Скрипачка и хулиган

Глава 1. Так уж и быть, женюсь на тебе

Ынби любила бегать по утрам. Щёлкать по будильнику за пять минут до того, как он позвонит, влезать в широкую футболку, тихонько пробираться в коридор с кроссовками в руках, чтобы не разбудить папу. Он очень уставал, но спал так чутко, что мог проснуться даже от мяуканья соседской кошки. Пол был холодным, и Ынби ступала на цыпочках, ежась от мурашек, которые почему-то бежали по спине, а потом слетала через лестничный пролет, почти не касаясь ступенек.

– Вот ведь дурында, – ворчала ещё одна любительница маяться со сном – госпожа Чан, когда Ынби пролетала мимо, взметнув волну утреннего воздуха.

Она выходила проверить мини-садик, который разбила на балкончике, скучая по тем временам, когда жила за городом. «Тяжела жизнь в одиночестве, – любила она говаривать, когда Ынби возвращалась после пробежки и кланялась глубже, чем обычно, потому что не успела этого сделать раньше. – Но ещё тяжелее жить в одиночестве без цветов».Чтобы порадовать соседку, Ынби иногда тихонько наполняла лейку, которая всегда стояла слева от вазонов, прячась в раскидистой зелени, но госпожа Чан никогда не могла вспомнить, сделала она это сама или ей помогли. Впрочем, Ынби не ждала спасибо – люди, у которых имелось любимое занятие, нравились ей просто фактом своего существования. У Ынби таким любимым занятием был бег.

В сущности, в этом не было чего-то особенного: просто смотри вперёд и двигайся так, как подсказывает сердцебиение. Но для Ынби в шорохе кроссовок по асфальту, дребезжании открывающихся лавочек, редких приветствиях и солнечных бликах, которые отражались даже от водосточных труб, слышалась какая-то совершенно особенная музыка. Не было ничего более прекрасного, чем прислушиваться к ней и ощущать, как каждая мышца в собственном теле отзывается этому мотиву. Почти так же хорошо, как гармония, которая возникала в оркестре, когда спустя часы тренировок десятки музыкальных инструментов вдруг начинали звучать, как на настоящем большом концерте.

– Поглядите-ка, это же Лим Ынби, которая собирается пробежать до Кванджу и обратно! – крикнул ей вслед господин Ким, который всегда в это время выгуливал своего старого шпица в парке. – Купишь мне пару булочек с кремом? Я не был в Кванджу сто лет!

Ынби пронеслась мимо, как ветер, и шпиц, которого звали принцем Капом, залаял, как будто подгонял ее.

– Куплю, дедушка Ким! – крикнула, прекрасно представляя себе, как на губах старика играет улыбка. Буквально через сто шагов от восточного выхода из парка булочки из крема были не хуже, чем в Кванджу – в этом Ынби была уверена так же, как и в том, что господин Ким никогда не бывал в городе, о котором столько любил вспоминать.

Ынби промчалась мимо фонтана, ловя брызги воды на щеке, и это придало ей сил, чтобы ускориться. За булочками с кремом иногда выстраивалась длинная очередь…

Домой Ынби возвращалась как раз к тому времени, когда просыпался отец. Зная об этом, она уже не кралась, как преступница, которой есть что скрывать. От усталости гудели ноги, но это было приятное чувство – словно день еще не начался, а уже переделано столько дел, что любая другая рутина воспринималась как отдых. Вот если бы можно было поделиться этим чувством с другими, тогда Ынби не пришлось бы чувствовать себя незваной гостьей, которая пришла на праздник, про который все забыли.

Пак Иджун именно так и выглядел – как человек, который всегда отмечает важные события накануне, а на следующий день жалуется на головную боль. После школы он никуда не поступил, а окружающим любил приврать, что взял год на то, чтобы попробовать себя в каком-нибудь деле и понять, чего хочет от будущей профессии. А там, мол, можно и Сеульский национальный штурмовать. Ынби, как услышала это в первый раз, так чуть не подавилась от хохота. Пак Иджун весь выпускной класс проспал за последним столом, а на экзаменах ходил за ней и терроризировал, чтобы поделилась конспектами. Сеульский национальный? Может, Сеульский базарный?

Вот и сейчас: Ынби успела пробежать минимум две мили, а он нашел силы только на то, чтобы выйти на балкончик и покурить, глядя на поднявшееся солнце, как на восставшего зомби.

– Если ты снова спрячешь окурок в цветах, я принесу тебе его домой и подброшу в тапки. Хочешь? – спросила она, глядя, как он жмурится при ее появлении. Волосы взъерошены, на футболке жирное пятно…

– Женщина, если у тебя нет с собой шипучего аспирина, лучше иди, куда шла.

Конечно, это от мамы нужно было прятать сигарету, а вот бывшей однокласснице можно выдыхать облако дыма прямо в лицо. Ну и ладно, не очень-то и хотелось с ним болтать, просто усилия госпожи Чан жаль. Она любила свои вазоны, словно домашних питомцев.

– Эй, – донеся ей вслед удивленный голос. – Так ты что, не принесешь мне аспирина?

– Ничего не слышу, мне пора в консерваторию!

Ой, и правда, пора.

Домой Ынби влетела на одной ноге, потому что со второй уже стягивала кроссовок. Отец выглянул из кухни, чтобы сунуть ей в рот кусочек лепешки.

– Опять ты вся оранжевая, как лосось, – пробурчал он, впихивая за лепешкой лист латука. – Небось солнцезащитный крем забыла?

– Шпашибо! – запрыгала Ынби на второй ноге, попутно заглядывая в зеркало. И ничего не оранжевая, даже наоборот. Здоровый румянец – показатель бодрости духа, а у первокурсниц – еще и возможность получить парочку комплиментов от старшекурсников, которым приелись знакомые лица. Вот на прошлой неделе один милый парнишка, таскавший пюпитры из кабинета в кабинет, сказал ей…

– Марш в душ – и переодеваться, Лим Ынби! У тебя автобус через пятнадцать минут – хочешь опоздать?

Нет, все-таки решительно правильно подниматься как можно раньше, чтобы начинать день с хорошего настроения…

Перед выходом из квартиры Ынби все-таки забежала на кухню за стаканом воды и упаковкой аспирина. Иджун был до чертиков доставучим, когда чувствовал, что может продавить даже бетонный блок. А Ынби состояла не из бетона, именно поэтому исправно велась и снабжала этого паршивца то конспектами, то учебниками, то добрым словом. Они жили на одном этаже одиннадцать лет – за эти годы чего только не было! Не пожалеет же она для него глотка воды.

– Ты плохо себя чувствуешь? – забеспокоился отец, когда она зажала футляр со скрипкой под мышкой и протопала мимо с упаковкой аспирина и стаканом воды. – Ынби!

Иджун все еще зависал на балкончике, меланхолично общипывая один из кустиков, поэтому, когда Ынби выгрузила то, что он просил, первым делом она отвесила ему подзатыльник. Рукоприкладство за рукоприкладство.

– Ты спятила? – возмутился он, хватаясь за шею. – Тебя бешеная собака укусила?

– Только попробуй сунуть окурок в цветы, – сунула она ему под нос кулак и в следующую секунду широко улыбнулась: – Чао, безработный неудачник! Мне пора бежать в мою прекрасную студенческую жизнь!

Перемахнув через пару ступенек, она добавила:

– Стакан потом занеси папе, ладно?

Уже когда она была на улице, Иджун проорал с балкончика так, что сидевшие на тротуаре птицы испугано разлетелись:

– Эй, Лим Ынби, спасибо! Когда тебе стукнет сорок, я, так уж и быть, на тебе женюсь!

Вот еще. Какой же он все-таки придурок.

– Но только не раньше, слышишь? – донеслось до нее, когда она уже бежала к остановке, к которой подъезжал нужный ей автобус. – Сначала научись готовить!

Глава 2. Почти первая любовь

В группе, где Ынби училась уже два месяца, не было ни одного парня, но на других отделениях-то их было полно. Поэтому, когда новоявленные подружки-однокурсницы в перерывах ныли и искали причины такой несправедливости, Ынби только улыбалась. Какой смысл грустить в аудитории, когда только на этаже, где они занимались, их было больше десяти? Где-нибудь обязательно найдется симпатяга, которому понравится именно твоя физиономия. Так что поднимай задницу со стула и иди искать, если тебе уж так этого хочется!

Вот у Ынби такой симпатяга появился уже через месяц. Чон Джихёк, который был помешан на теории музыки и собирался стать дирижером с мировым именем, однажды купил ей кофе и сказал, что это получилось случайно, потому что у него дрогнула рука при виде такой красотки. У Ынби от такой милоты чуть щеки не лопнули.

С тех пор они исправно виделись на больших перерывах, и Джихёк неизменно приносил то латте, то капучино, то американо со льдом – в общем, перетаскал весь ассортимент кофейного автомата по три раза. А Ынби неизменно принимала очередной стаканчик, отметив через неделю, что на нем стало появляться написанное маркером ее имя.

Вот и зачем киснуть в аудитории? Если хочется отношений, нужно просто идти и их заводить.

– А вы уже целовались? – спрашивали подружки и тут же начинали что-то нечленораздельно мычать и хлопать друг друга по рукам. – Ну признавайся же! Конечно же целовались – посмотрите, как покраснела!

Ынби загадочно прикрывалась конспектом, но признаваться не спешила. Хотя бы потому, что до поцелуев действительно еще не дошла – Джихёк ей нравился, но не настолько, чтобы принимать его ухаживания настолько близко. Она вообще не понимала, как удостовериться, что они встречаются, а не просто мило дружат.

С Иджуном же они тоже дружили, и он тоже говорил ей всякие милые вещи, вроде «какая ты умница, дурашка», когда пытался подлизаться и что-нибудь выпросить. Вон, даже регулярно грозил, что женится, но значило ли это, что их связывало нечто большее? Пф-ф!

Ынби полагала, что настоящие отношения – это нечто гораздо большее, чем имя на стаканчике с кофе или таблетка аспирина, выданная из жалости, иначе в «Старбаксе» и городских аптеках отоваривались бы только парочки. Но как понять, что ежедневные разговоры перешагнули стадию ни к чему не обязывающих и стали обязывающими?

Признаться в своем незнании Ынби не спешила, а подружкам хватало и своих собственных домыслов. В конце концов они всегда прерывались с началом репетиций, которые усложнялись с каждым днем. До первого концерта в семестре, на котором новички должны были выступить наравне со студентами старших курсов, оставалась всего неделя – облажаться было никак нельзя.

– Волнуешься? – спросил Джихёк, когда они встретились во дворе на перекус. Он традиционно вручил Ынби бумажный стаканчик, в котором на этот раз был карамельный маккиато. Вместо имени Джихёк неуклюже нарисовал жирафа. – Тебе не стоит переживать, потому что на первом концерте лажают все.

– Да ты просто мастер поддерживать! – воскликнула Ынби и хлопнула его по колену, на что он быстро завладел ее ладонью.

– Вот, смотри, какие у тебя длинные пальцы, – принялся он сравнивать их руки. – Но до моих недотягивают. Знаешь почему?

– Потому что я недостаточно много занимаюсь?

– Нет, потому что я на четвертом курсе, а ты на первом – еще не доросла.

Он засмеялся, довольный своей шуткой, и Ынби сделала вид, что обиделась, но ладонь обратно заполучить не смогла. Джихёк опустил ее на скамейку и прижал к нагретой солнцем поверхности. Что-то определенно новенькое. Ынби глянула на него искоса – Джихёк прикрыл глаза и, подставив лицо небу, пребывал в безмятежности.

Ну ладно.

– Знаешь, как я слажал на своем первом концерте? – спросил он, не открывая глаз. – Перепутал ноты и начал не то произведение. После этого я три дня собирался духом, чтобы забрать документы, но меня отговорили.

– Ужас, – согласилась Ынби, уверенная в том, что свою партию знает наизусть и настолько сильно точно не накосячит. – А ты, получается, легко поддаешься уговорам?

– Что ты задумала? – спросил он с подозрением.

– Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, проведи меня на вашу закрытую репетицию! Я должна это увидеть!

Джихёк дирижировал ни много ни мало, а первым оркестром консерватории, который уже взял несколько крупных наград на престижных музыкальных конкурсах. Когда Ынби это выяснила, поразилась скромности парня, который на все ее вопросы коротко отвечал, что только готовится к успеху. Попасть в святая святых коллектива, которым он руководил, было все равно что получить билет на шоколадную фабрику Вилли Вонки. Ынби была равнодушна к сладкому, а вот к музыке…

– Ни за что, – отрезал Джихёк. – Это тебе не игры в песочнице.

– Я сдам телефон на входе, – пообещала Ынби. – А еще рюкзак, паспорт и скрипку. Можешь даже надеть мне мешок на голову – я просто буду слушать!

– Правда? – оживился он. – Ты готова отдать неизвестно кому свою скрипку?

– Ну ты же не неизвестно кто, ты мой друг. – Она похлопала глазами, демонстрируя всю невинность своих помыслов.

– Тогда ты не настоящий музыкант, даже не проси, – отрезал он. – Скрипка – это продолжение твоей руки, а отдать ее – значит, отрезать. Может, ты просто собираешься пиликать на свадьбах и юбилеях? Тогда незачем и учиться.

– Нет-нет-нет! – заволновалась Ынби. – Я обязательно выучусь и стану играть в настоящем большом оркестре, а потом выпущусь и стану частью национального! А когда я однажды выступлю перед Голубым домом, в благодарственной речи обязательно скажу, что обязана своей карьерой великому Чон Джихёку! Веришь?

– Верю, – улыбнулся он и дал себя уговорить, но взамен впервые отправился провожать до дома.

Вечером Ынби шла рядом, все еще пребывая под большим впечатлением от услышанного, а Джихёк не посягал на ее руку. Но когда они добрались до точки, после которой приличные молодые люди машут друг другу, кланяются и говорят, как чудесно провели вместе время, вдруг приблизился и легонько коснулся ее губ своими.

– Не называй меня больше своим другом, – сказал он на прощание, а Ынби еще с минуту стояла с выпученными глазами, провожая взглядом его силует.

Иджун, который, как оказалось, торчал в этом время на балкончике, присвистнул.

– Ну ты даешь, дурашка. Тебя столбняк, что ли, хватил?

Глава 3. Как-то иначе... как?

Иджун никогда не отличался вежливостью. Он всегда был расслаблен ровно настолько, сколько требовалось, чтобы говорить и делать только то, что хочется. Ынби иногда ему даже завидовала, потому что сама делала и многие другие вещи. Например, потрошила кальмаров, хотя терпеть не могла пачкать руки даже в перчатках. Или учила наизусть песни эпохи Коре по ночам, потому что из-за дополнительных репетиций не успевала делать это в школе. А еще мыла потолки раз в две недели, соглашалась присмотреть за близнецами с первого этажа, когда у их родителей совпадали ночные смены. А ведь эти детишки любили покидаться грушевым пюре друг в друга и требовали петь и танцевать им что-нибудь из репертуара EXO. И так далее, и так далее.

Как тут не позавидовать человеку, которому на все было плевать?

Впрочем, Ынби иногда чувствовала себя немного отмщенной, когда слышала, как госпожа Пак опускает на голову сына тазик из-под кимчи, который он должен был помыть и не помыл. Так тебе, жизнь не состоит из одних только развлечений.

Но терпеть его колкости в один из самых волнующих моментов юности – Ынби ворвалась в подъезд разъяренной кошкой.

– Что ты сказал? – угрожающе приблизилась она к спине, которая мало того, что не удосужилась повернуться на ее голос, так еще и по-прежнему была одета в грязную футболку. Он что, тут весь день торчал? – Что ты сказал? Повтори!

– Это ты мне, что ли? – Иджун обернулся. – Думал, ты не расслышала, что тебе этот дурик сказал. Он тебя послал вообще-то – дружить с тобой не хочет. Школота. Будешь теперь в подушку плакать?

– Пак Иджун! – завопила Ынби, топнув ногой. – Ты непроходимый тупица!

– Полегче! – поднял он руки, демонстрируя очередную сигарету. – Весь дом перебудишь.

Она на всякий случай сверилась с часами и убедилась, что он прав. Они с Джихёком шли из консерватории пешком, и она, витая в облаках, даже не заметила, как это произошло.

Среди обитателей дома было так много жаворонков, что его можно было назвать птичником. В девять они уже мыли ноги, пили лекарства и укладывались спать. Орать как сумасшедшая, даже на такого придурка, как Иджун, зная, как тяжело старикам заснуть, было неприлично.

Вот. Вот поэтому Ынби всякий раз и сетовала на безответственность этого парня, которая всегда сходила ему с рук. Она не могла позволить себе кричать, когда этого так хотелось, а ему хоть бы хны. Плевать он хотел на других.

Завтра перед пробежкой она проверит вазоны и сунет Иджуну в тапки что-нибудь, чего там не должно быть. Эта мысль ее успокоила, и Ынби наконец выдохнула.

Ну что взять с этого мальчика? Он не кидался грушевым пюре, но и она ведь ему не нянька, чтобы воспитывать. Можно отвесить друг другу пару колкостей и просто пойти спать, оставив каждого при своем мнении, – так они ведь всегда и поступали.

– Хочешь? – на всякий случай спросил Иджун, закуривая. Увидев, как округлились ее глаза, он добавил: – Ты чего, как будто я тебе яду предложил. Нет так нет.

