Скрытый Аристократ с Системой Биолога. Том четвёртый

Глава 1

Едва шаровой разряд ударил в бетон справа, Цербер шарахнулся влево, куда его опять толкнули.

Плита за нашими спинами лопнула с сухим треском. По щеке секануло крошкой, в ноздри ударил запах грозы. Цербер нёсся по ржавой колее между двумя рядами опор, на которых когда-то висела крытая галерея Древних. С опор на нас сыпалась рыжая окалина. Катарина сидела позади меня в седле, вцепившись в мою куртку обоими кулаками. Я чувствовал спиной, как она дышит: часто, со всхлипом на вдохе. Мышцы Цербера перекатывались подо мной так, что каждый толчок отдавался мне в копчик, а костяные гребни на его хребте парили на осеннем холоде. Двоих он при этом нёс так, будто седло на нём пустое.

Я обернулся через плечо.

Тварь стелилась в двух прыжках позади. Кошка, если бывают кошки размером с телегу. Длинное тело пумы с плоской головой, гладкая чёрная броня, похожая на обсидиан на свежем сколе. По привычке я поискал на ней стык, куда войдёт клинок. Подходящий нашёлся только на суставах, где пластины ложились внахлёст, как черепица на крыше. От загривка к хвосту по броне бежали голубые дуги. Там, где они сходились, воздух трещал, как сало на сковороде. Она бежала легко, без натуги. Расстояние между её мордой и хвостом Цербера не менялось уже полверсты…

На очередном толчке у меня в затылке дёрнулась нить к Паучихе-Матери, оставленной на шпиле Ратуши. Тонкая, как волос, но пока целая. По вечерам по ней приходил серый дым над горящим Арнштайном. Катарина его не видела. Таких вечеров за дорогу на юг набралось пять, а рюкзаки за них похудели так, что их можно было скатать в рулон. Еды в них осталось на два дня, денег в карманах не водилось вовсе. А сегодня в полдень нас наконец нашла кошка…

Справа тянулась стена цеха с выбитыми окнами. За ней открывался проход между корпусами, узкий, как раз под Цербера. Я подал его туда коленом. В проходе тварь рядом не побежит, а сверху на неё можно уронить ферму, подрубив опору. Довернуть мы не успели. С загривка кошки сорвался второй шар. Он прошёл над нами с низким гулом, от которого у меня заныли зубы, и снёс угол корпуса. Ржавая ферма рухнула поперёк прохода сама. Цербер, не сбавляя хода, взял левее, на пустырь. С трубы котельной от грохота снялась стая ворон.

Пустырь после вчерашнего дождя стоял в лужах. Брызги из-под лап Цербера летели мне на сапоги, по мутной воде расползалась радужная плёнка старого масла. Я снова оглянулся. Кошка махнула за нами прямо по воде. Вот это мне понравилось.

— Держись, — бросил я Катарине.

Левой рукой я сорвал с пояса флягу и свинтил крышку зубами. Вода потянулась за пальцами, как привязанная. Вытянув её в тонкую струну, я хлестнул назад, в лужу, по которой как раз шлёпала тварь. Струна легла в воду, будто провод в клемму.

— [Разряд], — мысленно приказал я.

Железа в солнечном сплетении толкнулась вторым сердцем. Лужа под кошкой вскипела белым паром. Разряд нырнул ей в лапы, я видел это своими глазами. Ждал судороги, ждал, что её швырнёт мордой в грязь, как швыряло всех, кого я так бил. Вместо этого дуги на броне вспыхнули ярче, сгустились и побежали быстрее. От плеч к бёдрам прокатилась волна голубого света. Кошка тряхнула башкой, как пёс, выбравшийся из реки, и прибавила шагу.

[ОБЪЕКТ: Felis Fulminans]

[УГРОЗА: ВЫСОКАЯ]

[ОСОБЕННОСТЬ: ПОГЛОЩАЕТ ВНЕШНИЙ ТОК]

[ЗАРЯД ПОСЛЕ РАЗРЯДА: ПЛЮС 9 ПРОЦЕНТОВ]

Пальцы до хруста стиснули флягу. Выходило, что я её покормил… Причём тем самым приёмом, которым выиграл половину своих драк. Латынь на скаку выговаривать было некогда, так что про себя я окрестил тварь Громобоем. Гремел он знатно, а после моего угощения, судя по окну, заряда в нём стало на девять процентов больше.

— Макс, ровнее держи! — выпалила Катарина мне в спину.

Развернувшись в седле и цепляясь за меня одной рукой, она выбросила вторую назад. С ладони сорвалась струя огня, густая, рыжая, с белой сердцевиной. За такую в Академии ставили высший балл. Огонь долетел до Громобоя и в полуметре от брони упёрся в пустоту. Прищурившись, я разглядел там едва видную голубоватую плёнку. Пламя размазалось по ней тонким слоем, как мазь под шпателем лекаря, и стекло на землю чадящими каплями. Громобой даже ухом не повёл.

— Поле! — Катарина выругалась длинно, вперемешку с латынью, по-академически. — У неё поле поверх шкуры, Макс, как у болотного угря, только вывернутое наружу! Живая ткань не может держать такой заряд, это противоречит всему, что я…

— Держись, говорю.

— Я держусь! Я наблюдаю!

— Обожаю эскорт-миссии, — съязвил Кот сбоку. Он сидел на рюкзаке, притороченном к седлу у моего колена, вцепившись когтями в клапан. Его мотало вместе с рюкзаком, как флюгер в бурю. — Самый ненавистный жанр за всю историю игр, Виктор. NPC медленный, NPC хрупкий, NPC лупит огнём по боссу с иммунитетом к огню и ещё читает лекцию. Свой главный дамаг ты только что слил ему в батарейку, а принцессу надо довести до точки сохранения целой. И где она, эта точка? Ты вообще знаешь, где она?

Кот ждал ответа напрасно. Цербер подо мной вдруг подобрался. Мышцы на его плечах сжались в камень, уши легли на череп. А я ещё ничего не слышал. Только через удар сердца я различил сзади мурлыканье, такое низкое, что оно сидело на самом дне слуха. Лужи вокруг подёрнулись рябью. У меня задрожали колени, которыми я сжимал бока Цербера, а он, поймав дрожь земли лапами раньше меня, уже швырял себя вбок, на старую бетонную плиту. Туда, где мы были полсекунды назад, всей тяжестью рухнул Громобой и окатил водой стену цеха до второго этажа.

Зубы он придержал. Приземлился справа от нас, точно справа, и снова отстал на два прыжка.

Я прогнал в голове погоню, час за часом, с самого полудня. Были в ней и рывки, и передышки, когда тварь отставала и давала Церберу отдышаться. Каждый шар бил туда, куда я поворачивал. Каждый прыжок отрезал правый край. Ни разу он не попал ни в меня, ни в Катарину, хотя промахнуться по Церберу с двух прыжков надо уметь. Он нас пас, как овчарка на перегоне. Та забегает сбоку, клацает зубами у самых ног, а овцы сами идут, куда надо хозяину…

Вскинув голову, я всмотрелся, куда нас ведут. Пустырь упирался в пологий холм. На его склоне, наполовину вросший в землю, серел бетонный куб. Слишком правильный для руин и слишком целый…

Шары справа, прыжки справа и куб на холме легли в одну линию, будто я видел её с самого полудня. Нас вели к этому кубу. Зачем, я не знал. Но гнали живыми, иначе давно съели бы посреди пустыря. На открытом месте тварь, которая пьёт мой ток, взяла бы Цербера в два прыжка, стоило ей захотеть. За бетонными стенами с ней ещё можно было потягаться. А раз меня всё равно ведут в загон, я войду в него сам, раньше, чем меня там ждут.

Я пригнулся к холке и саданул Цербера пятками.

— К холму! Гони!

Цербер рванул так, что Катарина ткнулась лицом мне между лопаток.

— Макс! — выдохнула она. — Она же туда нас и гонит!

— Туда и едем.

