Скрижали Носторна

Глава 1

«Не спрашивай, зачем монстр убивает. Спроси, какую рану он пытается зашить.»

Скрижали Норсторна

Пустошь и зарождение жизни в ней

Когда-то давно, когда ещё не существовало понятия времени в Пустоши, начали зарождаться сущности. Некоторые из них отличались от других, и их прозвали «мирозданными» — они могли создавать в безжизненной и мрачной, казалось бы, бесконечной пустоте крохотные мирки, наделяя их особенностями и заселяя превосходными пейзажами. Но большинство таких мирков оставались такими же пустынными, как и сама Пустошь. Лишь в некоторых по воле сущностей зарождалась жизнь. Одним из таких мирков, на наше счастье, оказался наш.

Сущность, что создала его, поместила туда десять существ, которых позже станут называть богами. Поначалу они не знали, что им делать, ведь не имели ни цели, ни разума — просто существовали в этом мире. Однако однажды сущности наскучило их бессмысленное скитание, и тогда она наделила их разумом и способностью «создавать». Так они и стали богами — покровителями этого мира, и у каждого из них были свои виды на него.

Мнения разделились. Одни покровители считали, что мир дарован им для наслаждения беспечностью и вечного покоя, другие же были уверены, что он должен быть заселён разными существами — как разумными, так и нет. Они верили, что дарованная им способность творить не должна пропасть втуне.

Дабы разрешить конфликт, они решили возвести величественное сооружение и вынести там решение. Так на свет появилась прекрасная крепость — «Норсторн» (Земля Божеств). В её стенах прошло «Собрание Десяти», по итогам которого было решено создать прекрасный мир с великолепными существами, чтобы они жили и давали этому миру процветать.

О населении Твердыни

После Собрания покровители взялись за сотворение мира.

Первый покровитель, ныне известный как главенствующий бог Дорон, был самым могущественным, наделённым силой, отличной от других. Он создал великих и прекрасных эльфов, даровав им благословение в виде необычайно долгой жизни, и расселил их в лесах, что позже назовут Лесами Эльфов.

Второй покровитель — бог Лардерон — был ужасен. Ярый противник идеи заселения мира, он создал жестоких людоящеров, наделив их жаждой убийств, крепкой кожей и способностью изрыгать пламя. Расселил он этих тварей в некогда прекрасном месте, где переплетались свет и тьма.

Третий покровитель, Дуган, любитель всего драгоценного и блестящего, создал дворфов — низкорослых и выносливых существ, призванных копать пещеры и добывать руды. Их домом стали великие горы, царапающие небосвод.

Четвёртый, Явен, простой и неприметный, создал людей. Он даровал им лишь сильную веру, чтобы их жажда жизни никогда не угасала, и расселил по всему миру — познавать его и совершенствоваться.

Пятый, Людог, одержимый знаниями и совершенством, создал мудрых тортлов, наделив их великим умом и жаждой познания. Их землёй стали равнины с видом на горы и реки.

Шестой, Родол, любитель бескрайних лесов, создал энтов — стражей зелёных просторов, призванных защищать их от любых угроз.

Седьмой, Вестел, поклонник огня, создал тифлингов, в чьих сердцах пылала страсть к познанию, развитию и битвам. Их домом стало подножие великого вулкана.

Восьмой, Солдон, горделивый и уверенный в своём превосходстве, создал минотавров, дав им веру в их величие и право стоять над другими. Их пристанищем стали те же леса, что и у энтов.

Девятый и десятый, Диф и Сиф, не горели желанием творить, но Дорон настоял на их участии. Тогда они создали Туманные Земли и фей, что жили и охраняли эти таинственные места.

О жизни на Твердыне

Первым существам, населявшим Твердыню Жизни, невероятно повезло — они видели её первозданную красоту и наслаждались ею в полной мере. Все народы начали обживать дарованные им территории, строя подобия первых поселений и выковывая языки для общения между собой.

Но не все искали мира. Людоящеры, дети Лардерона, оказались неугомонными. Они сметали всё на своём пути, жаждая битв, в воздухе которых витал сладковатый запах смерти. То прекрасное место, где они появились, они превратили в выжженный пустырь, земля на котором была утоптана до каменной твердыни их бесконечными междоусобицами. Эти твари нападали на всех, но более всех страдали эльфы. Их не просто убивали — с ними жестоко забавлялись, обращаясь как с мясом для кровавых игр. Из такого кошмара на свет начали появляться осквернённые эльфы, или орки. Они стали квинтэссенцией жестокости, считая всех прочих существ не более чем мусором под ногами.

Орки принялись уничтожать всё на своём пути, пока не столкнулись с самими людоящерами. Их встреча вошла в историю как самое свирепое и бессмысленное побоище, унесшее неисчислимые жизни с обеих сторон. После этой бойни, похоронившей надежды Лардерона на вечную войну, и орки, и людоящеры зализывали раны, пытаясь восстановить то драгоценное время, что было потрачено на взаимное истребление.

Пока одни погрязали в крови, другие народы учились жить. Многие смогли не только выжить, но и расцвести, наладив хрупкие, но прочные связи. Люди и дворфы, оценив выгоду друг друга, скрепили союз взаимовыгодными договорами и уважением к мастерству. Феи Туманных Земель, видя в эльфах родственные души, протянули им руку помощи против общей угрозы орков. Минотавры, энты и тортлы создали уникальную коалицию, где сила, мудрость и связь с природой стали тремя столпами их сообщества. Даже осторожные тифлинги, чьи сердца пылали как вулканическая лава, нашли общий язык с людьми, заручившись их прямым и честным доверием.

Прошли века. Отношения между расами окрепли, ужасы войны стали далёким эхом, и тогда началось Великое Возведение — повсеместное строительство городов, основание государств и рождение того, что позже назовут цивилизацией.

Глава 2

Эпоха Спокойствия

Мир вступил в золотую пору. Города, отстроенные из светлого камня и векового дерева, вздымали к небу свои шпили и купола. Границы государств определялись не копьями, а торговыми путями. Наука и ремёсла процветали: в кузнях дворфов рождались шедевры металлургии, в башнях эльфов изучались тончайшие нити магии, а в академиях людей философия спорила с инженерией. Законы, торговля, искусство — мир благоухал миром и надеждой.

Именно тогда, в наивной гордыне своего расцвета, было решено основать Великий Сенат всех народов. Местом для него избрали легендарные земли богов — и саму башню Норсторн. Все забыли, что эти земли священны, и не учли, что среди самих богов могут найтись те, кого это оскорбит.

И такой бог нашелся. Лардерон сгорал от ярости, видя, как «жалкие черви» топчут его священную землю. Он вознамерился наслать на неё проклятие, но верховный бог Дорон пресёк его замысел. Однако Лардерон не сдался. Вместо этого он отправил в мир Пять Посланников Тьмы, принявших облик, подобный полуэльфам. Их задачей было посеять зёрна сомнения и страха в сердца величайших королей и развязать войну, какой мир ещё не видывал.

Посланники отправились в путь, и, хотя некоторых из них настигла смерть от рук великих героев, двое добрались до цели: до Вигиронда, короля эльфов, и Тростана, короля дворфов. По капле, шепотом и намёком, они отравили их разумы страхом потерять всё, что им дорого. И семена проросли.

Великая война

Война началась с рокового шага: Вигиронд повёл свои серебряные легионы в поход на горные твердыни дворфов. Но Тростан был готов. Его оборонительные армии, годами вытачивавшие тактику в горных ущельях, разбили эльфов на подступах к своим залам.

Разъярённый Тростан не стал ждать. Он собрал всё могущество подгорного царства, и лучшие кузни великих гор выковали оружие, перед которым меркли доспехи предков. Вигиронд, в панике, бросился к своим старым союзникам — феям. Но король Сидлоз холодно отказал, назвав его безумцем, обрекшим своё королевство на гибель.

И гибель пришла. Войска Тростана, быстрые как горный обвал, оказались у ворот эльфийского королевства. Начался штурм. Камни, столетиями хранившие песни эльфов, обагрились кровью. Вигиронд, видя крах всего, что любил, бежал. Но Тростан, снедаемый гордыней и гневом, погнался за ним — вплоть до самых земель осквернённых эльфов, орков.

Измождённого Вигиронда орки приняли не из милости, а увидев в нём козырную карту. Они дали бой дворфам. И в той битве у детей гор не было шансов. Орки, рождённые для войны и ненависти, оказались сильнее. Даже понимая неизбежность поражения, Тростан не отступил. Он пал в бою, сражённый рукой короля орков Молза. Так закончилась Великая война.

Её итоги были ужасны: эльфы потеряли половину своего народа, дворфы — треть. Ненависть между ними стала вечной песней скорби. Но была и ещё одна рана: по возвращении в свои разорённые чертоги, король Вигиронд пал от руки собственного сына, Винорта. Новый король эльфов, омыв руки в крови отца, поклялся народу восстановить мир с дворфами. Новым королём дворфов стал сын Тростана — Транор, в чьих глазах горел холодный огнь мести.

А Лардерон наблюдал за этим с экстазом. Но ему было мало. Ему хотелось вернуть мир в первобытную разруху, чтобы выжившие, истерзанные ужасом, приползли к богам, моля о пощаде. И тогда боги, увидев всю низость своих созданий, отвернулись бы от них навсегда. Так Лардерон выиграл бы древний спор.

Эпоха раздора

Когда весть о войне достигла богов, в Норсторне грянул гром. Дорон был в ярости. Мир только-только залечил старые шрамы, а Лардерон вновь посеял смерть. Верховный бог решил раз и навсегда избавиться от источника зла — изгнать Лардерона, лишив его сил.

Лардерон же жаждал этого. Он мечтал о войне богов, где он сможет свергнуть Дорона и занять его трон. Но реальность оказалась иной. Все боги, единым волеизъявлением, изгнали его не в пустоту, а на саму Твердыню. Они заточили его в глубинах древнего леса под стражей благословенных колоссов — немых исполинов из камня и магии, чьё присутствие не давало пленнику даже дышать без их ведома.

Лардерон впервые ощутил леденящий ужас перед силой Дорона. Но в его сердце не было раскаяния, лишь яд, что начал сочиться из него. Его ненависть, как подземные воды, отравляла недра Твердыни. Он шептал колоссам в немые уши, затуманивая их древний разум, убеждая свергнуть ярмо и стать его армией. Лес, где он томился, прозвали Лесом Мёртвых — каждый, кто заходил в него, терял рассудок и обращал оружие на близких.

Проклятье Лардерона расползалось по миру, окутывая умы существ тёмными намёками: «Ты можешь быть большим. Ты достоин большего». И однажды его яд достиг сердец колоссов. Их каменные тела дрогнули, и в окаменелых зрачках вспыхнул багровый свет. Они освободили своего господина.

Лардерон вышел из леса, и где ступала его нога, земля мертвела, а воздух становился тяжким. Его прозвали Королём Мёртвых. В ужасе перед ним многие начали присягать ему на верность. Среди них был и король одного из человеческих королевств — Саурок. Так родилось новое государство тьмы — Лордран. Лардерон стал его правителем, а Саурок — его правой рукой, получив за верность долголетие и силу, способную противостоять целым легионам.

Так началась Эпоха Мрака.

Эпоха Мрака

Это было время, когда сама земля стонала под тяжестью кошмара.

Проклятье Лардерона не было просто силой — это был живой, ползучий ужас. Он просачивался не только в умы, но и в саму материю. Реки в завоёванных землях Лордрана темнели, превращаясь в вязкие потоки чёрной, маслянистой жижи, от которой гнили корни деревьев и трескалась кожа. Воздух в этих местах был густым и сладковато-гнилостным, им невозможно было надышаться, он оставлял на языке привкус пепла и крови.

Армия Короля Мёртвых росла не только за счёт добровольцев. Лардерон усовершенствовал своё искусство подчинения. Он не просто внушал мысли — он выжигал старую личность. Процесс называли «Пробуждением». Жертву, часто ещё живую и сознающую, погружали в чёрные воды проклятых источников или приковывали к «Камням Шёпота» — менгирам, испещрённым рунами безумия. Сначала приходили голоса — навязчивые, ласковые, убеждающие, что всё твоё прошлое было ложью, а истинная сила в служении. Затем начинались видения: человек видел, как его близкие предают его, смеются над его слабостью, жаждут его смерти. Чтобы видения прекратились, нужно было лишь… согласиться. Произнести имя Лардерона.

Те, кто соглашались, вставали другими. Их глаза тускнели, приобретая стеклянный блеск, но в глубине горел холодный, послушный огонь. Они помнили свои прошлые жизни, но эти воспоминания больше не вызывали чувств — лишь презрение к былой слабости. Они называли это «Снятием Оков».

Бытовой ужас стал нормой. В городах, ещё не павших под натиском Лордрана, люди запирали детей не от внешних врагов, а от самих себя. «Ночное Просветление» — так называли явление, когда под влиянием нарастающего давления тьмы обычный горожанин мог среди ночи встать, взять кухонный нож и методично вырезать всю свою семью, а на утро — искренне не помнить об этом, с ужасом взирая на кровавую бойню. Доверие умерло. Друг проверял взгляд друга, ища в нём ту самую стеклянную пустоту. Супруги спали с оружием под подушкой. Самым страшным обвинением стал шёпот: «Он слишком спокоен… Он уже с Ним».

Лардерон понимал силу страха и культивировал его. На границах Лордрана возводились не крепости, а «Саднящие Стелы» — высокие, похожие на искажённые тела, сооружения из тёмного камня. Они постоянно сочились тёплой, похожей на кровь, субстанцией и издавали еле слышный гул, который на расстоянии в несколько миль превращался в отчётливый шёпот, сводящий с ума диких зверей и одиноких путников.

Но даже в этом аду находились островки ярости и сопротивления.

Эльфы под предводительством духа Хейсуса, запечатанного в Лунном Камне, превратили свои леса в смертельную ловушку. Они не просто сражались — они скорбели, и их скорбь была оружием. Деревья, политые эльфийской кровью и освящённые лунным светом, оживали, становясь Древами-Мстителями. Их корни хватали щиты и ноги солдат Лордрана, а ветви, острые как клинки, пронзали доспехи. Эльфы вели войну теней и печали, и каждую потерянную рощу они оплакивали как павшего брата.

Коалиция Леса — минотавры, энты и тортлы — создала не государство, а единый живой организм. Минотавры стали его мышцами, энты — нервной системой леса, а тортлы — его стратегическим умом. Они не защищали границы — они стирали их. Любой отряд Лардерона, вступивший в их владения, оказывался в мире, враждебном до последней травинки. Деревья смыкались позади них, тропинки исчезали, а из сумрака доносилось тяжёлое, мерное дыхание и скрежет рогов о камень. Их не завоёвывали — в их лесах просто пропадали.

Орки и людоящеры, эти древние враги, нашли в хаосе общий язык — язык безграничной жестокости. Их союз был не договором, а взаимным признанием: они были идеальными солдатами Апокалипсиса. Они не строили, не планировали — они шли волной, сметающей всё. Их тактика была проста: людоящеры, дыша пламенем и непробиваемые в лобовой атаке, ломали строй и сеяли панику. А затем, в клубах дыма и крови, на добивание врывались орки — быстрые, безжалостные, наслаждающиеся самим актом уничтожения. Они не брали пленных. Они не нуждались в ресурсах. Они были живым воплощением воли Лардерона к чистому разрушению.

Именно их эффективность заставила Короля Мёртвых создать своё итоговое оружие. Он видел, что даже эти армии можно остановить ценой немыслимых жертв. Ему нужно было нечто, перед чем падёт сама воля к сопротивлению.

Рождение Рафузана не было творением — это было осквернение. Лардерон не искал драконьих яиц. Он собрал на проклятом плато в самом сердце Лордрана груду того, что когда-то было живым: тела павших героев, слитки ненависти, выплавленные из «Саднящих Стел», души преданных слуг, принесённые в жертву. Всю эту массу он сковал своей волей и вдохнул в неё часть своей собственной сущности — вечную, кипящую ненависть ко всему сущему.

Из этой живой геенны на свет, раздирая реальность трещинами багрового света, выползло Чудовище. Рафузан был неправильным. Его чешуя была не блестящей, а матовой, будто покрытой пеплом. Крылья, больше похожие на кожистые перепонки мёртвого гиганта, хлопали с глухим, тоскливым звуком. Его рёв был не яростным вызовом, а звуком ломающихся миров — низкочастотным гулом, от которого кровь стыла в жилах, а в ушах назойливо звенела тишина. Его дыхание не было просто огнём — это была жидкая тьма, смешанная с плазмой, которая не сжигала, а растворяла материю, оставляя после себя лишь пузырящиеся лужи чёрной смолы.

С его появлением война перестала быть войной. Она стала забвением. Один пролёт Рафузана над полем боя превращал выстроенные фаланги, могучие замки и живые леса в лунный пейзаж из остекленевшего песка и дымящихся озёр ада. Он не оставлял надежды. Он оставлял только небытие.

Именно тогда, когда отчаяние достигло пика, а боги впервые за тысячелетия действительно ужаснулись творению одного из своих, они и приняли своё тяжелейшее решение.

Совет богов проходил в гробовой тишине Норсторна. Дорон больше не гневался. В его глазах светилась холодная, бездонная скорбь. Явен, создатель людей, молчал, сжимая кулаки так, что из-под кожи проступал божественный свет — его народ страдал больше всех. Даже Вестел, впечатлённый чудовищным «пламенем» дракона, не находил слов. Жертвовать миром, чтобы уничтожить Лардерона? Нет. Но и оставить всё как есть — было невозможно.

Решение родилось мучительно. Они не могли выступить сами — их прямое вмешательство разорвало бы ткань реальности. Они должны были создать инструмент, но наделить его собственной волей и ограничить, чтобы он не стал новым Лардероном.

Ритуал создания Шести Существ проводился в пустоте, на краю бытия. Боги пожертвовали не энергией — частицами своих собственных сущностей. От Дорона — непреклонную волю и святость. От Дугана — несгибаемую стойкость. От Явена — неугасимую надежду. От Людога — бездонное знание. От Вестела — всепоглощающую страсть. От Родола — глубокую связь с жизнью. Силы Дифа, Сифа и даже изгнанного Лардерона (его неукротимую ярость, но лишённую злобы) были использованы как связующий элемент, чтобы создать баланс.

Но, соединив эти силы, боги столкнулись с проблемой: такая мощь не могла существовать в чистом виде — она испепелила бы носителя и нарушила баланс. Поэтому их заточили. Не в темницы, а в живые, смертные оболочки, созданные специально для этого. Каждое Существо родилось в муках, как обычный младенец расы, которой соответствовала его божественная часть, но с уже заложенным внутри семенем колоссальной силы, которая должна была пробудиться и расти вместе с ними. Это было жестоко — обречь детей на такую ношу, но это было единственным способом.

Цена была ужасна. В момент их пробуждения и принятия силы на самой Твердыне произошло смертоносное землетрясение. Земля не просто дрогнула — она вздыбилась, как раненая тварь. Целые города, уцелевшие в войне, сложились как карточные домики. Реки поменяли русла, горы раскололись, и из разломов хлынули потоки не лавы, а искажённой магии, породив уродливых, недолговечных тварей. Погибли не десятки — сотни тысяч. Боги молча взирали на последствия, и в этом молчании была клятва: «Никогда больше». Судьба Твердыни теперь окончательно и бесповоротно принадлежала её детям.

Существа, едва оправившись от собственного «рождения», ощутив груз вины за случившееся, взяли на себя крест. Они не были героями. Они были живыми щитами, пластырем на смертельной ране мира. Объединив остатки армий, используя свою уникальную, ещё не до конца понятную им силу, они стали ответом на вызов Лардерона. Их битва с Рафузаном и последующее пленение Короля Мёртвых — это уже легенда, о которой вы знаете. Но важно то, что они выиграли не силой, а жертвой — многих жизней, своего покоя и части собственной человечности.

Эпоха Надежды

Победа не принесла ликования. Она принесла тишину. Гнетущую, оглушительную тишину выжженных полей и опустевших городов. Воздух, наконец, был чист от сладковатого запаха тлена, но теперь в нём витал горький дым пожарищ и пыль руин.

Возрождение было медленным, мучительным и нелинейным.

Физическое исцеление: Первым делом народы взялись не за дворцы, а за кладбища и поля. Нужно было похоронить мёртвых, иначе чума довершила бы дело Лардерона. Затем — вспахать землю, часто вручную, ибо скот был истреблён. Первый урожай после Эпохи Мрака, скудный и горький, был освящён во всех храмах как величайшее чудо. Это была не еда. Это было доказательство, что земля ещё жива.

Психические шрамы: Целые поколения родились и выросли в страхе. Доверие не вернулось по мановению жезла. Для его восстановления были созданы «Советы Взаимопонимания» — странные, неуклюжие собрания, где эльф учил дворфа различать целебные травы, а человек показывал тортлу, как чинить плуг. Общим языком сначала было не слово, а работа. Совместный труд, где жизнь одного зависела от другого, стал лучшей терапией.

Роль Существ: они не стали правителями. Они стали хранителями памяти и блуждающими целителями. Одно из Существ, чья сущность была от Явена (Надежда), месяцами жило в разрушенной человечной деревне, просто помогая строить дома и отгоняя кошмары детей. Другое, с сущностью Людога (Знание), основало первые послевоенные архивы, куда скрупулёзно записывались все истории — и о подвигах, и о предательствах, чтобы будущие поколения знали полную правду, а не удобный миф.

Технологический скачок: Он родился не из роскоши, а из необходимости. Дворфы, чьи горные кланы были опустошены, вынуждены были делиться секретами металлургии с людьми и эльфами в обмен на продовольствие. Так родилась межрасовая инженерия. Эльфийская тонкость восприятия, человеческая адаптивность и дворфийское упорство создали машины и механизмы, невиданные ранее — не для войны, а для строительства, лечения, связи.

Культ Героев и Тени: Общество раскололось. Одна часть, ведомая людьми, жаждавшими искупить вину Саурока, воздвигала величественные Мемориалы Рассвета — памятники Существам и всем павшим. Другая часть, особенно среди эльфов и дворфов, переживших самые горькие потери, выступала против. Они говорили: «Не увековечивайте боль. Дайте ранам затянуться. Засадите эти поля лесами, пусть природа скроет шрамы». Этот спор — между памятью и забвением — стал тихим подводным течением новой эпохи.

Новая угроза — забвение: и именно это стало главной иронией Эпохи Надежды. Чем комфортнее и безопаснее становилась жизнь, чем ярче сияли огни новых городов, тем настойчивее общество хотело забыть. Истории о Лардероне становились сказками, артефакты — мифами. Молодёжь, родившаяся уже после войны, смотрела на мрачные рассказы стариков как на пережиток. «Эпоха Мрака» стала синонимом чего-то далёкого, нереального, почти скучного в своей чудовищности.

И в эту-то пору самоуспокоенности, когда стражи артефактов одряхлели, а мир решил, что кошмар позади, и начинается наша история. История о четырёх наивных искателях правосудия, которые случайно потянули за первую ниточку, ведущую к новому, ещё не распутанному клубку тьмы.

Знакомство

Сильф – человек, мастер двух мечей, Дирон – дворф, что имеет познания в сфере инженерии, так же неплохо управляется с секирой, Голонд – эльф, маг, что учится по дневникам Хейсуса дабы стать великим магом и Кродас – человек, что предан своему мечу, а также владеет магией. Эта четвёрка создала команду для поддержания правосудия в мире, по крайне мере они мечтали стать великими войнами, что однажды спасут мир от угрозы, но на самом деле они простые смертные, не имеющие никакого влияния на общество. На этом и начинается мой рассказ увлекательной истории об этих юнцах, чья судьба отнюдь не легка.

Глава 3

Лес

Четвёрка друзей жаждала не просто приключений — они жаждали смысла. Сидеть на месте, пока мир вокруг наслаждался хрупким миром, было не для них. Их первой остановкой стала городская гильдия искателей, воняющая старым деревом, дешёвым элем и несбывшимися клятвами.

Владелец, бородатый человек с глазами, видевшими слишком много, протирал стакан, когда к стойке подошла четвёрка. — Новые лица? Решительные. Дворфский эль, с утра? Или эльфийская хрень, для лёгкости в ногах? — Выпивку потом, — отрезал Сильф. — Работу. Настоящую.

Бармен, не меняясь в лице, полез под стойку и швырнул на дерево потрёпанный журнал с просьбами. — Выбирайте. От выгона гоблинов до сопровождения. Всё тут.

Их взгляд упал на одну, свежую запись, нацарапанную криво и торопливо: «Пропал тифлинг Нетор. У того леса. ХОРОШО ЗАПЛАТЮ».

— Его, — Голонд ткнул пальцем в строку. — Берём.

Лицо бармена стало каменным. Он медленно отодвинул журнал. — Есть другие задания. Менее... щедрые. Зато живые. — Мы не трусы! — выпалил Кродас, его рука дёрнулась к мечу. — Мы его найдём! — Ладно, — бармен вздохнул так, будто хоронил их заранее. — Тот лес. Раньше там ягоды росли. Теперь там только тишина. И она не пустая. Нетора не видели неделю. Тех, кто ходил до вас — тоже. Чувствуете холод за спиной — не оглядывайтесь. Бегите. Ваша гордость дешевле жизни.

Дорога к лесу была слишком мирной. Солнце, поля, фермы. Но чем ближе, тем больше всё блёкло. Птицы не пели. Воздух стал густым, как кисель, хоть небо было чистым.

Сам лес был не стеной деревьев, а полем серых, голых столбов. Деревья скрутило неестественно, стволы будто плавились, а кора слезала лохмотьями, показывая под собой тёмную, мокрую плоть.

— Чёрт побери... — пробормотал Дирон, костяшки на руках побелели. — Это же... как те Стелы. Только целый лес. — Не может быть, — Голонд щурился, изучая ствол. — Их уничтожили. — А это что? — тихо спросил Сильф. Он ткнул пальцем в тёмный наплыв на коре. Знак не вырезали — он проступил изнутри, как шрам. Переплетённые змея и кинжал.

Разделились, как договорились: Сильф с Голондом — на восток, Дирон с Кродасом — на запад. Лес поглотил их, и тишина стала давить на уши. Шёпот. Не слова — ощущения. Прикосновение паутины к лицу. Запах прели и.… меди? Да, слабый, старый запах крови.

— Как думаешь, он жив? — спросил Дирон, продираясь через кусты, цепкие как руки. — Жив?! — Кродас нервно фыркнул, его глаза бегали по сторонам. — В этом пиздеце и мёртвые дергаются! Да он, наверное, уже...

Над востоком взметнулся столб алого дыма — сигнал! Они рванули, ломая ветки, спотыкаясь о корни, хватавшие за ноги.