Ынби шумно выдохнула, сбросила рюкзак на пол, аккуратно поставила футляр со скрипкой и тоже подошла к краю балкончика. Опустила на него руки и оперлась подбородком. Вечернее небо было по-своему красиво даже с завитками дыма, который щедро выдыхал Иджун. Как будто вот-вот должен был выскочить джинн и исполнить парочку желаний. Ынби загадала бы понять пару важных в жизни вещей. Например, нравится ей сам Джихёк или его оркестр…

– А что за придурок тебя провожал? – снова бесцеремонно вклинился в эту фантазию Иджун.

Ынби зыркнула в его сторону.

– А, да, – исправился он. Вдох. Выдох. – Я и хотел сказать – «придурок».

– Он из консерватории, – сдалась она наконец. – И мы вроде как теперь встречаемся.

– Вроде как?

– Ну… – Ынби замялась. – Ты же сам видел. Он меня поцеловал.

Рядом забулькало от смеха.

– Это разве был поцелуй? – прокашлялся Иджун, и огонек в его руке вдруг описал дугу и ухнул вниз с третьего этажа.

– Эй! – возмутилась она. – Ты спятил? Нельзя бросать окурки – по улице мог кто-то идти! Тебя что, всему учить надо? Тебе сколько лет?

– Столько же, сколько и тебе. Только, в отличие от тебя, я понимаю разницу между поцелуем и его подобием. Тот долбоящер тебя просто клюнул – скажи спасибо, что не обслюнявил, так что это не повод ехать по нему крышей.

– Это совершенно тебя не касается.

Его слова уязвили, потому что ни разу на памяти Ынби ее не поучал кто-то, кто и школу-то закончил с трудом. Он целыми днями занимался черти чем – откуда ему знать, что такое настоящая взрослая жизнь? У мамы, небось, деньги клянчил, чтобы купить свои дурацкие сигареты. Даже в школе, пока Ынби репетиторствовала, чтобы отцу не нужно было тратиться на новую скрипку, Иджун просто таскался по улицам то с одним дружком, то с другим, а электрогитару, которую ему подарили на восемнадцатилетие, доставал всего пару раз. Именно столько Ынби слышала ужасающее завывание, которое даже музыкой назвать нельзя.

– Хочешь научу? – повернулся он к ней, и Ынби подумала, что это слишком близко. Слишком близко, странно и нервно – видеть, как его губы смыкаются, размыкаются и совершенно не собираются складываться в привычную насмешку. – Если уж тебе так захотелось целоваться, лучше делать это с тем, кто в этом что-то понимает. Это как учиться кататься на велосипеде: нужно, чтобы тебя кто-то держал.

Мысли в голове Ынби ворочались с трудом, словно он завораживал ее одним тоном своего голоса. Она все смотрела и смотрела, а он тем временем уже распустил руки, обхватив ее за талию. Странно, но сигаретами от него совсем не пахло, или пахло, но не неприятно, а как-то иначе… Терпко. Тепло. Анданте…. Даже слова не подберешь, когда он так смотрит. Как удав на кролика.

– Слушай, – осенило ее внезапно и очень вовремя, потому что иначе она бы завтра сгорела от стыда. – У тебя же девушка есть. Тебе что же, от безделия совсем мозги отбило?.. И вообще, ты стакан папе отнес, как я просила? Торчишь тут целый день. Придурок.

Она толкнула его в живот, поскорее высвобождаясь из объятий. Подхватила скрипку, потом вспомнила про рюкзак. Обернулась, чтобы еще раз убедиться, что в полумраке Иджун похож на сорняк, который внезапно обнаружился среди ухоженных цветов, особенно когда молчит. И снова сказала:

– Придурок. Лучше бы бегать начал – хоть какое-то применение ногам, раз мозгам найти не можешь.

И смылась поскорее, пока он не сказал чего-нибудь в ответ.

Глава 4. Подарок подарку рознь

Иджун ничего не сказал, но скинул в чат какую-то бугагашеньку, и Ынби благоразумно позволила ему поставить точку в их разговоре. Не вечно же он будет над ней измываться – завтра ему понадобятся аспирин, пластырь, дуршлаг, наушники, капелька жалости и бог знает что еще, за чем он прибежит, чтобы выпросить. Что ж, ему придется постараться, чтобы она сменила гнев на милость. Как тогда, на втором году обучения в старшей школе. Он неделю восстанавливал с нуля ее конспект по физике, потому что влез в очередную драку и засунул его постранично в рот дурака, не рассчитавшего свои силы. А без конспекта Ынби прикрыла лавочку по помощи самому тупому однокласснику и даже перестала с ним разговаривать.

В отличие от Иджуна, Джихёку она ответила. Он написал, что добрался до дома, и она послала ему эмодзи. Писать что-то более определенное было страшно. Что вообще пишут, когда вроде как в отношениях, а вроде как и просто не друзья? Ынби накрыла лицо подушкой.

Но на утреннюю пробежку она все равно вышла хорошо отдохнувшей. Пропрыгала сначала на одной ноге, потом на другой, натягивая кроссовки, и одним махом достигла балкончика.

– Доброе утро, госпожа Чан! Какая вы сегодня солнечная!

Старушка протирала листочки у куста, который вчера несколько поредел из-за того, что кому-то было некуда девать руки. Она оторвалась от своего занятия и наградила Ынби улыбкой, от которой морщинки разбежались в стороны, словно лучики.

– Нет, так дело не пойдет. Вы же знаете, что я не побегу без вашего заклинания. Вот, посмотрите, я даже ноги не могу от пола оторвать!

– Вот ведь дурында, – махнула госпожа Чан тряпкой, и Ынби со смехом выскочила из подъезда.

Она любила это время, когда весна наконец готовилась смениться летом – между ними стирались границы, а молодая зелень все еще хранила свежесть, словно кто-то каждый день тоже протирал ее заботливой рукой. Это потом пылевые бури и смог сделают свое дело, но пока каждое утро было чистым и свежим, как детство.

Ынби влетела в кофейню, чьи булочки с кремом ждало гораздо больше людей, чем выстроилось в очередь. Спасибо приложению, которое помогало делать заказ еще дома, а господин Ким потом всегда удивлялся, как она быстро возвращается к фонтану, где он любил посидеть, пока принц Кап вел себя совсем не по-королевски, гоняя голубей. Вроде только пронеслась мимо – и вот уже в его руках теплая булочка, как в Кванджу…

– Это потому что я очень быстрая! – сказала Ынби, почесав принца Капа за ухом. – Как родилась, так сразу и побежала. Верите?

– Верю. Однажды ты выиграешь Олимпийские игры, девочка! А я буду болеть за тебя и хвастаться, что помогал тебя тренировать!

– Обязательно, дедушка! – крикнула Ынби вместо прощания. – Когда появится новый вид спорта – бег со скрипкой!

Музыку Ынби выбрала еще в детстве. В школе был оркестр, где каждый мог попробовать свои силы, и мама, всегда восхищавшаяся игрой Цзи Донг Сэм, которая объехала со скрипкой весь мир, сказала:

– Музыка обязательно приведет тебя к успеху. Ты же хочешь стать известной и богатой?

Ынби была только за, а уж то, как родители радовались, когда ее приняли в основной состав и позволили солировать с парой композиций на одном из годовых концертов, убедило, что скрипка поддается ее рукам так же хорошо, как и любимый бег, который был буквально создан для ее ног. Играть и бежать она, конечно, не пробовала, но ведь даже диетологи говорили, что раздельное питание только улучшает качество жизни. Раздельные увлечения умножали радость Ынби на два, так что отказываться от чего-то одного в пользу другого или смешивать их из жадности было нельзя.

Вспомнив, как собиралась отомстить Иджуну, Ынби с легкостью увеличила скорость и влетела на свой этаж на четыре минуты раньше, чем обычно. Папа, должно быть, уже приготовил завтрак, но сперва нужно было заглянуть к соседям и исполнить свой хитрый план. Тем более что бумажный пакет от булочки с кремом, который она позаимствовала у господина Кима, теперь хранил маленький подарочек от его питомца.

То, что надо, – от одного засранца другому засранцу!

– Ынби, что-то случилось? – дверь открыла госпожа Пак. Она собиралась на работу в магазин, но успела накрасить только один глаз. – С отцом все хорошо?

– Да, не беспокойтесь! – Ынби поклонилась и вошла, замявшись на пороге. – Пробегала мимо кофейни и решила принести вам булочек! Вот! – Она протянула другой пакет, в котором действительно лежало сдобное угощение. – Вы всегда так добры к нам, а суп с гребешками, который вы передали на прошлой неделе, был просто объеденьем!

– Моя девочка, – умилилась госпожа Пак, принимая пакет. – Подожди-подожди, я сейчас заверну тебе кое-что для отца.

– Не может быть…

– Да-да, я приготовила тушеную говядину, он же ее так любит!

– Вы слишком добры, госпожа Пак!

Пока щедрая хозяйка бросилась на кухню, Ынби осмотрелась, пытаясь подметить, куда лучше выложить подарочек для ее нерадивого сыночка-бездельника. Тапок, в которых он обычно шаркал на балкончик и обратно, нигде не было видно, но, к счастью, кроссовки стояли на месте. Да, именно так она и поступит. Зачем ему спортивная обувь, если его легкие 24 на 7 забиваются гадостью, которая вызывает одышку и кашель? Правильно, незачем…

– Вот, держи, – вручила госпожа Пак Ынби тарелку, полную вкуснейшей говядины с овощами. – Хорошенько покушайте! А то ты такая худенькая, как только ветром не сносит!

– Спасибо!

Он будет в ярости, так что стоит ожидать ответной диверсии, но Ынби было не привыкать справляться с капризными и плохо воспитанными детьми. Их всегда можно было поставить в угол или запретить сладкое. А Иджун просто жить не мог без того, чтобы выпросить у нее что-нибудь…

Первое гневное сообщение она получила уже в консерватории, когда после пары взяла телефон, а там ленту чата разорвал ор. Даже не став читать, Ынби погасила экран и побежала на перерыв, чтобы получить очередной стаканчик с кофе и именем, выведенным на его боку. Нарисует ли Джихёк на нем сердечко?

Не нарисовал. Но вручив капучино, Джихёк сказал смущенно, что теперь собирается провожать ее после занятий каждый день. Ынби ничего не ответила, но, едва уняв бешеное сердцебиение, мысленно перевернула страницу и записала на чистом листе, который представлял новый период в ее жизни: «Встречаемся».

Встречаемся! А-а-а!

Но это дело пришлось отложить, потому что после пар Ынби наткнулась во дворе консерватории не на Джихёка, а на Иджуна. Он напялил на себя кожаную куртку, громоздкие ботинки и стоял прямо у лестницы, засунув большие пальцы рук в карманы джинсов. Взлохмаченный и хмурый, каким обычно был, когда плохо себя чувствовал после попойки с друзьями. С сигаретой за ухом, которая не просто сигнализировала, что вредная привычка собирается укокошить его лет черед двадцать, а буквально вопила, что прихватит за собой еще и окружающих.

– Ну что, пошли домой, дурашка, – сказал он, угрожающе сплюнув на первую ступеньку, и какие-то спускающиеся рядом с Ынби девчонки, благоразумно отошли в сторону.

Глава 5. Марафон или ничего

Несмотря на то, что появление Иджуна ее взволновало, больше всего Ынби беспокоило, куда подевался Джихёк. На звонки он не отвечал, во дворе его не было, хотя ребят из его оркестра она уже узнавала в толпе: они преспокойно закончили репетицию и разбрелись по своим делам. Он тоже должен был спуститься, хотя бы потому, что Ынби ясно дала понять, во сколько у нее заканчиваются пары. Когда у тебя появилась девушка, такие вещи имеют значение…

– Ты долго будешь высматривать своего хмыря? – недовольно поинтересовался Иджун. Он оперся спиной о перила, вытянул ноги вперед и теперь курил, выпуская дым прямо в спускающуюся по лестнице толпу. – Нам пора идти.

– Фу, прекрати, – поморщилась Ынби и кашлянула. – Здесь вообще-то приличное место. Посмотри, никто так бесцеремонно себя не ведет.

– Ну да, я вижу, – он проводил глазами чьи-то длинные ноги, – скукота.

– Ну где же он? – Ынби покрутилась, пытаясь высмотреть голубую рубашку Джихёка, которая сегодня так удачно подходила ее свитеру в голубу полоску. Ынби прихватила его в последний момент, а оказалось – очень удачно. После обеда ее трижды спросили, не парочка ли они…

– Он же сказал тебе вчера, что не хочет больше общаться, – напомнил Иджун. – У тебя что, память, как у золотой рыбки? Как ты вообще школу закончила, дурашка?

– Что?! Ай… – Ынби спрятала телефон в рюкзак.

Торчать на виду у всех с этим недоразвитым было еще хуже, чем показывать, как она расстроена из-за Джихёка. Она и так чувствовала к себе повышенное внимание на фоне их начавшихся отношений – все-таки он был популярен среди студенток. Однако среди тех, кто восхищался тем, как ей удалось заполучить такого парня, наверняка скрывались и те, кто этому очень завидовал. А тут еще и Иджун снова смачно сплюнул кому-то под ноги…

– Все, пошли, – не выдержала она и схватила его за рукав. – Вот же привязался… И вообще, ученые уже давно доказали, что рыбы способны запоминать гораздо больше, чем три секунды, так что твои оскорбления немного устарели. Может, придумаешь новые?

– Не волнуйся, появится твой хмырь – появятся и оскорбления.

– Ой, как страшно.

Вообще, живя на одном этаже, они довольно часто ходили вместе домой после школы. И хоть у Ынби в расписании были указаны репетиции, а в расписании Иджуна на эти часы планов никаких не имелось, он часто оставался после уроков в качестве наказания. И тогда дорога домой становилась то странно короткой, то странно длинной – в зависимости от того, в состоянии войны они находились или мира.

Но Ынби знала, как избавиться от компании Иджуна поскорей: нужно было начать проверять его знания по какому-нибудь предмету – как он тогда бесился. Только школьные времена остались позади, а новых способов у в запасе у нее не появилось. Да и за несколько месяцев, которые прошли с выпускного, Ынби успела отвыкнуть от его компании.

Разве он одевался так мрачно и по-хулигански раньше? Разве выглядел таким опасным и взрослым одновременно? Разве хмурился, когда поглядывал на нее сбоку?

Ну да. Если бы кто-то подкинул ей в кроссовок собачье дерьмо, она бы тоже затаила обиду.

– Не жарко? – Ынби не смогла удержаться от того, чтобы его не подначить. – Не по погоде ботинки что-то.

– В самый раз.

Иджун как раз докурил сигарету и, воровато оглянувшись, закинул окурок в ближайший куст. Наверняка специально, потому что знал, как это бесит Ынби. Вот чем трудны их соседские взаимоотношения – они оба были прекрасно осведомлены обо всех больных мозолях, на которые лучше не наступать, и постоянно наступали на них из вредности.

– Пошли, – он пихнул ее плечом в сторону круглосуточного магазина, – купишь мне поесть, иначе меня будет тошнить.

– А может, просто бросить курить? И, заметь, не в куст, – съязвила Ынби, но он уже открыл дверь, звякнувшую колокольчиком, и новым толчком втиснул их обоих внутрь. – Классная экономия получится.

– Зачем мне экономить твои деньги? – уставился он на нее в упор. – Ты теперь должна мне за испорченные кроссовки столько, что будешь кормить меня до самого Рождества. А там, Санта-Клаус посмотрит, была ли ты в этом году хорошей девочкой…

– Не буду я тебя кормить, ты же прожорливый, как саранча! – возмутилась Ынби, только он уже повысил голос, делая заказ на кассе. Как всегда, когда хотел показать, что ему плевать на ее слова.

– Это в первый и последний раз, – предупредила Ынби, доставая кошелек из рюкзака (Джихёк так и не написал, хнык…) – И только из большой жалости. Но завтра не смей заявляться ко мне в консерваторию, иначе я пожалуюсь своему парню.

– Да он же тощий, как твоя палка для скрипки.

– Это смычок.

– Все равно, я же его пополам согну.

Иджун ловко распаковал одну за другой две коробки с лапшой, покрошил сыр, добавил специи, зелень и соус и загрузил каждую в микроволновку – на это ушло секунд десять, не больше. Но Ынби, хоть и была раздражена, отметила, что сделал он это так, как любит именно она. Конечно, за ее-то деньги.

– Я серьезно, Иджун, больше не приходи. Мне хватает видеть твою физиономию всего раз в день. Больше – боюсь, не выдержу такого счастья.

– Очень жаль. – Микроволновки дзынькнули почти одновременно, и он достал две порции лапши, от аромата которой у Ынби непроизвольно заурчало в желудке. – Потому что теперь мы будем видеться очень часто – есть-то я хочу каждый день, сечешь?

– Давай скорее палочки! – Ынби закинула рюкзак на стол и прикрыла на мгновение веки, как будто так запах чувствовался острее. – Как же это вкусно!

– Вот еще, хочешь есть – иди и купи себе сама, – он хлопнул ее по руке, и Ынби в изумлении открыла глаза. – Не смотри на меня так, словно я тебя обокрал. Ты хоть знаешь, сколько стоили мои кроссовки? Испорченные носки я, так уж и быть, тебе прощаю.

