"Скрежет меж костями"

Пролог: «Въезд через зеркало»

Пустыня к западу от Рафт-Сити никогда не была мертвой. Это первое, что нужно понять об этом месте. Она была больной.

В июле, когда температура поднимается до сорока трех градусов по Цельсию, песок начинает петь. Не шелестеть, не шуршать — именно петь. Геологи говорили о кварцевых включениях и статическом электричестве. Туристы, которые иногда ошибочно сворачивали с шоссе 95, рассказывали о низком, вибрирующем гуле, от которого ныли пломбы в зубах. Но те, кто жил достаточно близко, чтобы знать правду, давно уехали. Или умерли.

Сейчас, в два часа ночи, пустыня молчала. Это было еще хуже.

На проселочной дороге, которую уже двадцать лет не наносили на карты, стоял разбитый «Форд Фокус» 2008 года. Машина была неестественно белой — неестественно для этого места, где даже днем все отливало цветом старой бронзы и запекшейся крови. Лобовое стекло превратилось в паутину с одной идеальной дырой в центре, размером с кулак. Водительская дверца была открыта настежь, и слабый, пропитанный бензином ветерок из салона выносил наружу единственный звук — прерывистое, мокрое, похожее на бульканье, дыхание.

Мертвые машины не дышат.

Но кое-кто внутри еще пытался.

На водительском сиденье, зажатый между деформированной рулевой колонкой и приборной панелью, сидел мужчина. Определить его возраст было невозможно — лицо превратилось в маску из стеклянной крошки и темной, уже подсохшей на воздухе влаги. Грудная клетка с треском поднималась и опускалась, и каждый вдох сопровождался звуком, который хирурги называют термином «сломанное ребро, трущееся о плевру». Правая нога мужчины была вывернута назад, в позе, запрещенной всеми учебниками анатомии, но он, кажется, уже не чувствовал боли.

Он был жив. Более или менее. Достаточно, чтобы ненавидеть эту милость.

На пассажирском сиденье лежала женщина. Точнее, то, что от нее осталось. Осколок металлической трубы от дорожного ограждения пробил дверцу и вошел в ее бок с такой силой, что пригвоздил тело к каркасу кресла. Ее глаза были открыты — розовые, обескровленные, — и смотрели в потолок, где болтался разбитый GPS-навигатор. Навигатор мигал красным: «Вы прибыли в пункт назначения. Ваше местоположение: Рафт-Сити, Больница Святой Элоизы».

Сзади, в багажнике, кто-то скребся.

Не писк, не стон — именно скрежет. Длинный, медленный, методичный. Будто кто-то точил нож о ребро багажного замка. Или наоборот — будто кто-то пытался выцарапать свое имя изнутри пластика обшивки.

Шофер с разбитым лицом повернул голову. Его шея издала звук, похожий на треск сухой ветки.

— Т-ссс, — выдавил он. Губы не слушались; один зуб лежал на его колене, отдельно. — Тссс, Чарли. Сейчас. Я сейчас открою.

Багажник не ответил, но скрежет усилился. Теперь к нему добавился звук — влажный, чавкающий, ритмичный. Как если бы кто-то очень голодный пережевывал кусок сырого мяса, не торопясь. Наслаждаясь.

Мужчина попытался поднять руку. Рука поднялась — странно, с нее свисала кожа, как сброшенная перчатка. Ключица была сломана, он это понял по нестерпимой вспышке боли, когда пальцы коснулись ручки замка зажигания. Ключи все еще торчали в гнезде.

— Мы п-приехали, — прошептал он. Кровь текла по подбородку, капала на пассажирское сиденье, смешиваясь с темно-красной лужей, которая уже не принадлежала никому конкретному. — Баиньки. Пора баиньки.

Он повернул ключ.

Мотор мертвой машины не завелся — это было бы чудом. Но магнитола включилась. На старом, потрескавшемся дисплее высветилась частота FM 87.9 — «Радио Святой Элоизы», передача «Спокойной ночи, малыши».

Из динамиков, шипя статическим электричеством, полился детский хор. Пение было идеально интонированным, слишком чистым для записи 1973 года. Десятки детских голосов тянули колыбельную на латыни, но слов мужчина не понимал. Он понимал только одно: в песне не было ни одной верхней ноты. Только средний регистр и бас, будто бы все дети в один момент потеряли способность шептать и научились говорить только из живота.

— Ave, ave, ave… mori…

Багажник открылся сам.

Из темноты не показалось ничего. Ничего — кроме дыхания. Тяжелого, горячего, пахнущего формальдегидом и чем-то сладким — гниющими цветами. И запахом, который не спутаешь ни с чем другим: запахом ацетона и сожженных нейронов. Так пахнут люди, у которых отняли разум, но оставили память о боли.

Из багажника вылезла фигура.

Она была маленькой. Ростом с десятилетнего ребенка, но двигалась с неестественной грацией взрослого, выучившего каждое движение через тысячи повторений. На ней было то, что когда-то было детской пижамой, — розовая ткань с медвежатами, выцветшая до серого, местами прожженная химикатами. Но пижама не сходилась на теле. Она была слишком мала, или тело слишком разрослось — суставы выпирали под странными углами, пальцы были слишком длинными, а голова — слишком тяжелой для такой тонкой шеи.

Когда фигура повернулась к свету разбитых фар, мужчина закричал.

Раньше он не кричал — даже когда стекло разорвало ему лицо. Он издавал звуки, похожие на крики, но это была просто биология: тело реагировало на повреждения, спинной мозг посылал сигналы. Сейчас он кричал по-настоящему. Потому что лицо, которое повернулось к нему, было его собственным лицом.

Уменьшенным, сморщенным, вывернутым — но его. Те же родинки над левой бровью. Тот же шрам от удаления родинки над правой. Те же глаза — один серый, один зеленый, гетерохромия, за которую его дразнили в школе.

Но глаза фигуры были мертвыми. В них плавала черная жидкость, похожая на машинное масло, и когда фигура моргала (редко, неестественно медленно), веки издавали влажный, липкий звук — чвак-чвак.

— Папа, — сказала фигура. Голос был детским, но в нем звучало что-то древнее. — Мы играем?

Мужчина попытался отодвинуться, но рулевая колонка с чавканьем вошла глубже в его живот. Тепло разлилось по бедрам — не от страха, от крови.

— Ты. Ты не мой сын, — выдохнул он. — У меня нет сына. У меня дочь. Она… она…

— Она умерла, папа, — фигура наклонила голову. Шея хрустнула в трех местах. — Ты убил ее. В ванной. Помнишь? Горячая вода. Маленький синий ротик. Ты закрыл дверь и смотрел «Колесо фортуны». Четыре часа.

Этого не могло быть. Этого не было. Он любил свою дочь. Он никогда бы… но почему тогда в голове всплывает образ телевизора? Почему он помнит запах попкорна? Почему помнит, как смеялся над шуткой ведущего в тот самый момент, когда за стеной перестало быть слышно бульканье?

Мужчина заплакал. Кровь смешалась со слезами, и он понял, что плачет красным — разрыв слезного канала, его лицо теперь было так же разбито, как его жизнь.

— Я не хотел, — прошептал он. — Она плакала. Она всегда плакала. Я хотел, чтобы она замолчала. Всего на минуту.

— Она замолчала навсегда, папа. — Фигура приблизилась. Босые ноги не оставляли следов на стеклянном крошеве. — А теперь ты приехал ко мне. В больницу. Где нас лечат от непослушания.

Фигура протянула руку. Пальцы были слишком длинными, на каждом — по шесть фаланг вместо трех, и на мизинце не было ногтя — только черная, аккуратная дырочка, затянутая пленкой.

— Выходи, папа, — сказало существо. — Доктор Джозеф хочет тебя увидеть. Ты же знаешь доктора Джозефа?

Мужчина не знал никакого доктора Джозефа. Но каждое произнесенное слово отзывалось в его позвоночнике щелчком. Словно кто-то очень опытный щелкал пальцами в такт речи, но пальцы были внутри его спинного мозга.

— Что ты такое? — спросил он.

Существо улыбнулось. Широко, слишком широко — углы губ разошлись до ушей. Внутри рта не было зубов. Там были только голубые, полупрозрачные иглы, похожие на льдистые наросты в пещере.

— Я то, что осталось, когда мама сказала «не балуйся», папа. Я то, что выросло, когда ты сказал «я тебя люблю», не глядя на меня. Я — палата № 99, папа. И я так ждал тебя.

И тут — наконец — мужчина сделал единственное правильное, единственное разумное, единственное человеческое движение за последние сорок его лет.

Он потерял сознание.

Но даже в беспамятстве он слышал, как фигура открывает дверь со стороны пассажира. Как она легко, будто перышко, вынимает тело женщины с пробитым боком из кресла. Как тащит его по стеклу, по гравию, вверх по ступеням, которых здесь быть не должно, — потому что дорога была ровной, а больница стояла в двух милях. Но ступени хрустели под телом женщины.

Ступени. И тихие, ласковые слова:

— Всего один шажочек, милая. Доктор тебя полечит. Доктор уберет твои крики. И тогда ты увидишь, как тихо бывает в морге. Там так тихо… так тихо… что слышно, как души утекают из кончиков пальцев. Буль-буль-буль.

Когда мужчина открыл глаза снова, он лежал на каталке. Небольничной — слишком старой, с кожаными ремнями, пропитанными потом и еще чем-то, чей цвет трудно назвать. Над ним нависал потолок из выщербленной плитки. В каждой второй плитке зияла черная дыра, и из дыр капала вода. Или не вода.

Он попытался пошевелиться — не смог. Ремни держали крепко. Слишком крепко. Они были затянуты с хирургической точностью — не больно, но так, чтобы каждое движение отдавалось вибрацией в суставах.

В поле зрения появилась фигура. Теперь она не была маленькой. Или была — сложно сказать, потому что морг, в который его привезли, не подчинялся законам перспективы. Стены то приближались, то отдалялись, будто дышали. Пол был выложен белой и черной плиткой в шахматном порядке, но белые плитки были розовыми, а черные — красными. Или наоборот.

Фигура надела на себя халат медсестры. Халат был ей велик — рукава свисали на пол, волочась за ней, как крылья огромной бабочки. На груди висел бейджик: «Сестра Милдред. Стаж: 27 лет (и еще 39 до пожизненного)».

— Как ты себя чувствуешь, дорогой? — спросила фигура голосом, в котором одновременно звучали шепот и крик.

— Где я? — спросил мужчина.

— В раю, — ответила медсестра. Поправила халат. Из-под халата показалась детская розовая пижама с медвежатами. — Но ты устал с дороги. Тебе нужно принять ванну.

Она показала рукой назад. Там, где должна быть стена, теперь стояла старая ванна на львиных ножках. Вода в ней была горячей — пар поднимался до потолка, конденсировался на плитках, капал обратно. В ванне лежало тело женщины. Той, что была на пассажирском сиденье. Теперь она была чистой, отмытой от крови, и ее глаза были закрыты.

— Видишь? — ласково сказала медсестра. — Уже лучше. Уже не плачет.

Мужчина дернулся. Ремни заскрипели, но не поддались.

— Отпусти меня! Отпусти! У нее муж, дети!

— Были, — поправила медсестра. Спокойно, будто говорила о погоде. — Теперь у нее только Доктор. А теперь — у тебя будет ванна. Горячая ванна. Прямо как тогда.

— Нет! Я не… я чист!

— О, дорогой. — Медсестра наклонилась так близко, что он увидел — у нее нет зрачков. Вообще. В глазницах плавала та же черная маслянистая жидкость. — Я не о грязи на теле. Я о грязи внутри. Там, где ты спрятал крик своей дочери. Она все еще барахтается в твоей памяти, знаешь? Ей холодно. Ей страшно. Ванна поможет.

Медсестра взяла его за руку — кисть легко выскользнула из ремня, потому что ремни держали только его тело, но не его судьбу, — и повела к ванне.

Он не сопротивлялся. Тело не слушалось. Или слушалось — но не его мозг. Кто-то другой, кто-то более древний, кто-то, кто знал, что ванна — это спасение. Ванна — это конец криков.

Он шагнул в горячую воду. Тело женщины рядом с ним было теплым. Совсем теплым — будто она умерла не час назад, а только что. Может быть, она еще дышала. Может быть, она вообще не умирала.

Медсестра не зашла в ванну. Осталась на краю, смотрела, как он погружается по грудь.

— Закрой глаза, дорогой, — пропела она. — Посчитай до ста. А когда откроешь — я покажу тебе что-то страшное.

— Что? — прошептал он. Вода доходила до подбородка.

— Я покажу тебе зеркало, — ответила медсестра. — Не то, в которое смотрятся. То, через которое входят.

Она подошла к дальней стене морга — той, где висело большое овальное зеркало в тяжелой деревянной раме. Зеркало было старым, с темными пятнами амальгамы на обратной стороне. Но в нем отражалось не то, что было в комнате.

В зеркале отражалась пустыня.

Знакомая, родная, вонючая пустыня у шоссе 95. И разбитый белый «Форд Фокус». И дверца багажника, все еще открытая.

В зеркале, около машины, стоял другой человек. Женщина. Молодая, темноволосая, в потрепанной дорожной одежде. Она смотрела на телефон, но связи не было — она ругалась, трясла аппарат.

— Только что была связь! — донеслось из зеркала. Голос звучал приглушенно, как через стекло. — Твою мать, Рик, говорил же тебе — не сворачивай с шоссе!

— Это не я свернул! — ответил другой голос из-за кадра. — Это навигатор!

Навигатор. Красный. «Вы прибыли в пункт назначения».

Медсестра повернулась к мужчине в ванне. Ее черные глаза плавились в свете мигающих люминесцентных ламп.

— Видишь их? — спросила она. — Восемь. Как раз столько, сколько надо. Восемь свежих, тепленьких, пахнущих жизнью. Один даже был санитаром. Как у нас в морге. Удобно.

— Кто они? — спросил мужчина. Вода стала розовой. Слишком розовой.

— Они? — Медсестра улыбнулась. Ее улыбка разорвала лицо пополам, и оттуда, изнутри, пахнуло формалином и розами. — О, дорогой. Они — твои спасители. Ты же умрешь через десять минут, сердце у тебя лопнет от шока. А они — придут. Будут искать. Будут надеяться. И мы им устроим такую прекрасную экскурсию по нашей больнице.

Она шагнула в зеркало. Не сквозь — в. Стекло окрасилось черным на секунду, и фигура медсестры исчезла в пустыне по ту сторону.

Мужчина остался один в ванне. Вода закипела. Из под воды вырвалась маленькая рука — детская, синяя, с шестью пальцами — и мягко, почти нежно, потянула его вниз, за шиворот, туда, где нет воздуха, нет криков, нет «Колеса фортуны».

Только шепот:

— В палате №100 всегда есть место. Приходите с цветами. Приходите с кровью. Приходите с теми, кто еще верит в спасение.

Зеркало не врет. Зеркало повторяет.

А мы повторяем за зеркалом.

Заходите. Мы уже открыли дверь.

На пустынной дороге у разбитого «Форда Фокуса» молодая женщина по имени Аманда подняла голову от телефона и вздрогнула.

Ей показалось, или в зеркале заднего вида разбитой машины мелькнула тень?

Тень в грязном белом халате.

Но когда она обернулась — за ней была только пустыня. Красная от заката. Тихой. Больной.

И где-то далеко, за двумя милями гравийки, ее ждала больница Святой Элоизы.

Дверь в морг была открыта.

Восемь сердец бились ровно.

Девятьсот девяносто девять — молчали.

Начиналась игра.

Глава 1: «Рафт-Сити встречает»

Пустыня к северу от Лас-Вегаса — это не то место, где умирают мечты. Это место, где мечты приходят, чтобы сдохнуть медленной, мучительной смертью от обезвоживания и одиночества.

Аманда Браун знала это. Она проехала этот маршрут трижды за последние два года — каждый раз по делу, каждый раз возвращаясь с пустыми руками и странным чувством, что пустыня что-то забрала у нее безвозвратно. Сегодня был четвертый раз.

— Навигатор говорит, что мы на месте, — произнесла она, глядя на экран телефона, который ровно минуту назад потерял сигнал. Чертово безлюдье. — Но я не вижу ни черта.

— Потому что здесь нечего видеть, — ответил Рик с водительского сиденья. Он не смотрел на дорогу — он смотрел на свои руки, лежащие на руле с такой непринужденностью, будто сидел в баре за кружкой пива, а не вез семь живых душ в неизвестность. — Мы свернули не туда. Я говорил. Я говорил: «Ребята, давайте дождемся утра, выспимся в мотеле, а потом спокойно найдем этот чертов городок». Но нет. Аманда сказала: «Мы почти приехали». И где мы теперь?

— Мы почти приехали, — терпеливо повторила Аманда. — Рик, заткнись.

Рик фыркнул и покачал головой. Ему было тридцать два, но выглядел он на сорок пять — обветренное лицо, ранняя седина на висках, сетка морщин вокруг глаз, нажитая не смехом, а постоянным прищуром недоверия ко всему, что двигалось, дышало или обещало легкие деньги. Он работал водителем доставки в Лас-Вегасе, возил пиццу в районы, где заказы часто оплачивали кровью вместо наличных. Ничего не боялся, потому что ничего не уважал.

Кэлли Симмонс высунулась из заднего окна, подставляя лицо вечернему ветру. Ее длинные белокурые волосы развевались, как флаг на тонущем корабле. В одной руке она держала телефон, который она все еще пыталась перезагрузить, в другой — миниатюрную камеру на штативе, которую она называла «моя палочка-выручалочка».

— Народ, у нас проблемы с трансляцией, — объявила она с интонацией диктора новостей. — Я не могу выйти в эфир уже двадцать минут. Подписчики волнуются.

— Твои сто двадцать три подписчика переживут, — буркнул Мандер с заднего сиденья. Он сидел между Кэлли и Мирандой, сжавшись в комок, будто пытался занять как можно меньше места в этом мире. Круглое лицо, очки в толстой оправе, жидкая рыжеватая бородка, которую он отращивал полгода и которая все еще выглядела как грязь на подбородке. — Серьезно, Кэлли, мы в глуши. Здесь даже радиоволны дохнут от скуки.

— Сто тридцать один, — поправила Кэлли, не оборачиваясь. — Я вчера набрала восемь новых фолловеров после того стрима с заброшенной тюрьмой.

