — не Вэйнон, — сказал он отражению. — Я — Сергей Андреевич Волков. Инкассатор. Из другого мира. Я умер, и очнулся в теле вашего ученика.

Отражение смотрело на него молча.

— Неплохо, — сказал попугай. — Но для первого раза — многовато правды. Начни с малого: «Я — не Вэйнон». А дальше — по обстоятельствам.

— По обстоятельствам, — повторил Сергей Андреевич. — Это, между прочим, лучший план, который у меня был за всю неделю.

— У тебя и был только один план, — сказал попугай. — Остальное — импровизация.

— Импровизация, — сказал Сергей Андреевич. — Тоже профессия.

Он лёг, не раздеваясь, с алмазом под подушкой — как когда-то с пистолетом. И долго смотрел в потолок, слушая, как в кармане сюртука, повешенного на стул, ворчит крыса:

— Спи, — сказала крыса. — Завтра большой день. И, кстати… — Она помолчала. — Алмаз под подушкой — это не по правилам хранения. Я, конечно, понимаю: привычка с пистолетом. Но пистолет, знаешь ли, не царапается. А камень — царапается. — Она помолчала. — И ещё. Если он спросит, кто ты, — говори правду. Но не всю. Правда, как пальто: если вывернуть наизнанку — оно всё равно пальто. Но смотреть на него уже неприятно. И хранить его надо на плечиках. А не комкать.

Глава 17. Гильдия помнит всё

Есть три способа удержать государство, привыкшее жить по своим законам.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Утром одиннадцатого дня Сергей Андреевич постучал в кабинет Штерна и вошёл, не дожидаясь ответа.

— Я — не Вэйнон, — сказал он.

Штерн поднял голову от книги. Посмотрел на Дюка. Положил перо.

— Я знаю, — сказал он.

Сергей Андреевич замер.

— Вы… знали?

— Знал, — сказал Штерн. — С первого дня. — Он откинулся в кресле. — Ты делаешь чашки с мятой, которых Вэйнон не умел. Ты смотришь на вещи, как человек, который видел порох. И, — он посмотрел на Дюка, — …ты не боишься меня. Вэйнон боялся. Все боятся. А ты — нет.

— Я боюсь, — сказал Сергей Андреевич. — Просто я умею это скрывать.

— Вот, — сказал Штерн. — Это и есть разница.

Сергей Андреевич сел. И рассказал всё.

Он рассказывал долго — как на допросе, только наоборот: он был и допрашивающим, и допрашиваемым. Про фургон с деньгами. Про взрыв. Про то, как очнулся в чужом теле в зале с рунами. Про попугая, мышь, ящерицу, крысу и канарейку. Про пять контрактов. Про желания и «хоть бы». Про алмаз. Про князя. Про ритуал, который провёл Вэйнон, и про иллюзию, которую Вэйнон всучил князю вместо камня.

Штерн слушал, не перебивая. Только один раз, когда Сергей Андреевич дошёл до князя, он поднял бровь, и снова опустил. Когда Сергей Андреевич закончил, Штерн долго молчал.

— Значит, ты умер, — сказал он.

— Умер.

— И очнулся здесь.

— Очнулся.

— И не сошёл с ума.

— Пока нет, — сказал Сергей Андреевич.

— Хм, — сказал Штерн. — Записал: «ученик не сошёл с ума. Пока». — Он открыл книгу, сделал запись, закрыл. — Это, кстати, лучшая рекомендация, которую я видел за тридцать лет преподавания.

— Так, — сказал он наконец. — Теперь у меня есть полная картина. — Он открыл книгу и сделал запись. — И, знаешь, что я тебе скажу, Вэйнон? Ты — самый проблемный ученик за всю мою практику.

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич.

— Не за что, — сказал Штерн. — Это комплимент. Проблемные ученики, Вэйнон… — Он сделал паузу. — …становятся либо великими магами, либо великими покойниками. — Он закрыл книгу. — Я, знаешь ли, держу пари на первое.

— А если проиграете?

— Тогда, — сказал Штерн, — я запишу в книгу: «ученик был проблемным, но интересным». — Он глянул на Дюка. — Это, между прочим, лучшая эпитафия, которую я когда-либо писал.

— А теперь, — сказал Штерн, — по делу. Пять контрактов. Давай по порядку: что мы уже закрыли?

— Брачный — оспорен, — сказал Сергей Андреевич.

— Оспорен — не закрыт, — сказал Штерн. — Запомни это, Вэйнон: оспоренный — это не закрытый. Это замороженный.

— Какая разница?

— Замороженный можно разморозить, — сказал Штерн. — В любой момент. По букве. Канцелярия приостановила исполнение, а не отменила его. Если твоя апелляция провалится — контракт оживёт. И тогда… — Он взглянул на Дюка. — Тогда свадьба состоится. С музыкой. С цветами. И с невестой, которая, надо сказать, — он сделал паузу, — …на твоей стороне. Это, редкость. Цени.

— Ценю, — сказал Сергей Андреевич.

— Ценишь — это хорошо, — сказал Штерн. — Теперь скажи мне: что ты знаешь про оттиски?

— Что они у Кобба. В портфеле с четырьмя замками.

— У Кобба, — подтвердил Штерн. — И знаешь, зачем они там? Чтобы Канцелярия могла поставить на них печать. Печать об исполнении. Или… — Он перевёл взгляд на Дюка. — Или печать о нарушении. Это, Вэйнон, единственная печать, которая имеет значение в этом мире. Всё остальное — бумага.

Он поднялся, подошёл к шкафу, достал папку и положил на стол.

— Смотри, — сказал он. — Это оттиски. Настоящие. Я храню их тридцать лет. — Он развернул один. — Бумага, чернила, печать. Три вещи, которые не врут. Бумага — по запаху и по фактуре. Чернила — по цвету и по глубине. Печать — по весу. — Он протянул Дюку лупу. — Потрогай. Понюхай. Запомни. Потому что когда ты увидишь поддельный оттиск — ты должен узнать его с первого взгляда.

— А как часто подделывают оттиски?

— Редко, — сказал Штерн. — Но когда подделывают — подделывают хорошо. Оттиск — это, не документ. Это — кусок души. Его подделывают только те, кто хочет украсть чужую жизнь. — Он посмотрел на Дюка. — А ты, Вэйнон, — единственный человек, которого я знаю, у которого чужую жизнь… — Он сделал паузу. — …не украли. Её выдали тебе по ошибке. Это, разные вещи.

— И что мне делать с этой разницей?

— Не знаю, — сказал Штерн. — Но, судя по всему, — он посмотрел на Дюка, — …именно ты должен это выяснить.

Сергей Андреевич вышел от Штерна с ощущением, что ему только что прочитали лекцию о том, что он и так знал всю жизнь. Бумага — по запаху. Чернила — по глубине. Печать — по весу. Инкассатор внутри него одобрительно кивнул: на этом языке говорили фальшивые платёжки.

В этот же день, ближе к вечеру, в дверь комнаты Дюка постучали. За дверью стоял не камердинер — человек в чёрном. С портфелем. Вексель.

— Господин Вэйнон, — сказал Вексель, входя без приглашения. — Прошу прощения за беспокойство. У нас есть ещё один ваш документ.

— Какой ещё? — спросил Сергей Андреевич.

Вексель достал из портфеля бумагу. Старую, пожелтевшую, с гербом гильдии.

— Вексель, — сказал он. — Подписанный год назад. На имя… — Он сделал паузу. — …«Л.».

Сергей Андреевич почувствовал, как по спине пробежал холод.

— «Л.»?

— «Л.», — подтвердил Вексель. — Наш постоянный клиент. Очень… — Он подобрал слово. — …надёжный. Мы храним его бумаги отдельно. Гильдия, знаете ли, помнит всё.

— Что за вексель?

— Вексель на двести золотых, — сказал Вексель. — С процентами — триста двенадцать. Срок: — он посмотрел в бумагу, — …послезавтра. К десяти утра, по часам Гильдии.

— Послезавтра?!

— Послезавтра, господин Вэйнон. Мы, знаете ли, не торопим. Мы просто… — Он улыбнулся. — …напоминаем. По регламенту напоминаний: первый визит — за три дня, второй — за два, третий — за один. Сегодня, — он сверился с блокнотом, — второй. Завтра, боюсь, будет третий. Третий, знаете ли, приходит уже с описью.

Вексель положил бумагу на стол, достал из кармана маленький блокнот и принялся считать вслух, как будто Дюка в комнате не было:

— Двести, из которых выплачено… — он полистал, — …ноль. Проценты: три процента в месяц, двенадцать месяцев, итого… — Он щёлкнул пальцами. — Триста двенадцать. Округлил в вашу пользу. Мы, знаете ли, всегда округляем в пользу должника. Это создаёт… — Он убрал блокнот. — …иллюзию выбора.

В этот момент попугай выпорхнул из кармана и схватил вексель клювом.

— Дай сюда, — сказал Сергей Андреевич.

— А я что? — Попугай отлетел в угол. — Я проверяю. Бумага с гербом — она на вкус как семечки. Только безвкусная.

— Это вексель, а не семечки.

— Ну и что. — Попугай положил бумагу обратно на стол. — Настоящий. Я проверил.

Вексель наблюдал за этим с профессиональным интересом.

— Забавная у вас, господин Вэйнон, прислуга, — сказал он. — Наша проверяет документы печатью. А ваша — клювом. — Он взял портфель. — Но результат, надо признать, тот же.

Сергей Андреевич взял вексель со стола.

— Почему вы не продали этот вексель графу, как первый?

— Этот — не продаётся, — сказал Вексель. — По нему поручитель — «Л.». А поручительство «Л.», господин Вэйнон, — это… — Он искал слово. — Это отдельная статья.

— Кто такой «Л.»?

— «Л.» — это… — Вексель посмотрел на Дюка. — «Л.» — это тот, кто заплатит, если вы не заплатите. И, между прочим, — он сделал паузу, — …«Л.» уже в курсе, что срок подходит. — Он взял портфель. — «Л.» ждёт.

И вышел, оставив Дюка стоять посреди комнаты с пожелтевшим векселем в руках.

— Триста двенадцать, — сказал Сергей Андреевич вслух. — Послезавтра.

— У тебя есть алмаз, — сказала крыса из подкладки. — Он стоит больше.

— Алмаз, — сказал Сергей Андреевич. — Один камень. А долгов — много.

Он пошёл к Коббу — нотариус принял его без записи, по обыкновению.

— «Л.», — сказал Кобб, выслушав. — Редкая подпись, молодой человек. В моей практике она встречалась… — Он открыл гроссбух, полистал, посчитал. — …четыре раза. Все четыре — в контрактах, которые исполнялись… — Он поднял глаза. — …идеально.

— Идеально?

— Идеально, — подтвердил Кобб. — Без задержек, без споров, без хитростей. — Он закрыл гроссбух. — Люди, подписывающиеся одной буквой, молодой человек, — это либо святые, либо… — Он сделал паузу. — Либо те, кому не нужно ничего доказывать.

— А если я не заплачу?

— Тогда заплатит поручитель, — сказал Кобб. — А поручитель, который исполняет контракты идеально, — это, знаете ли, самый опасный вид поручителя. Потому что после того, как он заплатит за вас… — Кобб посмотрел на Дюка. — …он придёт за вами.

По дороге домой Сергей Андреевич перебирал кандидатов.

— «Л.», — сказал он. — Ленка? Нет, это из другого мира. Лавочник? Нет. Лорд? Нет. Люций? Я никого не знаю.

— Может, это «Лопух»? — предложил попугай, выуживая из кармана чужое семечко. — Или «Лапша». Или… — Он задумался. — А, неважно. Главное, чтобы накормили. Я — птица, я предлагаю варианты. Вы уже отбираете. Кстати, кто-нибудь видел, куда делись мои семечки?

— Серьёзно?

— Я — птица, — сказал попугай. — Я предлагаю варианты. Вы уже отбираете.

— Может, это «Лакей»? — сказала мышь из шляпы. — Судя по тому, как он исполняет контракты, — очень исполнительный. — Она заглянула в бумажку. — Исполнительность, гражданин, — это пункт первый в регламенте о поручителях.

— «Логист»? — сказала канарейка, поправляя перо. — Люди, которые всё запоминают, — это логисты. — Она помолчала. — И, судя по подписи, он ставит её с наклоном вправо. Приличные люди ставят с наклоном вправо.

— «Лекарь»? — сказала крыса. — Нет. Лекари лечат, а этот… — Она помолчала. — А этот — лечит контракты. Это, другая профессия. — Она принюхалась. — И, между прочим, бумага, на которой он подписывается, пахнет правильным воском. Хранит документы как надо. Это, знаешь ли, редкость. Моль такой архив не тронет.

— А может, — сказала ящерица из сапога, — это просто буква. И не надо искать за ней человека. — Она помолчала. — Иногда за буквой — не человек. Иногда за буквой — должность.

Сергей Андреевич остановился посреди улицы.

— Должность? — переспросил он.

— Ну да, — сказала ящерица. — Должность. Как «нотариус». Как «магистр». Как… — Она зевнула. — Как «князь».

В комнате Сергей Андреевич сел за стол, взглянул на алмаз и вывел в тетради:

«ВАРИАНТЫ: 1. Отдать алмаз Штерну — закрыть ученический долг. Князь останется. 2. Отдать алмаз гильдии — закрыть вексель. Штерн и князь останутся. 3. Отдать алмаз князю — закрыть сделку. Штерн и гильдия останутся. 4. Не отдавать никому — останутся все».

— Четыре варианта, — сказал он. — И ни одного хорошего.

— Вариант первый, — сказала крыса. — Штерн — свой. Алмаз — его. Долг закроется по-честному. И хранение будет правильное: у магистра, знаешь ли, не бывает моли.

— Вариант второй, — сказала мышь. — Срок — послезавтра. Это самый горящий долг. По регламенту, гражданин, сначала платят по долгам с ближайшим сроком.

— Вариант третий, — сказал попугай. — Князь — самый страшный. Отдай ему, и остальное как-нибудь. — Он помолчал. — А если не как-нибудь, — он вздохнул, — так хоть перед смертью семечек поедим.

— Вариант четвёртый, — сказала канарейка. — Никому. Алмаз — это козырь. Козыри, дорогой, не раздают. Их приберегают. — Она поправила перо. — И вообще, отдавать камень, который десять дней пролежал в подкладке рядом с табаком… это, знаете ли, моветон.

— А ты что скажешь? — спросил Сергей Андреевич у ящерицы.

— Я? — Ящерица подумала. — Я скажу, что алмаз — это не козырь. Это… — Она помолчала. — Это заложник. И заложников, знаешь ли, не отдают и не приберегают. Заложников обменивают.

— На что?

— На то, что дороже, — сказала ящерица. — Но это, кстати, тебе решать. Я напоминаю о смертности, а не о ценности. Это разные вещи.

— Это, — сказал Сергей Андреевич, — одно и то же.

Ночью он не лёг. Сидел за столом, перечитывал варианты, смотрел на алмаз, потом на дверь, потом снова на алмаз. Мышь, шуршавшая в шляпе, вдруг замерла, вылезла, подошла к самому его лицу и сунула бумажку ему под нос.

— Гражданин, — сказала она, — у вас за сегодня… — Она заглянула в бумажку. — …пятьдесят две мысли с «хоть бы». По форме семнадцать-«б». Пятьдесят две. — Она помолчала. — Но сбылось, судя по всему, ноль. Это, гражданин, либо хорошая новость, либо очень плохая.