Все ясно. Вот же придурок бесячий!

– И вообще, – заявил он с набитым ртом, – скажи спасибо, что я не требую у тебя купить мне новую обувь, хотя мог бы. Считай, что я открыл тебе выгодную кредитную линию. Выгодную – потому что без процентов.

Вот ведь попала. Надо было не спешить, а дождаться удобного момента, когда он вылезет из своих тапок. Ходил же он тусоваться с дружками. Да и с девушкой своей вряд ли обжимался в подъезде не при параде. Вместо этого Ынби наплевала на все правила подачи мести к столу: вынула ее прямо из духовки – горяченькой – и сама же обожглась. А если госпожа Пак узнает, по чьей вине ее оболтус лишился кроссовок, или папа… стыда потом не оберешься.

– Слушай, Иджун, – сказала она, придвигаясь. Он глянул на нее из-под челки, не забывая при этом энергично жевать. – Может, мы все-таки договоримся, а? Мы же никогда не бросали друг друга в беде раньше.

Кажется, задумался…

Иджун откинулся на спинку стула и посмотрела за окно. Мимо прошла какая-то парочка, потом аджосси – толкая перед собой тележку, наполненную коробками. Снова какой-то парень… Завис он, что ли?

– Хорошо. – Иджун наконец перевел на нее взгляд. – Я, знаешь ли, тоже не горю желанием таскаться к тебе каждый день, даже ради классных обедов. Это же двенадцать остановок на автобусе! Парня лучше своего корми, хотя это ему вряд ли поможет.

– Говори, – выдохнула Ынби.

Он порылся в кармане, положил на стол сложенный в несколько раз лист бумаги и подтолкнул его к Ынби. Внутри оказалась афиша, которую она уже много раз видела висящей на остановках, в магазинах и на рекламных стендах. Афиша городского марафона по бегу – события, в котором она мечтала участвовать, да жаль оно приходилось как раз на день, когда в консерватории устраивали первый концерт в сезоне. Концерт, который ей никак нельзя было пропустить.

– Хочу его выиграть, – заявил Иджун. – Найти применение ногам, как ты посоветовала. Осталось всего неделя, так что тебе нужно хорошенько постараться, чтобы подготовить меня к нему. Справишься – и я забуду про кроссовки.

Глава 6. Веселая игра

Казалось, все это сон, поэтому, проснувшись утром, Ынби поскорее забыла обо всех дурацких событиях, что произошли с ней за день. Мало ли что могло ей присниться. После поступления в консерваторию ее неделю преследовали вступительные экзамены, и каждое утро Ынби переживала, что плохо справилась и теперь вынуждена будет устроиться на работу в доставку пиццы. Только пробежка возвращала в сердце радость от осознания, что реальность давно уже перешагнула этот шаг – она студентка!

Но когда на лестничной площадке ее встретил хмурый спросонья Иджун, шестеренки в мозгу закрутились в обратную сторону. Что он там говорил вчера? Подготовить его к городскому марафону?

– И учти, если я проиграю, тебе все равно придется раскошелиться, – ткнул он в нее пальцем. – Ради такого я найду в себе силы приезжать в твою консерваторию хоть два раза в день. Сечешь?

Ынби остановилась посреди коридора с кроссовками в руках, пытаясь переварить развернувшуюся перед глазами картину. Он действительно встал в такую рань. И даже прилично оделся – натянул незнакомый спортивный костюм, настолько новенький, как будто купил его накануне, сразу как решил стать чемпионом по игре на ее несчастных нервах. Темные пряди спадали на лоб, пряча его взгляд, но Ынби готова была поклясться, что он был доволен. Ее шоком и перспективой занять свои бесполезные будни веселой игрой, в которой ей ни за что не выиграть.

– Ну так мы начинаем или так и будем пялиться друг на друга? – спросил Иджун, не вынимая рук из карманов. – Или это у тебя ритуал такой, дурашка?

Точно! Ынби перевела взгляд на его ноги, чтобы поймать хоть на чем-нибудь, что спасет от обещания, которое ей ни за что не хотелось выполнять. Но Иджун был обут в знакомые еще со школьных времен кроссовки, которые разрисовал маркером, когда до экзаменов оставалось всего ничего, – просто чтобы выпендриться. На левом красовалась зубастая морда, а на правом – цитата из какой-то песни. Ынби не была сильна в современных исполнителях.

– Что? – Он проследил за ее взглядом. – Видишь, как мне приходится страдать из-за твоей глупости? Я хотел забросить эти кроссовки на крышу, а теперь должен ходить в этом рванье.

– Давай я просто отдам тебе свои, – предложила Ынби и даже протянула свою единственную пару спортивной обуви, которая, между прочим, пережила старшую школу в гораздо более приличном виде.

– И как я должен в них влезть? – осведомился Иджун. – У тебя же лапка, как у цыпленка.

– Проехали. – Ынби обулась и набросила капюшон на голову, чтобы хоть как-то закрыться от насмешливого взгляда, в котором прекрасно читалось понимание, что ей некуда деваться. – Можешь бежать вместе со мной – у нас свободная страна. Но учти, если отстанешь – ждать не буду. Мне на пары через полчаса… ай, через двадцать пять минут.

Госпожа Чан очень удивилась, когда мимо балкончика на этот раз пробежали сразу две фигуры, при этом всегда радостная Ынби ограничилась коротким поклоном:

– Доброе утро!

А вторая иронично отсалютовала, не сказав ни слова.

– Ынби? – позвала госпожа Чан, пытаясь разглядеть с балкона, куда эти двое направляются, но оба быстро скрылись за углом.

Все этим утром было странным. Даже погода, словно отражая настроение Ынби, решила не заморачиваться с красками и напустила на Сеул побольше облаков. Они отбрасывали тень на улицы, а зелень с каждым порывом ветра указывала на юг, как сломавшийся компас. У Ынби еще была надежда, что Иджун передумает, устанет – в школе они занимались физкультурой раздельно, и она не знала, насколько наплевательски он относился к этим урокам, – но вот они прошли половину маршрута, а он все не отставал. И даже когда Ынби решила срезать часть маршрута: перемахнула через скамейку и пронеслась стрелой по газону, – Иджун все равно дышал в спину.

– Лим Ынби! – помахал господин Ким кепкой. Седые волосы его от ветра встали, как гребень у попугая какаду. – Эгей! Ты сегодня с другом!

Пришлось остановиться, потому что принц Кап, как специально, бросился к ее ногам с лаем. Обычно так он реагировал только на то, что можно схватить и укусить – например, на свернутую в рулон газету. Ынби такого внимания обычно не удостаивалась, а тут он как с цепи сорвался.

– Доброго вам дня, дедушка!.. Хороший песик, хороший! – Она заплясала на месте.

– Ты умудряешься раздражать даже собак, – сказал Иджун. Но господину Киму, который пристально его разглядывал, он все-таки поклонился.

– Это твой парень, девочка? – спросил старик. – Выглядит крепким.

– Что вы, дедушка! – Ынби хлопнула Иджуна по плечу и расхохоталась, правда, не так весело, как обычно. – Ну вы скажете! Парень! Эта мелочь – всего лишь мой бывший одноклассник, так что вы не смотрите на его рост – динозавры тоже были большими, а вот тут, – она показала на его лоб, – у них помещался всего лишь грецкий орех.

– Ага, – Иджун перехватил ее руку, а другой притянул к себе за шею. – У нас, динозавров, разговор короткий, – он укусил ее за капюшон, – так что хорошенько запомните эту дурашку – через неделю вы ее не узнаете.

– О… – только и смог выдавить из себя господин Ким.

До кофейни они добежали уже легкой трусцой – Ынби смирилась, что впервые за все время учебы в консерватории, ей придется начать день с раздражения. Мышцы ныли, но скорее от того, что их так и не нагрузили работой по-настоящему, хотя – Ынби призналась себе – Иджун был не настолько плох в спорте, как она полагала. От долгого лежания на диване он должен был заплыть жиром, но вместо этого, одолев милю, даже не запыхался. Вот она несправедливость, о которой она читала в Интернете, но доказательство видела впервые: парням не нужно даже стараться, чтобы быть привлекательными. Встал, умылся, можно даже не причесываться – и готов, заверните.

А Иджуна почему-то считали привлекательным, хотя бы его пресловутая девушка, о которой Ынби знала только то, что она тоже никуда после школы не поступила.

– Купи мне булочку с кремом, – заявил этот паршивец, когда Ынби, как обычно, получила на кассе свой заказ. Кассир любезно написал на нем пожелание доброго утра, и именно в тот день, когда оно было совсем не добрым. – Вчерашние булочки были такими вкусными.

– Вот еще, – фыркнула она. – Чтобы съесть вкусняшку, нужно сперва потрудиться. А ты даже не вспотел. Как ты вообще собираешься участвовать в марафоне? До первой кафешки?

– До первой кафешки, – передразнил он ее и разыграл комбинацию, как в баскетболе, чтобы выдернуть бумажный пакет из рук. – Так уж и быть, я прощаю тебе твое скотское отношение ко мне, потому что эти булочки просто отпад.

– Ужас, – сказала она, глядя, как он запихивает в рот одну целиком, и сахарная пудра оставляет на его щеках усы. – Эту булочку, между прочим, я собиралась съесть на завтрак.

– У тефя офрефеленно есть фкус. – Дожевав, он вытер губы рукавом. – Конечно, во всем, что не касается парней.

– Началось, – закатила она глаза. – Ты что-то имеешь против Джихёка? Между прочим, он один из самых успешных студентов у нас в консерватории. Умный, талантливый, красивый и…

– Не ценишь ты себя, дурашка, совсем не ценишь. Где он был вчера, когда я провожал тебя до дома?

– Что? – От изумления Ынби запнулась и едва не полетела носом вперед – спасло только то, что Иджун обладал хорошей реакцией: он больно подхватил ее за локоть и удержал на месте. Вот и за что ему говорить спасибо? За заботу? А лицо от самодовольства не треснет?

Честно говоря, ее тоже задело то, как Джихёк вчера пропал, но ведь вечером все разрешилось – он позвонил и долго извинялся за то, что задержался на кафедре. Как дирижер основного оркестра, он имел не только привилегии, но и кучу обязанностей. Например, держать телефон выключенным не только на репетиции. Ынби согласилась со всем, что он сказал, поэтому Иджуну совершенно не обязательно было напоминать, сколько раз она вчера безуспешно проверила, не пришло ли от него хоть одно сообщение.

Да и разве Иджун провожал ее до дома?

– Знаешь что, – выдернула она локоть и остановилась прямо посреди дороги. Они замерли друг напротив друга, как два тореадора, которые не смогли договориться, кто из них будет изображать быка. – Ты просто… просто…

– Просто – что? – Он медленно приблизился, и Ынби заметила, как уголок его губ, все еще вымазанный в сахарной пудре, подрагивает. – Ну, давай, расскажи мне.

– Свинья. – Она не выдержала: потянулась и своим рукавом стерла пятно. Этот парень просто невыносим.

Брови Иджуна изогнулись, а губы расплылись в загадочной, не предвещающей ничего хорошего улыбке.

– Так бы и стоял тут с тобой, – сказал этот мерзавец. – Да жаль, что ты в свою консерваторию опаздываешь, дурашка.

Ынби похолодела. Сверившись с часами, она обнаружила, что ее автобус ушел пять минут назад.

Глава 7. Не встречайся с ним!

Жизнь Ынби вернулась в свое русло только к обеду. И дело было даже не в том, что она безуспешно пыталась догнать ее, свернувшую пару раз не туда, а в раздражении, которое поселилось по пути внутри – где-то около солнечного сплетения. Автобус ушел, осталась без завтрака, надела рубашку задом наперед, а еще – что было совершенно немыслимо – натерла любимыми кроссовками левую пятку! Все это можно было пережить, ведь, в сущности, это не изменило ее саму (даже преподаватель не сделал замечания из-за опоздания), но раздражение продолжало облеплять внутренности, словно их завязали в пакет и оставили тухнуть на солнце. Другой на ее месте решил бы, что во всем виноват Иджун, но Ынби была слишком умна, чтобы смотреть на окружающий мир сквозь настолько маленькую щелочку.

Виновата была она сама, позволившая Иджуну выбить себя из колеи. Поэтому нужно было просто выкинуть его из головы. И приложить к ней айс-латте, который Джихёк вручил ей на перерыве. На этот раз на нем наконец красовалось заветное сердечко, отчего подружки без всякого стеснения громко запищали.

С Джихёком, который взял ее за руку и буквально втиснул обратно в радостное настроение, мир сразу стал таким, каким Ынби его знала – ярким и солнечным.

– Идите, девочки, я вас потом догоню, – сказала она, зажмуриваясь, и подружки опять издали хоровой писк.

– Кошмар, – пожаловалась она Джихёку, – чувствую себя дирижером курятника.

– А у нас, оказывается, гораздо больше общего, чем я думал, – улыбнулся он. – Только мои знают, что пищать бесполезно – со мной лучше не спорить.

– Ну неправда, – хлопнула она его по руке, чтобы он снова провернул тот милый приемчик. И Джихёк не разочаровал, когда тут же переплел их пальцы. – Я видела, как ты работаешь – настоящий профессионал, которого можно слушать часами.

– Это я просто сдерживался, потому что не хотел тебя напугать. А на самом деле меня считают таким же жестким и строгим, как профессора Джа, только я посимпатичней. Ну оно и понятно: мне же не семьдесят.

– Какой ты очаровательный, когда пытаешься меня убедить…

Буэ, Иджуна точно вырвало бы от такого – с этой мыслью Ынби сказала Джихёку «да» на все его предложения: перекусить в кафешке – да, сходить на свидание – да, вернуться домой затемно – да, да, да! Этот день определенно был отличным!

Даже на репетиции, которая затянулась на лишний час, потому что на концерте все хотели показать, как много добились за два месяца, все прошло лучше, чем обычно: никто не спешил и не сбивался, и дирижер сказал, что из их оркестра однажды сможет что-то получиться. На языке преподавателей это означало, что они потрудились на славу.

– Представляешь, у меня так гудят пальцы, как будто музыка все еще звучит где-то внутри меня, – сказала она Джихёку, который ждал ее за дверями аудитории. После вчерашнего прокола он явно хотел загладить вину, хотя Ынби и сказала «ничего». Она читала в Интернете, что это называется «работать над отношениями» и теперь радовалась тому, что все идет, как по чек-листу для идеальных парочек. – Хочешь почувствовать?

Она прикоснулась ладонью к его лицу и замерла, ощущая, как по ее собственной коже начинают бежать мурашки. Это было волшебно.

– Ты хоть представляешь, какая ты сейчас красивая? – спросил Джихёк, и Ынби едва сама не издала позорный писк.

Целуясь с Джихёком под деревьями, которыми была утыкана улочка, ведущая к дому, Ынби думала только о том, что все по-настоящему. Она будто катилась на велосипеде с горы, и никому не нужно было ее придерживать. Эти поцелуи были долгими, влажными, лишающими воздуха, и никто не посмел бы сейчас назвать кого-то из них долбоящером, который умеет только клевать на прощание. Они вообще не собирались прощаться, по крайней мере, пока не отметятся под каждой кроной, скрывающей их от глаз, которые могли наблюдать с балкончика.

Впрочем, Иджун наблюдал не с балкончика. Он стоял посреди тротуара и дымил своей сигаретой, совершенно не стесняясь редких прохожих. И уж тем более не стесняясь совсем потерявшей голову Ынби.

– Нет, – едва слышно простонала она, когда он в своей излюбленной манере запустил окурок прямо им под ноги. – Сгинь, призрак! Сгинь!

– Что? – пробормотал Джихёк. – Что случилось?

– Случилось то, что я сегодня еще никому не успел начистить морду, а тут такой подходящий экземпляр, – вызывающе отозвался Иджун, делая шаг в их сторону. – Ты как предпочитаешь – по правой щеке или по левой?

– Не смей, – высунулась Ынби, машинально прикрывая собой Джихёка, хотя он все равно возвышался над ней на целую голову. Тонкий и изящный, как смычок… Ынби помотала головой, отгоняя оскорбительное сравнение. – Это просто местный дурачок, – сказала она за плечо. – Мается от безделья днями, потому что на работу не берут… Ведь, даже чтобы разносить пиццу, нужно иметь в голове больше, чем пару извилин, да, Иджун?

– Совершенно верно, дурашка. – Иджун опять сплюнул, словно это была не просто плохая привычка, а подсмотренный у собак способ метить территорию. – Так что пусть твой хмырь валит отсюда, пока я не применил обе свои извилины, чтобы больше он никогда не смог здесь появиться. И поскорей.

– Подожди-ка. – Джихёк аккуратно переставил Ынби с одного места на другое, чтобы оказаться перед Иджуном лицом к лицу, и у нее чуть сердце не запрыгало по тротуару.

Ни за одного, ни за второго она не смогла бы поручиться, потому что первого знала практически всю свою сознательную жизнь и самолично наблюдала последствия его вспыльчивого характера, а второй слишком быстро перешел в статус парня и по-прежнему оставался темной лошадкой – вдруг он тоже из тех, на кого находит желание сделать глупость?.. Не-е-ет, Джихёк не мог быть таким поверхностным. Он же стоял на одном уровне с преподавательским составом консерватории, а туда входили сплошь профессора и кандидаты наук. Это была следующая стадия после Человека умного.