На поляне были только Сильф и Голонд. И тишина. Густая. — Где он? — выдохнул Кродас, озираясь. — Мёртв, — голос Сильфа был пустым. Он смотрел куда-то за Голонда.

За эльфом, у подножия скрюченного дерева, лежало тело. Нетор. Его глаза, что должны гореть, были потухшими и мутными. А голова... лежала у него на груди, аккуратно, как подушка. Шея была не отрезана — выкручена, разорвана с чудовищной силой. На лице — ни страха, ни боли. Пустота. Будто его стёрли до того, как убить.

— БЛЯЯЯТЬ! — Кродас отпрыгнул, его лицо перекосилось. — Это... это не зверь! Это не зверь, блять! — Нет, — Голонд говорил ровно, но был белым как мел. — Зверь рвёт. Это... разобрали. Как игрушку.

Их спор рванул тишину. Паника Кродаса — «Надо сваливать отсюда, нахуй!» — холод Голонда — «Надо думать» — попытки Сильфа всех унять. И лес отозвался.

— Прошу прощения, — сказал голос.

Спокойный. Вежливый. И от этого — леденящий до костей. Из-за ствола, который на глазах поплыл как воск, вышел человек. Вальдер.

Одетый не как бандит, а как богатый бездельник — хороший плащ, чистая рубашка. Ни грязи. Ни крови. Только улыбка. Не добрая. Не злая. Любопытная.

— Вам же говорили, что тут опасно? — спросил он, как о погоде. — Тут многие пропадают. Зачем пришли?

Их сковало ощущение дурного сна. Этот человек был тут так же к месту, как цветок в помойке.

— Пропавшего искали, — выдавил Сильф, его пальцы сжали эфес. — А, этот назойливый тифлинг, — вздохнул Вальдер, кивнув на тело. — Лез, куда не просят. Пришлось... успокоить. — Он оглядел их. — Что уставились? Это что, ужасно? Любой бы на моём месте так сделал.

У Кродаса в голове что-то щёлкнуло. — ЧТО УЖАСНО?! — он закричал, слюна брызнула с губ. — ТЫ ЕМУ БАШКУ ОТОРВАЛ, ТЫ БОЛЬНОЙ УЁБОК! ЭТО И ЕСТЬ УЖАСНО! — Времена безнаказанных убийств прошли, — твёрдо, но с дрожью в коленях сказал Голонд. — Ты ответишь. — По закону? — Вальдер тихо рассмеялся. — Закон — это клетка в вашей голове. Он душит. Смотрите на меня. Я свободен. И я могу... всё.

Он не напал. Не закричал. Просто взмахнул рукой. И лес послушался. Деревья с костлявым скрипом поползли в стороны, расчищая идеальную тропу к свету полей.

— Уходите. Ваша детская жажда справедливости... она вас сожрёт. И знаете, — его улыбка растянулась неестественно широко, — мне бы хотелось быть рядом, когда вы это поймёте. Увидеть это... просветление.

Сильф схватил Голонда за плечо, уже открывавшего рот. Его взгляд говорил ясно: «Молчи. Уходим. Сейчас».

И они ушли. Спиной чувствуя его взгляд. И слыша, как лес с тихим шуршанием смыкается за их спинами, как пасть.

Обратная дорога была как возвращение с того света. Звуки, краски — всё резало по глазам, било по ушам. Слова Вальдера висели в голове гвоздём: «детская жажда справедливости». Это был не вызов. Это был приговор.

В гильдии бармен слушал их вымученный бред («зверь, убежали») с лицом, на котором читались разочарование и.… спокойствие? Он сунул им пять золотых — плату за молчание и за то, что они не стали ещё одной записью в журнале.

В душной, орущей таверне они вжались в самый тёмный угол. Запах эля и пота не мог прогнать внутренний холод.

— Мы не можем так просто взять и сдаться! — Кродас бил кулаком по столу, его кружка подпрыгнула. — Этот ублюдок! Он там! — Сдаться? — Голонд хмыкнул. — Ты хочешь обратно? К тому, кто голыми руками головы откручивает? Ты видел его глаза? В них ничего не было. Пусто. Хуже, чем у того тифлинга. — Значит, нужна сила, — твёрдо сказал Сильф. — Артефакт. Что-то. В библиотеке. Завтра.

Эта мысль — найти волшебную таблетку против кошмара — стала их соломинкой.

Городская библиотека была царством пыли. Они рылись в древних фолиантах весь день, пока глаза не слипались. И нашли.

В растрепанном томе «Послевоенные аномалии» было описание: «...места близ артефактов отравлены: деревья скручиваются, воздух густеет, в разум пробивается чужая ярость... в просторечии — серые леса...»

— Серый лес... — прошептал Кродас, и его лицо исказилось пониманием. — Это же... тут один из осколков лежит. А тот тип... он за ним. — Или уже взял, — мрачно сказал Дирон. — И осколок этот... он сводит с ума. Но тот и так поехавший. — А что, если для того, кто взял эту силу, безумие — это и есть норма? — сказал Голонд, и в его голосе впервые прозвучал страх не перед смертью, а перед тем, что можно понять.

Решение пришло само, отчаянное и глупое: найти артефакт первыми. Не чтобы использовать. Чтобы спрятать. Они не боролись со злом — они пытались его запереть. В этой детской логике была их единственная надежда.

Глава 4

Поиск

Они шли обратно в лес с ощущением, что идут на казнь. Каждый шаг отдавался в висках. Их план был детским: не встретить Вальдера, найти шарик, убежать. Они продумали всё — каждый вздох, каждый куст. Это давало иллюзию контроля.

— А как мы его найдём-то, этот шарик? — Кродас нёсся вперёд, почти бежал, будто спеша на свидание со смертью. — Он на земле валяться будет? На камне? А? — Ты вообще слушал? — Голонд говорил сквозь зубы. — Ищем точку, где всё самое поганое. Или руны. — Руны, руны... Мог бы и сказать нормально!

Лес встретил их ещё холоднее. Воздух сдавливал грудь. Казалось, деревья смотрят. А потом они начали шептать. Не слова — шёпот был похож на шипение песка, пересыпающегося в пустой голове. Чем глубже, тем громче.

— Пиздец... тут пиздец... — Кродас озирался, его глаза были дикими. — Они смотрят. Деревья, блять, смотрят! — Это влияние артефакта, — Голонд говорил ровно, но его пальцы белели на книге. — Значит, близко. — Копаем, — коротко бросил Сильф. Его лицо было жёстким, но в глазах плавала та же червоточина страха.

Они рыли землю, эту чёрную, холодную, будто мёртвую плоть леса. Лопаты вязли. Кродас долбил с яростью, выплёскивая в каждый удар свой страх.

Звяк!

Лопата ударила во что-то твёрдое. Не камень. — Нашёл! — закричал Кродас, и в его голосе была истеричная радость. Он начал раскапывать руками.

Он вытащил его. Просто шар. Стеклянный, тёмный, внутри будто клубился туман. Ничего особенного. Но стоило взять в руки —

УДАР.

Тьма. Не тьма — отсутствие всего. И голоса. Миллионы шёпотов, криков, смешков. Они лезли в уши, в глаза, под кожу. Кродас зарычал, сжал голову и швырнул шар прочь.

— Не стоит разбрасываться тем, что даёт силу, Кродас.

Голос. Его голос.

Сердце Кродаса остановилось. Мозг отказался понимать. Они все замерли, как кролики перед удавом.

Из тени, прямо из ствола дерева, будто выплывая из смолы, вышел Вальдер. Он не смотрел на них. Смотрел на шар. Поднял его, бережно протёр рукавом.

— И снова вы. Я думал, вы всё поняли. Но нет... — он убрал шар в мешок у пояса и наконец посмотрел на них. Улыбка. — За вами было так забавно наблюдать. Вы шли так уверенно. Каждый шаг. А когда Сильф сказал "копаем"... — он фыркнул. — Вы решили украсть у меня мою находку? Так?

Они молчали. Скованные страхом, который парализовал горло.

— Ты прав, — выдавил Сильф, его голос дрожал. — Отдай его. И мы уйдём. — О, как робко, — Вальдер сделал шаг вперёд. — Мы же почти друзья. Так ведь, Кродас? — Иди ты! — выкрикнул Кродас, его страх внезапно прорвался яростью. — Это я нашёл! Отдай! — Мне нравится твой пыл. Говоришь, что думаешь. — Вальдер снял мешок с пояса. — Это артефакт. В нём запечатан Лардерон. Даже крупица его силы... может покорить королевства. — Он бросил мешок Кродасу. Тот поймал на рефлексе. — А теперь... сразись со мной. Покажи силу Короля Мёртвых!

Мешок жёг руки даже через ткань. В голову лезли клыки тьмы. Кродас с рыком швырнул его наземь.

— Херня! Без неё справлюсь! — Он выхватил меч. Лезвие вспыхнуло огнём от его дикой, неконтролируемой магии. — Я тебя убью!

Он рванулся вперёд. Остальные, видя это, тоже бросились в бой — не из храбрости, а из отчаяния. Вместе ведь больше шансов?

Но шансов не было.

Вальдер не сражался. Он танцевал. Уворачивался от ударов так, будто они замедлены. Мечи Сильфа и Дирона выбил одним движением, когда те выдохлись. Голонда, истощившего ману, мягко оттолкнул, и эльф рухнул без сил. А потом... начал играть с Кродасом.

Это был не бой. Это было унижение. Каждый выпад Кродаса встречался насмешкой. — И это всё? — Давай, развесели меня! — Неужели ты так слаб?

Ярость Кродаса кипела, слёзы злости стояли в глазах. Он метался, рубил воздух, а Вальдер просто шагал вокруг, с той же спокойной улыбкой. В конце концов, лёгким ударом по запястью он выбил меч. Кродас упал на колени, захлёбываясь собственной беспомощностью.

— Смотри, — Вальдер подошёл вплотную. — Твоё "правосудие" лежит перед тобой. И что ты видишь? Себя. Слабого. Жалкого. Никто тебе не поможет. Запомни это.

— Вставай! — закричал Сильф с земли. — Кродас, вставай!

Вальдер повернул голову. Улыбка стала острой. — А знаешь... тебе нужен толчок.

Он развернулся и медленно, не спеша, пошёл к Сильфу. Шаги отдавались в тишине громче грома.

— Нет... — прошептал Кродас.

Вальдер остановился над Сильфом. Тот попытался подняться. — Стой...

Рука Вальдера двинулась. Не для удара. Она вошла в грудь Сильфа, как в масло. Прошла насквозь. Костный хруст, хлюпающий звук. Вальдер вытащил руку, окровавленную до локтя.

Сильф ахнул. Не крикнул. Просто ахнул, с удивлением глядя на дыру в своей груди. Потом его взгляд нашёл Кродаса. И погас.

Тишина.

— Ну как? — Вальдер повернулся к Кродасу, его голос был ласковым. — Возьмёшь теперь шар? Начнёшь настоящий бой?

Кродас не дышал. Он смотрел на тело Сильфа. На его пустые глаза. Всё внутри оборвалось. Стало пусто. Тише, чем в лесу.

— ...просто убей меня.

Вальдер замер. Его улыбка сползла с лица. Впервые в его глазах появилось что-то настоящее — леденящее разочарование. — Да ну тебя нахер, — прошептал он с искренней брезгливостью. — Всё испортил. Я думал, ты... а ты просто сломался. Как игрушка.

Он посмотрел на шар, валявшийся в грязи. Плюнул. Развернулся и ушёл в тень деревьев, не оглядываясь. Оставил их с трупом, артефактом и сломанным мальчишкой на коленях.

Время остановилось. Дирон и Голонд молчали. Они смотрели на Кродаса. А он смотрел в землю. В его глазах не было слёз. Не было ярости. Там было ничего. Точно такое же ничего, как в глазах у того тифлинга. Как в глазах у Сильфа.

Сильф был не просто другом. Он был стержнем. Тем, кто вёл, кто мирил, кто нёс эту детскую идею "справедливости", как хрупкий фонарь. Теперь фонарь разбился. И тьма хлынула внутрь.

— Что... что делать? — тихо спросил Дирон. — Встать. Взять артефакт. Уйти, — сказал Голонд. Его голос был пустым. — А он? — Дирон кивнул на Кродаса. — Посмотри в его глаза, Дирон. Его там нет.

И тут с земли донёсся шёпот. Тихий, мёртвый. — Уйдите. Прошу.

Это был голос Кродаса, но в нём не было ни капли того взрывного пацана. Только плоская, бездонная пустота.

— Мы не оставим тебя! — Дирон сделал шаг. — Дирон, — Голонд положил руку ему на плечо. — Не сейчас. Он сам сказал.

Они медленно поднялись. Дирон, с последним взглядом на Кродаса, положил свою тяжёлую руку ему на плечо. Потом развернулся и пошёл прочь. Голонд шёл за ним.

Когда их шаги затихли, Кродас поднял глаза. Увидел меч Сильфа, валявшийся в грязи. Увидел тёмный шар. Он медленно, как автомат, подполз. Взял меч. Потом взял шар.

На этот раз он не бросил его. Он сжал. Пусть тьма жжёт. Пусть голоса кричат. Боль — это хоть что-то. Это лучше, чем эта тишина внутри.

Он сидел так долго, пока лес не начал темнеть по-настоящему. А в его кулаке, вокруг шара, уже ползли тонкие, чёрные, как смоль, трещинки. Они обвивали его руку. Вползали под кожу.

Кродас-подросток умер в тот день вместе с Сильфом. А то, что поднялось с чёрной земли, сжимая в руке осколок бога-чудовища, было уже чем-то другим.

Глава 5

Смирение

Четыре дня спустя.

Они больше не были командой.

Голонд исчез в архивах городской библиотеки, как в могиле. Он жил среди стеллажей, питался пылью древних фолиантов и спал на узкой скамье под витражным окном, отбрасывавшим на его лицо пятна гнилого света. Он не искал уже способов спасти мир. Он искал инструкцию по разборке бомбы, которая теперь тикала внутри его бывшего друга. Его пальцы, изящные и быстрые, теперь покрылись чернильными пятнами и мелкими порезами от пергамента. Он выписывал в блокнот формулы печатей, схемы артефактов, теории о распаде воли. Он не спал. Когда глаза слипались, он видел одно и то же: руку Вальдера, выходящую из груди Сильфа. И тогда он вскакивал и снова начинал листать, листать, листать — пока пальцы не начинали кровоточить.

Дирон нашёл убежище в подгорной кузнице на окраине города — месте, где пахло металлом, углём и потом. Он не ковал оружие. Он взялся за бессмысленную, цикличную работу: ремонтировал плуги, подковывал кляч, чинил доспехи стражников. Каждый удар молота по раскалённому металлу был криком. Каждый шипящий звук, когда железо погружали в масло, был шипением его ярости. Он почти не говорил. Хозяин кузницы, старый дворф с обожжённым лицом, лишь кивал, видя в его глазах ту же тьму, что пожирала многих после Войны. По ночам Дирон сидел на наковальне и смотрел на свои мозолистые ладони, думая об одном: «Я должен был его удержать. Я должен был его вытащить. Я ничего не сделал».

А Кродас... Кродас просто исчез.

Он не вернулся с ними в город в ту ночь. Они нашли его на рассвете у городских ворот, сидящим в грязи под стенами. Он не ответил на вопросы. Его глаза были пусты, но в них плавало что-то новое — не детская ярость, а глубокое, ледниковое безразличие. Он молча встал и пошёл за ними, но это была не покорность. Это было движение автомата.

Он снял самую дешёвую, вонючую каморку в самом гнилом постоялом дворе у Дocks. Он не выходил. Еду ему приносил раз в день хмурый слуга, ставил миску у двери и уходил, крестясь. Миски оставались нетронутыми. Из-под двери иногда доносился шёпот. Не молитва. Диалог. Тихий, отрывистый, будто кто-то спорил сам с собой, и второй голос был... старым, скрипучим, полным извращённого веселья.

В каморке царил полумрак. Кродас сидел на голом полу, спиной к стене, покрытой плесенью. Перед ним на грязных половицах лежали два предмета: меч Сильфа, который он вытер до блеска, но не мог счистить с клинка тёмные пятна у гарды; и Оно.

Артефакт. Тёмный шар. Он не был спрятан. Он лежал на полу, как игрушка, брошенная ребёнком. Но он дышал. От него расходились слабые, волнообразные искажения воздуха, будто от жары. Тень под ним была гуще и чернее любой другой тени в комнате. Иногда по его поверхности пробегали всполохи — не света, а обратного света, всасывающего в себя блики из комнаты.

Кродас не трогал его. Он просто смотрел. Целыми часами. В его голове был ад. Картина смерти Сильфа проигрывалась на бесконечном повторе. Каждый раз он видел новые детали: как задрожала ресница Сильфа перед тем, как погаснуть, как кровь сначала брызнула фонтанчиком, а потом просто потекла густой струёй, как его собственные ноги отказали, и он упал на колени до того, как Вальдер к нему повернулся.

«Слабый. Ничтожный. Трус. Он умер из-за тебя. Ты стоял и смотрел. Ты мог взять этот шар. Ты мог получить силу. Но ты испугался. Испугался голосов. А теперь он мёртв, а ты жив. И заслуживаешь этого меньше, чем червь под камнем.»

Эта мысль-мантия, мысль-пытка не умолкала. Она была его единственным спутником. Пока не появился Второй.

— СКУЧНО. ТАК СКУЧНО. ВЕЧНОСТЬ СМОТРЕТЬ, КАК ПАЦАН РЫДАЕТ ОТ СВОЕЙ НИЧТОЖНОСТИ. НУ ХВАТИТ УЖЕ. ВЗЯЛ АРТЕФАКТ — ТАК ПОЛЬЗУЙСЯ. ИЛИ ОТДАЙ МНЕ ТЕЛО. Я ХОТЯ БЫ РАЗВЛЕКУСЬ.

Голос в голове был как ржавый гвоздь, вбиваемый в череп. Он приходил не всегда. Иногда на целые часы воцарялась тишина. А потом — этот скрипучий, насмешливый шёпот, полный древнего, нечеловеческого любопытства.

Сначала Кродас вздрагивал. Зажимал голову руками. Пытался кричать, чтобы заглушить его. Потом начал отвечать шёпотом: «Отстань. Замолчи. Уйди». Сейчас он просто сидел и слушал.

На четвертый день, на рассвете, когда серый свет пробивался сквозь заляпанное грязью окно и падал прямо на шар, Кродас наконец пошевелился. Его движения были медленными, механическими, как у куклы с перерезанными нитями. Он потянулся вперёд. Его пальцы, худые и грязные, дрогнули над гладкой, тёмной поверхностью.

— НАКОНЕЦ-ТО. ДАВАЙ, МАЛЕЦ. ПРИКОСНИСЬ. ПРИНЕМАТЬ БОЛЬ — УДЕЛ СЛАБАКОВ. ПРИНИМАТЬ СИЛУ — УДЕЛ ИЗБРАННЫХ. ИЛИ ТЫ СЛАБАК?

— Заткнись, — прошептал Кродас. Но в его голосе не было силы. Было только истощение. Полное, бездонное.

Его пальцы сомкнулись вокруг шара.

На этот раз не было удара, не было потока тьмы. Было тихое слияние. Шар словно стал частью его ладони. Чёрные, похожие на прожилки молнии, узоры побежали вверх по его руке, под кожу, и исчезли. В комнате ничего не изменилось. Только тень под его рукой стала ещё чернее.

— О-О-О! ВОТ ЭТО ДА! ПРЯМОЙ КОНТАКТ! БЕЗ СТРАХА! БЕЗ СОПРОТИВЛЕНИЯ! ИНТЕРЕСНО... ЗНАЧИТ, ТЫ УЖЕ НА ПОРОГЕ. НА ПОРОГЕ ЧЕГО, СПРОСИШЬ? НА ПОРОГЕ МЕНЯ, МАЛЕЦ. МОЕГО СОЗНАНИЯ. МОЕЙ ВОЛИ. ТЕПЕРЬ Я С ТОБОЙ. НАВСЕГДА.

— Мне нужна только сила, — сказал Кродас вслух. Его голос прозвучал странно — как будто двое говорили в унисон, вторым был далёкий, искажённый эхо-шёпот. — Не твои речи. Молчи.

— ХА! ВЕСЕЛО! ВЫ, СОЗДАНЬИЦА, ВСЕ ТАК НАЧИНАЕТЕ: «СИЛУ ДАЙ, А САМ ЗАТКНИСЬ». А ПОТОМ ПЛАЧЕТЕ, КОГДА МОЙ ГОЛОС СТАНОВИТСЯ ЕДИНСТВЕННЫМ, ЧТО ВЫ СЛЫШИТЕ. НУ ЛАДНО. ПОИГРАЕМ. ЗАТКНУСЬ. НА ВРЕМЯ. НО ПОМНИ — Я ЗДЕСЬ. Я ВИЖУ, ЧТО ТЫ ВИДИШЬ. ЧУВСТВУЮ ТВОЮ БОЛЬ. И МНЕ... ЗАБАВНО.

В комнате воцарилась тишина. Но это была не прежняя, давящая тишина отчаяния. Это была натянутая, зыбкая тишина сговора. Кродас сидел, сжав в руке артефакт, который теперь был неотделим от его плоти. Он смотрел на меч Сильфа. И в его пустых глазах, среди моря боли и стыда, зажглась первая, крошечная искра. Не надежды. Не ярости. Решимости. Холодной, без эмоциональной, животной решимости выжить и отомстить. Ценой чего угодно.

Дверь в его сознание была не просто открыта — её сорвало с петель. И теперь в его разбитом доме, среди обломков его прежней жизни, поселился древний, голодный гость. А сам Кродас впервые за четыре дня медленно, очень медленно поднялся на ноги. Его тело болело, голова кружилась от голода. Но он стоял. И в его кулаке, слившемся с шаром тьмы, что-то впервые за всё время слабо, но уверенно пульсировало.

Глава 6

Вперёд

Три месяца спустя.

Стук в дверь был не просьбой — это был приговор, отчеканенный костяшками по гнилому дереву. Раз. Два. Три. Монотонно, неумолимо.

Кродас не спал. Он почти не спал эти три месяца. Сон был опасен. Во сне приходил Сильф. Не живой, не улыбающийся — а каким он был в последний миг: с дырой в груди и немым вопросом в потухающих глазах. И приходил Он. Голос. И во сне он не просто говорил — он показывал. Картины давно минувших зверств, вопли городов, вкус пепла на языке. Просыпаясь, Кродас иногда час отхаркивался, пытаясь выплюнуть несуществующую сажу.

Стук повторился, уже сильнее. Дверь затрещала по швам. — Кродас. Выходи. Знаю, что ты там.

Голос Дирона. Грубый, но без злобы. Усталый.

Кродас медленно поднялся с соломенного тюфяка, служившего ему постелью. Его движения были точными, экономичными, лишёнными юношеской порывистости. Он подошёл к двери, откинул щеколду (он не запирался изнутри уже два месяца — кому он нужен?) и распахнул её.

На пороге стояли Дирон и Голонд. Выглядели они не лучше него. Дирон казался ещё массивнее, но в его осанке была новая, согнувшая плечи тяжесть. Голонд был бледен, его эльфийские черты заострились, в руках он сжимал не посох, а толстый, потрёпанный блокнот, испещрённый бешеными пометками.

— Чего, — сказал Кродас. Это не был вопрос.

— Три месяца, — начал Голонд, его голос был сухим, как пергамент. — Вальдер не исчез. Слухи. В деревне на севере — массовое помешательство, брат зарезал всю семью. В торговом посёлке — все лошади сдохли за ночь, из глаз и ноздрей текла чёрная слизь. Это почерк. Он ищет следующий артефакт.

— Мне плевать, что он ищет, — отрезал Кродас. Его голос был плоским, без эмоций. — Моя цель — убить его.

— О-О! ПРЯМО В ЛОБ! МНЕ НРАВИТСЯ ЭТА НОВАЯ... ПРЯМОЛИНЕЙНОСТЬ, — прозвучало у него в голове, весёлым, скрипучим шёпотом.

Кродас даже не моргнул. Он привык.

— Слушай, — Дирон шагнул вперёд, его широкое лицо выражало сложную смесь упрямства и вины. — Хочешь ты этого или нет, но артефакты надо найти первыми. Все. Голонд вычислил возможное место второго — в старых горах, у разрушенного королевства Норус. Там есть... проклятое поле. — Он помялся. — И ты нам нужен.

— Какой из меня воин? — Кродас произнёс это не с надрывом, как раньше, а с ледяной, констатирующей ясностью. — Я даже Сильфа не смог защитить.

— Никто не смог! — выдохнул Дирон, и в его голосе впервые зазвучала боль. — Он был сильнее всех нас, вместе взятых! Это не твоя вина!

— Это значит, что я был слаб. Но я исправлюсь. По пути буду тренироваться, — сказал Кродас, и это прозвучало как доклад о погоде. — Что взяли? Куда идём?

Голонд и Дирон переглянулись. В этом новом, холодном Кродасе было что-то... нечеловеческое. Что-то, что заставляло кожу покрываться мурашками.

— Мы... собрали всё необходимое. Будем ждать у западных ворот. Через час, — сказал Голонд, сухо сглотнув.

— Я буду там, — Кродас кивнул и начал закрывать дверь.

— Кродас, — остановил его Дирон. — Что... что с тобой? Ты... в порядке?

Кродас остановился, приоткрыв дверь. Его глаза, пустые и тёмные, встретились с взглядом дворфа. — Сильф мёртв. Ничего не в порядке. Но я иду. Этого достаточно.

Он захлопнул дверь. Внутри каморки он стоял неподвижно, слушая, как их шаги затихают в коридоре.

— ТРОГАТЕЛЬНО. ОНИ ВЕРИЛИ ТЕБЕ. ДОВЕРЯЛИ. А ТЫ ВРЁШЬ ИМ ПРЯМО В ГЛАЗА. «ТРЕНИРОВАТЬСЯ». ХА! ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО СИЛА УЖЕ ТЕЧЁТ В ТЕБЕ. ОНА РАСТЁТ С КАЖДЫМ ДНЁМ. ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ ЕЁ, ДА? ЭТУ... СЛАДОСТЬ ВО РТУ, КОГДА ВИДИШЬ ЧУЖОЙ СТРАХ.

— Заткнись, — тихо сказал Кродас, собирая свои жалкие пожитки в потрёпанный рюкзак. Меч Сильфа он пристегнул к поясу рядом со своим. Два клинка — один светлый, один тёмный, оба одинаково острые. — Сила нужна для одной цели. Для него.

— КОНЕЧНО, КОНЕЧНО. ДЛЯ МЕСТИ. САМАЯ ЧИСТАЯ ИЗ ЭМОЦИЙ. ОНА ПРЕВРАЩАЕТ ДЕТЕЙ В МОНСТРОВ. А ТЫ... ТЫ УЖЕ НА ПОЛПУТИ. Я ГОРЖУСЬ ТОБОЙ, СОЗДАНЬИЦЕ.