— Почему плохая?

— Потому что, — сказала мышь, — если ничего не сбывается, значит, вы… — Она посмотрела на Дюка. — …ничего по-настоящему не хотите. А человек, который ничего не хочет, — это, гражданин, человек, который готовится к худшему.

Сергей Андреевич перевёл взгляд на неё.

— Я готовлюсь, — сказал он. — Но не к худшему.

— А к чему?

— К тому, — сказал Сергей Андреевич, — что будет после худшего.

Вернувшись в комнату, Сергей Андреевич достал вексель и приложение 13-А. Положил рядом. Посмотрел на подпись «Л.» на обоих.

— Похожи, — сказал он. — Очень похожи.

— Одинаковые? — спросил попугай.

— Похожи, — повторил Сергей Андреевич. — Но… — Он взял лупу Штерна — захватил с собой, сам не зная зачем, и посмотрел внимательнее. — Это один почерк. — Он посмотрел ещё раз. — Или два очень похожих. — Он отложил лупу. — Вопрос: один «Л.» или два?

— А какая разница?

— Большая, — сказал Сергей Андреевич. — Если «Л.» один — это человек. Если два — это… — Он посмотрел на попугая. — Это должность.

В этот момент в дверь постучали.

— Сударь, — сказал камердинер из-за двери, — к вам гость. — Он помолчал. — Назвался… — Ещё пауза. — …«Л.».

Сергей Андреевич медленно положил перо.

— «Л.», — сказал он. — Пусть войдёт.

И глянул на дверь — на дверь, за которой стоял человек, подписывающийся одной буквой. Человек, который исполнял контракты идеально. Человек, который «ждал».

— Ну, — сказал попугай из кармана. — Встречай поручителя, новенький.

Дверь начала открываться.

Вошёл человек. Невысокий, седой, в простом сюртуке, с лицом усталым — такими лицами смотрят на мир люди, которые весь день подшивают чужие бумаги. Сергей Андреевич не успел разглядеть его получше, потому что человек сказал:

— Здравствуй, Сергей Андреевич.

В комнате стало тихо. Сергей Андреевич замер.

Сергей Андреевич. Его имя. Настоящее. В этом мире его так не называл никто.

— Я ждал тебя, — сказал человек. — Давно.

Сергей Андреевич не сел. Он стоял, смотрел на человека и думал о том, что в этом мире его настоящим именем не называл никто — ни Штерн, ни Сесилия, ни князь. А этот человек назвал его так, как звала его мать. И сказал «я ждал тебя» — словно знал, что он придёт, ещё до того, как он сюда попал.

— Кто вы? — спросил Сергей Андреевич.

— Меня зовут так, как ты меня назовёшь, — сказал человек. — Но для твоих бумаг я — «Л.». — Он улыбнулся. — Для всех бумаг я — «Л.».

— Откуда вы знаете моё имя?

— Я знаю много чего, Сергей Андреевич, — сказал человек. — Я, например, знаю, что ты не ел со вчерашнего вечера. И что у тебя во внутреннем кармане — алмаз, который ты носишь, как запасную обойму. И что ты боишься не смерти, а того, что не успеешь. — Он сел в кресло — спокойно, по-хозяйски, как человек, который привык, что его слушают. — Садись. Разговор будет долгий.

Сергей Андреевич смотрел на него и не садился.

— На самом деле, — сказал человек, — я — тот, кто подписывает бумаги. И тот, кто их хранит. — Он взглянул на Дюка. — А ещё я — тот, кто умеет ждать. Садись, Сергей Андреевич. Расскажу тебе, что такое «Л.» на самом деле.

Глава 18. Семейство невесты

Государь не должен иметь ни других помыслов, ни других забот, ни другого дела, кроме войны.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Ночь была длинная. Сергей Андреевич и человек, который называл себя «Л.», просидели до рассвета.

«Л.» выглядел устало: сюртук в чернильных пятнах, на манжете — засохший чай, под глазами — мешки, в которых можно было бы хранить документы.

— Я знал твоего предшественника, — сказал «Л.». — Он пришёл ко мне год назад. С пятью долгами. — Он глянул на Дюка. — И с тетрадью, в которой был план величия. Шаг четвёртый: «(придумать)».

— Вы видели тетрадь?

— Я видел всё, — сказал «Л.». — Это моя работа. — Он потёр поясницу. — Я — тот, кто подшивает бумаги, когда Канцелярия закрывает дела. Двадцать три года подшиваю. Спина — не разогнуть. И я — последний, кто видит оттиски. Последний, кто помнит, в какой папке что лежит. Это, знаете ли, страшная ответственность. Особенно перед Аудитом.

— Перед Аудитом? — переспросил Сергей Андреевич. — А не перед Князем?

— Князь про нас не знает, — сказал он. — Князь вообще про бумаги не знает. Князь скучает. А Аудит не скучает. Аудит считает. Каждую папку. Каждую подпись. Каждую обложку. — Он посмотрел на дверь. — Если Аудит найдёт, что приложение 13-А лежало не в деле, а в обложке тетради… — Он замолчал и вздохнул. — Впрочем, не буду о грустном. До Аудита ещё есть время.

— А Канцелярия… — Сергей Андреевич помолчал. — Она существует? Как… — Он не договорил.

— Канцелярия не отвечает, — сказал «Л.», — потому что ей некому отвечать. Она — механизм. А у механизма есть обслуживающий персонал — мы, те, кто подшивает, хранит и помнит. Мы — не Канцелярия. Мы — её шкафы. Но из шкафа, знаешь ли, видно такое, что снаружи и не приснится.

— И вы…

— Я — один из таких, — сказал «Л.». — Я составлял приложения. Я заверял подписи. Я прятал бумаги в обложки. Двадцать три года — ни одной ошибки. До сегодняшнего дня. — Он вздохнул. — И сегодняшняя ошибка — целиком на вашей совести.

— И вы составили приложение 13-А?

— Составил, — сказал «Л.». — И спрятал его в обложку тетради. — Он улыбнулся. — Приложение без подписи составителя недействительно. А я подумал: человек с планом «шаг четвёртый: (придумать)» и так умрёт. Так хоть не из-за приложения.

— Почему?

— Потому что я видел его тетрадь, — сказал «Л.». — План величия. Шаг четвёртый: «(придумать)». — Он покачал головой. — Человек с таким планом не должен умереть из-за приложения. Он и так умирал из-за всего остального.

— А он приходил к вам… за чем? — спросил Сергей Андреевич. — Кроме денег.

— За советом, — сказал «Л.». — Он сказал: «Научите меня не бояться». Я ответил: «Бояться — это нормально. Не бойся только одного: того, что не успеешь». — Он сделал паузу. — Он не понял. — «Л.» перевёл взгляд на Дюка. — А ты понял?

— А вексель? — спросил Сергей Андреевич. — Двести золотых. На имя «Л.».

— Вексель — настоящий, — сказал «Л.». — Вэйнон взял у меня взаймы. Двести золотых. На ритуал. — Сергей Андреевич замер. — На свечи, на книгу и на то, чтобы смотритель смотрел в другую сторону. Я дал ему денег. Знал, зачем они. И — да, — он посмотрел на Дюка, — …я — поручитель. Если ты не заплатишь — заплачу я. А потом… — Он улыбнулся. — Потом мы будем квиты.

— И что будет потом?

— Потом, — сказал «Л.», — ты будешь должен мне. А я… умею ждать. — Он встал, подошёл к окну. — А теперь о главном. Брачный контракт. Пункт тридцать один: «контракт сохраняет силу, если невеста не возражает».

— Я читал, — сказал Сергей Андреевич.

— И что ты понял?

— Что если она возразит — контракт рушится.

— Верно, — сказал «Л.». — Но есть нюанс. Возражение должно быть зафиксировано. В конторе. При свидетеле. До истечения срока контракта. — Он повернулся к Дюку. — Срок — послезавтра. К десяти утра. Вместе с векселем. — Он перевёл взгляд на Дюка. — Всё сходится в одну точку, Сергей Андреевич. Послезавтра — твой день.

Утром, едва рассвело, в комнату Дюка постучали. За дверью стояла Сесилия.

Сборы заняли пять минут. Сергей Андреевич одевался, а фамильяры, как всегда, обсуждали.

— «Л.» — это должность, — сказала мышь из шляпы. — Я, как должностное лицо, заявляю: так подписываются только должности. У должности, гражданин, почерк ровный. У человека — дрожит. Особенно к вечеру.

— «Л.» — это человек, — сказала крыса из подкладки. — Я в подкладке живу, я людей насквозь вижу. Это человек. Просто очень аккуратный. — Она принюхалась. — И, между прочим, от его сюртука пахнет правильным воском. Моль такой сюртук не тронет.

— «Л.» — это буква, — сказала ящерица из сапога. — А буква, знаешь ли, — это буква контракта. Самая важная часть. — Она помолчала. — Без буквы контракта нет. А с буквой… — Она зевнула. — С буквой есть всё остальное.

— А по-моему, — сказал попугай, — «Л.» — это тот, кто знает, что делает. А это, надо сказать, редкость в любом мире. — Он помолчал. — И, судя по всему, он ест. Спросите у него, не осталось ли семечек.

Канарейка выпорхнула из воротника и принялась застёгивать пуговицу, которую Сергей Андреевич уже застегнул.

— Дорогой, — сказала она, — вы идёте к нотариусу, а не в лавку за семечками. И перестаньте хмуриться: хмурый жених — это дурной тон.

Сергей Андреевич застегнул сюртук — поверх её застёжки — и посмотрел в зеркало.

— «Л.», — сказал он. — Одна буква. А за ней — весь этот мир. — Он взял шляпу. — Пойдём выяснять, что он хочет.

— Я возразила, — сказала она вместо приветствия.

— Что?

— Я возразила, — повторила Сесилия. — По пункту тридцать один. Письменно. В контору. — Она вошла, села на стул. — Вчера утром. До того, как отец подал встречную жалобу.

Сергей Андреевич смотрел на неё.

— Ты возразила… — Он помолчал. — Против брака? Со мной?

— Я возразила против контракта, — сказала Сесилия. — Это разные вещи. — Она сделала паузу. — Контракт, который подписал не тот человек, — это не брак. Это сделка. А против сделок я, возражаю.

— А против брака?

— Против брака я ещё не решила, — сказала Сесилия. — Это, между прочим, тоже контракт. Самый важный. — Она посмотрела на Дюка. — Я хочу прочитать его целиком. До конца. — Она сделала паузу. — До подписи.

Сергей Андреевич почувствовал, как у него внутри что-то сдвинулось — неожиданно, как бывает, когда понимаешь, что боялся не того.

— А если тебе не понравится то, что ты прочитаешь? — спросил он.

— Тогда, — сказала Сесилия, — я не подпишу. — Она улыбнулась. — Я, умею читать. В отличие от некоторых.

Она помолчала и добавила, уже серьёзно:

— Отец не злой, Вэйнон. Он — человек слова. Он верит, что слово — это всё. И он прав. — Она сделала паузу. — Просто не все слова одинаково честные.

— А твоё слово?

— Моё слово, — сказала Сесилия, — честное. Всегда. — Она глянула на Дюка. — Даже когда оно неудобное.

Из воротника донёсся едва слышный шёпот канарейки:

— Дорогой, она — умная. Очень умная. И, — шёпот стал тише, — …она уже решила. Про брак. Она просто хочет, чтобы ты сам догадался.

В полдень у Кобба собрались все: граф, адвокат, Сесилия, Дюк и «Л.», который пришёл без приглашения и сел в углу, как человек, который привык, что его не замечают. Сел и достал очки. Потёр переносицу.

Адвокат — сухой, в очках, с папкой, из которой торчали бумаги, — начал сразу:

— Возражение миледи Сесилии подано с нарушением формы. Пункт тридцать один требует…

— Требует возражения при свидетеле, — сказал Кобб. — Свидетель — я. Я подписал. Возражение действительно.

— Но невеста возражала против…

— Против контракта, — сказала Сесилия. — Ясно и письменно. Это моё право по пункту тридцать один. — Она посмотрела на адвоката. — Вы можете оспорить форму. Но не можете оспорить моё право.

Адвокат открыл папку и достал бумагу.

— В таком случае, — сказал он, — я ссылаюсь на пункт тридцать один, подпункт «в», примечание два: «возражение невесты принимается только при наличии…»

— Примечание два, — сказал Кобб, — отменено решением Канцелярии от прошлого года. — Он протянул адвокату лист. — Вот решение.

Адвокат взял лист. Прочитал. Перечитал. Открыл рот. Закрыл.

— Это… — начал он.

— Это решение, — сказал Кобб. — Я, знаете ли, нотариус. Я храню решения. — Он посмотрел на адвоката. — В отличие от некоторых, которые хранят только примечания.

Адвокат медленно положил лист на стол. И достал из папки вторую бумагу — в кожаном переплёте, с гербом Олдриджей.

— Тогда я ссылаюсь на пункт тридцать один, подпункт «д», — сказал он. — «Невеста, получившая от жениха материальную выгоду, считается осведомлённой о содержании контракта и утрачивает право на возражение». — Он поднял глаза. — Это оригинал. Подписанный. Заверенный. С печатью.

— В моей редакции, — медленно сказал Кобб, — подпункта «д» нет.

— В вашей — нет, — согласился адвокат. — В оригинале — есть. У Олдриджей, знаете ли, хранится оригинал.

В комнате стало тихо.

— Выгода, — сказал адвокат, — была зафиксирована позавчера. Доставка. Принято. По доверенности домашней прислуги. — Он закрыл переплёт. — По букве, миледи. По букве.

Сергей Андреевич смотрел на переплёт — впервые за весь разговор не как жених, а как инкассатор. Тяжёлый. Кожаный. С гербом. Такие папки носят, чтобы на них смотрели. А проверяют их в последнюю очередь. Он шагнул к столу.

— Позвольте взглянуть, — сказал он.

— Зачем? — Адвокат придержал переплёт. — Вы — жених, а не нотариус.

— Верно, — сказал Сергей Андреевич. — Я — инкассатор. А инкассатор проверяет платёжку не по гербу, а по чернилам. — Он взял переплёт, вытащил лист с подпунктом «д» и поднёс к окну. — Бумага — по запаху и по фактуре. Чернила — по цвету и по глубине. Печать — по весу.

Он посмотрел на просвет, перевернул лист, пощупал край страницы большим пальцем.

— А теперь посмотрите сюда, — сказал он, протягивая лист адвокату. — На просвет, у корешка, видно: эта страница не из этой книги. Бумага — тоньше. Чернила — другой глубины. Лист подклеен. — Он сделал паузу. — На фальшивых платёжках так и делают: сумма — в оригинале, а подпись — на подклеенном уголке. Проверяется на просвет. За три секунды.

Адвокат взял лист. Посмотрел на свет. Побелел.

— Это… — начал он.

— Это подклейка, — сказал Сергей Андреевич. — Подпись — настоящая. Печать — настоящая. Книга — настоящая. Страница — нет. — Он посмотрел на адвоката. — Разница между настоящей платёжкой и поддельной — не в подписи. В бумаге. Подпись подделывают. Бумагу — не успевают.

— Довольно, — сказал граф.

Он поднялся. Посмотрел на дочь долгим взглядом, и Сергей Андреевич увидел в этом взгляде не злость, а что-то другое. Уважение. И сожаление.