И Джихёк не разочаровал, потому что протянул Иджуну руку ладонью вверх.

– Думаю, возникло небольшое недопонимание, – дружелюбно сказал он. – Меня зовут Чон Джихёк, и я парень Ынби, с которой, я так понимаю, вы хорошо знакомы.

Вообще-то было бы вежливо ответить рукопожатием на рукопожатие, но явно не для Иджуна, потому что он посмотрел на протянутую ладонь, как на палку, которую ему предложили погрызть. А Джихёк ещё добавил:

– Спешу заверить, что не имею намерений навредить ей, мы просто… прогуливаемся.

Ынби закрыла глаза, потому что, в отличие от Джихёка, понимала, что означает хмурый взгляд, в котором просто не могло появиться понимание.

– Две минуты, Ынби, – проскрипел Иджун, отступая назад, но все еще продолжая излучать угрозу. – Иначе потом я сам покажу, в какую сторону нужно прогуляться твоему парню. И сегодня, и завтра, и всегда.

– Да уж, неспокойный у вас райончик, – выдохнул Джихёк, когда Иджун окончательно скрылся в тени дома. – Я думал, такие остались только на окраинах. У тебя будут теперь проблемы?

Он обхватил ее за плечи и легонько встряхнул.

– Что ты, – кисло сказала Ынби. Иджун не мог доставить ей проблем, даже когда очень старался, а вот насчет Джихёка она сомневалась. Как вообще можно было не взлюбить такого милого и доброго парня? Ынби выдохнула и попыталась спрятать свое разочарование за привычной улыбкой. – Все будет хорошо, правда. Давай завтра об этом поговорим, уже действительно очень поздно.

– Договорились. – Он чмокнул ее в нос. – Завтра день медового рафа.

Когда Иджун встретил Ынби через шагов десять, он первым делом опошлил именно эту дорогую для нее особенность первых настоящих отношений.

– Завтра день медового рафа, – передразнил он, – и у кого-то слипнется задница.

– Да иди ты! – в сердцах стукнула она его по плечу. – Что ты за придурок такой? Заняться больше нечем? Лучше бы ты за своей девушкой ходил и подслушивал – может, она тоже считает тебя идиотом, только стесняется признаться?

Он выдержал еще один удар, даже не вынув руки из карманов, и Ынби поймала на себе раздраженный, даже злой взгляд. Как будто он не шутил, как обычно, чтобы побесить ее, а бесился сам, на самом деле.

– Какая только муха тебя укусила?.. Ай, да какая разница. – Она подтянула рюкзак на плече, прижала футляр со скрипкой к груди и зашагала к дому. Еще переживать из-за него – очень надо.

– Не встречайся с ним, Ынби! – догнал ее хриплый голос. – Слышишь? Не встречайся!

– А то что? – хмуро поинтересовалась она, не останавливаясь. – Прибьешь?

– Нет, уведу.

Глава 8. То, что слаще медового рафа

Отец загнал ужинать их обоих, поэтому поругаться еще и в подъезде не получилось. У него был выходной, поэтому стол ломился от еды – все, чтобы порадовать любимую дочку, которая задерживается в консерватории до самой ночи.

Ынби бросила на Иджуна предупреждающий взгляд, предвидя, что он может ляпнуть, чтобы смутить ее еще сильнее. Но он только усмехнулся, явно приберегая новость о появлении в ее жизни еще одного мужчины, кроме отца, для более подходящего случая. Может, даже шантажировать начнет – от него можно было ожидать чего угодно, но Ынби сейчас не рискнула бы даже пнуть его под столом.

– Хорошо, что ты провожаешь ее домой, Иджун, – сказал довольный отец, подкладывая соседу на тарелку еще один кусочек мяса. – Не хочу, чтобы Ынби ходила так поздно одна – время слишком неспокойное.

– Ну что ты, папа, – возмутилась Ынби. – Еще даже одиннадцати нет. Да и когда у нас в районе в последний раз водились хулиганы?

Второй многозначительный взгляд полетел в Иджуна, на этот раз как пущенный в цель дротик.

– Все верно, – заявил он, отбив невидимый снаряд ответным издевательским взглядом. – Но вы можете не волноваться – в ближайшую неделю Ынби грозит разве что растяжение мышц. Потому что она взялась тренировать меня для городского марафона по бегу. Слышали о таком?

Папа оценил, в отличие от Ынби, которой не полез в горло очередной кусок.

– Да это же отлично, – воскликнул он, откладывая палочки. – За это надо выпить… И не смотри на меня так, дочь, вы оба уже совершеннолетние! Как будто я не знаю, что делаю!

Ынби тоскливо проследила взглядом за тем, как он достает из своих запасов три бутылочки соджу и выставляет их на стол, словно секретный ингредиент, который должен придать ужину особый привкус. Такой же привкус был у отчаяния.

– Вообще-то, – потыкала она рис палочками, – будем честны – Иджуну вряд ли светит победить в чем-то настолько крупном, как городской марафон. Придется бежать не меньше четырех часов без остановки, а к такому за неделю не подготовиться. Даже мне было бы сложно выдержать такой забег, а я бегаю каждое утро.

– Не обращай внимания на нее, Иджун, – прокряхтел отец, приобнимая его за плечи. Теперь они сидели напротив нее, как команда, сплотившаяся перед лицом противника. – Ынби любит сомневаться в других, но это же не значит, что нужно все бросить и не пытаться.

– Папа, мало проснуться утром и сказать себе: я не пробежать ли мне сорок миль и при этом не сдохнуть. Почитай в Интернете – такие вещи не заканчиваются для человеческого организма хорошо. А если у него начнутся судороги? Если не выдержит сердце?

– Вы правы. – Дзынь! Иджун стукнул бутылкой о бутылку. – Ынби любит сомневаться в других, но больше всего – в себе.

– Это да, – протянул отец. – Она может заставить бегать так, что марафон покажется тебе прогулкой на автобусе. Просто не верит в свои силы. Знаешь, когда она сдавала школьные экзамены, то каждый раз плакала накануне и смотрела вакансии в ближайших пиццериях.

– Папа!

– Не волнуйтесь, что бы Ынби ни говорила, она уже согласилась меня тренировать утром и вечером, так что теперь я в надежных руках.

Вечером?

– Слушай, Иджун, – вышла она его проводить, не желая, чтобы он оставался наедине с ее кроссовками в прихожей. – Давай начистоту: нам нужно пересмотреть условия нашей сделки, потому что ты поставил для меня невыполнимые условия. Я не могу подготовить тебя к марафону, это просто смешно. Ты никогда не сможешь не то, что победить, но даже финишировать!.. И я не готова тратить на тебя столько времени. Ладно еще утро, но вечер!

Папа крутился где-то за дверью, и Ынби потянула Иджуна на этаж ниже, где располагался балкончик. Она толкнула его к стене и скрестила на груди руки.

– Нам нужно найти другой выход из ситуации.

– Ты хочешь, чтобы я освободил тебя от сделки, а ты позволишь себя лапать какому-то хмырю каждый вечер с шести до десяти?

Она глубоко вдохнула и выдохнула, чтобы не сорваться.

– Ты не настолько благороден, я же не дурочка. Но, может, мы договоримся о цене? Я куплю тебе эти чертовы кроссовки, только оставь нас с Джихёком в покое.

– Дурашка, – почти ласково пропел Иджун и приблизился настолько, что, подув, заставил ее закрыть глаза. – Спасибо за предложение, но теперь я хочу победить. Так что жду тебя утром. И если не хочешь опоздать в консерваторию, выходи на полчаса раньше.

Когда он ушел, у Ынби еще долго подкашивались ноги, потому что долгие несколько секунд, пока он пялился на нее так близко, ей казалось, что он ее поцелует.

Утром скрепя сердце она поднялась на полчаса раньше, хотя заснула гораздо позже, чем обычно, промаявшись от непростых мыслей. В конце концов она решила, что каждый сам ответственен за свое здоровье, и, если Иджуну так хочется покалечиться, пусть себе бегает. Может, именно это и позволит ей с ним поквитаться – ученик должен беспрекословно слушаться своего тренера, даже если тот настоящий зверь.

Жаль только, что с Джихёком придется объясняться: он собирался провожать ее каждый вечер, а теперь это время ей придется потратить не на поцелуи, а на словесные баталии. Где бы взять сил?

Но Джихёк проявил себя как настоящий джентльмен: стоило Ынби сделать жалобное выражение лица, и он тут же сказал, что все трудности – это просто ерунда, которая никак не повлияет на его желание держать ее за руку.

– Давай сделаем вид, будто я взяла на передержку злобного питбуля, и теперь мне нужно выгуливать его утром и вечером, иначе он нагадит мне в кроссовки? – сказала она. – Я пообещала, что сделаю вид, будто тренирую его – надо же чем-то занять его ноги. Но после марафона – клянусь – ничто не помешает нам проводить время вместе.

– Ынби, если он так тебя достает, я могу поговорить с ним один на один, – мягко предложил Джихёк, и она с сомнением посмотрела на его тонкие музыкальные пальцы. Она не могла представить, как он выбивает ими из Иджуна извинения, зато легко могла представить обратное.

– Прости, – со вздохом сказала она, – но ты слишком ценен для этого мира. Это займет всего неделю, даже меньше, а после он проиграет свой марафон, и я передам его на передержку какой-нибудь другой дурашке.

Черт, она сказала это слово.

– Хорошо, – согласился Джихёк. – Я подожду. Но обещай, если он сделает что-то, что тебе будет неприятно, ты не будешь молчать.

Ынби задумалась. Этим утром она заставила Иджуна трижды оббежать парк, прежде чем, не прощаясь, взлетела по лестнице, и у него ни разу не было возможности распустить руки. Так что сделать что-то неприятное он мог, только если бы обзавелся дополнительной парой ног, чтобы ее догнать.

– Не волнуйся, – тепло улыбнулась она, вспоминая, каким он был паинькой. – Ничего не случится, я же знаю его с детства. Иджун просто маленький капризный мальчик, которому нечем заняться. Лет пять назад я в два счета обыгрывала его на приставке…

– Не волнуйся, – тепло улыбнулась она, вспоминая, каким он был паинькой. – Ничего не случится, я же знаю его с детства. Иджун просто маленький капризный мальчик, которому нечем заняться. Лет пять назад я в два счета обыгрывала его на приставке…

– Какая же ты дурашка, Ынби, – сказал вечером Иджун, вынырнув из-за дерева, когда она, переодевшись, спустилась во двор и, не найдя никого, попыталась засвистеть. – Неужели ты думаешь, что я похож на собаку?

Она сложила окошко из пальцев и навела его на ухмыляющуюся физиономию:

– Не знаю, не знаю… Можешь полаять, а я сравню?

– Могу только укусить, хочешь?

Он попытался ее схватить, но, наученная годами жизни с ним под боком, Ынби ловко отскочила и показала язык.

– Сперва догони, дурачок.

Он исполнил свою угрозу, когда нагнал ее у фонтана и потащил подальше от фонарей, к деревьям. Там, прижатая спиной к шершавому стволу, от которого одуряюще пахло каким-то цветом, ощущая себя словно во сне, Ынби позволила себя поцеловать. Этот поцелуй не был похож на те, которыми ее увлекал Джихёк. Он был кусающим, жадным и при этом таким сладким, каким не казался на вкус ни один капучино или латте, которые она думала, что любила.

Глава 9. Вареная фасолинка

На утреннюю пробежку Ынби впервые в жизни встала с тягостным нежеланием выходить на улицу в ближайшие лет сто. Такого не было даже в те редкие моменты, когда она простывала, потому что, не глядя на сопли и болящую голову, она все равно испытывала страстное желание размять ноги. Свежий воздух полезен, от дождя и снега можно закрыться капюшоном, а если остаться в постели, то проболеешь еще целую неделю. А Ынби не умела и не любила киснуть от тоски или плохого самочувствия даже один день.

Только почему-то после пробежки, которую ей устроил накануне Иджун, единственное, чего хотелось Ынби, – сделать вид, что ее нет.

Нет. Испарилась. Стерлась об асфальт, когда мчалась домой. Попала во временную воронку и оказалась на другом конце Вселенной без возможности вернуться обратно, и поделом… И в этом она снова чувствовала не его, а свою собственную вину.

Конечно, сама же подначила, а потом не врезала по лицу, хотя умела, а покорно стояла и хлопала ресницами, радуясь, что в вечерней мгле не видно, как пылают ее щеки. Разгорающийся в груди пожар, к счастью, Иджун не заметил бы, даже если бы пошел дальше. При этом бессовестности ему хватило шептать на ухо всякую ерунду, которую нельзя шептать другу детства, даже если от этого зависит твоя жизнь.

От воспоминаний об этих словах, которые засели в Ынби парочкой заноз, затопило такой волной стыда, что она не смогла посмотреть на себя в зеркало и предпочла чистить зубы, отвернувшись к стенке.

А если бы он все-таки пошел дальше? Она действительно продолжила бы стоять, как пришпиленная к подушечке стрекоза, и даже не подумала трепыхаться? Ынби прикусила зубную щетку, а вместе с ней и язык.

– Вот гаденыш, – сплюнула она жгущую губы пену и схватилась за полотенце. – М-м-м…

Больше всего в этой ситуации ей было жалко Джихёка, который написал короткое сообщение, желая увидеться во сне без всяких злобных питбулей и не дождался ответа. Как назло, злые питбули снились ей до самого утра, пугая хриплым лаем, и это было ее наказанием за появившуюся на странице свеженьких, как булочки с кремом, отношений позорной кляксы обмана.

Джихёк… Ынби в третий раз потерла лицо полотенцем, раздражая кожу, чтобы иметь реальную причину, по которой она могла бы быть такой красной, и столько же раз стукнулась лбом в дверь.

– Ынби? – зашаркал за стеной отец. – С тобой все в порядке?

Ну вот, еще и папу разбудила… Совсем спятила.

– Да, я уже выхожу!

Она накинула на голову капюшон, влезла в кроссовки и выскользнула за дверь так тихо, словно тот, кого нельзя было будить, на самом деле жил дальше по этажу. Не вышло, конечно же. Дракон вылез из своей пещеры заранее, чтобы жертва, не доеденная вчера, была употреблена на завтрак.

– Приятного аппетита, – буркнула она, затягивая завязки на капюшоне и перепрыгивая сразу через пару ступенек.

– С удовольствием, дурашка, – сказал он, топая следом. – Ты же красная, как вареная фасолинка.

Еще один лестничный пролет. А впереди три круга по парку, которые желательно закончить без тахикардии и с тем же количеством конечностей, с которыми проснулась.

– Признавайся, наверное, целовалась полночи неизвестно с кем?

– Ага, неизвестно с кем, – фыркнула она себе под нос. – Был бы кто-то стоящий – еще ладно, а так даже припомнить не могу…

– Не можешь? – Он неожиданно легко обогнал ее, подлавливая у самого выхода, и вдавил в стену. Прижался сразу всем телом, останавливая и тут же запуская бешено кружиться окружающий мир. И Ынби, прямо как вчера, поплыла, подхваченная волной мурашек, которую он запустил под кожу, прикусив ее чуть ниже уха. Как будто открыв в себе неизвестную ранее суперспособность, он теперь собирался использовать ее на полную. – Какая же ты врушка, Ынби.

Она не знала, что может так реагировать на прикосновения, но это было скорее неприятным открытием, ведь оно не вписывалось в картину, которую она привыкла считать своей личностью. В ней было место правильным поступкам, а неправильные следовало перешагивать, как серые полоски асфальта на пешеходном переходе. Позволять Иджуну проделывать все эти невероятные штуки языком было очень, очень неправильно, но оттолкнуть его она не могла.

– Прекрати, – с трудом сказала она, пытаясь добавить голосу строгость. – Мы в подъезде, и в любой момент госпожа Чан выйдет поливать свои любимые цветы. Хочешь, чтобы нас кто-то увидел? Совсем головой двинулся?

– В последнее время я все чаще думаю, что да, – признался Иджун и, продолжая упираться руками в стену, все-таки сделал шаг назад. Он глянул на Ынби изучающе, как будто хотел найти ответ на вопрос, который так и не прозвучал.

– Тогда ты больной придурок, и тебе надо лечиться, – огрызнулась она и, проскользнув под его рукой, сильнее потянула вниз завязки от капюшона. – Я взялась тебя тренировать в беге, так бегай, черт тебя побери!

– Не могу, когда ты не стараешься в полную силу.

Он снова обогнал ее и, не напрягаясь, лидировал в этой гонке до самого входа в парк, откуда разбегались в разные стороны дорожки. Вчера Ынби заставила его бежать по самой длинной, но перед этим все-таки свернула на нее сама.

– Чего о тебе не знал, так это того, что ты любишь поддаваться, – подначил он ее, но Ынби действительно бежала медленнее, чем обычно. – Хочешь меня разжалобить, дурашка?

– Я ногу вчера стерла, – нехотя сказала она. – Наверное, это ты меня проклял.

– Может быть, ведь это у меня в кроссовках оказался неприятный сюрприз. Я же не железный.

Ынби перешла на ходьбу, больше не пытаясь скрывать боль, и сразу появилась хромота, о которой она могла позаботиться заранее, если бы не позволила своему мозгу вчера размякнуть, как брошенная в воду губка. Заживляющая мазь, пластырь – и все. Однако беглый взгляд на болящую ногу – и стало ясно, что сегодня Ынби бежать уже некуда. Носок на левой ноге окрасился кровью.