— Ты спятил?!

— Возможно.

— Виктор, — Кот перестал мотаться и вцепился в рюкзак всеми четырьмя лапами. — Я ценю, когда игрок проходит рельсовый уровень с опережением графика, честно. Но ты в курсе, что лезешь в ловушку сам? Это как в «Звёздных войнах», только адмирал Акбар сегодня я, и я ору тебе прямо в ухо: It's a tra-a-ap!

«Знаю, — огрызнулся я про себя. — Зато первыми».

Громобой сзади сбился с шага. Я оглянулся. Он вытянул шею, будто не понял, с чего это овцы вдруг побежали сами и быстрее, чем их гонят. Потом он всё же потянулся следом, уже трусцой. Азарт ударил мне в голову, горячий, мальчишеский. Месть кончилась пять дней назад. А я опять удирал по Пустошам, как в ночь, когда меня вышвырнули за стену на корм тварям. Тогда я бежал один… Теперь в мою куртку вцепилась девушка, которая звала меня чужим именем. За пазухой скреблась Крыса. Обе ехали туда, куда вёз их я.

Заросли у подножия холма кончились разом, будто по земле провели черту. Бурьян и ржавый хлам оставались по эту сторону. Впереди, на сотню шагов до самого куба, лежала голая утрамбованная корка, вся в мелкой штриховке, словно её долго скребли жёсткой щёткой. Ни травинки, ни камешка. Чисто, как на полу операционной, который санитары отскоблили к утру после тяжёлой ночи.

Вдоль черты лежали кости, от вида которых у меня свело желудок.

Кучи были аккуратные. Черепа к черепам, длинные кости к длинным, а мелочь вроде фаланг и позвонков ссыпана горками, как бусины с порванной нитки. Человеческие лежали вперемешку со звериными. Делили их по форме, вида никто не разбирал, точно кладовщик раскладывал товар по полкам. Я видел логова крупных кошек Пустошей. Там всегда была грязь и обглоданные кости, растащенные по углам. Здесь убирали.

Пока Цербер летел по выметенной корке, Катарина у меня за спиной вдруг притихла.

Я задрал голову. На бетонном оголовке над воротами проступал знак, нарисованный когда-то краской, а теперь видный только по рыжим потёкам. Двойная спираль, закрученная, как верёвка, и рядом цифра 6. Древние метили так свои лаборатории. Карта доктора Вайса стояла у меня перед глазами вся, до последней точки. Шестой на ней не было…

Ворота занимали весь торец куба. Окинув их взглядом, я прикидывал, как брать. Две створки серого металла, каждая вдвое выше Цербера, сведены так плотно, что клинок в стык не просунешь. За ними я не уловил ни гула, ни щелчка. Значит, питания здесь не было давно. Справа на стене темнела панель замка. Под её мутным стеклом я разглядел погасшие кнопки.

Я соскочил с Цербера на ходу.

— Сиди, — я прижал ладонью колено Катарины к боку Цербера. — Не слезай, что бы ни было.

— А если…

— Не слезай.

Громобой замер на краю выметенной земли, там, где начиналась корка. Сел, обвил лапы хвостом и уставился на нас. Разряды на его броне ползли лениво, сыто. Прижавшись лопатками к холодному бетону и развернувшись к твари вполоборота, я ждал броска. Успею ли выпустить Жнецов и куда бить, раз ток бесполезен? Он сидел, подёргивая кончиком хвоста, и, похоже, ждал, пока мы войдём…

— Ну всё, — Кот перемахнул с рюкзака мне на плечо. — Босс-арена. Площадку расчистили, кости сложили, чтоб не спотыкаться, сейчас пойдёт заставка, и он толкнёт речь. — Он помолчал. — Виктор, он не нападает.

«Вижу», — ответил я про себя.

— Это хуже.

«Знаю».

Я прижал ладони к панели.

Металл был ледяной и влажный от осенней сырости. Сбоку от стекла торчали клеммы, куда я пустил тот ровный, тягучий ток, которым будил приборы Древних. Железа заработала насосом. Жар пошёл из груди в плечи и ниже, к локтям. Вены на руках почернели, вспухли и налились багровым светом, будто под кожей у меня тлели угли. Во рту стало кисло от металла. Замок пил жадно и сперва ничего не давал взамен. Потом за стеклом моргнул один огонёк, за ним второй.

[ПИТАНИЕ ЗАМКА: ОТ НОСИТЕЛЯ]

[РАСХОД: 0.6 КГ]

[РЕЗЕРВ: 6.4 КГ ИЗ 10.0 КГ]

[КОМПЛЕКС: УЗЕЛ ВНЕДРЕНИЯ №6]

Узел внедрения… На последней строке я споткнулся, хотя времени спотыкаться не было. Но разбор пришлось отложить до тех пор, пока между нами и кошкой не встанет бетон.

В глубине ворот лязгнули засовы. Правая створка дрогнула. Она подалась внутрь с таким скрежетом, что Громобой на краю корки поднялся на лапы. Щель раздалась в локоть, потом в полтора.

— Цербер, внутрь!

Он понял с первого слова и втиснулся в щель боком, вместе с Катариной, которая распласталась у него на спине и обхватила шею. Край створки проехал ему по плечу, между костяными пластинами. Я услышал, как с коротким треском лопнула кожа. Цербер даже не взвизгнул, только фыркнул и продрался. Из-под пластины на его груди торчала длинная кость, жёлтая, как в кучах у черты. Видно, подцепил её на скаку ещё на краю корки и так и не стряхнул.

Мурлыканье ударило мне в спину. Я обернулся. Громобой крался к воротам низко, на полусогнутых. Голубые нити на нём стягивались к загривку в слепящий ком.

Нырнув в щель последним, я развернулся и впечатал ладони в створку изнутри. Ток пошёл обратно, тем же путём. Створка дёрнулась, поползла назад. В сужающемся просвете я увидел, как слепящий ком сорвался у Громобоя с загривка.

Шар грохнул в ворота снаружи.

Створки загудели колоколом, в который врезали кувалдой. По металлу под моими руками пробежал жар, Железа в груди ответила ему болезненным толчком. Наверху треснуло, как выстрел! Я вскинул глаза. Верхняя петля правой створки разошлась. Тяжёлый болт вылетел из гнезда и звякнул о бетон у меня за спиной. Створка просела на палец и осталась стоять. Щель сошлась, щёлкнул замок, стало темно.

В темноте я почувствовал, как рвётся нить.

Я потянулся к ней по привычке, как тянулся каждый вечер, и понял, что держаться уже не за что. Бетон и метры земли над головой перерезали её, как гнилую бечёвку. Последним по ней пришёл дым над Ратушей, жидкий и серый. Огня в нём уже не было, только таял силуэт шпиля. Потом не стало и дыма…

«Всё, отец, — подумал я. — Счёт закрыт…»

На этом я про Арнштайн думать перестал.

Под потолком одна за другой зажглись аварийные лампы, тускло-жёлтые, как огонёк в жировой плошке. Наконец я разглядел, куда мы влезли. Шлюз оказался голой бетонной коробкой шагов в двадцать, без единой ниши, где можно затаиться. Из дальней стены в коридор вели две распахнутые внутренние двери, одна за другой. Держась за гребень, Катарина сползла со спины Цербера и сразу нашла глазами мои руки. Вены на них ещё светились и гасли медленно, от пальцев к локтям.

— Макс, — она поймала меня за запястье и повернула ладонью вверх. — У тебя руки чёрные.

— Пройдёт.

— Это не ответ.

— Это ответ.

— Ещё одно «пройдёт», — она выпустила моё запястье, — и я превращу тебя в жабу. Я умею.

Снаружи в ворота бухнули ещё раз, глухо и тяжело, по звуку лапой. Металл ухнул и выдержал.