— Ты возразила, — сказал граф. — Я понял. — Он повернулся к Дюку. — А ты, Вэйнон… ты выиграл. По букве. — Он сделал паузу. — Но помни: Олдриджи не прощают. Мы просто… — Он улыбнулся. — …запоминаем.

Он перевёл взгляд на адвоката — и адвокат вдруг стал заметно меньше ростом.

— Эту папку, — сказал граф, — вы принесли сами. — Он помолчал. — Мы запоминаем и это.

И вышел. Адвокат за ним — с папкой, из которой торчали бумаги, которые больше никому не понадобятся.

В кабинете стало тихо. Кобб собрал бумаги, глянул на Дюка, и Сергей Андреевич понял, что ещё не всё.

— Молодой человек, — сказал Кобб, — у меня для вас ещё одно известие. Канцелярия вынесла решение по вашему заявлению об оспаривании контракта номер тринадцать.

Сергей Андреевич замер.

— Решение: контракт признан… — Кобб посмотрел в бумагу. — …действительным.

— Что?!

— Приложение 13-А найдено, — сказал Кобб. — Оно было в обложке тетради. Значит, сторона предоставила полный текст условий. — Он взглянул на Дюка. — Ваше заявление отклонено. Контракт в силе.

— Но… — Сергей Андреевич шагнул вперёд. — Подпись! Подпись составителя! «Л.»!

— Подпись «Л.» на месте, — сказал Кобб. — Заверена. — Он сделал паузу. — Канцелярия признала её действительной.

Сергей Андреевич сел на стул.

— Значит… — сказал он. — Значит, желания…

— Желания — в силе, — сказал Кобб. — Каждое «хоть бы» — минус один год. — Он перевёл взгляд на Дюка. — Я, знаете ли, рекомендовал бы вам… — Он поискал слово. — …не хотеть.

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич. — Отличный совет.

— Это не совет, — сказал Кобб. — Это рекомендация. Советы — для тех, у кого есть время. А у вас, молодой человек… — Он посмотрел на часы. — У вас его, судя по всему, нет.

Вечером Сергей Андреевич зашёл к Штерну — рассказать про решение.

— Контракт номер тринадцать признан действительным, — сказал он.

— Хм, — сказал Штерн. — Записал: «ученик пытался оспорить контракт желаний. Не вышло. Продолжаю обучение». — Он закрыл книгу.

— Вы не удивлены?

— Я — магистр, — сказал Штерн. — Я не удивляюсь. Я записываю. — Он посмотрел на Дюка. — Но одно скажу: «Л.» — это… — Он сделал паузу. — «Л.» — это не человек. И не должность.

— А что?

— «Л.» — это… — Штерн взглянул на Дюка. — Это буква, которая была до того, как появились слова. — Он открыл книгу и дописал: — «Ученик спросил, что такое “Л.”. Ответил, как умел».

Вечером «Л.» снова пришёл в комнату Дюка. Сел в то же кресло — на этот раз не по-хозяйски, а устало, как садятся после смены.

— Выглядите вы, — сказал Сергей Андреевич, — как человек, который весь день подшивал бумаги.

— Я и подшивал, — сказал «Л.». — Двадцать три года подшиваю, ни разу не ошибся. А сегодня пришла бумага из Канцелярии: «Подтвердите подлинность приложения 13-А».

Сергей Андреевич замер.

— И что это значит?

— Это значит, — сказал «Л.» шёпотом, — что скоро будет Аудит. — Он посмотрел на дверь. — А Аудит — это не Князь. Князь скучает. Князь посмотрит на вашу душу — и зевнёт. А Аудит не скучает. Аудит считает. Если Аудит найдёт, что приложение 13-А лежало не в деле, а в обложке тетради ученика… мне не Князь будет судьёй. Мне Князь не страшен. Мне страшен Аудит.

Сергей Андреевич молчал, слушая. А потом посмотрел на «Л.» не как на загадку, а как на кассира — на кассира, который провёл фальшивую платёжку и теперь боится ревизии.

— Аудит проверяет всё? — спросил он.

— Всё, — сказал «Л.». — Особенно — новые бумаги. Старые — по описи. Против описи, знаете ли, не поспоришь.

— Против описи не поспоришь, — сказал Сергей Андреевич. — А против подписи составителя?

«Л.» замер.

— Приложение 13-А действительно, — сказал Сергей Андреевич, — потому что оно подписано составителем. Вы сами мне это сказали. — Он сделал паузу. — Значит, и любая другая бумага, подписанная составителем…

— Вы хотите сказать… — начал «Л.».

— Я хочу спросить, — сказал Сергей Андреевич. — Кто составил приложение 13-А?

— Я.

— Кто подписал?

— Я.

— И кто может составить к нему ограничение? Такое, которое Канцелярия примет, потому что оно подписано составителем?

«Л.» сидел неподвижно. Потом медленно закрыл глаза.

— Пункт тридцать три, примечание первое, — сказал он. — «Дополнения к приложению действительны при подписи составителя». — Он открыл глаза. — Я сам это писал. Двадцать лет назад. — Он посмотрел на Дюка. — Вы меня обыграли. На моём же поле.

— Я инкассатор, — сказал Сергей Андреевич. — Я десять лет обыгрывал кассиров на их же поле. Фальшивую платёжку, знаете ли, проще всего провести через того, кто её подписал.

— Провести? — «Л.» поднял бровь.

— Проверить, — поправился Сергей Андреевич. — Разница — в подписи. — Он помолчал. — Итак. Вы составляете ограничение. Я молчу про обложку. Аудит находит всё в порядке. Контракт — ограничен. Все довольны.

«Л.» смотрел на него долго. Потом вздохнул.

— Аудит найдёт, — сказал он. — Аудит всегда находит. — Он помолчал. — Но если я составлю это дополнение, оно будет стоить тебе правды. Всей. — Он перевёл взгляд на Дюка. — Той, которую ты не рассказал даже Штерну. Я должен знать, с кем подписываюсь.

Сергей Андреевич молчал. В комнате было тихо — так тихо, что было слышно, как в шляпе шуршит мышь, пересчитывая что-то в своей бумажке.

— А как вообще закрывается такой контракт? — спросил он. — Желания. Если отмена не предусмотрена?

— Предусмотрено исполнение, — сказал «Л.». — И… — Он сделал паузу. — …прекращение. Если контракт будет исполнен — он закроется.

— Как его исполнить? Он же бесконечный. Пока жив — желания работают.

— Контракт заключён на душу, — сказал «Л.». — И закрывается он… — Он посмотрел на Дюка. — …душой.

Сергей Андреевич смотрел на него, и в голове у него, как в сейфе, щёлкал ещё один замок.

— Душой, — повторил он. — Это как?

— Это, Сергей Андреевич, — сказал «Л.», — вопрос, на который ты должен ответить сам. — Он встал. — Но я дам тебе подсказку: контракт подписан Вэйноном. А душа в нём — твоя. Канцелярия считает, что это одна душа. — Он глянул на Дюка. — До тех пор, пока кто-нибудь не докажет обратное.

И вышел, оставив Дюка сидеть в темноте.

— Доказать, — сказал Сергей Андреевич вслух. — Как в брачном. — Он встал. — Подпись! Свежая подпись! Если я распишусь при свидетеле — и Канцелярия увидит, что почерк другой…

— Уже расписывался, — сказал попугай. — У Кобба. При свидетелях. Контракт оспорили, а Канцелярия всё равно признала № 13 действительным.

— То был брачный, — сказал Сергей Андреевич. — А это — желания. Другой контракт. Другой оттиск. — Он сел за стол. — И другое доказательство.

— Какое?

— Не знаю, — сказал Сергей Андреевич. — Но завтра — узнаю.

— Ну, — сказал попугай из кармана. — Похоже, завтра будет очень интересный день.

— Завтра, — сказал Сергей Андреевич, — я узнаю, что я готов рассказать о себе. — Он посмотрел в темноту. — И что готов услышать.

Ночью ему снился сон: он стоял на пороге дома Штерна, а за дверью кто-то говорил: «Заходи. Мы ждём». Голос был незнакомый. Но Сергей Андреевич знал, что это за голос: так говорил человек, который умеет ждать.

Утром он проснулся с мыслью, которая пришла к нему во сне.

«Доказать, что душа — не та. Как? Той же буквой. Канцелярия верит букве. Значит…» — Он сел. — «Значит, нужно написать Канцелярии письмо. Настоящее. На её языке».

— Канцелярия не отвечает, — сказал попугай из кармана.

— Не отвечает — да, — сказал Сергей Андреевич. — Но читает. — Он посмотрел в окно. — Механизмы, знаешь ли, всегда читают. Это их работа.

Он достал чистый лист, взял перо, и замер.

— Что писать? — спросил он вслух. — «Уважаемая Канцелярия, я — не тот, за кого вы меня принимаете»?

— Для начала сойдёт, — сказал попугай. — А дальше — по обстоятельствам.

Сергей Андреевич обмакнул перо в чернила.

— По обстоятельствам, — повторил он. — Это, между прочим, единственный план, который у меня никогда не подводил.

И написал первую строку.

Глава 19. Список Вэйнона

Главные основы любого государства — хорошие законы и хорошее войско.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Утром тринадцатого дня Сергей Андреевич дочитал тетрадь Вэйнона до конца.

Он думал, что прочитал всё — ан нет. Между последней страницей и обложкой, там, где он нашёл приложение 13-А, лежал ещё один лист. Плотный, пожелтевший, исписанный с обеих сторон тем же старательным почерком.

Заголовок гласил: «МОИ ЖЕЛАНИЯ».

Дальше шёл список.

Сергей Андреевич читал и не верил своим глазам. Тридцать записей. Тридцать желаний, которые Вэйнон загадал за год — аккуратно, по номерам, как бухгалтер.

«1. Чтобы дождь кончился. 2. Чтобы магистр не заметил пропажу. 3. Чтобы Сесилия не задавала вопросов. 4. Чтобы алмаз был моим. 5. Чтобы демон был слабым. 6. Чтобы меня не искали. …»

Список обрывался на тридцатом:

«30. Чтобы всё получилось».

Сергей Андреевич перечитал список ещё раз — медленно, как читал когда-то отчёты, в которых не сходились цифры. В первый раз он проглотил эти строчки, как глотают знакомое. Во второй — остановился. Между шестым пунктом и многоточием лежали ещё три:

«7. Чтобы Штерн подавился пирогом. 8. Чтобы у Кобба кончились чернила. 9. Чтобы канарейка замолчала. …»

— Подавился пирогом, — сказал Сергей Андреевич. — Он загадывал, чтобы магистр подавился пирогом.

— Пирог, — мечтательно сказал попугай. — Все загадывают про пироги, и никто не загадает, чтобы мне насыпали семечек. — Он вздохнул. — Не сбылось. Магистр жив. И пироги, судя по всему, ест нормально.

— А чернила?

— У Кобба полная чернильница, — сказала мышь из шляпы. — Я проверяла. Как должностное лицо — проверяла.

— А канарейка?

— Канарейка, — сказала канарейка из воротника, — как видишь, на месте. И, кстати, дорогой, я на это желание обиделась. Хотя… — Она задумалась. — Хотя, если честно, я бы на его месте тоже загадала, чтобы я замолчала. Я, знаешь ли, умею быть утомительной.

Сергей Андреевич сидел, держа лист в руках, и считал. Тридцать желаний. Каждое исполненное — минус один год. Сколько из них уже исполнилось? Он не знал. Дождь — исполнился. «Чтобы меня не искали» — не исполнилось: его искали, и нашли. «Чтобы демон был слабым» — не исполнилось: демон оказался князем. Но остальные?

— Мышь, — сказал он. — Посчитай износ.

Мышь достала бумажку, посмотрела, перевернула, посмотрела ещё раз.

— Три года, гражданин, — сказала она. — Плюс… — Она заглянула в бумажку. — …плюс ещё два. — Она подняла глаза. — Итого — пять.

— Пять?!

— Пять, гражданин, — подтвердила мышь. — Я записала. На всякий случай.

— Пять лет за две недели, — сказал Сергей Андреевич. — Если так пойдёт дальше…

— Тридцать, — сказал он вслух. — Тридцать желаний. Если все исполнятся — минус тридцать лет.

— Ты выглядишь на двадцать один, — сказал попугай из кармана. — Ещё тридцать, и ты будешь выглядеть на пятьдесят один.

— Я могу состариться, — сказал Сергей Андреевич, — и умереть, даже не заметив, что умираю.

— Ну, — сказал попугай, — зато умрёшь красиво. В восемнадцатилетнем теле. — Он помолчал. — Хотя, если честно, я бы на твоём месте не торопился.

— Я и не тороплюсь, — сказал Сергей Андреевич. — Я — считаю.

В полдень пришёл «Л.». Вошёл, сел в своё кресло, глянул на Дюка.

— Я жду, — сказал он.

— Правду? — спросил Сергей Андреевич.

— Правду, — сказал «Л.». — Всю.

Сергей Андреевич помолчал. Потом начал рассказывать.

Он рассказывал долго. Про фургон с деньгами, про взрыв, про то, как очнулся в чужом теле. Про другой мир — про город, в котором он жил, про банки, в которых лежали его деньги, про кота, которого кормил по утрам. Про то, как здесь всё устроено — контракты, фамильяры, Канцелярия.

«Л.» слушал, не перебивая. Когда Сергей Андреевич закончил, он сказал:

— У вас, значит, тоже была бюрократия.

— Была, — сказал Сергей Андреевич. — Только у нас она не работала.

— А здесь — работает, — сказал «Л.». — Это, разница между мирами: у вас бюрократия — это способ ничего не делать. У нас — способ делать всё.

Он помолчал.

— Ты рассказал не всё, — сказал он.

— Всё, — сказал Сергей Андреевич.

— Не всё, — сказал «Л.». — Ты не рассказал, чего ты хочешь. — Он взглянул на Дюка. — Ты хочешь вернуться.

Сергей Андреевич замер.

— Я… — начал он.

— Не отвечай, — сказал «Л.». — Я не спрашиваю. Я — «Л.». Я знаю. — Он помолчал. — И, надо сказать, возвращение — это тоже контракт. Самый дорогой.

— Его можно подписать?

— Его нельзя подписать, — сказал «Л.». — Его можно только… — Он сделал паузу. — …заслужить.

— Как?

— Закрыть то, что открыто, — сказал «Л.». — Исполнить то, что обещано. И… — Он перевёл взгляд на Дюка. — …решить, где ты хочешь быть. Когда решишь — мир откроет дверь. Или закроет. — Он улыбнулся. — Это, его право.

— А если я не решу?

— Тогда дверь будет стоять открытой, — сказал «Л.». — И ты будешь стоять на пороге. — Он посмотрел на Дюка. — До конца жизни. Это, самая распространённая участь: стоять на пороге.

Он достал из внутреннего кармана лист — тонкий, с гербовой бумагой — и положил на стол. — Вот. Дополнение к контракту номер тринадцать. Ограничивающее.

Сергей Андреевич взял лист. Прочитал.

«Дополнение к контракту № 13.

Отныне желания исполняются только при осознанном намерении владельца контракта. Случайные мысли, обрывки фраз и непроизвольные пожелания желаниями не считаются и списанию не подлежат.

Составил: Л.».

Он проверил бумагу по привычке — на свет, на ощупь, на запах чернил. Фальшивые платёжки делали с той же тщательностью, только у них не было водяного знака. Здесь знак был. Гербовый, тяжёлый, как печать.