– Только посмей, – пригрозила она на всякий случай Иджуну – он будто примеривался, с какой стороны подойти, чтобы было проще забросить ее на плечо. – Я могу прекрасно дойти до скамейки сама.

– Прости, но у меня всего две извилины, и они уже заняты, – заявил он, подхватывая ее на руки. – Так что не вертись, как угорь, иначе свалишься и снова скажешь, что это я во всем виноват.

Он прошел мимо как минимум десятка скамеек, прежде чем опустил ее на бортик фонтана, и Ынби охнула, когда он стянул с нее обувь сразу вместе с носками.

– М-м, свежее мясо, – изрек он, покрутив ее левую пятку то в одну, то в другую сторону. – Надо жечь.

– Что?

– Прижечь говорю, – улыбнулся он. – Тебе еще меня тренировать, так что нога тебе понадобится.

Он поднялся. Спросил:

– Посидишь тут, пока я сбегаю в аптеку? – и тут же издевательски добавил: – Конечно. Куда ж ты денешься, ведь я заберу твои кроссовки с собой.

Ынби даже не стала возражать, когда он действительно их унес. Ей катастрофически не хватало в его присутствии воздуха, и она не понимала почему, ведь предыдущие десять лет ничто в ней не становилось поперек горла при одном его виде… Боже, они же при любом удобном случае таскались друг к другу в гости, пока не достигли переходного возраста, который вдруг поменял в них настройки и сделал иностранцами, говорящими на разных языках.

Иджун дымил, как печная труба, ругался и постоянно влезал в драки – и Ынби возненавидела каждую из его новых привычек. А еще он все время дразнил ее и, в конце концов, добился того, что она стала пробегать мимо, даже забывая поздороваться.

До тех пор, пока он не просек, что можно использовать ее как бесконечный запас выполненных домашек, которые можно списать, он даже не удосуживался звать ее по имени! Дурашка, то, дурашка, это!

Трястись теперь от того, что он позволил себе распускать руки… Пусть катится этот хренов Пак Иджун туда, куда он регулярно посылал ее катиться в школе!

К его возвращению она была уже готова пойти домой босиком, но он опустился рядом на бортик, выудил из пакета булочку с кремом и ткнул ей под нос со словами:

– Жуй, а то еще орать будешь, ты же девчонка.

Пока Ынби хлопала округлившимися глазами, он ловко полил ее пятку перекисью, смазал заживляющей мазью и приклеил пластырь, не забывая при этом периодически щекотно дуть на рану.

– Вот и все, Лим Ынби, – припечатал он ладонь к пластырю, словно проверял, надежно ли тот держится. – Теперь ты снова можешь пытаться от меня убежать.

– А ты…

– А я тебя все равно догоню, сечешь?

Глава 10. Незаметная эволюция

– Эй, не грусти, – сказал Джихёк по телефону и зашептал, как будто рядом был кто-то, кто мог подслушать разговор: – Я оставил для тебя небольшой сюрприз на подоконнике между этажами… помнишь, я водил тебя туда после репетиции?

– Ага, – вздохнула Ынби, глядя, как девочки, пользуясь передышкой, разминают пальцы и негромко шушукаются. До места, о котором говорил Джихёк нужно было идти минут десять. – Спасибо.

– Я знаю, что ты устала, но успех не приходит к тем, кто не готов чем-то жертвовать. Соберись и сделай все, чтобы сиять на предстоящем концерте.

Преподаватель – высокий молодой мужчина, едва ли старше Джихёка, тем временем вернулся в аудиторию и склонился над нотами, делая пометки.

– Но я хочу сказать, что… – Джихёк опять понизил голос. На заднем фоне послышались разговоры – видимо, он тоже сейчас делал вид, что изучает ноты, пока его подопечные радуются возможности отдохнуть. – …для меня ты сияешь всегда.

– Хорошо, мне уже пора, – поспешила попрощаться Ынби, хотя никто не призывал их вернуться к репетиции. – Сейчас начнем.

– Целую, моя прекрасная скрипачка, хорошего вечера!

И Джихёк отключился, заставив Ынби мысленно взвыть, потому что именно в эту минуту она чувствовала себя совсем не прекрасной скрипачкой, а подлой обманщицей. Ее никто не звал на репетицию, а час назад, когда она пожаловалась Джихёку, что так и не сможет с ним встретиться, сделала это, потому что банально испугалась.

Ынби никогда не бывала в ситуации, когда ей нужно было врать своему парню. Но ведь у нее и парня-то раньше никакого не было, как и близких подружек – таких, чтобы спросить, насколько это плохо и критично для отношений в будущем. Ложь – это ужасно, а как быть с маленькой ложью? А с ложью из страха? Вдруг обнаружилось, что видов этой самой лжи гораздо больше, чем вкусов мороженого в Баскин Роббинсе – и как ей с этим быть?

Телефон снова завибрировал, и Ынби смахнула по экрану пальцем, чтобы прочитать сообщение от Ингука:

«Сегодня пробежка отменяется, хромоножка».

И еще одно:

«Ты рада?»

Не более чем тому факту, что для одного из парней, занимавших ее мысли, она была прекрасной скрипачкой, а для второго – всего лишь хромоножкой. Ну, хоть на один вечер не придется изображать, как будто они бегают ради какого-то марафона. И вообще, стоит проверить, записался ли на него Ингук – не исключено, что он просто морочил ей голову, рассказывая, как собирается победить.

Интересно, на какой вкус потянет эта ложь…

После репетиции Ынби пошла искать обещанный сюрприз, и темные коридоры консерватории привели ее к пустынной лестнице, на которой каждый звук звучал, как эхо. У окна, на котором Джихёк умудрился оставить для нее небольшую картонную коробку с логотипом кофейни, которая располагалась у кампуса, он рассказывал ей о музыке. Как однажды вывел свой оркестр прямо сюда, на ступеньки и заставил играть пятую симфонию Чайковского, чтобы каждый мог почувствовать, какой бывает музыка, когда ее невозможно обуздать.

– Это было наше самое ужасное выступление, – сказал тогда Джихёк. – Но, вернувшись в зал, все мы гораздо больше ценили гармонию, которая у нас к тому времени образовалась.

В тот момент он настолько заворожил Ынби, что она подумала, как однажды будет гордиться знакомством с таким человеком. И не только знакомством – в коробке оказался стаканчик остывшего кофе, на котором было написано «Лим Ынби, которая украла мое сердце». Чон Джихёк был слишком хорош для такой врушки, как она.

Когда Ынби вышла на улицу, время уже перевалило за девять. Никогда еще она не покидала консерваторию так поздно, о чем не преминул сообщить ей Ингук, который вопреки всем ее угрозам снова ждал у подножия лестницы. Он смотрел снизу вверх, как она бесшумно спускается, погруженная в свои мысли, и ждал непонятно чего. По крайней мере, Ынби так и не поняла, был он хмур или просто отчего-то плохо себя чувствовал. Он зачем-то пришел, а ей не хотелось идти домой в одиночку – слишком теплым и красивым был этот вечер.

– Если тебя там держат насильно, просто маякни – и я поставлю тебе на телефон специальную программу.

Смешной.

– У меня в понедельник важный концерт, – сказала она. – Так что репетиции становятся все длиннее, а свободное время – все короче. Тебе не понять, у тебя же нет никаких обязательств.

Он перевесил ее рюкзак себе на плечо, и они зашагали в направлении остановки. Неспешно, как будто было совершенно не важно, успеют ли на какой-то из автобусов.

– Почему же нет обязательств, есть. Встречать тебя, например. Я же обещал твоему папе, что присмотрю, чтобы ты не влипла в какие-нибудь неприятности.

– Давай начистоту, единственная неприятность в моей жизни – это ты.

Он усмехнулся:

– Разве? А врать своему хмырю, что любишь кофе, хотя на самом деле терпеть не можешь все, что крепче обычной воды, – это как? Ты же сама нарываешься.

Ынби посмотрела на стаканчик, который все еще несла, как букет цветов, прижимая к себе. Ингук, конечно же, успел прочитать, что написано на его боку, так что прятать было бессмысленно. Но она действительно так и не попробовала кофе на вкус, чтобы узнать, какой из его видов на этот раз купил для нее Джихёк. С молоком? Раф? Латте маккиато? Каждый стаканчик будто что-то значил на одном ему известном языке, а Ынби не понимала что. Она даже в цветах не разбиралась, так что дари он ей букеты, она все равно ждала бы записки с сердечком.

Нет, она любила кофе, просто пить не хотелось. А стаканчик… он был слишком красивым, чтобы просто взять его и выбросить.

– Глупости, – сказала она. – Это было так давно, все уже сто раз поменялось. Разве у тебя не так?

Он не ответил, вместо этого сделал вид, будто заметил подъезжающий к остановке автобус, и Ынби опять поверила. Но только она повернула голову, как стаканчик ловко перекочевал в руки к Ингуку, а потом – в ближайшую мусорку.

– Нечего таскать всякую дрянь, – заявил он как ни в чем не бывало. – Еще устанешь.

– Слушай, ты всегда был таким наглым или у тебя обострение?

– У меня Ынби-стрение, – он переплел их пальцы и потянул в сторону от дороги, – пошли гулять, раз ты сегодня такая милашка. Давно хотел вытащить тебя куда-нибудь.

Его рука была крепкой и шершавой, как необработанный камень, пролежавший весь день на солнце. И Ынби прислушалась к себе, стараясь уловить чувство, которое шевельнулось в груди, тронутое этим теплым касанием. С Джихёком она словно всегда ходила по красной дорожке – на них обращали внимание, подходили что-нибудь спросить или разглядывали издалека, но обязательно реагировали, как будто он был коронованной особой, а она с его легкой подачи получила почетный титул. Быть девушкой самого Чон Джихёка было волнительно. Но с Ингуком все ощущалось совсем по-другому, потому что он держал ее так, словно в любой момент под ноги им мог выскочить бешеный крокодил и попытаться напасть. «Дурачок, – подумала Ынби. – Меня же не нужно спасать». Однако, что ни говори, чувствовать себя не приложением, а наградой ей все-таки было приятно.

– Что я слышу, – поддразнила она его, – неужели за последние десять лет я наконец эволюционировала из дурашки в милашку?

– Эволюционируешь в мою девушку? – глянул он на нее, и то, что тихонько трепыхалось внутри, вдруг издало вскрик, как струна, которой коснулся смычок начинающего музыканта.

Ынби едва не потеряла дар речи, но вовремя вспомнила, что он постоянно врал, когда чуял, где можно поживиться. Он мог просто играть, потому что заскучал по прежним временам, когда они были друзьями. Но влезть обратно в детские отношения невозможно – размер не тот. Их прежних отделяли друг от друга годы и годы, чтобы поверить в возможность все вернуть назад.

– Только не говори, что ты влюбился, Ингук, – сказала она, радуясь, что они подошли к реке и от воды вместе с ветром пришла прохлада. Она вовремя охладила голову. – Потому что я ни за что тебе не поверю.

– А если так? Если что-то, что кажется тебе невероятным, на самом деле самая большая правда, которую ты только можешь представить?

– Нет, – протянула она, ступая на ступеньки, которые вели к мосту. Рядом гудели машины, но прохожих не было, словно в этот час все, кроме них двоих, спешили по домам. – Мы так давно с тобой знакомы, что подсознательно относимся друг к другу по-особенному. Как брат с сестрой. Как соседи, которые всегда готовят суп, если кто-то из них заболел. Как одноклассники, которые скучают по тем временам, когда можно было смеяться над одними и теми же шутками по сто раз. Я вот тоже, можно сказать, тебя люблю. Как свою правую ногу, понимаешь? Разве я могу жить без правой ноги? Конечно, могу, но она выполняет важную роль в моей жизни – с ней я Лим Ынби, которая любит бегать по утрам, играть Массне и мечтать о том, как выступит на сцене Венской оперы. Так должно быть и у тебя.

– Ну и дурашка же ты, Ынби, – рассмеялся Ингук. – Но нога – это неплохо для начала.

Они поднялись еще выше, ступили на мост, и сразу вокруг раскинулось море огней, которые плыли, не касаясь земли. Они дробились в отражении, двигались, растягивались в цепочки, словно город был неизвестным науке зверем, который к ночи лениво ворочался, разминая бока. Ветер, поднимаемый этим шевелением, усилился, и Ынби глубоко вдохнула его, чтобы в голове тоже зашумело. Она не любила алкоголь, но пьянеть от пахнущей влагой ночи можно было без боязни проснуться наутро с больной головой.

– Я хочу послушать, как ты играешь. – Они, не сговариваясь, остановились у перил, и Ингук опустил рюкзак на тротуар. – Позовешь на концерт?

– Неа, в это время ты будешь участвовать в марафоне, я что, зря с тобой столько мучаюсь? – Она легонько пихнула его плечом. – И ты обещал победить, между прочим, так что после выступления я буду ждать свою золотую медаль.

– Свою?

– Конечно, как твой тренер, я рассчитываю получить половину выигрыша. А медаль, так уж и быть, можем носить по очереди.

– Договорились. – Он тоже пихнул ее плечом в ответ. – Тогда мне нужен какой-то стимул, чтобы победить. Что можешь предложить?

– Узнаю старого доброго Пак Ингука: ничего за просто так. – Она призадумалась. – Может, приготовить для тебя самгепсаль? Ай, я же должна научиться готовить только к сорока… Сводить тебя в кино? Постирать твои носки?

– Сыграй для меня что-нибудь.

– Сейчас? – удивилась Ынби и огляделась. Мимо все также без остановки неслись машины. – Тут довольно шумно.

– Сейчас, – подтвердил Ингук. – Или боишься, что я не оценю? Вдруг я начал разбираться в музыке, а ты до сих пор думаешь, что я не отличу скрипку от контрабаса?

– Ага, не смеши.

– Сыграй, – попросил он неожиданно мягко, и Ынби не смогла сказать нет.

Когда скрипка привычно легла на плечо, Ынби неожиданно смутилась под немигающим взглядом, в котором тоже плескались звезды. Он смотрел так, словно она уже стояла на сцене Венской оперы с как минимум пятью золотыми медалями на шее, и в этом восхищении, как в свете софитов, она почувствовала себя легкой и воздушной, полной сил и музыки, которая только собиралась быть написана.

Ей не впервой было выступать перед зрителями, и страшно всегда было только в первые минуты, но перед Ингуком коленки дрожали до самого последнего звука, который разнесся над рекой и растворился в шуме укладывающегося спать города. Она вспомнила, как Джихёк, рассказывая о той самой репетиции на лестнице, поделился, что смог по-настоящему оценить гармонию, только когда почувствовал, каково играть без нее. И хоть вокруг Ынби в этот вечер не было стен концертного зала, чувство правильности, которое появилось в тот момент, когда Ингук оторвался от перил и приник к ее губам, подсказало, что она тоже обрела гармонию.

Там, где совершенно не ожидала.

Когда их поцелуй прервали немногочисленные хлопки, Ынби вздрогнула и обернулась. Как настоящую звезду, ее ждали заслуженные аплодисменты от случайно попавших на концерт зрителей. А еще – огоньки телефонов, которые снимали, как она испуганно замерла, не в силах пошевелиться перед будущей известностью.

– Бежим? – предложил Ингук.

Глава 11. Концерт, но не тот

– Ты не сможешь бежать с высокой скоростью на протяжении всей дистанции – это невозможно, – рассуждала Ынби. – Подготовленный бегун в состоянии двигаться двенадцать миль в час только одну четвертую маршрута, а потом ресурс организма все равно идет на спад. Восемь-девять миль – вот та планка, которую нужно выдерживать большую половину пути, если ты все-таки хочешь финишировать. Но не загнуться с таким темпом будет сложно.

Ынби отмахнулась от мороженого, которым Ингук попытался ткнуть ее в губы. Прийдя в кофейню, как обычно, за заказом, она обнаружила, что их ждут не один пакет, а два, и оба заграбастал Ингук. Попытавшись отвоевать свой, она быстро поняла, что это чревато как минимум щекоткой, а как максимум – очередными бесстыдными приставаниями, поэтому покорно согласилась идти, куда он захочет. А Ингук возжелал завтракать на траве, для чего расстелил свою спортивную куртку подальше от дорожек, где утром в субботу могли гулять ранние пташки, и усадил на нее Ынби. Сам он растянулся на газоне рядом, с рожком мороженого, которым периодически принялся метить в нее. Пока безуспешно.

– Очень важно правильно рассчитать силы и не сгореть в первый час, – продолжала тем временем Ынби. – Перед марафоном придется пить… не смотри на меня так, пить воду, и больше, чем обычно. А потом не играть в супергероя, а каждые 20 минут выпивать приблизительно двести миллилитров. Я посмотрела по карте – каждые две мили будет располагаться точка с водой, как раз столько, чтобы не допустить обезвоживания у участников. Ай…

Все-таки попал. Ынби облизнулась.

– Старт объявлен на полдень в понедельник, значит, я смогу проконтролировать, как ты соберешься, а потом побегу в консерваторию. Наш оркестр выступает одиннадцатым, но все равно придется ждать до окончания, потому что будет общий сбор для награждения лучших участников. А потом мы уже договорились, что пойдем отмечать… – Она запнулась и тут же снова получила по губам.