— Там была крыса, — напомнил Мандер. — Ты стримила крысу полтора часа.

— Крыса была очень фотогеничной. И у нее было имя. Ты просто завидуешь, что у меня больше подписчиков, чем у тебя друзей.

Мандер открыл рот, чтобы ответить, но передумал и только сильнее вжался в сиденье. Это был его обычный ритм: колкая реплика, мгновенное сожаление, тихое отступление в собственную раковину. Аманда заметила это еще при первой встрече в Вегасе, два дня назад. Мандер был из тех людей, которые шутят, чтобы не плакать. Проблема была в том, что он не умел шутить.

— Мы не заблудились, — сказал Сайлос, подавшись вперед с третьего ряда сидений. Его голос был низким, спокойным, с легкой сипотой — голос человека, который привык говорить тихо, потому что громкие звуки обычно означали чью-то боль. Сайлосу Мендосе было двадцать девять, он работал парамедиком в Северном Лас-Вегасе и видел достаточно смертей, чтобы перестать бояться собственной. Но сейчас, когда микроавтобус трясся по гравийной дороге в никуда, в его черных глазах мерцало что-то, чего Аманда не могла прочитать. — Дорога идет к зданиям. Я вижу силуэты вон там.

Он показал вперед, и все прильнули к стеклам.

Сначала Аманда ничего не увидела. Только бесконечную серо-коричневую равнину, утыканную кактусами сагуаро, похожими на тянущиеся к небу руки утопающих. Но потом, когда глаза привыкли к сгущающимся сумеркам, она разглядела.

Город.

Рафт-Сити.

Он выглядел так, будто его построили из обломков более старого города, который в свою очередь был построен из обломков города еще более древнего. Первые здания, которые она заметила, были низкими, приземистыми, с плоскими крышами и выбитыми окнами, похожими на пустые глазницы. За ними возвышались силуэты более крупных строений — бывших магазинов, мотеля, церкви с обвалившейся колокольней. Все это было объединено одним общим знаменателем: все это было мертво.

Ни одного огня. Ни одного признака жизни. Даже уличные фонари не горели — столбы торчали из земли, как кресты на братской могиле, с оборванными проводами, свисающими, словно высохшие лианы.

— Вот это да, — выдохнула Оливия, сидевшая рядом с Амандой на среднем сиденье. Ей было сорок два, она была самой старшей в группе, и ее опыт медсестры в клинике Лас-Вегаса делал ее естественным голосом разума. — Я ожидала чего-то более… забытого. Но это выглядит так, будто люди ушли вчера.

— Люди ушли тридцать лет назад, — отозвался Рик, паркуя микроавтобус на том месте, где когда-то была главная улица. Асфальт исчез под слоем песка и гравия, и теперь единственным указанием на то, что здесь когда-то кипела жизнь, были бетонные бордюры, торчащие из земли, как зубы из десны мертвеца. — Здесь закрыли шахту в девяносто первом, и город съела пустыня. Обычная история.

— Редкая история, — поправила Миранда, выбираясь из машины. Она была маленькой, почти хрупкой, с бледной кожей и темными кругами под глазами, которые не скрывала даже тональная основа. Дреды, собранные в высокий пучок, делали ее похожей на цыганскую прорицательницу — что, в общем-то, соответствовало действительности. Миранда зарабатывала на жизнь гаданием на картах Таро и чисткой «дурной энергии» в домах зажиточных вегасцев, которые верили в эзотерику меньше, чем в свою кредитную историю, но платили хорошо. — Я чувствую это место. Оно не просто заброшенное. Оно… ранено.

— О боже, — простонал Мандер, выбираясь следом. — Только не начинай.

— Я ничего не начинаю. Я просто констатирую факт.

— Ты констатируешь чушь. Это старый городишко в пустыне. Здесь водятся только гремучие змеи и столбняк.

— И призраки, — тихо сказал Додж.

Все замолчали. Додж редко говорил. Собственно, за два дня, что группа собиралась в Вегасе, Аманда слышала от него не больше десяти фраз. Он был огромным — под два метра ростом, с руками, похожими на стволы молодых дубов, и лицом, которое могло быть высечено из гранита. Додж Маккейн работал охранником в торговом центре, но выглядел так, будто его настоящая профессия — выбивать долги из тех, кто не платит. Его тишина была тяжелой, почти материальной. И когда он говорил, люди слушали.

— Призраки, — повторила Кэлли, зажигая камеру. — Отлично. Это будет вирусный контент. «Призраки старой психушки». Народ такое обожает.

— Психушки? — переспросил Рик. — Кто сказал про психушку? Мы приехали смотреть заброшенный город.

— Город — это так, бонус, — отмахнулась Кэлли. — Главная цель — больница. Сайлос говорил.

Все взгляды обратились к Сайлосу. Тот стоял немного поодаль, засунув руки в карманы форменных штанов (он был в форме, потому что приехал прямо после смены, и Аманда подозревала, что это было не случайно — форма придавала ему авторитет в глазах группы). Он смотрел на восточный край города, где за силуэтами магазинов угадывалось массивное здание, темнеющее на фоне багрового неба.

— Я не говорил, что это будет легко, — произнес он, не оборачиваясь. — Я говорил, что знаю место, где можно переночевать в обмен на небольшую уборку территории.

— «Небольшая уборка», — фыркнул Мандер. — Сайлос, друг мой, мы в пустыне. Здесь нечего убирать, кроме как… — он огляделся по сторонам, — …черепов и скелетов.

Сайлос наконец повернулся к ним. Его лицо было непроницаемым, но в глазах что-то дрогнуло — Аманда поклялась бы, что это был страх. Но страх у Сайлоса, парамедика, вытаскивавшего людей из перевернутых машин и горящих домов? Это казалось невозможным.

— Больница «Святая Элоиза», — сказал он. — Закрыта в 1982 году. Три года назад я работал в бригаде, которая вывозила оттуда медицинское оборудование для переработки. Место там… специфическое. Но здание крепкое. Переночевать можно.

— И сколько тебе заплатили за то, чтобы ты привел нас сюда? — спросила Аманда.

Сайлос посмотрел на нее. В его глазах на секунду мелькнуло уважение — она была не первой, кто задал правильный вопрос.

— Тысяча долларов с носа. За одну ночь. И город, и больница в полном нашем распоряжении.

— Одна тысяча? — глаза Кэлли загорелись. — За ночь?

— Похороны не входят в стоимость, — буркнул Рик, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Тысяча долларов — это тысяча долларов.

Группа собралась у микроавтобуса, в восьми шагах от того места, где когда-то была главная улица Рафт-Сити. Восемь человек, объединенных одним обещанием: легкие деньги за легкое приключение. Аманда смотрела на них и пыталась вспомнить, зачем она вообще ввязалась в это.

Аманда Браун, двадцать пять лет (хотя все давали ей тридцать из-за усталого взгляда), безработный детектив. Точнее — бывший детектив. Департамент полиции Лас-Вегаса уволил ее за «эмоциональную нестабильность» после того, как она провела три недели в психиатрической клинике. Не потому, что она была сумасшедшей (хотя в отчете значилось именно это), а потому, что ее напарник застрелился на ее глазах, а она продолжила расследование их последнего дела, хотя начальство приказало закрыть его. Тысяча долларов была ей нужна, чтобы оплатить счет за лечение, который пришел на прошлой неделе. У нее было ровно десять дней до того, как ее единственное имущество — квартира с видом на мусорные контейнеры — перейдет в руки банка.

Кэлли Симмонс, двадцать один год, студентка, блогерша, которая считала, что подписчики важнее диплома. У нее был канал о заброшенных местах, четырнадцать тысяч подписчиков и долг в семнадцать тысяч долларов за оборудование. Тысяча долларов покрыла бы проценты.

Рик, тридцать два, водитель доставки, который на самом деле не хотел здесь быть. Его привела Оливия — его тетя. Он согласился ради нее, потому что она помогала ему оплачивать лечение отца, который умирал от эмфиземы. Он ненавидел долги. Он ненавидел просьбы. И он ненавидел пустыню.

Сайлос Мендоса, двадцать девять, парамедик. Его мотивы были темными. Аманда чувствовала это. Он не говорил, зачем ему деньги, и никто не спрашивал.

Миранда, тридцать один, гадалка. Она была здесь, потому что кто-то оставил ей сообщение в директ с предложением работы. Она не знала, кто это был, но предложение было слишком щедрым, чтобы отказаться.

Оливия Харрис, сорок два, бывшая медсестра. Она уволилась из клиники после того, как стала свидетельницей смерти пациента, которому вкололи не то лекарство. Она была уверена, что это было убийство, но администрация замяла дело. Тысяча долларов помогла бы ей нанять адвоката. Или просто выжить еще месяц.

Додж Маккейн, тридцать пять, охранник. Он не говорил, зачем ему деньги. Но на его левом запястье был шрам — старый, но заметный, — который он всегда закрывал часами. Аманда заметила это, когда он поправлял ремень безопасности.

Мандер, двадцать четыре, безработный. Он жил с матерью и коллекционировал фигурки супергероев. Тысяча долларов была для него состоянием.

Восемь причин, восемь историй, восемь способов попасть в ад.

— Ладно, — произнесла Аманда, беря на себя роль лидера, которую никто ей не давал, но которую все приняли. — Идем в больницу. Стемнеет через час, я не хочу тащиться по этим улицам без света. Рик, Додж — берете фонари. Кэлли, отключи камеру, пока не зайдем внутрь. Не нужно светиться раньше времени.

— Но контент, — возразила Кэлли.

— Контент подождет. Идем.

Дорога от главной улицы до больницы Святой Элоизы заняла пятнадцать минут, но Аманде показалось, что они шли час.

Город был странным.

Не просто заброшенным — странным.

Дома здесь стояли слишком близко друг к другу, будто боялись одиночества. В витринах магазинов все еще стояли манекены — не новые, не гламурные, а старые, восковые, с трещинами на лицах, похожими на улыбки мертвецов. В аптеке на углу Аманда разглядела стеллажи с лекарствами — коробки, которые не тронула даже пыль, стояли ровными рядами, будто их расставили только вчера.

— Смотрите, — шепнула Миранда, показывая на здание почты. Дверь была открыта, и внутри, за столом, сидела фигура. На секунду Аманде показалось, что это человек — кто-то живой, кто-то, кто остался в этом городе, когда все ушли. Но когда она приблизилась, фигура не пошевелилась. Это был еще один манекен, одетый в форму почтальона 1970-х годов. Его восковое лицо было повернуто к двери, и на губах застыла улыбка — слишком широкая, слишком блестящая, слишком… знающая.

— Кто-то очень любил манекены, — пробормотал Мандер. — Секундочку. Это же город, который закрыли в девяносто первом. Почему здесь до сих пор стоят витрины? Почему манекены не выцвели на солнце? Куда делись все птицы?

Аманда только сейчас заметила. Тишина.

Не просто отсутствие городского шума — полное, абсолютное, вакуумное молчание. Ни птиц, ни насекомых, ни даже ветра. Воздух стоял, как в герметичном контейнере, тяжелый и сухой, с привкусом пыли и чего-то еще — сладковатого, лекарственного, похожего на запах старого латекса.

— Не нравится мне здесь, — прошептала Оливия. Она сжимала свой медальон — маленькое серебряное распятие, которое носила на шее. Ее пальцы побелели. — Я работала в морге три года. Знаешь, какой самый страшный звук? Тишина. В морге всегда тихо. Но эта тишина… она другая. Она слушает.

— Хватит, — резко сказал Рик. — Мы пришли за деньгами. Отработаем ночь, утром уедем. Всего двенадцать часов. Что может случиться за двенадцать часов?

Он посмотрел на Аманду. Аманда ничего не ответила. Она смотрела на здание, которое выросло перед ними в конце улицы, закрывая собой заходящее солнце, как стена черного дыма.

Больница Святой Элоизы была огромной.

Не просто большой — огромной. Пять этажей, сотни окон, крыло за крылом, уходящие в темноту пустыни. Архитектура была типичной для 1960-х: бетон, стекло, прямые линии, никаких украшений. Но в сумерках здание казалось не просто зданием — оно казалось чем-то живым, чем-то, что дышало через свои пустые окна, что переваривало воздух своими вентиляционными шахтами, что ждало.

— Господи Иисусе, — выдохнул Мандер. — Размером с городской квартал.

— Психиатрические больницы тех лет строили большими, чтобы пациенты не чувствовали себя запертыми, — сухо заметил Сайлос. — Иронично, да?

Главный вход был монументальным: две массивные деревянные двери, украшенные резьбой, изображающей дерево жизни — или, как заметила Миранда, дерево, на котором вместо плодов висели человеческие сердца. Кэлли уже достала камеру.

— Не сейчас, — одернула ее Аманда.

— Но это же идеальный кадр!

— Кэлли, я сказала…

— Ой, да ладно. Что здесь может случиться?

Над дверью висела табличка. Когда-то она была бронзовой, но время и пустыня превратили ее в нечто зеленое и корявое, с буквами, которые еще можно было прочитать, если прищуриться:

«СВЯТАЯ ЭЛОИЗА — ПСИХИАТРИЧЕСКИЙ ГОСПИТАЛЬ. OСНOВAН В 1924 ГОДУ. ЗАКРЫТ В 1982 ГОДУ ПО РAСПOРЯЖЕНИЮ ГOСУДAРСТВЕННОЙ КOМИССИИ»

Ниже, другой рукой, кто-то добавил краской из баллончика:

«ЛЮДИ ЗДЕСЬ НЕ ЛЕЧАЛИСЬ. ИХ ЗДЕСЬ ЗАБЫВАЛИ»

— Охренеть, — сказал Мандер. — Это не зловеще вообще.

Додж молча подошел к дверям и толкнул их. Дерево скрипнуло — громко, протяжно, похоже на стон. Двери открылись внутрь, в темноту, которая была чернее, чем ночь снаружи.

Аманда включила фонарик.

Луч света ворвался в холл, выхватив из тьмы сначала пол — грязно-белую плитку, покрытую слоем пыли и чем-то темным, похожим на засохшую кровь, — потом стены, выкрашенные в цвет «больничная зелень» (эта краска была стандартом для психиатрических учреждений, потому что, как поговаривали, она успокаивала пациентов и скрывала пятна), и наконец — потолок.

Потолок был странным.

Люминесцентные лампы все еще висели на своих местах, но некоторые из них были разбиты, и из дыр в плафонах свисали какие-то ленты. Аманда подняла фонарь выше и поняла, что это не ленты. Это были бинты. Старые, пропитанные чем-то коричневым, свисающие с потолка, как лианы в пещере.

— Здесь что, был ураган? — спросил Рик, входя следом. Его фонарь метался из стороны в сторону, выхватывая детали: стойку регистрации, разбитое стекло, кресла на колесиках, стоящие идеально ровными рядами, будто их только что расставил невидимый санитар.

— Тише, — сказала Оливия. Она остановилась в центре холла и закрыла глаза. — Слушайте.

Все замерли.

Тишина.

Но теперь, в здании, тишина была иной. Она не была пустой. Она была тяжелой, как вода на глубине, давящей на уши. И в этой тишине Аманда услышала — нет, не услышала, почувствовала — что-то. Гул, очень низкий, почти инфразвуковой, от которого кончики пальцев начали неметь.

— Что это? — прошептал Мандер.

— Генератор, — ответил Сайлос слишком быстро. — Старые больницы часто имели свои генераторы. Могли работать на пропане годами.

— Пропан не издает такой звук, — возразила Миранда. Ее голос дрожал. — Это не генератор. Это… я не знаю. Но я чувствую это. Там внизу.

Она показала на пол.

— Подвал? — спросил Рик.

— Ниже, — сказала Миранда. — Намного ниже.

Кэлли, которая все это время снимала на камеру, внезапно вскрикнула.

— Что? Что такое? — Аманда подбежала к ней.

— Я… я не знаю. — Кэлли смотрела на экран своей камеры. — Посмотрите.

Аманда наклонилась. На маленьком ЖК-экране было черно-белое изображение холла — то же самое, что они видели глазами. Но в углу кадра, там, где обычным глазом была только пустая стена, камера показывала фигуру.

Фигуру женщины.

Она стояла спиной к камере, в грязном белом халате. Ее голова была слегка наклонена, будто она прислушивалась к чему-то. И на фоне этой женщины, на стене за ней, была дверь, которую Аманда не видела минуту назад.

Дверь с табличкой: «МОРГ. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА».

— Убери камеру, — приказала Аманда.

— Но…

— Убери, мать твою!

Кэлли опустила камеру. Фигура исчезла. Дверь исчезла. Стена была просто стеной — старой, выцветшей, с облупившейся краской.

— Что за хрень? — выдохнул Мандер.

— Оптика, — сказал Рик, но в его голосе не было уверенности. — Игра света. Тени.

— В моей камере нет оптических игр, — возразила Кэлли. — Это цифра. Пиксели. То, что она показала, было реальным.

— Или глючным, — отрезал Рик. Он повернулся к Сайлосу: — Ты уверен, что мы можем здесь остаться? Может, найдем мотель?

— Вокруг на десять миль ничего нет, — ответил Сайлос. — И уже темнеет. Мы остаемся здесь.

Аманда почувствовала, как по ее спине пробежал холод — не снаружи, а изнутри, из позвоночника, будто кто-то провел пальцем вдоль каждого позвонка.

— Как хотите, — сказала она. — Но спать будем все вместе. В одной комнате. Никто никуда не отлучается.

— Я хочу посмотреть второй этаж, — сказала Кэлли, уже снова поднимая камеру. — Для контента.

— Нет.

— Аманда…

— Я сказала нет!

Голос Аманды эхом пронесся по холлу, затихая в дальних коридорах. И когда он затих, тишина вернулась — но что-то изменилось.

Снаружи, на улице, раздался крик.

Не человеческий. Не животный. Что-то среднее — высокий, пронзительный звук, похожий на смех и плач одновременно. И за ним — звук, от которого у Аманды кровь застыла в жилах: далекий, но отчетливый скрежет металла по бетону.

— Что это было? — прошептала Оливия.

Никто не ответил.

Аманда подошла к двери, выглянула наружу. Улица была пуста. Солнце почти село, и тени от зданий вытянулись, как пальцы, тянущиеся к микроавтобусу. И на капоте микроавтобуса сидел ворон.