— Это… — Сергей Андреевич поднял глаза. — Это возможно?

— Я составлял приложения, — сказал «Л.». — Я знаю, как пишутся такие вещи. — Он посмотрел на Дюка. — Это, лучший контракт из всех, что я составлял. Он запрещает случайности. — Он протянул перо. — Подпиши. Обе подписи: свою — и… — Он сделал паузу. — …и Вэйнона.

— Подпись Вэйнона?! — Сергей Андреевич отшатнулся. — Я не умею подделывать…

— Умеешь, — сказал «Л.». — Ты — его тело. Его рука помнит его подпись. — Он взглянул на Дюка. — Дай ей вспомнить.

Сергей Андреевич взял перо. Посмотрел на свою руку. Рука дрожала — нет, не от страха. От чего-то другого. От памяти, которая жила в мышцах, в суставах, в самых кончиках пальцев.

Он поставил первую подпись — свою. Быструю, размашистую, с нажимом. Потом закрыл глаза, представил тетрадь Вэйнона, его старательный почерк — и рука, послушная чужой памяти, сама вывела вторую подпись. Аккуратную. Старательную. Почерк человека, который очень хотел казаться серьёзным.

Сергей Андреевич открыл глаза и перевёл взгляд на лист. Две подписи. Две жизни. Одна рука.

— Хорошо, — сказал «Л.». — Очень хорошо. — Он забрал лист, посмотрел на свет, спрятал во внутренний карман. — Завтра я отнесу это в контору. А ты… — Он глянул на Дюка. — А ты запомни: теперь желания будут исполняться только тогда, когда ты захочешь по-настоящему. Осознанно. — Он улыбнулся. — Это значит, что «хоть бы» больше не опасно. Опасно только «я хочу».

— А разница?

— Разница, — сказал «Л.», — между «хоть бы» и «я хочу» — это разница между случайностью и выбором. — Он встал. — Канцелярия, знаешь ли, уважает выбор. Случайности она только фиксирует. А выбор — исполняет.

И вышел, оставив Дюка сидеть за столом с двумя подписями в памяти и одним вопросом в голове: что он теперь выберет?

Вечером Сергей Андреевич зашёл к Штерну.

— Магистр, — сказал он. — Завтра я встречаюсь с князем. Что мне знать?

Штерн отложил книгу. Посмотрел на Дюка долгим взглядом.

— Князья не торгуются, Вэйнон, — сказал он. — Они предлагают. — Он сделал паузу. — И их предложения всегда честные. В том смысле, что они всегда исполняются. Вопрос — кто исполняет.

— А если я откажусь?

— Отказ — это тоже ответ, — сказал Штерн. — Канцелярия его зафиксирует. — Он взглянул на Дюка. — И, Вэйнон… — Он помолчал. — Если князь предложит тебе что-то — не соглашайся сразу. И не отказывайся сразу. Сначала… — Он поискал слово. — …прочитай. Между строк.

— Между строк?

— Между строк, — сказал Штерн. — У князей, знаешь ли, всё написано между строк. Сами строки — это только приглашение.

Он открыл книгу и дописал:

— «Ученик спросил про князей. Ответил: читай между строк. Записал».

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич.

— Не за что, — сказал Штерн. — Это, между прочим, лучший совет, который я давал за последние десять лет. И, судя по всему, — он перевёл взгляд на Дюка, — …единственный, который понадобится.

Канарейка высунулась из воротника и окинула магистра взглядом знатока.

— Манжеты у него безупречны, — прошептала она. — Зато сюртук — вчерашний. Если князь увидит тебя рядом с человеком в сюртуке вчерашнего кроя, он решит, что ты тоже одеваешься по дешёвке.

— Это ты про магистра или про сюртук? — спросил Сергей Андреевич.

— Про сюртук, дорогой. Магистр — так, оболочка.

Сергей Андреевич вздохнул и направился к двери. И тут — на пороге, уже с рукой на ручке — он допустил ошибку.

Ошибка была маленькая. Настолько маленькая, что он сам её не заметил.

Просто в голове, на фоне всех «что мне знать» и «читай между строк», мелькнуло: «Хоть бы у него усы выросли, что ли. Меньше мудрости на квадратный сантиметр лица».

Он закрыл за собой дверь. И из-за неё донёсся голос Штерна — удивлённый, как у человека, у которого на столе внезапно появился лишний документ:

— Вэйнон!

Сергей Андреевич обернулся. Штерн стоял в дверях кабинета и смотрел на него странно. Над его верхней губой, там, где ещё час назад ничего не было, темнело что-то. Пышное. Закрученное кверху, как у гусарского вахмистра.

— У меня чешется над губой, — сказал Штерн. — Это, надо полагать, к перемене погоды.

— Наверное, — сказал Сергей Андреевич.

Он шёл домой и не смотрел по сторонам. Усы. Он подарил магистру усы. Случайно. За год жизни, а может, и за полтора: усы выросли такие, что в отчёте их пришлось бы проводить отдельной строкой.

— Симпатичные, — сказал попугай из кармана. — Магистру идёт. Ты, кстати, в курсе, что это была твоя мысль?

— В курсе, — сказал Сергей Андреевич. — Я в курсе всего, что происходит у меня в голове. Кроме того, что происходит у меня в голове.

— Осознанное намерение, — сказал попугай. — Это как? Я, например, всегда намереваюсь поесть. Осознанно. Но это же не желание?

— Это не желание, — сказала мышь. — Это потребность. Разница, гражданин, в том, что потребности — это физиология, а намерения — это… — Она поискала слово. — …решения.

— Решения, — повторил попугай. — А решения — это, значит, то, за что платят годами?

— За случайности платят годами, — сказала мышь. — За решения — платят… — Она заглянула в бумажку. — …чем-то другим.

— Чем?

— Это, гражданин, — сказала мышь, — в инструкции номер девять. До которой я не доросла.

— Дорогой, — сказала канарейка, — я бы на твоём месте загадала что-нибудь приятное. Например, чтобы Сесилия…

— Не начинай, — сказал Сергей Андреевич.

— Я и не начинаю, — сказала канарейка. — Я просто напоминаю, что у тебя теперь есть право на одно осознанное желание. И что желания, знаешь ли, — она понизила голос, — …имеют свойство сбываться.

— У меня уже одно сбылось, — сказал Сергей Андреевич. — Сегодня. Называется «усы».

— Это не считается, — сказала канарейка. — Ты загадал неосознанно. А я про осознанное.

— Осознанное, — сказал Сергей Андреевич, — я приберегу на завтра.

Ночью Сергей Андреевич опять не спал. Список лежал на столе — он не стал его перечитывать. Цифры он знал наизусть, как знал когда-то остатки по кассе: тридцать желаний, минус год за каждое сбывшееся. Цифры от этого не менялись. Менялись только решения.

— Усы, — сказал он в темноту. — Я подарил магистру усы. Самая дорогая парикмахерская услуга в истории этого города.

— Зато благородная, — сказал попугай. — Усы — это тебе не пирог.

— Обратной силы дополнение не имеет, — сказал Сергей Андреевич. — Канцелярия, как всегда, назад не пересчитывает. Усы останутся.

— Ну и пусть, — сказал попугай. — Зато теперь у магистра есть хоть что-то, что не записано в его книге.

Он лёг, закрыл глаза. В темноте, из сапога, раздался голос ящерицы:

— Ты молодец, новенький.

— Я?

— Ты, — сказала ящерица. — Ты впервые за две недели сказал «я решу». Не «оно решится», не «оно сбудется», а «я решу». — Она помолчала. — Это, надо сказать, самое человеческое, что я от тебя слышал.

— А раньше?

— Раньше ты говорил «надо», «придётся», «некуда деваться». — Ящерица зевнула. — А теперь — «я решу». — Она помолчала. — Смертность, знаешь ли, она такая: пока человек решает — он жив. А когда перестаёт… — Она не договорила.

— Что?

— Спи, — сказала ящерица. — Завтра узнаешь.

И он уснул — впервые за две недели без «хоть бы» в голове. Потому что дополнение подписано: «хоть бы» скоро перестанет работать. Останется только «я хочу». А он ещё не решил, чего хочет.

Усы не в счёт. Усы — факт, а факты не списываются.

Но, — он повернулся на бок, — …завтра решит.

Во сне ему снова приснился Пельмень. Кот сидел на крыльце — том самом, из другого мира, и смотрел на него с выражением «всё это ни к чему не приведёт».

— Ты долго, — сказал Пельмень.

— Я знаю, — сказал Сергей Андреевич.

— Я не тороплю, — сказал Пельмень. — Я кот. — Он помолчал. — Но кормить меня кто-то должен.

Сергей Андреевич проснулся, и понял, что глаза у него мокрые. Впервые за две недели.

— Кто тебя теперь кормит, Пельмень? — спросил он у темноты.

Темнота, по обыкновению, не ответила. Но в этот раз Сергей Андреевич знал, что ответит завтра. Завтра — день князя. И, может быть, день ответов.

Перед сном в дверь постучали. За дверью стояла Сесилия — в плаще, с капюшоном, как будто пришла тайком.

— Я слышала, завтра ты встречаешься с князем, — сказала она.

— Откуда?

— Город умеет говорить, — сказала Сесилия. — Особенно по ночам. — Она посмотрела на Дюка. — Я пришла сказать: если тебе понадобится союзник — я… — Она сделала паузу. — Я умею ждать. Как «Л.».

И ушла — так же тихо, как пришла, оставив Дюка стоять в дверях.

— Что это было? — спросил он вслух.

— Это, дорогой, было… — сказала канарейка из воротника. — Она вздохнула. — Это было «я решу». — Она помолчала. — Она тоже решила.

Сергей Андреевич закрыл дверь, лёг и впервые за две недели не стал ничего загадывать. Ни «хоть бы», ни «я хочу». Просто лёг и стал ждать утра.

— А утром, — сказал он темноте, — я решу.

Темнота не ответила. Но Сергей Андреевич знал: она слушает. Механизмы, знаешь ли, всегда слушают. Это их работа.

Глава 20. Не случайно

Крепости полезны или вредны — смотря по обстоятельствам.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Утром четырнадцатого дня Сергей Андреевич сел за стол и раскрыл журнал желаний.

Записи были такие:

«1. “Хоть бы дождь кончился” — СБЫЛОСЬ. 2. “Хоть бы дождя не было” — СБЫЛОСЬ. 3. “Хоть бы он уехал” — СБЫЛОСЬ. 4. “Хоть бы утро не наступило” — НЕ сбылось. 5. “Хоть бы телега сломалась” — СБЫЛОСЬ. 6. “Хоть бы он заткнулся” — НЕ сбылось».

— Шесть записей, — сказал он. — Четыре сбылись. Две — нет. — Он глянул на журнал. — Закономерность есть. Я её вижу. Но не могу ухватить.

— Гражданин, — сказала мышь из шляпы, — я проанализировала ваш журнал. С разрешения. — Она достала бумажку. — Сбылись те желания, после которых вы… — Она посмотрела в бумажку. — …выдохнули.

— Выдохнул?

— Выдохнули, гражданин. — Мышь подняла палец. — Это, по моим данным, и есть маркер: желание, после которого вы выдохнули, — настоящее. Остальные — просто мысли.

Сергей Андреевич закрыл глаза и попробовал. «Хоть бы…» — он загадал что-то, выдохнул, и открыл глаза.

— Ничего, — сказал он.

— Работает не всегда, гражданин, — сказала мышь. — Только когда… — Она заглянула в бумажку. — …когда вы об этом забыли.

— Когда забыл?!

— Когда вы загадали, и забыли, — сказала мышь. — Тогда оно и сбывается. А когда вы загадали и ждёте — не сбывается. — Она сложила бумажку. — Это, гражданин, пункт: «желание, о котором помнят, — не желание, а ожидание».

— Ожидание, — повторил Сергей Андреевич. — Значит, чтобы сбылось — надо загадать и забыть.

— Надо, — подтвердила мышь. — Но, гражданин, я бы на вашем месте не проверяла это на практике. Забыть — это, знаете ли, тоже искусство. И оно, кстати, стоит тех же лет.

В полдень Сергей Андреевич стоял на мосту.

Сборы заняли полчаса. Фамильяры, по обыкновению, провожали его напутствиями.

— Гражданин, — сказала мышь, — при встрече с князем: не подписывать, не обещать, в глаза не смотреть. — Она помолчала. — Хотя, с князьями, по моим данным, в глаза как раз смотреть. Иначе они считают это неуважением.

— Смотреть, — сказал Сергей Андреевич. — Понял.

— И, дорогой, — сказала канарейка, — не хмурься. Князья, знаешь ли, ценят хорошее настроение. Особенно у тех, кого собираются… — Она замялась. — Ну, в общем, не хмурься. И, ради всего святого, не поправляй воротник. Сюртук сидит сносно. Пусть он так и сидит.

— Алмаз на месте, — сказала крыса из подкладки. — Я проверила. Трижды. Царапин нет, моль не ест. Всё по описи.

— Я не забываю дышать, — сказала ящерица из сапога. — Это, между прочим, главное. Всё остальное — детали.

Место выбрал князь — передал через камердинера, запиской: «Мост. Полдень. Как в старые времена — дуэли». Сергей Андреевич пришёл за полчаса, осмотрел мост, как осматривал когда-то объекты: перила, вода, два входа, никаких укрытий. Хорошее место для дуэли. Плохое — для разговора.

Он стоял, смотрел на воду и вспоминал. Мосты, на которых он стоял за свою жизнь: три страны, четыре моста. Все они вели туда, где стреляют. Этот мост, судя по всему, вёл туда, где выбирают. Что, если честно, ничуть не лучше.

Князь появился ровно в полдень — как будто вышел из воздуха. Тень его соскользнула с перил на полсекунды раньше и облокотилась о парапет, как человек, которому надоело ждать хозяина. Сам князь встал рядом, словно ничего не произошло. В сюртуке. С улыбкой. Сюртук сидел безупречно и был скроен так, чтобы прятать кинжал. Или вексель. Глаз инкассатора оценил обе возможности.

— Красиво, — сказал он. — Вода. Она, знаешь ли, единственное, что не лжёт. Она просто течёт.

Сергей Андреевич глянул в воду. Отражение князя в ней не стояло: вода честно показывала небо, перила и его собственное лицо — всё, кроме князя. Вода не лжёт, но, как выяснилось, и не показывает всего.

— Манжеты, — прошептала канарейка ему в ухо. — Ты видел манжеты? Безупречны. Портной, который их шил, заслуживает, чтобы его запомнили. И боялись.

— Видел, — прошептал Сергей Андреевич, не разжимая губ. — Сейчас не до манжет.

— Я принёс, — сказал Сергей Андреевич.

Он достал алмаз и положил на перила. Камень лежал между ними, тёплый, тяжёлый, светящийся изнутри.

Князь перевёл взгляд на алмаз. Потом на Дюка.

— Ты торгуешься, — сказал он. — С князем Ада.

— Я не торгуюсь, — сказал Сергей Андреевич. — Я — инкассатор. Я сначала считаю, потом отдаю.

— Считай, — сказал князь.

— Сделка была: алмаз за жизнь, — сказал Сергей Андреевич. — Вэйнон отдал иллюзию. Я принёс настоящий. — Он посмотрел князю в глаза. — По букве — мы в расчёте.

Князь взял алмаз. Поднёс к свету. Посмотрел сквозь него на солнце.

— По букве — да, — сказал он. — В расчёте.

И положил алмаз обратно на перила.