Коридор за шлюзом уходил под уклон и оказался чистым. В лабораториях Древних мне приходилось бывать не раз. Везде меня встречали пыль по щиколотку и кости тех, кто пришёл раньше. Здесь белый бетон блестел так, будто его протёрли тряпкой час назад. В углах не лежало ни пылинки. Пахло антисептиком. Под ним пряталась едкая кислятина, от которой щипало в носу. Я узнал этот запах. Так пах муравейник, который я разворошил мальчишкой, сунув в него руку по локоть. Откуда муравьям взяться здесь, под землёй, за запертыми воротами? Этого я не понял, но запомнил. Кот на моём плече чихнул и объявил, что тут стерильно, как в морге у перфекциониста. Портили эту стерильность только мы. Из-под пластины Цербера всё ещё торчала его добыча, человеческая берцовая кость. Я выдернул её и швырнул на пол. На чистом бетоне она легла так нелепо, будто мы занесли в храм дохлую ворону.

Крыса выбралась у меня из-за пазухи, разрешения не спросив. Шерсть на ней поблёкла под цвет стены. Вдоль плинтуса она шмыгнула к стыку стены с полом, где шла узкая трещина. Длинными пальцами поковыряла в ней, подцепила и вытащила латунную пуговицу. Пуговица была тусклая, с выпуклой спиралью, как над воротами. Крыса обтёрла её о брюхо, осмотрела со всех сторон и сунула за щёку, и морду ей раздуло на одну сторону, как при флюсе. Красные бусинки глаз уставились на меня с вызовом. Потом Крыса полезла обратно за пазуху, царапая мне живот. Отбирать я не стал. Если за двести лет из этого коридора вымели всё, кроме пуговицы в трещине у плинтуса, уборщики здесь служили на совесть.

На развилке висела большая эмалевая табличка, схема уровней в стрелках и надписях Древних. Катарина задержалась у неё и выудила из кармана огрызок угля, которым на привалах рисовала всё подряд, от жуков до моих рук. Теперь она срисовывала схему себе на рукав. Куртка была Элиасова. Он, наверное, не обиделся бы.

— Три уровня, — бормотала она, щурясь на табличку. — Этот значок я видела в отцовском архиве. Макс, послушай. Прадед составлял опись мест Древних, там были склады, были «кузни», а были вот такие, со спиралью, их звали узлами.

— И что про узлы?

— Что Древние там что-то вшивали людям. Я думала, речь про прививки. — Уголь замер у неё над рукавом, и она повернулась ко мне. — Это узел?

Ответ у меня нашёлся ровно на ту часть вопроса, которая была мне выгодна.

— Это лаборатория. Двери у неё слушаются тока, а ток у меня есть.

— Это не ответ, — отчеканила она второй раз за четверть часа.

— Сейчас нам хватит и этого.

Она хмыкнула, дорисовала последнюю стрелку и догнала меня.

Коридор вывел нас в круглый зал под высоким сводом. По кругу стояли высокие чёрные шкафы, гладкие, как надгробия. Все они гудели низко и одинаково, до дрожи в рёбрах. Между шкафами на стенах темнели решётки вентиляции, липкие на вид, будто их мазали сиропом. Я первым делом обвёл взглядом стены в поисках выходов. Кроме нашего коридора, из зала вело несколько дверей, все глухие, без ручек. Откуда пойдёт угроза, по ним было не угадать. Мимо решёток я прошагал прямо к центру. Там на подиуме стоял пульт с тёмными экранами, перед ним стул оператора. Рядом громоздилось кресло, опутанное проводами, с ремнями на подлокотниках и подголовником. Оно походило на кресло цирюльника, если бы цирюльник брил через затылок. Кожа ремней у запястий была протёрта до блеска, так что спокойно здесь не сидел никто.

Катарина поднялась следом, но к пульту не пошла. У кресла она остановилась и принялась его разглядывать. Цербер лёг у подножия подиума мордой к коридору. А я опустился на стул и распластал ладонь по панели.

Система откликнулась сама, тока я ещё не пускал.

[СЕТЬ КОМПЛЕКСА: СОВМЕСТИМА]

[УЗЕЛ ВНЕДРЕНИЯ №6: СВОЙ]

[ОПЕРАТОР ОПОЗНАН: ИССЛЕДОВАТЕЛЬ (УРОВЕНЬ 3)]

[ДОСТУП ПО РАНГУ: ОТКРЫТ]

В чужих лабораториях доступ приходилось выторговывать, здесь меня признали с порога. Если коротко, в таком месте я однажды родился…

Экраны на пульте разгорались по очереди, но любоваться было некогда. Я пошёл по строкам, как по описи склада. Всё, что положено мне по рангу, надо брать сразу, пока доступ не закрыли.

[ДВЕРИ ПОД УПРАВЛЕНИЕМ ОПЕРАТОРА: 11 ИЗ 26]

[ВЕНТИЛЯЦИЯ: ЗАСЛОНКИ И РЕШЁТКИ ПОД УПРАВЛЕНИЕМ ОПЕРАТОРА]

[КАМЕРЫ ВНЕШНЕГО ОБЗОРА: 4 ИЗ 6 ИСПРАВНЫ]

[УРОВЕНЬ 3: ДОСТУП ЗАКРЫТ]

Негусто. Но коридор за спиной и шлюз в мою долю вошли, так что первым делом я запер обе внутренние двери между нами и воротами. На крайнем экране появилась картинка с камеры над входом. Серые сумерки, выметенная корка, кости кучками и Громобой. Он лежал у самых ворот и вылизывал лапу, как домашний кот на подоконнике. Разряды вспыхивали всякий раз, когда язык проходил по подушечке. Над правой створкой, просевшей у верхней петли, чернела щель в палец.

— Сидит, — Кот спрыгнул с моего плеча на экран и устроился на нём, свесив хвост поперёк картинки. — Ждёт, пока мы тут обживёмся. Знаешь, Виктор, у меня от этого места шерсть встаёт. А у меня её, строго говоря, нет.

Шерсть на нём действительно стояла дыбом, от загривка до хвоста.

Цербер зарычал. Рык дошёл до меня через грудь раньше, чем через уши. Я оторвал глаза от пульта. На дальней стороне зала беззвучно поднималась дверь, которой в моём списке не было. Из-под неё выныривал человек.

С толку меня сбило лицо, человеческое, гладкое и белое, как вымытое, безбровое. Возраст по нему было не угадать. На лице человек и кончался. Ростом он вышел под два с половиной метра и при этом такой узкий, будто его вытянули на станке. Остатки белого халата вросли ему в кожу на плечах и на груди. Ткань и плоть срослись так, что шва уже не найти. Рук у него было четыре, отчего во рту у меня разом пересохло. Верхние, длиннопалые и вполне человеческие, он держал сложенными у пояса. Нижние, толще, с широкими плоскими кистями, висели вдоль тела, как ухваты у печи. Я сразу понял, что ими перекладывают тяжёлое. А тяжёлым здесь, судя по креслу с ремнями, могли быть только лежачие люди… На груди, вросшая в ту же ткань, висела табличка. Буквы Древних на ней складывались в слово «СМОТРИТЕЛЬ».

Из его спины тянулся кабель. Толстый жгут, какой не обхватишь ладонью, выходил из позвоночника между лопатками и уходил в гнездо на стене у двери. Стоило ему шагнуть, как кабель пополз за ним по полу, будто пуповина.

— [Сканирование], — мысленно приказал я.

[ОБЪЕКТ: Homo Sapiens (Химера Древних)]

[НАЗНАЧЕНИЕ: САНИТАРНЫЙ БЛОК]

[ПИТАНИЕ: ВНЕШНЕЕ, ЧЕРЕЗ КАБЕЛЬ]

[АВТОНОМНОСТЬ БЕЗ ПИТАНИЯ: ОКОЛО 4 МИНУТ]

Четыре минуты. Я отложил эту цифру в сторону, как скальпель на край стола перед разрезом.

В десяти шагах от подиума он остановился и заговорил. Голос шёл изо рта и одновременно из динамиков под сводом, с лёгким опозданием, отчего каждое слово звучало дважды.