Кродас не ответил. Он вышел из каморки, не оглядываясь на клоповник, ставший ему домом-гробом. Солнце на улице ударило в глаза, и он на мгновение зажмурился. Свет казался ему жидким и фальшивым. Он сделал шаг вперёд, и тень от него ложилась на землю необычно густой и чёткой, будто вырезанной из чёрного бархата.

Путь начинался. И он шёл по нему не прежним вспыльчивым мальчишкой, а холодным, пустым сосудом, наполненным лишь двумя вещами: болью потери и тихим, настойчивым шёпотом древнего зла в глубине его сознания. И где-то в этой тьме, среди обломков его души, уже прорастало семя чего-то нового. Чего-то гораздо более страшного.

У западных ворот было шумно и пыльно. Голонд и Дирон уже ждали, окружённые вьючными сумками. Они увидели его — он шёл ровной, неспешной походкой, его взгляд скользил по толпе, не задерживаясь ни на ком. Он подошёл, молча взял протянутый Дироном рюкзак (тот был тяжелее, чем должен был быть — внутри помимо припасов лежали увесистые свёртки с серебряной пылью, солью и высушенными травами, которые Голонд считал "профилактическими" против скверны).

— Пошли, — сказал Кродас, и это прозвучало как приказ.

И трое, уже не четверо, вышли за ворота. Дорога вела на северо-запад, к далёким, зловещим горам, где когда-то пало королевство Норус и где теперь, по слухам, цвело проклятие, от которого умирала земля.

Они шли молча. Тишина между ними была не просто отсутствием слов — это была стена из невысказанного ужаса, вины и той новой, чужеродной холодности, что исходила от Кродаса. Они были вместе, но каждый был в своей собственной, отдельной клетке. И лишь один пассажир в голове у Кродаса наслаждался поездкой.

— НУ ЧТО, МАЛЕЦ? СНОВА В ПУТЬ. СМОТРИ, КАК ТВОИ БЫВШИЕ ДРУЗЬЯ ШАГАЮТ — БУДТО НА ПОХОРОНЫ ИДУТ. ВООБРАЖАЕШЬ, ЧТО БУДЕТ, КОГДА МЫ НАЙДЁМ ВТОРОЙ АРТЕФАКТ? КОГДА МОЙ ГОЛОС СТАНЕТ... ГРОМЧЕ?

Кродас смотрел на спину Дирона, ритмично покачивающуюся впереди. Он ничего не ответил. Но в глубине его потухших глаз вспыхнул и погас крошечный, багровый отсвет.

За воротами

Первый день пути.

Мир за воротами казался поддельным. Слишком яркая зелень, слишком навязчивое щебетание птиц, слишком сладкий запах полевых цветов. Это был мир, который Кродас перестал воспринимать как реальный. Настоящая реальность была там, внутри: холодный камень на месте сердца, вечный кинотеатр смерти Сильфа за закрытыми веками и... Он.

Голос Лардерона не просто звучал в голове. Он обволакивал мысли, как чёрная смола. Он был тише, чем в первые дни, но куда пронзительнее. Он не кричал — он нашептывал, вкрадчиво и точно, попадая прямо в нерв. Он комментировал всё: пейзаж, выражение лиц Дирона и Голонда, их молчание. Он был как второй слой сознания, гнилой и всевидящий.

Кродас шёл, глядя под ноги. Он не отвечал. Он выработал технику: представлял свою голову каменным склепом, а голос — сквозняком, гуляющим по пустым залам. Но сквозняк этот приносил с собой запахи — запах горелого мяса, медный привкус крови, сладковатую вонь разложения. И образы. Мелькнувшую на долю секунды картину: воробей на ветке не просто чирикал — у него из глазниц сочились чёрные струйки, а из раскрытого клюва вырывался человеческий стон.

Кродас сдержал рвотный спазм. Его пальцы непроизвольно сжались, и он почувствовал, как под кожей ладони, где был впитан артефакт, что-то шевельнулось. Тёплый, живой комочек тьмы.

— Всё в порядке? — обернулся Дирон, уловив его резкое движение.

— Пыль, — хрипло ответил Кродас, делая вид, что откашливается.

— ВРАНЬЁ. ПЛОХОЕ ВРАНЬЁ. ДАВАЙ Я НАУЧУ. СКАЖИ: «МНЕ ПРИСНИЛСЯ ДУРНОЙ СОН». ЭТО БЛИЖЕ К ПРАВДЕ. ИЛИ: «ГОЛОС В МОЕЙ ГОЛОВЕ ПОКАЗАЛ МНЕ, КАК УМИРАЕТ ПТИЦА». ЭТО УЖЕ СОВСЕМ ЧЕСТНО.

К вечеру они свернули с дороги, в небольшую рощицу у ручья. Разбили лагерь молча. Дирон развёл аккуратный, почти крошечный костёр — дым мог привлечь нежелательное внимание. Голонд, не говоря ни слова, рассыпал по периметру лагеря серебряную пыль, смешанную с измельчённым чесноком и чем-то горьким, от чего в ноздрях щекотало. Обряд защиты.

Кродас наблюдал за этим с холодным интересом. Его собственная защита была внутри. И она... смеялась.

— СЕРЕБРО! КЛАССИКА! О, КАК ЖЕ Я НЕНАВИЖУ ЭТОТ МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ ЗАПАХ. ОН РЕЖЕТ НОЗДРИ, КАК СТЕКЛО. НО ЗНАЕШЬ, ЧТО СМЕШНОЕ? ОНИ ЗАЩИЩАЮТСЯ ОТ ВНЕШНЕГО ЗЛА. А ЗЛО УЖЕ ЗДЕСЬ. ОНО СИДИТ У ИХ КОСТРА, ЖУЁТ ИХ ХЛЕБ. И СМОТРИТ НА НИХ СВОИМИ... НАШИМИ... ПУСТЫМИ ГЛАЗАМИ.

— Заткнись, — прошептал Кродас, наклоняясь к котелку, будто проверяя еду.

— Что? — поднял голову Голонд.

— Ничего. Говорил сам с собой.

Взгляд Голонда стал пристальным, изучающим. Он видел, как губы Кродаса шевелятся в беззвучном разговоре. Видел, как тот порой замирает, глядя в одну точку, и в его зрачках на мгновение отражается не пламя костра, а что-то глубокое и неподвижное, как вода в колодце, куда бросили труп.

Ужин прошёл в тишине, прерываемой только хрустом сухарей и чавканьем Дирона. После еды Голонд и Дирон почти сразу завалились в свои спальные мешки, вымотанные не столько дорогой, сколько гнетущей атмосферой.

Кродас остался у костра. Спать он не мог. Он взял меч Сильфа и свой, и начал отрабатывать удары. Но это не была тренировка. Это был ритуал. Каждый взмах был рассчитан, точен, смертоносен. Он не боролся с воображаемым противником. Он повторял движения Вальдера. Ту плавность, ту невыносимую лёгкость. Его мышцы горели, пот заливал глаза, но он не останавливался. Он пытался впустить в тело ту же безжалостную эффективность.

— ПРЕКРАСНО. ТЫ УЧИШЬСЯ. НЕ СИЛОЙ, А... ПРИНЦИПОМ. УБИЙСТВО — ЭТО НЕ ЯРОСТЬ. ЭТО МЕХАНИКА. ТОЧНОСТЬ. ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ, КАК МОЯ СИЛА ТЕЧЁТ ПО ТВОИМ ЖИЛАМ ВМЕСТЕ С КРОВЬЮ? ОНА ПОДСКАЗЫВАЕТ ТЕБЕ УГЛЫ, СКОРОСТЬ. ОНА ХОЧЕТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНА.

— Она будет использована, — сквозь стиснутые зубы прошипел Кродас, выполняя молниеносный выпад, который месяц назад ему и не снился. — Для одного удара. По одной цели.

— А ПОТОМ? КОГДА ТЫ ПРОТКНЁШЬ ЕГО СЕРДЦЕ (ЕСЛИ ОНО У НЕГО ЕСТЬ), ЧТО БУДЕТ ДАЛЬШЕ? ПУСТОТА? СНОВА? НО ТЕПЕРЬ С МНОЙ ВНУТРИ? ЗАМАНЧИВАЯ ПЕРСПЕКТИВА — ВЕЧНОСТЬ С ТВОИМ ЛЮБИМЫМ ПСИХОПАТОМ.

Кродас замер, мечи застыли в воздухе. Пот стекал по его вискам. Что потом? Этой мысли он не допускал. «Потом» не существовало. Существовало только «сейчас» и цель.

— ОТВЛЕКИСЬ. ВЗГЛЯНИ НА НЕБО. Я... СОСКУЧИЛСЯ ПО ЗВЁЗДАМ. В ПУСТОТЕ ИХ НЕ ВИДНО. ТОЛЬКО ХОЛОД И ОТСУТСТВИЕ.

В голосе Лардерона, сквозь привычную насмешку, прозвучала нота чего-то неуловимо другого. Не тоска. Нечто более древнее и опустошённое.

— Почему? — неожиданно для себя спросил Кродас шёпотом. — Ты же бог. Ты должен презирать всё это.

— ПРЕЗИРАТЬ? ДА. НО ДАЖЕ ПРЕЗРЕНИЕ — ЭТО ЧУВСТВО. А В ПУСТОТЕ НЕТ НИЧЕГО. НИ ЗВЁЗД, НИ БОЛИ, ДАЖЕ НЕНАВИСТИ. ТАМ ЕСТЬ ТОЛЬКО... ОЖИДАНИЕ. БЕСКОНЕЧНОЕ. СЕЙЧАС, КОГДА Я С ТОБОЙ... Я СНОВА ЧУВСТВУЮ. ТВОЙ СТРАХ. ТВОЮ ЯРОСТЬ. ТВОЮ БОЛЬ. ЭТО... НАПОМИНАЕТ ВКУС. ПОСЛЕ ВЕКОВ ГОЛОДА. ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТО ВКУС ГРЯЗИ И СЛЁЗ.

Кродас опустил мечи. Он поднял голову. Над ним раскинулось бесконечное, усыпанное звёздами небо. Оно было прекрасным и ужасающим в своём безразличии. Он отбросил мечи в траву, и они легли крестом — светлый и тёмный.

— Два дня, — сказал он тихо, но чётко. — Два дня тишины в моей голове. И я сделаю, как ты просишь.

— ТОРГ? УМНИЧКА. НАЧИНАЕШЬ МЫСЛИТЬ КАТЕГОРИЯМИ ВЛАСТИ. ЛАДНО. ДВА ДНЯ. НАЧИНАЯ С ЗАВТРАШНЕГО УТРА. А СЕЙЧАС... ЛЯГЬ. ПОСМОТРИ НА ЗВЁЗДЫ. ПОЧУВСТВУЙ ЭТУ... ХРУПКУЮ КРАСОТУ. ПОТОМУ ЧТО ОНА УМРЁТ. ВСЁ УМИРАЕТ. И ТЫ УВИДИШЬ ЭТО. СО МНОЙ.

Кродас нехотя лёг на спину. Трава была холодной и влажной от росы. Он смотрел вверх. И поначалу видел только звёзды. А потом... потом он начал чувствовать то, о чём говорил Лардерон. Огромную, леденящую пустоту между ними. Бескрайний океан ничего, в котором они — все они — были лишь пылинками, обречёнными погаснуть. И в этой пустоте плавало нечто... голодное. Та самая Сущность, что создала их мир? Или что-то иное? Он не знал. Но знал, что это есть. И что оно смотрит.

И в этот момент, глядя в бездонное небо, он почувствовал не страх, а странное, извращённое успокоение. Его боль, его потеря, его месть — всё это было таким ничтожно малым. Такими игрушками в песочнице. И это знание... облегчало.

Слёзы сами потекли из его глаз. Одна. Потом другая. Тихие, без рыданий. Он не плакал о Сильфе. Он плакал обо всём. О хрупкости. О бессмысленности. О том, что даже его ненависть была всего лишь искрой в вечном холоде.

— ВОТ ВИДИШЬ... — голос Лардерона прозвучал не в голове, а вместе с этими мыслями, стал их частью. — ТЫ НЕ ОДИНОК В СВОЁМ ОТЧАЯНИИ. Я НОСИЛ ЕГО ВЕКАМИ. Я СТРОИЛ ИЗ НЕГО ЦАРСТВА И РУШИЛ МИРЫ. А ТЫ... ТЫ ПРОСТО ПЛАЧЕШЬ. ЭТО ТАК... ЧЕЛОВЕЧНО. И ТАК ЖАЛКО. МНЕ... МНЕ БОЛЬНО ЗА ТЕБЯ.

И это была не ложь. Не насмешка. В этом потоке общих чувств, в этой странной, больной связи, Кродас ощутил отголосок подлинной, древней боли. Боли того, кто был низвергнут, заточён, забыт. Боли бога, который стал монстром, потому что не вынес одиночества и бессмысленности бытия.

— Заткнись, — прошептал Кродас, но уже без злости. А с какой-то усталой покорностью. — Просто... дай мне посмотреть.

И он смотрел. Пока глаза не закрылись сами собой, а измождённое тело не погрузилось в беспробудный, безсновидный сон — первый за многие недели. И во сне не было ни Сильфа, ни кошмаров. Только тишина и далёкий, холодный свет звёзд.

А на его щеке, смешиваясь с грязью, высыхали два одиноких слезных пути, проложенных от глаз к вискам. И в этот момент разбитый мальчик и древнее зло внутри него на какое-то мгновение перестали быть врагами. Они стали просто... потерянными. И в этой общей потере родилось нечто новое. Не дружба. Не симбиоз. Соучастие.

Глава 7

Горы

Утро пришло резко, с грубым толчком в плечо.

— Кродас! Какого чёрта ты развалился в поле, а не у костра? Мы тебя обыскались!

Голонд стоял над ним, его обычно невозмутимое лицо искажено раздражением и.… страхом. Он похлопывал Кродаса по щеке, но тот уже открывал глаза.

Взгляд был мгновенно ясным, пустым и холодным. Кродас отпихнул руку Голонда и поднялся. Его одежда была мокрой от росы, волосы слиплись. Он стряхнул с себя влагу, подобрал мечи с земли и пристегнул к поясу. Движения были точными, без намёка на скованность после сна на сырой земле.

— Я тренировался. Уснул. Не вижу проблемы, — его голос был ровным, как лезвие.

— Проблема в том, что здесь могут быть твари! Или... хуже, — Голонд сжал блокнот. — Не разбрасывайся собой.

Кродас лишь пожал плечами. Дирон, молча наблюдавший с кострища, протянул ему рюкзак. Кродас взял его, и его пальцы на мгновение сомкнулись на запястье Дирона с такой силой, что кости хрустнули.

— Не трогай мои вещи, — сказал Кродас тихо, но так, что у Дирона по спине пробежал холодок. Потом отпустил, взвалил рюкзак и повернулся к тропе. — Идёмте.

Дорога вела в горы. Сначала это были просто холмы, поросшие жухлой травой. Потом склоны стали круче, воздух — разряженнее и холоднее. Но не природным холодом высоты. Это был другой холод — впитывающий, высасывающий тепло из костей. Цвета снова поблекли, как перед Серым Лесом. Камни приобрели серо-сизый, болезненный оттенок, будто покрылись трупными пятнами.

— Голонд... а другого пути нет? — спросил Дирон, и в его голосе, обычно твёрдом, как камень, слышалась тревога. Он сжимал рукоять секиры, костяшки белели.

— Нет, — ответил Голонд, не оборачиваясь. Он шёл, уткнувшись в карту, начерченную на клочке пергамента. — Это самый короткий путь к полям Норус. Главное — держаться вместе и.… не слушать.

— Не слушать чего? — спросил Кродас, и в его голосе не было страха. Был интерес. Холодный, аналитический.

Голонд обернулся, и его лицо было пепельным. — Легенды говорят, что в этих горах, после падения Норуса, сошёл с ума последний придворный маг. Он не просто умер. Он... вылил своё безумие в землю. И земля впитала. Здесь не водятся звери. Здесь водятся... эхо. Эхо мыслей, страхов, последних криков.

Кродас вошёл под сень первых скал, даже не замедлив шаг. Давление навалилось сразу — не на уши, а на разум. Воздух стал тяжёлым, им было трудно дышать, будто лёгкие наполнялись не кислородом, вязкой, тёмной субстанцией. А потом пришли голоса.

Не шепот, как в лесу. А крик. Тихий, приглушённый, доносящийся будто из-под земли, из самых камней.

«...не ходи дальше... вернись... там смерть...» «...они все предатели... убей их пока не поздно... убей первым...» «...открой вены... это единственный выход... это так легко... лезвие острое... почувствуй холод...»

Голоса были разными: мужскими, женскими, детскими. Они накладывались друг на друга, создавая чудовищный хор безумия. Они не просто звучали — они внушали. Картинки вспыхивали перед внутренним взором: Дирон, поворачивающийся с окровавленной секирой и безумной ухмылкой; Голонд, читающий заклинание, от которого кожа слезает с костей; его собственные руки, вонзающие меч в спину уходящего вперёд Голонда.

— Чёрт побери! — Дирон схватился за голову, его мощное тело согнулось. — Они не замолкают! Остановитесь! Великий Дуган...

— Игнорируй, Дирон! — крикнул Голонд, но его собственное лицо было искажено гримасой боли. Он прижал ладони к ушам, но это не помогало. Голоса звучали внутри. — Это иллюзия! Не поддавайся!

— ТЕБЕ ЛЕГКО ГОВОРИТЬ! — заорал Дирон, и в его глазах плескалась паника. — ТЫ ЛУЧШЕ КОНТРОЛИРУЕШЬ СВОЮ БЛЯДСКУЮ МАГИЮ!

— А ты, Кродас? — Голонд обернулся к нему, и в его взгляде было отчаяние. — Почему ты так спокоен?

Кродас действительно шёл ровно. Его лицо было каменной маской. Он слышал голоса. О, да. Он слышал их прекрасно. Они кричали ему о предательстве, о крови, о самоубийстве. Но после месяцев ежедневного диалога с Лардероном это было... фоновым шумом. Как рёв толпы после того, как тебе в ухо сутки напролёт кричал один единственный, но очень настойчивый демон.

— Я их слышу, — сказал Кродас ровным тоном, глядя на Голонда. — Просто они не могут мной завладеть.

— КАК?! — выдохнул Дирон, смотря на него, будто на призрака.

Кродас не ответил. Он просто повернулся и пошёл дальше, в самое узкое, тёмное ущелье, откуда доносился особенно сильный хор отчаянных голосов. За ним, переглянувшись в немом ужасе, поплелись Голонд и Дирон.

Чем дальше, тем хуже. Воздух стал таким густым, что его хотелось раздвигать руками. На скалах, в нишах и на самой тропе, начали попадаться останки. Не просто скелеты. Это были композиции. Один скелет сидел, обняв колени, и его череп был аккуратно вставлен в таз другого. Ещё дальше — несколько тел, уже не разложившихся до конца, были искусно сплетены в макро-узлы конечностями, как корзины из ивовых прутьев. Кости были чистыми, будто их обглодало что-то очень тщательное и.… искусное. Везде стоял сладковатый, приторный запах старого разложения и чего-то химического, словно уксус смешали с мёдом.

Голоса теперь не просто внушали — они командовали. Они кричали в унисон, выкрикивая одно и то же:

«УБЕЙ ЕГО! УБЕЙ ЕГО СЕЙЧАС! ОН ЗА ТВОЕЙ СПИНОЙ! ОН ХОЧЕТ ТВОЮ СМЕРТЬ!»

Дирон зарычал, закрутился на месте, занося секиру. Голонд вцепился ему в руку, его глаза были полыми от ужаса.

— Это не он! Это они! Держись, Дирон! Держись за меня!

И в этот момент, из-за крутого поворота впереди, донёсся новый звук. Настоящий. Человеческий. Полный такого же страдания.

— Я.. я больше не могу... это чудовищное давление... сводит меня с ума... — Мы прошли долгий путь. Не смей сдаваться сейчас.

Два голоса. Живые. Измученные, но живые.

— Слышите? — прошептал Голонд, и в его голосе была дикая надежда. — Мы не одни!

Они ускорили шаг, вышли из узкого прохода на небольшую площадку. И увидели их.

Двое. Человек и тортл. Человек, молодой, с лицом, искажённым болью, прислонился к скале. Тортл, пожилой, с потрёпанным посохом, пытался его поддержать. Они оба выглядели так, будто прошли через ад — одежда в клочьях, лица в грязи и царапинах, но в их глазах горел огонь борьбы, а не безумия.

— О боги... живые! — воскликнул человек, увидев их. В его глазах было столько облегчения, что это было почти физически больно видеть. — Мы думали, мы одни в этом... в этом месте!

— Невероятно, — сказал тортл, его голос был старчески хриплым, но твёрдым. — Редко встретишь разумных в этих проклятых скалах.

Дирон, всё ещё дрожа от борьбы с голосами, выдохнул с такой силой, будто его отпустили с дыбы. — О, слава Дугану! Как же я рад видеть кого-то... нормального!

Голоса в горах крепли, проникая в кости. Человек и тортл — живые, настоящие, с глазами, полными такого же облегчения, что и у них самих — делали шаг навстречу.

— Друзья, меня зовут Пил...

И в этот момент в сознании Кродаса не щёлкнуло — разорвалось. Это не был голос Лардерона. Это было глубже. Темнее. Это был чистый инстинкт, вышедший из самой тьмы, что теперь пульсировала в его жилах. Его восприятие мира исказилось, как в кривом зеркале. Он не видел двух измученных путников. Он видел угрозу.

Тень от человека падала не туда, куда должна была. Она извивалась, живая. В глазах тортла мелькнул не огонёк надежды, а зелёный отсвет — тот самый, что видел Кродас у воробья в свои кошмары. Их улыбки казались ему не искренними, а вымученными, масками, под которыми скрывалось нечто иное.

Но самое страшное — это была не иллюзия проклятия гор. Это была правда его нового видения. Мир через призму тьмы, впущенной в него, стал прозрачным для лжи. А всё живое, всё не тронутое скверной, теперь отдавало фальшью. Чистота стала для него ядом. Доверие — ловушкой.

И из самой глубины его существа, из того места, где теперь обитала чужая воля, хлынула одна-единственная, огненная команда:

УБИТЬ.

Кродас двинулся. Не как воин. Как механизм. Его тело вспомнило всё: плавность Вальдера, ярость его собственных тренировок, холодную эффективность, которую внушал Лардерон. Меч Сильфа вылетел из ножен без звука — серебряная вспышка в сером мраке.

Тортл Пил, делая шаг вперёд, не успел даже понять. Его голова — мудрая, старая, с глазами, полными искренней радости от встречи, — отделилась от плеч. Не с грохотом. С тихим, влажным шлепком, как перезрелый плод, падающий в грязь. Она покатилась по камням, её взгляд, застывший в вечном удивлении, уставился в небо.

Тишина. Даже голоса в скалах замолчали на миг, будто затаив дыхание.

Человек замер. Его рука, протянутая для рукопожатия, повисла в воздухе. Его лицо, измученное, но живое, обездвижилось. Потом медленно, очень медленно, его глаза перевели с головы товарища на Кродаса. Не было сразу ни страха, ни ярости. Было абсолютное, животное непонимание. Его губы дрогнули:

— Что... что ты...

И тут Кродас сделал выпад. Неидеальный. Яростный. Меч не попал в сердце — он вонзился в живот. Человек ахнул, не крикнул, а именно ахнул — звук, полный боли и шока. Он схватился за лезвие, его пальцы ободрались о сталь, кровь хлынула между пальцев.

— Нет... подожди... — захрипел он, отступая, спотыкаясь о тело тортла.

Но Кродас был уже в другом измерении. В измерении холодной, безэмоциональной работы. Он не видел человека. Он видел цель. Угрозу. Он вырвал меч и тут же нанёс второй удар — ниже, под рёбра, ловя падающее тело. Человек рухнул на колени, изо рта у него хлынула алая пена. Он попытался поднять голову, его глаза встретились с глазами Кродаса.

И в этих глазах умирающего Кродас на миг увидел отражение. Не себя. А того, кем он стал. Существо с пустым, каменным лицом, с глазами, в которых не было ничего человеческого, только плоский, хищный блеск. И кровь. Много крови.

Человек прошептал что-то, но звук захлебнулся кровью. Он упал лицом в грязь, рядом с головой своего друга. Конвульсивно дёрнулся раз, другой, и затих.

Тишина вернулась, но теперь она была иной. Густой, как кровь, и тяжёлой, как вина. Голоса в скалах не закричали. Они зашептали с новым, жадным интересом:

«...смотрите... смотрите... новый пришёл... он наш... он уже наш...»

Кродас стоял над двумя телами, его меч капал на камни. Он дышал ровно, спокойно. Боль в плече от старой раны? Её не было. Было только приятное, глубокое тепло, разливающееся по жилам от ладони, где был артефакт. Он чувствовал... сытость. Отвратительную, чужую сытость.

Он поднял глаза на Дирона и Голонда. Они стояли в пяти шагах, застывшие, с лицами, на которых смешались ужас, неверие и отвращение.

— Что ты творишь?! — крик Голонда был сдавленным, хриплым. — Они не представляли угрозы! Они были живыми! Мы могли... мы могли помочь им!

Кродас медленно повернул к ним голову. Его лицо было чистым от эмоций. Только в уголках губ дрожала едва заметная судорога, будто тело пыталось воспроизвести улыбку и не могло вспомнить, как это делается.

— Почему ты молчишь?! — закричал Голонд, делая шаг вперёд, его рука потянулась к книге заклинаний.

— Голонд, — тихо, но железно сказал Дирон, хватая его за руку. — Не двигайся. Не дыши. Смотри на него.

Голонд послушался. И увидел. Увидел взгляд Кродаса. Это не был взгляд человека. Даже не взгляд зверя. Зверь боится, злится, защищается. В этом взгляде не было ничего. Абсолютная пустота. И в этой пустоте плавало лишь одно — холодное, безразличное ожидание. Ожидание движения. Ожидание угрозы. Ожидание, чтобы можно было снова работать.

— Это не Кродас, — прошептал Дирон, и его голос дрожал не от страха, а от леденящего осознания. — То, что перед нами... оно просто носит его кожу. Оно смотрит на нас и видит... мясо.

Они стояли так, образуя мёртвый треугольник: двое живых, полных ужаса, и одна пустота с окровавленным мечом. Воздух сгущался. Давление проклятых гор смешалось с новой, более чёрной аурой, исходившей от Кродаса. Казалось, самые скалы отпрянули от него.