Сергей Андреевич замер.

— Я не за этим пришёл, — сказал князь.

— А за чем?

— За тобой, новенький. — Князь посмотрел на Дюка. — Я, за десять тысяч лет не встречал никого, кто обманул бы меня, и выжил. Ты — первый. — Он улыбнулся. — И мне стало интересно: что ты будешь делать дальше?

— Закрывать контракты, — сказал Сергей Андреевич.

— Закрывать, — повторил князь. — А потом?

Сергей Андреевич молчал.

— А потом ты захочешь вернуться, — сказал князь. — И вот тут, новенький, начинается самое интересное. Потому что вернуться нельзя.

— «Л.» сказал — можно заслужить.

— «Л.» сказал — заслужить, — сказал князь. — А я говорю — нельзя. — Он развёл руками. — Два мнения. Одно — от тени Канцелярии. Другое — от князя Ада. — Он улыбнулся. — Выбирай, кому верить.

— Я выбираю проверить, — сказал Сергей Андреевич.

Из шляпы высунулась лапка с бумажкой и помахала прямо перед его глазом.

— Гражданин, — прошептала мышь, — напоминаю: не подписывать, не обещать, в глаза не смотреть.

— Ты сама говорила — смотреть, — прошептал Сергей Андреевич, не разжимая губ.

— Говорила, — согласилась мышь. — Но я перепроверила. По пункту…

— Убери, — сказал Сергей Андреевич.

Князь посмотрел на него, и рассмеялся. Искренне, от души, так, что вороны с моста сорвались, а три фонаря на набережной погасли — все сразу, как по команде. На один смешок голос князя стал чужим — женским, с хрипотцой, будто в горле у него жил ещё кто-то. Сергей Андреевич не стал спрашивать, кто. Инкассаторы не спрашивают, чьи голоса живут в горле у собеседника. Они просто не дают ему свой адрес.

— Вот, — сказал он. — За это я тебя и люблю, новенький. Ты не веришь никому. Даже мне. Даже когда я говорю правду.

— А вы говорите правду?

— Всегда, — сказал князь. — Это, моя единственная роскошь. — Он взглянул на алмаз. — Алмаз пока оставь себе. Он мне не нужен.

— Но сделка…

— Сделка закрыта, — сказал князь. — По букве. Я — князь. Я держу слово. — Он перевёл взгляд на Дюка. — Мне нужна история. Твоя история. Я хочу посмотреть, чем она кончится.

— А если я откажусь играть?

— Тогда, — сказал князь, — я заберу алмаз. И душу. И историю. — Он улыбнулся. — В таком порядке.

— А если история кончится плохо? — спросил Сергей Андреевич.

— Все истории кончаются плохо, новенький, — сказал князь. — Вопрос — как именно.

— А если хорошо?

— Тогда, — сказал князь, — это не история. Это… — Он поискал слово. — …отчёт.

— А что лучше?

— История лучше, — сказал князь. — Отчёты, скучные. А я… — Он улыбнулся. — Я — против скуки.

— А если я сыграю?

— Тогда, — сказал князь, — я посмотрю. — Он шагнул назад, в тень. — Но ты не откажешься. Потому что тебе интересно, чем она кончится. — Он начал таять. — До финала, новенький.

И исчез — как обычно, в тень, оставив Дюка одного на мосту с алмазом на перилах.

Сергей Андреевич стоял, смотрел на алмаз и не мог пошевелиться.

— Он не взял, — сказал он наконец.

— Не взял, — сказал попугай из кармана.

— Сделка закрыта. По букве. — Сергей Андреевич взял алмаз. — Но он сказал «история». И «до финала».

— Он хочет большего, — сказал попугай. — Он хочет, чтобы ты сам выбрал. Это, знаешь ли, его любимая игра: смотреть, как люди выбирают.

— Тогда я выберу, — сказал Сергей Андреевич. Он сжал алмаз в кулаке. — Но сначала — журнал. Закономерность есть. — Он посмотрел на воду. — Я её поймаю.

— Закономерность, — сказал попугай, — это когда загадал, и забыл.

— Загадал, и забыл, — повторил Сергей Андреевич. — А потом… — Он глянул на свои руки. — А потом — выдохнул.

Он стоял на мосту, сжимал алмаз и смотрел на воду, которая, как говорил князь, не лжёт. Вода текла. Сергей Андреевич смотрел на неё и думал о том, что за две недели он научился многому: читать контракты, ставить подписи, разговаривать с князьями. И только одному не научился: забывать.

— Забыть, — сказал он вслух. — Это, надо сказать, тоже профессия.

— У кого?

— У всех, кто выжил, — сказал Сергей Андреевич. — Я тридцать лет учился забывать. — Он спрятал алмаз во внутренний карман. — Теперь — пригодится.

И пошёл с моста — считать, что осталось, и решать, что выбрать.

Сначала он зашёл в контору при Канцелярии. Очередь была короткая — три человека. Пахло — так, как пахнет в местах, где решения не обсуждаются: серой, сургучом и вечностью.

«Хоть бы здесь проветрили, что ли», — подумал Сергей Андреевич. И забыл.

Он дождался, подошёл к окну.

— Дополнение к контракту номер тринадцать, — сказал он. — От «Л.». Принято?

Приёмщик поднял глаза.

— Принято, — сказал он. — Вступит в силу… — Он посмотрел в бумагу. — …через три рабочих дня.

— Через три дня?!

— Три рабочих дня, молодой человек. — Приёмщик взглянул на Дюка. — Не считая выходных Канцелярии. Которых, впрочем, не бывает. У Канцелярии, знаете ли, свои сроки. Они не торопятся. — Он сделал паузу. — Но они всегда успевают.

Он хотел добавить что-то ещё, но замер и принюхался.

— Странно, — сказал он. — У нас тут всегда пахло. Серой, сургучом и вечностью. Сколько я тут работаю — всегда. А сейчас… — Он понюхал стойку, собственную бумагу, собственный рукав. — Не пахнет.

— Наверное, проветрили, — сказал Сергей Андреевич.

— Проветрили?! — Приёмщик посмотрел на него с ужасом, с каким смотрят на человека, признавшегося в поджоге. — Проветривание без заявки — это же… — Он не договорил. — Запах, знаете ли, числился. По описи. Если он не вернётся к вечеру — мне придётся писать объяснительную.

— Вернётся, — сказал Сергей Андреевич. — Обязательно вернётся.

— Откуда вы знаете?

— Интуиция, — сказал Сергей Андреевич.

Сергей Андреевич вышел из конторы и стоял на ступеньках, считая.

— Три дня, — сказал он. — Три дня до дополнения. За эти три дня каждое «хоть бы» — минус год. — Он перевёл взгляд на попугая. — Мне нужно продержаться три дня.

— Три дня без «хоть бы»?

— Три дня без «хоть бы».

— Это как три дня без дыхания, — сказал попугай.

— Я пробовал, — сказал Сергей Андреевич. — Получается.

Попугай помолчал.

— А запах? — спросил он.

— А что запах?

— Ты же сказал «вернётся». А вернуть его — это тоже «хоть бы». Ещё один год.

— Запах, — сказал Сергей Андреевич, — вернётся сам. Канцелярия без запаха — это как касса без звяканья. Не бывает. — Он посмотрел на контору. — Максимум — оприходуют новый. По статье «амбре».

Попугай хотел сказать что-то ещё, но передумал — впервые за две недели.

У дома Штерна его ждала Сесилия. Стояла у ворот, закутавшись в плащ, как будто гуляла, но Сергей Андреевич тридцать лет отличал гуляющих от ждущих.

— Ну? — сказала она.

— Он не взял алмаз, — сказал Сергей Андреевич.

— И что это значит?

— Что у меня есть три дня, — сказал Сергей Андреевич. — До дополнения. И, судя по всему, до финала.

— Три дня — это много, — сказала Сесилия. — Или мало. — Она посмотрела на него. — Смотря что делать.

— А что делать?

— То, что ты решил, — сказала Сесилия. — Ты же теперь умеешь решать.

Она повернулась и пошла, не оборачиваясь. Сергей Андреевич смотрел ей вслед и думал о том, что за всю свою жизнь он встречал только двух людей, которые верили в него до того, как он что-то сделал. Один был пожилой инкассатор, который научил его считать деньги. Вторая, только что ушла.

Вечером он сидел за столом и смотрел на журнал, не открывая. Шесть строк он знал наизусть — как знал когда-то купюры на ощупь.

— «Хоть бы дождь кончился» — сбылось, — бормотал он. — «Хоть бы утро не наступило» — нет. В чём разница? — Он думал. — В том, что дождь я хотел по-настоящему. А утро… — Он замолчал. — А утро я не хотел. Я боялся.

— И что? — спросил попугай.

— А то, — сказал Сергей Андреевич, — что желания сбываются, когда я хочу. По-настоящему. А страх — это не желание. Это… — Он посмотрел в окно. — Это ожидание плохого.

Он написал в журнале:

«Триггер: “хоть бы” + настоящее желание. Как отличить настоящее от ненастоящего — НЕИЗВЕСТНО. Пока».

Ночью ему снился сон. Он стоял на пороге своего дома — того, из другого мира. Ключ был в замке. Но дверь не открывалась: кто-то держал её с той стороны.

— Открой, — сказал он.

— А ты решил? — спросили из-за двери.

— Что решил?

— Где ты хочешь быть, — сказали из-за двери. — Когда решишь — я открою.

Сергей Андреевич проснулся в холодном поту.

— Дверь, — сказал он в темноту. — «Л.» сказал: мир откроет дверь. Или закроет. — Он посмотрел в окно. — Я решу.

Утром он проснулся с мыслью: дополнение подано, вступит в силу послезавтра. До финала — три дня. Он посчитал в уме — и цифры сошлись с тем, что сказал приёмщик. Канцелярия, как всегда, успевает.

— Три дня — это мало, — сказал попугай.

— Три дня — это нормально, — сказал Сергей Андреевич. — Я тридцать лет работал по три дня. — Он встал. — Работаем.

За утро он трижды поймал себя на «хоть бы». Первый раз — «хоть бы мышь замолчала», когда мышь в сотый раз пересчитывала его мысли. Мышь замолчала — ровно на минуту.

— Сбылось?! — Сергей Андреевич замер.

— Я не замолчала, гражданин, — сказала мышь. — Я думала. Это разные вещи. — Она помолчала. — И, я зафиксировала: вы только что проверили контракт на практике. Это, знаете ли, пункт…

— Знаю, — сказал Сергей Андреевич. — Пункт двенадцатый, подпункт «б».

— Вы делаете успехи, гражданин.

— Я стараюсь, — сказал Сергей Андреевич. — Три дня стараюсь.

Мышь помолчала.

— Гражданин, — сказала она, — вы каждый раз отвечаете «двенадцатый, подпункт „б“». А я каждый раз собираюсь назвать другой пункт.

— Знаю, — сказал Сергей Андреевич. — Я знаю только этот. Вы назвали его в первый день, за ленту. Остальные вы не договариваете.

Мышь достала бумажку, посмотрела в неё, убрала.

— Фиксирую: признание в незнании пунктов, — сказала она. — Это, гражданин, — она помолчала, — отдельный пункт. Но я его не назову. — Она подняла голову. — Потому что вы — первый, кто в этом признался. А признание — половина формы. — Она помолчала. — Засчитывается как успехи, гражданин.

Днём он зашёл к Коббу — провести инвентаризацию. Кобб раскладывал бумаги на столе, как кассир раскладывает купюры: по номиналу, лицевой стороной вверх.

— Итак, — сказал Кобб, — закрыто: брачный контракт — возражением миледи Сесилии. Контракт с князем — по букве: алмаз предложен, князь отказался. — Он посмотрел на Дюка. — Отказ, знаете ли, тоже фиксируется. Канцелярия учла.

— А остальные?

— Остальные, — сказал Кобб, — вот. Ученический контракт — открыт. Вексель на имя «Л.» — открыт. Срок: — он посмотрел на часы. — …завтра. У вас, молодой человек, — он поднял глаза, — …восемнадцать часов.

— А контракт желаний? — спросил Сергей Андреевич.

— Контракт номер тринадцать, — сказал Кобб, — не закрыт и не открыт. Он — изменён. Дополнение от «Л.» принято, вступит в силу послезавтра. — Он перевёл взгляд на Дюка. — До тех пор каждое «хоть бы» — минус год. После — только осознанное намерение. — Он закрыл папку. — Это единственный контракт в моей практике, который перестанет быть опасным, не перестав быть контрактом.

— А перерождение?

— Перерождение, — сказал Кобб, — это контракт с Канцелярией. Условия неизвестны даже мне. — Он закрыл папку. — Но, судя по тому, что вы до сих пор живы, — он взглянул на Дюка, — …он пока на вашей стороне.

Вечером Сергей Андреевич сидел в комнате и смотрел на алмаз. Сумма не менялась от того, что на неё смотрели: он знал это тридцать лет, с первой инкассации.

— Вексель — триста двенадцать, — сказал он. — Ученический — неизвестно. Перерождение — неизвестно. — Он взял камень. — Если отдать алмаз «Л.» — закроется вексель. А Штерн…

— Штерн сказал: «Я ждал не алмаз», — сказала крыса из подкладки.

— Значит, Штерну алмаз не нужен, — сказал Сергей Андреевич. — Тогда… — Он взял камень. — Тогда я отдам его тому, кто его заслужил.

— Кому? — спросил попугай.

— «Л.», — сказал Сергей Андреевич. — Он дал Вэйнону денег на ритуал. Он поручился. Он составил приложение. Он… — Сергей Андреевич перевёл взгляд на камень. — …он единственный, кто не хотел от меня ничего, кроме правды.

Он положил алмаз во внутренний карман — туда, где он лежал все эти дни.

— Завтра, — сказал он. — Завтра я отдам его «Л.». И закрою вексель.

— А потом?

— А потом, — сказал Сергей Андреевич, — у меня останется два контракта и одна история. — Он посмотрел в темноту. — И три дня, чтобы решить, чем она кончится.

Вечером он зашёл к Штерну — доложить о встрече.

— Как прошло? — спросил Штерн.

— Князь не взял алмаз, — сказал Сергей Андреевич.

Штерн замер с пером над книгой. Потом очень медленно поставил перо.

— Не взял, — повторил он. — Записал: «князь не взял алмаз. Это плохо». — Он помолчал и потрогал усы. Новые. Обидные. Прижившиеся. — Усы, кстати, оставляю, Вэйнон. В знак того, что я не держу зла. Или держу — смотря как закончится история.

— Почему плохо? — спросил Сергей Андреевич.

— А, да. — Штерн словно вспомнил, что разговор ещё не окончен. — Потому что, Вэйнон, если князь не взял то, что ему должны, значит, он хочет большего. А большего, — он закрыл книгу, — …у тебя только два: душа и история.

Глава 21. Слово-триггер

Наёмные и вспомогательные войска бесполезны и опасны.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Утром шестнадцатого дня Сергей Андреевич постучал в дверь «Л.».

Сборы заняли полчаса. Сергей Андреевич одевался молча, и фамильяры — впервые за две недели — тоже молчали. Даже попугай. Только крыса, когда он достал алмаз из тайника, сказала:

— Тяжёлый. — Она провела лапкой по камню, как по описи. — Царапин нет. Сколов нет. Моль не берёт. — Она помолчала. — Мы, знаешь ли, с ним… — Она кашлянула. — Сдружились.