— Зафиксировано проникновение через главный шлюз. Питание замка подано в обход сети. Начат учёт материала. Приносим извинения за ожидание.

Он повернул голову к Катарине. Радужка у него была такая бледная, что почти сливалась с белком.

— Единица первая. Материал, женский. Масса пятьдесят два килограмма. Ядра огненные, активные. Повреждений нет. Пригоден. Направляется в резерв протокола набора носителей.

Катарина у кресла медленно выпрямилась. На кончике её указательного пальца вспыхнул огонёк, и она тут же погасила его, сжав кулак.

— Пригодна? — переспросила она тем голосом, каким, должно быть, говорила с отцовскими приказчиками. — К чему именно, позвольте узнать? И по какому праву вы, сударь, взвешиваете меня на глаз, как тушу на скотобойне?

— Вопросы материала протоколом не предусмотрены. Приносим извинения.

Затем он повёл головой к Церберу и дальше, к моей куртке, под которой притихла Крыса. Взгляд остановился точно на Крысе. Выходило, что видит он её сквозь ткань, по теплу, как вижу я…

— Единицы вторая и третья. Биологическое загрязнение. Подлежат уборке.

Цербер поднялся и в два шага перетёк вперёд. Он лёг между Смотрителем и подиумом, мордой к нему, не издав ни звука. По-настоящему он злился только молча.

Смотритель перевёл взгляд на меня. На Кота, который сидел на экране в полуметре от моей головы, он не посмотрел ни разу.

— Единица четвёртая. Носитель Системы класса «Биолог». Регистрация в узле отсутствует. Незарегистрированный носитель.

— Какой ещё системы? — Катарина обернулась ко мне от кресла. — Макс?

Я смотрел на Смотрителя и молчал.

— Виктор, — сказал Кот тихо, растеряв всё ёрничанье. — Он видит Систему…

— Протокол набора носителей открыт двадцать лет, — продолжал Смотритель тем же тоном, каким называл вес. — За указанный срок поступило более тридцати единиц материала. Совместимых не выявлено. Протокол изъятия: Система на незарегистрированном носителе является собственностью лаборатории и подлежит изъятию.

— Уточните метод изъятия, — попросил я тише обычного и вежливее, слыша себя будто со стороны.

— Нейроинтерфейс извлекается вместе с прилегающей нервной тканью. Головной мозг, ствол, шейный и грудной отделы спинного мозга. Носитель процедуру не переживает. Согласие носителя не требуется. Подпись носителя под протоколом изъятия желательна. Приносим извинения за неудобства.

С анатомией у меня всегда было хорошо, так что картинка сложилась, пока он ещё договаривал. Стол, ремни. Нижние руки держат, верхние ведут разрез вдоль позвоночника, от затылка вниз, аккуратно, чтобы не повредить имущество. Меня продрало вдоль хребта, будто этот разрез уже начали. Следом поднялась ярость, тихая и плотная, как кровь, которая набирается в полость.

Взгляд скользнул к кабелю. Он лежал на полу между Смотрителем и стеной, в шаге от гнезда.

Я ударил первым.

— [Активация: Штормовые Жнецы].

Кожу на правом предплечье рвануло изнутри. Привычная боль стрельнула до плеча. Наружу вышел чёрный хитиновый клинок, изогнутый и длинный. Стул вылетел из-под меня и с грохотом опрокинулся. Я перемахнул через пульт и в три длинных прыжка проскочил мимо Смотрителя, который успел только повернуть голову. Нижние руки у него приподнялись и замерли на полпути. Взгляд ушёл мимо меня, к подиуму, откуда я спрыгнул. Клинок вошёл в кабель у самой стены.

Жгут оказался живым. Под оплёткой шли медные жилы вперемешку с серыми волокнами, похожими на нервные стволы. Из среза брызнула прозрачная жидкость. По клинку мне в руку ударило током, слабым, щекотным, почти своим. Лампы в зале мигнули все разом. Шкафы загудели на полтона ниже.

[КОНТАКТНАЯ АБСОРБЦИЯ]

[ПОЛУЧЕНО: 0.05 КГ БИОМАССЫ]

Смотритель качнулся. Лицо у него не дрогнуло, только побелело ещё сильнее, хотя белее, казалось, некуда. Развернувшись, он прошагал к стене, к соседнему гнезду. Нижними руками он подхватил обрубок кабеля, свисавший у него из спины, и прижал срез к контактам. Серые волокна на срезе зашевелились. Они потянулись внутрь, как корни в мокрую землю, нащупали металл и вросли. Лампы перестали мигать, шкафы снова загудели в полный голос.

Потом он прошествовал мимо меня к подиуму. Я стоял с клинком наизготовку и ждал удара нижними руками, ждал чего угодно. Катарина у кресла попятилась на шаг, Цербер вскочил. Смотритель не взглянул ни на неё, ни на пса. Он поднялся на ступень и верхними руками поставил опрокинутый стул на ножки. Затем придвинул его к пульту и поправлял, пока спинка не встала точно под прямым углом к краю.

— Повреждение номер один, — доложил он. — Кабель питания основной, перерублен в сорока сантиметрах от гнезда. Зафиксировано. Повреждение номер два. Стул операторский, опрокинут. Устранено.

Он сошёл с подиума и обогнул меня по дуге, будто лужу на полу.

— О-о-окей, — протянул Кот. Он так и сидел на экране. Шерсть на нём стояла торчком. — Первый босс на моей памяти, которого рубят, а он подметает. Версия раз: он пацифист. Для существа с четырьмя руками и розеткой в хребте это было бы свежо. Версия два: это сервитор. Адептус Механикус таких клепают пачками, кабель в хребет, мозги под ноль и одна прошивка на всю жизнь. В его скрипте вообще нет строчки «дать сдачи», есть только «зафиксировать» и «устранить», и ты для него сейчас вроде протечки в потолке. Протечку никто не лупит кулаком, кадет, её мажут смолой и пишут в журнал. Ищи, чего ему нельзя, потому что можно ему, судя по рукам, очень многое.

Я и так искал. Зацепка пока нашлась одна. На пульт он посмотрел раньше, чем на клинок.

Смотритель остановился у своей двери и повернулся к залу.

— Бригада уборки, — распорядился он, и динамики под сводом повторили за ним. — Зал управления. Кровь, биологическое загрязнение, непригодный материал. Приступить.

Он выдернул кабель из гнезда нижними руками и смотал кольцами, чтобы унести с собой. Дверь опустилась за ним так же беззвучно. Я метнулся к пульту и сверился со списком. Этой двери среди моих одиннадцати не было…

Первым накатил шорох, будто по жести сыпали пшено из десятка мешков сразу. Шуршало из стен, из-под свода, из-за шкафов. Цербер вздыбил гребни и задрал морду к решёткам, которые уже шевелились.

Мелочь размером с крысу, рыжая, блестящая, хлынула из них разом и стекла по стенам на пол. Стоило мне разглядеть тонкий стебелёк между грудью и брюшком, как кислятина из коридора получила хозяина. Муравьи. Головы тяжёлые, плоские, жвалы как два серпа, усики ходят не переставая. Крыса у меня за пазухой вжалась в живот и затихла.

[ОБЪЕКТ: Formicidae Mutatus]

[КАСТА: УБОРЩИК МЕЛКИЙ]

[ЧИСЛЕННОСТЬ В ЗАЛЕ: БОЛЕЕ 300 ОСОБЕЙ]

[СВЯЗЬ: ФЕРОМОННАЯ]

Они стекались к пятнам, на нас не глядя.

Кровь Цербера, натёкшая с его плеча у подножия подиума, исчезла первой. Десяток муравьёв облепил лужицу. Через пять ударов сердца на бетоне не осталось даже пятна. Цербер припечатал одного лапой, раздавил с хрустом и рыкнул. Муравьи вокруг не сбились с ритма. Двое подхватили раздавленного за лапы и поволокли к решётке. Ещё трое выволокли из коридора берцовую кость, брошенную мной у входа, и взгромоздили её на спины. Её понесли следом, тем же шагом и с тем же усердием. Для них свой мертвец и чужая кость были одинаковым мусором.