– А потом мы уже договорились, что пойдем отмечать, – передразнил Ингук и добавил уже серьезно: – Слушай, Ынби, может, ну его, этот концерт, а? Побежали вместе?

– Ты с ума сошел, я не могу бросить оркестр.

– Сколько у вас скрипок?

– Восемь.

– Восемь-семь – какая разница? – Он плавно перетек поближе к ее коленям и положил на них голову. – Будешь стоять на финише – и я легко сделаю всех, чтобы тебя обнять.

Ынби неожиданно смутилась и дернула ногами так, чтобы он подскочил. Но избавиться от Ингука было непросто: он снова улегся обратно и запрокинул за голову руку, впиваясь пальцами в бедро, как паук в свою жертву.

– Да ну тебя! – сказала Ынби, чувствуя, как по коже бегут мурашки. – Если я пропущу этот концерт, то подведу однокурсников. Это совершенно исключено.

Он помолчал, размышляя над чем-то, а потом прищурился, словно пытался что-то рассмотреть на ее лице.

– Тогда придется сразу после марафона бежать к тебе, а это еще миль двадцать, и без всяких точек с водой. Даже не знаю, – притворно вздохнул он, – как не умереть от обезвоживания.

Бам – под носом Ынби расплылось очередное холодное пятно, и это окончательно ее взбесило.

– Дурак, – окрысилась она и спихнула его на траву, поднимаясь. – Я же сказала, что буду занята. Так хочешь покалечиться? Тогда обратился бы ко мне раньше – я все еще могу хорошенько тебе вмазать пару раз, тем более что давно пора. Ты совсем оборзел!

Болтать расхотелось. Внутри снова, как и вчера появилось ощущение горечи, но Ынби так пока и не смогла понять, откуда она бралась. Как будто она копилась долгое время, а потом нашла выход и теперь иногда прорывалась фонтанчиком, который сложно было заткнуть. Сперва стыд, потом чувство вины из-за обмана, а вчера – нечто новое, чего она еще никогда не испытывала раньше, – странное ощущение, что все сильнее теряет контроль над собой. И каждое из этих новых чувств неизменно тянуло под ребрами неприятным послевкусием. Ынби мысленно накрывала этот фонтанчик ладонью, но он бился под пальцами, как живой, и, кажется, только набирал силу.

Надо было остановиться, чтобы разобраться в этих ощущениях, но Ингук не делал легче, потому что плевал не только на себя, но и на многое другое в этом мире. Например, на приличия. Когда Ынби перелезла через стену кустов и выбралась на дорожку, он догнал ее и, облапив со спины, крепко прижал к себе. Жарко, опасно и совсем не похоже на детские игры с мороженым, которыми пару минут назад пытался ее заткнуть.

– Со мной все будет в порядке, – пообещал он, утыкаясь носом в затылок. – Я же не могу оставить тебя без твоей правой ноги, дурашка. Но я ничего не могу поделать – для меня финиш там, где стоишь ты. Хочешь, чтобы это было в консерватории? Пожалуйста!

Фонтанчик излился очередной порцией горечи, и Ынби наконец призналась:

– Я уже пообещала Джихёку, что проведу с ним вечер после концерта. Он – мой парень, если ты не забыл… Так что тебе не стоит приходить.

Она помолчала, пытаясь уловить, что изменилось, но Ингук зарылся носом в волосы, словно не мог надышаться, и вниз по шее хлынула новая волна дрожи. Чтобы успокоиться, она нашла пальцами его ладонь и сжала ее.

– Давай отпразднуем окончание марафона во вторник? – предложила, несмотря на то, что на этот раз тонула в чувстве вины с головой. – Можем сходить куда-нибудь вдвоем, а?

Он должен был понять – у Ынби не было правильного ответа, как поступить, но, в отличие от него, она всеми силами пыталась не поддаваться эмоциям, а сохранять хоть какую-то логику в своих поступках. Да, она этого не хотела, но Ингук будоражил ее так же сильно, как и бесил. А Джихёк… Джихёк все еще был ее парнем. И он не заслуживал быть обманутым дважды.

– Нет, сходим сегодня, – сказал наконец Ингук. – Раз я все равно выиграю, зачем ждать? Тем более что я давно хотел, чтобы ты кое-что увидела.

– Ладно, – согласилась она, тихонько выдыхая, потому что в его голосе не было раздражения. – Обещаешь вести себя прилично?..

Он скинул адрес после обеда, когда Ынби помогала папе на кухне. Он решил посвятить день приготовлению кимчи по старому бабушкиному рецепту, и Ынби по локоть в заправке из специй натирала десятый по счету кочан капусты, когда телефон звякнул, сообщая о доставленном сообщении. Она стянула одну перчатку и, бегло прочитав сообщение, нахмурилась. По адресу не припоминалось кафешки или ресторанчика, который был бы ей знаком. Ингук хотел что-то ей показать – значит, это было для него важно? Вбив в поиск присланное сообщение, она обнаружила, что важным Ингук, по всей видимости, считал какой-то ночной клуб.

На экране снова высветилось:

«Приходи после девяти, дурашка. Я тебя встречу».

Отец оторвался от будущего кимчи и спросил:

– Что-то случилось? Это по поводу концерта?

Звяк!

«Но учти, в клуб пускают только в мини».

Ынби поперхнулась.

– Нет, что ты, – сказала она, откладывая телефон экраном вниз, и застучала по груди, как будто не могла прокашляться. – Ничего особенного, просто дурацкий спам.

Отец пристально всмотрелся в нее через стол, и Ынби под его недоверчивым взглядом смущенно мотнула головой. Прядь волос упала на лицо, и машинально смахнув ее рукой в перчатке, Ынби в то же мгновение взвыла, потому что левый глаз будто обожгло огнем…

– Ой, черт! Жжет-то как! А-а-а!..

Разглядывая свое лицо через несколько часов, когда до выхода из дома оставалось всего ничего, Ынби с тоской подумала, что, пригласи ее Ингук на костюмированную вечеринку, стараться, выдумывая образ, вообще бы не пришлось – из зеркала на нее смотрела готовая одноглазая пиратка… Очень благообразная одноглазая пиратка, потому что даже белая кофточка – единственный предмет в ее гардеробе, не сошедший за школьный, – не делала ее взрослее и женственнее. Может, волосы распустить и на лицо набросить? Что так плохо, что так.

Ай, какая разница? Ингук какой ее только не видел – лучше даже не вспоминать. Да и нечего ради него прихорашиваться – Ынби поднялась, набрасывая на плечи легкую куртку, – он же не ее парень, в конце концов, чтобы ради него так стараться. Хватит и блеска для губ.

Однако, добравшись до клуба, все равно оробела. Если бы не Ингук, с которым она тут же сцепилась в перепалке на входе, развернулась бы и потопала обратно домой. Но он всегда умел брать огонь на себя.

– Я же написал, что в клуб пускают только в мини, – недовольно сказал он ей на ухо, потому что музыка орала даже на улице. – Ты что, читать за пару месяцев разучилась?

– Тогда где твоя мини-юбка? – отбрила она и выразительно посмотрела на кожаные штаны, которые он на себя напялил. Они обтягивали его ноги настолько неприлично, что Ынби подумала, не прикрыть ли его своей курткой. – Или этот сюрприз ты оставил на потом?

Он беззвучно рассмеялся и снова приблизился:

– Ладно, пойдем внутрь, дурашка, познакомлю тебя со всеми.

Со всеми?..

Ингук махнул кому-то из охранников и втолкнул ее в душную дергающуюся толпу, подсвечиваемую неоновыми вспышками. Ынби разом будто оглохла и лишилась возможности дышать, ловя себя на ирреальности происходящего – она никогда не бывала в подобных местах и уж тем более никогда не думала, что по собственной воле согласится пойти. Но Ингук, ловко огибающий фигуру за фигурой, возникающую на пути, явно чувствовал себя здесь, как у себя дома. Он буквально проволок ее через весь зал, чтобы усадить на один из диванчиков, которые стояли на небольшом возвышении. Там она не рисковала быть затоптанной бьющимися в коллективном эпилептическом припадке безликими фигурами.

Ингук всунул ей в руки бокал с неизвестным содержимым и снова склонился к уху:

– Будь здесь, ладно?

Он что, притащил ее сюда, чтобы тут же бросить в одиночестве?

– Ты куда? – заволновалась она, и он снова мазнул щекой по щеке:

– Делать все, чтобы тебе здесь понравилось!

Что? Он растворился в толпе быстрее, чем она сказала это вслух. Вот что он за человек? Чувствуя себя не в своей тарелке, она попыталась устроиться на диване поудобнее, но спинка была откинута так далеко, словно на диване предполагалось исключительно лежать. Ынби поерзала, а потом вдруг заметила, что рядом, на другой половине, сидит девушка. Конечно, свет тут был отвратительным, но она все равно ее узнала, потому что не раз видела входящей в квартиру, где жил Ингук.

– Я тебя знаю, – прочитала ее мысли девушка. Она была в коротком платье, длинноногая, а распущенные волосы лежали на плечах волнами и казались влажными. – Ты соседка моего парня, да? Приятно познакомиться.

Глава 12. Русалка

Квон Бона – а длинноногую красотку, которая выглядела как вылезшая из озера русалка, звали именно так – подсела ближе, чтобы лучше слышать, хотя сама Ынби совершенно не знала, что нужно говорить. Горячие поцелуи, которыми Ингук подлавливал ее в последние несколько дней, вдруг стали гореть, словно в организме именно к этому моменту скопилось достаточное количество аллергенов, и в тех местах, где он ее касался, вылезла крапивница. Ынби с трудом подавила желание приложить к невидимым следам холодное, но то, что болталось в ее бокале, явно для этого не подходило.

Зачем он позвал ее в клуб, если здесь уже есть его девушка? Да еще такая красотка… Ынби видела ее обычно мельком: со спины или боком, и они никогда не здоровались, потому что она старалась не смотреть, как он зажимает ее в подъезде, если дома мешает мама.

Она приходила к нему несколько месяцев – это точно. А как появился Джихёк, значит, сразу впал в истерику. Гаденыш.

– Ингук сказал, что вы учились в одном классе, – сказала тем временем Бона. – Но ты такая маленькая, как младшая сестричка. Точно есть восемнадцать? – Она выразительно поглядела на бокал. – Там, вообще-то, алкоголь.

– Ага, – машинально выдавила Ынби и сделала большой глоток, не чувствуя вкуса. – А тебе сколько лет?

– Двадцать три, – она смахнула волосы за плечо, приоткрывая длинную сверкающую серьгу, которая доставала до оголенного плеча. – Я недавно заключила контракт с CBS Entertainment – собираюсь стать актрисой. Так что не удивляйся, если скоро увидишь меня в какой-нибудь дораме. Например, с Ли Донуком.

– Да? А кто это? – притворно спросила Ынби и соврала: – Знаешь, я не смотрю дорамы.

Новая знакомая красиво рассмеялась, откидывая голову, словно демонстрировала длинную тонкую шею. В ультрафиолете, который замигал над танцполом она показалась Ынби бесцветной, а вот ее собственная белая кофточка запылала, как позорно выброшенный флаг.

– Какая ты забавная, – сказала Бона и коснулась своим бокалом бокала Ынби. – Ингук сказал, что ты играешь на скрипке. Наверное, это так… весело.

– Очень, – уверила ее Ынби и еще одним глотком опустошила свой напиток, чувствуя, как он проваливается в желудок, как черную дыру. – Гораздо веселее, чем все вот это. – И она обвела клуб рукой. – Ингук никогда не отличался хорошим вкусом в музыке, но что с него взять – сюда же приходят за другим, да?

– Ингук? – удивилась Бона и ткнула длинным ногтем куда-то далеко, через толпу, где какие-то фигуры копошились на сцене. Из-за мигающего света они казались манекенами, которые то и дело застывали в странных позах. – Они с группой, вообще-то, сегодня здесь выступают, и все эти люди пришли их послушать. Ты вообще его знаешь, соседка, которая одноклассница?

– Что? – Ынби невольно наклонилась ближе. – Что ты сказала? Ингук забросил играть на гитаре через неделю, как ее подарили.

Бона неприятно рассмеялась.

– Ясно. – Она отодвинулась, но Ынби все равно расслышала. – Ясно, что ты за штучка такая. В следующем месяце они собираются подписать контракт с одним лейблом и заняться записью сингла. Но, конечно, куда с таким высоким вкусом, как у тебя, понимать такие вещи.

Ингук играл в группе? От этой мысли в голове Ынби зашумело, а выпитый алкоголь добавил головокружения. Нет, постойте, безработный неудачник Пак Ингук играл в группе, да еще выступал в клубах при солд-ауте? А толпу, в которую она не рискнула бы сейчас спуститься самостоятельно, иначе расценивать было нельзя. Теперь, приглядевшись, она рассмотрела, что на сцене устанавливают инструменты, и вон тот парень в кожаных штанах, при появлении которого танцующая толпа издала вопль, отдаленно напоминает Ингука.

Ынби прищурилась – точно Ингук.

Он сказал, что пошел делать то, что ей понравится, и для этого решил размазать в тряпочку? Сначала его девушка, потом новое открытие – что дальше? Чувствуя себя полной дурой, которой он так часто ее называл, Ынби потянулась за новым бокалом, благо на столике перед диваном их стояло полно. Видимо, это был их столик. Его и бездельников-друзей, которых она тоже узнала в стоящих на сцене людях. А потом начался концерт, подобных которому она никогда еще не видела в своей жизни, а жизнь Ынби была просто битком набита всевозможными музыкальными выступлениями.

Когда Ингук наконец вернулся за столик, с трудом протолкавшись через душащую его восторгом толпу, Ынби не сразу поняла, кто перед ней. Он был мокрым – хоть выжимай, и возбужденным, и она позорно оглядела каждый кусочек тела, которое склонилось над ней, чтобы подхватить под спину и рывком прижать к себе, как тряпичную куклу.

– Ынби… Моя Ынби, – сказал он, едва переводя дух, и она закрыла глаза, чтобы запомнить это ощущение: что, несмотря на его слова, именно он – весь для нее. – Тебе понравилось?

Она кивнула в шоке, и он снова, как утром, зарылся лицом в ее волосы.

– Какая же ты милашка, хорошо, что ты в белом – я все время смотрел на тебя.

О том, что рядом, храня молчание, сидит Бона, Ынби почему-то вспомнила только потом, спустя пару долгих минут, и помогло в этом, как ни странно, количество выпитого, которое взбурлило в желудке. Бона наверняка смотрела на них, понимая, что после такого выступления принято обнимать не соседку, а свою девушку. И то, что почему-то все произошло наоборот, нужно было объяснить. Однако Ингук не спешил.

– Мне нужно выйти, – поспешила Ынби покинуть их компанию, которая уже начала собираться за столом. Но куда дальше – она не знала. Везде толкались люди.

– Я тебя отведу, – вцепилась ей в руку Бона и, надавив на спину, придала направление, которое было ей хорошо, по всей видимости, знакомо.

В туалете звуки притихли, и Ынби надолго зависла над раковиной, ополаскивая раз за разом лицо. Вода привела ее в чувство, но наблюдающая со стороны Бона вгоняла обратно в тревогу. Глянув на нее мельком, Ынби заметила, как она изучает неожиданную соперницу. Холодно и недобро. При этом, когда она заговорила, в ее голосе прозвучало настоящее участие:

– Может, два пальца в рот?

– Нет, – помотала головой Ынби. – Мне уже лучше, просто нужно выдохнуть.

– Лучше это сделать на свежем воздухе, – констатировала Бона, доставая из сумочки помаду. Она изящно провела по верхней губе, потом по нижней и облизнулась, как настоящая хищница. – Ты же понимаешь?

– Да, – произнесла Ынби. – Понимаю.

– Вот и отлично, – Бона улыбнулась своему отражению, – может, такси тебе вызвать? А то еще попадешь в неприятности – таким крошкам, как ты, по ночам лучше сидеть дома, а не ходить по клубам. Папочка хоть знает, где ты?

Ынби стиснула зубы, не понимая, как эта девица умудряется бить по больному, потому что отцу пришлось сказать, что ее позвала в гости подружка.

– Тебе не стоит донимать Ингука, договорились? Я сама ему объясню, что тебе пришлось уйти. Приятно было познакомиться.

И Бона вывела ее из туалета, а потом какими-то коридорами выпроводила на улицу. Клуб, пропахший дымом, взрывающийся огнями и пульсирующий, как огромное сердце, остался позади, а впереди раскинулась ночь, темнее которой Ынби еще не видела. Она оглянулась, не зная, что делать дальше, и схватилась за голову. Ее распирало от желания заорать.

Когда телефон в сумке зазвонил, Ынби, не глядя, нажала на кнопку, чтобы сбросить вызов, а потом тело сделало все само – толкнуло в сторону от клуба, и она побежала.

Глава 13. То, что все забыли

Ингук нагнал ее значительно позже, когда она выдохлась и перешла на шаг, но хотя бы снова начала соображать и даже успела вызвать такси через приложение, попутно проигнорировав с десяток пропущенных звонков. Конечно, Ингук должен был разозлиться на нее за трусость, но Бона обещала все объяснить – детское время кончилось, и маленькой соседке пора ложиться спать, чтобы утром снова взяться за скрипку. У нее концерт на носу – настоящий, симфонический, – у нее парень, которого она игнорирует уже два дня, у нее, в конце концов, своя жизнь, в которой нет места обману. Но, догнав ее, Ингук снова все ставит с ног на голову, потому что злится, ужасно злится, но идет рядом, как будто они вышли из клуба вместе.