— Он уходит, — сказал Сергей Андреевич.

— Знаю, — сказала крыса. — Я — крыса. Я умею прощаться. — Она отвернулась. — Просто… — Она кашлянула. — Просто иди уже. Не заставляй камень ждать.

Сергей Андреевич положил алмаз во внутренний карман и вышел. По дороге он думал о том, что камень был с ним две недели. Камень видел, как он учился ходить в чужом теле. Как врал Штерну. Как подписывал дополнение. Камень был единственным свидетелем, и вот он уходит.

— Камни умеют молчать, — сказал он вслух.

— И уходить, — сказал попугай.

— И уходить, — согласился Сергей Андреевич.

— Входи, — сказал «Л.». — Я ждал.

Сергей Андреевич вошёл, сел напротив и положил на стол алмаз. Камень лежал между ними — тёплый, тяжёлый, светящийся изнутри.

— Вексель, — сказал Сергей Андреевич. — Триста двенадцать. Я закрываю.

«Л.» глянул на алмаз. Потом на Дюка. Потом снова на алмаз.

— Этот камень стоит больше, чем вексель, — сказал он.

— Я знаю, — сказал Сергей Андреевич. — Но я не торгуюсь. Я — закрываю.

«Л.» взял камень. Повертел в руке. Положил в ящик стола.

— Принято, — сказал он. — Вексель погашен. — Он сделал пометку в книге. — Мы квиты.

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич.

— Не за что, — сказал «Л.». — Он взглянул на Дюка. — И, Сергей Андреевич… — Он впервые назвал его полным именем. — …теперь у тебя осталось два контракта. Ученический и перерождение. — Он сделал паузу. — И одна история.

— Я знаю, — сказал Сергей Андреевич.

— Знаешь — это хорошо, — сказал «Л.». — А теперь иди. У тебя сегодня… — Он перевёл взгляд на часы. — …важный день.

Сергей Андреевич вышел на улицу и пошёл по городу, не разбирая дороги. Он думал о триггере. О журнале. О шести записях, из которых четыре сбылись. Он знал их наизусть, как знал когда-то купюры на ощупь: «хоть бы дождь кончился» — сбылось, «хоть бы утро не наступило» — нет.

Он шёл и перебирал, и вдруг — посреди улицы, под вывеской, которая мигала, как больной фонарь, — его накрыло.

Он решил проверить. Сразу. Прямо здесь. Он посмотрел на лавку напротив — и подумал: «Хоть бы лавка закрылась». И — удержал мысль. Сжал её, как сжимал когда-то рукоять. Дверь лавки дрогнула — раз, другой, как экран старого телевизора, — и осталась на месте. Лавка не закрылась. Конечно, не закрылась: он держал.

Он пошёл дальше. И через минуту, забыв о проверке, машинально подумал: «Хоть бы шляпа упала» — про прохожего, у которого шляпа сидела криво. И забыл.

Шляпа упала.

Сергей Андреевич остановился, обернулся. Прохожий поднимал шляпу. Сергей Андреевич стоял и смотрел, и внутри у него медленно, как в сейфе, поворачивался замок.

— Сработало, — сказал он. — Когда отпустил.

— И это стоило тебе года? — спросил попугай.

— Стоило, — сказал Сергей Андреевич. — Но теперь я знаю, как это работает.

— Стоп, — сказал он вслух.

— Что? — спросил попугай из кармана.

— Я всё это время искал сложное, — сказал Сергей Андреевич. — А оно — простое. «Хоть бы». Само слово. — Он смотрел на свои руки. — Все сбывшиеся начинались с «хоть бы». Все. Без исключения.

— И не сбывшиеся тоже, — сказал попугай.

— Но сбылись только те, которые я… — Сергей Андреевич замолчал. — …отпустил. «Хоть бы» — это не желание. Это просьба, которую ты отпускаешь. А отпущенная просьба — она либо исполняется, либо нет. И ты не узнаешь, пока…

Он замер.

— Пока не узнаешь, — сказал он.

— И что? — спросил попугай.

— А то, — сказал Сергей Андреевич, — что триггер — не «хоть бы». И не желание. Триггер — это момент, когда я перестаю держать. Когда я говорю «хоть бы», и отпускаю.

— И как это контролировать?

— Никак, — сказал Сергей Андреевич. — Вот в чём штука: если я контролирую — я держу. А если держу — не отпускаю. Значит, чтобы не загадывать, я должен… — Он замер. — …должен перестать хотеть. Вообще.

— Это невозможно, — сказал попугай.

— Возможно, — сказал Сергей Андреевич. — Я тридцать лет учился не хотеть. Я — инкассатор. Я возил чужие деньги и не хотел своих. — Он улыбнулся. — Я умею не хотеть. Просто забыл, как это.

— Инкассаторское правило номер один, — сказал он. — Проверь, за что платишь. Я платил год за слово, которое даже не договаривал до конца. — Он посмотрел на свои руки. — Больше не буду.

Он вспомнил, как это делается. На маршруте, когда в голову лезло лишнее, он не боролся с мыслью — он заменял её. Мысли — как купюры: пока не пересчитаешь, не знаешь, сколько потерял. Он мысленно открывал сейф и начинал пересчёт: сотня, двести, триста… Мелочь — по номиналу, крупные — на просвет. К тому моменту, когда сходилась касса, «хоть бы» умирало само — тихо, без борьбы, как фальшивка, вынутая из пачки.

Теперь он делал то же самое с желаниями. «Хоть бы…» — начиналось в голове, и он мысленно ставил штамп: «принято к сведению, исполнению не подлежит». И пересчитывал.

К вечеру он четырнадцать раз пересчитал мысленную кассу. Зато — ни одного исполненного желания.

— Гражданин, — сказала мышь, когда он вернулся в комнату, — я проанализировала. За четырнадцать дней — четыреста семнадцать мыслей с «хоть бы». Сбылось — четыре. — Она посмотрела в бумажку. — Процент — ноль целых девять десятых.

— Низкий, — сказал Сергей Андреевич.

— Для контракта — высокий, гражданин, — сказала мышь. — Обычный человек с таким процентом… — Она посмотрела в бумажку. — …умирает за год.

— Спасибо, — сказал Сергей Андреевич.

— Я не утешаю, — сказала мышь. — Я считаю. — Она помолчала и достала вторую бумажку. — А за сегодня, гражданин, — ни одной. Впервые за четырнадцать дней. — Она сложила обе бумажки. — Я это зафиксировала. Отдельно.

Вечером, когда Дюк вернулся в комнату, крыса сидела на краю стола — с видом человека, который собирается сказать что-то важное.

— Ты отдал алмаз, — сказала крыса.

— Отдал.

— Правильно, — сказала крыса. — Но, кстати, я знаю, где лежит ещё кое-что. В твоей комнате. Под половицей. — Она кивнула в угол. — Третья доска от окна.

Сергей Андреевич подошёл, надавил на доску. Доска подалась. Под ней лежал мешочек — тяжёлый, кожаный.

— Золото, — сказал он. — Сто сорок монет.

— Запас, — сказала крыса. — На чёрный день. Вэйнон прятал. — Она глянула на Дюка. — Твой Вэйнон. — Она помолчала. — Кожа целая, швы держатся. Моль не добралась. Хозяин, видно, знал толк в сохранности. Жаль, что не в остальном.

Сергей Андреевич держал мешочек и думал. В тетради Вэйнона было написано: «Долги: уточнить». А он прятал золото. Чёрный день, которого он так и не дождался.

— Все прячут, — сказал попугай.

— Да, — сказал Сергей Андреевич. Он убрал мешочек обратно, вернул доску на место. — Но не все возвращают.

Он лёг, закрыл глаза. И в эту ночь ему снова приснился сон — тот же зал, те же стеллажи, тот же голос.

— Мы не знаем, что ты выберешь, — сказал голос.

— Я знаю, — сказал Сергей Андреевич во сне. — Я выбираю… — Он замолчал. — Я ещё не выбрал. Но я выберу.

— Мы будем ждать, — сказал голос. — Мы умеем ждать.

Сергей Андреевич проснулся утром семнадцатого дня с мыслью, что Канцелярия — как «Л.»: умеет ждать. И что ждать — это, может быть, не так уж плохо.

Днём он зашёл к Коббу — показать письмо, которое начал писать.

Кобб прочитал. Медленно. Потом положил лист на стол.

Попугай, который всё это время нацеливался, метнулся к листу. Сергей Андреевич поймал его за хвост на полпути.

— Гражданин, — сказала мышь, — попытка изъятия документа клювом…

— Зафиксирована? — спросил попугай.

— Зафиксирована, — сказала мышь.

— Тогда хоть прочитать дайте.

Кобб сделал вид, что ничего не заметил. Нотариусы умеют.

— Сильно, — сказал он. — Очень сильно. — Он посмотрел на Дюка. — Но, молодой человек, письмо — это не контракт. Письмо — это просьба. А Канцелярия исполняет контракты. Просьбы она… — Он сделал паузу. — …регистрирует.

— А что мне нужно?

— Вам нужно заявление, — сказал Кобб. — О признании контрактов недействительными. По основанию: подмена стороны.

— Подмена?!

— Контракты заключены с Вэйноном, — сказал Кобб. — Исполняются на душе. Если доказать, что душа — не та… — Он взглянул на Дюка. — …контракты рушатся. Все сразу.

— Как доказать?

— Есть один способ, — сказал Кобб. — Подпись. Не на бумаге — на душе. — Он перевёл взгляд на Дюка. — Вы знаете, как это делается?

— Нет.

— Я тоже нет, — сказал Кобб. Он закрыл гроссбух. — Но, знаете ли… — Он посмотрел на Дюка. — …«Л.» знает.

Ночью Сергей Андреевич постучал в дверь «Л.». Тот открыл — без удивления, как будто ждал.

— Как доказать, что душа не та? — спросил Сергей Андреевич.

— Кобб сказал? — «Л.» не спрашивал — утверждал.

— Сказал.

— Есть способ, — сказал «Л.». Он достал из ящика старую книгу — потрёпанную, с закладками. — Ритуал. Не призыва — подтверждения. Он показывает душе её подпись.

— И что будет?

— Если подпись на душе — Вэйнона, ты увидишь Вэйнона, — сказал «Л.». — Если твоя — увидишь себя. — Он глянул на Дюка. — И Канцелярия это зафиксирует.

— Где проводится ритуал?

— В зале, — сказал «Л.». — В том самом. Где всё началось.

Сергей Андреевич замер.

— В ритуальном зале.

— В ритуальном зале, — подтвердил «Л.». Он закрыл книгу. — Завтра. В полдень. — Он взглянул на Дюка. — Я подготовлю.

Сергей Андреевич вышел на улицу и долго стоял, глядя на луну.

— Завтра в полдень, — сказал он. — В зале, где всё началось.

— Круг замкнулся, — сказал попугай из кармана.

— Ещё не замкнулся, — сказал Сергей Андреевич. — Завтра — замкнётся. — Он перевёл взгляд на луну. — Или разомкнётся.

— Это, надо сказать, — сказал попугай, — лучший финал, который я видел за всю свою жизнь. — Он помолчал. — И худший. Смотря как посмотреть.

— Я посмотрю завтра, — сказал Сергей Андреевич. — В полдень.

Вечером он зашёл к Штерну.

— Ты узнал триггер, — сказал Штерн. Не спросил — утвердил.

— Узнал, — сказал Сергей Андреевич.

— И что это?

— «Хоть бы», — сказал Сергей Андреевич.

Штерн помолчал. Потом открыл книгу и написал.

— Записал: «триггер — “хоть бы”». — Он машинально потянулся погладить усы — и убрал руку, поймав себя на том, что привычка уже есть. — Усы прижились, — сказал он. — Теперь слово за тобой. — Он посмотрел на Дюка. — И как ты будешь с этим жить?

— Я не буду хотеть, — сказал Сергей Андреевич.

— Это невозможно, — сказал Штерн.

— Я — инкассатор, — сказал Сергей Андреевич. — Я возил чужие деньги и не хотел своих.

— Чужих — да, — сказал Штерн. — А своих?

Сергей Андреевич молчал.

— Вот, — сказал Штерн. — Своих ты захочешь. — Он закрыл книгу. — И это, Вэйнон… — Он посмотрел на Дюка. — …это и есть жизнь.

Ночью Сергей Андреевич лежал в темноте и репетировал.

— Я не хочу, — шептал он. — Я не хочу. Я не…

Он замолчал.

— «Не хочу» — тоже желание, — сказал он вслух. — Замкнутый круг.

— Ящерица, — сказал он в темноту. — Я не боюсь умереть.

— Знаю, — сказала ящерица. — Ты боишься не успеть.

— А теперь?

Ящерица молчала долго.

— А теперь, — сказала она, — ты, кажется, начал успевать.

— Выход есть, — сказал попугай из темноты.

— Какой?

— Перестать думать о «хоть бы», — сказал попугай. — Совсем.

— Я пробовал, — сказал Сергей Андреевич. — Белый медведь.

— А ты пробовал принять? — сказал попугай.

— Принять что?

— Что ты — в этом мире, — сказал попугай. — Что дверь, может быть, закроется. Что… — Он замолчал. — Что, может быть, ты уже дома.

Сергей Андреевич замер.

— Дома?

— Ну да, — сказал попугай. — Я — птица. Я смотрю с высоты. А с высоты видно: ты перестал быть Вэйноном. Ты стал… — Он поискал слово. — …собой.

Сергей Андреевич лежал, смотрел в потолок и думал.

«Ты стал собой».

Он вспомнил своё лицо — старое, морщинистое, со шрамом на брови. Вспомнил Пельменя. Вспомнил фургон, Толяна, премию в одну четырнадцатую зарплаты. Вспомнил, как стоял на мосту в этом мире, в чужом теле, с алмазом в руке.

И впервые за две недели он не захотел ничего. Вообще. Ни вернуться. Ни остаться. Ни дождя. Ни тишины.

Он просто лежал.

И от этого (почему-то) стало легче.

Перед сном в дверь постучали. Сесилия — в плаще, как в прошлый раз.

— Я слышала, ты погасил вексель, — сказала она.

— Погасил.

— Алмазом.

— Алмазом.

— Ты отдал камень, который стоил больше долга, — сказала Сесилия. — Это… — Она посмотрела на Дюка. — Это странно.

— Я — странный, — сказал Сергей Андреевич. — Я — не Вэйнон.

— Я знаю, — сказала Сесилия. — Поэтому я и говорю: ты — странный.

Она ушла — тихо, как пришла. Дюк закрыл дверь.

— Что это было? — спросил он.

— Это, дорогой, было… — сказала канарейка. — Она вздохнула. — …признание.

— В чём?

— В том, — сказала канарейка, — что она тебя выбрала. — Она помолчала. — До того, как ты выбрал.

— Спи, — сказал попугай. — Завтра большой день.

— А что завтра? — спросил Сергей Андреевич.

— Завтра, — сказал попугай, — ты узнаешь, что такое «дома». — Он помолчал. — И, — он зевнул, — …завтра ты впервые заговоришь с Канцелярией. Не как проситель. А как… — Он не договорил.

— Как кто?

— Как равный, — сказал попугай. — Спи.

И Сергей Андреевич уснул — без «хоть бы», без «я хочу», без страха. Просто уснул, как спят люди, которые наконец перестали держать.

Ему снился сон. Он стоял в огромном зале — стеллажи до потолка, бумаги, тишина. На столе, перед ним, лежало его письмо — то самое, первая строка: «Уважаемая Канцелярия, я — Сергей Андреевич Волков…»

Кто-то читал его. Невидимый.