— Мерзость какая, — прошептала Катарина. — И какая дисциплина. Отцу бы таких лаборантов.

Потом она достала уголь и начала их рисовать.

Ярость из меня вытекла, как вода из пробитой фляги, и голова стала ясной и холодной. Мой удар Смотрителя не убил. Хуже того, Смотритель мне даже не ответил, не счёл нужным. Снаружи лежал Громобой, для которого мой ток вместо обеда. Внутри ходил вежливый санитар, которому нужен мой мозг, а над сводом в шахтах шуршала его бригада…

Клинок так и торчал у меня из предплечья. Рану под ним дёргало. Я покосился на окно резерва. Створка, закрытая изнутри, обошлась мне почти так же дорого, как открытая снаружи.

[РЕЗЕРВ: 6.0 КГ ИЗ 10.0 КГ]

Дорог было две. Первая вела наружу, через ворота под шары. Тогда Катарину пришлось бы вывести на голую корку к твари, которая только этого и ждёт. Вторая оставляла меня здесь, у пульта, на том единственном месте в зале, куда Смотритель оглянулся, едва начав поднимать руки, да так их и не поднял. Отсюда меня слушались двери и вентиляция. Отсюда комплекс можно было отбирать у хозяина изнутри, по одной двери, пока хозяин занят уборкой.

Бегать мне надоело.

— Катарина, за пульт, ко мне, — я не сводил глаз с решёток. — Цербер, к ступеням.

Она обошла кресло и встала у меня за спиной, пряча уголь в карман.

— Макс, кто они?

— Formicidae. Уборщики.

— А мы?

— По их мнению, мусор.

— Великолепно. — Она вытерла пальцы в угольной пыли о рукав Элиасовой куртки. — Всю жизнь мечтала, чтобы меня убрали.

Помолчав, она добавила тише, мне в затылок:

— А тебя он назвал носителем.

— Потом.

— У тебя всё потом, Макс…

Покончив с кровью, мелочь цепочкой потекла обратно в вентиляцию, а пол у подиума остался блестеть, как до нас. Едва последние скрылись в решётках, за шкафами лязгнули нижние решётки, широкие, у самого пола. Из них полезла родня покрупнее, размером с хорошую собаку. Сначала рабочие, широкоголовые, со жвалами, как совки. За ними солдаты, длинные, с головами, вытянутыми вперёд наконечником копья, и жвалами, которыми можно перекусить ногу в колене. Они выползали в зал и замирали, ощупывая усиками воздух.

Когда пятен на полу не осталось, солдаты повернули головы к нам, все разом.

Из-за двух закрытых дверей по полу прошёл глухой удар. Я метнул взгляд на экран под Котом. Громобой отскакивал от ворот. По створке от лопнувшей петли вниз бежала трещина!

Первый солдат шагнул к ступеням.

Глава 2

Солдат вскарабкался на верхнюю ступень подиума, повёл усиками и сомкнул жвалы на ножке стула. Щёлкнуло сухо, как сук под сапогом. Стальная трубка ножки сплющилась и лопнула. Стул, который Смотритель так старательно выставлял под прямым углом к пульту, завалился набок. Страх прошёл у меня холодом от живота до самого горла. Ногу в колене эти жвалы перекусили бы так же, одним щелчком. А я стоял от них в двух шагах…

— [Морфология: Коса], — мысленно приказал я.

Клинок на правом предплечье дрогнул и потёк, выгибаясь полумесяцем. Рану под ним дёрнуло до самого плеча. Солдат развернул ко мне голову, вытянутую наконечником копья, усики его закачались у самой моей груди, а муравьиной кислотой от него разило так, что заслезились глаза. Я попятился и почти сразу упёрся поясницей в край пульта.

Брони у муравья нет в двух местах: на шее между головой и грудью и на тонком стебельке перед брюшком. Всё прочее обшито хитином внахлёст. Мальчишкой я разбирал муравьёв под лупой и запомнил это крепче латыни. Я рубанул снизу, под жвалы. Коса взяла шею легко, будто стебель лопуха. Голова брякнулась о ступень и скатилась к подножию, жвалы на ней ещё щёлкали.

По клинку мне в руку толкнулось тепло, плотное и густое, точно первый глоток горячего бульона после пяти дней на сухарях. Оно ударило в пустой желудок так крепко, что я качнулся.

— О-о, вампиризм, — протянул Кот. Он сидел на мониторе, подобрав под себя лапы, и взирал на зал, как с трибуны. — Виктор, да это же тауэр-дефенс. Крипы идут волной, башни стоят, а ты у нас ближник, который лечится с каждого удара. Фарми, пока дают.

Я глянул вниз. Солдаты тронулись разом, всей шеренгой в один такт.

Цербер встретил их у подножия ступеней, опустив голову. Стоило первому сунуться, как пёс врезал ему лапой поперёк спины. Хитин треснул, как глиняный горшок. Второй вцепился псу в плечо, под пластину, ободранную створкой. Там ещё сочилась кровь. Жвалы скрежетнули по кости и сорвались. Мотнув головой, Цербер поймал его клыками за шею и стиснул. Едва нейротоксин ушёл в тварь, у неё подогнулись все шесть лап. Дальше пёс просто стоял посередине. Волна обтекала его, как ручей валун.

Крыса выскользнула у меня из-за пазухи, едва запахло дракой. Я краем глаза поймал, как она по кабелям взлетела на ближний шкаф слева и распласталась на крышке, посерев под цвет металла. Из нижней решётки под ней как раз лезли новые муравьи. Выгнув спину, Крыса брызнула на них тонкой струйкой кислоты из бугорка железы на шее. Хитин зашипел и вспух белыми пузырями. Ослепшие солдаты закрутились на месте, щёлкая жвалами в пустоту.

— Макс, слева!

Я крутанулся на крик. В обход Цербера, из щели между двумя шкафами, вытекала колонна поменьше, голов на тридцать. Она забирала к краю подиума, где вместо ступеней был только невысокий бортик. А за бортиком стояла Катарина.

— Твои, — бросил я через плечо и снова развернулся к ступеням.

Она не стала переспрашивать. Затылок мне обдало жаром раньше, чем я увидел огонь. Рыжая струя легла на колонну низко, по самому полу, как поливают грядку из лейки. Муравьи в ней корчились, поджимая лапы к брюху. Запахло палёным рогом, как в кузне, когда к копыту прикладывают горячую подкову.

На ступени пёрли новые солдаты. Я рубил по шеям и стебелькам. Если шею закрывали жвалы, я сносил усики, и солдат, лишившись чутья, начинал кружить на месте. Один полез ко мне через ложемент, через кресло цирюльника с протёртыми ремнями. Там он и запутался лапой в проводах. Одного удара хватило, чтобы смахнуть его с подлокотника. Следующий поднырнул под замах и щёлкнул жвалами у самой лодыжки, сорвав с голенища полосу кожи. Отдёрнув ногу, я тут же обрушил косу ему на стебелёк. Голенище повисло лоскутом, щиколотку обдало сквозняком. Чуть ближе, и прыгать бы мне дальше на одной ноге… Коса при этом не сбилась ни на взмах. Каждый удар толкал в руку новую порцию биомассы. Голод, пять дней сидевший в желудке сжатым кулаком, разжимался палец за пальцем. Вены на предплечье налились багровым и светились даже на замахе. Злиться на муравьёв у меня не получалось. Рубка шла ровно и мерно, как колка дров.

Тогда я и разглядел рабочих. Широкоголовые, со жвалами-совками, они шли за солдатами вторым рядом и в драку не лезли. Один подобрался к голове, срезанной мной у верхней ступени, поддел её и понёс. Он прошёл в ладони от моего сапога. Двое других взвалили на спины обезглавленное тело. Стоя с занесённой косой в шаге от них, я мог развалить любого. Они даже не пригнулись и шли, глядя себе под ноги, точно санитары с носилками мимо кабацкой драки. Рабочие тащили своих убитых к решётке тем же ровным шагом, каким мелочь перед боем несла берцовую кость.