– Меня не нужно провожать, – на всякий случай сказала Ынби, глядя в телефон. – Сейчас приедет такси – и минут через пятнадцать я уже буду дома, ты же понимаешь?

Как он вообще смог ее догнать? Как будто у нее где-то припрятан жучок, сообщающий ему обо всех ее шагах.

– Вы классно выступили сегодня, – она снова не смогла промолчать, – ты, конечно, дал жару, потому что перевернул все мои представления о тебе. Оказывается, я думала слишком поверхностно… Да, я признаю это, ты рад?

Ынби огляделась – ну где же эта машина?

– Но, понимаешь, я не могу остаться. Такие места не для меня. Так что возвращайся к друзьям, они наверняка не понимают, почему ты сорвался с места и кинул их. Нельзя так вести себя с ними.

– А со мной себя так вести можно?

– Я ничего тебе не обещала, Ингук. – Ее голос звучит как надо: строго, трезво, хотя внутри ходит по струнам смычок, играя тревожный саундтрек. Хорошо, что он не может его слышать. – Я просто сказала, что приду, а ты надумал себе всякого. Опять.

– Надумал?

Ух, лучше бы она этого не говорила. Если бы не такси, которое наконец показалось из-за угла, наверное, он заставил бы ее пожалеть о своих глупых словах. Но машина подъехала почти бесшумно, и Ынби влетела на заднее сиденье, радуясь, что гроза все-таки минует.

Нет, потому что Ингук придержал дверь и сел рядом. Он сам назвал адрес, и вцепился ей в руку, как будто она могла выскочить из машины на ходу.

– А теперь послушай-ка ты, дурашка моя… – начал он, и Ынби с испугом уставилась на затылок водителя, но тот делал свою работу и даже в зеркало заднего вида на них не взглянул. – Я, конечно, слишком нетрезв, чтобы соображать так, как ты любишь, но кое-что сложить в мозгу еще в состоянии. Ты все-таки меня ревнуешь?

У Ынби непроизвольно открылся рот. Ревнует?! И именно это пришло ему в его недобитую голову, несмотря на то, что он сам обложил ее со всех сторон, пытаясь облапать по любому поводу, психовал из-за Джихёка, а потом даже не удосужился представить своей девушке, когда сам же столкнул их лбами? И как это называется?

– Ты такой тупица! – прошипела она, пытаясь отвоевать руку, но он уложил ее себе на колено и накрыл второй ладонью. – Надо же как фантазия разыгралась, тебе бы не в группе играть, а сопливые романчики строчить. Ах, да, куда тебе – я же все старшие классы сама писала за тебя сочинения.

– Ты ревнуешь, потому что я не только правая нога. – Он посмотрел в упор, и от его улыбки у нее внутри все перевернулось. От торжествующей, издевательской улыбки, которой на самом деле не нужны были какие-то подтверждения, потому что он все знал. Но Ынби не готова была так просто сдаваться ему на милость. Она смотрела в его смеющиеся глаза, а видела русалку, которая была старше и опытнее их обоих и знала, кто кому на самом деле соперник.

– Ага, не нога, а целый суповой набор, – съязвила Ынби, борясь с духотой, от которой спирало воздух в легких. – Еще девушке своей расскажи, чтобы посмеялась.

– Мы с Боной расстались сто лет назад, так что если у меня и появилась вдруг новая девушка, то я об этом не в курсе. Может, посоветуешь кого? На свой вкус. Хотя нет, он у тебя так себе, смогла же ты выбрать себе в парни какого-то хмыря.

– Не трогай Джихёка! – Она снова испуганно взглянула на водителя и понизила голос до яростного шепота. – В отличие от твоей Боны, у него мозгов на целый оркестр хватит. Это тебе не в дорамах сниматься или в клубах не пойми с кем зависать. Джихёк – подающая надежды музыкальная звезда и однажды будет принят в Голубом доме.

– Если я сломаю ему руку, то придется отложить эти грандиозные планы.

– Я тебя… я тебя… – Она задохнулась. – Прибью.

Она завозилась, пытаясь вывернуться, но Ингук легко поборол это сопротивление. Скорее всего, он врал, что был пьян, потому что пьяного Ингука она не раз видела, и он в такие моменты был просто размазней, которого опрокинул бы на спину и ребенок. А этот держал ее руки в клещах, умудряясь ухмыляться в самое лицо.

– Мне больно, – сказала она, выбившись из сил. – Разве это нормально – причинять девушке боль?

– Я потом поцелую, и все пройдет.

– Так ты не только музыкант, но еще и мануальный терапевт? Еще какие-нибудь секретные таланты есть?

– А как же, дома все расскажу и даже покажу.

– Придурок!

– Дурашка!

– Как же ты меня бесишь!

– Я люблю тебя.

– Извините, что прерываю, но мы уже минуту как стоим, – сообщил вдруг со вздохом водитель. – Кто будет платить?

Пока Ингук отвлекся, пытаясь выудить из карманов своих кожаных брюк деньги, Ынби вылетела из салона машины птичкой и понеслась что было сил к подъезду. Чуть не растянулась на одной из ступенек, а на первом этаже больно влетела в стену плечом, пытаясь повернуть, однако около балкончика полоса препятствий для нее все-таки закончилась. Потому что Ингук втолкнул ее в мини-садик и зажал в углу, прямо между одним высоким кустом и парочкой поменьше, которые скрыли их своими ветками от всего остального мира.

– Попалась, – сказал он торжествующе. – Теперь поговорим?

– О чем? – скосила она под дурочку и попыталась унять дрожь.

Бежать было некуда, да, по правде, не очень уже и хотелось. В темноте, когда она могла видеть только, как высоко вздымается его грудь, обтянутая футболкой с неизвестным логотипом, хотелось почему-то совсем другого. Теплого и даже горячего – касания, которое бы окончательно убедило в том, что ей не послышалось.

Что его сердце действительно бьется сильнее, когда она рядом.

– Хочешь поговорить о своей девушке?

– Да, именно о ней, – подтвердил Ингук. – Давай встречаться, и тогда она у меня появится.

Он прислонился лбом к ее лбу и с нажимом, будто чертовски сильно устал, попросил:

– Бросай своего хмыря и будь со мной, Ынби. Хватит уже меня мучить.

– Так это я тебя мучаю? – уточнила она. – Бесишь до трясучки – и теперь я должна тебя пожалеть?

– Нет, жалеть не надо, просто будь. Я так тебя люблю, дурашка.

На этот раз поцелуй вышел совсем другим – медленным, неспешным, глубоким, потому что им некого было опасаться в этом темном углу. И Ынби сама прижалась к нему, убеждаясь, что была права – ему действительно сносит крышу, когда она никуда не бежит.

Его пальцы проникли под кофточку и скользнули вверх по спине, вынуждая ее застонать, и это окончательно что-то в нем перемкнуло, потому что Ынби ощутила, как взмывает, теряя ощущение пола под ногами – Ингук подхватил ее под бедра и вдавил в стену, выбивая из легких воздух. Она перестала понимать, в каком пространстве находится, и, когда его губы спустились к шее, вдруг увидела звездное небо, которое еще никогда на ее памяти не было таким красивым и ярким. Она закрыла глаза, но закручивающее в спирали звездное сияние все равно осталось под веками, как новый горизонт, к которому теперь нужно стремиться.

Отчаянно хотелось большего, и, когда Ингук высвободил руку, чтобы дернуть кофточку вверх, Ынби выгнулась, позволяя ему это, раскрываясь совершенно послушно и бесстыдно незнакомым касаниям. Таким горячим, что внутри уже занялось пламя, рискуя выпалить внутренности дотла.

Она прикусила запястье, чтобы больше не допустить своей ошибки и не застонать, но новым взмахом руки повалила сразу несколько вазонов, которые рухнули с оглушительным для ночи грохотом, наверняка перебудив половину соседей, а вторую заставив прислушаться. Пара минут – и кто-нибудь обязательно выйдет в коридор, чтобы спросить, что случилось – мысль об этом внезапно отрезвила Ынби, и она испугалась, предостерегающе кладя руку на плечо Ингука.

– Плевать, – прошелестел его голос в образовавшейся напряженной тишине, не прекращая перемежать слова поцелуями, – это же просто цветы. С ними все будет в порядке.

– Нет, постой. – Ынби снова напрягла слух, пытаясь сообразить, что же кажется ей неправильным в том, как замерло все вокруг в непонятном ожидании. – Слышишь?

Кажется, где-то скрипнула дверь? Нет? Показалось?

Она все-таки вынудила его поставить ее на ноги и присела на корточки, касаясь пальцами перевернутого вазона. Он раскололся на две половинки, рассыпав вокруг сухую землю, и куст, казавшийся в ночи черным, безжизненно разлегся на полу.

– Что ты делаешь? – голос уже возвращался к Ингуку, но он все равно попытался потянуть ее обратно к себе, чтобы продолжить так некстати прерванное занятие. – Ты же не окурки там ищешь? Я не курил уже два дня, клянусь. И я не трогал это дурацкое растение… Ну иди же сюда, Ынби.

– Корни совсем сухие, Ингук…

– Ну и что? Завтра польем. Если хочешь, я его каждый день поливать буду – иди ко мне.

Поливать... Ынби похолодела от страшной догадки, которая моментально расставила по местам все причины для ее беспокойства.

– Когда ты в последний раз видел госпожу Чан? Когда она выходила из квартиры?

– Не знаю, вчера? – поморщился Ингук, запуская пальцы в волосы и еще сильнее их взлохмачивая, как будто ему все еще трудно было соображать. – Нет, не помню… К чему ты клонишь?

– Она поливала цветы, когда мы впервые вместе вышли на пробежку, а это было несколько дней назад. Госпожа Чан никогда бы не оставила свои цветы так надолго – они для нее, как дети и внуки, вместе взятые.

Они замерли, глядя друг на друга, и Ынби обеими руками закрыла рот.

– Ингук, – сдавленно пробормотала она сквозь пальцы. – С ней что-то случилось.

Глава 14. Комната на двоих

По ту сторону двери, где жила госпожа Чан, стояла мертвая тишина, и Ынби невольно хлопнула себя по губам, отгоняя плохие мысли. Старушка могла просто очень крепко спать – ну хоть иногда! Или внезапно разлюбить цветы и завести себе пару аквариумных рыбок: женщины, и очень преклонного возраста тоже, все равно остаются женщинами, даже если перестают красить ресницы и флиртовать с мужчинами. Умереть в своей постели и оставить этот дом без шарканья мягких туфель по утрам и заклинания, которое помогало Ынби побеждать на любой дистанции, – нет, это невозможно…

– Госпожа Чан, – застучала Ынби ладонями по двери и тут же приникла к ней ухом. – Ничего не слышу.

– Сейчас час ночи, – напомнил Ингук. – Она, наверное, уже видит десятый сон.

Ынби с сомнением посмотрела на него – расслабленного и слишком спокойного в ситуации, когда она сама готова была бежать за отверткой, чтобы всковырнуть замок. Как они вообще взламываются? Может, на ютубе есть какой-нибудь туториал?.. А Ингук добавил:

– Вряд ли бедная госпожа Чан обрадуется неожиданным гостям, – и потянул ее к себе за рукав, – давай зайдем к ней утром и принесем немного ттока…

– Нет, – твердо сказала Ынби. – Я отсюда не уйду. И если есть хоть одна вероятность, что с госпожой Чан что-то случилось, я никогда себе не прощу, что прошла мимо. Понимаешь?

Ингук еще с пару секунд изучал ее прикусанные губы, словно оценивал фронт проведенных работ, а потом вздохнул и оторвался от стены.

– Ынби, вламываться в чужую квартиру – это преступление. – Он отодвинул ее в сторону и коротко улыбнулся. – Так что учти, спасительница старушек, я все свалю на тебя.

Дом был старым, и все в нем тоже внушало уважение к возрасту, но, когда Ингук примерился и с двух ударов, которые отозвались в Ынби двумя не менее сильными ударами сердца, вынес дверь, она совершенно четко ощутила, что попала и назад дороги не будет. Все ее сомнения последних дней вдруг остались в прошлом – в черепках вазона, духоте ночного клуба, зависти однокурсниц и самое главное – в глазах милого парня из консерватории, который как лакмусовая бумажка проявил в ней совсем не то, что планировал. Она не хотела, чтобы так вышло, и, может, однажды пожалеет, но дверь, выбитая в квартиру госпожи Чан, выбила и нечто внутри нее самой. А человек, который был этому виной, приглашающе подал руку, чтобы помочь пройти последнее препятствие:

– Прошу. Я, конечно, не так представлял себе этот вечер, но ты и мертвого уговоришь, дурашка.

Фонтанчик внутри дернулся, захлебнулся и затих, а Ынби окунулась в ночную темень, полную запахов скисшей еды и старости. И если бы Ингук не сжал ладонь еще крепче, наверняка потеряла бы сознание от нахлынувшего чувства, что когда-то все это уже было с ней, очень, очень давно. Она видела подобную картину – тело, лежащее на полу в комнате, и так же у кресла. Словно, пытаясь подняться, женщина лишилась сил и осела на пол, и больше никогда не поднялась.

Ингук заслонил от нее это воспоминание, а потом вывел обратно в полумрак коридора и очень вовремя передал в руки встревоженному отцу, за которым угадывались сонные лица и других соседей, которых все-таки разбудил звук выламываемой двери.

– Она умерла, да? Она умерла? Госпожа Чан, – все спрашивала Ынби, пока люди вокруг топтались, звонили куда-то наперебой и шушукались. – Папа, она умерла? Как же так?..

Но никто не мог ей ответить. Скорая, носилки, лица в масках, успокоительное – все это было уже потом, а пока Ынби снова осталась одна, как будто призрак, которого никто не видит и не слышит.

Не совсем. Проснувшись, она обнаружила, что лежит у себя в кровати, накрытая непривычно мягким вязаным пледом. У них никогда не было такого синего, в белую полоску пледа, который бы легко прятал ее с головой, и эта мысль вызвала эхо, которое отразилось несколько раз и стихло.

Все было похоже на те времена, когда она простывала, а отец подкладывал ей большую подушку под бок, потому что, засыпая с температурой, она металась по кровати, а когда была еще младше – даже падала. Подушка снова лежала рядом, приминая незнакомый плед, и Ынби подумала, что, должно быть, действительно пережила короткую лихорадку, потому что ослабла настолько, что не смогла оттолкнуть ее от себя.

– Дурашка? – отозвался сонный голос рядом – там, где, как она думала, лежит подушка. – Рано еще, спи! Сегодня никакой пробежки.

Дурашка? Ынби заскреблась, выпутываясь из пледа, и с трудом смогла отвоевать кусочек, чтобы высунуть нос наружу. Сквозь спутавшиеся волосы она увидела, что рядом действительно как ни в чем ни бывало спит Ингук. Вернее, уже не спит, а щурит глаза, но спасибо, что хотя бы одетый.

– Ты что тут делаешь? – испуганно спросила она, проверяя тайком, одета ли она сама. Уф, вроде все нормально. Нормально?..

– Что делаю? – осведомился Ингук. – Сперва лазил по твоему компьютеру и искал личный дневник. Потом проверил, какой цвет белья предпочитаешь. Бежевый. Скучно. Но хорошо – я люблю вообще без белья. Потом ты начала храпеть, и мне пришлось лечь рядом, чтобы толкать тебя в бок.

– Неправда, я не храплю! – сказала она шепотом и кашлянула, потому что шепот получился не возмущенным, а жалким. – И что еще за шуточки про дневник?

– Хотел проверить, писала ли ты обо мне когда-нибудь. Ну, знаешь, всякие милые штучки. Или пошлые. От такой тихони, как ты, никогда не знаешь, чего ожидать.

– Иди-ка ты знаешь куда? – Она выразительно округлила глаза. – Вон. Если мой папа узнает, что ты здесь, – он пустит тебя на парочку новых кожаных штанов, только их некому будет носить.

– Так и знал, что ты оценишь. – Ингук простер одну руку, чтобы подтащить ее поближе, и плед снова накрыл ее с головой, оставляя снаружи только макушку. Следующим движением он тоже нырнул в тепло и прижался к боку, окончательно лишая ее самообладания, потому что предательскими ручонками сразу же потянулся проверять наличие позвонков на ее спине. – Между прочим, твой отец знает, и вообще, сейчас его здесь нет – он у меня дома. Так что мы с тобой абсолютно одни.

– Неправда, – повторила она, безуспешно пытаясь справиться с его пальцами, которые принялись пробираться все ниже. – Стал бы он оставлять меня с тобой наедине!

– Вообще-то, твой отец давно подбивает клинья к моей матери, так что я сделал им большое одолжение, когда вызвался за тобой присмотреть. Как думаешь, если мы съедемся и заживем одной большой семьей, нам выделят одну комнату на двоих?

– Он – что?!

Ингук тихо рассмеялся.

– Дурашка, ты вообще хоть что-нибудь замечала, кроме меня, все это время?..