И тут случилось нечто. Кровь на камнях, алая и тёплая, начала впитываться в землю. Не просто стекать в трещины. Она уходила в камень, как вода в сухую губку, оставляя после себя лишь тёмные, влажные пятна. И с каждым исчезнувшим ручьём крови, голоса в горах становились тише. Проклятие, веками питавшееся страхом и смертью, теперь пило реальную, свежую кровь. И насыщалось.

Шёпот стих. Давление ослабло. Воздух стал чуть легче.

Кродас вздрогнул. Он вышел из того состояния холодной концентрации. Его плечи обмякли, и он на мгновение пошатнулся. Багровый огонёк в глубине глаз погас, сменившись сначала туманом, а потом — медленным, ужасающим осознанием. Он посмотрел на меч в своей руке. На тела у своих ног. На лица Дирона и Голонда.

И в его глазах, в этих пустых озёрах, появилась первая, настоящая эмоция за долгое время. Не раскаяние. Ужас. Ужас не перед содеянным, а перед тем, кто это сделал.

Он разжал пальцы, и меч Сильфа с глухим лязгом упал на камни. Он отступил на шаг, наткнувшись на тело человека.

— Сейчас... это точно я, — выдавил он, и его голос был сломанным, чужим. Он наклонился, подобрал меч дрожащими руками, отряхнул его о штанину. Но кровь уже въелась в узоры на клинке.

— Объясни, — потребовал Голонд, но уже без крика. Его голос был плоским, как доска. — Что это было.

— Без понятия, — ответил Кродас, не глядя на них. — Но это был не я.

— Да?! — взорвался Голонд. — А кто тогда?!

— Голонд, — Дирон снова остановил его. — Главное, что голоса ушли. Мы можем идти дальше. А он... он снова с нами. Вроде бы.

Голонд фыркнул, но смолк. Его взгляд, полный недоверия и отвращения, прилип к Кродасу. Тот, в свою очередь, избегал смотреть на тела. Он просто стоял, глядя в сторону тропы, его лицо снова становилось каменным, но теперь это была каменная маска, под которой бушевала буря самоотречения и нарождающегося безумия.

Они двинулись дальше, оставив позади два свежих трупа и тишину, которая была теперь не проклятием, а благодарностью гор за кровавую жертву. Кродас шёл последним. И время от времени он смотрел на свою ладонь — на тёмный знак, что теперь был его частью. И чувствовал, как оттуда, из глубины, доносится тихий, довольный смешок.

Распад не просто начался. Он процветал. И первыми его плодами стали невинные кровь и пустые, удивлённые глаза, смотревшие в безликое небо проклятых гор.

Выйдя с территории проклятых гор, их встретил густой лес, через который проходил путь. Самым лучшим решением сейчас было разбить лагерь в нём и набраться сил для продолжения пути.

В лагере Голонд расположился как можно дальше от Кродаса, чтобы обезопасить себя. Но Кродас как обычно спать не мог, на этот раз ему не давали покоя мысли о том, что произошло в горах.

Кродас не мог оставаться в лагере. Он ушёл в глубь леса, и тело само знало, что делать — мечи в руках, ноги в стойке, мышцы в работе. Это был единственный язык, который он теперь понимал. Язык напряжения стали и свиста клинков, вырезающих в воздухе призраков. Но с каждым ударом в голове не умолкал вопрос: «Что это было? Там, в горах?»

Он бился с невидимым противником до седьмого пота, до боли в мышцах, пока молоточки в висках не застучали в такт ударам сердца. И вдруг — остановился. Опустил мечи. Тишина леса, обычно успокаивающая, теперь давила тяжестью ожидания.

— Что это было? — спросил он в темноту, и эхо от его шёпота затерялось в листве. — Я хочу знать, что там произошло.

— ... —

Тишина в ответ была издевательской. Он знал, что Он слышит.

— Я хочу знать, что со мной было.

— ... —

Он стиснул зубы. Терпение, тонкая ниточка, что ещё связывала его с прежней жизнью, оборвалась. — Ладно. Можешь говорить.

— Вот видишь, я держу слово. — Голос Лардерона прозвучал тихо, без привычной насмешки, почти деловито.

— Мне это не интересно. Лучше скажи, что со мной было. Там, на тропе.

— Я могу сказать тебе так. — Пауза, будто собирал мысли. — Это был ты. Ты их убил. Ты переступил ту грань, когда ты ещё считался человеком. Сейчас ты уже начал терять свою человечность. — Голос стал чуть мягче, почти сожалеющим. — Скажу тебе честно, если бы я не остановил тебя, ты бы убил и своих друзей тоже.

— Так ты меня остановил? — Кродас почувствовал, как что-то холодное и скользкое сжалось у него внутри. — Но зачем?

— Я не говорил тебе, но ты неплохо так меня изменил, малец. — В голосе впервые прозвучала не притворная, а какая-то усталая искренность. — Я не мог позволить тебе потерять связь с этим миром в виде твоих друзей. Только они как-то тебя держат и дают ту человечность, которая тебе так нужна. Без них ты бы стал монстром окончательно.

— Хочешь сказать, что ты заботишься обо мне? — Голос Кродаса дрогнул от нелепости этой мысли.

— Ну, можно и так сказать. Коль уж на то пошло, то советую прекратить тренировку и идти спать. Сон тебе поможет лучше, чем махание мечами.

— Даже как-то смешно, — Кродас горько фыркнул. — Древний бог, что проливал реки крови, заботится о случайном подростке. В чём подвох?

— Да ни в чём. Знаешь ли, века заточения в абсолютной пустоте меняют. — Тишина затянулась, и когда голос зазвучал снова, в нём была странная, непривычная хрипотца. — Да и ты просто под руку удачно попался. Но как-то уж слишком сильно я тобой проникся, Кродас...

— Ага. Проникся, — пробормотал Кродас без выражения.

Он всё же прекратил свой безумный вальс. Задрал голову к небу, где сквозь редкие прорехи в кронах чёрным бархатом были рассыпаны звёзды. Они не мигали. Они горели — холодным, немым, вечным огнём. Он представлял себе ту непроглядную пустоту, о которой говорил Лардерон. Там, среди этих звёзд, в холодном мраке между светил, покоились Сущности. Те самые, что создали всё это. Им было всё равно. Их вечный покой не нарушали ни крики умирающих, ни слёзы матерей. А может... может всё это и было просто их спектаклем? Сложной, жестокой игрой в песочнице под названием «Твердыня». А они — просто фигуры на доске, чьими жизнями двигала чужая, непостижимая рука. Рука судьбы.

— Ты ведь бог, так? — тихо спросил Кродас, не отрывая взгляда от звёзд. — Тогда скажи мне, кто такие эти Сущности? Что они такое на самом деле?

— Хочешь знать, кем являются эти Сущности, да? — Лардерон вздохнул, и этот вздох прозвучал в голове Кродаса, как шелест сухих листьев в гробнице. — Без понятия. По сути, это мой отец. Или кто он там мне. Возможно, оно как-то влияет на этот мир, а может и нет. Мы, дети, часто не понимаем замыслов родителей. Даже если родитель — сама первопричина бытия.

— А что на счёт судьбы? — настойчиво спросил Кродас, чувствуя, как подкатывает старая, знакомая горечь. — В неё ты веришь?

— Да хватит тебе уже, малец. — Голос стал резче. — Если судьба и есть, то никак мы на неё не повлияем. Боюсь, она стоит выше воли созданий. Да что там созданий — богов. Хочешь свалить вину в смерти Сильфа на судьбу? Ну и как же ты планируешь с ней бороться? Разрубить её мечом?

— Пожалуй, ты прав... — прошептал Кродас, и в его голосе была капитуляция.

Он медленно, будто каждое движение стоило невероятных усилий, сложил мечи в ножны и положил их на влажную от росы траву, в полушаге от себя. Потом опустился на колени, а затем лёг на спину. Холодная земля впитывала жар его разгорячённого тела. Он лежал неподвижно, уставившись в звёздное небо, и чувствовал, как его разум, наконец отпущенный из тисков ярости и тренировки, начал расползаться.

Сначала это были просто вопросы. Простые, детские, глупые. Кто я? Что я? Что это за место? Почему я здесь?

Но с каждым повторением они обрастали плотью. Не ответами, а ощущениями. Он не просто спрашивал «Кто я?». Он чувствовал, как его «я» — та сборная солянка из воспоминаний, привычек, боли и имени — начинает отслаиваться от чего-то более древнего и чёрного, что дремало под ней. Как старая краска со стенки.

Почему я здесь? Потому что шёл. А почему шёл? Потому что не мог остаться. А почему не мог остаться? Потому что там был Сильф. А Сильфа теперь нет. И этот круг замыкался в петлю без начала и конца, в воронку, которая затягивала всё глубже.

Мысли потекли быстрее, гуще, превращаясь из вопросов в вихрь образов. Лицо Сильфа, смеющееся, а потом — с дырой в груди. Рука Вальдера, выходящая из этой дыры, но теперь уже не из Сильфа, а из его собственной груди. Кровь, которая была не красной, а чёрной и густой, как смола, и текла не наружу, а внутрь, заполняя лёгкие, горло, заливая глаза изнутри. Он попытался вдохнуть, но вместо воздуха втянул эту липкую, тёплую жижу.

Он почувствовал тягу. Не вниз, а внутрь себя. Как будто в центре его существа открылся колодец, бездонный и чёрный, и всё, что было им, — мысли, память, боль — срывалось с якорей и падало туда, в немое, бесконечное падение. Он цеплялся — за холод земли под спиной, за запах сырости, за далёкий шёпот леса. Но ощущения уплывали, как песок сквозь пальцы. Земля стала мягкой, как тело, запах — сладковатым и гнилостным, а шёпот леса превратился в навязчивый, однообразный гул, в котором он начал различать слова: «отпусти... отпусти... исчезни...»

Его сознание, этот хрупкий огонёк в темноте черепа, начало гаснуть. Не от усталости. Его затапливало. Из того самого внутреннего колодца поднималась не тьма, а нечто иное — густая, непрозрачная, цветная жижа. Она не имела цвета, который можно назвать. Она была цветом распада, цветом забвения. Она заполняла внутреннее пространство его разума, вытесняя образы, звуки, память. Он видел, как знакомые очертания — лица, деревья, мечи — растворяются в этой кипящей субстанции, теряя форму, превращаясь в абстрактные пятна, а затем и вовсе исчезая.

Осталась только эта жидкая пустота и всепоглощающий гул. Тишина, которая была громче любого крика. Она скреблась по изнанке его мыслей, стучалась в глухие стены отмирающего сознания, пожирала последние островки «я». Ему стало страшно не за жизнь, а за само существование. Он переставал быть. Он превращался в ничто. И это ничто было бесконечно одиноким и бесконечно громким.

— А-а-а-а-а-а-А-А-А-А!!! — хриплый, разорванный крик вырвался из его горла. Это был не крик боли. Это был крик самоуничтожения, предсмертный вопль тонущей личности. — ПРОЧЬ! ПРОЧЬ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ! ХВАТИТ!

Он сжался на земле в комок, судорожно хватая ртом воздух, которого не чувствовал. Мир поплыл, формы смешались в кашу, цвета потекли, как акварель под дождём. Он тонул. Тонул в самом себе. И на дне этой бездны не было спасения. Там было только вечное, бескрайнее ничто.

Но сквозь толщу этой жидкой, цветной тьмы, уже почти поглотившей его, пробился звук. Не голос сначала. Удар. Глухой, тяжёлый, настойчивый. Как будто кто-то бил кулаком в толстую стеклянную стену, что отделяла его от гибели. Удар. Пауза. Удар.

И тогда — голос. Не шёпот. РЁВ. Рёв, полный такой первобытной, неистовой воли к существованию, что он прорезал пустоту, как раскалённый нож масло.

— КРОДАС! КРОДАС! МАЛЕЦ! ЭЙ! Я С ТОБОЙ, ДЕРЖИСЬ! НЕ ВЗДУМАЙ ЗДАВАТЬСЯ!

«Этот голос... Лардерон?» — мысль, слабая, как последняя искра, проскочила в тонущем сознании.

Голос становился громче, яростнее, ближе. — ЭЙ, МАЛЕЦ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ?!

— Д-да... — Кродас выдавил из себя еле слышное хрипение. Это был не ответ. Это был рефлекс.

— ХВАЛА НЕБЕСАМ! ТЫ ВСЁ ЕЩЕ ЗДЕСЬ!

— Иронично... слышать от тебя «хвала небесам» ... — он попытался пошутить, но получился лишь стон. — Что... что это было? Сон? Правда?

— То, что ты видел, было правдой. Твои мысли начали затягивать в пучину невозврата. Ты мог... ты мог и не вернуться.

— А зачем тогда помог? Тело бы отошло тебе...

— Нет уж. — В голосе Лардерона вдруг прозвучала та самая, странная, почти человеческая интонация, что была прежде. — Я хочу видеть, как ты будешь драться. Не с людьми, не с чудовищами. А с самой судьбой. С этой пустотой. Это... зрелищнее.

— К чёрту судьбу, — прошептал Кродас, и в этих словах уже не было отчаяния. Была усталая, но твёрдая уверенность.

Он сделал усилие и встал на колени, потом на ноги. В лицо ему дунул ночной ветер, прохладный и чистый. Он покачивал верхушки деревьев, и шелест листьев был просто шелестом — успокаивающим, живым. Это не была та свирепая, убийственная тишина распада. Это была мирная передышка. Передышка перед тем, как идти дальше.

Он вздохнул полной грудью. Воздух больше не был тяжким. Он был свежим.

— И каково твоё решение? Идёшь спать?

— Глаз я точно не сомкну, — ответил Кродас, глядя вверх, на звёзды. — Не смогу. Так что... просто посижу на дереве. Наслажусь тишиной.

— Могу тебя понять.

Кродас нашёл недалеко от скалы могучее дерево с толстыми, низкими ветвями. Взобрался на одну из них, устроился поудобнее, прислонившись спиной к шершавому стволу. Над ним густая шапка листвы, сквозь которую лишь изредка проглядывали одинокие звёзды. Было спокойно.

Он не сомкнул глаз до самого рассвета. Но теперь это была не мука, а бдение. Он смотрел в темноту, чувствуя, как внутри него, среди обломков, медленно собирается что-то новое. Не прежний Кродас. Не монстр. Нечто третье. Хрупкое, тёмное, но невероятно упрямое. И он знал, что пока это «нечто» держится, он будет идти. Даже если идти некуда. Даже если впереди только мрак.

Глава 8

Снова в путь

Рассвет пришёл неспешно, размывая чёрные края ночи мутным, серым светом. Лес зашевелился, наполняясь утренней жизнью — щебетом птиц, шуршанием мелкой живности в траве, первыми лучами солнца, которые пробивались сквозь густую листву косыми золотыми лучами, рассекая утренний туман.

В лагере первым проснулся Дирон. Он потянулся, кости затрещали, сел на своём спальном мешке и первым делом метнул взгляд в сторону того места, где прошлой ночью оставили Кродаса. Его не было. На миг сердце Дирона упало, но тут он заметил тёмный силуэт на ветви старого дуба. Парень сидел неподвижно, будто вырезанный из ночного мрака, и смотрел куда-то вдаль. Дирон коротко кивнул сам себе, облегчённо выдохнув. Жив. Пока что.

Вскоре поднялся и Голонд. Он проснулся мгновенно, как и всегда, его эльфийский разум не знал сонной медлительности. Его взгляд сразу же нашёл Кродаса на дереве, затем скользнул по Дирону. Напряжение в воздухе всё ещё висело густым туманом, но теперь оно смешалось с запахом земли и утренней свежести.

— Завтрак, — хриплым, но энергичным голосом объявил Дирон, раздувая почти потухший костёр. — Кродас! Голонд! Шевелитесь!

Ответа не последовало. Голонд молча принялся скатывать свой спальный мешок в аккуратную трубку. Кродас спрыгнул с ветки ловким, почти бесшумным движением и подошёл к костру, опустившись на корточки напротив Дирона. Его лицо было бледным, с фиолетовыми тенями под глазами, но в этих глазах не было той животной паники, что была вчера. Была лишь глубокая, измождённая пустота.

Дирон открыл крышку походного котелка. Пахло мясным рагу — простым, густым, наваристым. Еда дороги. Еда выживания. Он разлил похлёбку по деревянным мискам и протянул их.

Завтрак прошёл в тишине, которую не решались нарушить даже звуки леса. Дирон ел с аппетитом, стараясь не смотреть на Кродаса. Голонд ел медленно, с достоинством, но каждый его взгляд на юношу был как удар скальпеля — холодным и изучающим. Кродас ел молча, механически, будто проглатывая не еду, а горсть пепла. Напряжение между ними не ушло. Оно застыло, как лёд на поверхности озера, готовое треснуть от первого неверного шага.

Наконец, Дирон тяжко поднялся, отряхнул крошки от бороды. — Ну, в путь, — сказал он на выдохе, смотря на тропу, что уходила вглубь леса к подножию дальних гор.

— Да, — тихо, еле слышно отозвался Голонд, поднимая свой рюкзак.

Команда быстро собралась и выдвинулась дальше, по пыльной, забытой всеми дороге в королевство Норус. Самый опасный отрезок — проклятые горы — остался позади. Под ногами теперь была не скользкая каменная тропа, а широкая, когда-то утоптанная тысячами колес и копыт торговая артерия. Теперь она походила на высохший сосуд — потрескавшаяся земля, редкие островки бурой травы, пробивающиеся сквозь щели, да обглоданные временем остатки придорожных столбов. Её вывели из эксплуатации по очевидной причине: после падения Норус торговля здесь умерла вместе с надеждами. Лишь отчаянные, бегущие от закона или идущие навстречу собственной гибели, осмеливались ступать на эту дорогу-призрак. И часто дорога забирала их навсегда — не монстрами, а тишиной, безысходностью и медленным растворением в пейзаже, полном немых вопросов.

Их дальнейший путь был отравлен не опасностями, а тишиной. Гнетущей, звенящей, невыносимой. Она давила на барабанные перепонки тяжелее горного воздуха. Никаких встреч, никаких признаков жизни — лишь бесконечная лента пыльной дороги под ногами да безразличное небо над головой. И в этой тишине трещина в группе не просто была заметна — она пульсировала, жила своей чужеродной жизнью. Она зияла между ними чёрной пропастью, с каждым шагом становясь шире, глубже, ненасытнее. Казалось, ещё немного — и одна из сторон, подточенная собственным грузом вины и страха, рухнет в эту бездну, утянув за собой остальных. Но пока всё держалось на тонких, невидимых нитях привычки и долга. Над пропастью сгущались тучи — не дождевые, а эмоциональные, тяжёлые от невысказанных обвинений и леденящего страха.

Голонд теперь боялся не за Кродаса. Он боялся самого Кродаса. Точнее, того холодного, чуждого существа, что смотрело на мир пустыми глазами из-под его бровей.

Когда пришло время привала, силы были на исходе. Солнце, безжалостное и равнодушное, скрылось, уступив место звёздной тьме. Дирон и Голонд машинально разбили лагерь, их движения были отточены, но лишены души — ритуал выживания, не более. Спальные мешки легли у потрескивающего костра, бросив на землю длинные, пляшущие тени. Кродас же не подошёл к огню. Он отступил в сумрак, к подножию старого, могучего древа, чьи корни, подобно каменным пальцам, впились в почву. Он опустился на землю, прислонившись спиной к шершавой коре, и уставился в просвет между ветвями, где мерцали одинокие звёзды.

— Чего ты там расселся, Кродас? — голос Дирона прозвучал из темноты у костра, натужно спокойный, словно дворф говорил со спящим драконом. Он поправлял свой мешок, не глядя.

— Не хочу спать. Посижу. Посмотрю вокруг, — ответил Кродас. Его голос был плоским, без вибраций, как удар тупым предметом по дереву.

— Но тебе силы нужны. На завтрашний путь. Выспаться надо, — Дирон обернулся, и в его глазах, подсвеченных огнём, плавало грубое, неуклюжее беспокойство. Забота горца, привыкшего заботиться о своём, но не знающего, как лечить раны души.

— Без разницы, что нужно. Я сказал спать не буду.

— Но…

Дирон не успел договорить. Кродас резко поднялся, отряхнул штаны от земли и, не оборачиваясь, шагнул в чёрную чащу за деревом. Его силуэт растворился в мраке мгновенно, будто его и не было.

Дворф замер, кулаки непроизвольно сжались. Он чувствовал это — песок утекает сквозь пальцы. Ещё один. Снова. Невидимая тяжесть обрушилась на его широкие плечи. Он что есть силы ткнул ногой в ближайший камень, отправив его с глухим стуком в темноту, а потом, не раздумывая, тяжко зашагал вслед.

— Стой, Кродас! Поговорить надо!

Кродас не остановился. Лишь на секунду его шаг дрогнул, и он бросил взгляд через плечо. Взгляд был не просто холодным. Он был мёртвым. В нём не было ни раздражения, ни злости — только плоское, безразличное отражение лунного света в стеклянных глазах. Затем он продолжил путь.

— Да стой же ты, чёрт! — Дирон нагнал его, тяжёлая рука дворфа легла на плечо юноши, пытаясь остановить, пригвоздить к месту. — Что с тобой творится? Где тот пацан, что смеялся до слёз над моими шутками? Где тот солнечный сорванец, Кродас? Куда он подевался? Что с ним сделали?

Кродас отдёрнул плечо с такой силой и неприязнью, будто прикосновение было калёным железом. Его лицо, бледное в лунном свете, исказила гримаса — не ярости, а глубокого, физиологического отвращения. — Что с ним сделали? — он прошипел, и в его голосе впервые зазвучала хриплая нота. — Ты же видел в тот день сам. Так к чёрту твой идиотский вопрос? Забудь про меня. Ваша задача — артефакты. Ищите. А я.. мне нужно убить Вальдера. А пока — нам просто по пути. Всё.

— Кродас... — голос Дирона сломался. Всё его суровое, каменное лицо вдруг обмякло, стало уязвимым и старым. В глазах, обычно твёрдых, как гранит, вспыхнула беспомощная, отцовская боль. — Пойми... вины твоей там нет. Я знаю, что ты чувствуешь. Я тоже друга потерял. Но я не могу... я не позволю себе потерять ещё одного.

— Понимаешь? — Кродас закричал, и это был не крик, а животный, хриплый выдох, полный такой концентрированной муки, что воздух вокруг словно содрогнулся. — Заткнись! Ты потерял друга. А я — Сильфа. И я, блять, никогда себе этого не прощу. Сильф был... он был всем. Если ты, тупой дворф, этого не понял! А теперь — уходи. Отстань. Прочь!

Он резко, почти с яростью, развернулся и зашагал прочь, растворяясь в лесной мгле, оставив за собой лишь шелест листьев.

Дирон остался стоять посреди лесной поляны, один, под холодными звёздами. Он стоял неподвижно, как тот самый придорожный столб. Его могучее тело, способное крушить камни, было бессильно против этой невидимой стены. Он видел, как его товарищ превращается в нечто — в ходячую рану, в сосуд с ядом, в тень с ледяными глазами. И он не мог ничего поделать. Ни-че-го. Это осознание было горше любой физической боли, тяжелее любой ноши.

Он медленно, будто под грузом неподъёмной тяжести, побрёл обратно к лагерю. Костёр встретил его потрескиванием поленьев и молчаливой фигурой Голонда, сидящего у огня. Эльф не спал. Его острые уши, без сомнения, уловили каждый звук того разговора.

— И чего ты этим добился? — спросил Голонд. Его голос был сухим, как осенний лист, и столь же холодным.

— Ничего... — прохрипел Дирон, опускаясь на землю с глухим стоном. — Но он... он прав.

— И в чём же его правота, позволь спросить? — Голонд повернул к нему своё бледное, как лунный свет, лицо. — Я слышал. Он сказал оставить его. Он назвал нас обузой. Ему просто «по пути». Так в чём его правда, Дирон? Просвети меня.

— Он прав... насчёт Сильфа, — Дирон говорил медленно, выуживая слова из той пустоты, что образовалась у него внутри. — Сильф был ему... не братом. Отцом. Настоящим. Сильф не прошёл мимо грязного, голодного пацана, который рылся в помойках и воровал на рынке, чтобы просто не сдохнуть. Он его вырастил. Он был единственным, кто о нём заботился..., кто дал ему имя, крышу, человечность. Сильф был его... его смыслом. Его солнцем. А теперь солнце погасло. И в этой темноте остался только он. Один. И наша с тобой жалкая попытка зажечь свечку — только слепит его.

– Ясно... — Голонд ответил тихо, его голос был плоским, как поверхность лесного озера в безветрие. Он не поднял головы, уставившись в потухающие угли костра, где язык пламени вылизывал последнее полено, оставляя за собой узор из пепла и светящихся трещин. — Что ж, я спать.

– Да... я, наверное, тоже, — пробормотал Дирон, и в его голосе слышалась не усталость, а тяжесть, будто он соглашался лечь в могилу, а не в спальник. — Надо сил набраться...

Они улеглись, каждый в свой кокон из ткани и шерсти, отвернувшись друг от друга и от мира. Тени от костра плясали на их спинах, подчёркивая напряжённую неподвижность плеч. Сон не приходил — приходило лишь измождённое оцепенение.

А Кродас, тем временем, углубился в чащу. Его ноги сами несли его прочь от тепла, от звуков дыхания, от самого ощущения других людей. Он нашёл то, что искал — небольшую поляну, купающуюся в серебристом свете луны, пробивавшейся сквозь редкий полог ветвей. Земля здесь была мягкой, усыпанной опавшими иглами и мхом, а в центре, будто капли застывшего света, росли цветы. Нежные, с лепестками цвета бледной лаванды и сердцевинами, отливающими в темноте едва уловимым золотом. Лунные чашечки. Редкие и хрупкие.

Память ударила, острая и беззвучная. Не образ, а вспышка чувств: запах пыльной городской площади, смех, звонкий и свободный, и эти же самые цветы, заплетённые в каштановые волосы девушки с умными глазами. За ней, смущённо потирая затылок, стоял Сильф. А рядом — он сам, ещё тот Кродас, задорный и язвительный, дразнил старшего друга, тыча пальцем: «Смотри-ка, Сильф влюбился! Совсем расплылся!».

Кродас медленно опустился на колени. Его пальцы, грубые и покрытые свежими ссадинами, сомкнулись вокруг тонкого стебля. Он сорвал цветок. Хруст был тихим, почти святотатственным. Он поднёс его к лицу, вдыхая едва уловимый, сладковатый аромат — запах того лета, того смеха, той жизни, что казалась вечной.