Огромный, черный, с глазами-бусинами, которые светились красным в луче фонаря. Ворон смотрел прямо на Аманду, и в его клюве было что-то белое — маленькая записка, сложенная в треугольник, как в детстве.

Аманда сделала шаг к птице. Ворон не улетел. Он повернул голову на сто восемьдесят градусов, выронил записку, каркнул — один раз, коротко, гортанно — и взмыл вверх, в чернеющее небо, где уже загорались первые звезды.

Аманда подняла записку. Бумага была старой, пожелтевшей, с неровными краями. На ней, выведено дрожащей рукой, было написано всего одно слово:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ»

Она перевернула записку. На обороте, аккуратным почерком, похожим на каллиграфию, было дописано:

«Восемь вошли. Семеро выйдут. Останется один. Это не угроза. Это статистика»

— Рик, — позвала Аманда, чувствуя, как горло сжимается от нехорошего предчувствия. — Рик, иди сюда.

Рик подошел, взял записку, прочитал. На его лице промелькнуло что-то — не страх, а скорее усталая обреченность, будто он ждал этого.

— Это просто шутка, — сказал он. — Кто-то из местных шутников. Или организаторы нашего квеста.

— Организаторы исчезли три дня назад, — напомнила Аманда. — У нас нет связи с ними. Вообще ни с кем нет связи.

Внутри холла кто-то закричал.

Аманда ворвалась внутрь с фонарем наперевес, ожидая увидеть что угодно — упавшую балку, нападение животного, даже человека с ножом. Но увидела только Кэлли, стоящую посреди холла с камерой, направленной в дальний угол.

— Там, — прошептала Кэлли, ее лицо было белым, как плитка на полу. — Там кто-то есть. Я видела его в видоискателе.

Аманда направила фонарь в тот угол. Никого.

— Он был там, — настаивала Кэлли. — Старик. В белом халате. Скальпель в руке. Он смотрел на меня и… — она сглотнула, — …и улыбался.

— Оптика, — повторил Рик, но его голос дрожал.

— Может быть, — сказала Миранда, которая зачем-то сидела на полу, скрестив ноги, и раскладывала карты Таро на грязной плитке. — А может быть, и нет. Башня. Повешенный. Смерть. Интересная комбинация для первой раздачи.

— Что она несет? — спросил Мандер.

Аманда не ответила. Она смотрела на потолок, на бинты, свисающие из разбитых ламп, и думала о том, что все эти бинты — старые, пропитанные кровью, которой уже тридцать лет — почему-то не высохли до конца. На некоторых еще блестела влага.

Тишина в холле стала плотнее.

Миранда подняла голову и посмотрела в сторону восточного крыла.

— Там, — сказала она. — Там лестница вниз.

— В подвал? — спросила Аманда.

Миранда покачала головой.

— В морг.

И в тот момент, когда она произнесла это слово, люминесцентные лампы над их головами замерцали, зажужжали — и загорелись. Все сразу. Полный свет в холле, которого не было тридцать лет.

Но свет был неправильным.

Он был зеленоватым, как вода в озере, и отбрасывал тени в неправильные стороны. Тени тянулись к центру комнаты, будто что-то притягивало их.

— Ого, — сказал Мандер с нервным смешком. — Электричество. Может, мы не такие уж и отрезанные от мира?

— Выключите, — прошептала Оливия, вжимаясь в стену. — Выключите свет. Пожалуйста.

— Почему? — спросил Рик.

— Потому что, — Оливия указала на пол, — посмотрите на тени.

Аманда посмотрела.

У каждого из них было по две тени.

Вторая была едва заметной, полупрозрачной, но она была там — и она двигалась не синхронно с ними. Все восемь вторых теней медленно, очень медленно тянулись к одному месту в центре холла — туда, где на полу была выложена мозаикой огромная буква:

«100»

Никто не заметил ее раньше. Но теперь, в зеленоватом свете, она горела, как клеймо, выжженное в самой структуре бетона.

— Нам нужно уходить, — сказала Аманда, и впервые в ее голосе прозвучала настоящая паника. — Сейчас. Все выходим.

Она рванула к вход

Глава 2: «Святая Элоиза»

Пыльная буря пришла не из пустыни.

Это была первая мысль, которая успела промелькнуть в голове Аманды, когда она, вылетев на крыльцо больницы, увидела стену песка, надвигающуюся с востока — оттуда, где не должно было быть ничего, кроме бесконечной равнины и старой, забытой Богом дороги.

— Назад! — заорал Рик, хватая ее за руку и втаскивая обратно в холл. — Все назад, быстро!

Додж уже захлопывал тяжелые деревянные двери, когда первые порывы ветра ударили в них с такой силой, что щепки брызнули из косяков. Песок застучал по стеклам, как дробь из сотен маленьких пистолетов. Звук был неестественно громким — не просто шум, а настоящий вой, похожий на смесь детского плача и звериного рыка.

— Твою мать, — выдохнул Мандер, прижимаясь спиной к стене. Его очки запотели от страха и резкого перепада температуры. — Откуда, блин, взялась эта буря? Три минуты назад было чистое небо!

— Пустыня, — отрезал Рик, но его голос дрожал. — В пустыне так бывает. Всегда бывает.

— Не так, — возразил Сайлос. Он стоял у окна, вглядываясь в песчаную завесу. — Я вырос в Аризоне. Я видел пыльные бури. Они не приходят с востока. Ветры здесь дуют с запада, с гор.

— Может, погода меняется, — неуверенно предположила Оливия.

— Может, — согласился Сайлос. В его голосе не было уверенности.

Ветер завыл громче. Аманда почувствовала, как здание задрожало — мелкая, едва уловимая вибрация, которая отдавалась в позвоночнике, будто кто-то очень большой и очень старый ворочался в фундаменте, устраиваясь поудобнее.

— Ладно, — сказала она, беря себя в руки. — Буря, скорее всего, не утихнет до утра. Нам нужно найти помещение, где мы сможем переждать. Желательно без сквозняков и с работающими дверями.

— Второй этаж, — предложил Сайлос. — Административное крыло. Там кабинеты, у некоторых двери стальные — наверняка закроются.

— Откуда ты знаешь? — спросил Рик с подозрением.

— Был здесь три года назад. Я же говорил.

— Ты говорил, что вывозил оборудование. Не то, что шастал по административным кабинетам.

Сайлос пожал плечами:

— Пришлось. Некоторые документы нужно было подписывать у главврача. Точнее, у того, кто занимал его кабинет после закрытия. Служба безопасности, инвентаризация. Долгая история.

Аманда посмотрела на него долгим взглядом. Что-то в его интонации — слишком спокойной, слишком ровной — не нравилось ей. Но выбора не было.

— Хорошо, — сказала она. — Веди.

Сайлос кивнул и направился к широкой лестнице в конце холла. Лестница была мраморной — когда-то белой, теперь серой от пыли и времени. Перила из потемневшей латуни, на каждой балясине — затейливая резьба. Больница явно строилась в те времена, когда к архитектуре психиатрических учреждений относились всерьез, будто красота могла исцелить безумие.

— Какая же она огромная, — пробормотала Кэлли, поднимаясь по лестнице и водя камерой из стороны в сторону. Она снимала даже сейчас, когда ветер выл за стенами, как раненое животное. — Вы только посмотрите на эти коридоры. Они уходят в обе стороны на сотни метров.

— Пятьсот коек, — сказала Оливия, не глядя на Кэлли. — Восемьсот в переполненные годы. Три операционные. Собственная прачечная, кухня, электростанция. Эти больницы строили как маленькие города. Чтобы пациенты не знали, что снаружи есть другой мир.

— Пациенты знали, — возразила Миранда. Она шла последней, волоча по полу длинную тень, которая почему-то не поднималась вместе с ней по ступенькам, а оставалась внизу, распластанная на плитке, как черная лужа. — Они знали. И предпочитали свой мир. Там, внутри себя.

— И как ты это себе представляешь? — фыркнул Мандер. — Лоботомия, электросудорожная терапия, смирительные рубашки. Рай земной.

— Боль — это не отсутствие рая, — тихо ответила Миранда. — Боль — это вход в него. Некоторые религии так считают.

— Мы не на лекции по сравнительному богословию, — оборвала ее Аманда. — Все заткнулись и идем.

Второй этаж встретил их запахом.

Аманда ожидала плесени, пыли, мочи — стандартного набора для любого заброшенного здания. Но этот запах был другим. Сладковатым. Лекарственным. Чем-то, что напоминало старый латекс, смешанный с формалином и мятой. Запах дантиста. Запах операционной. Запах места, где люди теряли сознание и не всегда просыпались.

— Фу, — сказала Кэлли, зажимая нос. — Что это?

— Дезинфекция, — ответила Оливия, поморщившись. — Старая дезинфекция. Карболовая кислота, формальдегид. Они въедаются в стены на десятилетия.

— Ничего себе, — протянул Мандер. — Тридцать лет закрыто, а все еще воняет. Может, здесь труп?

— Может, — сказал Додж.

Все посмотрели на него. Додж, как обычно, не пояснил.

Коридор второго этажа был длинным и прямым, как больничная палата. Двери кабинетов располагались с интервалом в пять метров — покрашенные в знакомый уже «больнично-зеленый», с матовыми стеклами в верхней половине. На некоторых стеклах все еще виднелись надписи — выцветшие, едва читаемые: «Джозеф Фарбер, MD, главный врач», «Сестра Милдред Уинтерс, старшая медсестра», «Психологическая служба. Вход по записи».

— Джозеф Фарбер, — прочитала Аманда. — Это имя тебе о чем-то говорит, Сайлос?

— Ничего хорошего, — ответил он, не оборачиваясь.

— Конкретнее?

— Потом. Давай сначала найдем место, где мы сможем закрыться.

Они прошли мимо десятка кабинетов, пока Сайлос не остановился у массивной стальной двери в конце западного крыла. На ней была табличка: «Архив. Посторонним вход воспрещен. Ключи у главного врача».

— Здесь, — сказал Сайлос, дергая ручку. Дверь не поддалась. — Черт. В прошлый раз она была открыта.

— Может, другой кабинет? — предложил Рик.

— Другие кабинеты не запрутся. У них обычные замки, которые взломает даже ребенок. А здесь — сталь и ригель. Никто не войдет.

— Кроме нас, — заметила Аманда. — Если мы не можем войти, какая разница?

Сайлос вздохнул и достал из кармана связку ключей. Старых, потемневших, на массивном кольце.

— Ты говорил, что работал здесь три года назад, — медленно произнес Рик. — А ключи у тебя откуда?

— Забыл сдать. — Сайлос подобрал ключ, вставил в замок. — Бывает.

— Не бывает. Персонал, который вывозит имущество из закрытых учреждений, проходит десяток инструктажей. Ключи сдаются под роспись.

— Тогда, может, я их украл. — Сайлос повернул ключ. Замок щелкнул с громким, влажным звуком, похожим на чавканье. — Какая разница?

Дверь открылась внутрь, в темноту, которая пахла бумагой и еще чем-то — чем-то живым, несмотря на три десятилетия запустения.

Аманда включила фонарь.

Архив оказался небольшой комнатой, заставленной высокими металлическими стеллажами. Папки, коробки, скоросшиватели — тысячи и тысячи страниц, пожелтевших, но не тронутых плесенью. В углу стоял старый письменный стол с керосиновой лампой — странный анахронизм для больницы, построенной в 60-х. На столе лежала открытая папка, и Аманда, сама не зная зачем, подошла к ней.

— Здесь есть окна, — сказал Мандер, подходя к дальнему торцу комнаты. — Замурованные, но окна.

— Отлично, — кивнула Аманда, не отрывая взгляда от папки. — Если буря утихнет, мы их разберем. А пока — разбираем спальные места. Пол жесткий, так что стелем куртки. Спать будем по очереди. Кэлли, камеру на запись, чтобы фиксировать, если кто-то захочет выйти.

— Я не собираюсь никуда выходить, — пискнула Кэлли.

— Я тоже, — добавил Мандер. — И я предлагаю никому не выходить. Вообще. До утра.

— А что на счет туалета? — спросил Рик с обычным цинизмом.

— Ведро есть в углу, — ответил Додж. Он нашел ведро.

Рик закатил глаза, но спорить не стал.

Аманда села за стол, пододвинула керосиновую лампу (керосина в ней не было — фитиль высох, как мумия), и начала листать папку.

Это были медицинские карты.

Сотни карт, собранных в одну толстую папку, с единственной надписью на обложке: «Палата №100. Особые пациенты. Гриф "Совершенно секретно"».

— Что это? — спросила Оливия, подходя к ней. Остальные тоже начали стягиваться к столу, привлеченные странным светом фонаря, падающим на пожелтевшую бумагу.

— Не знаю еще, — ответила Аманда. Она открыла первую карту.

На ней была фотография. Черно-белая, старая, сделанная явно без ведома пациента — угол кадра срезан, как бывает, когда снимаешь скрытой камерой. На фото был мужчина лет сорока, с абсолютно пустым взглядом и ртом, открытым в беззвучном крике. Подпись под фото: «Джон Х., 42 года. Поступление: 17.03.1971. Диагноз: кататоническая шизофрения. Назначено: лоботомия по методу Фарбера. Результат: пациент больше не разговаривал, не двигался и не моргал. Признан "успешным случаем"».

— Лоботомия по методу Фарбера, — прочитала Оливия вслух. Ее лицо стало пепельным. — Я слышала об этом. Это… это не лоботомия в обычном смысле.

— А в каком? — спросил Мандер.

— Фарбер использовал не ледоруб, как большинство. Он использовал… — Оливия замолчала, сглотнула. — Он использовал вязальную спицу. Вводил через глазницу. Но не просто разрушал лобные доли. Он… он вырезал кусочки мозга и хранил их в банках. Говорил, что проводит «эксперименты по сохранению личности».

— Сохранению личности? — переспросила Кэлли. — Но если вырезать кусок мозга…

— Именно. Пациенты превращались в овощи. Но Фарбер утверждал, что их личности — их души, если хотите — остаются в вырезанных кусочках. И что их можно «пересадить» другим людям.

Тишина в архиве стала тяжелой, почти осязаемой.

— Это же бред сумасшедшего, — сказал Рик.

— Он и был сумасшедшим, — кивнула Оливия. — Но у него была лицензия. И поддержка штата. Святая Элоиза была частной больницей, финансировалась из нескольких фондов. Фарбер отчитывался перед советом директоров, а не перед министерством здравоохранения. Он мог делать все, что хотел.

Аманда перевернула страницу. Следующая карта, следующее фото. Женщина, молодая, лет двадцати пяти. Глаза закатаны, лицо в кровоподтеках. «Элизабет М., 25 лет. Поступление: 09.12.1972. Диагноз: послеродовая депрессия с психотическими элементами. Назначено: 20 сеансов ЭСТ, после чего пациентка впала в кому. Скончалась 03.01.1973. Причина смерти: остановка сердца. Примечание: сердце пациента изъято для исследования ткани».

— Вот же ублюдок, — выдохнул Мандер. — Послеродовая депрессия? Это лечится таблетками и покоем! Зачем ей ЭСТ?

— Затем, — сказала Миранда тихо, — что Фарбер не лечил. Он исследовал. Он хотел понять, где в человеке прячется боль. Он думал, что если найти ее физический носитель — отдельный орган, участок мозга, — то боль можно будет вырезать, как аппендицит.

— И что? Нашел? — спросил Рик с издевкой, но в его глазах не было веселья.

— Не знаю, — ответила Миранда. — Но судя по всему, что мы видим, — нет.

Аманда перелистывала страницы. Карта за картой. Фото за фото. Пациенты с пустыми глазами, пациенты с открытыми ртами, пациенты, привязанные к кроватям, пациенты в смирительных рубашках, пациенты, которых фотографировали уже после смерти — с закрытыми веками, но все еще открытыми ртами, будто они пытались что-то сказать даже тогда, когда легкие уже не работали.

— Их сотни, — прошептала Кэлли. — Только в этой папке сотни.

— Восемьсот, — сказал Додж. — Я посчитал. Диапазон дат: с 1968 по 1982. Восемьсот пациентов. Все — палата №100.

— Но палата №100 — это же номер комнаты? — спросил Мандер. — В больницах обычно нумерация до пятидесяти, до семидесяти. Сто — это уже перебор.

— Не номер палаты, — поняла Аманда, чувствуя, как холодок ползет по спине. — Это не номер палаты. Это… код. Код Фарбера. «Палата №100» — это те, кто не подлежал лечению. Те, кто был обречен с самого начала.

Она перевернула последнюю страницу.

И замерла.

Последняя карта в папке была не заполнена. Вместо фотографии пациента — рисунок. Нарисованный от руки, чернилами, которые со временем выцвели до коричневого цвета. Рисунок изображал дверь. Массивную, деревянную, с табличкой: «ПАЛАТА №100. ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ МЕРТВЫХ» .

Под рисунком была надпись, выведенная твердым, уверенным почерком:

«Они вырезали номер палаты на костях, чтобы мы не потеряли адрес в аду. Доктор Фарбер говорил, что ад — это не место. Ад — это процедура, которую повторяют бесконечно. Мы все еще в операционной. Мы никогда не уходили. Мы просто ждем новых. Ждем вас». Дата: 15.08.1973. Подпись неразборчива.

Аманда закрыла папку. Ее руки дрожали.

— Покажите мне, — попросила Миранда, протягивая руку.

— Не надо, — сказал Сайлос резко. — Не надо на это смотреть. Это не для живых глаз.

— Я уже смотрела, — ответила Миранда. Она взяла папку, открыла на последней странице. Ее глаза расширились, но она не отвела взгляд. Она смотрела, смотрела, смотрела, пока Мандер не выдернул папку у нее из рук.

— Хватит, — сказал он. — Мы не за этим пришли. Мы пришли за деньгами. Заночуем — и уедем. К черту эту больницу. К черту Фарбера.

Внезапно свет в архиве изменился.

Аманда не сразу поняла, что произошло. Сначала ей показалось, что фонари начали садиться — свет стал тусклее, желтее. Но потом она поняла: это не фонари. Это стены.

Стены архива начали светиться.

Зеленым, тусклым, призрачным светом, который исходил из самих бетонных блоков, будто они были пропитаны фосфором. Или чем-то похуже.