— Здравствуйте, — сказал Сергей Андреевич. — Я — Сергей Андреевич Волков.

Тишина. Потом голос — ровный, как у приёмщика, но глубже:

— Мы знаем.

— Я пришёл закрыть контракты, — сказал Сергей Андреевич.

— Мы знаем.

— И решить.

— Мы знаем.

— А что вы не знаете? — спросил Сергей Андреевич.

Голос молчал долго. Потом сказал:

— Мы не знаем, что ты выберешь. — Пауза. — Это единственное, чего мы не знаем.

Сергей Андреевич проснулся и долго лежал, глядя в потолок.

— Они не знают, что я выберу, — сказал он. — Значит… — Он улыбнулся — впервые за две недели по-настоящему. — Значит, выбор — настоящий.

Глава 22. Закрытие счетов

Те, кто меньше полагался на судьбу, дольше удерживали власть.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

В полдень восемнадцатого дня Сергей Андреевич Волков стоял в центре ритуального зала.

Утром, по дороге, его встретил смотритель — с метлой, с тем же лицом, с каким встречал всегда.

— Опять? — сказал смотритель.

— В последний раз, — сказал Сергей Андреевич.

— Все так говорят, — сказал смотритель.

— А вы?

— А я — верю, — сказал смотритель. — У меня, знаете ли, профессия — верить. — Он помолчал. — И, господин Дюк… — Он глянул на Дюка. — …удачи вам. В этот раз — по-настоящему.

Зал был тот самый. Руны на полу — те же, стёртые наполовину. Свечи — новые, но расставлены так же, как в ту ночь. Круг — тот же, в котором Вэйнон призвал князя. Всё было как тогда. Кроме одного: в этот раз в центре круга стоял не мальчик с амбициями, а человек с решением.

«Л.» чертил руны — аккуратно, по книге. Сергей Андреевич помогал, подавая свечи.

— Ты знаешь, что это за руны? — спросил «Л.».

— Призыва, — сказал Сергей Андреевич.

— Подтверждения, — сказал «Л.». — Но начерчены те же. Круг, знаешь ли, любит повторения.

Сергей Андреевич не ответил. Он смотрел на «Л.» — и видел не тень Канцелярии, а чиновника: уставшего, с мешками под глазами, с недопитым чаем на подоконнике и циркуляром о внеплановой проверке на столе. Уставшие клерки, как и инкассаторы, боятся ревизии больше, чем вооружённого нападения.

— Перед ритуалом, — сказал Сергей Андреевич, — покажи мне контракты. Оригиналы.

— Зачем? — «Л.» поднял голову.

— Инкассаторская привычка, — сказал Сергей Андреевич. — Платёжку я принимаю только после проверки. Номер, сумма, подпись.

«Л.» помолчал. Потом достал из портфеля папку. Сергей Андреевич раскрыл. Подпись Вэйнона — старательная, аккуратная, почерк человека, который очень хотел казаться серьёзным.

— Номер сходится, сумма сходится, — сказал Сергей Андреевич. — Подпись тоже. Только скажи мне, «Л.»: чья подпись стоит на душе?

— Ритуал покажет, — сказал «Л.».

— Ритуал покажет, — согласился Сергей Андреевич. — А пока покажи образец. Подпись Вэйнона в деле о перерождении.

«Л.» замер. Потом медленно достал вторую папку.

Сергей Андреевич сравнил. Одинаковые. Конечно, одинаковые — обе писал Вэйнон.

— Теперь проводи ритуал, — сказал он. — И если подпись на душе совпадёт с образцом — я приму платёжку. А если нет…

— Если нет — что?

— Если нет, — сказал Сергей Андреевич, — платёжка недействительна. Предъявитель не тот. Я тридцать лет это оформлял: подпись не сходится — в кассу не принимаем. Даже если очень просят.

«Л.» смотрел на него долго. Потом сказал:

— По букве это… подмена стороны. — Он оглянулся на дверь, как будто за ней кто-то стоял. — Но, Сергей Андреевич, чтобы зафиксировать подмену, нужна заявка. А заявка — это дело. А дело — это…

— Аудит? — подсказал Сергей Андреевич.

«Л.» вздрогнул.

— Откуда ты…

— У тебя на столе циркуляр о внеплановой проверке, — сказал Сергей Андреевич. — Я — инкассатор. Я читаю чужие бумаги. Это моя профессия.

«Л.» смотрел на него, и лицо у него было такое, каким бывает лицо человека, которого поставили перед выбором между двумя плохими вариантами.

— Если Аудит увидит, что контракты Вэйнона исполнялись с несовпадающей подписью, — сказал он тихо, — меня пришьют к делу.

— Пришьют, — кивнул Сергей Андреевич. — Поэтому я предлагаю тебе сделку. Ты фиксируешь подмену стороны. Тихо. Как техническую ошибку реестра. Я не пишу жалобу в Аудит. Расходимся с чистой бумагой.

— А если я откажусь?

— Тогда я напишу жалобу, — сказал Сергей Андреевич. — Я умею писать жалобы. Это тоже моя профессия.

«Л.» молчал долго. Потом достал из ящика бланк, посмотрел на него, как смотрят на приговор, и положил обратно.

— Техническая ошибка, — сказал он. — Реестр перепутал записи. Зафиксирую после ритуала. — Он поднял глаза. — Ты, знаешь ли, совсем не похож на Вэйнона.

— Я знаю.

— Вэйнон попросил бы.

— Вэйнон был должен, — сказал Сергей Андреевич. — А я пришёл забирать своё. Это называется инкассация.

У стены стояли свидетели: Кобб — с бумагой, Штерн — с книгой для записей. У двери — Сесилия. Она не стала подходить: смотрела издалека, спокойно, как смотрят на то, во что уже поверили.

Штерн подошёл к Дюку перед началом.

— Ты готов? — спросил он.

— Готов настолько, насколько можно быть готовым к тому, чего не знаешь.

— Для первого раза сойдёт, — сказал Штерн. Он открыл книгу и написал. — Записал: «ученик готов настолько, насколько можно».

— Ритуал подтверждения, — сказал «Л.». — Он показывает душе её подпись. — Он открыл книгу. — Закрой глаза.

Сергей Андреевич закрыл глаза.

Зал поплыл. Свечи загудели. Руны на полу вспыхнули — неярко, как старые фонари. И в темноте, перед внутренним взором, проявилась подпись.

Огромная. Светящаяся. Как будто вырезанная в воздухе.

Подпись Вэйнона. Старательная. Аккуратная. Почерк человека, который очень хотел казаться серьёзным.

Сергей Андреевич смотрел на неё. И подпись начала меняться.

Чернила потекли. Линии поплыли. Старательность растаяла, и на её месте проступила другая подпись. Размашистая. С нажимом. Короткая и точная, как удар. Подпись человека, который тридцать лет расписывался за чужое и не собирался расписываться за чужие жизни.

Его подпись.

Сергей Андреевич открыл глаза.

Запах в зале был тот самый — сера и старые бумаги. Тот, с которого всё началось.

— Ну? — спросил он.

«Л.» смотрел на него. Кобб смотрел. Штерн смотрел.

— Канцелярия зафиксировала, — сказал «Л.». — Подмена стороны. Душа, подписавшая контракты, — не та, что подписывала. — Он сделал паузу. — Контракты, заключённые Вэйноном, признаны недействительными. Все.

— А перерождение? — спросил Сергей Андреевич. — Контракт с Канцелярией. Он тоже…

— Перерождение — особый случай, — сказал «Л.». — Он заключён Канцелярией с душой. С твоей душой. С той, что пришла сюда. — Он посмотрел на Дюка. — Теперь он — твой. Не Вэйнона. И это значит, что ты — здесь. По контракту. Собственному.

— Собственному?

— Собственному, — подтвердил «Л.». Он убрал книгу. — Это называется «подписал сам с самим собой». Редкость. Я такое видел два раза за тридцать лет. Оба плохо кончили. — Он помолчал. — Впрочем, у тебя есть шанс стать третьим.

И в ту же секунду Сергей Андреевич почувствовал, что в кармане жилетки что-то изменилось. Он сунул руку. Карман был пуст.

Он проверил остальные места — по инкассаторской привычке, быстро и профессионально: шляпа, сапог, подкладка, воротник. Пусто.

Фамильяры таяли. Попугай, уже полупрозрачный, перебрался на плечо.

— Не бойся, новенький, — сказал он. — Мы — метки. Метки стираются, когда закрыты счета.

— Но вы… — Сергей Андреевич шагнул к нему. — Вы были со мной. Все две недели.

— Мы — контракты, — сказал попугай. — А контракты исполняются.

— Куда вы?

— В бумаги. — Попугай улыбнулся. — Но мы будем рядом. В оттисках. Оттиски, знаешь ли, не сгорают.

Мышь, уже почти прозрачная, подняла лапку с бумажкой.

— Гражданин, зафиксировано: контракты закрыты. Порядок восстановлен. — Она посмотрела на бумажку. — Приятного дня.

Ящерица из сапога, последняя, сказала:

— Я напоминала о смертности. Теперь некому. — Она глянула на Дюка. — Сам помнишь. Прощай.

И исчезла.

В зале стало тихо. Сергей Андреевич стоял в центре круга — один. Пять пустых мест: карман, шляпа, сапог, подкладка, воротник. Пять голосов, которые были с ним две недели.

— Оприходовано, — сказал он. — Списано. — Он помолчал. — Я запомнил.

Кобб догнал его у ворот.

— Зафиксировано и заверено. — Он протянул бумагу. — Подпись на душе — Сергей Андреевич Волков. Контракты Вэйнона недействительны.

— Спасибо.

— Не за что. Я — нотариус. Я фиксирую. — Кобб убрал бумагу. — Фиксация, молодой человек, — единственное, что остаётся, когда всё остальное исполняется.

Вечером он сидел в комнате — один. Впервые за две недели по-настоящему один. Он смотрел на пустую шляпу, на пустой сапог, на пустое пальто. Тишина была такая, что в ней можно было утонуть.

Он взял тетрадь Вэйнона, открыл чистую страницу и написал:

«За две недели я: умер, родился, стал должником, стал свободным. У меня было пять фамильяров, один учитель, один нотариус и один “Л.”».

Он глянул на написанное и дописал:

«И одна дверь».

Он закрыл тетрадь.

В дверь постучали. Сесилия.

— Я слышала: ты свободен, — сказала она.

— Свободен.

— И один.

— И один.

— Это ненадолго, — сказала Сесилия.

— Откуда ты знаешь?

— Я — Олдридж, — сказала Сесилия. — Мы запоминаем. И мы возвращаемся.

Она ушла.

За окном что-то шевельнулось. Тень. Всадник.

Князь.

— Ну что, новенький? — сказал князь из темноты. — Все счета закрыты?

— Не все, — сказал Сергей Андреевич.

— Остался один, — сказал князь. — Мой.

— Ваш закрыт, — сказал Сергей Андреевич. — По букве. Вы сами сказали.

— Сказал. И сдержал слово. — Князь улыбнулся. — Но история, новенький, не закрыта. История — открыта. Завтра. В полдень. На мосту. Приходи с ответом.

— С каким?

— С тем, который ты выбрал. — Князь шагнул назад, в тень. — До завтра.

И исчез — по обыкновению, в тень, оставив Сергея Андреевича одного в комнате, где было пусто, тихо и впервые за две недели спокойно.

Сергей Андреевич долго стоял у окна. Завтра. Полдень. Мост. И ответ, который он выбрал.

Он не знал, какой это будет ответ. Но знал одно: впервые за две недели он не боялся. Не князя. Не Канцелярии. Не тишины в пустых карманах.

— Завтра, — сказал он темноте. — Завтра я отвечу.

Темнота молчала. Но Сергей Андреевич знал: механизмы всегда слушают. Это их работа.

Утром он оделся — впервые без фамильяров. Медленно, молча, как одеваются перед важным делом. Взял шляпу, посмотрел на неё и надел. Правильно. Лента сзади.

— «Хоть бы…» — начал он и замолчал. — Нет. — Он посмотрел в зеркало. — Я больше не загадываю. Я выбираю.

По дороге город был как в первый день: руны мигали, ящеры тянули экипажи, маг у лавки ругался с заклинанием, которое выдавало фонтанчики. Всё было как тогда. И он — как тогда. Только теперь он знал, куда идёт.

Перед самым мостом он зашёл к Штерну — попрощаться.

— Я свободен, — сказал Сергей Андреевич.

— Знаю, — сказал Штерн. — Записал.

— А вы?

— А я — как обычно. Учу. — Штерн перевёл взгляд на Дюка. — У тебя остался один контракт. Ученический. Я заключил его с тобой. По-честному.

— Я помню.

— И?

— И я пока не ухожу, — сказал Сергей Андреевич.

Штерн долго смотрел на него. Потом открыл книгу и написал.

— Записал: «ученик пока не уходит», — сказал он. — Сойдёт.

У моста ждала Сесилия.

— Я провожу тебя, — сказала она.

— Туда, где князь?

— Туда, где ты решишь, — сказала Сесилия. — Это самое интересное место в любом мире.

Она пошла рядом. Сергей Андреевич смотрел на мост, на воду, на солнце. Две недели назад он вёз деньги, которые должны были сгореть. Теперь он — человек, который сам мог сгореть. Ассортимент, как говорила мышь.

— Ну что ж, — сказал он. — Пошли.

И шагнул на мост.

На середине моста стоял князь. Без коня. В сюртуке. С улыбкой человека, который ждал и дождался.

— Ты пришёл, — сказал князь.

— Пришёл, — сказал Сергей Андреевич.

— И принёс ответ?

— Принёс.

Князь перевёл взгляд на Дюка.

— Тогда говори.

Сергей Андреевич посмотрел на воду. Потом на князя. Вода текла — не лжёт, никуда не спешит.

— Мой ответ такой, — сказал он. — Я не знаю, хочу ли я вернуться.

— Не знаешь?

— Не знаю. — Сергей Андреевич поднял глаза. — Но я знаю, что хочу решать сам.

Князь долго смотрел на него. Потом улыбнулся.

— Это и есть ответ, новенький. — Он шагнул ближе. — Самый честный из всех, что я слышал.

— И ещё, — сказал Сергей Андреевич. — Я хочу закрыть историю. По-честному.

— По-честному — это как?

Сергей Андреевич достал из кармана мешочек с золотом — тот, что Вэйнон прятал под половицей. Положил на перила.

— Это золото Вэйнона, — сказал он. — Он прятал его на чёрный день. — Он посмотрел на князя. — Я отдаю его вам.

Князь взял мешочек, взвесил в руке.

— Золото. Хм. — Он подкинул монету и поймал. — Чёрный день наступил. А он не пришёл.

— Он пришёл, — сказал Сергей Андреевич. — Просто не туда.

Князь рассмеялся.

— Вот, — сказал он. — За это я его и помню. — Он положил мешочек обратно на перила. — И?

— И — желание, — сказал Сергей Андреевич. — Моё единственное осознанное желание. Дополнение вступило в силу — я могу загадать его по-настоящему. Один раз.

Князь замер.

— Ты хочешь загадать его здесь? — Он взглянул на Дюка. — При мне?

— При вас. — Сергей Андреевич улыбнулся. — Вы — свидетель. Это, знаете ли, тоже контракт: желание при свидетеле.