Он сжал цветок в кулаке. Плотно. Чувствуя, как хрупкая плоть лепестков мнётся, рвётся, умирает в его руке. Он разжал пальцы. На ладони лежало нечто жалкое и искалеченное: несколько лепестков помяты, другие оторваны, сердцевина раздавлена, сочась соком, похожим на слёзы. Он смотрел на это увядшее совершенство и не понимал. Как Сильф обращался с ним? Как он умудрялся не сломать, не испортить? Как он сам когда-то мог смеяться, не чувствуя, что каждое мгновение такой лёгкости — чудо, хрупкое, как этот цветок?

— Прекрасное воспоминание. Оно такое из-за того, что ты его помнишь.

Голос Лардерона прозвучал не из пустоты, а как будто из самого тихого уголка этой поляны, где тень была гуще. Он был необычайно спокоен. Лишён привычной металлической скрипучести, насмешки, яда. Звучал почти... мягко. Как шёпот старого дерева.

— Скажи мне. Зачем ты так грубо обошёлся с Дироном? Он ведь беспокоится за тебя. Почему ты отталкиваешь тех, кто хочет тебе помочь?

– Тебя это не должно сильно волновать, — ответил Кродас, его собственный голос прозвучал глухо, будто из-под земли. Он не отрывал взгляда от раздавленного цветка на ладони.

— Я живу в твоей голове. И ту тьму, что пожирает тебя изнутри, я её тоже чувствую. Она убивает тебя. Медленно. Но, верно. А те, кто был тебе когда-то дорог, могут остановить её. Притормозить. Мне правда важно, чтобы ты выжил. Пауза. Не для драматизма, а будто древнее существо искало верные слова в чужом для него языке эмоций. — Не только потому, что, если умрёшь ты, я буду снова заперт в бездне.

– Ничего меня не пожирает, — пробормотал Кродас, но в его словах не было убеждённости. Была усталая, автоматическая отмазка.

— Уже забыл, что было вчера?

Вопрос повис в лунном воздухе. Не обвинение. Констатация. Кродас снова увидел внутренним взором ту жидкую пустоту, тот всепоглощающий гул, чувство растворения собственного «я». Он сглотнул. Горло было сухим.

– Нет...

— Тогда почему ты так говоришь? Ты ведь и сам прекрасно знаешь, что она убьёт тебя. В лучшем случае. А ведь может и поглотить твою личность целиком. И останется лишь чудовище, что будет убивать, дабы почувствовать что-то. Хоть что-то. Вновь.

Слова Лардерона ложились на поляну, как иней. Они не пугали. Они описывали неизбежность. Прогноз погоды для души.

– А с каких это пор ты так добр ко мне? — спросил Кродас, наконец подняв глаза, будто пытаясь увидеть говорящего в пустом воздухе. В его голосе не было прежней колкости, только измождённое любопытство. — И почему?

Тишина затянулась. Казалось, голос исчез. Но потом он вернулся, тихий, лишённый всякой театральности, почти исповедальный.

— Не хочу, чтобы ты совершал моих ошибок.

– Каких таких ошибок? — Кродас выдохнул вопрос в холодный воздух, и его голос прозвучал резко, почти дерзко, нарушая хрупкое затишье. — Ты — Бог. Король мёртвых. Тот, кто держал в ужасе целый мир и по сей день живёшь в его кошмарах. Разве это не величие? Ты достиг того, чего хотел, не так ли? Ты был силой. А не жалкой тенью в чужой голове.

— Может, ты и прав, — голос Лардерона прозвучал с горькой, усталой уступчивостью, будто он соглашался с формулой, но не с её смыслом. — Но я был ослеплён. Не властью. Ненавистью. К Дорону. Ко всему, что он олицетворял — порядку, созиданию, этой... хрупкой надежде. Я делал всё во вред ему, думая, что ломаю его игру. Я был одержим идеей — доказать ему, насколько жалки и отвратительны те создания, что копошатся в его идеальном мире. — пауза, в которой слышался скрежет тысячелетнего камня самооправдания. — И поэтому я стал дьяволом. Падшим Богом. Не тираном, не завоевателем — изгоем. Вот моя судьба. И это... была ошибка. Я был слеп. И не захотел открыть глаза, даже когда тьма стала единственным, что я видел.

Ещё одна пауза, более долгая, будто перед последним признанием, которое тяжелее любого падения. — Я знаю, к чему ведёт эта дорога. Я прошёл её до конца. А ты... Тебя ещё можно вернуть. Вытащить из этого тумана. В нём нет славы, Кродас. Только холод. И вечный голод по чему-то, что ты сам же и уничтожил.

– Не надо меня ниоткуда вытаскивать, — отрезал Кродас, и в его голосе зазвенела сталь решимости, выкованной в горниле горя. — Я поклялся. Самому себе. Нет... Сильфу. И я избавлюсь от любого, кто встанет на моём пути. Вальдер умрёт. Если понадобится — я разорву его голыми руками.

— Ты не понимаешь! — в голосе Лардерона впервые за эту ночь прорвалась отчаянная, почти яростная нота. — Ты не видел того, что по ту сторону баррикады! Так почему ты так слепо бросаешься вперёд?! Вот он я — живой пример! Призрак того, во что ты превратишься, если не остановишься и не оглядишься! Я в твоей голове не как Бог! Не как Король! Я здесь... как неудачник. Как отброс. Как вечное напоминание о том, куда ведёт слепая ярость!

– Мне не интересны твои наставления, — холодно, почти механически произнёс Кродас, отстраняясь от этой исповеди, как от чумного ветра. — Ты мне никто. Не отец. Не брат. Не друг. Ты всего лишь... лишний голос, что затесался у меня в голове. Шум. Не более.

— ...Ясно.

Тишина, наступившая после этого слова, была иной. Она не просто давила — она убивала. Резала слух лезвием ледяного безразличия. В ней слышалось эхо невысказанных слов, хруст ломающихся иллюзий. Казалось, ещё мгновение — и в этой тишине прозвучит глухой, окончательный звук падения мёртвого тела. Лардерон был раздавлен. Не силой, не магией — простым, человеческим отвержением. Он, древнее зло, повелитель тьмы, позволил себе наивную надежду — что в этом сломленном мальчишке он нашёл не сосуд, а.. собеседника. Почти что родственную душу в кромешной тьме их общих страданий. Он открыл ему свою самую уязвимую, немощную часть. И в ответ получил удар. Точный, холодный, в самое сердце того призрачного подобия чувств, что в нём ещё теплилось.

Будь он здесь, на этой поляне, не голосом, а плотью — он бы, наверное, опустился на колени в эту самую сырую землю. И, возможно, из его глаз, не знавших слёз с момента падения, скатилась бы единственная, тяжёлая капля — не воды, а сгустка чёрной, беспросветной тоски. Забавно. То, что не имеет тела, можно ранить куда сильнее словами, чем клинком. Разумные создания — воистину самые жестокие твари из всех, что когда-либо существовали. Они умеют убивать даже призраков.

Кродас разжал кулак. Он сжал его сам того не замечая, в пылу разговора. На его ладони, в соке и раздавленной плоти, лежало то, что минуту назад было лунной чашечкой. Теперь — просто месиво. Бесформенная, липкая масса, в которой невозможно угадать былую красоту. Её оставалось лишь стряхнуть. И забыть. Он повернул руку, и комок упал на землю, среди других, нетронутых цветов. Они были так же прекрасны. Они были такими же. Но что, если бы этот был последним? Единственным на весь лес? На весь мир? Его бы просто раздавили в кулаке слепой ярости и выбросили за ненадобностью. И никто никогда не увидел бы всей его хрупкой красоты, всей той тихой, искренней правды, что он отражал, просто существуя.

Кродас стряхнул с пальцев остатки сока. Потом развернулся и пошёл прочь, к лагерю, оставив поляну, цветы и раздавленные надежды древнего бога в лунном свете.

В лагере уже крепко спали его попутчики. Но он не имел желания спать. Кродас не лёг. Он сел под развесистым древним дубом, прислонившись спиной к шершавой коре, и уставился в темноту перед собой. Он просто существовал. Наслаждаясь той самой тишиной.

Глава 9

Город Норус

Весь оставшийся путь до окраин Норус сопровождался не просто молчанием, а глухим, выжженным безмолвием. Дорога тянулась, серая и пыльная, под одинаково серым, низким небом. Но самое страшное было не вокруг, а внутри. Тишина в голове Кродаса была теперь абсолютной, звенящей и.. тяжёлой. Лардерон не проронил ни слова. Ни намёка, ни едкого комментария, ни тихого шёпота. Эта пустота была громче любого голоса. Она была наказанием. Или, что хуже, — отступлением. Признанием поражения. Словно после той ночи на поляне, древний голос просто... схлопнулся, оставив после себя лишь вакуум, который давил на внутренности Кродаса тяжелее камней в его рюкзаке.

По прибытии в город их встретили не шумные улицы, а застывшее увядание. Дома стояли криво, словно устав от собственного существования, мостовая была перекопана и забыта, воздух пах пылью, сыростью и давно погасшими очагами. Единственным признаком жизни был тусклый свет из окон таверны — низкого, приземистого здания, вросшего в землю, будто пытаясь спрятаться.

Команда, если это скопление чужаков, связанных лишь общей дорогой и взаимным недоверием, ещё могла так называться, направилась туда, движимая базовой потребностью в горячей еде и твёрдой поверхности под спиной.

Внутри было немногим лучше: густой табачный дым, приглушённый ропот пары-тройки завсегдатаев, тусклое пламя в очаге. Они подошли к стойке, заказали у хмурого трактирщика по сытному блюду — тушёной баранины с корнеплодами. Цены, увидев которые Дирон сперва нахмурил свои густые брови, а затем пробормотал что-то про грабителей и ублюдков, были непомерными для такого захолустья. Но платить пришлось, и дворф, кряхтя, отсчитал круглую сумму из похудевшего кошелька.

– Грабёж средь бела дня, ей-богу, — проворчал он, ставя перед собой дымящуюся миску, от которой, однако, пахло на удивление съедобно. Усевшись за грубый стол, он тяжко вздохнул. – Что ж, а теперь о деле. Завтра на поле? Кродас, Голонд, ваши мысли?

– Я предлагаю переночевать здесь и выдвинуться на рассвете, — тут же, ровным, аналитичным тоном ответил Голонд, его пальцы бессознательно постукивали по обложке блокнота. – У нас нет карты самого поля, только подступы. Свет дня даст хоть какие-то шансы.

– …

– Кродас, чего молчишь? — обернулся к нему Дирон, задерживая ложку на полпути ко рту.

– Мне без разницы, — отозвался Кродас, не глядя на них. Его глаза были прикованы к воде в кружке. – Хоть сейчас, если есть желание. Моя цель неизменна. Найти и убить Вальдера. Всё остальное — фон.

– Ну, что ж... — Дирон крякнул, неловко сглатывая. — Тогда ночуем и вперёд! — попытался он звучать бодро, но в голосе прозвучала лишь усталая решимость, и он с новым рвением принялся за еду.

Именно в этот момент к их столу подошла фигура. Человек в длинном, пыльном дорожном плаще, но из-под его полы проглядывали аккуратные, добротные сапоги и край костюма из ткани, явно не дешёвой. Самым же странным была маска. Закрывающая всё лицо, гладкая, белая и абсолютно чистая, без единой царапины, узора или намёка на возраст.

– Прошу прощения, — раздался голос из-под маски. Он был... несоразмерно молодым. Лёгким, почти мелодичным, и от этого — жутко чуждым в этой мрачной таверне. – Извините за беспокойство, я случайно услышал ваш разговор. Вы собираетесь на... проклятое поле, я правильно понял?

Все трое подняли на него взгляд. Дирон перестал жевать. Голонд замер, его пальцы сомкнулись на блокноте. Кродас медленно поднял глаза от кружки, и его пустой, усталый взгляд упёрся в белую, безликую поверхность.

– Да, верно, — наконец, холодно и настороженно произнёс Голонд. – А что тебе от нас нужно?

– О, вы не подумайте ничего дурного! — жестом, полным какой-то неестественной для путника деликатности, попытался успокоить их незнакомец. – Я.. я хотел бы попросить вас взять меня с собой.

Дирон фыркнул так, что чуть не поперхнулся куском мяса. – Чего? На кой чёрт тебе туда, парень? Пикника устроить?

– Понимаете, — голос под маской звучал искренне, почти наивно. – Мне ужасно интересно узнать, что там происходит. Легенды, слухи... но одному мне, признаться, страшновато. Вот и думаю... не составите ли вы мне компанию? Я, конечно, пойму, если откажете.

В воздухе повисла густая, неловкая тишина. Дирон и Голонд обменялись одним быстрым, но содержательным взглядом. Без слов было ясно: лишний свидетель, потенциальная обуза, но... и лишние руки, пусть и хрупкие. И в его просьбе была какая-то детская, нелепая смелость, которая в этом мрачном месте казалась почти противоестественной.

– Ладно, — наконец, ледяным тоном сдался Голонд. – Но запомни: мы тебя не знаем. В случае опасности — ты сам по себе. Бросим без раздумий.

– Согласен! Благодарю вас!

– Но для приличия, — встрял Дирон, пристально вглядываясь в непроницаемую маску. — Имя-то своё назови. Или забыл?

– Имя? — странный сдвиг в голосе. Будто говорящий на секунду действительно задумался.

– Ну, не томи, парень.

– Меня... меня зовут... Хори. Да. Хори.

– Хори? — Дирон откинулся на спинку стула, брови поползли к затылку. — Так ты что, девчонка, что ли?

– Вовсе нет! — последовал почти испуганный, но твёрдый ответ. — Имя... просто такое. Редкое.

– Хм-м... — Дирон недоверчиво хмыкнул. — Ну-ка, сними маску-то. В лицо посмотреть хочется, с кем идём.

– Простите... но я не могу. Пока не могу, — в голосе Хори послышалась неподдельная, почти болезненная жалость.

– Ладно, чёрт с тобой, Хори, — махнул рукой Дирон, снова склоняясь над миской. Но затем он отложил ложку, положил свои широкие, мозолистые ладони на стол и посмотрел прямо туда, где должны были быть глаза под белой керамикой или кожей маски. Взгляд его был тяжёл и прям, как удар кузнечным молотом. – Только чур: ночуешь ты сам. Платишь за угол или спишь на полу — твои проблемы. Но с первыми лучами солнца ты должен быть здесь, у дверей. Понял меня?

– Д-да. Понял. Спасибо! — Хори быстро, с какой-то птичьей грацией кивнул (маска лишь слегка качнулась), развернулся и почти побежал к дальнему углу таверны, будто боясь, что они передумают.

Дирон проводил его взглядом, тяжко вздохнул и снова принялся за еду, но аппетит, казалось, куда-то испарился. За столом снова повисла тишина, но теперь она была другой — настороженной, полной невысказанного вопроса об этом странном, маскированном попутчике с молодёжным голосом и именем, которое ни на что не было похоже.

Закончив трапезу, команда направилась в номера, снятые наверху. Голонд и Дирон взяли одну комнату на двоих — не из желания быть ближе, а из привычки к экономии и молчаливому взаимному контролю. Кродас же попросил отдельную. Никто не стал возражать. Его уединение теперь было не прихотью, а санитарной нормой, как карантин для заразного.

Тишина. Снова эта давящая и тёмная тварь, что отравляет всё вокруг себя. В тишине рождаются страхи, сомнения. Монстры. Монстры рождаются в тишине. Они привыкают к крику своих мыслей и адаптируются под них, становясь теми, кто они есть. А когда такие вырываются в мир, то дезориентируются. Столько шума, движений, голосов — а своего внутреннего вопля уже не слышно. Тогда они слабеют, и инстинкт самосохранения делает то, что должен: он избавляется от этой необычной и опасной среды. Монстров от того и называют монстрами, что они убивают. Но действительно ли они делают это по своей воле? Что если «монстр» — это лишь маска, которую надевают как кольчугу? Но делают это не для готовности к бою, а в надежде на защиту. Тогда же, если мы снимем эту маску, то кого мы увидим? Увидим бедное существо, что сжалось в клубок от боли, полученной от внешнего мира. Оно сжалось и плачет, ведь на самом деле оно беззащитно и ему больно. Эта боль только заставляет скручиваться всё сильнее и стараться прижать маску к лицу как можно плотнее, дабы она не спала и настоящее лицо не было увидено. Так кто же тогда монстры на самом деле?

И вот за этой тишиной вновь рассвет. Холодные, бледные лучи солнца потихоньку пробивались сквозь запылённое оконное стекло, рассекая мрак в комнате Кродаса на две части — светлую и тёмную, чёткую, как лезвие. Знак того, что пора. Скоро — выдвигаться на поле, где, возможно, лежит второй артефакт. Но это не главное. Вальдер. Вот что пульсировало в голове Кродаса теперь вместо голоса Лардерона. Тишину заполнила одна-единственная мысль, навязчивая и ясная, как крик: «Найти. Убить».

Когда Кродас спустился в общий зал, все были уже в сборе, о чём-то оживлённо, но тихо совещаясь у выхода. Он подошёл к образовавшейся кучке, окинул всех холодным, оценивающим взглядом и остановился на Хори. Его маска — безупречно белая в этом мире грязи и копоти. Его одежда — слишком аккуратная для пыльной дороги. Его голос — слишком лёгкий для этих мрачных земель. Всё это складывалось в тревожную, не стыковочную картину. Как в таком прогнившем насквозь мире может существовать кто-то настолько... незапятнанный? И это имя — Хори. Оно звучало слишком оптимистично, почти насмешливо по отношению к окружающей тьме. Так что же такое существо забыло в этом отвратительном месте?

– Ну и чего мы стоим? — холодным, тихим и надменным голосом произнёс Кродас, прерывая шёпот.

– Извини, но мы обсуждали план, — тут же, ровным тоном ответил Хори. — Но раз уж все в сборе, думаю, можно выдвигаться. Да, Дирон?

– Эй-эй, погоди-ка, Хори, — перебил дворф, указывая на замаскированную фигуру тупым, толстым пальцем. — Ты ведь обещал маску снять, как все соберутся. Ну, так снимай же. Хоть одним глазком глянуть, с кем идём.

– Ах, да, конечно, — послышался из-под маски спокойный, с какой-то игривой нежностью в интонации голос.

Хори сбросил капюшон. Из-под него рассыпались густые, чуть вьющиеся волосы цвета спелого мёда, недлинные, но и не короткие, падающие на лоб мягкими прядями. Затем он обхватил маску обеими руками, сжал её по краям и, опустив лицо вниз, элегантным, отработанным движением снял. На миг всем показалось, что под ней скрывалась девушка — юная, с нежными чертами. Но это был парень. Юноша с поразительно, почти неестественно женственными чертами лица. Он казался чуть старше Кродаса, но ненамного. Самое завораживающее и странное были шрамы. Они не уродовали, а.. прорисовывали его лицо. Два тонких, почти изящных шрама пересекали оба глаза по векам, будто кто-то пытался аккуратно, но неудачно их вскрыть. Ещё один, маленький и чёткий, лежал у правого уголка рта, словно метка для улыбки. И последний — поперёк переносицы, деликатно подчёркивая линию носа. Они не были безобразными. Они были частью картины, странным и жутким украшением, дополнявшим его красоту.

Он на мгновение закрыл глаза, и тогда шрамы на веках проявились в полную силу — две параллельные, бледные линии на фоне золотистых ресниц. Он слегка улыбнулся. Потом открыл глаза.

Их цвет заставил всех застыть. Это был не просто голубой. Это была бездна оттенков: от тёмного, как глубины зимнего моря, индиго у зрачков до пронзительного, чистого цвета ясного неба у внешних краёв радужки. В них, казалось, мерцали целые миры, светлые и бездонные одновременно. Это было лицо не путника, а ангела — явившегося из легенды, но отмеченного странными, священными шрамами.

– Т-т-ты… — выдавил из себя Дирон, обомлев.

Никто не мог произнести ни слова. Эта ангельская красота, скрывавшаяся под безликой маской, поставила всех в полный, оглушительный тупик. Зачем её скрывать? Даже с этими шрамами его лицо было великолепно, почти болезненно прекрасно.

– Господь всемогущий… — прошептал дворф, тряся головой. — Я.. я не верю своим глазам. Зачем маска? Откуда шрамы? На кой чёрт тебе лезть на проклятое поле? Вопросов... тьма.

Хори снова закрыл глаза, и сомкнутые веки сделали те два пересекающих их шрама ещё выразительнее. С закрытыми глазами он легко ухмыльнулся и приставил указательный палец к тому самому шраму у уголка рта, делая изящный, почти кокетливый жест «тише», какой делают в библиотеках. Он застыл так на пару секунд, а затем ловким, быстрым движением снова надел маску и накинул капюшон, в мгновение ока снова превратившись в безликую, загадочную фигуру.

– На эти вопросы я не стану отвечать, — прозвучал из-под маски тот же игривый, явно улыбающийся голос. — Я вам уже показал лицо. Это... уже многого стоит.

– Ладно... — тяжело вздохнул Дирон, пожимая плечами в полной растерянности. — Что ж... В путь.

Хори после этих слов развернулся и пошёл к выходу лёгкой, почти бесшумной походкой. Так же, молча, последовали за ним Голонд и Дирон. Но Кродас замер на мгновение. В его голове не укладывалась одна навязчивая мысль: Хори не реален. Он слишком красив, слишком весел, слишком аккуратен для этого мира. Его не должно существовать. Он — как ошибка в коде мироздания. Оставался лишь один, гложущий вопрос: кто он на самом деле? Не может же ангел спуститься именно на эти, проклятые всеми богами, земли. Сняв маску, Хори оставил лишь больше вопросов, чем ответов.

Путь до поля был недолгим, но гнетущим. С новым неизвестно кем — то ли товарищем, то ли врагом в обличье ангела — стало некомфортно. Все уже привыкли к тишине между собой, к этой трещине, что образовала пропасть. А сейчас та же тишина наполнилась интригой, и будто бы команда впервые за долгие дни скитаний вновь объединилась хоть в чём-то — в недоверии. Хори — это не ошибка. Хори — это парадокс всего мира. Его «святая» натура выглядела поддельной, такой же маской, какую он носил на лице. Что же скрывается под ней? Неужели и вправду существо свыше?

Придя на само проклятое поле, атмосфера переменилась мгновенно. Воздух начал резать лёгкие, каждый вдох был как глоток лезвий. Земля будто тянула к себе, засасывая сапоги, наливаясь свинцовой тяжестью. Трава под ногами казалась тысячами мелких, ядовитых клинков, готовых впиться в глотку и разорвать её без колебаний. Было однозначно ясно — поле проклято. Но это была не та аура, что исходила от артефакта Лардерона. Они были разными. Тот шар действовал, давя на разум, касаясь самого сознания. Здесь же не было угрозы уму — только телу, плоти, самой материи. Неужели это другой артефакт? Или у них просто разное действие?

Кродас думал, анализировал сквозь призму холодной ярости. Но больше всего его интересовало поведение Хори. Тот не показывал ни малейшей слабости на этом поле, хотя, казалось бы, должен был. Представления о нём вновь рушились. Увидев женственную внешность, Кродас решил, что это означает немощность, неспособность защитить себя. Но нет. Он ошибался. Хори оказался способен выстоять, его шаг оставался таким же лёгким.

Голонд же лихорадочно перебирал в уме возможные варианты того, что это могло быть. Ничего не приходило на ум. Он не знал никакого артефакта с подобным действием. Это больше походило на проклятие. Но зачем кто-то создал его и отравил именно это поле?

– Кажется, здесь нет артефакта, — задумчиво, вслух произнёс Голонд, протирая лоб. — Просто проклятие, что ещё страннее. Но проблема в том... что, если я прав, то есть шанс, что тот, кто наложил это проклятие, может быть поблизости. А проклятие... то сильное. — стиснув зубы, договорил эльф.

– Какой ужас, — странно, игриво произнёс «ангелок».

– Тогда развеем проклятие и уходим, — быстро, почти отрывисто выдал Дирон, оглядывая мёртвую равнину.

Кродас разочаровался. Глухо, как удар обухом. Он не сможет сразиться и убить Вальдера здесь — его тут даже не могло быть. Впервые за долгое время на его каменном лице проступила эмоция, и это была грусть — плоская, бездонная, как эта выжженная земля.

Все разбрелись, начав искать источник проклятия, дабы его рассеять. Но Кродас, как обычно, не стал помогать. Он просто опустился на колючую траву и стал ждать, пока всё сделают другие. Он был в таком отчаянии, что перестал как-либо ощущать действие чар — будто адаптировался к ним. Печаль была очевидна. Он не знал, где искать Вальдера. Кродас думал, что тот объявится у артефакта, но это оказалось лишь проклятием. Обидно, когда твои ожидания терпят крах.

Резко воздух вновь стал нормальным. Давление исчезло, земля перестала тянуть. Проклятие сошло на нет? Но почему так быстро? Неужели это дело рук того, казалось бы, немощного и бесполезного Хори? Но как он смог так быстро определить источник и рассеять его?

Когда чары полностью угасли, Хори подошёл к Кродасу, его белая маска безэмоционально отражала серое небо.

– Не расстраивайся. Ты ведь хочешь с ним сразиться, не так ли?

...

Весь мир застыл на мгновение. Откуда он знает? Печать Кродаса тут же сменилась тревогой и непониманием. Его глаза расширились. Он инстинктивно схватил оба меча, костяшки пальцев побелели.

– Чего?

– Ты ведь расстроен, потому что Вальдер не пришёл. Ведь это какое-то проклятие, а не артефакт Лардерона, ведь так?

Хори произнёс это явно с улыбкой — её было слышно в голосе, но под маской не видно. Он насмехался. Над ним.

– Ты сейчас смеёшься надо мной? — голос Кродаса стал низким, опасным. — Ты что, маг, что мысли читать умеешь? Если это так — проваливай из моей головы, ублюдок.

– Ох, нет, ну что ты. Конечно нет. Это ведь я это проклятие наложил. Ну... или не я. Тут как знать. — из-под маски раздался короткий, лёгкий смешок. — Так что, хочешь встретиться с Вальдером лицом к лицу?

Кродас не выдержал. Его глаза наполнились чистой, неразбавленной яростью. Он выхватил мечи и в одно движение приставил их к горлу Хори.

– Что ты несёшь? Что ты знаешь о Вальдере? Говори! — стиснув зубы, вырвалось из Кродаса. Он был готов убить его на месте.

На шум прибежали Дирон и Голонд, чтобы узнать, что происходит. Хори же в это время лёгким, неестественно плавным движением отпрыгнул от клинков, будто его оттолкнул сам воздух.

– Чего ты меня-то спрашиваешь? Лучше спроси лично у него самого.

После этих слов Хори скинул плащ и снял маску. Под ней уже не было того ангела. Это был Вальдер. Он рассмеялся — громко, искренне, почти с восторгом — и начал хлопать в ладоши.