— Что за… — начал Рик, но не закончил.

В углах комнаты, там, где света было меньше всего, начали появляться тени. Не их собственные тени — другие. Вертикальные, человеческие, но слишком тонкие, слишком высокие, с непропорционально длинными руками, которые свисали почти до пола.

— Пожалуйста, скажите, что вы это видите, — прошептала Кэлли.

— Видим, — ответил Додж.

Тени двигались.

Не как обычные тени — не синхронно с источником света и не подчиняясь законам перспективы. Они двигались сами по себе, скользили по стенам, по полу, по потолку, собирались в группы, расходились, будто танцевали какой-то древний, забытый танец. И по мере того как они двигались, в архиве становилось холоднее. Не просто прохладно — холодно до костей, до зубного скрежета, до того, что пар изо рта начал вырываться белыми клубами.

— Нам нужно уходить, — сказала Оливия. — Сейчас же.

— Куда? — спросил Мандер. — За дверью буря. А здесь… здесь есть стены.

— Это не стены, — сказала Оливия. — Это надгробия.

В этот момент одна из теней — самая большая, самая черная — отделилась от стены и начала обретать форму. Аманда смотрела, как из плоской тени вылезает объемная фигура — медленно, мучительно, будто рождается заново. Сначала появилась голова — безликая, гладкая, как куриное яйцо. Потом плечи, сгорбленные, почти горбатые. Потом руки — слишком длинные, с пальцами, которые заканчивались не ногтями, а иглами.

И наконец — лицо.

Лица не было. Там, где должны быть глаза, нос, рот, — пустота. Как если бы кто-то стер черты лица ластиком, оставив только гладкую, бледную кожу.

— Боже мой, — прошептала Миранда. — Это она.

— Кто? — спросила Аманда.

— Сестра Милдред. Старшая медсестра. Я видела ее имя на табличке. Это она. Она все еще здесь.

Фигура повернула голову. Безглазое лицо смотрело прямо на них — Аманда чувствовала это, чувствовала вес пустого взгляда на своей коже, как чужое прикосновение.

— Восемь, — сказала фигура.

Голос не исходил изо рта — потому что рта не было. Голос исходил из воздуха, из стен, из самой тьмы. Он был множественным — сотни голосов, шепчущих одновременно, на разных частотах, но произносящих одно и то же слово.

— Восемь. Восемь свечей. Восемь жертв. Сотый близко.

— Что ей надо? — спросил Рик, отступая к двери.

— Она не говорит «что», — ответила Миранда, не отрывая взгляда от фигуры. — Она говорит «сколько».

— Сотый, — повторила Аманда, вспоминая надпись из папки. — Сотый пациент. Сотый для палаты №100.

— Нас восемь, — произнес Сайлос. Странная улыбка тронула его губы — не веселая, не злая, а какая-то… понимающая. — Восемь. А нужно девятьсот девяносто девять. Нас слишком мало.

— Что ты несешь? — рявкнул Рик.

Сайлос не ответил. Он смотрел на фигуру медсестры, и в его глазах читалось что-то, что Аманда не могла описать — смесь страха, вины и… надежды?

— Идите в морг, — сказала фигура. — Там вас ждут. Там вас сочтут. Тот, кто придет последним, станет первым. Тот, кто останется живым, станет нашим.

— Никто никуда не идет, — твердо сказала Аманда. Она вышла вперед, заслоняя собой остальных, хотя ноги подкашивались от страха. — Мы здесь не по вашу душу. Мы уйдем утром. И вы нас не троните.

Фигура повернула голову к Аманде. И хотя лица не было, Аманда почувствовала — существо улыбнулось.

— Мы? — переспросил голос. — Мы не тронем? О, дорогая. Мы не тронем. Никто из нас. Вы сами себя тронете. Вы сами друг друга сожрете. Так всегда бывает. Так всегда будет. Мы только смотрим. Мы только считаем.

— Заткнись, — прошипела Аманда.

— Один, — сказала фигура. Голос стал громче. — Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

— Заткнись!

— Восемь.

— ЗАТКНИСЬ!

Аманда замахнулась фонарем, но в этот момент свет в архиве погас.

Полная, абсолютная тьма. Даже фонари не работали — батарейки сдохли одновременно, будто кто-то выпил из них электричество одним глотком.

Тишина. И в тишине — шепот:

— Добро пожаловать в палату №100. Постели застелены. Вода в кранах горячая. Операционная готова. Мы ждали вас тридцать лет. Мы можем подождать еще немного. Но не долго. Голод, знаете ли.

Аманда шарила рукой во тьме, пытаясь нащупать стену, дверь, кого-нибудь из своих. Ее пальцы коснулись чего-то холодного, скользкого — и дернулись назад, когда это «что-то» шевельнулось.

— Включите свет! — закричал Мандер.

— Не могу! — ответила Кэлли где-то справа.

— Я ничего не вижу! — это Рик.

— Тихо, — приказал Додж. Его голос был спокойным, как у скалы. — Тихо. Я слышу дверь.

— Где?

— Слева от тебя, Аманда. Пять шагов.

Аманда сделала пять шагов, считая про себя. На четвертом она ударилась коленом о стеллаж, на пятом — пальцы нащупали холодную сталь двери.

— Открывай! — крикнул Сайлос.

Аманда дернула ручку. Дверь не поддалась.

— Заперто!

— Не может быть! Я его не запирал!

— Тогда кто-то другой!

— Или что-то другое, — прошептала Миранда.

Внезапно тьма отступила. Не рассеялась — отступила, будто дала им пространство для одного вдоха. И в этом пространстве Аманда увидела, что дверь не заперта. Ее не существовало. На месте двери была гладкая, бетонная стена, как будто дверь — и вход — исчезли навсегда.

— Мы в ловушке, — сказал Рик. Впервые за все время в его голосе прозвучал настоящий, неприкрытый страх.

И в этот момент, где-то под ними, глубоко в недрах больницы, кто-то начал считать.

Очень медленно.

Шелестящим, множественным голосом:

— Один. Два. Три. Четыре.

Аманда зажала уши, но счет продолжался — не снаружи, а внутри головы, внутри позвоночника, внутри самой кости.

— Пять. Шесть. Семь.

Кто-то плакал. Кажется, Кэлли.

— Восемь, — закончил голос. — Восемь вошли. Восемь остаются. А выйдет… кто? Кто заплатит? Кто станет сотым?

За стеной, снаружи здания, буря стихла так же внезапно, как началась.

Но в больнице стало еще тише.

И в этой тишине Аманда услышала звук, который запомнила на всю оставшуюся жизнь — такую короткую, такую обреченную.

Скрежет металла по бетону.

Медленный, ритмичный, как метроном.

Где-то внизу, в морге, для них уже накрывали стол.

Глава 3: «Первый звук»

Ночь в больнице Святой Элоизы не была похожа ни на одну ночь, которую Аманда когда-либо переживала.

Дело было не в темноте — хотя темнота здесь была особенной, плотной, почти жидкой, как черная вода, которая просачивалась сквозь веки и заполняла череп изнутри. Дело было не в холоде — хотя температура упала настолько, что дыхание превращалось в белый пар, а пальцы немели даже в карманах курток. Дело было в тишине.

Тишина в Святой Элоизе была живой.

Аманда лежала на твердом бетонном полу архива, подложив под голову свернутую куртку, и слушала. Уши, обостренные темнотой, ловили каждый звук: дыхание шестерых человек (Мандер что-то бормотал во сне, Кэлли дышала часто и поверхностно, Оливия — глубоко и ровно, Рик похрапывал, Додж молчал так громко, что это само по себе было звуком), скрип старых труб в стенах, шорох пыли, которую ветер гонял по коридорам, и еще кое-что.

Что-то под ними.

Аманда приподнялась на локте, прислушиваясь. Сначала ей показалось, что это ветер. Но ветер стих несколько часов назад, оставив после себя только мертвую, застывшую пустыню. Нет, этот звук был другим. Он шел из-под пола, из глубины здания, из тех уровней, куда не проникал даже свет фонарей.

Скрежет.

Металла по бетону.

Медленный, ритмичный, как маятник старых часов. Как метроном, который отсчитывает не секунды, а что-то другое. Что-то, что имеет отношение к костям.

— Ты это слышишь? — прошептала Миранда.

Аманда вздрогнула. Она не заметила, когда гадалка приблизилась. Миранда сидела в двух шагах от нее, скрестив ноги, с закрытыми глазами, но ее голос звучал так, будто она стояла прямо над ухом Аманды.

— Слышу, — ответила Аманда шепотом. — Что это?

— Счет. — Миранда открыла глаза. В темноте они казались черными дырами, провалами в пустоту. — Они считают нас.

— Кто?

— Не знаю. Но им интересно. Не как охотникам добыче. Как детям — муравьям под лупой. Они хотят посмотреть, как мы будем ломаться.

— Откуда ты знаешь?

Миранда помолчала, потом протянула руку. На ее ладони лежала карта Таро — Аманда не видела изображения в темноте, но чувствовала, что это не обычная карта. От нее исходил холод, неестественный, химический холод, как от сухого льда.

— Я вытянула ее, когда вы заснули, — сказала Миранда. — Повешенный. Перевернутый.

— И что это значит?

— Это значит, что мы уже мертвы. Мы просто еще не знаем об этом.

Аманда хотела ответить — резко, зло, как она отвечала всегда, когда страх подступал слишком близко, — но в этот момент скрежет внизу изменился.

Он стал громче.

И ближе.

Теперь Аманда могла не только слышать его, но и чувствовать — вибрация поднималась по бетонным стенам, по металлическим стеллажам, по ее собственным позвонкам. Звук был не просто звуком. Он был прикосновением. Чьим-то очень старым, очень терпеливым, очень голодным прикосновением.

— Мандер, — позвал кто-то.

Аманда повернула голову. Голос принадлежал Рику. Он сидел у стены, обхватив колени руками, и смотрел в темноту.

— Что? — отозвался Мандер сонно.

— Ты слышал это первым. Вчера вечером, когда мы только вошли. Ты сказал, что слышишь скрежет из подвала.

— Ну, да. — Мандер сел, поправил очки. — А что?

— А то, что ты единственный, кто слышал это до того, как оно стало громким. Почему?

— Откуда я знаю? Может, у меня слух лучше.

— Нет, — сказала Оливия. Она тоже не спала. Все не спали — поняла Аманда. Никто из них не спал. Они просто лежали с закрытыми глазами, притворяясь, что тьма может быть убежищем. — Не в слухе дело. Ты сказал, что звук похож на пересчет позвонков.

— Ну, это я так, образно.

— А что если не образно? — Миранда поднялась на ноги, бесшумно, как призрак. — Что если они не просто считают? Что если они выбирают?

— Выбирают кого? — спросила Кэлли. Ее голос дрожал, но в нем было и любопытство — то самое, которое позже убьет ее. Аманда знала это. Знала, но ничего не могла сделать.

— Первого, — ответила Миранда.

Скрежет прекратился.

Резко, как будто кто-то нажал на паузу. Тишина ударила по ушам физической болью. Аманда замерла, прислушиваясь к своему сердцу — оно колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Сайлос, — позвал Рик. — Сайлос, ты здесь?

Никто не ответил.

Аманда включила фонарь — тот, который она берегла на самый крайний случай. Луч света метнулся по архиву, выхватив из темноты стеллажи, папки, лица.

Лиц было шесть.

— Сайлоса нет, — сказал Додж. Его голос был спокойным — слишком спокойным для человека, который должен был паниковать.

— Как нет? — Кэлли вскочила, заозиралась. — Он был здесь! Он спал в углу, я видела!

— Был, — согласилась Оливия. — Я видела его час назад. Он лежал и не двигался. Я думала, он спит.

— Он и спал, — сказал Мандер. — Я слышал его дыхание. У него храп, знаете, такой специфический… — он замолчал, поняв, что несет чушь.

— Дверь заперта, — сказал Рик, проверив стальную дверь архива. Она по-прежнему была стеной — гладкой, холодной, абсолютно непроницаемой. — Он не мог выйти.

— Тогда где он? — спросила Кэлли.

Никто не ответил. Но все одновременно посмотрели вниз.

Туда, откуда доносился скрежет.

Туда, где был морг.

— Нет, — сказала Аманда. — Никто никуда не идет. Мы дожидаемся рассвета, и мы…

— Уходим, — закончил Рик. — Да, мы поняли. Но Сайлос…

— Сайлос взрослый человек. Если он решил прогуляться в три часа ночи по заброшенной психушке, это его проблемы.

— Ты правда в это веришь? — спросила Миранда. — Что он ушел сам?

Аманда не ответила. Она не верила. Но вера и необходимость принимать решения были разными вещами.

Они просидели в тишине еще час.

Скрежет не возвращался.

Но вместо него появилось кое-что другое — запах. Сначала слабый, едва уловимый, похожий на запах старого латекса и формальдегида. Но с каждой минутой он становился сильнее, плотнее, почти осязаемым. К четырем утра Аманде казалось, что она дышит не воздухом, а жидким пластиком.

— Это из вентиляции, — сказала Оливия, указывая на решетку под потолком. — Вентиляция работает.

— Но мы же отключили электричество, — возразил Мандер. — Ну, то есть мы его не отключали, оно само отключилось. Когда те тени…

— Вентиляция может работать от отдельного генератора, — сказал Рик. — В старых больницах часто так делали. Чтобы пациенты не задохнулись, если отключат свет.

— Тише, — сказал Додж.

Все замолчали.

— Что? — прошептала Кэлли.

— Шаги, — ответил Додж. — За дверью.

Аманда приложила ухо к стальной плите, которая час назад была дверью. Сначала ничего — только гулкое биение ее собственной крови. Потом, сквозь гул, она услышала шаги.

Медленные, тяжелые, с волочащейся походкой человека, который слишком устал, чтобы поднимать ноги. Или который тащит за собой что-то тяжелое.

— Сайлос? — позвал Рик.

Шаги остановились.

Тишина.

Затем — стук. Три удара в дверь. Медленных, ритмичных, как тот самый скрежет.

— Сайлос, это ты? — повторил Рик, подходя ближе.

— Не открывай, — сказала Миранда.

— Почему?

— Потому что это не Сайлос.

— А кто?

— Тот, кто считает.

Стук повторился. Теперь громче. И в промежутках между ударами Аманда услышала голос. Не Сайлоса. Не человеческий голос вообще. Это был шепот, состоящий из множества голосов, таких тихих, что они сливались в один протяжный, шипящий звук.

— Пустите нас, — говорил шепот. — Пустите. Мы принесли подарок. Мы принесли седьмое чувство. Седьмой палец. Седьмую кость. Пустите.

— Что за хрень? — выдохнул Мандер.

— Семь, — продолжал шепот. — Семь вошли. Один ушел. Осталось шесть. Но пять будет. Четыре. Три. Два. Один.

— Семь? — переспросила Кэлли, пересчитывая. — Нас семеро. Сайлоса нет, но нас семеро. Они считают нас?

— Они считают не нас, — сказала Миранда. — Они считают этапы. Первый этап — исчезновение одного. Сайлос ушел. Осталось семеро. Дальше будет…

— Не надо, — оборвала ее Аманда. — Никто никуда не уходит. Мы сидим здесь до утра.

— Утра не будет, — тихо сказала Оливия.

— Что?

— Утра не будет. Не в этой больнице. Здесь всегда ночь.

Шепот за дверью превратился в смех. Тоже множественный — сотни голосов, смеющихся одновременно, но каждый на своей ноте, так что получалась не мелодия, а какофония, от которой закладывало уши.

— Добрые люди, — сказал смех. — Добрые, теплые, живые. Идите к нам. Не бойтесь. Мы уже не кусаемся. У нас нет зубов. Мы их все оставили в шее доктора Фарбера.

— Кто это? — спросил Рик, отступая от двери. — Кто это, черт возьми?

— Пациенты, — ответила Миранда. — Те, чьи карты мы видели. Те, кого Фарбер…

— Заткнись, — рявкнул Рик. — Просто заткнись, Миранда.

Внезапно стук прекратился. Смех прекратился. Запах формальдегида исчез так же внезапно, как появился. Воздух стал чистым — холодным, сухим, пустынным.

— Ушли? — прошептала Кэлли.

— Ушли, — сказал Додж.

— Откуда ты знаешь?

— Я слышу тишину. Другую тишину.

Он был прав. Тишина изменилась. Она стала менее плотной, менее живой. Как будто что-то — или кто-то — отпустил их, переключил внимание на другую игру.

И в этой новой тишине Аманда услышала то, что заставило ее кровь превратиться в лед.

Голос Сайлоса.

Не за дверью. Не под полом. А у нее в голове. Прямо в затылке, там, где спинной мозг встречается с черепом.

— Аманда, — сказал Сайлос. — Прости. Я должен был рассказать раньше. Я не знал, что они придут так быстро. Я думал, у нас будет больше времени.

— Что? — прошептала она вслух.

— Кому ты говоришь? — спросил Мандер.

— Я слышу Сайлоса.

— Я тоже, — сказала Миранда. — Он зовет нас.

— Куда?

— Вниз. В морг.

— Я не пойду.

— Он сказал, что знает, как выбраться. Он сказал, что дверь откроется, если мы придем.

— Он врет, — сказал Рик. — Что бы ты ни слышала, это не Сайлос. Это они. Они хотят, чтобы мы открыли дверь.

— А что, если нет? — спросила Кэлли. В ее глазах зажегся тот самый огонек — опасный, глупый, смертельный. — Что, если Сайлос действительно нашел выход? Мы же не можем сидеть здесь вечно. Скоро воздух кончится.

— Воздух не кончится, — сказала Оливия. — Вентиляция работает.

— А вода? Еда?

— Мы пробудем здесь не больше суток. Нас хватятся. Кто-нибудь приедет.

— Кто? — спросил Додж. — Мы никому не сказали, куда едем. Организатор исчез. Никто не знает, что мы здесь.

Это был тот момент, которого Аманда боялась больше всего. Момент, когда группа начнет распадаться. Когда страх превратится в панику, а паника — в действия, которые нельзя будет отменить.

— Мы остаемся здесь, — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем она себя чувствовала. — До рассвета.

— Рассвет наступит через три часа, — сказал Мандер, взглянув на часы. — Если он вообще наступит. Оливия права. Здесь всегда темно.