— Ты учишься, — сказал князь. — Быстро учишься.

— Я — инкассатор, — сказал Сергей Андреевич. — Я умею считать.

Сергей Андреевич закрыл глаза.

Вернуться? К Пельменю. К деньгам в трёх банках. К тишине, в которой можно было утонуть. Остаться? К урокам Штерна. К Сесилии, которая умеет ждать. К двери, которая откроется или закроется.

Он думал — и вдруг понял, что вопрос не в этом.

Вопрос — в том, кто решает.

Он открыл глаза.

— Я загадал, — сказал он.

— Что? — спросил князь.

— Я загадал, — сказал Сергей Андреевич, — чтобы эта история кончилась так, как я решу.

Князь смотрел на него. Ветер шевелил воду. Где-то на берегу крикнула птица.

— Оно сбылось, — сказал князь тихо.

— Я знаю, — сказал Сергей Андреевич. — Я почувствовал.

— И как ты решишь?

— Я уже решил, — сказал Сергей Андреевич. — Я остаюсь.

Князь молчал долго. Так долго, что Сергей Андреевич уже приготовился к любому ответу — к насмешке, к гневу, к чему угодно.

— Знаешь, что было самым смешным? — сказал князь. — Не то, что Вэйнон меня обманул. А то, что он даже не понял, что обманул.

— А что он понял?

— Он понял, что сбежал, — сказал князь. — А сбежал он — от себя. — Князь перевёл взгляд на Дюка. — Ты — первый, кто не сбежал.

— За десять тысяч лет я видел тысячи душ, — сказал князь. — Все выбирали одно из двух: бежать или торговаться. — Он посмотрел на Дюка. — А ты — третий вариант.

— Какой?

— Остаться, — сказал князь. — Ты — первый, кто выбрал остаться.

Он взял мешочек с золотом, спрятал во внутренний карман сюртука.

— Сделка принята, — сказал он. — Золото — моё. История — твоя.

И в эту секунду с городского конца моста донеслись шаги. Торопливые. Сбивчивые.

«Л.».

Он бежал, прижимая к груди портфель на четырёх замках, и лицо у него было такое, каким бывает лицо у человека, которого отправили делать то, что он делать не хотел.

— Сергей Андреевич! — крикнул он ещё издали. — Стойте!

— Я стою, — сказал Сергей Андреевич.

«Л.» остановился, упёрся руками в колени, отдышался. Потом выпрямился и развернул бумагу. Длинную. С печатью.

— Предписание, — сказал он. — Канцелярия… — Он глянул на князя, сглотнул и перевёл взгляд обратно. — Сделка с демоническим контрагентом. Вне реестра. На границе юрисдикции. Душа подлежит аресту до выяснения обстоятельств.

Он начал читать. И руны на перилах моста вспыхнули.

— Стой, — сказал Сергей Андреевич. — Какая сделка? Я ничего не подписывал. Золото — дар. Желание — по дополнению, которое лежит в твоей конторе. С печатью. Твоей.

— Но… субъект проводит операцию… — «Л.» заглянул в бумагу. — В неустановленном месте…

— Проверь реестр, — сказал Сергей Андреевич. — Утром ты зафиксировал подмену стороны. Я — Сергей Андреевич Волков. Перерегистрирован. В базе нет «Вэйнона». Арестовывать некого.

«Л.» замер с бумагой в руках. Потом, словно вспомнив что-то, полез в портфель и достал алмаз. Тот самый. Тёплый, тяжёлый, светящийся изнутри.

— Имущество должника, — сказал он. — Подлежит описи…

— Это имущество уже оприходовано, — сказал Сергей Андреевич и перехватил алмаз. — В счёт векселя. Вот отметка. — Он достал из кармана вексель — с размашистой подписью «Л.»: «Погашено». — Двойная опись, «Л.», — это уже не ошибка. Это статья.

«Л.» побледнел.

И тут из кармана жилетки, вместе с крошками, вылетел попугай.

Зелёный. С жёлтой грудкой. С нахальными глазами.

— Я голоден, — сказал попугай.

«Л.» смотрел на него, открыв рот.

— Метка?! — прошептал он. — Метки стёрты! Я сам подшивал дело!

— Я не метка, — сказал попугай. — Я — привычка. — Он посмотрел на бумагу в руках «Л.». — А это что за бумажка?

И выхватил предписание клювом.

— Отдайте! — «Л.» подпрыгнул. — Это документ!

Попугай взлетел на перила, зажав предписание в клюве, и начал читать вслух — громко, с выражением, как читают чужие письма:

— «…оприходовать душу как бесхозный…» — Он замолчал, наклонил голову. — «…как бесхозного попугая!»

Руны на перилах мигнули, погасли, вспыхнули снова — как старый телевизор, у которого сели настройки.

— Не так! — крикнул «Л.». — Там написано «актив»!

— Я говорю то, что вижу, — сказал попугай. — Я — птица. Я повторяю чужие слова. Это моя профессия.

Руны погасли совсем. Печать на предписании мигнула — и не проставилась.

— Сбой, — прошептал «Л.». — Заклинание… не находит объект… — Он посмотрел на Дюка, потом на бумагу, потом снова на Дюка. — Перерегистрирован! Оно ищет «Вэйнона»! А его нет!

— Вот именно, — сказал Сергей Андреевич. В одной руке у него был алмаз, в другой — вексель, на плече сидел попугай. — Конфликт версий, «Л.». Ты сам его создал, когда подшивал мою перерегистрацию.

— Аудит! — простонал «Л.». — Если они увидят конфликт версий, меня же…

— Пришьют к делу, — кивнул Сергей Андреевич. — Поэтому вот тебе техническая ошибка. Готовая. Бесплатно. — Он кивнул на предписание. — Субъект перерегистрирован. Аресту не подлежит. Ошибка реестра. Так и запиши.

«Л.» смотрел на него. Потом медленно снял предписание с перил — попугай отдал его неохотно, — сложил, убрал в портфель.

— Техническая ошибка, — сказал он. — Да. Так и запишу. — Он поклонился князю — коротко, по-канцелярски. — Ваше сиятельство… это… я только подшиваю бумаги…

— Подшивай, — сказал князь.

«Л.» исчез с моста быстрее, чем позволяли приличия.

Князь смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на попугая.

— Ты вернулся, — сказал князь.

— Я никуда не уходил, — сказал попугай. — Я был в оттисках. Оттиски не сгорают.

Князь рассмеялся. От его смеха погасли две свечи — хотя свечей на мосту не было.

— Канцелярия, новенький, не любит, когда счёт сходится, — сказал он. — Ты ей испортил отчётность. — Он шагнул ближе. — Знаешь, чего я боюсь? Не смерти. Не войны. Не конца света. — Он наклонился. — Скуки.

— А если я стану скучным? — спросил Сергей Андреевич.

— Тогда я приду и заберу историю. — Пауза. — Но ты не станешь.

— Откуда вы знаете?

— Скучные люди не обманывают князей Ада, — сказал князь. — Живи интересно.

И начал таять, по обыкновению, в тень. Осталась только улыбка и голос:

— И, кстати… — сказал голос. — Мне не скучно.

И исчез.

Сергей Андреевич стоял на мосту один. Ветер. Вода. Солнце. Попугай на плече. Два пустых кармана — без золота. Одно решение — в сердце.

Он пересчитал по пальцам — как пересчитывал когда-то мешки с выручкой, быстро и без ошибок. Брачный — закрыт возражением Сесилии. Долг — продан графу и погашен. Вексель — алмазом. Желания — дополнением. Князь — золотом и желанием. Осталось: ученический — в силе. Перерождение — его собственный.

— Пять контрактов, — сказал он вслух. — Закрыто четыре. — Он посмотрел на попугая. — Пятый — я сам.

— Это, кстати, лучший контракт, который я когда-либо подписывал, — сказал он. — С самим собой.

— Я знаю, — сказал попугай. — Я потому и вернулся.

У торговки он купил два пирожка.

— Вы сегодня какой-то… другой, — сказала торговка, подавая сдачу.

— Я сегодня — я, — сказал Сергей Андреевич.

— Ну, — сказала торговка. — И правильно.

Он отдал один пирожок попугаю. На полпути, в кармане жилетки, что-то шевельнулось. Он сунул руку. В кармане были крошки. Совсем немного — словно кто-то недавно клевал.

— Что там? — спросил попугай.

— Ничего, — сказал Сергей Андреевич.

Он сжал крошки в кулаке и улыбнулся.

— Оттиски не сгорают.

В конце моста ждала Сесилия.

— Ну? — сказала она.

— Я остался, — сказал Сергей Андреевич.

— Я знала, — сказала Сесилия.

— Откуда?

— Я — Олдридж, — сказала Сесилия. — Мы запоминаем. И мы возвращаемся.

— Я тоже, — сказал Сергей Андреевич.

Они пошли рядом — через мост, через город, мимо мигающих рун и ленивых ящеров, мимо торговки с пирожками.

— Что теперь будешь делать? — спросила Сесилия.

— Учиться, — сказал Сергей Андреевич.

— И?

— И жить.

— Это хороший план, — сказала Сесилия.

— Это не план, — сказал Сергей Андреевич. — Это решение.

У ворот дома Штерна их ждал магистр. Стоял, сложив руки, как будто ждал — хотя, как известно, магистры не ждут, они записывают.

— Ну? — сказал Штерн.

— Я остался, — сказал Сергей Андреевич.

— Записал, — сказал Штерн. Он открыл книгу. — «Ученик остался. Причина: выбрал». — Он закрыл книгу. — Теперь — с доказательством.

Вечером, когда город уснул, Сергей Андреевич Волков — он же Дюк, он же ученик магистра Штерна — сидел за столом, открыл чистую тетрадь и написал:

«Глава первая. Утро начинается с попугая».

Он взглянул на написанное, подумал и дописал:

«Второе утро. Начало».

Он закрыл тетрадь. Попугай сидел на спинке стула и смотрел на него.

— Я голоден, — сказал попугай.

— Ты всегда голоден, — сказал Сергей Андреевич.

— Вот именно, — сказал попугай. — И посмотри, что из этого вышло.

Сергей Андреевич лёг. Пальто висело на вешалке, шляпа — на стуле, сапоги — у двери. Пять пустых мест. Но в кармане — крошки, а на спинке стула — привычка.

— Спокойной ночи, — сказал он в темноту.

И ему показалось — или он действительно услышал? — как из-под подкладки пальто донеслось едва слышное:

— Приятного дня, гражданин.

Сергей Андреевич улыбнулся в темноту.

— Оттиски не сгорают, — сказал он.

И закрыл глаза.

Выписка из архива Адской Канцелярии. Дело № 4-4-77-Б

Судьба не заключает сделок. Она предъявляет счета.

— из отчетов агентов Адской Канцелярии

Статус дела: закрыто. Итог: контракты, заключённые гр. Вэйноном, признаны недействительными (основание: подмена стороны). Брачный контракт — расторгнут возражением невесты. Долг гильдии — погашен (переуступлен, затем закрыт). Вексель на имя «Л.» — погашен имуществом. Контракт № 13 (желания) — ограничен дополнением «осознанное намерение», признан исполненным в части. Ученический контракт — перезаключён на новую сторону. Сделка с князем Ада — закрыта по букве, заменена соглашением «история». Примечание: наблюдатель [вымарано] отметил: «субъект выбрал остаться. Редкий случай». Исполнитель: агент [вымарано]. Печать: [вымарано].

Дальше в деле шло то, что агенты Канцелярии называли «содержательная часть». Содержательная часть выглядела так:

Год спустя, утром, Сергей Андреевич Волков проснулся от того, что кто-то требовательно клевал его в палец.

Он открыл глаза. На руке, согнутой в кулак, сидел попугай. Зелёный. С жёлтой грудкой. С нахальными глазами.

— Я голоден, — сказал попугай.

Сергей Андреевич смотрел на него долго. Потом сказал:

— Ты вернулся.

— Я никуда не уходил, — сказал попугай. — Я был в оттисках.

— Но контракт…

— Контракт закрыт, — сказал попугай. — А я — нет. — Он почистил клюв. — Я, знаешь ли, не контракт. Я — привычка. Привычки не сгорают. Они остаются.

С этого утра у Сергея Андреевича снова был попугай в кармане. Один. Остальные — в оттисках, как и обещали.

За год многое изменилось. Дюк стал первым учеником магистра Штерна — не самым талантливым, а самым упрямым. Чашки с мятой у него получались теперь идеальные: с паром, с блюдцем, с ложечкой. Штерн пил из них чай и делал вид, что не замечает, что чашки — иллюзия. Иллюзия, которая стала правдой, потому что в неё верили.

Рыжий кот Пельмень — тоже иллюзия, но такая плотная, что её можно было гладить, — жил на крыльце дома Штерна. Дюк кормил его по утрам.

— Правильный ты зверь, — говорил он коту.

— Кыш! — говорил попугай коту. — Ты — иллюзия! Тебя не должно быть!

Кот не кышил. Кот смотрел на попугая с тем выражением, с каким смотрят на тех, кто слишком много говорит.

Однажды вечером Сергей Андреевич сел за стол, открыл ящик и достал чистый лист. Сверху написал: «Отчёт о выполненном контракте». Потом зачеркнул «контракте» и написал «контрактах». Попугай сидел на спинке стула и следил за пером.

— Инкассатор пишет отчёт после каждой инкасации, — сказал Сергей Андреевич. — Это дисциплина.

— Ты уже не инкассатор, — сказал попугай.

— Привычка, — сказал Сергей Андреевич. — Привычки не сгорают.

Он писал долго. Сухо. По пунктам.

«Выполнено: брачный контракт — расторгнут возражением невесты. Долг гильдии — погашен. Вексель — погашен имуществом. Контракт № 13 — ограничен дополнением, исполнен в части. Ученический — в силе. Сделка с князем — закрыта по букве, заменена соглашением “история”. Наблюдение: субъект не скучает. Дверь: не найдена. Поиски продолжаются».

— «Дверь: не найдена», — прочитал попугай через плечо. — Это ты серьёзно?

— Это отчёт, — сказал Сергей Андреевич. — В отчёте — только факты.

Он посмотрел на лист. Подумал. И дописал внизу, на полях:

«Приложение. Для сборника: “Судьба не заключает сделок. Она предъявляет счета”».

— Это ты придумал? — спросил попугай.

— Придумал, — сказал Сергей Андреевич. — Для отчёта сгодится.

Он сложил лист, запечатал и отдал попугаю.

— Отнесёшь в контору. Ты — птица. Тебе положено летать.

Попугай взял письмо, глянул на него и улетел. Вернулся через час, молчаливый, и потребовал два пирожка.

А в архиве, где-то очень далеко, агент [вымарано] поставил последний штамп на деле № 4-4-77-Б.

— Исполнено, — сказал агент [вымарано] никому.

Он уже собирался убрать дело на полку, но заметил приложение. Прочитал. Подумал. Переписал изречение на первую страницу общей тетради — туда, где агенты записывали эпиграфы для отчётов.

— Сгодится, — сказал агент [вымарано].

А на крыльце дома Штерна, под утренним солнцем, человек с попугаем на плече и котом у ног смотрел на дорогу, которая вела в город, — и не торопился. Дороги, как и двери, никуда не убегают. Они ждут.

— Утро начинается с кота, — сказал попугай.

— Или с попугая, — сказал Сергей Андреевич.

— Ассортимент, — сказал попугай.

И они пошли — человек, привычка и утро, которое начиналось с кота.