– Браво! Браво! Честно говоря, не думал, что вы купитесь на эту приманку! Но какие же вы предсказуемые. — после этого Вальдер начал всё больше и больше заливаться смехом, будто это был самый веселый день в его жизни. — По правде говоря, Кродас, только ты-то мне и нужен. Эти двое будут лишь мешать.

Ответа не последовало. Только мгновенный рывок и атака. Теперь это бой, в нём нет времени для слов. Вальдер сразу прекратил смех, но на его лице читались и восторг, и изумление. Он уворачивался с той же пугающей лёгкостью, но теперь в его движениях была сосредоточенность.

– Я ждал слов, по типу: «Ты убил моего друга, я тебя не прощу!!». Но ты какой-то молчаливый стал. Зато силы у тебя прибавилось, это радует. Не то позорище, что не смог спасти... как там его? Сальв? Сульф? Ах, прости! Сильф, точно!

Голонд и Дирон тоже не стояли в стороне. Они бросились в атаку с разных сторон, пытаясь зажать его.

– Гляжу, вы все те же невежи.

Вальдер в миг исчез из поля зрения, будто растворился в воздухе. Но Кродас быстро нашёл его своим звериным взглядом — взглядом хищника, что учуял добычу. Он был уже там, меч описывал смертельную дугу.

– Эй, мне уже не нравится это, — почти обиженно бросил Вальдер, отскакивая.

Он выпрямил руку перед собой, и пока Кродас быстрыми, яростными рывками пытался до него добраться, ландшафт изменился. Земля под тремя союзниками провалилась, опустив их в яму, а под ногами Вальдера вздыбилась каменная колонна. Кродас, не теряя темпа, начал карабкаться вверх по отвесной поверхности, впиваясь пальцами в камень.

– Да погоди же ты, только погляди, чему я научился!

Всё с той же вытянутой рукой он оттопырил указательный палец и нацелил его в сторону ямы, где были Дирон и Голонд.

В воздухе раздался небольшой, еле уловимый свист. Казалось, ничего не произошло.

Но вдруг послышался капающий звук. Вначале редкие капли. Затем уже чаще. Потом как будто что-то льётся. Кровь.

У Голонда в животе была идеальная дыра. Ровная, круглая, будто её вырезали. Ни боли вначале, только шок и странная пустота внутри. Голонд рухнул на колени, но Дирон успел его подхватить, не давая упасть в грязь. Эльф лишь кинул на Кродаса один последний взгляд. В нём не было укора. Только ясный, чёткий приказ: «Останови его».

Кродас будто бы отключился. Сознание сузилось до точки. Ему понадобилось мгновение, чтобы оказаться перед Вальдером и сделать замах. Удар. Всё, что в этот раз успел Вальдер, — отшатнуться и прикрыться рукой. Клинок Кродаса рассек кожу и мышцы предплечья до кости. Затем последовал молниеносный второй удар другим мечом. И вновь разрез, уже на плече. Вальдер отпрыгнул, но Кродас был уже там, как тень, как наваждение. В его глазах не было ничего. Пустота. Ни ярости, ни ненависти — только абсолютная, безэмоциональная работа по уничтожению цели.

Резко у Вальдера пошла кровь из носа. Он остановился, поймал оба меча голыми руками, клинки впились в ладони, но он, стиснув зубы, удержал их. И в этот миг перед Кродасом уже не было Вальдера. Перед ним стоял Хори — ангел со шрамами, с грустными, бездонными глазами.

– Достаточно, — тихо сказал он, и в его голосе не было прежней игры.

– ЗАТКНИСЬ! ГДЕ ОН?! Я ДОЛЖЕН ЕГО УБИТЬ!!!

Хори отпрыгнул, и в его руках оказался плащ и маска. В то же мгновение они оказались на нём, снова скрывая лицо. Он развернулся и начал уходить в сторону города, спиной к ним.

Кродас в ярости кинулся на него с мечами. Хори остановил атаку одним движением — в его руке вдруг появился длинный, тонкий клинок, которого не было мгновение назад, и парировал удар.

– Я сказал, хватит. Кродас, достаточно.

Его голос теперь звучал иначе. Той же высоты, но нотка застенчивости и игривости растворились. Осталась только плоская, усталая твёрдость.

– ЧЕГО? САМ НАЧАЛ ЭТО, А ТЕПЕРЬ УБЕГАЕШЬ? ЧТО ЗА БРЕД?!

– Вальдер заигрался. Я больше не позволю вам контактировать. Не сейчас.

Кродас впал в ступор. Его отверг его враг? Или как ещё можно было это расценить? Он просто дал Хори уйти, наблюдая, как тот растворяется в серой дымке у горизонта. Мечи выпали из его ослабевших рук. Он упал на колени и закричал. Это был не крик боли или ярости. Это был крик того, кого окончательно сломали. Звук, пронзающий душу, полный такого бессилия и самоотречения, что даже воздух, казалось, застыл.

Он стоял на коленях, согнувшись к земле, его тело била мелкая дрожь. В его глазах плескалось безумие — хаотичное, животное, лишённое даже отчаяния. Он вновь почувствовал ту беспомощность, что сковала его тогда в Сером лесу. Кродас задыхался от собственной слабости. Он ненавидел себя так, что хотел, чтобы его разорвали на части, чтобы голова была оторвана вместе с руками и ногами, лишь бы прекратить это существование. Он чувствовал себя ничтожеством. И ему оставалось лишь смотреть на свои дрожащие, бесполезные руки, которые снова ничего не смогли.

Дирон тоже смотрел на свои руки. Они были в крови Голонда — тёплой, липкой, неостанавливающейся. Ничто не помогало. Через чистую, ужасающе аккуратную дыру в животе эльфа были видны органы, неестественно смещённые, и кровь лилась, не останавливаясь. Голонд не мог говорить из-за боли, которая нахлынула с запозданием, но теперь нарастала, волна за волной, разрывая всё внутри. Он кашлял, захлёбываясь собственной кровью. Каждый вдох был пыткой, будто лёгкие рвутся на части. Помочь было уже нельзя. С момента появления этой дыры он был уже мёртв. Последнее, что почувствовал Голонд, — это тяжёлые, горячие капли на своём лице. Слёзы Дирона. Потом — только холод и нарастающая, всепоглощающая тьма. Голонд умер ужасной и мучительной смертью прямо на руках у своего товарища.

После затишья, когда крик Кродаса перешёл в беззвучные рыдания, он потянулся дрожащей рукой к ближайшему мечу.

– Не смей, — тихо раздался голос в голове. Лардерон. Первый раз за долгие часы.

Кродас взял меч. Рукоять была холодной и чужой.

– НЕ смей, — разнеслось эхом по пустым залам сознания, громче, настойчивее.

Кродас занёс меч, направив остриё под рёбра, к тому месту, где должно быть сердце.

– НЕ СМЕЙ!! — крик, полный не ярости, а отчаянного запрета, прорвался в его череп.

Кродас произвёл удар. Но меч не достиг цели. Дирон ударил Кродаса кулаком в висок. Удар был тяжёлым, точным, лишённым злобы, но полным железной решимости. Кродас рухнул на землю, окончательно, меч выскользнул из его пальцев. Сознание уплыло в тёмную, беззвёздную пустоту. Последнее, что он видел, — это искажённое болью и горем лицо Дирона, склонившееся над ним, и бесконечно серое, равнодушное небо над полем, где теперь навсегда остались двое: один мёртвый, другой — похороненный заживо.

Кродас приподнялся на локтях, верхняя часть его тела оторвалась от холодной земли. Он посмотрел на Дирона, что только что его ударил. Тот весь был в крови. С его широких, сбитых в кулаки ладонь продолжали капать тяжёлые, алые капли. Выглядело это так, будто перед ним взорвалась чья-то голова, и всё, что он успел — прикрыться руками. Но самое страшное были глаза. Они дрожали — не мигая, с каким-то стеклянным, животным блеском. Толи это от слёз, что он пролил на свежий труп своего товарища, бывшего ему точь-в-точь братом. Толи от того, что он остановил Кродаса от самоубийства — как старший брат бьёт младшего, полезшего в петлю, чтобы выбить дурь. Или же это всё наложилось друг на друга, создав чудовищный, напряжённый до предела эффект.

Перед Кродасом стоял дворф, который меньше чем за год постарел на полвека. Он выглядел как тот самый шахтёр, что видел, как всю его бригаду придавило обвалом, а его — лишь задело краем. Этот шахтёр всё ещё слышит крики и мольбы о помощи тех, кого не убило сразу, а лишь переломало. Собственное бессилие перед гибелью близких — это одно из самых ужасных чувств. Когда что бы ты ни делал — продолжаешь терять. Ты видишь, как всё вокруг рушится, и ты остаёшься на крошечном клочке земли, а внизу — кровавый океан, и он кричит от боли. Тебе снятся в кошмарах смерти тех, кого не спас, их предсмертные взгляды, полные немого вопроса. Это становится твоей вечной ношей. В обществе ты вынужден делать вид, что давно всё забыл, но это не так — и ты прекрасно это знаешь. Тебя постоянно мучает один и тот же вопрос: «Почему мертвы они, а не я?» — но ответа нет. Ты считаешь, что не достоин ходить по земле, есть, дышать. Ты ненавидишь себя всем сердцем, как никого прежде — ни отца, что бил тебя и мать в детстве, ни мать, что убила себя, оставив тебя с этим тираном один на один. И вот в один день ты решаешься... А потом все почему-то плачут и скорбят по тебе. Ты мёртв. Это то, чего ты хотел. Так с чего бы им грустить? Но действительно ли это твой выбор? Или же это выбор того самого океана, что давно пропитал тебя до костей?

Но Кродас не мог понять — почему. Почему Дирон спас его? Кродас отверг его, оскорбил, прогнал, назвал обузой. Так за что? Почему он не дал покончить с этим, не позволил выбрать самый простой выход? Он смотрел на дворфа глазами, в которых читалось лишь полное, оглушающее непонимание. Он не знал, что ему теперь делать — ненавидеть или снова попытаться убить себя.

– Дай мне сдохнуть. Не мешай.

Дирон подошёл к Кродасу, всё ещё лежавшему на земле и лишь облокотившемуся на руки, чтобы поднять окровавленное лицо. Он взял его за воротник окровавленной рукой, приподнял с силой и ударил в лицо. Ещё раз. Твёрдо. Чётко.

– Ты не убьёшь себя.

– Заткнись. Не тебе это решать.

Ещё удар. Звук костяшек, бьющих по скуле, был приглушённым, но оттого не менее жёстким.

– Ты будешь жить.

– Отъебись.

Ещё удар. Губа Кродаса распалась, кровь смешалась с грязью на подбородке.

– Я выбью из тебя эту дурь.

– Отпусти меня! — Он схватил руку дворфа, сжимая её дрожащими пальцами. Слова вырвались с трудом, сквозь боль и хрип.

Но жалкий вид Кродаса не остановил сурового жителя гор. Он ударил вновь. В эти удары он вкладывал всё своё отчаяние, всю свою ярость на мир, на судьбу, на самого себя — и ничуть не жалел сил.

– Просто дай мне умереть уже…

Удар.

– …

Снова удар.

– Почему? — голос Кродаса сорвался на хриплый шёпот, полный слёз и боли. — Почему ты просто не дашь мне подохнуть?

Молчание. Тяжёлое, давящее. Дирон отпустил Кродаса, и тот рухнул на землю, как тряпичная кукла. Дворф посмотрел на свои руки — всё ещё в крови Голонда, но теперь и в крови Кродаса. В какой момент его жизнь свернула не туда? Когда он стал тем, кто вынужден бить того, кого считал почти сыном, чтобы тот не наложил на себя руки?

– Ты ведь прекрасно знаешь, каково это — видеть смерть близкого. Я не позволю и тебе умереть. Я был бессилен перед смертью Сильфа и... Голонда. Но тебе я не дам умереть.

– После того, как я отказался от тебя? Прогнал? Выставил пустым местом? — Кродас захохотал, и этот звук был хуже рыдания. — И ты хочешь мне помочь? Ты идиот! Ты не вправе решать, кому и когда умереть!

– Да, я не имею такого права, — голос Дирона был низким, но абсолютно твёрдым, как скала. — Но ты не убьёшь себя. Не на моих глазах. Не после всего этого. Я тебе не позволю.

– ...

– Отныне я не сведу с тебя глаз.

Кродас вновь осознал свою ничтожность. Теперь он не мог даже убить сам себя. Он настолько жалок, что, кажется, если ударить его по лицу, он скажет «спасибо». Он полностью поник. Упал во тьму и, кажется, уже не выберется оттуда. Ничтожество. Жалкое, бесполезное ничтожество, что не может избавить мир даже от собственного существования. Смерть — это спасение. Но и этого спасения теперь нет. Осталась лишь пустота. Иронично. Весь этот мир когда-то зародился в абсолютной пустоте. И вот теперь личный мир какого-то мальчишки в неё же и провалился. А в этой пустоте ничего нет. Тишина и одиночество — этого достаточно, чтобы свести с ума кого угодно. Но ты ничего не можешь с этим поделать. Только наблюдать, как твоя суть медленно растворяется в этом ничто, пытаясь его заполнить. Но ничего не выходит.

Однако в этой пустоте вдруг раздалось эхо. Чей-то до боли знакомый голос. Значит, в этой пустоте ты не один.

— Кродас. Вставай. Борись. Не останавливайся после падения. Продолжай идти.

Этот голос... Лардерон. Неужели это ничтожное по своей сути создание, этот древний злой дух, сможет помочь тому, кто уже пускает корни, прирастая ко дну отчаяния?

— Да, ты жалок. Да, ты слаб. Но если уж ты не можешь умереть — тогда вставай и борись. Борись за то, чтобы ударить саму жизнь по лицу. Взбирайся в эту гору, стирай руки в кровь, но не сдавайся. Не разжимай пальцы, которыми держишься. Вальдер ещё жив. Так вставай же. И борись.

Лардерон звучал не как спаситель. Он звучал как тот, кто отказывается уступать место тьме. Он не хочет вновь оказаться в ней. Он не хочет, чтобы «малец» оказался в ней. Он был сейчас похож на жестокого, но заботливого отца, который хочет, чтобы его сын добился всего сам, и потому его методы суровы. Пускай сын возненавидит отца за это — но он добьётся. И это будет победой. Хотя бы чьей-то.

Кродас сжал кулак. Он вытер слёзы отчаяния и кровь с лица тыльной стороной ладони и поднялся на ноги. Он посмотрел на дворфа глазами, полными ненависти и злобы. Простить его за то, что тот остановил, — он не мог. Сделать с этим что-либо — тоже. Он лишь наклонился, поднял свои мечи с вытоптанной, мокрой от крови земли и засунул их в ножны. Теперь им движет не ненависть. Не месть. Им движет гул той самой пустоты, что он тогда услышал. Этот гул был хуже любой физической боли. Он пронзал слух, давил на череп изнутри, вытеснял личность из тела и заменял собой. Теперь он отпечатался в Кродасе навсегда — как напоминание о том дне в будущем, что ждёт его с нетерпением, чтобы окончательно занять его место и выпустить наружу того самого монстра. Гул на дне этой пустоты страшнее любого существа. Потому что он — механизм. А механизм не имеет ни чувств, ни жалости, ни души. Только шестерёнки, что вращаются и приводят его в действие.

И теперь Кродас — тоже часть этого механизма. Холодная, бесчувственная, изношенная шестерня. Но всё ещё способная провернуться. Благодаря этому — он сможет сделать ещё несколько шагов.

Глава 10

Кто я? Что я?

Вне поля, где остались три тела (лишь два из которых дышали), в умирающем городе Норус шёл тот, чьё лицо скрывалось под белой маской. Хори. Или это был не он? Вальдер? Кто-то иной? Нет. Сейчас это был точно Хори — изначальный владелец тела. Для него встреча с командой была первой, и они показались ему... интересными. Но Вальдер всё испортил, как всегда. Он шёл теперь по мрачным, узким улочкам, что считались когда-то центром города. Здесь ещё теплилась жалкая жизнь: толкотня от минотавров до орков, крики торговцев, вонь дешёвого эля и гниющих отбросов. В вечернее время это место было особенно оживлённым — в шуме суматошного, отчаявшегося общества легче всего потеряться. Если это нужно. Но если ты монстр по своей натуре — стоит ли тебе здесь находиться? Однозначно нет. Ведь монстры непредсказуемы, опасны и жестоки. Так что же один из них забыл в самом оживлённом месте?

Хори хотел убежать. Убежать от самого себя. Ещё вчера он с трудом вспомнил своё имя — оно было ему ненужным. Но сейчас воспоминания нахлынули, как приливная волна, холодные и неумолимые. Всё, что было заперто на тяжёлый замок в глубинах его собственной памяти, вырвалось наружу и ударило с огромной, сокрушительной силой. Он не мог понять — кто он?

Все раны на теле, полученные в той стычке, уже затянулись, не оставив и следа — безупречная, гладкая кожа под одеждой. Но те шрамы под маской остались. Они были с ним с самого детства. Это — работа его матери.

Казалось бы, мать должна оберегать своё дитя. Но с той самой секунды, как Хори появился на свет, её одолел ужас. Жестокий, первобытный, леденящий ужас. Как будто на свет явился сам дьявол, способный её убить. Она делала всё, чтобы мальчик умер, но он всегда оставался жив. Она боялась того, кого должна была любить. Она ненавидела Хори. Пыталась продать его в рабство, но все отказывались, бросая ей в лицо: «Это же девочка! Отдайте её в храм, а не в шахты!». Хори был рождён с ангельской, почти неестественной внешностью, которая по всем законам должна была принадлежать самой прекрасной девушке в мире. Но он оказался мальчиком. Ничего не помогало ей. Что бы она ни делала с бедным малышом — тот всегда возвращался с лучезарной улыбкой и с искренней, детской любовью в сердце. Хори думал, что его мама просто так... играет с ним. Он любил свою мать.

Но что заставляло мать так бояться собственного создания? Его нечеловеческая природа. Хори излучал по неведению огромное количество силы, которая поглощала пространство вокруг, заполняя собой всё, как вода заполняет трещину. Это была аномалия. Человек не мог обладать такой силой с рождения. Но самым страшным для его матери стала способность сына менять лица. Она пришла в неописуемый ужас, когда впервые увидела того, кого и так считала дьяволом, с своим собственным лицом. Точной копией. И улыбающегося её же улыбкой. Тогда и появился первый шрам — шрам на переносице. Казалось бы, мальчик должен был закричать от боли. Но он лишь шире улыбнулся, приняв это за новое, странное проявление материнской любви. Он верил, что так она выражает свои тёплые чувства. Она же боялась его сильнее, чем диких хищников, чем первородного зла, сильнее, чем самого Лардерона. Она была уверена — сами небеса её прокляли.

Шрам у рта имеет более ужасную, даже отвратительную историю. Он появился у мальчика, когда его... насиловали те самые люди, которым мать отдала его за горсть монет, лишь бы избавиться. В этот раз он не воспринял боль как любовь. Он убил их. А самое страшное — он поглотил их жизненную энергию, их силу, их самые тёмные инстинкты. Он не просто лишал жизни — он присваивал её себе. И она имела отвратительный, горький вкус.

Когда Хори вернулся к матери, весь в чужой крови и с новым, свежим шрамом, та чуть не умерла от сердечного приступа. Она подумала, что мальчик пришёл и за ней. Но он лишь улыбнулся той же ангельской улыбкой и кинулся её обнимать, запачкав кровью её платье. Мать, в панике, ударила его первым попавшимся под руку ножом — раз, другой, в живот — и оттолкнула. Раны хлынули кровью, и она на миг подумала, что наконец-то избавилась от чудовища. Но через мгновение раны... затянулись. Хори не понимал, что мать пыталась его убить. Он считал это абсолютной нормой. Он был уверен, что во всём мире матери именно так и относятся к своим детям.

Но где же его отец? Кто он был, если младенец, едва появившись на свет, уже испускал ужасающую ауру? Его отец умер ещё до рождения сына. Он был, казалось бы, обычным человеком. Талантливым магом, элитой в королевской армии. Его страшились за силу, но он был самым добрым существом на свете. Свою жену он носил на руках, обещал ей богатства и светлое будущее, клялся, что их ребёнок станет великим человеком. Но, к несчастью, его настигла болезнь, передававшаяся из рода в род — древнее, мучительное проклятие. Его тело отказывало по частям. Он был так истощён, что не мог передвигаться без посторонней помощи. Он страдал невыносимо и в отчаянии молился всем богам, чтобы его дитя было здоровым и сильным, чтобы никакая хворь никогда не коснулась его чада.

Естественно, когда родился мальчик неземной красоты и с такой чудовищной силой, мать решила, что он — источник всех её бед. Что её великолепный муж умер из-за него. Что она осталась без поддержки, без средств, без смысла. И всё это усугубляла непостижимая, пугающая сила Хори.

Появление последних двух шрамов — трагично и невыразимо печально. Когда Хори, уже почти отрок, в очередной раз возвращался домой после добычи пищи в лесу, он встретил свою мать на пороге. Он ужасно обрадовался и побежал к ней, чтобы обнять. И впервые — она обняла его в ответ. Не оттолкнула. Не ударила. Хори впервые почувствовал теплоту материнских объятий. Он поднял свои невообразимо красивые, доверчивые глаза на мать и прошептал: «Я тебя люблю, мама».

Как только эти слова сорвались с его губ, мать, рыдая, попыталась лишить его зрения — резким, хлёстким ударом двумя спрятанными ножами по обоим глазам. Хори впервые почувствовал не любовь в её жесте, а жгучую, ослепляющую боль. Из его глаз потекли слёзы, смешиваясь с кровью. Он не понимал — за что? Мать тоже рыдала навзрыд. Она осознала, наконец, что все попытки уничтожить это «чудовище» бесполезны. И тогда, глядя в его искажённое болью, но всё ещё прекрасное лицо, она вспорола себе живот прямо на его глазах.

Хори не осознавал, что произошло. Он ждал. Думал, что она сейчас встанет, а живот затянется — как его собственные раны — и останется лишь рваное платье. Но сколько бы мальчик ни сидел возле своей мамы, та лежала недвижимо, а лужа крови из-под неё растекалась всё шире, впитываясь в пыльную землю двора, темнея и привлекая мух. Он просидел, изнемогая от голода и холода, почти двое суток. И лишь тогда, когда её тело начало менять цвет и запах, до него дошло: мать мертва. И он совершенно один. Он впервые осознал чью-то смерть, и эта кровь — её кровь — была теперь и на его руках, как он считал, навсегда. Мальчик выпал из реальности. Его сознание пыталось переработать невыносимое: почему она убила себя? И тогда, медленно, как ледник, пришло понимание: она всегда его ненавидела. Каждый удар, каждый шрам, каждый отказ — не игра, не странная любовь, а чистая, животная ненависть. Осознание это было таким огненным и тяжёлым, что его разум не выдержал. Хори потерял дар речи. Его сознание треснуло. И из этой трещины, из этой раны, вытекло и оформилось нечто новое. Тогда-то и появился ОН. Вальдер. Хори отслоил от своей личности эти ужасные воспоминания, всю эту боль, весь этот гнев — и присвоил их Вальдеру. Сделал его своим козлом отпущения, своим темным двойником.

Вальдер стал спасителем. Он впитал всю грязь, всю боль, всю ненависть и решил: раз мир обошёлся с нами так — мы будем питаться его соками. Он пользовался силой без ограничений, без угрызений совести. Он убивал тех, кого хотел, впитывал их жизненную энергию и наслаждался этим мерзким, горьким, но таким живым вкусом. Он наслаждался своей жизнью — жизнью без боли, без прошлого, только чистая, животная жажда существования и власти. А Хори... Хори стал просто хозяином. Пустой оболочкой. Человеком без прошлого и без будущих мотивов. Он стал призраком в тени Вальдера, хотя формально и оставался главным — тем, кто владел телом, той изначальной, чистой (такой чистой!) силой.

Так продолжалось годами. До сегодняшнего дня. А сегодня, с внезапным, сокрушительным наваждением воспоминаний, необходимость в Вальдере исчезла. Хори поглотил Вальдера, сам того не понимая. Воспоминания нахлынули разом — всё, что он пережил в детстве, и всё, что натворил Вальдер от его имени. Вся боль, аккуратно упакованная и переданная тёмному двойнику, вернулась. Огромной, чёрной, солёной волной, которая накрыла его с головой. Хори был не в состоянии выдержать это.

Сначала он лишь схватился за свою белоснежную маску, прижав её к лицу так сильно, что керамика или кость (из чего она была сделана — он и сам забыл) врезалась в кожу. Он боялся, что маска спадет и кто-то увидит его дрожащие от невыносимой агонии глаза. Потом он упал на колени посреди грязной улицы. И сквозь узкие прорези для глаз на идеально белой поверхности начали капать слёзы — тихие, горячие, беспомощные. Воспоминания атаковали его разум со всех сторон, как стая голодных, обезумевших зверей, разрывающих добычу. Он снова и снова переживал каждый удар, каждый взгляд ненависти, вкус крови и отчаяния, холод тела матери. Его разум был готов расколоться, уничтожить сам себя — лишь бы прекратить эту пытку.

Вдруг к его плечу кто-то прикоснулся. Сквозь шторм боли и образов прошлого глухо донёсся голос, заботливый и грубоватый: – Эй, с тобой всё в порядке? Тебе помощь нужна?

Взрыв. Хори развернулся к говорящему — это был кентавр, могучий, с добрыми, немного усталыми глазами под густыми бровями, вероятно, городской стражник или просто прохожий, — и прокричал, вернее, выдохнул хриплым, разорванным голосом: «НЕ ПРИКАСАЙСЬСЯ КО МНЕ!»

Затем он протянул руку. Не для удара. Просто направил ладонь в сторону кентавра. И сжал невидимые тиски.

Раздался негромкий, влажный хруст, как будто ломали спелый арбуз. Там, где секунду назад стояло мускулистое, живое существо, осталось лишь кровавое пятно на булыжниках, несколько обрывков кожи и шерсти, и лужа, быстро растекающаяся по щелям между камнями. Кровь брызнула во все стороны, дугой, как странный, ужасный фейерверк. Она попала и на маску. Его маска, вечно чистая, белоснежная, на которой никогда не задерживалась ни пылинка, теперь была заляпана алыми брызгами и более тёмными, густыми частицами.

А затем пришёл вкус. Вкус жизни, только что оборванной, впитанной им. Снова. Этот горьковато-медный, тёплый вкус вернул его туда. Туда, куда его когда-то привела мать, дрожащим голосом говорившая: «Э-э-это д-добрые дяди... Они т-т-тебя вырастят и поз-з-заботятся о тебе...». И мы знаем, что было после. Он провалился в тот день, пережил те ужасные минуты вновь, с той же остротой, с тем же запахом, с той же предательской болью. Всё поплыло перед глазами. Он терял последние остатки связи с тем, что называют реальностью, под натиском двойной агонии — прошлой и только что сотворённой.