— Три часа, — сказала Аманда. — Мы подождем три часа. А потом — если ничего не изменится — мы попробуем найти другой выход.

— Сначала Сайлос, — прошептала Миранда. — Сначала его нужно найти.

— Сайлос мертв, — сказала Аманда жестче, чем хотела. — Ты это знаешь. Я это знаю. Мы все это знаем. Сайлос ушел вниз, и его больше нет.

— Тогда тем более нужно идти, — возразила Кэлли. — Если он мертв, значит, мы должны… я не знаю… опознать тело или что-то в этом роде.

— Ты с ума сошла, — сказал Мандер.

— Я хочу контент, — ответила Кэлли. — Мы просидели в этой дыре шесть часов, и у меня нет ни одного кадра, который можно было бы выложить. Если мы найдем тело Сайлоса, это будет…

— Сенсация? — закончил за нее Рик. — Ты правда думаешь, что труп твоего друга — это сенсация?

— Мы не друзья, — отрезала Кэлли. — Мы познакомились три дня назад. И да, труп парамедика в заброшенной психушке — это вирусный контент. Я не буду врать.

— Хватит, — сказала Аманда. — Хватит, Кэлли. Никто никуда не идет. Мы ждем рассвета. Это приказ.

— Ты не мой командир, — огрызнулась Кэлли.

— Нет, — согласилась Аманда. — Но я единственная, у кого есть план. А у вас, я смотрю, только хотелки и страхи. Так что слушаете меня, или расходимся по углам и молимся, чтобы нас не нашли те, кто считает.

В комнате стало тихо. Кэлли отвернулась, демонстративно включила камеру и начала снимать потолок.

Аманда закрыла глаза.

Три часа.

Она продержит их три часа.

Первые два часа прошли в тягучем, почти коматозном ожидании.

Никто не спал. Никто не говорил. Они сидели в темноте, включив один фонарь на минимальную яркость, и смотрели на стальную дверь, которая не была дверью. Скрежет не возвращался. Запахи исчезли. Шепот стих. Казалось, больница уснула — или притворялась спящей, выжидая.

За час до рассвета Мандер встал.

Его движения были странными — неловкими, дергаными, как у марионетки, у которой перетерлись нити. Он подошел к стене, прижался к ней ухом и замер.

— Мандер? — позвал Рик. — Ты чего?

— Зовет, — ответил Мандер, не оборачиваясь. — Он зовет меня.

— Кто?

— Сайлос.

— Мандер, отойди от стены.

— Он говорит, что знает мое настоящее имя. То, которое мама дала мне при рождении, но никогда не использовала. Он говорит, что если я приду, он скажет мне, почему она его не использовала.

— Это не Сайлос, — сказала Аманда, вставая. — Это они.

— А если это он? — Мандер повернулся к ней. Его лицо в тусклом свете фонаря было бледным, как мел, а глаза — огромными, почти детскими. — Если он действительно знает? Я всю жизнь хотел узнать. Мама умерла пять лет назад, и я так и не спросил.

— Мандер…

— Я пойду. Вы не обязаны идти со мной. Но я пойду.

— Ты не найдешь дороги, — сказал Додж. — Здесь темно. Ты заблудишься.

— Там, куда я иду, всегда темно, — ответил Мандер. — Я привык.

Он подошел к двери — к стене, которая еще час назад была дверью, — и толкнул ее.

Дверь открылась.

Никакой магии. Никакого скрежета. Просто щелчок замка, и стальная плита отворилась в темный коридор, откуда пахнуло холодом и пылью.

— Как? — выдохнул Рик.

— Она была открыта всегда, — сказала Миранда. — Мы просто не хотели ее видеть.

— Это ложь, — возразила Оливия. — Мы проверяли. Я проверяла. Дверь была стеной.

— А теперь она не стена. — Мандер шагнул в коридор. — Я иду. Кто со мной?

Аманда посмотрела на остальных. Рик колебался. Кэлли уже снимала. Оливия сжимала свой медальон. Миранда закрыла глаза. Додж стоял неподвижно, как статуя.

— Мы все идем, — сказала Аманда. — Потому что если мы останемся здесь, то сойдем с ума поодиночке. Вместе у нас хотя бы есть шанс.

— Шанс на что? — спросил Рик.

— На то, чтобы выбраться.

Коридор за дверью архива был узким, низким, с влажными стенами, по которым текла вода — или не вода. Аманда старалась не смотреть на стены. Она смотрела только на спину Мандера, который шел впереди с уверенностью человека, возвращающегося домой после долгой отлучки.

— Он знает дорогу, — прошептал Рик. — Откуда?

— Ему кто-то показывает, — ответила Миранда. — Или что-то.

— Сайлос?

— Не Сайлос.

Они спустились по лестнице.

Одной. Второй. Третьей. Этажи мелькали мимо — Аманда сбилась со счета после пятого поворота. Больница была глубже, чем она казалась снаружи. Намного глубже.

— Мы под землей, — сказала Оливия. — На три-четыре этажа ниже цоколя.

— Здесь не может быть столько этажей, — возразил Рик. — Я видел здание снаружи. Оно…

— Оно не подчиняется правилам, — перебила Миранда. — Мы уже поняли.

Седьмой лестничный пролет. Восьмой. Стены стали другими — не бетонными, а кафельными, белыми, с черными полосами там, где плитка треснула и отвалилась. Света не было, но Аманда могла поклясться, что видит собственные руки — слабое, зеленоватое свечение исходило откуда-то из-под пола.

— Мы близко, — сказал Мандер.

Он остановился перед дверью.

Обычной деревянной дверью, выкрашенной в тот же больнично-зеленый цвет. На двери висела табличка.

«МОРГ. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА. ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН»

Под табличкой, нацарапанная гвоздем или скальпелем, была еще одна надпись:

«ТЕ, КТО НЕ МОГУТ УМЕРЕТЬ, ЛЕЧАТ ТЕХ, КТО НЕ МОЖЕТ ЖИТЬ»

— Не ходи туда, — сказала Аманда. — Мандер, пожалуйста.

— Он внутри, — ответил Мандер. — Сайлос. Я слышу его.

— Это не Сайлос.

— Тогда кто?

Аманда не знала. Но она знала одно: если Мандер откроет эту дверь, они уже никогда не будут прежними.

Мандер открыл дверь.

За ней была темнота. И холод. И запах — такой сильный, что у Аманды заслезились глаза. Формальдегид, озон, гнилые цветы и что-то еще — сладкое, тошнотворное, похожее на запах гниющей плоти, но более старый, более концентрированный, более терпеливый.

— Включите фонари, — сказал Рик.

Они включили. Лучи света ворвались в помещение и — на секунду — показали морг.

Он был огромным. Гораздо больше, чем мог поместиться в подвале больницы. Десятки столов для вскрытий, сотни холодильников для трупов, выстроенных вдоль стен, как гробы в мавзолее. На столах лежали тела — накрытые простынями, но Аманда видела, как простыни вздымаются и опускаются.

Тела дышали.

— Боже мой, — прошептала Кэлли. — Они живы.

— Нет, — сказала Оливия. Ее лицо было белым, как простыни на столах. — Они не живые. Они не могут быть живыми.

— Тогда что они?

— Они — результат эксперимента Фарбера. Те, чьи тела не умерли, но души покинули их. Пустые оболочки. Постоянно дышащие, но никогда не просыпающиеся.

— Как овощи? — спросил Мандер.

— Овощи не дышат синхронно, — ответила Миранда.

Аманда прислушалась. И поняла, что Миранда права.

Все тела дышали в одном ритме.

В том самом ритме, который Аманда слышала в скрежете.

Метроном.

Счет.

— Девятьсот девяносто девять, — прошептал голос. Не из воздуха — из пола, из стен, из самих столов для вскрытий. — Девятьсот девяносто девять. Нам нужен тысячный. Сотый для палаты. Последний. Лучший. Самый сладкий.

— Где Сайлос? — спросил Рик.

Ответ пришел не из голоса. Ответ пришел из дальнего угла морга, где один из холодильников для трупов был открыт.

Из него, шатаясь, вышел Сайлос.

Его форма была разорвана. Лицо — бледное, с красными глазами, которые не фокусировались. На груди у него висела табличка — старая, ржавая, с выгравированным номером.

«ПАЛАТА № 99» .

— Он впустил нас, — сказала Миранда, отступая к выходу. — Сайлос впустил их. Не специально. Он просто… был здесь раньше. Они его пометили три года назад. Он привел нас, потому что они велели.

— Сайлос, — позвала Аманда. — Сайлос, это правда?

Он поднял голову. Его глаза — те самые, которые светились умом и опытом еще несколько часов назад — теперь были пустыми. Абсолютно пустыми.

— Они хотят поиграть, — сказал Сайлос голосом, который не был его голосом. — Правила простые. Один уходит. Семеро остаются. Потом еще один. Еще. Еще. Пока не останется один. А потом этот один станет сотым. И откроет дверь. Навсегда.

— Нет, — сказала Аманда. — Мы не будем играть.

— Уже играете, — ответил Сайлос/не-Сайлос. — С того момента, как вошли. Вы просто не знали правил. А теперь знаете.

Он указал рукой на стол в центре морга. На столе лежал скальпель — старый, ржавый, но все еще острый. Рядом со скальпелем — стетоскоп.

— Слушайте, — сказал голос. — Слушайте сердцебиение здания. Оно расскажет вам, кто следующий.

Аманда не хотела слушать. Но стетоскоп сам прыгнул в руки Оливии — та поймала его рефлекторно, по старой привычке медсестры.

— Не надо, — сказал Рик.

Оливия уже прикладывала стетоскоп к стене.

Она слушала несколько секунд. Потом ее лицо исказилось — не от страха, а от ужаса, от того чистого, первобытного ужаса, который не оставляет места для мыслей.

— Там, — прошептала она. — Там внутри… девятьсот девяносто девять сердец. И все они бьются в ритме одного.

— Чьего? — спросила Аманда, хотя уже знала ответ.

Оливия подняла на нее глаза. В них были слезы.

— Твоего, Аманда. Они бьются в ритме твоего сердца.

Сайлос засмеялся. Голосом, который не был его голосом.

И в морге, впервые за тридцать лет, зажегся свет.

Глава 4: «Соседи из холодильника»

Свет в морге был неправильным.

Аманда поняла это не сразу — слишком ошеломляющим был переход от полной темноты к ослепительной белизне люминесцентных ламп. Но когда глаза привыкли, она увидела: свет был слишком белым. Не желтоватым, как у старых ламп, и не голубоватым, как у новых. Абсолютно белым, без единого оттенка, так что все предметы казались плоскими, лишенными объема, как на старой фотографии.

И теней не было.

— Куда делись тени? — прошептала Кэлли, вертя головой. Ее камера, все еще работающая, показывала то же самое — плоское, двухмерное пространство, в котором даже люди выглядели как вырезанные из картона фигурки.

— Свет идет отовсюду, — ответила Оливия, щурясь. — Нет одного источника. Все стены, потолок, пол — все светится. Это невозможно.

— Здесь все невозможно, — сказал Рик. Он стоял ближе всех к выходу — подсознательно, наверное, даже не замечая этого. — Мы уходим. Сейчас. Сайлос, ты с нами или как?

Сайлос не ответил. Он стоял у открытого холодильника для трупов, в том самом, из которого вышел. Его руки безвольно висели вдоль тела, голова была опущена, но Аманда видела, что его губы шевелятся. Он что-то шептал. Быстро, бессвязно, как мантру.

— Сайлос, — позвала она, подходя ближе. — Сайлос, посмотри на меня.

Он поднял голову.

Глаза у него были нормальными. Не пустыми, как минуту назад, а человеческими — испуганными, заплаканными, живыми.

— Аманда, — сказал он. Его голос дрожал. — Аманда, прости. Я не хотел. Я не знал, что они заставят меня привести вас сюда. Я думал, что смогу… что мы сможем… что я смогу их обмануть.

— Кого — их?

— Их. — Сайлос махнул рукой в сторону столов для вскрытий. — Тех, кто лежит на столах. Тех, кто дышит, но не живет. Они… они говорили со мной три года назад. Когда я приезжал с бригадой. Я спустился в морг, чтобы проверить оборудование, и они… они позвали меня. Сказали, что я особенный. Что я смогу помочь им закончить игру.

— Какую игру? — спросил Додж.

— Они хотят выбраться. — Сайлос облизнул пересохшие губы. — Фарбер запер их здесь. Не тела — души. Он проводил эксперименты, пытался отделить сознание от тела, чтобы посмотреть, можно ли жить без боли. Он думал, что боль — это физическая реакция. Что если убрать тело, то и боль исчезнет.

— Но это не так, — тихо сказала Миранда. — Боль — это память. Тело просто напоминает тебе, что ты жив.

— Да. — Сайлос кивнул с такой силой, что шея хрустнула. — Фарбер не понял этого. Он отделил души от тел, но боль осталась. И теперь они заперты здесь, между жизнью и смертью, чувствуя каждую секунду той пытки, которую он им устроил.

— И что им нужно? — спросила Кэлли. Ее камера была направлена на Сайлоса, красная лампочка записи горела. Она снимала. Конечно, она снимала.

— Завершить процесс. — Сайлос посмотрел на свои руки. — Им нужно еще одно тело. Еще одна душа. Тысячная. Чтобы замкнуть цепь. Фарбер говорил, что для его эксперимента нужна тысяча пациентов. Он успел сделать девятьсот девяносто девять. Тысячный должен был стать… контрольным. Тем, кто добровольно отдаст себя.

— Добровольно? — переспросил Рик. — В психушке? Ты шутишь?

— Не в психушке. — Сайлос поднял глаза. — Фарбер собирал пациентов со всего штата, но тысячного… тысячного он хотел найти сам. Того, кто придет по своей воле. Кто откроет дверь сам и скажет: «Я готов».

— И кто же этот счастливчик? — спросил Мандер с нервным смешком.

Сайлос посмотрел на него. И Аманда увидела в его глазах то, что заставило ее сердце пропустить удар.

Не жалость. Не страх. Узнавание.

— Ты, — сказал Сайлос. — Фарбер искал тебя, Мандер. Твоя мать была пациенткой Святой Элоизы. Она не умерла, когда ты думал. Она была здесь. И Фарбер пообещал ей, что не тронет тебя, если она станет девятьсот девяносто девятой.

Мандер побелел.

— Моя мать не была сумасшедшей, — сказал он. — У нее был рак. Она умерла в хосписе. Я был рядом.

— Ты был рядом с телом, — мягко сказал Сайлос. — Но не с душой. Фарбер забрал ее душу три года назад, когда она была в коме. Он подписал бумаги на трансплантацию органов, но вместо этого… он забрал ее сюда. Она лежит на одном из этих столов, Мандер. Она дышит уже три года. Она ждет тебя.

Мандер замотал головой, отступая к стене. Его очки запотели, и он снял их дрожащими руками.

— Ложь, — сказал он. — Ты лжешь. Вы все лжете.

— Хочешь увидеть? — Сайлос указал на ряды столов. — Хочешь увидеть свою мать?

— Нет!

— Она зовет тебя, Мандер. Она все эти годы звала тебя. И когда я встретил тебя в Вегасе, когда ты рассказал, что ищешь легких денег, чтобы оплатить ее могилу… я понял. Это был знак. Ты должен был быть здесь. Тысячный.

— Я не тысячный! — Мандер закричал. — Я никто! Я просто… я просто Мандер! У меня даже нормального имени нет!

— Поэтому он тебя и выбрал, — сказала Миранда. Она смотрела на Мандера с жалостью, граничащей с ужасом. — Пустого. Того, кого легко заполнить.

Аманда переводила взгляд с одного на другого, пытаясь осознать услышанное. Но мозг отказывался верить. Слишком чудовищно. Слишком неправильно.

— Мы уходим, — сказала она. — Все. Немедленно.

— Поздно, — ответил Сайлос. — Они уже знают, что мы здесь. Они уже начали считать.

В этот момент лампы в морге мигнули. Свет стал теплее — желтоватым, почти ламповым. И вместе с этим изменением появились тени. Но не от предметов — от воздуха. Тени висели в пустоте, медленно вращаясь, как планеты вокруг невидимого солнца.

— Миранда, — сказал Рик. — Ты шаманишь, гадаешь, что там еще. Сделай что-нибудь.

— Я не шаман, — ответила Миранда. — Я просто чувствую. И то, что я чувствую сейчас… это не наш мир. Это между. Чистилище. Лимб.

— Как в кино? — спросила Кэлли.

— Нет. В кино чистилище — это место. А здесь — это процедура. Как будто нас подключают к аппарату, который медленно выкачивает воспоминания, заменяя их чужими.

— У нас нет времени на это, — сказала Аманда. — Сайлос, ты знаешь выход? Настоящий выход? Не через чертов морг, а через нормальную дверь?

Сайлос покачал головой.

— Здесь все двери ведут в морг. Все коридоры — сюда. Больница — это матрешка. Ты думаешь, что идешь к выходу, а приходишь сюда.

— Тогда что нам делать?

Сайлос посмотрел на Миранду. Та кивнула, будто прочитав его мысли.

— Автоматическое письмо, — сказала Миранда. — Нужно спросить у них. У мертвых. Они знают, как отсюда выбраться. Они здесь дольше.

— Ты предлагаешь поговорить с призраками? — фыркнул Рик.

— А у тебя есть другие предложения?

Рик замолчал.

Миранда опустилась на пол, скрестив ноги. Из кармана она достала блокнот и ручку — старую, черную, с затертым колпачком. Положила блокнот на бетонный пол, ручку зажала в правой руке.

— Я буду задавать вопросы, — сказала она. — Если кто-то захочет ответить, моя рука начнет писать сама. Не пугайтесь. И не трогайте меня, пока я не закончу.

— А если ты не закончишь? — спросил Мандер.

— Тогда не трогайте меня вообще. Даже когда я упаду.

Она закрыла глаза.

В морге стало тихо. Даже тела на столах перестали дышать — или Аманде только показалось. Она стояла рядом с Мирандой, готовая в любой момент выдернуть ее из транса, если что-то пойдет не так.

— Кто вы? — спросила Миранда.

Рука не шелохнулась.

— Кто вы те, кто заперт здесь?

Тишина.

— Кто вы, черт возьми?

Рука дернулась.