Меня передёрнуло. Бой у них проходил по той же графе, что и уборка. Я в ней числился пятном, до которого пока не дошла очередь…

— Смотри-ка, — Кот вытянул шею. — Лутают своих же, посреди замеса. Вот это я понимаю, экономика замкнутого цикла.

Я не услышал сигнала к отходу, да и не мог услышать. Они ведь слушали усиками, а приказ им, видно, пришёл феромоном. Все головы разом повернулись к решёткам. Волна потекла назад, огибая Цербера. Рабочие утащили последнее тело. Следом из верхних решёток высыпала мелочь, вылизала пятна на бетоне и тоже убралась. Через минуту пол у подиума блестел так, что я сам усомнился, а была ли тут драка? Только на моём голенище болтался срезанный лоскут.

[КОНТАКТНАЯ АБСОРБЦИЯ: ЗА ВОЛНУ 1.6 КГ]

[РЕЗЕРВ: 7.6 КГ ИЗ 10.0 КГ]

Опустив косу, я привалился бедром к пульту и понял, что впервые с самого Арнштайна сыт. Отрыжка отдавала муравьиной кислятиной, и мне на это было глубоко наплевать. Рана под клинком ныла тупо и привычно, но на полный желудок терпелось куда легче. Пальцы, всю дорогу мелко дрожавшие от голода, наконец успокоились.

Цербер растянулся у ступеней и принялся вылизывать плечо. Из-под пластины у него опять сочилась кровь. Едва на бетон упала капля, к ней тут же выскочил из решётки муравей размером с крысу. Пёс прихлопнул его, не повернув головы. Через минуту мёртвого уволок другой, слизнув заодно и каплю.

Катарина сидела на корточках у бортика. Брезгливо, за край, как дохлую мышь за хвост, она держала в пальцах обломок спинного щитка, сбитый с солдата лапой Цербера. Рядом на бетоне чернело свежее пятно копоти. Похоже, она подпалила морду носильщику, который сунулся за добычей, пока рабочие растаскивали трупы. Я в это время рубил на ступенях и ничего не видел. На кончике указательного пальца у неё зажёгся огонёк. От первого же касания обломок занялся синим.

Я шагнул к бортику, чтобы рассмотреть поближе. Пластина горела спокойно, с белой каймой и совсем без копоти. В нос мне ударило кислым, как от серной спички.

— Нет, вы только посмотрите, — выдохнула Катарина. Положив горящую пластину на бортик, она выудила уголь и принялась чертить на рукаве рядом со схемой уровней. — Синее пламя даёт медь или сера, если её много. Медь в панцире? Макс, их что, кормили медью?

Спрашивала она скорее рукав, чем меня. Рядом с наброском горящей пластины уже появились алхимический значок меди и жирный знак вопроса. Мне подумалось, что Древние, скорее всего, вшили им в броню медь, чтобы панцирь держал жвалы собственной родни. Вслух говорить этого не стоило, иначе она не отстала бы до утра.

Крыса соскользнула со шкафа по кабелю, прошмыгнула через зал и вскарабкалась по сапогу мне на колено. Шерсть на ней, пока она лезла, снова побелела, а щека всё так же оттопыривалась шаром от латунной пуговицы.

— Пф-фи-и! — Она вцепилась мне в штанину. Мыслеобраз пришёл раньше писка: гора дохлых солдат и Крыса на самой вершине. — Кфыса убила! Мфого! Кфысе доля!

— Тебе доля, — согласился я. — Как всегда…

— Бофше! Вофку фаз, Хозяину фаз, Кфысе... — На пуговице она запнулась. Выплюнула её в ладошку, звонко пискнула «три!», зыркнула по сторонам, не тянется ли кто к блестяшке. Потом она затолкала пуговицу обратно за щёку. — Тфи!

— Мелочь выписала себе три доли, — Кот свесил голову с монитора. — Ладно, раз уж тут все такие честные, веду протокол матча. Тяжёлая техника положила штук двадцать, и ещё с десяток об неё просто убились. На тебе двадцать семь голов, усики не в зачёт. Принцесса зажарила колонну, это оптом. Мелочь ослепила пятерых, а двоих добила, когда они уже не дёргались. Лучший фраг в её карьере, между прочим.

— Помолчи, — буркнул я вслух.

Катарина оторвала взгляд от рукава.

— Кому это?

— Ей, — я кивнул на Крысу, которая как раз пищала мне в колено про вкусное. — А кому ещё?

— Крыса пищит с тех пор, как мы вошли, Макс, и на твоё «помолчи» ещё ни разу не замолчала. — Катарина прищурилась, и глаза у неё зажглись, как над свежим жуком под лупой. — Постой. Ты ведь отвечаешь ей вслух. В «Анатомии Химер» есть целая глава о погонщиках: при долгой привязке погонщик начинает слышать зверя, причём слышит не ушами. Автор полагал, что через ядро. Ты её слышишь?

— Слышу, — сказал я чистую правду.

— Поразительно. — Уголь снова забегал по рукаву. — Значит, связь работает в обе стороны, и тогда...

— Карьерный рост, — уныло проскрипел Кот. — Был справочником с характером, стал крысой в голове погонщика. Даже ачивки за это не дали. Итог, кадет: доля мелочи остаётся прежней, делить нечего, всё унесли муравьи. Поел тут ты один.

Крыса, словно и сама до этого додумалась, отвернулась и почернела до кончика хвоста. Потом она полезла обратно ко мне за пазуху, царапаясь нарочно больно.

— Обмафщик, — пискнуло оттуда сквозь пуговицу.

Я поднял с пола стул. На трёх уцелевших ножках он кренился от любого толчка. Я прислонил его к пульту, а сам, стоя, распластал ладонь по панели. Тока пустил самую малость, только чтобы зажглись экраны. Над пультом развернулась схема, зелёная по чёрному.

[КАРТА КОМПЛЕКСА]

[УРОВЕНЬ 1: УПРАВЛЕНИЕ, МЕДБЛОК]

[УРОВЕНЬ 2: ЗАЛ ВНЕДРЕНИЯ, АРХИВ НОСИТЕЛЕЙ]

[УРОВЕНЬ 3: ПИТАНИЕ, ДОСТУП ЗАКРЫТ]

[«ПАНАЦЕЯ-4»: БИОГЕЛЬ 18 ПРОЦЕНТОВ, ЭНЕРГИЯ 30 ПРОЦЕНТОВ]

[АВАРИЙНЫЙ СБРОС СЕКТОРА: ДОСТУПЕН]

Комплекс оказался невелик, три яруса друг под другом, связанные лестницами и шахтой грузового подъёмника. Медблок лежал на нашем уровне, в конце коридора за двумя дверями. Обе, судя по зелёным меткам, числились в моём списке. «Панацея» там, выходит, была капсулой регенерации. Восемнадцати процентов геля на её донышке хватило бы залатать одну дыру в человеке, колотую или резаную. Распоротый живот этот остаток уже не взял бы. Я накрепко запомнил дорогу туда, будто в чужом доме приметил, где висит топор.

Выше, поверх ярусов, красными жилами шла вентиляция, густо, как сосуды на анатомической таблице. Шахты ветвились над каждым залом, сходились в узлы и уходили вверх, к поверхности. Гуще всего они сплетались над шлюзом у ворот. Отдельной строкой на схеме значились гермозаслонки. Вспомнив кучи костей у черты, я понял, кто их складывал и какой дорогой ходил наружу… Я приберёг строку с аварийным сбросом напоследок.

Ниже лежал второй уровень. Стоило мне коснуться метки зала внедрения, как крайний экран сменил картинку.