В тот же миг вокруг поднялась паника. В самом оживлённом месте города только что жестоко и без всяких оснований был уничтожен кентавр. Человек в маске. Убийство. Крики ужаса, звон оружия, выхватываемого стражей, вопли женщин и детей — всё это накатило на Хори новой, оглушительной волной. Он не выдерживал. Ничего не выдерживал. Вопли. Непрекращающийся поток воспоминаний-пыток. Липкая кровь на перчатках и маске. Этот вкус во рту, который теперь был и вкусом его детства.

Его сила — то самое первородное проклятие, что он когда-то научился сдерживать и прятать, — начала просачиваться наружу. Не контролируемо. Не специально. Первыми жертвами стали стражники, которых обязывала служба атаковать убийцу. Некоторые упали замертво, без единой видимой раны. Других расплющило в кровяную лужу. А одного просто разорвало в клочья — он подошёл слишком близко. Хори не хотел этих жертв. Он лишь отчаянно хотел спрятаться от всего мира. Исчезнуть. Забиться в тёмный угол и выплакать ту боль, что вновь нахлынула с памятью. Но он ничего не мог с этим поделать. Ему оставалось лишь тонуть в воспоминаниях и в страхе перед ними, теряя последние крохи человечности, — если, конечно, она у него когда-либо была.

А вкус никак не уходил. Каждый стражник, убитый его силой, приносил Хори этот вкус вновь. Почему же жизненная энергия такая отвратительная? Ответ прост. Не бывает существ, чьи намерения чисты и благородны от колыбели до могилы. Этот вкус — сама суть поглощённого существа. Все мы рождены невинными, но остаёмся ли мы таковыми к смерти? Если ваш ответ — «да», то почему хоть кто-то в тайне желает вам зла и ненавидит вас? Все мы можем притворяться ангелами в белых масках, что символизируют невинность, но какова их обратная сторона? Внутри — мерзкий и отвратительный клубок из чужих ненавистей, страхов, похотей, зависти. Все мы грешны; нет ни единой живой души, что никогда не совершала того, чего совершать не стоило. Все мы носим белые маски невинности. Но под ними — тот самый клубок чужих страхов, проглоченных обид, позабытых предательств. Мы не ангелы. Мы — коллекторы тёмных долгов, которые никогда не вернём. И рано или поздно маска трескается. Когда это происходит, мы теряемся: наши грехи, оплошности, ошибки прошлого обнажаются, и в нас появляется чувство уязвимости. Это чувство заставляет нас надеть новую маску, без трещин. Она может отличаться от прежней, быть уже не белоснежной, а сероватой. Эта серость — свидетельство того, что маску уже срывали, но это пережито. Но что, если надеть не серую, а маску защиты? Теперь вы защищены от среды, что ещё вчера пыталась вас сожрать. Но почему вы теперь одиноки? Все, кто был вам дорог, ушли, оставив вас наедине с мыслями и с этой проклятой маской. Вы абсолютно один, но — в маске. «Никого не подпускать» — теперь ваш девиз. Вы боитесь, что маску сорвут снова и увидят вашу никчёмность, жалость и беззащитность. Вы защищаетесь так усердно, что не замечаете, как раните даже тех, кого любите. Казалось бы, вы в безопасности, опасность миновала, но теперь все вас боятся. Теперь вы монстр в их глазах. Вы — чудовище, которое способно убить. Но это ведь не так, правда? Возможно, это и так, но доказывать теперь некому. И тогда легче смириться с этим клеймом, что поставило вам общество. Ведь монстр не чувствует боли, когда его бьют. Монстр не плачет по ночам. Монстр не вспоминает тёплые руки и смех у костра. Вот он и стал монстром — не потому, что хотел, а потому, что это было проще, чем оставаться человеком в мире, где человеком быть невыносимо больно. Отсюда и берётся этот вкус, вкус гнили и пороков всей сущности.

С каждым новым убитым стражником Хори терял связь с настоящим всё сильнее. Перед его глазами снова и снова проносилась картина: те самые «добрые дяди». Он переживал это вновь и вновь. Он не понимал, почему мир так жесток. Он всего лишь ребёнок — почему от него нужно избавиться? В голове всё сбилось в бесформенную кашу, в чёрную смолу, в которой так легко утонуть. Такая же смола есть и в голове Кродаса, но у него есть тот, кому он пока не безразличен, — тот, кто протянет ему руку, даже если сам этой рукой наносил шрамы. А Хори был одинок по самой своей сути. У него никогда не было того, к кому он мог бы прийти в слезах и рассказать обо всём, что его тревожит. Поэтому и смоле было легче добраться до него и поглотить его личность. Убить маленького Хори, что свернулся в комок под маской и рыдает безутешно. Смола беспощадна. Она уже растеклась по его телу. Она добралась до глаз, залив всё пустотной чернотой. Хори потерял контроль — окончательно. Теперь это опасное животное с одним единственным инстинктом – выжить. Теперь это не тот Хори, что знал сдерживающий фактор. Теперь это Нечто. Монстр, не иначе. Безупречный, без изъянов. Чистый хаос в человеческом воплощении.

Тело, лишённое контроля, медленно поднялось. Маска упала в лужу крови с тихим хлюпающим звуком. Там, где должно было быть лицо, зияла дыра. Не рана, не разорванная плоть — а именно дыра, словно пространство само решило прекратить здесь существовать. Внутри — не тьма, не свет, не материя. Абсолютное ничто, которое, казалось, засасывало взгляд, звук, даже мысль. И из этой дыры сочилась смола. Но теперь это была не смола боли — это была смола небытия, чёрная, густая, холодная, как космос между звёзд. Хори перестал быть. Осталась только Дыра, носящая его имя.

Оно недвижно стояло посреди хаоса. Вокруг ощущалось давящее присутствие, дробившее кости и истощавшее рассудок. Никто уже не пытался приблизиться — было ясно: шаг вперёд — смерть. Но его бездействие было недолгим. Оно подняло руку, и тут же земля под ней начала вытягиваться, поднимаясь и меняя ландшафт. За миг образовалась одинокая скала. Совершив это, тело безвольно рухнуло на её вершину. Дыра исчезла. На камне остался только Хори. Смола отступила.

В городе по-прежнему царила паника. Груды трупов так и остались лежать на земле, вся площадь была залита кровью. Постепенно паника распространялась дальше, а площадь опустела. Осталась только возвышенность, на которой без сознания лежал Хори. Теперь самое оживлённое место в Норусе превратилось в безмолвное пепелище. Всё из-за того, что маска была сорвана и осквернена воспоминаниями своего носителя. Вот что бывает, если попытаться дотронуться до раны, которую монстр защищает ценой своей жизни. Но что же теперь делать тому человеку, что остался на вершине? Его щит оказался проглочен им самим же, а новый уже не создать. Слишком поздно.

Теперь Хори стал полноценен. Он не просто владелец в теле — теперь он его единственный и полноправный хозяин. Так что же он будет делать со своим новым, или, правильней сказать, давно забытым знанием? Ведь он чуть было собственноручно не уничтожил свою личность, утопая в смоле отчаяния и страха. Сможет ли этот бедный парень встать после пережитого? Сможет ли он и дальше носить эту маску, которую своими руками испачкал в крови, показав, кто он на самом деле? Он хищник. Кем бы он ни притворялся, его судьба — быть хищником. Но… почему судьба всегда решает, кем нам быть? Неужели она настолько хладнокровная сука, что способна подвергать других таким мучениям и вешать на своих жертв ярлыки? Что же мешает нам противиться судьбе? Неужели это что-то внутри нас, что шепчет на ухо, кем тебе быть? А что, если оглохнуть, лишить себя слуха и делать то, что ты хочешь? Неужели судьба доберётся до тебя и в этом случае? Но как? Вырежет на твоём теле указания? А что, если их игнорировать и терпеть эту боль? Что же такое судьба, и неужели она настолько всемогущая, что можно всё объяснять её прихотью? Нет. Судьба — это лишь иллюзия, то, что внушают тебе годами те, кто сами на неё опираются. Они готовы кланяться этой выдуманной мистической твари, будучи уверенными, что она и решит их дальнейший путь. Но это бред. Кто может решать за тебя, кроме тебя самого? Даже будь судьба реальна, я бы предпочёл ударить её в лицо и идти своей дорогой. Никто не смеет тебе указывать, как тебе жить. Даже великая и непобедимая богиня, что зовётся судьбой.

В древних преданиях, что доносятся эхом из других миров, есть интересные строки: «Что вершит судьбу человечества в этом мире? Некое незримое существо или закон? Нечто подобно длани господней, парящей над миром? По крайней мере, истина лишь в том, что человек не властен даже над своей волей». Услышь их Кродас или Хори, вероятно, оба бы рассмеялись. Воля этих обоих была растоптана этим миром и обращена в прах. Судьба для них не больше, чем насмешка. Они прошли через ад — что внутри, что снаружи. Один лишился лица чуть ли не навсегда, утонув в отчаянии. Другой стал шестернёй в механизме, что пожирает тех, кто ломается. Для них эти слова — лишь пустой звук, что разносится эхом по пустой комнате, в которой они заперты наедине с самими собой. Но они не одни: с ними их самые страшные кошмары и мысли, с которыми приходится сражаться за право существовать.

Глава 11

Кошмар

Когда Кродас и Дирон вернулись в Норус, чтобы переночевать и отправиться дальше, всё уже стихло. Всё, что осталось, — это огромная возвышенность, на которой уже не было тела. Хори вернул себе власть над ним.

Кродас и Дирон вернулись в таверну, чтобы прожить ещё одну ночь. Бармен был удивлён: ещё с утра дворф отшучивался и смеялся, а сейчас его взгляд неотличим от мертвецкого, а руки всё ещё в крови, что уже успела засохнуть. Но самое страшное, что их было трое, а вернулось лишь двое. Бармену оставалось лишь гадать, что произошло там, но спросить он не осмелился, понимая: ничего хорошего из этого не выйдет. Он мог лишь молча отдать им ключ от комнаты и проводить их глазами до лестницы. Не каждый день встретишь живых мертвецов, а тут их сразу два.

Зайдя в комнату, их окутала тишина и воздух, в котором витала пыль. Кродас упал на одну из кроватей без задних ног. А Дирон пошёл к ведру с водой — отмыть свои руки. Смыть ту боль. Вода сразу же окрасилась в красный. Она приняла на себя эту память, это отчаяние. Но руки так просто не отмывались. Приходилось оттирать каждый участок кожи. Казалось, что кровь Голонда на руках никуда не хотела уходить, словно показывая: это твоя вина, Дирон. Это ты не спас своего брата, хоть и не кровного. Эти образы и мысли приходили с каждым новым плеском. Это уже была не вода. Теперь это была ноша. Ноша горца, что никогда не сможет с ней проститься.

Теперь руки чисты. Но это не так. На них всегда останется кровь. Кровь Сильфа и Голонда. Её не смыть, её не видно глазами, но она есть. Эта кровь сковывает движения не из-за того, что она свернулась, а из-за самого своего существования. Она лишает своего носителя того, что должно быть у каждого — жизни. Действительно, как можно жить дальше после такого? Как можно притворяться, что всё хорошо, когда это не так? К чему эта ложь? Жизнь после такого невыносима. Тебя терзают ночные кошмары, в которых слышны крики твоих товарищей, их мольбы о помощи. А ты стоишь за стеклом и наблюдаешь за их смертями вновь и вновь. Ты пытаешься кричать, но давно охрип. Даже во сне ты бессилен. И этот кошмар снится вновь и вновь. Ничто не может его остановить. Разве что… смерть. Именно к такому выводу ты приходишь после того, как пытался не спать, но мозг начинал проецировать эти образы в реальность. Ты видел своими собственными глазами, как в твоей комнате, на улице, в толпе людей они умирали раз за разом. Это сводит с ума, не так ли? Ты хочешь выколоть себе глаза и ослепнуть навек, но не можешь. Хочешь покинуть этот мир, но вновь не способен это сделать. Что-то тебя держит и продлевает эту пытку. Всё, что остаётся, — это смириться. Принять их смерти как должное и превратиться в подобие чего-то живого. Непроницаемое выражение лица, пустой взгляд в никуда. Тело движется само. Ты растворяешься в своей новой реальности. Иногда и вправду лучше быть в числе мёртвых. Ведь мёртвым ни к чему личность, а ты её лишён, но по-прежнему жив.

На фоне всего этого спит Кродас. Дирон умирает там, у ведра, а он спит. Но ведь его сон далеко не сладок.

– Эй, Кродас, иди погляди, какой цветок!

Поле. Чистое небо, яркий солнечный свет и голос. До боли знакомый голос.

– Ну чего же ты встал как вкопанный, давай сюда скорее.

К нему подбегает человек, — его лица не видно из-за упавших на лицо волос. Он хватает Кродаса за плечо.

– Да уж. Вымахал ты, конечно, будь здоров. Уже совсем взрослый, волосы вон отрастил. А тебе даже идёт. Твои чёрные пряди так красиво переливаются на солнце.

Это лицо…

– Ты… ты…

– Да я это, я. Давай двигай! Тебя уже твоя подружка заждалась!

– Подружка?

– Да ладно тебе, не прикидывайся. Ариель ждёт тебя, сам ведь позвал её на свиданку.

– Погоди, Сильф, но…

– Не нокай мне тут, бери цветок и топай. Не красиво заставлять девушку ждать.

– Сильф, я не…

– Вот же упрямец, не думал, что, когда ты вырастешь, будешь таким глупым. Если ты так меня не слышишь, то этим точно сможешь.

Сильф хлопнул Кродаса по плечу и подтолкнул в направлении к Ариель.

Кродас не понимал, что происходит. Он полностью растерян, дезориентирован. Всё, что ему остаётся, — это идти.

Когда он подошёл к единственному дереву посреди этого поля, он услышал хихиканье. Затем он почувствовал, что его схватили за руку — непривычно нежно — и прижались к ней.

– Ты всё-таки пришёл, как и обещал. Ух тыыы, какой красивый цветочек, это мне???

– А… Д-да, тебе.

– Ну чего ты какой-то сам не свой, будто впервые меня видишь!

– Н-нет, я помню. Я помню тебя.

Кродас отдал цветок и опустил взгляд чуть ниже, на её руку. Перед ним стояла уже взрослая девушка, которую он знал и любил с детства. Прекрасная своим лицом и точно такими же, как и у него самого, шелковистыми прядями волос, только длиннее. Это лицо, эта улыбка. Её нельзя ни с кем спутать. Это она — Ариель. Первая и самая настоящая любовь. Сколько же времени прошло с их последней встречи? Узнала бы она его? Любит ли она его?

– Да чего ты такой задумчивый-то? Сам ведь меня позвал!

– Слушай, я прос…

Не успев договорить, она поцеловала его. Нежно, в губы.

– Да ладно тебе, можешь и не говорить, если не хочешь. Пойдём к ручью?

– Д-да, пошли.

Придя к ручью, они сели на берегу, и Ариель прижалась к Кродасу изо всех сил.

– Я тебя очень сильно люблю…

А затем — крик.

Кродас вскочил с постели, размахивая руками, пытаясь ухватиться за этот сон. Затем он сел и схватился за лицо.

– Я начинаю забывать их лица…

Дворф, сидя на краю кровати, поднял на него свои глаза — тяжёлые, как камни, из которых его высекли.

– Ты о чём?

– Я уже не помню лица Сильфа.

Пауза. Такая, что её можно ощутить на собственном теле. Она заполнила комнату, осела пылью на лёгких, впиталась в стены. Дирон не шелохнулся. Только желваки на скулах дрогнули — единственное движение в этом застывшем мире.

– Ложись обратно спать. Ты устал.

Наверное, это было самое верное решение. Хоть и после такого сна закрыть глаза вновь было страшно. Слишком больно видеть ту жизнь, что у тебя никогда не будет. Как кто-то может полюбить того, кто давно лишился рассудка? Того, кто утратил ту часть себя, что можно было полюбить? Осталось лишь тело, и это тело теперь — шестерня. Как можно полюбить бездушный механизм? Тот, кто отринул самого себя навеки, обречён на одиночество. Ведь всё, что он может, — это выполнять свою кровавую роль и, сам не замечая того, ранить того, кто идёт с ним одним путём. А когда он обернётся и осознает, что натворил, будет уже поздно. Слишком поздно. А отмотать время назад невозможно. По крайней мере, это не под силу шестерне — под весом всего остального механизма она сломается. И тогда окончательно утратит способность существовать. Вероятно, это и называется смертью.

Кродас рухнул на подушку — та жалобно скрипнула, принимая его ношу. Ему было невыносимо трудно вновь закрыть глаза. Он не хотел, чтобы этот сон повторился. Этот сон ужаснее любого кошмара, ведь в нём можно осознать всю свою никчёмную жизнь. Это страшнее любых монстров — эта маленькая ложь, что создаётся мозгом, она ранит душу. Если душа ещё существует.

Тьма сомкнулась над ним, и он провалился.

Вновь солнечный свет. Вновь это поле. Трава — изумрудная, сочная, какой не бывает в настоящем мире. Небо — до обманчивой, болезненной голубизны. Этот цветок в руке. Снова он. Сильф, чьё лицо уже давно позабыто.

– Почему… почему?

Слеза покатилась по щеке мальчишки, что стоял посреди поля. Он не понимал, за что он вынужден видеть это. Он не мог осознать, что ему делать, как выбраться из этого кошмара. Убежать, но куда? Везде только поле с тем самым деревом в центре, а вдалеке шумит ручей. Что же надо сделать, чтобы сбежать из этой тюрьмы?

– Эй, ты чего плачешь-то? Выше нос! Девушки не такие уж и страшные, как ты думаешь.

Когда Сильф подошёл достаточно близко, Кродас набросился на него и обнял. Так крепко, как только смог. Он вцепился в него, будто тот был сделан из тумана, готового рассеяться в любой миг.

– Я-я не хочу ч-чтобы ты уходил, — сквозь слёзы, уткнувшись в плечо своего друга, прохрипел мальчишка.

– Т-ты чего это? Я ж никуда не денусь.

– Ты мёртв, Сильф… Ты мёртв. А я не хочу, чтобы ты был мёртвым. Не хочу, понимаешь?

– Да что ты несёшь? Я живее всех живых. Как же я могу быть мёртвым?

– Но ты мёртв…

Это был уже не тот Кродас, что отказался от своей человечности. Это был тот самый мальчик, которого когда-то приютил Сильф. Тот, кто ещё умел плакать не от ярости, а от потери.

Открыв глаза, перед Кродасом теперь не было ни Сильфа, ни поля. Только тьма, в которой ничего нет. В этой тьме много места — в ней можно ходить, не думая ни о чём. Можно кричать — звук умрёт, не родившись. Можно упасть — и не почувствовать удара. Пустота во всей её красе. Всё исчезло в один миг. Ничего не осталось.

– Дерьмовый сон, не так ли?

Голос пришёл со спины — тихий, почти участливый. Кродас обернулся и впервые за всё время увидел того, кого носил в своей голове. Он был больше похож на помесь человека с эльфом. Высокий, темноволосый, с пробивающимися прядями седых или пепельно-белых волос, хорошо сложенный, в одеждах, что уже давно не носят. Ни короны, ни доспехов, ни намёка на величие — просто уставший путник, застывший в чужом сне. Перед ним предстал Лардерон таким, каким он был когда-то. Каким он был до всего.

– Так вот как ты выглядишь, Король Мёртвых — Лардерон. Ну и что ты здесь забыл? Или ты тоже часть этого кошмара?

– Прошу, не называй меня старыми прозвищами. Просто Лардерон, как будто к другу обращаешься. А так-то я реален. Можно сказать, вот мы и встретились. Лицом к лицу.

– И почему это я должен обращаться к тебе как к другу? Друзей у меня нет, и в них я не нуждаюсь.

Лардерон склонил голову набок, изучая его. В мутных, беззрачковых глазах мелькнуло что-то похожее на грусть.

– Забавный ты всё-таки малый. Неужели тот факт, что я живу в твоей голове, нисколько не сблизил нас?

– Нет.

– Ха. — короткий смешок, сухой, как шелест пергамента, отрицающий происходящее. — Ты и я по своей природе одинаковы. Не задумывался об этом?

– Я бы предпочёл и дальше не забивать себе этим голову, если честно.

Лардерон сделал шаг вперёд. Пустота под его ногами не отзывалась звуком — она просто принимала его, как вода принимает тонущего.

– Ты и я. Мы одиноки по своей сути. Ты одинок, потому что отвергаешь всех, кто пытается тебе помочь. Ты потерял всех, кто был тебе хоть как-то дорог. Ты забыл лицо Сильфа. Ты потерял ту, что любила тебя всем сердцем, а может, и сейчас любит. А я же… Я ничего из этого не имел. Только своих никчёмных братьев, что создали этот бренный и грешный мир. Я пытался открыть им глаза, но оказалось, что я сам ослеп. И вот куда меня привели мои слепые глаза. Посмотри на меня, Кродас. Я неудачник. И ты точно такой же, как и я. Мы одно целое. Мы одиноки, оттого и несчастны. А одиночество — худшее, что может быть. А для того, кто бессмертен, оно длится веками. И ничего не способно вылечить ту пустоту, что прорастает и пускает в тебе корни. Это не судьба, нет. Это реальность, та, в которой нет выхода. И осознание этого способно убить даже бога.

– Ты ничего обо мне не знаешь. Я не ты. Я сам выбрал этот путь, и не тебе меня судить.

Лардерон не обиделся. Он просто смотрел — и в этом взгляде не было осуждения, только усталость.

– Парень, я живу в твоей голове. Я прошерстил всё, что можно и нельзя. Поверь, я знаю о тебе больше, чем ты сам. Я вижу тебя насквозь. Мне далеко за тысячу лет, и твоя жизнь по сравнению с моей — всего лишь крупинка. Пылинка на ветру. Ну так подумай, к чему мне тогда стоять перед тобой и обнажать своё нутро?

– Я тебя не понимаю.

Лардерон шагнул ближе. Теперь они стояли друг напротив друга — Бог-изгой и мальчишка, который стал его тюрьмой.

– Да потому что я хочу, чтобы ты считал меня своим другом! За весь период своего существования я не мог никому довериться. Я был как белая ворона. Все меня боялись, оттого и ненавидели. Да, я монстр. Но у меня по-прежнему есть сердце. И всё, чего я хочу, — это хоть как-то перекрыть ту пустоту, что прожгла меня насквозь. Я хочу быть твоим другом, Кродас.

Тишина. Кродас смотрел на него — и впервые видел не Короля Мёртвых, не древнее зло, не голос в своей голове. Он видел того, кто тоже устал быть один.

– Другом? Но… Почему?

– Кродас, безусловно, ты ранил меня своими словами. И не раз. Но я тебя понимаю. Я был точно таким же, как и ты. Я знаю, каково это — выживать в собственной тени. Я хочу помочь тебе. И, наверное, самое важное для меня… — он запнулся. Впервые за весь разговор. Запнулся, будто подбирал слова, которые тяжелее камней. — Я хочу, чтобы именно ты убил меня, когда я вернусь в этот мир. Я хочу умереть от руки друга. От руки того, кому я готов вверить свою жизнь.

Кродас молчал. Слова Лардерона повисли в пустоте, тяжёлые, как приговор. В этой тьме нечем было дышать, но сейчас ему показалось, что воздух исчез совсем.

– То есть, когда придёт время, мне придётся убить того, кого я готов считать другом…

Молчание. Оно длилось вечность, потому что принять такое решение — это подписать смертный приговор. Откажешься — он умрёт. Умрёт внутри и больше никогда не сможет встать, ведь только что он обнажил самую глубокую рану, и она невероятно чувствительна. А согласишься — и тогда ты будешь вынужден убить того, кого готов назвать братом. Только эта смерть — навсегда. Без воскрешений, без снов, без надежды.

Кродас сжал кулаки. Потом разжал. Потом снова сжал — уже не для драки, а чтобы удержать себя в этой реальности.

Он поднял глаза. Лардерон ждал. В его мутных глазах не было мольбы — только готовность принять любой ответ.

…

– С этого момента мы друзья, Лардерон. Теперь мы не одиноки. Когда придёт тот день, я приму эту ношу на себя.

Лардерон не улыбнулся. Он просто кивнул — один раз, коротко, будто скрепляя договор, который нельзя разорвать. Но в глубине его глаз, в самой той штормовой мути, что минуту назад казалась бездонной, впервые за тысячелетия зажглось что-то тёплое. Почти человеческое.

– Спасибо, малец.

Впервые за все свои века Лардерон смог открыть кому-то свою душу. Он смог довериться. Странное, однако, это понятие — доверие. Предай доверие кого-либо раз — и теперь ты ужасен в его глазах. Но это распространяется далеко не на всех. Есть и те, кто не способен возненавидеть кого-то за его поступок. Не потому, что понимает его, а потому что боится остаться один. Пёс, не иначе. Ты продолжаешь вилять хвостом перед тем, кто тебя ударил, лишь бы выпросить ту запретную каплю тепла, что когда-то он тебе дал. Ударь тебя раз, два — ты всё равно встанешь и продолжишь ждать. Ждать ласки и нежности от того, кто тебя унижает. Ты сам сажаешь себя на поводок. Забавно. Таких «псов» обычно никто не ценит, а считают их жалкими. А ведь именно у них стоит поучиться тому, что уже давно забыто, — верности. Нет никого вернее того, у кого собачье сердце. Он будет ждать и надеяться, как никто другой. Но если отрезать поводок насильно, этот пёс умрёт. А затем воскреснет, но уже не для тебя. Ирония. Ведь именно таких чаще всего используют и выбрасывают за ненадобностью. Оттого и можно найти труп где-то под мостом. И с этим трупом уже не поговорить. Всё, что можно, — это осознать то, что ты сделал. Осознать, что ты причастен к его смерти. Осознать, что он больше не смог выносить это ожидание и нашёл выход куда проще. Смерть. Говорят, это поступок слабых. Но никто не был на их месте. Обычно те, кто так делают, одиноки. Одиноки настолько, что каждый день кажется пыткой, а петля, затягивающаяся на шее, становится спасителем.

Снова утро. Лучи света бьют в глаза, заставляя открыть их и прожить ещё один день. После такой ночи вставать вовсе не хочется. Хотелось бы просто лежать и ждать, пока ты умрёшь и наконец станешь счастливым. Но смерть не наступит так быстро.

В углу комнаты сидит Дирон. По-видимому, он не спал ни минуты. Его взгляд пуст. Он похож на шахтёра, которого завалило породой, — жив, но выбраться уже не сможет. Как будто он только что осознал всю бренность жизни и теперь сидит молча, пытаясь впитать эту истину. Но, к сожалению, он лишь осознал свою беспомощность перед смертью. Перед этой королевой, что вершит жизни.