Не как спазм, не как нервный тик — именно дернулась, будто кто-то схватил ее за запястье и потянул вниз. Ручка коснулась бумаги, и Миранда начала писать. Быстро, размашисто, движениями, которые не были похожи на ее обычный мелкий, аккуратный почерк.

Аманда наклонилась, чтобы прочитать.

«МЫ ТЕ, КОГО ЗАБЫЛИ» , — гласила первая строка.

— Почему вы здесь? — спросила Миранда.

Рука писала дальше, почти не отрываясь от бумаги:

«НАС ЛЕЧИЛИ ОТ БОЛИ. ДОКТОР СКАЗАЛ, ЧТО МЫ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕМ ПЛАКАТЬ. ОН ОШИБСЯ. ТЕПЕРЬ МЫ НЕ МОЖЕМ ПЛАКАТЬ ВООБЩЕ. ДАЖЕ ГЛАЗАМИ» .

— Как нам выбраться? — спросила Аманда, вмешиваясь до того, как Миранда успела задать свой вопрос.

Миранда вздрогнула, но не открыла глаза. Рука замерла на секунду, потом снова задвигалась:

«ВЫ НЕ ВЫБЕРЕТЕСЬ. ВЫ ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ЗАМЕНИТЬ НАС. КАЖДЫЙ ИЗ ВАС ЗАЙМЕТ МЕСТО» .

— Кто будет первым? — спросил Рик. В его голосе не было страха. Только усталость и злоба.

Рука написала одно слово:

«ТА, КТО СНИМАЕТ» .

Все посмотрели на Кэлли. Та попятилась, прижимая камеру к груди.

— Это не я, — сказала она. — Я не…

— Ты снимаешь, — перебил Додж. — Все время снимаешь.

— Но это не значит, что… — Кэлли не договорила.

В морге погас свет.

Не как в архиве — не постепенно, не с мерцанием. Просто щелчок — и тьма. Абсолютная, непроницаемая, как закрытый гроб.

— Включите фонари! — закричал Мандер.

— Не работают! — ответил Рик.

— У меня камера! — голос Кэлли был высоким, срывающимся. — У нее есть подсветка!

Вспыхнул маленький белый светодиод на камере Кэлли. Слабый, но достаточный, чтобы осветить ее лицо — белое, с расширенными зрачками, очень молодое и очень испуганное.

— Кэлли, отойди от столов, — сказала Аманда.

— Я не…

Глаза Кэлли расширились еще больше. Она смотрела не на Аманду. Она смотрела на экран своей камеры — тот самый, который показывал, что снимает объектив.

— Что ты видишь? — спросила Миранда, все еще сидя на полу с блокнотом в руках.

— Там, — прошептала Кэлли. — В видоискателе. Я вижу себя. Но не такой, какая я сейчас. А такой, какой буду через минуту.

— И какой? — спросил Рик.

Кэлли опустила камеру. Ее лицо было мокрым от слез.

— Вскрытой, — сказала она. — Я лежу на столе, и моя грудная клетка открыта, как… как книга. И кто-то читает мои органы, как страницы.

— Это просто камера глючит, — сказал Мандер. — У тебя настройки сбились.

— Камера не может показывать будущее, — возразила Кэлли.

— А может, это не будущее, — тихо сказала Миранда. — Может, это то, что уже случилось, но мы еще не знаем.

— Хватит! — закричала Кэлли. — Хватит этой фигни! Я ухожу!

Она рванула к выходу — туда, откуда они пришли. Но дверь, через которую они вошли, исчезла. На ее месте была гладкая стена с надписью, выведенной чем-то темным, блестящим, похожим на кровь:

«ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ТЕХ, КТО УЖЕ ВНУТРИ» .

— Нет, нет, нет, — забормотала Кэлли, ощупывая стену. — Здесь был проход. Я помню. Здесь была дверь!

— Была, — сказал Сайлос. — Но они закрыли ее. Больница — это не здание. Это организм. И он переваривает нас.

— Я не хочу быть переваренной!

— Тогда тебе придется играть по их правилам.

— Каким правилам? — спросила Аманда.

Сайлос указал на пол. Там, где Миранда положила блокнот, появилась новая надпись. Но не от руки Миранды — ее рука по-прежнему сжимала ручку, но писала не она. Надпись выжигалась на бетоне, буква за буквой, будто кто-то писал раскаленным железом.

«ПРАВИЛА ИГРЫ В ПАЛАТЕ №100» .

«1. ОТСЮДА НЕЛЬЗЯ УЙТИ. МОЖНО ТОЛЬКО ЗАМЕНИТЬ СЕБЯ КЕМ-ТО ДРУГИМ» .

«2. КАЖДЫЙ ЧАС ОДИН ИЗ ВАС БУДЕТ ПРИГЛАШЕН В МОРГ ДЛЯ "ПРОЦЕДУРЫ". ОТКАЗ НЕВОЗМОЖЕН» .

«3. ЕСЛИ ВЫ ОТКАЖЕТЕСЬ ОТ ПРОЦЕДУРЫ, ВАШЕ ТЕЛО ПРИДЕТ В МОРГ БЕЗ ВАС. ТОГДА ВАМ СТАНЕТ ЕЩЕ БОЛЕЕ БОЛЬНО» .

«4. КОГДА В ЖИВЫХ ОСТАНЕТСЯ ОДИН — ОН СТАНЕТ ТЫСЯЧНЫМ. И ДВЕРЬ ОТКРОЕТСЯ. НАВСЕГДА» .

Аманда читала и чувствовала, как что-то внутри нее — та самая рациональность, на которой она строила свою жизнь — начинало трещать, как лед под ногами.

— Это не правила, — сказала она. — Это приговор.

— Они хотят, чтобы мы убивали друг друга, — понял Рик. — Чтобы сами привели к ним тела.

— Да, — кивнул Сайлос.

— И ты знал об этом? Знал и все равно привел нас?

— Я думал, что смогу убедить их взять меня одного. Что я буду тысячным.

— А теперь?

— Теперь я понимаю: они не берут добровольцев. Они берут тех, кто выживет. Самого сильного. Самого слабого. Самого удачливого. Неважно. Важно только то, что останется один.

Кэлли забилась в угол, сжимая камеру как икону. Ее глаза бегали по моргу, по столам, по теням, которые все еще вращались в воздухе, не отбрасываемые никем.

— И что, мы будем сидеть и ждать, пока нас пригласят? — спросила она. — Просто сидеть и ждать?

— У нас нет выбора, — сказал Сайлос.

— Есть, — возразил Додж. Он подошел к одному из столов, к тому, что стоял ближе всех к выходу — того, которого больше не существовало. — Мы можем уничтожить их.

— Как? — спросила Оливия.

Додж не ответил. Он схватил край стола и перевернул его. Стол грохнул об пол, но тело, лежавшее на нем — покрытое простыней, дышащее — не упало. Оно зависло в воздухе, все еще накрытое простыней, все еще дышащее, и поднялось обратно на ножки стола, которые сами встали на место.

— Они не материальны, — сказала Миранда. — Ты не можешь разрушить то, что уже мертво.

— Тогда мы разрушим здание, — сказал Додж. Он подошел к стене и с размаху ударил по ней кулаком. Бетон треснул — неглубоко, но треснул. Из трещины потекла жидкость. Прозрачная, тягучая, похожая на медицинский гель.

— Что это? — спросил Мандер.

— Они, — ответил Сайлос. — Здание — это они. Каждый кирпич, каждый шов, каждая трещина. Ты бьешь стену — ты бьешь пациента. И он чувствует боль.

— Тем лучше, — прорычал Додж и ударил снова. Трещина стала глубже. Жидкости потекло больше. И в ней, в этой жидкости, Аманда увидела что-то, от чего ее желудок сжался в комок.

Зубы.

Маленькие, человеческие зубы, плавающие в геле.

— Додж, прекрати, — сказала она.

Но Додж не слушал. Он бил снова и снова, пока стена не начала кровоточить — настоящей кровью, темной, густой, с кусками ткани и осколками костей.

— Останови его, — попросил Рик.

— Не могу, — ответила Аманда.

И в этот момент свет включился снова.

Яркий, белый, без теней.

Додж стоял у стены, сжимая кулак, из которого текла кровь — его собственная кровь, смешанная с тем, что было внутри стены. Его лицо было спокойным, почти умиротворенным.

— Я убью их всех, — сказал он. — Освобожу нас.

— Ты убиваешь не их, — сказала Миранда. — Ты убиваешь себя.

Додж посмотрел на свою руку. Кровь текла ручьем, но он, казалось, не замечал боли. Его глаза стали странными — не пустыми, как у Сайлоса в трансе, а… стеклянными. Как у куклы.

— Додж? — позвала Аманда. — Додж, ты меня слышишь?

Он повернул голову. Посмотрел на нее. Улыбнулся.

Улыбка была не его. Слишком широкая. Слишком блестящая. Улыбка человека, который знает то, чего не должны знать живые.

— Я слышу тебя, Аманда, — сказал он голосом, который не был его голосом. Голосом, в котором звучали сотни других голосов — мужских, женских, детских, старческих. — Я слышу вас всех. И я считаю. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Вы все еще здесь. Но ненадолго.

Он подошел к столу в центре морга — к тому, на котором лежал скальпель и стетоскоп. Поднял скальпель, повертел в пальцах, посмотрел на лезвие.

— Первый шаг сделан, — сказал Додж/не-Додж. — Сайлос привел вас. Теперь второй. Кто откроет мне вены? Кто станет первой каплей?

— Никто, — сказала Аманда, выступая вперед. — Никто не откроет. Убирайся из него.

— Из него? — переспросил голос. — Но он сам меня пригласил. Он так хотел быть сильным. Так хотел защитить вас. И он открыл дверь. Самую маленькую, самую незаметную. В своем кулаке, когда ударил стену. Через сломанную кость мы входим, Аманда. Через трещину в черепе. Через разрыв в коже. Мы всегда входим через боль.

Додж поднес скальпель к своему запястью. Не к тому, где были часы, а к тому, где был старый шрам. Шрам, который Аманда заметила еще в машине.

— Ты думала, это он себя порезал? — спросил голос. — Нет, дорогая. Это его мама. Когда ему было семь. Она сказала: «Если ты будешь плакать, я сделаю тебе больнее». Он перестал плакать. Но дверь осталась открытой. И мы ждали.

— Додж, не слушай их! — закричала Аманда.

Но Додж уже водил скальпелем по старому шраму, углубляя его, удлиняя. Кровь текла по руке, капала на пол, и в каждой капле Аманда видела лицо. Не лицо — тысячи лиц, крошечных, искаженных, кричащих.

— Первый, — сказал голос. — Семь осталось.

Додж упал.

Не замертво — он дышал, его сердце билось. Но его глаза закрылись, а изо рта пошла пена — белая, с красными прожилками.

— Он в коме, — сказала Оливия, опускаясь рядом с ним на колени. — Живой, но… его нет внутри. Они забрали его.

— Мы можем его вернуть? — спросил Рик.

— Не знаю. Я не знаю.

Миранда закрыла блокнот. Ее лицо было бледным, но спокойным.

— Они сказали правду, — произнесла она. — Каждый час один из нас будет приглашен в морг. Додж пригласил их сам, через боль и гнев. Кто будет следующим? Кто откроет свою дверь?

Все молчали.

Аманда смотрела на Доджа, лежащего на бетонном полу, на его руку с разорванным запястьем, на кровь, которая все еще текла, медленно, нехотя, будто само тело не хотело расставаться с жизнью.

И в этот момент она поняла, что правила игры уже начали работать.

Не потому, что они согласились.

А потому, что они вообще пришли.

— Нам нужно разделиться, — сказала она.

— Что? — Рик уставился на нее, как на сумасшедшую.

— Они могут войти в одного из нас. В спящего, в раненого, в того, кто боится. Если мы будем вместе, они войдут во всех. Если мы разделимся… может быть, кто-то из нас сможет найти выход.

— Глупость, — сказал Мандер. — Абсолютная глупость. Мы должны держаться вместе.

— Вместе мы умрем вместе, — ответила Аманда. — Поодиночке — возможно, кто-то выживет.

— Ты хочешь, чтобы мы разбежались по этой проклятой больнице?

— Я хочу, чтобы мы попытались выжить.

Кэлли, которая все это время молчала, вдруг встала и направилась к выходу из морга — не к тому, которого не было, а к новому, появившемуся на противоположной стене. Дверь. Обычная деревянная дверь с табличкой:

«ВЫХОД. ЕСЛИ ВЫ ЭТО ЧИТАЕТЕ, ЗНАЧИТ, ВЫ ЕЩЕ ЖИВЫ» .

— Я иду, — сказала Кэлли. — Не знаю куда, но иду. Кто со мной?

Никто не двинулся.

Кэлли пожала плечами и открыла дверь. За ней был коридор — длинный, прямой, освещенный мертвенно-бледным светом.

— Удачи, — бросила она через плечо. — И не смотрите в зеркала.

Дверь закрылась за ней.

И в ту же секунду из всех кранов в больнице — Аманда слышала это даже через бетонные перекрытия — потекла кровь.

Не вода с ржавчиной. Не слизь.

Кровь.

Горячая, свежая, с мясом.

И где-то далеко, в глубине здания, часы начали отсчитывать следующий час.

Первый был Доджем.

Второй будет… кто?

Аманда посмотрела на оставшихся: Рик, Мандер, Миранда, Оливия, Сайлос (все еще стоящий у холодильника, все еще повторяющий свою бессвязную мантру). И она сама.

Шестеро.

Пятеро из них не увидят рассвета.

Аманда знала это. Знала так же твердо, как знала свое имя. Но она не могла сказать им.

Не сейчас.

Она закрыла глаза и начала считать секунды до следующего удара.

Скрепет вернулся.

Глава 5: «Первая кровь»

Решение разделиться оказалось самой большой ошибкой Аманды. Она поняла это через пятнадцать минут после того, как Кэлли вышла в ту единственную дверь, которая вела не в морг.

— Мы не должны были отпускать её одну, — сказала Оливия. Они шли по длинному коридору второго этажа, подсвечивая фонарями стены, с которых осыпалась краска хлопьями, похожими на обгоревшую кожу. — Ты это знаешь.

— Она ушла сама, — ответила Аманда. — Я не могла её остановить.

— Ты могла. Ты просто не захотела. Потому что боялась, что если останешься с ней, то умрешь первой.

— Оливия.

— Что? Это правда. Мы все здесь боимся. Даже ты. Особенно ты.

Аманда не ответила. Она шла впереди группы, стараясь не думать о Додже, который остался лежать на полу морга, и о Кэлли, которая, возможно, уже лежала где-то в другом месте. Или не лежала. Или лежала, но не так, как положено живому телу.

Рик замыкал шествие, то и дело оглядываясь через плечо. В правой руке он сжимал монтировку — нашли в каком-то подсобном помещении, когда выбирались из морга. Левая рука была пуста, но Аманда видела, как его пальцы бессознательно сжимаются и разжимаются, будто пересчитывают что-то невидимое.

— Сайлос, — позвала Миранда. — Ты был здесь три года назад. Ты помнишь план здания?

Сайлос шел чуть позади, волоча ноги так, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его лицо осунулось, под глазами залегли черные круги — не просто тени, а настоящая, химическая чернота, как у боксера после тяжелого боя.

— Я помню только морг, — ответил он. — И коридор, который вел к лифту для трупов. Я больше никуда не ходил. Мне запретили.

— Кто запретил?

— Администратор. Тот, кто нанял нашу бригаду. Он сказал: «Работаете только в морге. Остальные этажи закрыты. Если кто-то зайдет туда, контракт аннулируется». Мы не спрашивали почему.

— А зря, — буркнул Мандер. — Может, тогда бы выяснили, что в этой дыре творится чертовщина, и не втянули бы нас.

— Я не втягивал. Вы сами согласились.

— Мы согласились на ночь в заброшенном городе, а не на психушку с привидениями, которые хотят вырезать нам органы!

— Тише, — сказал Рик. — Я что-то слышу.

Они замерли.

Звук доносился откуда-то сверху — с третьего этажа, судя по акустике. Это были шаги. Но не обычные шаги — тяжелые, шаркающие, с длинными паузами между ними. Будто кто-то очень старый, очень больной и очень большой тащил себя по бетонному полу, волоча за собой цепи.

— Это не человек, — прошептала Миранда.

— Откуда ты знаешь? — спросил Мандер.

— Человек не может весить столько, чтобы бетон прогибался под ним.

Аманда прислушалась. Миранда была права — с каждым шагом сверху сыпалась мелкая каменная крошка, будто потолок не выдерживал тяжести того, кто ходил по этажу выше.

— Мы возвращаемся в морг, — сказала она. — Это единственное место, которое мы знаем.

— В морге Додж, — напомнила Оливия. — И неизвестно, что с ним стало.

— В морге, по крайней мере, есть свет.

— Там тоже были шаги, — возразил Рик. — Ты забыла?

Их прервал грохот. Сверху, прямо над их головами, что-то тяжелое рухнуло на пол — и потолок треснул. Трещина побежала по бетону, как змея, разбрасывая во все стороны облачка пыли.

— Бежим! — крикнул Мандер.

Они побежали. Без направления, без плана — просто прочь от места, где потолок мог рухнуть в любую секунду. Коридор вилял, разветвлялся, уводил в боковые крылья, и через минуту Аманда поняла, что они заблудились.

— Стойте! — крикнула она. — Стойте, мы бежим не туда!

Группа остановилась. Тяжело дыша, они оглядывались по сторонам, пытаясь понять, где находятся.

Это была не та часть больницы, где они были раньше. Стены здесь были не зелеными, а белыми — идеально белыми, без единого пятна пыли или плесени. Пол был выложен черной и белой плиткой в шахматном порядке — как в старых фильмах про психиатрические лечебницы. На стенах висели плакаты.

Аманда подошла к ближайшему.

На плакате была изображена улыбающаяся медсестра в накрахмаленном колпаке. Подпись гласила:

«ПАЛАТА №100. ЗДЕСЬ ВАС ВЫЛЕЧАТ ОТ СТРАХА. 99% ПАЦИЕНТОВ БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕ БОЯТСЯ» .

— Девяносто девять процентов, — прочитал Рик. — Звучит как хорошая статистика.

— Это плохая статистика, — сказала Миранда. — Потому что остальной процент — те, кто боится даже после смерти.