Он затянул ее в один поцелуй, потом в другой, и Ынби постепенно перестала трепыхаться, позволяя его рукам не бороться, а мягко ласкать. Эти прикосновения помогли расслабиться настолько, чтобы плохие воспоминания, которые она так гнала от себя, больше не казались настолько страшными, чтобы делать вид, будто их нет.

– Вчера был такой странный день, – призналась она, когда Ингук уложил ее на своей груди и крепко обнял, – все было как тогда – с мамой, и я подумала, что сошла с ума.

– Я знаю.

– Этого не должно было произойти, только не с госпожой Чан, потому что она всегда была так ко мне добра. Когда я была маленькой, а папа задерживался на работе, она приходила и готовила для меня рисовые пирожки или разрешала смотреть мультики до самой ночи. Разве справедливо, что кто-то вроде нее должен был умереть такой смертью?

– Ну, если бы ты послушала такого дурака, как я, она бы вряд ли дотянула до утра. Но ты же упертая... Госпожу Чан забрали в больницу, и когда она поправится, то обязательно скажет тебе за это спасибо.

Ынби дернулась, но он лишь сильнее сцепил руки.

– Она в порядке, правда. Настолько, насколько может быть в порядке пожилой человек, переживший такое в ее возрасте. Врачи обязательно поставят ее на ноги – мы же в Корее, а не где-нибудь в Зимбабве. А пока можешь поливать ее цветы… Ну ладно, мы, я вроде как теперь должен ей за дверь.

– Ингук…

– Тише, Ынби, – попросил он, разморенный теплом. – Давай еще немного поспим. Я так устал искать твой дневник, полночи на это убил… Кстати, где он?..

Обедали они позже обычного, зато все вместе: мама Ингука наготовила целый стол и заботливо подкладывала Ынби самые вкусные кусочки. Правда, в рот ничего не лезло – после того как Ингук рассказал о том, что их родителей связывают какие-то чувства, она могла только смотреть на них исподтишка и подмечать мелочи, на которые никогда не обращала внимания. Подмечать и неслабо охреневать от собственной недалекости. То, как госпожа Пак смеялась над старыми шутками отца, а он нахваливал ее суп из водорослей, наводило на мысль, что они не сильно-то и скрывали взаимную симпатию. А Ынби-то всегда считала, что это просто соседская любезность.

Если они вправду однажды сойдутся…

Ингук стукнул ее под столом по ноге и выразительно изобразил то, с каким выражением на лице она пережевывает один и тот же кусочек мяса. Как будто ленивец, которого разбудили, посадили за стол, а что делать – сказать забыли. Хорошо хоть ее внезапную молчаливость родители списали на пережитый шок, иначе неловкость за столом умножилась бы натрое.

После ужина госпожа Пак загнала Ингука мыть посуду, поэтому Ынби вышла подышать свежим воздухом на балкончик в одиночестве. Она с удивлением смотрела на разбитый вазон, разбросанные растения и с трудом осознавала, что все это натворила она сама в порыве страсти. Было даже страшно представить, к чему в дальнейшем ее могла привести такая несдержанность. Но, помимо страшно, еще и очень волнительно, потому что привести должна была обязательно.

И только мысль о Джихёке, которая казалась ей далекой, как будто чужой, тихонько колола, как будто напоминала, что строить планы рано. С Ингуком она совершенно о нем забыла, и только оказавшись ненадолго наедине с собой, вдруг вспомнила, что Джихёк все еще оставался ее парнем. Был ли он влюблен в нее, как говорил, когда целовал? Будет ли разочарован, когда поймет, что его обманули? Ынби пока не знала, как начать этот разговор и какими словами, но чувствовала, что это будет непросто. Впрочем, когда она достала телефон, чтобы попробовать его набрать, оказалось, что все уже сделано без ее участия. В чате курса, где обсуждались расписание репетиций и прочие организационные вопросы, еще утром кто-то закрепил завирусившееся накануне видео, на котором какая-то скрипачка целуется на мосту с неизвестным парнем, а потом пугается потому что понимает, что их застукали. Больше пятиста сообщений, растянувших ленту, отражали весь спектр мнений однокурсниц, главным из которых было одно – знает ли Чон Джихёк, кого пригрел на своей красивой и мужественной дирижерской груди. И если нет, надо ли ему сообщить во всех красках?

Глава 15. Финал

Наутро, в понедельник, Ынби долго стояла перед зеркалом, вспоминая шепотом весь запас матерных слов, который накопила за школьные годы. Обычно она выражалась попроще, а при отце вообще делала вид, будто не знает, о чем речь, но, обнаружив на шее явные свидетельства бурно проведенных выходных, смахнула пыль со всех грязных словечек, которые когда-либо слышала в жизни. Ингук наставил ей засосов, и за это его следовало разок провернуть в лапшерезке. Или не разок.

Небесно-голубое концертное платье – с атласным корсетом и длинной юбкой, – к сожалению, не предполагало высокого ворота, поэтому уже через пару часов каждая из однокурсниц, которая вчера полоскала ее имя в чате, самолично убедится, насколько пала пока еще девушка Чон Джихёка. А там было на что посмотреть…

Отец уже звал ее пару раз завтракать, но Ынби не могла заставить себя выйти из своей комнаты, с ужасом думая, что делать. Замазать косметикой? Но она почти не красилась, а, чтобы скрыть такие синяки, требовалось уметь пользоваться не только блеском для губ… Налепить пару пластырей и притвориться жертвой озабоченного вампира? И тогда каждый, кто захочет посмотреть на изменщицу, обязательно спросит, что с ней случилось и не случилось ли с ней чего-нибудь позорного.

Ынби горестно вздохнула и полезла в шкаф, чтобы поискать какой-нибудь шарфик. Может, сказать, что она простыла и теперь болит горло?

– Ынби, завтрак остывает! – позвал ее отец.

– Я сейчас! – крикнула она, в панике понимая, что ни о каком завтраке сейчас и речи быть не может, если в недрах шкафа не обнаружится что-то подходящее. А откуда ему взяться-то?

Схватившись за телефон, она настрочила Ингуку про лапшерезку, и он тут же попросил фотку засосов, чтобы поставить ее на заставку телефона. Вчерашнее видео он уже утащил, а перед сном позвонил, чтобы предложить пару идей для второй части.

– Гаденыш, – отбросила Ынби телефон, чувствуя, как подступают слезы. Что же делать?

Безысходность взяла свое, и пришлось идти не просто на кардинальные меры, а на членовредительские. Почти, потому что Ынби, закусив губу, отпорола от платья пояс, который украшал тканевый цветок, и приспособила вместо украшения на шею. Худо-бедно он скрыл самое яркое проявление чувств Ингука. А те, что помельче, должны были быть не так заметны в полумраке концертного зала, особенно если снять кофточку прямо перед выходом на сцену.

– Гаденыш, – снова воскликнула Ынби в сердцах. И ведь даже не устроишь ему в наказание какую-нибудь гадость, потому что одной ногой он уже был на марафоне, и теперь она не знала, ругать его или же переживать, как бы он не сдох на дистанции.

Еще вчера, пользуясь тем, насколько продвинулись их отношения, Ынби попыталась уговорить его не участвовать. Ну зачем, если ему не нужно никому и ничего доказывать? В этом марафоне невозможно победить, если ты не опытный бегун! Но Ингук в своей типичной идиотской манере только отшутился:

– Боишься, что я обыграю тебя на твоем же поле, дурашка? – и чмокнул в нос, пользуясь тем, что родители были заняты обсуждением списка покупок на следующий совместный обед и не смотрели в их сторону.

Зачем ему это – она не могла понять, сколько бы ни делала предположений.

Покрутившись перед зеркалом, Ынби распустила волосы и наконец вышла из комнаты, тем более что пора было спешить в консерваторию.

– Какая же ты у меня красивая, – сказал отец, обхватывая ее бледное лицо ладонями. От них пахло чем-то сдобным и сладким, как всегда, когда он брался за готовку, чтобы ее порадовать. – Поверить не могу, что у меня такая взрослая дочь. – И улыбнулся: – Особенно когда она на каблуках выше меня.

Он взял выходной, чтобы сходить на этот концерт, и Ынби считала, что не вправе портить ему торжественность момента своими переживаниями. Главное – он не заметил то, что она так пыталась скрыть. Значит, другие тоже могли не заметить…

– Волнуешься? – вышла госпожа Пак проводить их до такси и сказать пару добрых слов в качестве напутствия.

– Ну, разве что за вашего непутевого сыночка, – не смогла удержаться Ынби, которую немного потряхивало. – Надеюсь, он одумается и вернется домой до того, как свалится от судороги.

Госпожа Пак расхохоталась, запрокидывая голову, и очень напомнила Ингука, когда тот демонстрировал свое превосходство. Ямочки на щеках были их фамильной чертой, и Ынби невольно залюбовалась, как будто заметила их в первый раз.

– Не переживай за Ингука, – сказала она, немного успокоившись. – Он так долго готовился к этому марафону, что будет странно, если вдруг передумает участвовать… Представляете, – всплеснула она руками, – он последние полгода не вылезал из тренажерного зала! Никогда не знала, что он может быть таким настойчивым…

Ынби хотела переспросить, но водитель подал сигнал, напоминая, что пора ехать, и пришлось пережевывать открывшуюся информацию в уме. Ингук тренировался самостоятельно? Но зачем? Он не мог самостоятельно даже простейшую задачу по физике решить, не знал, во сколько начинается экзамен по математике, и просил помощи при любом удобном случае, как будто заканчивал не старшие классы, а начальную школу – так какого хрена он записался в бегуны? Это не укладывалось в голове, как бы Ынби ни старалась определить для себя, кем на самом деле являлся ее сосед, который внезапно превратился в горячего парня, помешавшегося на ее губах, шее, коленках и других частях тела. Ах, да, горячего парня-музыканта, который собирал клубы и готовился выпустить с группой первый сингл!

Он говорил, что это она не замечала ничего дальше собственного носа, а на самом деле как будто жил тайной жизнью, в которой прекрасно ставил цели и достигал, даже если они требовали долговременной стратегии и большого упорства!

Очень хотелось набрать его номер и задать пару щекотливых вопросов, но марафон уже стартовал – водителю пришлось ехать в консерваторию другой дорогой, и все, что оставалось Ынби – вспоминать, как легко Ингуку было догонять ее всякий раз, когда она пыталась убежать. Значило ли это, что у него действительно были шансы победить?..

Отчасти мысли об этом и смягчили шепотки среди студентов, которые сопроводили ее от машины до концертного зала и потом, в коридорах и гримерках за сценой, когда всем вокруг было гораздо интереснее, что она делала последние несколько дней, а главное – с кем, а не как получше выступить. Они наверняка ждали подробностей, но могли только узнавать о них друг у дружки за спиной, потому что спросить прямо никто не решился. А появления Джихёка и вовсе ждали, как новую серию модной дорамы, которая наверняка порвет зрительские рейтинги.

Всегда разговорчивая, Ынби ждала выступления с телефоном в руках, мониторя новости с марафона – там первые бегуны уже прошли четверть пути, но сколько бы она ни вглядывалась в экран, не могла увидеть в пестрых мельтешащих фигурах Ингука. Радовали разве что комментарии, свидетельствующие, что пока никому не пришлось воспользоваться услугами скорой… Именно это она полезла проверять и сразу после того, как выступление их оркестра пролетело, как один миг, – с гораздо большим волнением в груди, чем когда вступала в такт и брала последнюю ноту.

Она даже не заметила Джихёка, который, вырвавшись на пару минут, нашел ее за кулисами. Грызущую губы над прямой трансляцией, которую могла смотреть только без звука. Там опять было ничего не разобрать – колонна из четыре сотен бегунов растянулась на пару кварталов, и прохожие махали им вслед, выражая поддержку.

– Привет, – сказал Джихёк, подходя со спины и касаясь пряди волос, которая упала на грудь. Он заложил ее за ухо и наверняка заметил все, чего Ынби так стыдилась.

Она не сразу поняла, что вокруг установилась тишина, насколько это было возможно за сценой. Но Джихёк был слишком деликатен и вежлив, чтобы устраивать скандалы при таком количестве лишних ушей. Он любил овации, когда они устраивались в зрительном зале, а не за его пределами, и Ынби в очередной раз подумала, что он с самого начала был слишком хорош для нее.

Он был бы слишком хорош для любой девушки, даже если бы кто-то вздумал устроить конкурс на его идеальную половинку и определил победительницу.

– Ты отлично выступила, – тепло улыбнулся Джихёк и глянул за спину, на выход, где можно было бы уединиться. – Не хочется давать повода для сенсаций, поэтому давай выйдем?

Ынби кивнула и отложила на минутку телефон.

Он вывел ее наружу, к свету, и остановившись у окна, долго смотрел, словно пытаясь запомнить ее лицо. Ынби нечего было сказать, чтобы выразить, насколько она сожалеет о том, что ему пришлось узнать обо всем не от нее, поэтому она потянулась и крепко его обняла в надежде, что он все поймет сам

– Все так не вовремя, – шепнул он ей куда-то в волосы. – Мы случились не вовремя, да?

Ынби глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри что-то расправляется и становится мягким и податливым, словно Джихёк умел исцелять одному ему известным способом. Значило ли это, что он не испытывал боли – Ынби не смогла бы ответить на этот вопрос, но то, что из них не получилось возлюбленных, точно не значило, что они не смогут остаться хорошими знакомыми.

– Если этот парень сделает что-то, что тебе не понравится, ты всегда можешь сказать об этом мне, – добавил Джихёк, отстраняясь и поправляя цветок, который, должно быть, сполз на сторону. – Не уверен, что я разобью ему лицо, но поревновать заставить всегда смогу.

– Спасибо, – улыбнулась Ынби. – Действительно, спасибо.

– Думаю, тебе пора спешить, – это было последнее, что Джихёк сказал ей в этот день.

Когда Ынби вернулась, вокруг нее больше не шептались. И хоть в этом не было заслуги Ынби, ей вдруг стало абсолютно все равно, захотят ли все эти малознакомые люди обсудить наличие, величину и цвет засосов на ее шее. Она сняла пояс, сложила его в сумку и, написав отцу, который оставался в зале, короткое сообщение, направилась к выходу. Ей очень нужно было стоять на финише, чтобы первой обнять Ингука.

– Дурак, – сказала она ему, когда он, хватая ртом воздух, спустя два часа опустился прямо на асфальт и раскинул руки. – Только попробуй еще раз бежать без меня!

И Ингук, который никогда не жаловался на отсутствие фантазии, ничего не смог ответить.

Через неделю, выпроводив смущающихся родителей на вечернюю прогулку, они устроились на балкончике, вытащив предварительно пару новеньких кресел-мешков, которые Ингук приобрел на вполне приличный выигрыш, который достался ему за пятое место (Ты идиот, Ингук, стать пятым из почти полутысячи участников! Прекрати из-за этого париться!). Правда, как считал этот похотливый гаденыш, они вполне могли обзавестись только одним экземпляром, потому что Ынби гораздо удобнее сиделось на его коленях. Сидело, лежалось, целовалось и прочее, прочее, на что он всегда находил время ее уговорить, если рядом никого не было. А в доме, где преимущественно жили старики, ложащиеся спать еще до заката, никого не волновало, что делает молодежь, когда идет с лейкой поливать цветы госпожи Чан.

– И все-таки я никак не могу понять, – сказала Ынби, позволяя руке Ингука жить под ее футболкой. – Как так вышло, что ты, такой самоуверенный засранец, ни разу даже не попытался дать мне понять о своих чувствах? Почему понадобился Джихёк, чтобы тебя расшевелить? Я бы вполне обошлась без этих коротких и драматичных отношений.

– Потому что я и есть самоуверенный засранец, – сказал Ингук. – Пожалуй, даже слишком. – И добавил, кусая за плечо: – Но ведь ты любишь меня и таким?

– Э, нет, – погрозила она ему пальцем. – Я пока не готова говорить тебе что-то подобное. У тебя слишком много секретов от меня.

– Больше ни одного, правда.

Ынби задумалась.

– Ты действительно ничего не смыслишь в физике?

– Неа.

– Кто написал «Собрание изящной словесности Сопхо»?

– М-м-м, кто-то из BTS?

– Чем знаменит Кан Гамчхан?

– Очередной дирижер из твоей консерватории, которого скоро пригласят в Голубой дом?.. Ай, Ынби!

Он вполне заслуженно получил по ребрам.

– Если некто, чье имя начинается на Бо-, а заканчивается на -на, снова попытается к тебе подкатить, что ты сделаешь?

– Скажу, что являюсь собственностью Лим Ынби, о чем имеется печать. – Он оттянул ворот своей футболки и продемонстрировал засос, который получил в отместку за те, которыми наградил ее неделю назад.

– Ну хорошо, – сжалилась над ним Ынби. – Я подумаю, как с тобой поступить.

И не сдалась даже после того, как он применил парочку запрещенных приемов, о которых приличные люди не говорят вслух.

Зато утром, когда они, решив возобновить общие пробежки, отправились привычной дорогой в парк и встретили у фонтана господина Кима, который вывел на прогулку принца Капа, Ынби, чувствуя, как ее распирает от счастья, прокричала:

– Дедушка Ким! Помните этого чудика? Кажется, вы были правы, это парень, которого я люблю!!!

А когда Ингук снова ее догнал и сгреб в охапку, повторила эту фразу столько раз, сколько он попросил.