– Коли ты проснулся, — поднимайся, оставляй свои вещи в комнате и выходим.

– Для чего мне оставлять свои вещи? Они мне в пути точно нужны.

– Сегодня мы никуда не пойдём. Осядем в городе. Это на день или два.

– Как скажешь.

Когда Кродас с Дироном вышли из комнаты, они услышали, как доносится разговор снизу. Пока они шли по коридору, разговор всё никак не заканчивался, но слов было не разобрать. Спустившись на лестницу, они увидели, что за барной стойкой сидит человек и о чём-то расспрашивает владельца этого захолустья. Это был эльф в официальной форме. Похоже, это был кто-то из органов управления или даже свыше. Он выглядел солидно и вызывал уважение одним своим видом. Было ясно лишь по его фигуре, что он пережил не одно сражение. На удивление он выглядел старым, что не свойственно даже эльфам, которым далеко за тысячу. Всё из-за его уставшего лица — он явно повидал немало на своём веку.

Кродас уселся за один из столов, пока Дирон направлялся к стойке, дабы попросить владельца приготовить завтрак — без него никуда. Пока Дирон ждал два омлета, он успел мельком, но рассмотреть лицо эльфа. Тот выглядел как человек лет пятидесяти, с щетиной и выступающими скулами, только острые уши выдавали в нём его природу. Руки незнакомца выглядели сильными и мозолистыми. Вероятно, он был даже сильнее горца. Когда владелец вынес заказ, Дирон направился к Кродасу за стол.

Во время завтрака Кродас ловил косые и холодные взгляды незнакомца. Казалось, тот пытается повесить на него все смертные грехи. А когда человек за стойкой указал пальцем на него и Дирона, стало уже не до еды.

Подойдя к столу, эльф оценивающе осмотрел обоих. Потянулся за чем-то, что лежало у него в кожаной куртке.

– Прошу прощения за беспокойство. Я следователь и расследую здесь со своей напарницей вчерашнее происшествие. Бармен сказал, что, вероятно, у вас есть какие-то связи с подозреваемым. Я прошу вас рассказать мне всё, что вы знаете о человеке в маске.

Голос был грубым и точно таким же уставшим, как и сам эльф. Он вытащил удостоверение из своей куртки и уселся напротив Дирона с Кродасом. Они переглянулись — быстрый, тревожный взгляд, полный немого вопроса: «Что он знает?» Говорить начал Дирон.

– Мы встретили его день назад в этом заведении. Он напросился с нами на вылазку к полю недалеко отсюда. Парень показался странным, но мы не стали его прогонять, лишь обозначили, что он сам за себя. На поле… — у дворфа будто ком встал в горле — твёрдый, колючий, не дающий дышать. Он не мог выдавить слова. — На поле я потерял его из виду, а затем не видел.

Эльф явно не обрадовался этому ответу. Черты его лица заострились, глаза сузились. Он стал выглядеть более раздражённым, оттого и угрожающим.

– Потерял из виду, значит, да. — Скорт перевёл взгляд на Кродаса и немного наклонил голову, будто прицеливался. Видимо, настрой на обычный разговор отбился напрочь. — А ты что мне расскажешь, пацан?

Кродас ничуть не удивился такому вопросу. Он окинул эльфа взглядом, словно оценивая дистанцию, вес, скорость, но к драке он не был готов.

– Мне добавить нечего.

Эльф, устало выдохнул и задрал голову к потолку, проведя по лицу руками сверху вниз. Жест человека, который слишком долго тащит неподъёмный воз.

– Как же меня это заебало.

Было довольно неожиданно слышать это от того, кто должен держать своё лицо перед всеми. Следователь сделал тяжёлый вдох, а затем выдох, словно готовясь к чему-то неизбежному.

– Ладно. Начнём с начала. Я следователь и расследую вчерашнюю бойню в центре этого города. Звать меня Скорт. Послушайте, я просто выполняю свою работу и хочу уже поскорее с этим закончить. Владелец сказал, что вас утром вышло четверо, включая того ублюдка, а вернулись только вы двое. Ты, дворф, с кровью на руках, а ты, пацан, будто трупом ввалился. Так что я вас прошу, друзья. Облегчите мне и без того трудный день.

Дирон выдохнул. Решение далось тяжело, но он его принял.

– Он убил нашего друга, а потом смылся. Всё.

Эти слова упали на стол, как камни в могилу. Дирон вывалил эту голую правду прямо на стол. Теперь без лжи и умалчивания.

– Отлично. — Скорт кивнул, будто ставил галочку в мысленном списке. — А теперь другой вопрос. Пацан, что с твоей маной?

– Чего?

Вдруг в голове — голос. Лардерон. Как и всегда, но теперь он не просто сожитель. Теперь он друг. Теперь он тот, кто связан клятвой с Кродасом.

– Малец, советую приготовиться драться. Этот эльф явно не из робкого десятка, да ещё и ману чувствует. А ты без мечей. Дерьмово…

– Что слышал. Эта мана не может принадлежать тебе. Такой энергии в наше время вообще существовать не должно. Она подходит под все описания Силы прошлого. Несформированная, грубая и постоянно так и норовит занять побольше места в пространстве. Так откуда же?

– С рождения такая.

– Как хочешь.

Эта фраза была сказана Скортом как приговор. Без злобы. Без сомнения. Просто констатация факта. Он встал, рывком схватил Кродаса за ворот и вытащил из-за стола. Затем последовал удар. Короткий, чудовищной силы — даже не замах, а просто движение руки, в которое эльф вложил всю свою многовековую усталость.

Кродас прошиб стену с хрустом камня и треском досок и пролетел ещё пару метров, пока не впечатался в очередную стену, заставив её содрогнуться. Штукатурка посыпалась дождём. Он начал кашлять кровью — алые брызги осели на белой пыли. Кости были сломаны, каждое движение превратилось в ад. Он даже не мог закричать — только хрипеть и давиться собственной кровью.

Дирон мгновенно встал, сжав кулаки.

– Не советую тебе, дружище. Мой удар сам по себе уже больнючий, а с учётом того, что я вливаю в него ману, то это в десять раз больнее, а если повезёт, то во все сто. А к тебе у меня претензий нет, так что сиди, целее будешь.

Кродас сквозь пелену боли услышал это и криво, почти безумно улыбнулся, несмотря на ад, разрывающий тело изнутри. Он поднялся. С многочисленными переломами. С кровью, заливающей рот. Встал. И поднял кулаки.

Дирон смотрел на это с ужасом. Скорт — с холодным любопытством.

В голове Кродаса вспыхнула идея. Если он сможет направить свою ману, что уже смешалась с маной Лардерона, в кулаки — грубо, неаккуратно, как учили, — то, возможно, сможет дать отпор. Хотя бы на мгновение.

Дирон же молчал. Его секира была не в руках, а драться с этим эльфом голыми руками равносильно смерти. Ему ничего не оставалось, кроме как смириться.

– Ну ты и ебанутый, конечно, малец. — Голос Лардерона звучал в голове, но теперь в нём не было издёвки. Только странное, тёплое уважение. — Ты только помни: я бы предпочёл умереть в своём теле и от твоих рук.

– Я запомню.

– Стойкий малый. Я думал, помер уже.

В следующий момент Скорт оказался за спиной Кродаса — просто исчез и появился, как будто пространство скомкалось. Вновь удар. Сокрушительный, безжалостный. Кродас пробил всё на своём пути, ломая стулья, стены, перегородки, пока не остановился в груде обломков.

Казалось, всё кончено. Не осталось уже никаких шансов, когда этот монстр схватил его за голову, готовясь размозжить её об пол, как спелый арбуз.

– Остановись, мать твою!

Женский голос. На удивление молодой. А затем — холод. Ледяная волна, ударившая в самое нутро таверны. Эта девушка заморозила руку своего напарника прямо в движении, льдом, сковавшим локоть, тем самым остановив его.

Скорт дёрнулся, но лёд держал крепко.

– Ты чё, вообще в край ахуела, малявка?!

– А ты очередную таверну разнёс! Мы так скоро без финансирования останемся! — девушка упёрла руки в бока, но в глазах её плескался не гнев, а страх — за пацана. — И отпусти ты его. Не думаю, что он преступник.

Скорт глухо фыркнул — то ли от досады, то ли от уважения — и разжал пальцы. Кродас мешком рухнул на пол. Девушка подошла к нему, лежащему на разбитом полу, и помогла ему встать, затем усадила за ближайший уцелевший стол. Её руки были прохладными — от них всё ещё веяло морозом.

– Ну и досталось же тебе.

Она посмотрела на Кродаса озадаченным видом, будто изучала его лицо, пытаясь сложить кусочки мозаики.

– А мы, похоже, ровесники с тобой, парниш. Да и лицо у тебя знакомое, хоть и побитое. Она склонила голову, всматриваясь пристальнее. Погоди-ка, ты случаем не… Кродас?

В свете пробивающегося сквозь выбитые окна солнца он смог наконец рассмотреть её

Глава 12

Первый шаг

Кто эта девушка? Всё в голове плывёт от этого урода… Голос до боли знаком. Лицо. Глаза. Запах — тот самый, цветочный, с ноткой мёда. Я видел её совсем недавно. Во сне? Неужели это всё снова часть моего сна? Нет, лучше я не буду спать больше никогда, чем снова увижу этот сон. Это просто невыносимо — видеть их лица. Больно…

Это были последние мысли, что успели понестись в голове Кродаса перед тем, как он потерял сознание. Адреналин в крови сделал своё дело — и как только опасность миновала, он закончил свою работу, позволив телу отключиться.

Очнулся он в кровати. Мягкой и нежной. Такое он чувствовал в последний раз много лет назад, в другой жизни. Голова его лежала на необычайно удобной подушке, какая есть у единиц. Наволочка пахла сушёными травами и чем-то едва уловимо сладким. Он явно был уже не в той таверне, где проснулся сегодня утром. Кродас приподнялся, чтобы осмотреть всё вокруг и понять, где он.

– Ты наконец-то очнулся! О боже, я так переживала за тебя!

Девушка бросилась к Кродасу и схватила его за лицо, а затем за плечи, будто проверяя, настоящий ли он, не растаял ли в воздухе.

– Как себя чувствуешь? Что-нибудь болит? Я, конечно, постаралась исцелить всё, но могла что-то пропустить.

Он поднял на неё глаза — и из них покатились слёзы. Тихие, горячие, непрошеные.

– Ариель…

Кродас быстро сел на кровать и, немного наклонив голову вперёд, начал утирать слёзы, что текли не останавливаясь. Волосы падали на лицо и перемешивались со слезами, становясь мокрыми, липкими, чужими.

– Эй, ну ты чего это? — она приобняла его и нежно придвинула к себе. — Всё хорошо, тише, успокойся. Ты здесь, ты жив, всё остальное неважно.

Ариель вновь взяла его за плечи и немного отодвинула от себя, посмотрев Кродасу прямо в глаза. В её взгляде не было жалости — только тёплая, колючая забота, как у старшей сестры, которая застала младшего за чем-то постыдным.

– Ты был в отключке чуть больше суток. Я сейчас принесу тебе поесть, а ты сиди тут и приходи в себя.

Она встала и пошла в другую комнату, а затем, судя по звукам, начала спускаться по лестнице. Кродас просто не мог поверить в то, что происходит. Ариель не во сне, а наяву — жива и здорова. Уже повзрослевшая, но всё такая же, какой была прежде. Эти глаза, этот голос, эта улыбка. Лёгкая рябинка на переносице, появившаяся с возрастом. Родинка над губой, которую он запомнил ещё с детства. Всё такое тёплое и завораживающее — не верится, что это и вправду происходит.

Кродас до конца утёр свои слёзы и встал, чтобы осмотреть комнату. По всей видимости, это была комната самой Ариель: повсюду висели её вещи, на подоконнике теснились горшки с различными растениями, которые она так любила, а на стене — карта, вся в пометках и цветных нитях, тянущихся от одного города к другому. Он находился в её доме.

– А вот и я! Прости, ничего кроме бутербродов у меня нет дома, но надеюсь, тебе понравится.

Она зашла в комнату с подносом в руках. Пахло свежим хлебом и мёдом — простой, домашний, обезоруживающий запах.

– Садись давай и ешь, тебе нужно набраться сил и восстановиться.

– Извини, но я не голоден. Оставь их, я обязательно съем позже.

– Как хочешь, но съесть всё обязательно!

– А где Дирон?

– Он со Скортом сейчас на первом этаже, вроде как они подружились.

– Хорошо. А что ты делаешь в этом городе?

– Я тут живу, ну и иногда работаю. Я искала тебя всё время, с того момента как вы куда-то подевались. Я боялась, что что-то могло случиться. Каждый день думала: жив ли ты, не ранен ли, нуждаешься ли в помощи. Может, расскажешь, как ты? И почему тут только ты и Дирон? Где Сильф? Где Голонд?

– Кем ты работаешь, что можешь и меня параллельно искать?

– Эй, не уходи от вопроса! Вот ответишь — и я тебе расскажу.

– Всё, что я могу сказать, — так это то, что того, кого ты считала Кродасом, больше нет. Рядом со мной опасно. Голонд мёртв. Сильф… тоже.

– Что? Но… как? Почему?

– Ты обещала ответить.

– Д-да… хорошо… В общем, я вместе со Скортом расследую преступления, что совершены с использованием магии, причём обычно нам поручают довольно-таки тяжкие дела. Я работаю на объединённую коалицию государств, а живу здесь, потому что именно тут мне выделили дом. — она взяла паузу перед чем-то важным, опустив взгляд на свои руки, которые теребили край рубашки. — Что случилось с Сильфом и Голондом? Мне важно это знать. Расскажи мне, не неси всё в одиночку.

– Нет. Я не буду погружать тебя в эту тьму. Сам я уже давно на дне в этой пучине, а ты можешь избежать всего этого.

– Тогда я вытащу тебя с этого дна.

– У тебя ничего не выйдет. Завтра я уйду. Опять. Я благодарен тебе, Ариель, но прошу, забудь меня. Так будет проще для тебя и для меня.

– Ни за что! Я так долго тебя искала, я молилась каждый день, чтобы с тобой всё было хорошо! Я срывала голос, выкрикивая твоё имя в толпе. Я обыскала дюжину городов. Уходишь?! Отлично, значит, я иду с тобой, и это даже не обсуждается!

– Ты не понимаешь, поэтому и рвёшься помочь. Я хочу, чтобы ты прожила счастливую жизнь. А значит, что со мной тебе не по пути. В конце концов я умру. И это случится скоро — я это чувствую.

– Мне плевать. Я не допущу этого. Я не могу снова потерять тебя.

– Почему ты всё никак не поймёшь? Я…

Не успел Кродас закончить свою мысль, как Ариель ударила его по лицу. Шлепок получился звонким, но не обидным — скорее отчаянным, как у ребёнка, который не знает других слов. Это было не больно, скорее странно, с какой-то непонятной и непривычной теплотой. Он уставился на неё в недоумении. И через мгновение она обняла его, прижавшись лицом к груди.

– Пошли прогуляемся по городу. Как раньше. — приглушённо, почти жалобно протянула Ариель.

Кродас ничего не ответил. Всё было написано на его лице. Он был согласен на эту прогулку, пускай и не был уверен в том, что всё пройдёт хорошо. Он боялся. Боялся ранить ту, которая важна ему. Ведь как механизм может понимать простых обывателей, что живут спокойной жизнью, ходят на работу, убираются в доме, едят нормальную пищу, любят? Шестерня же лишена всего этого. Просто-напросто нет нужды во всём этом. Главная задача — это крутиться, чтобы механизм продолжал работать исправно. Иначе шестерня сломается и её просто заменят. Но что, если шестерня решит крутиться не потому, что должна, а потому, что хочет? Ради кого-то?

Ариель взяла Кродаса за руку и потянула за собой вниз по лестнице. Они пробежали мимо комнаты, где за столом сидели Скорт и Дирон, а через мгновение уже стояли за дверью дома.

Дом Ариель находился в самой ухоженной и благополучной части города. Рядом с зданием коалиции, что позволяло ей быстро добираться до главного офиса. Здесь были чистые и красивые улочки, всюду усаженные деревьями и другой различной зеленью. Воздух пах иначе — не пылью и дешёвым элем, а цветущим жасмином и утренней росой. Казалось, что это совершенно другой город, где нет никаких проблем, а только процветание и мир. Это место, где можно начать новую жизнь. С чистого листа. Избавиться от всей грязи и тьмы, что окутала и впилась в кожу. Но как бы не так. Раненный прежде миром зверь не станет поворачиваться к нему спиной. Ведь жизнь его научила всегда ждать удара. От кого угодно, откуда угодно. Всегда.

Гуляя, пара зашла на мост над небольшой, протекающей речушкой, что далеко отсюда впадает в море. Вода внизу была тёмной, почти чёрной, и Кродас поймал себя на мысли, что смотрит в неё как в бездну.

– Почему ты не можешь остаться?

Ариель прижалась к руке Кродаса и направила свой взгляд на быстро текущую воду. Она не понимала, как тот, кем она дорожила и дорожит прямо сейчас, так сильно поменялся. Больше нет улыбки без повода, колких фразочек, шуток и звонкого смеха. Тот мальчик, что казался целым солнцем, исчез — растворился в холодных пустотах. Осталась только тень, бредущая рядом с ней по мосту.

– Не могу. У меня есть одно незавершённое дело.

– Так брось его! Оставайся, гляди, как тут мирно и спокойно. Будем жить счастливо!

– Прости, но мне нужно идти. У меня нет выбора.

– Тогда я пойду с тобой. И мы вместе вернёмся сюда. На это самое место. Пообещай мне.

Кродас посмотрел на неё. На эту девушку, которая смотрела на него с такой надеждой, что у него защемило в груди. Он не заслуживал этого. Но отказать не мог.

– Хорошо. Так и быть, пошли.

Глава 13

По обратную сторону стен

За стенами города Норус сгустились тучи — тяжёлые, свинцовые, готовые лопнуть. Внутри их не было видно, а снаружи лил ливень, что образовал своими каплями непроглядную стену. В этой стихии, в небольшой ямке, что была прикрыта небольшим земляным холмом, куда вода попадала меньше, сжался Хори. Уже промокший до нитки, он лежал в этой яме. Он не спал, но и не бодрствовал. Находился словно в отключке. Глаза открыты, но взгляд уходит в никуда — в серое, мокрое небо над головой.

– Нашёл.

В тот же момент на Хори прекратили капать капли дождя. Его закрыл зонт. Чёрный, с костяной ручкой. Он остался висеть в воздухе, не давая воде попасть на Хори. Тот, кто держал этот зонт, мгновение назад упал на спину в яму к Хори. Незнакомец повернул к нему голову, и на его лице была еле заметная ухмылка.

– Интересноооо! Не думал, что такой погром в Норусе сможет устроить девчонка! Слууууушай, а как тебя звать-то?

Открыв глаза, Хори увидел перед собой человека. Его глаза были почти что чёрными, оттого в них не было видно зрачка, и это делало их вид безумным. Казалось, что из этих глаз на тебя смотрит сама тьма. Всё его лицо было в грязи от падения в яму к Хори и оно расплывалось в любопытстве.

– Я не девочка.

– Да нууу!? А выглядишь прям как девка, по крайней мере лицом похож. Так, а звать-то как?

– Хори.

– Девчачье имя!

– Какая тебе разница? Чего ты вообще хочешь?

– Пойдём со мной? Хватит валяться в этой грязи. Рано или поздно охотники из правительства тебя найдут.

– Охотники?

– Ага, ага! Ты ж столько народу повалил в городе, тебя точно уже в розыск объявили. А в этих краях довольно трудно убежать от этих монстров, если ты, конечно, не знаешь, куда бежать. А я знаю.

Хори не знал, куда ему податься, поэтому неспешно побрёл за незнакомцем. Несмотря на то, что этот парень был весь в грязи, он по-прежнему выглядел опрятно. Лёгкий чёрный плащ, аккуратные брюки, белая рубашка и на руках чёрные кожаные перчатки. Весь его вид говорил: «Я не отсюда. Я выше этого».

Больше всего в его образе выделялись волосы. Они были странным образом чёрно-белыми. Казалось, что это седина, но белизна проглядывалась только прядями, словно ночь целовала снег. А ещё — невероятно, почти белоснежно светлая кожа. Болезненно-бледная, как у того, кто никогда не видел солнца.

Продвигаясь вглубь сырого и непроглядного леса с незнакомцем, Хори как будто выпал из реальности. Только его тело продолжало функционировать, переставляя ноги — одну за другой. И вот резко дождь прекратился, будто по щелчку, но всё по-прежнему было слышно, как капли воды ударяются об листья гигантских деревьев, об кусты, об траву и наконец об землю. Тишина после ливня была обманчивой — влажной, тяжёлой, полной шорохов.

– А вот мы и пришли! — незнакомец повернулся лицом к Хори, и было видно, как он натягивает на себя улыбку, пытаясь показаться добрым. Но улыбка не доходила до глаз — в них по-прежнему плескалась пустота.

Они оказались под каменной крышей, а сзади, в качестве двери, был натянут барьер. Он мерцал синеватым светом, и воздух вокруг него пах озоном. Видимо, он скрывал то, что находится под ним, от посторонних глаз. В следующее мгновение парнишка схватил Хори за руку и потащил вглубь. Через пару метров началась лестница, ведущая вниз. Там, где-то в глубине, горел свет от факелов на стенах. В этом коридоре всё было выполнено строго: повсюду камень, через который просачивается вода с растворённым грунтом. Где-то в уголках свисал мох — казалось, он нарастал там десятилетиями. Ступени были скользкими, а по мере спуска появлялась корка льда, на которой было довольно легко поскользнуться. Холод поднимался снизу, пробирая до костей.

Наконец — под ногами оказался твёрдый пол из резного булыжника, украшенного непонятными, но красивыми узорами. Они напоминали старые руны — не те, что использовали маги, а более древние, забытые. Незнакомец всё продолжал вести Хори всё глубже и глубже, пока наконец перед ними не стала виднеться дверь, к которой они быстро подошли. Не задумываясь ни секунды, парень открыл тяжёлую дверь — и перед ними раскинулся обширный зал.

В нём находилась куча народу разных рас и возрастов — от орков до лесных эльфов. Кто-то сидел за столами, кто-то стоял у каминов, кто-то просто лежал на скамьях, уставившись в потолок. Всех их объединяло одно: в глазах горел тот же холодный огонь отчуждения. Сверху, на втором этаже, что являлся лишь выступом в стене по отношению к первому, виднелись людоящеры. Они смотрели сверху вниз, как стервятники, готовые сорваться в любой момент. В зале стояли обеденные столы и разгорались огромные камины, освещающие всё пространство. Жар от них был почти осязаемым, но почему-то не согревал.

Пройдя через толпу, Хори увидел арку, после которой следовал аккуратный и светлый коридор. Светлый — относительно. По сравнению с мраком зала это были золотые чертоги. Размеры этого коридора были ненамного меньше самого пиршественного зала. Не успев толком всё осмотреть, Хори уже оказался в кабинете, а незнакомец затворил дверь и уселся в кресло, посадив гостя на диван. Диван оказался мягким, почти проваливающимся — слишком мягким для такого места.

– Где мы? — оглядываясь вокруг чуть ли не с открытым ртом, как ребёнок, спросил Хори.

– Это наш уютный дом, где рады всем таким, как мы. — вновь его лицо расплывалось в пугающей улыбке.

– Это каким — «таким»?

– Если сказать по простомуууу… — незнакомец приставил палец ко рту и задрал голову кверху — он явно задумался над этим вопросом, но через секунду всё же ответил. — Здесь все те, кто не угоден обществу по разным причинам. Кто-то был выброшен родителями, а кто-то убивал за свободу. Здесь весь мусор, со дна социума!

– А ты почему здесь?

– Думаю, из-за этого.

Незнакомец приложил ладонь, что оставалась в кожаной перчатке, и ухватился ею за своё лицо. Уже через мгновение он сдирал с себя кожу, оголяя мясо и кости. Послышался влажный, чавкающий звук — как будто рвали сырую говядину. Теперь весь его костюм был залит кровью, а содранное лицо он выбросил куда-то под стол. После чего из-за пазухи достал какой-то кусок сырого мяса и с жадностью сожрал его. Хруст костей, чавканье, довольное мычание. И тут же его лицо вновь стало обрастать кожей — быстро, неестественно, как у рептилии, сменяющей покров.

– Человечина, не представляешь, насколько вкусно! Пальчики оближешь. Буквально.

– Кто ты такой? — казалось, Хори было совершенно плевать на то, что он только что увидел. Его голос оставался ровным, почти скучающим.

– Ох, ну, где же мои манеры! — он привстал и поклонился. — Моё имя Звальд Гростан Вернестский, но почти всему миру я известен под другим именем. Безликий. Может быть, ты его где-то слышал.

– Так ты из знати? Тогда что тут забыл?

– Хмхмхм — раздался приглушённый смех, прикрытый ухмылкой. — А ты любопытный, мне даже нравится! Поскольку сегодня я в хорошем настроении, я расскажу тебе, кто я такой. Я родом из королевства Лукария, наследник трона. Но представь каково было разочарование отца, когда его первенец вылез из утробы матери совсем без кожи. А от обычной еды меня воротило. Тогда, чтобы я не помер, отчаявшись, отец дал мне вкусить его плоть. Свою собственную. Тогда у меня впервые появилась кожа.

Меня растили как принца. Мой отец как король славился своей добротой, но ради моей жизни ему приходилось убивать заключённых. Методом проб и ошибок он пришёл к выводу, что лучше всего я усваиваю мясо сородичей — то есть людей. Ты даже не представляешь, как он на меня смотрел… Смесь ужаса и любви. Самый страшный коктейль.

А когда появился мой брат, Густав, отец расцвёл. Наконец-то нормальный, здоровый, с кожей и без странных привычек. Но по наследству трон должен был достаться мне. Поэтому отец и решил: либо он сам убьёт меня, либо я откажусь от престола. Тогда я поклялся сам себе, что отвоюю трон у своего брата. Но как оказалось, в магии я ничто. Но это только в обычной. Тогда я создал свою ветвь, на которую меня натолкнули рассказы о великом Короле Мёртвых. Но я могу лишь затуманить разум своим колдовством. В битве мне приходится орудовать цепями. — он упал в своё кресло и провёл руками вниз по лицу, оставляя на нём следы раздражения. — Теперь же я здесь. Собрал всех этих отбросов и руковожу ими. Я хочу кое-что найти. Артефакт, в котором запечатана сила Короля Мёртвых.

Тишина повисла в кабинете, густая и липкая, как та кровь, что ещё не высохла на полу. Хори смотрел на Звальда, и в его пустых глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то, похожее на интерес.