Следующий плакат был страшнее. На нем был изображен доктор — лысый, в очках с толстыми линзами, с улыбкой, которая не затрагивала глаз. Подпись:

«ДОКТОР ДЖОЗЕФ ФАРБЕР. ОСНОВАТЕЛЬ ПАЛАТЫ №100. "Я НЕ ЛЕЧУ БОЛЬ. Я УНИЧТОЖАЮ ЕЁ, УНИЧТОЖАЯ ТОГО, КТО ЕЁ ЧУВСТВУЕТ"» .

— Вот это подход, — прокомментировал Мандер с нервной усмешкой.

— Не смешно, — сказал Сайлос. — Он так и делал. Если пациент чувствовал боль, Фарбер не давал ему обезболивающее. Он давал ему лоботомию. Или смертельную инъекцию. Говорил, что страдание — это просто неправильная настройка сознания. Что если отключить сознание, то и страдание отключится.

— И что, отключалось?

— Не знаю. Выжившие не помогли.

Аманда отошла от плакатов и подошла к двери в конце коридора. На ней была табличка:

«ЛИФТ ДЛЯ ТРУПОВ. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА. ЕСЛИ ВЫ ЭТО ЧИТАЕТЕ, ЗНАЧИТ, ВЫ НЕ ТРУП. ПОКА» .

— В морге есть лифт для трупов, — сказал Сайлос. — Он соединяет морг, операционные и… и еще кое-что.

— Что — кое-что? — спросила Оливия.

— Крематорий. Фарбер сжигал тела, которые… которые не подходили для его коллекции.

— Коллекции? — переспросил Рик. — Какая еще коллекция?

— Органов. Он хранил органы в банках. Говорил, что душа живет в тканях, и если сохранить ткани, то душу можно будет когда-нибудь вернуть.

— И он верил в это?

— Он не просто верил. Он это делал. В подвале Святой Элоизы есть комната, где на стеллажах стоят тысячи банок. Я видел её. Мы случайно зашли туда, когда искали инвентарную опись.

— Тысячи банок? — прошептала Миранда.

— Да. И в каждой… что-то плавало.

Внезапно свет в коридоре мигнул. Потом погас — и зажегся снова, но уже другим оттенком. Красным. Кровянисто-красным, как свет в фотолаборатории.

— Что происходит? — спросил Мандер. — Почему свет стал красным?

— Процедура, — сказал Сайлос. — Они начинают процедуру.

— Какую?

— Ту, о которой говорили правила. Каждый час один из нас приглашается в морг.

— Но мы же не в морге!

— Мы в больнице. А больница — это и есть морг. Просто очень большой. С очень длинными коридорами.

Красный свет стал пульсировать — то ярче, то тусклее, как сердцебиение. Аманда почувствовала, как ее собственное сердце подстраивается под этот ритм, начинает биться чаще, быстрее, почти в унисон с пульсацией ламп.

— Нам нужно найти Кэлли, — сказала она. — Где бы она ни была.

— Слишком поздно, — ответила Миранда. — Я чувствую. Она уже… она уже не с нами.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу. — Миранда поднесла руку к виску. — Она кричит. Где-то высоко. Но я слышу только эхо.

В этот момент раздался крик.

Он доносился откуда-то сверху — с четвертого или пятого этажа. Голос был женским, молодым, искаженным ужасом до неузнаваемости, но Аманда узнала его. Кэлли.

— Она жива, — сказал Рик.

— Пока да, — поправил Сайлос. — Но если мы не успеем…

— Тогда бежим, — оборвала его Аманда. — Лестница в конце коридора. Наверх!

Они побежали — мимо красных ламп, мимо плакатов с улыбающимися медсестрами, мимо дверей, которые все как одна распахивались за их спинами, выпуская наружу холодный воздух и запах формальдегида.

Лестница оказалась узкой, винтовой, с ржавыми перилами, которые шатались под тяжестью бегущих. Плитка на ступенях была разбита, и Аманда дважды поскользнулась на чем-то скользком, пахнущем медицинским спиртом.

Четвертый этаж встретил их тишиной. Крики прекратились.

— Кэлли! — крикнул Рик. — Кэлли, ты где?

Ответа не было.

Они двинулись по коридору четвертого этажа — такому же белому, как и второй, но с более низким потолком и дверями, на которых не было табличек. Только номера. Выжженные, вырезанные, нацарапанные.

«41» . «42» . «43» .

Палаты.

Аманда заглянула в маленькое окошко на двери палаты №43. Внутри было темно, но она различила очертания кровати. На кровати кто-то лежал — неподвижно, с закрытыми глазами. Но когда Аманда присмотрелась, она поняла, что глаза не закрыты. Их просто не было.

— Здесь есть живые, — сказала она.

— Не живые, — поправил Сайлос. — Те, кто не умер. Фарберовские овощи. Их десятки по всей больнице. Они лежат в своих палатах и ждут.

— Чего?

— Не знаю. Может, смерти. Может, воскрешения. Может, просто ждут, потому что им больше нечего делать.

Они прошли мимо палат №44, №45, №46. В каждой — кровать, тело, пустые глазницы. Аманда перестала заглядывать в окошки. Она не хотела видеть то, что там было.

Коридор вильнул влево и уперся в двойные двери с надписью:

«ОПЕРАЦИОННЫЙ БЛОК. СТЕРИЛЬНАЯ ЗОНА. ВХОД ТОЛЬКО В ХАЛАТЕ. НАРУШИТЕЛИ БУДУТ СТЕРИЛИЗОВАНЫ» .

— Кэлли там, — сказала Миранда. — Я чувствую её.

— Как? — спросил Рик.

— Она плачет.

Аманда толкнула двери.

Операционный блок был огромным — три операционных зала, соединенных общим коридором. Стеклянные стены, хирургические лампы, столы с ремнями для фиксации пациентов. На стеллажах — инструменты. Скальпели, зажимы, расширители, пилы. Все старое, ржавое, но острое.

Кэлли сидела на полу в центре первого зала.

Ее камера валялась в метре от нее, объектив разбит, корпус треснут. Сама Кэлли обхватила колени руками и раскачивалась вперед-назад, как ребенок.

— Кэлли, — позвала Аманда, подходя ближе. — Кэлли, ты в порядке?

Кэлли подняла голову.

Ее лицо было в слезах, но выражение… выражение было странным. Не испуганным — растерянным. Как у человека, который увидел то, что не может вписать в свою картину мира, и теперь его мозг пытается перезагрузиться.

— Там, — сказала Кэлли, показывая рукой в сторону второго операционного зала. — Там. Посмотри.

Аманда подошла к стеклянной стене, отделяющей первый зал от второго.

И замерла.

Внутри, на операционном столе, лежал человек. Он был привязан ремнями за запястья и лодыжки — не для того, чтобы не двигался, а для того, чтобы не упал, потому что тело уже не могло удерживать себя само. Его грудная клетка была вскрыта — аккуратным разрезом от ключицы до лобка, края разреза стянуты зажимами, как на настоящей аутопсии.

Но внутри грудной клетки не было органов.

Их место занимали камни.

Гладкие, речные камни, разного размера, уложенные так, чтобы имитировать расположение легких, сердца, желудка. Камни были теплыми — Аманда видела, как от них поднимается пар на холодном воздухе операционной. И камни двигались.

Очень медленно. Очень ритмично. Как будто дышали.

— Доктор Фарбер, — прошептала Миранда за спиной Аманды. — Это его последний эксперимент. Попытка заменить органы пациента неживыми предметами. Чтобы проверить, сможет ли душа существовать без плоти.

— Смогла? — спросил Рик.

— Не знаю. Но пациент до сих пор дышит.

Аманда посмотрела на лицо человека на столе. Это был мужчина лет шестидесяти, с седыми волосами и глубокими морщинами. Его глаза были открыты — и смотрели прямо на Аманду. Смотрели осознанно, но без надежды. Без просьбы о помощи. Просто смотрели, как смотрят те, кто уже перестал ждать.

— Кэлли, — сказала Аманда, отходя от стекла. — Кэлли, ты снимала это?

— Я пыталась, — ответила Кэлли. — Но камера… камера сломалась. Когда я увидела его в первый раз. Я уронила её.

— Ты уронила камеру, потому что испугалась?

— Нет. Я уронила, потому что он сказал мне что-то. Пациент. Он открыл рот и сказал.

— Что он сказал?

Кэлли посмотрела на Аманду. Ее глаза стали темными — не черными, а темно-серыми, как небо перед бурей.

— Он сказал: «Ты следующая».

В этот момент лампы в операционном блоке погасли.

Снова полная тьма. Но теперь у них были фонари — и Аманда включила свой раньше, чем тьма успела сгуститься.

Луч выхватил из темноты лицо Рика — бледное, с расширенными зрачками. Мандера — зажмурившегося, сжавшегося в комок. Оливию — прижимающую к груди свой медальон. Миранду — стоящую с закрытыми глазами, будто она видела в темноте лучше, чем при свете. Сайлоса — шепчущего что-то неразборчивое, с лицом, которое старело прямо на глазах, покрываясь морщинами, как старая бумага.

И Кэлли.

Кэлли не было.

Аманда перевела фонарь туда, где только что сидела блогерша. Пусто. Только разбитая камера на полу и темное пятно — вода или… или не вода.

— Где она? — спросил Рик.

— Ушла, — ответила Миранда. — Или её забрали.

— Как? Мы стояли в двух шагах!

— Способов много. Двери, которые открываются только в одну сторону. Полы, которые становятся стенами. Стены, которые становятся дверями. Здесь не действуют законы физики.

— Тогда что здесь действует? — спросил Мандер.

— Желание.

— Чье?

— Игроков.

— Перестань говорить загадками! — рявкнул Рик. — Просто скажи, куда она делась.

Миранда открыла глаза. Посмотрела на потолок.

— Туда, — сказала она. — В вентиляцию.

Все подняли головы. На потолке операционной, прямо над тем местом, где сидела Кэлли, была вентиляционная решетка. Она была открыта — сдвинута в сторону, и из темного отверстия свисала тонкая струйка чего-то темного, блестящего.

Аманда поднесла фонарь ближе.

Кровь.

Кровь текла из вентиляции, капала на пол, собиралась в маленькую лужицу. В лужице плавало что-то маленькое, белое.

Аманда опустилась на колени, протянула руку, подняла.

Это был палец.

Женский, с аккуратным маникюром — бежевый лак, маленькая стразинка на ногте. Палец был все еще теплым.

Кэлли.

— О боже, — прошептала Оливия. — О боже, о боже, о боже.

— Мы должны найти её тело, — сказал Мандер, отступая к выходу. — Мы должны… мы должны что-то сделать.

— Что мы можем сделать? — спросил Рик. — Ей оторвало палец! Какая разница, найдем мы её или нет?

— Оторвало? — переспросила Миранда. Она подошла к лужице, посмотрела на палец, на вентиляционное отверстие. — Ей не оторвали палец. Она отдала его сама.

— Зачем?

— Чтобы попасть туда, куда мы не можем за ней последовать.

— В вентиляцию?

— В палату №100.

— Что? — Аманда встала, вытирая руку о джинсы. — При чем здесь палата №100?

— Врата, — сказал Сайлос, переставая шептать. — Фарбер говорил, что для того, чтобы попасть в палату №100, нужно принести жертву. Часть себя. Палец, глаз, зуб. Что-то, что связывает тебя с миром живых.

— Ты хочешь сказать, что Кэлли…

— Она захотела попасть туда первой. Она думала, что если станет тысячным пациентом, то сможет… я не знаю… договориться с ними. Или захватить контроль.

— Она так и сказала? — спросила Аманда.

— Она так думала. Я видел по её глазам, когда она уходила от нас в тот коридор. В ней был не страх. Было любопытство. И азарт.

— Глупая девчонка, — выдохнул Рик.

— Не глупая, — возразила Миранда. — Отчаянная. Она хотела стать знаменитой. Хотела, чтобы её имя знали. И она подумала, что если выживет там, где не выжил никто, то это будет лучший контент в её жизни.

— И что теперь?

— Теперь она часть коллекции. Или станет. Если мы не успеем.

— Успеем куда? — Аманда повысила голос. — Вы слышите себя? Мы бегаем по больнице, которая пытается нас убить, теряем людей каждые полчаса, и вместо того чтобы искать выход, вы говорите о каких-то жертвах и вратах! Мы уходим! Сейчас! К черту Кэлли, к черту Фарбера, к черту эту больницу!

— Выхода нет, — спокойно сказал Сайлос. — Я же говорил.

— Тогда мы пробьем его! Рик, у тебя монтировка. Стены здесь бетонные, но мы можем попробовать выбить окно.

— Мы на четвертом этаже, — напомнил Рик.

— Лучше сломать ноги, прыгая с четвертого этажа, чем остаться здесь.

Аманда выбежала из операционной, прошла через коридор к лестнице. Остальные двинулись за ней — неохотно, с сомнением, но все же двинулись.

Первый этаж встретил их тишиной.

Но не обычной тишиной — той, после которой обязательно что-то происходит. Аманда чувствовала это кожей. Воздух стал плотнее, тяжелее, как перед грозой.

Главный холл был таким же, как они его оставили — грязные плитки, стойка регистрации, кресла на колесиках. Но кое-что изменилось. На стене, там, где висел старый плакат с расписанием процедур, появилась новая надпись. Кровью. Еще свежей, блестящей.

«ВТОРОЙ ЗАСЕК. ВРЕМЯ ВЫШЛО. РИК, ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ» .

— Что за хрень? — Рик отступил на шаг. — Почему я?

— Потому что ты не веришь, — сказала Миранда. — Ты единственный, кто до сих пор думает, что это можно объяснить. Они хотят сломать твое неверие.

— Я не дам им сломать меня.

— Дашь, — сказал Сайлос. — Все дают.

В этот момент пол под ногами Рика разверзся. Буквально — плитки разошлись в стороны, открывая черный провал, из которого пахнуло холодом и формальдегидом. Рик успел отпрыгнуть, но потерял равновесие и упал, больно ударившись локтем.

— Это ловушка! — закричал Мандер. — Они хотят, чтобы мы разделились!

— Не разделились, — поправила Миранда. — Хотят, чтобы мы потеряли ещё одного.

Из черного провала полезли руки.

Бледные, тонкие, с пальцами, на которых не было ногтей. Десятки рук, сотни — они хватали воздух, шарили по краям провала, искали, за что уцепиться. Искали Рика.

— Помогите! — закричал он, пятясь к стене.

Додж — если бы Додж был здесь — смог бы оттащить его. Но Додж лежал в морге, пустой и неподвижный.

Сайлос смотрел, как завороженный.

Оливия вцепилась в свой медальон и читала молитву.

Мандер плакал.

Миранда закрыла глаза.

Аманда схватила Рика за руку и потянула к выходу — к тем самым дверям, через которые они вошли в больницу. Двери были заперты, но она ударила в них плечом, снова и снова, пока дерево не треснуло.

— Беги! — крикнула она, просовывая руку в щель и отодвигая засов.

Рик рванул к двери.

Но руки из провала были быстрее.

Они схватили его за лодыжки, потянули вниз, в черноту. Рик упал на живот, вцепился ногтями в плитку, оставляя на ней кровавые полосы. Он кричал — долго, громко, срывая голос.

— Держись! — Аманда бросилась к нему, но Миранда перехватила её за талию.

— Нельзя, — сказала гадалка. — Если ты подойдешь ближе, они схватят и тебя.

— Я не брошу его!

— Ты не бросишь. Ты потеряешь. Есть разница.

Рик смотрел на Аманду. Его глаза были полны ужаса и… понимания. Он понял, что это конец. Что его не спасут. Что он войдет в историю больницы Святой Элоизы как тот, кто не верил до последнего.

— Иди, — прохрипел он. — Иди, Аманда. Я… я задержу их.

Он перестал цепляться за пол и схватил одну из рук, тянущих его вниз. И потянул её на себя. Рука с хрустом вылетела из провала — длинная, бледная, с костлявыми пальцами. Рик вцепился в неё зубами, и Аманда услышала, как хрустят кости.

Из провала раздался визг — множественный, нечеловеческий, полный боли и ярости.

— Бегите! — заорал Рик, падая в темноту. — Бегите, пока они заняты мной!

Провал закрылся. Плитки встали на место, как будто их и не раздвигали. Ровный белый пол, ни трещинки, ни пятнышка.

Только кровавые полосы от ногтей Рика напоминали о том, что здесь только что был человек.

Аманда стояла на коленях, тяжело дыша. Ее руки дрожали. Из глаз текли слезы — она не плакала с тех пор, как её напарник застрелился, но сейчас слезы лились сами собой, горячие, соленые, бессильные.

— Он был хорошим, — сказал Мандер. — Циником, но хорошим.

— Он был живым, — поправила Миранда. — Теперь он часть счета.

— Счет? — переспросила Оливия.

— Восемь вошли. Двое ушли. Осталось шестеро.

— И сколько еще уйдет?

— Пятеро. Или шестеро. В зависимости от того, как считать.

— Что это значит?

Миранда посмотрела на Аманду. В её глазах не было жалости. Было что-то другое — то, что Аманда не могла прочитать.

— Это значит, что кто-то из нас станет тысячным. И именно он решит, сколько останутся в живых.

В этот момент из вентиляции, прямо над их головами, что-то выпало.

Маленькое, белое, завернутое в окровавленную марлю.

Аманда развернула марлю.

Внутри лежал мобильный телефон Кэлли. Экран был разбит, но он все еще работал. На дисплее горело сообщение.

Отправитель: «ПАЛАТА №100» .

Текст: «СПАСИБО ЗА ПАЛЕЦ. ОН БЫЛ ОЧЕНЬ ВКУСНЫМ. СЛЕДУЮЩИЙ БУДЕТ МАНДЕР» .

Мандер побледнел.

— Но я… я ничего не сделал, — прошептал он.

— Именно, — ответила Миранда. — Ты самый легкий. И они это знают.

Аманда сжала телефон в кулаке, чувствуя, как острые края разбитого стекла впиваются в ладонь.

— Идем, — сказала она. — Мы найдем эту палату. И мы уничтожим её.

— Как? — спросил Сайлос.

— Сначала найдем. Потом решим.

Она пошла к лестнице. Остальные двинулись за ней — все, кроме Мандера, который стоял и смотрел на провал, поглотивший Рика, на кровавые полосы, на телефон в руке Аманды.