Я подался ближе. Камера под потолком смотрела вниз, на круглую комнату, залитую голубым светом. Свет шёл от капсулы в центре, собранной из металла и мутного пластика. Но взгляд у меня первым делом ушёл выше, к манипуляторам с иглами на концах. Они висели над ней поджатыми, как лапы у дохлого паука. Оторваться от них получилось не сразу… Только потом я разглядел густую жидкость в капсуле и пылинки, которые медленно поворачивались в ней.

У меня зачесались запястья, потом шея сзади, у основания черепа, и полоска кожи вдоль позвоночника, ровно там, куда входят иглы. Объяснять мне, что это за саркофаг, было незачем, я в таком уже лежал. Радости эта встреча мне не принесла, будто на базаре мне попалась точная копия ножа, которым меня когда-то резали без наркоза. Вещь хорошая, работает исправно, и лучше бы её на свете не было…

— Родильное отделение, — тихо сказал Кот.

На этом он умолк. Хвост у него лёг вдоль монитора и не шевелился, пока я не отвёл глаза от экрана.

Рядом с залом внедрения светилась вторая метка, архив носителей. Множественное число в ней мне сразу не понравилось. Смотритель говорил, что за двадцать лет к нему поступило больше тридцати единиц материала и совместимых среди них не нашлось. Теперь я догадывался, на какой полке их держат…

Вторая волна пришла, пока я разглядывал архив. Она вышла жиже первой и откатилась быстрее, оставив мне через косу ещё четыреста граммов сытости, а Церберу свежую царапину на морде.

Едва последний рабочий скрылся в решётке, под сводом щёлкнули динамики.

— Носитель.

Самого Смотрителя в зале не было, голос шёл из одних динамиков, и потому каждое слово теперь слышалось один раз.

— Зафиксировано два эпизода сопротивления уборке. Потери бригады в пределах нормы. Протокол допускает урегулирование. Излагаю условия.

Катарина перестала рисовать. Цербер вскинул голову.

— Пункт первый. Носитель сдаёт Систему добровольно и подписывает протокол изъятия. Пункт второй. Материал женский, единица первая, выводится из учёта и покидает периметр. Пункт третий. Пастушья единица отзывается от ворот. Приносим извинения за задержку предложения.

Я покосился на крайний экран. Громобой там как раз отскочил от створки, примериваясь к новому удару. Трещина от лопнувшей петли доползла уже до середины створки…

Катарина сидела у бортика, так и не дописав строку. Лицо у неё побелело так, что под глазами проступила синева.

По совести, сделка выходила честной. Счёт за род я закрыл. С тех пор пустота внутри только звенела громче. Самому мне жить было незачем… У неё причин хватало, начиная с собственного упрямства. Она пошла за мной потому, что больше было не с кем. И в этот бетонный мешок её привёл тоже я… Голова за жизнь? Пятьдесят два килограмма живой, злой и любопытной девушки против полутора килограммов серого вещества с Системой внутри. Тут я поймал себя на том, что раскладываю нас по чашкам весов, её на одну, себя на другую. Весы сошлись подозрительно гладко…

— Порядок, — отчеканил я в потолок. — Сначала она выходит. Я вижу на камере, как она проходит черту и ещё триста шагов до цехов. Потом подпись.

— Подпись предшествует выводу материала из учёта. Порядок установлен протоколом. Приносим извине…

— Тогда пусть первым уйдёт пастух. Я хочу видеть пустую корку перед воротами.

— Пастушья единица отзывается после подписи.

— Мне нужны сутки.

Шкафы гудели. Пауза вышла длиннее прежних, словно за стенами листали толстую книгу в поисках нужного параграфа.

— Срок рассмотрения предложения истекает с окончанием смены.

— И когда кончается смена?

— Смена не окончена.

— Не окончена… — повторил я.

Динамики на это ничего не ответили. Я стиснул край пульта. Я ему про сроки, он мне про подпись! Ни разу не повысив голоса, он вежливо разворачивал каждое моё условие обратно к подписи. Торговался он как лавочник, у которого на весь город одна лавка.

— Виктор, — сухо окликнул Кот.

Шерсть на нём лежала гладко, а это у него было дурным знаком.

— Тон у него всегда один, ты на тон не смотри, ты слова слушай. «Выводится из учёта». Ну? Ничего не царапает?

Я молчал, а он ждать не стал.

— Он тебе час назад сам всё разложил по полкам. Пригодное идёт в набор, непригодное в уборку. Третьей полки, куда кладут отпущенных, у него нет. Выведенное из учёта значит списанное, а списанное ест бригада. Периметр она, кстати, тоже убирает. — Кончик хвоста у него дёрнулся и замер. — И второе. Договаривается он с тобой о ней, как о стуле, а у стула подписи не спрашивают. Ты отдаёшь голову, а её он пишет в уборку и называет это другим словом.

Ладонь на панели у меня вдруг взмокла. Я поднял глаза к решёткам динамиков.

— Уточните. Куда направляется материал, выведенный из учёта?

— Материал вне учёта протоколом не отслеживается, — ответил Смотритель теми же словами, какими называл её вес. — Приносим извинения за неудобства.

Кучи костей у черты, разложенные по форме, тоже больше никто не отслеживал…

— Господин фон Эверт.

Катарина вскочила и сунула уголь в карман так резко, что он хрустнул.

— Меня, если я верно расслышала, только что выводили из учёта. Извольте объяснить, что вы собирались ему сдать.

— Катарина…

— И отчего вы уже минуту слушаете пустой угол над монитором вместо меня.

— Он хочет то, что у меня в голове, — я постучал пальцем по виску. — Вместе с головой и спинным мозгом до середины спины. Взамен обещал тебя выпустить.

— И вы думали.

— Думал.

Правда была скверная, а врать мне не захотелось.

Губы у неё сжались в нитку. Воздух у её пальцев дрогнул, как над печной трубой, и тут же улёгся.

— Никогда, — сказала она очень тихо, — не решайте за меня, сколько я стою. Этим всю жизнь занимался мой отец, и у него, поверьте, выходило куда убедительнее. Куда меня собирались выпустить?

— В уборку.

— Великолепно. — Она вздёрнула подбородок. — Выходит, за один вечер я дважды мусор.

Сделка оказалась уборкой под другим названием. Мне от этого даже полегчало! Торговаться стало не о чем, оставалось выбрать, куда идти. Медблок с капсулой лежал в конце коридора, за двумя моими дверями. Дальше начинались чужие, и что за ними, знал один Смотритель. Здесь же, в зале, у меня были терминал, вентиляция и одиннадцать дверей из двадцати шести. А ещё пульт, над которым хозяин этого места так трясся, что даже не ответил на мой удар.

Громобой на экране снова врезался в створку. Трещина дёрнулась вниз, к замку. До утра ворота не дотянут, а может, и до полуночи… Уйдём вглубь? Он войдёт следом, когда сам решит. В коридорах, где двери слушаются не меня, он нас и найдёт. Останемся, он всё равно войдёт, только позже и опять когда захочет.

Значит, пускать его надо раньше и туда, куда скажу я!

От этой мысли, злой и весёлой разом, я почувствовал, что улыбаюсь.

— Цербер, к ступеням. Катарина, за мою спину и не высовывайся.

— Что вы затеяли на этот раз? — Катарина не двинулась с места.

— Покормить пастуха.

— Покормить?! — Она всё-таки шагнула мне за спину. — Чем, позвольте узнать?

Отмолчавшись, я снова прижал ладонь к панели. Ворота давно не получали тока от сети, это я понял ещё снаружи. Зато замок на них уже однажды работал от моего тока. В списке дверей он стоял отдельной строкой, жёлтой среди зелёных.

Железа в груди толкнулась, жар пошёл в ладонь. Ток ушёл из меня в панель и дальше, по кабелям под полом, по коридору, сквозь две запертые двери к воротам. На языке проступил медный привкус. На экране правая створка, та, что с лопнувшей петлёй, дрогнула и поползла внутрь. Скрежет докатился до зала даже сквозь бетон.

Громобой отпрянул на шаг, вытянул шею к щели и принюхался, совсем как днём у холма, когда овцы вдруг побежали сами. Постояв, он пригнулся и скользнул внутрь, низко и плавно, стянув дуги на броне к загривку.

Дождавшись, пока в щель уйдёт кончик хвоста, я погнал ток обратно.

Створка пошла назад. Верхней петли у неё больше не было. Она просела, проскребла углом по бетону и встала в паз с таким грохотом, что его было слышно в зале и без динамиков. Щёлкнул замок.

[ПИТАНИЕ ЗАМКА: ОТ НОСИТЕЛЯ]

[РАСХОД: 0.5 КГ]

[РЕЗЕРВ: 7.5 КГ ИЗ 10.0 КГ]

Соседний экран показывал шлюз, снятый камерой из-под самого потолка. Громобой метался по бетонной коробке между воротами и запертой внутренней дверью. Он молотил в дверь лапой и шипел, искря загривком. Над ним в потолке темнели квадраты люков, четыре в ряд. За ними сходились все красные жилы моей схемы.

Я дал аварийный сброс.

[АВАРИЙНЫЙ СБРОС СЕКТОРА: ШЛЮЗ]

[ЛЮКИ ВЕНТИЛЯЦИИ: ОТКРЫТЫ]

Все четыре люка откинулись вниз. Из шахт хлынул Рой. В жёлтом свете аварийных ламп рыжие спины казались чёрными. Муравьи валились сплошным потоком, тяжело, как мокрая земля из опрокинутой тачки. Едва Громобой вскинул голову, как шар разряда с загривка сорвался у него наугад, прямо в падающую массу. Экран залило белым.

Когда картинка вернулась, пол шлюза устилал дымящийся слой обугленных муравьёв в ладонь толщиной. Сверху сыпались новые. Дуги на броне вспыхивали одна за другой и жгли их сотнями. С детства я помнил, что раздавленный у муравейника муравей пахнет тревогой и на этот запах поднимается вся колония. Здесь тревогой пахли тысячи горелых. Из соседних шахт в люки уже ломились солдаты.

— Friendly fire! — Кот вскочил на мониторе, хвост трубой. — Комиссар, ты натравил на босса его же мобов! Это кра-а-асиво! Император прослезился бы, а Адептус Механикус вписали бы это в катехизис. Только ладонь с панели не убирай. Боссы из таких ям вылезают злее, чем туда попали.

Ещё минуту Громобой отбивался, вертелся и катался по полу, давя муравьёв бронёй. Поле вокруг него трещало голубым. Огонь Катарины эта плёнка сносила легко, а под живой тяжестью, которая всё валилась и валилась сверху, прогибалась. Там, где солдаты прорывались к броне, кислота пузырилась на обсидиановых пластинах, оставляя мутные потёки. Потом лапы у Громобоя увязли по локоть, по плечо. На экране осталась шевелящаяся бурая гора, из которой то и дело били голубые вспышки. Вскоре муравьи облепили и камеру. Экран потемнел и зашевелился изнутри лапками.

Сквозь две двери и коридор до зала долетали сухой треск и низкий вой, от которого у меня ныли зубы. Цербер стоял у ступеней, расставив лапы. По шерсти на загривке у него волной пробегала дрожь. Этот бой он слышал подушечками лап.

Меня разобрал смех, хриплый и нехороший, больше похожий на кашель. Хозяин этого места натравил на меня пастуха и бригаду. Теперь они грызли друг друга…

Динамики под сводом щёлкнули.

— Зафиксирован несанкционированный сброс сектора. Потери бригады вне нормы. Носитель, ваше решение по предложению?

— Пастуха можете не отзывать, — ответил я под свод. — Он на уборке.

Динамики помолчали.

— Зафиксировано. Приносим извинения за неудобства.

Снова щелчок. Под сводом остались только гул шкафов да далёкий треск из шлюза.

Катарина подошла и встала рядом, уставившись на почерневший экран.

— Это вы мне тоже объясните.

— Потом.

— Потом, — согласилась она так покладисто, что мне стало не по себе.

Пока пастух вяз в шлюзе, моё место было здесь, на подиуме у терминала, откуда меня слушались двери и заслонки. Медблок подождёт до утра. Отвязав от седла Цербера рюкзак, я сунул Катарине сухарь из последних. Потом я осторожно сел на прислонённый к пульту стул. Он держал меня, пока я не ёрзал. Ладонь осталась лежать на краю панели. Катарина устроилась на полу у моих ног, кутаясь в Элиасову куртку. Покончив с сухарём, она отпила из своей фляги глоток и завинтила крышку, приберегая остальное на утро. Уже через пару минут она клевала носом, зажав уголь в кулаке. На камере над воротами стояла такая ночь, что корку с костями было уже не разглядеть. Поперёк ступеней, мордой к коридору, лёг Цербер. Крыса за пазухой сопела, так и не простив мне дележа.

— Сейв-поинт, — пробормотал Кот, укладываясь на мониторе. — Хотя сохраняться тут, по-моему, некуда.

Я вывел на свободный экран схему медблока и принялся запоминать двери.

***

**Интерлюдия. Смотритель**

Питательная ванна держала тридцать семь градусов. Смотритель лежал в ней по грудь, нижние руки сложив на дне, верхние на бортике, и писал.

Журнал висел на кронштейне у края ванны. Серая плоская панель, угол которой стёрся под ладонью. Запись могла бы уходить в сеть напрямую, через кабель в позвоночнике, но протокол требовал собственноручной. Стилусом он её и вёл с тех пор, как в журнале перестали появляться чужие почерки.

«Смена 70 811. Незарегистрированный носитель. Предложение об урегулировании отклонено. Подпись не получена».

«Бригада уборки. Потери за смену: 4 306 особей. Восполнение по графику матки».

«Опись повреждений. Номер один: кабель питания основной, перерублен. Восстановлен через гнездо семь, проводимость восемьдесят один процент. Номер два: стул операторский, опрокинут. Устранено. Номер три: стул операторский, ножка перекушена».

На третьем номере стилус остановился. На трёх ножках стул под прямым углом не встанет, а запасной ножки в описи склада не значилось. Смотритель дописал «не устранено». Писать эти два слова ему приходилось редко. Стилус выводил их медленнее остальных.

На последней странице журнала стояла графа, которую он открывал в начале каждой смены. «Протокол набора носителей. Открыт: двадцать лет. Поступило материала: 31. Совместимых: 0». Над его сводом, на втором уровне, в архиве носителей стояли ряды капсул. В каждой лежала единица материала, одна строка этой графы. После уборки он обходил их и поправлял таблички, чтобы висели ровно. Сегодня в строку совместимых впервые за двадцать лет было что вписать. Носитель пришёл сам, с работающей Системой, и от подписи отказался. Без подписи строка не заполнялась, так что графа осталась открытой…

Он проверил канал, как проверял его каждую смену. Сигнала об окончании смены по-прежнему не поступало…

Монитор шлюза над ванной темнел, камеру облепила бригада. Датчики показывали, что в шлюзе идёт уборка пастушьей единицы, числившейся в описи имуществом комплекса. Пункт сорок второй протокола безопасности при угрозе утраты имущества допускал перевод такой единицы внутрь периметра. Смотритель прочёл пункт целиком, хотя знал его наизусть.

Двери между шлюзом и залом числились за оператором. Права комплекса стояли выше.

На соседнем мониторе первая внутренняя дверь пошла вверх. Из шлюза в щель повалил дым. Следом пластами посыпалась бригада, живые вперемешку с горелыми. Пастух рванулся в проём, волоча на себе шевелящуюся шубу.

Смотритель дописал строку: «Пастушья единица переводится внутрь периметра. Основание: пункт сорок два». Потом положил стилус на край панели под прямым углом и сдвинул его на волосок, чтобы угол стал точным.

Последняя дверь перед залом поползла вверх.

Пастух шагнул в коридор, мокрый от кислоты и муравьиной крови, и встряхнулся всем телом. Носитель у терминала смотрел в схему медблока.