— Мандер, — позвала Оливия. — Идем.

— Они сказали, что я следующий, — ответил он. — Зачем мне идти? Чтобы умереть быстрее?

— Чтобы умереть не одному, — сказала Миранда. — Это единственное, что мы можем сделать друг для друга.

Мандер подумал секунду. Потом кивнул и последовал за ними.

Вверх по лестнице.

К палате №100.

К тому, что ждало их там.

Глава 6: «Исповедь Сайлоса»

Пятый этаж больницы Святой Элоизы не был похож на остальные. Здесь не было больнично-зеленых стен, не было выцветших плакатов и разбитых ламп. Вместо этого — деревянные панели на стенах, ковровые дорожки на полу, картины в тяжелых рамах. Административное крыло. Кабинеты тех, кто управлял безумием, сидя в креслах с подлокотниками.

Аманда шла по коридору, чувствуя под ногами мягкий ворс ковра — не тронутого временем, не тронутого смертью, будто здесь убирали вчера. Пыль была, но не та, серая и мертвая, как в остальной больнице, а какая-то другая — белая, мелкая, похожая на пепел.

— Куда мы идем? — спросил Мандер. Он держался ближе всех к Аманде, почти прижимаясь к её плечу, как ребенок, потерявший мать в толпе.

— В кабинет Фарбера, — ответил Сайлос. Он шел впереди, уверенно, будто знал дорогу. — Там должен быть архив. Личные записи. Может быть, мы найдем способ выбраться.

— Или способ умереть с достоинством, — мрачно пошутила Оливия.

— Не шути так, — сказала Миранда. — Здесь слова имеют вес.

Они прошли мимо кабинета с табличкой «Сестра Милдред Уинтерс, старшая медсестра». Дверь была приоткрыта, и Аманда, заглянув внутрь, увидела стол, заваленный бумагами, и кресло, в котором кто-то сидел. Не кто-то — что-то. Фигура в белом халате, отвернувшаяся к стене.

— Не смотри, — сказал Сайлос, заметив её взгляд. — Некоторые двери лучше не открывать.

— Кто там?

— Те, кто не успел уйти. Их души застряли здесь, когда больница закрылась. Они не знают, что умерли. Или знают, но не принимают.

— Как ты можешь здесь работать? Ты же человек, у тебя есть чувства, нервы. Как ты выдержал три года назад?

Сайлос остановился. Повернулся к Аманде. Его лицо в тусклом свете фонаря казалось вырезанным из старой кости — желтоватым, испещренным морщинами, которых не было утром.

— Я не выдержал, — сказал он. — Я сломался. Когда я уехал отсюда в первый раз, я три месяца не выходил из дома. Боялся зеркал, боялся теней, боялся собственного дыхания. Я думал, что схожу с ума. Но потом… потом я понял.

— Что ты понял?

— Что я уже сошел с ума. Там, в морге, когда я впервые увидел их — дышащих, но мертвых, — мой разум сделал выбор. Он сказал: «Либо ты примешь это, либо умрешь». Я принял. И теперь я могу видеть их. И слышать. И разговаривать.

— Ты разговариваешь с мертвыми? — спросил Мандер с ужасом и любопытством.

— С теми, кто не мертв. С теми, кто между.

— И что они говорят?

— Они говорят, что боятся. Что хотят уйти. Что Фарбер обманул их, пообещав избавить от боли, а вместо этого запер их в вечности, где боль — единственное, что у них осталось.

— И ты им веришь?

— Я им не верю. Я их слышу. Это разные вещи.

Оливия, шедшая позади всех, вдруг остановилась.

— Сайлос, — позвала она. — Табличка на твоей куртке. Номер.

Сайлос посмотрел на свою грудь. Там, где три года назад было пусто, теперь красовался номер. Выжженный на ткани, как клеймо.

«ПАЛАТА № 99» .

— Когда это появилось? — спросил он.

— Не знаю. Но, наверное, не случайно.

Сайлос провел пальцами по выжженному номеру. Кожа на кончиках пальцев задымилась — номер был горячим, раскаленным, будто его выжгли только что.

— Значит, они меня пометили, — сказал он. — Я думал, что они забыли. Я думал, что смогу прийти и уйти, как в прошлый раз.

— Никто не уходит из Святой Элоизы, — сказала Миранда. — Никто, кроме Фарбера. И то неизвестно, ушел ли он на самом деле.

— Говорят, он умер в своем кабинете, — сказал Сайлос. — Сердечный приступ. В 1982 году, за месяц до закрытия. Тело нашли через неделю. Оно уже разложилось, но пациенты в палате №100 все еще дышали.

— И что с ним сделали?

— Похоронили. Где-то на территории больницы. Могила без надписи, потому что родственники отказались забирать тело. Сказали, что он уже достаточно намучил людей при жизни.

— Может, его дух все еще здесь? — предположил Мандер.

— Может, — согласился Сайлос. — Но я не слышал его. Никогда. Только пациентов. И медсестер. И санитаров. А Фарбер молчит.

— Может, он там, где ему место, — сказала Оливия. — В аду.

— Или здесь. Потому что это и есть ад.

Дверь в кабинет Фарбера была массивной, из темного дерева, с латунной ручкой в виде черепа. Аманда толкнула её — дверь открылась с протяжным скрипом, похожим на стон.

Кабинет был огромным. Библиотека до потолка, заставленная медицинскими книгами в кожаных переплетах. Письменный стол из красного дерева, заваленный бумагами. В углу — сейф, открытый, с выдвинутыми ящиками. На стене — дипломы, сертификаты, фотографии.

Аманда подошла к фотографиям.

Фарбер, молодой, с густой шевелюрой и пронзительным взглядом, жмет руку какому-то чиновнику. Фарбер, в белом халате, стоит рядом с операционным столом, на котором лежит пациент с открытой грудной клеткой. Фарбер, улыбающийся, с бокалом шампанского, на какой-то конференции.

— Он выглядит как нормальный человек, — сказала Оливия.

— Нормальные люди не вырезают органы у живых пациентов, — возразил Сайлос.

— Многие нормальные люди вырезают. Разница только в том, получили ли они разрешение.

Аманда отошла от фотографий и подошла к столу. Бумаги были старыми, пожелтевшими, но почерк Фарбера — мелкий, аккуратный, почти каллиграфический — читался легко.

Она взяла верхний лист.

«Дневник эксперимента. Пациент №1. Джон Т. 45 лет. Диагноз: неизлечимая боль в нижней части позвоночника после травмы» .

Она перевернула страницу.

«Метод: иссечение спинного мозга на уровне T10. Пациент был в сознании. Анестезия: местная, так как я хотел изучить реакцию нервных окончаний на отсечение» .

Аманде стало дурно. Она положила лист обратно.

— Здесь все так? — спросил Мандер, заглядывая через её плечо.

— Хуже, — ответила Оливия. Она листала другую папку. — Здесь он описывает, как ставил эксперименты на детях. Семи лет. Девяти. Двенадцати. Он проверял, можно ли удалить часть мозга, отвечающую за страх.

— И что, можно? — спросила Миранда.

— Можно. Но пациенты переставали бояться не потому, что страх исчезал, а потому, что они переставали понимать, что такое опасность. Они шли в огонь, в воду, под машины. Не из смелости — из отсутствия инстинкта самосохранения.

И снова там же, в папке, нашлась выцветшая фотография ребенка, смотрящего в камеру пустыми глазами.

— Мы должны найти что-то полезное, — сказала Аманда, отрывая взгляд от бумаг. — План здания, карту, ключи, что угодно.

— Ключи не помогут, — сказал Сайлос. — Двери здесь открываются не ключами.

— А чем?

— Смертью.

В этот момент в кабинете погас свет. Даже фонари перестали работать — батарейки сдохли одновременно, как и в прошлый раз. Тьма была полной, абсолютной, и в этой тьме Аманда услышала шаги.

Сзади.

Кто-то шел по ковру, мягко, почти бесшумно, но ковер был толстым, и шаги раздавались, как удары сердца — глухие, ритмичные, приближающиеся.

— Кто там? — спросил Мандер.

Никто не ответил.

Шаги остановились в двух метрах от них.

— Это не человек, — прошептала Миранда. — Я не слышу дыхания.

— Может, он задерживает дыхание?

— Человек не может задерживать дыхание вечно.

Внезапно свет включился — но не тот, к которому они привыкли. Красный, пульсирующий, как сердцебиение. И в этом свете Аманда увидела фигуру, стоящую посреди кабинета.

Это была женщина.

Старая, сутулая, в грязном белом халате. Ее лицо было скрыто тенью — или тем, что должно было быть лицом. Вместо него — гладкая, бледная кожа, без глаз, без носа, без рта. Только два отверстия там, где должны быть ноздри, и третье — ниже, из которого капала черная, маслянистая жидкость.

— Сестра Милдред, — сказал Сайлос. — Я знал, что ты придешь.

Фигура повернула голову к нему. Безглазое лицо смотрело — Аманда чувствовала это, чувствовала тяжесть этого взгляда на своей коже.

— Ты привел их, Сайлос, — сказала фигура голосом, похожим на шорох сухих листьев. Голосом, в котором было слишком много согласных и слишком мало гласных. — Как я и просила.

— Я привел, — ответил Сайлос. — Теперь отпусти меня.

— Ты знаешь правила. Никто не уходит, пока игра не закончится.

— Я не хочу играть.

— Ты уже играешь. С того момента, как вошел в морг три года назад. Ты думал, что ты просто водитель? Нет, Сайлос. Ты — ключ. Ты открыл дверь, когда взял тот стетоскоп. Ты открыл дверь, когда надел перчатки. Ты открыл дверь, когда прикоснулся к их коже.

— Я делал свою работу.

— Твоя работа — перевозить мертвых. Ты перевозил живых. И знал это. И молчал.

— Что она говорит? — спросила Оливия. — Сайлос, что она говорит?

Сайлос зажмурился. Его лицо исказилось — не от боли, а от стыда.

— Она права, — сказал он. — Я знал. Те тела, которые мы вывозили… они были живыми. Не все, но многие. Я слышал, как они дышат через стетоскоп. Я слышал, как их сердца бьются — медленно, очень медленно, как у спящих. Я спросил у начальника бригады, что делать. Он сказал: «Ничего. Они не люди. Они овощи. Просто не обращай внимания».

— И ты не обратил? — спросил Мандер.

— Я пытался. Но они звали меня. По ночам. Шептали моё имя. Говорили, что я должен помочь им закончить то, что начал Фарбер.

— Помочь как?

— Привести им тысячного. Добровольца. Того, кто согласится стать частью их коллекции, чтобы они могли завершить эксперимент и, наконец, умереть.

— И ты привел нас. — Аманда почувствовала, как в груди закипает злость — чистая, холодная, смертельная. — Ты привел нас, чтобы мы стали их тысячной жертвой.

— Я привел вас, чтобы вы помогли мне найти того, кто согласится. Добровольно.

— И кто же этот счастливчик?

Сайлос открыл глаза. Посмотрел на Аманду. В его взгляде было что-то, от чего её злость на секунду утихла — жалость.

— Ты, — сказал он. — Или Миранда. Или Мандер. Или Кэлли. Я не знал, кто, когда ехал сюда. Но они сказали мне, что узнают, когда увидят.

— И что, узнали?

— Да. — Сайлос перевел взгляд на Миранду. — Она. Миранда. Тысячная.

Миранда не вздрогнула. Не отшатнулась. Она стояла спокойно, с закрытыми глазами, и на её губах играла странная улыбка — не злая, не обреченная, а понимающая.

— Я знала, — сказала она. — Я чувствовала это с того момента, как мы вошли. Что-то во мне тянется к ним. Как к родным.

— Ты не должна была родиться, — сказал Сайлос. — Твоя мать была пациенткой Фарбера. Она была беременна, когда он проводил на ней эксперименты. Ты выжила. Но что-то осталось в твоей крови. Что-то, что связывает тебя с этим местом.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел твою карту. В архиве, когда был здесь в прошлый раз. Фарбер вел записи о тебе — о том, как ты развивалась, как росла, как болела. Он хотел, чтобы ты вернулась. Тысячная пациентка, рожденная в стенах больницы. Симметрия.

Миранда открыла глаза. В них не было страха. Было любопытство — такое же, как у Кэлли, но более глубокое, более спокойное.

— Что будет, если я соглашусь? — спросила она.

— Ты займешь место на столе, — ответил Сайлос. — Они проведут процедуру. И ты станешь частью их коллекции. Навсегда.

— А остальные?

— Остальные смогут уйти.

— Почему я должна верить?

— Потому что это единственный шанс.

— Нет, — сказала Аманда. — Нет, Миранда. Мы найдем другой способ.

— Какой? — спросила Миранда. — Ты видишь выход? Ты слышишь шаги за дверью? Мы здесь одни. Восемь вошли, двое уже мертвы или хуже. Мы не выберемся иначе.

— Мы не знаем, что будет, если ты согласишься. Может быть, они убьют и тебя, и нас.

— Может быть, — согласилась Миранда. — Но это шанс.

Сестра Милдред, которая все это время стояла неподвижно, вдруг шагнула вперед. Её безликая голова повернулась к Миранде, и из отверстия, заменявшего рот, потекла черная жидкость быстрее.

— Мы ждали тебя, Миранда, — сказала она. — Тридцать лет. Твоя мать обещала, что ты придешь. Она сказала: «Моя дочь не бросит меня. Она придет, когда я позову».

— Моя мать умерла, когда мне было пять, — сказала Миранда. — Я не помню её лица.

— Но она помнит тебя. Она здесь. Она лежит на столе в морге, девятая справа, второй ряд. Она дышит до сих пор. Она ждала.

Слезы потекли по щекам Миранды — тихие, горячие, без всхлипов.

— Я хочу увидеть её, — сказала она.

— Увидишь. После процедуры. Ты увидишь всё. И будешь помнить вечно.

— Хватит, — сказала Аманда. Она шагнула между Мирандой и фигурой, хотя ноги подкашивались от страха. — Ты не заберешь её.

— Ты не можешь ей запретить. Она сама решит.

— Я не запрещаю. Я просто говорю: если ты заберешь её, я найду способ уничтожить это место. Каждый камень. Каждый труп. Каждую душу.

Сестра Милдред замерла. Её гладкое лицо, казалось, стало еще более гладким — если это было возможно.

— Ты не сможешь, Аманда. Ты слишком человеческая.

— Посмотрим.

В этот момент раздался звук.

Не скрежет — не тот, к которому они привыкли. Это был смех. Тысячи голосов, смеющихся одновременно, но каждый на свой лад — высокие, низкие, детские, старческие, мужские, женские. Какофония смеха, от которой закладывало уши и кружилась голова.

— Она забавная, — сказал множественный голос. — Оставьте её. Пусть повеселится. Перед тем как умереть.

Сестра Милдред шагнула назад, в темноту, и исчезла. Красный свет погас. Зажегся обычный — желтоватый, тусклый, от ламп, которые работали на последнем издыхании.

Миранда стояла на том же месте, но её лицо изменилось. Оно стало спокойным — не искусственно спокойным, как смирение перед смертью, а настоящим, глубоким спокойствием человека, который принял решение.

— Я пойду в морг, — сказала она. — Одна.

— Нет, — сказала Оливия.

— Нет, — сказал Мандер.

— Нет, — сказала Аманда.

— Я не спрашиваю разрешения. Я говорю вам, что будет.

Она повернулась и направилась к двери. Сайлос сделал шаг за ней, но Аманда схватила его за руку.

— Ты никуда не идешь, — сказала она. — Ты останешься здесь и расскажешь всё, что знаешь. О процедуре. О Фарбере. О том, как выбраться, если Миранда передумает.

— Она не передумает.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она уже решила. Посмотри на неё.

Аманда посмотрела. Миранда вышла в коридор и направилась к лестнице, не оглядываясь. Её походка была легкой, почти танцующей — как у человека, который возвращается домой после долгой разлуки.

— Она видит свою мать, — сказал Сайлос. — Или думает, что видит. Этого достаточно.

— Ты чудовище, — сказала Аманда, отпуская его руку. — Ты привел нас сюда, ты знал, что всё это случится, и ты ничего не сделал, чтобы остановить.

— Я пытался. Но они сильнее меня. И сильнее тебя. И сильнее всех нас вместе.

— Тогда зачем мы здесь? Зачем вообще жить, если мы не можем бороться?

Сайлос посмотрел на неё долгим, усталым взглядом.

— Мы здесь, чтобы умереть, — сказал он. — Или чтобы стать частью их коллекции. Выбора нет. Есть только иллюзия выбора. И Миранда выбрала иллюзию, в которой она воссоединится с матерью. Это не правда. Но это лучше, чем правда.

— Какая правда?

— Правда в том, что они сожрут её душу, как сожрали души всех остальных. И ей будет больно. Очень больно. Бесконечно долго.

Аманда разжала кулак. В её ладони остались следы от ногтей — глубокие, кровоточащие.

— Тогда мы её спасем, — сказала она.

— Как?

— Я не знаю. Но мы попробуем.

Она выбежала в коридор. Остальные — за ней.

Лестница была темной, холодной, с перилами, покрытыми инеем. Аманда бежала, перепрыгивая через ступеньки, и на втором этаже она услышала крик. Не Миранды — другой. Мужской, низкий, полный боли и ужаса.

— Это Мандер, — сказала Оливия. — Где Мандер?

Они оглянулись. Мандера не было.

— Он был за мной! — крикнул Сайлос.

— Был, — согласилась Оливия. — А теперь нет.

Аманда посмотрела вверх, на лестничный пролет, который они только что миновали. В темноте, на площадке между вторым и третьим этажом, виднелась фигура. Маленькая, сгорбленная, с круглыми очками, которые блестели в тусклом свете.

Мандер стоял, не двигаясь, и смотрел на них.

— Мандер! — позвала Аманда. — Иди с нами!

Мандер не ответил. Он поднял руку и показал на что-то над их головами. Аманда подняла фонарь.

На стене, выше их, висело зеркало. Старое, в тяжелой деревянной раме, с темными пятнами амальгамы. И в зеркале отражалось не то, что было перед ним.

В зеркале отражалась Миранда.

Она стояла на коленях в морге, перед одним из столов. На столе лежало тело, накрытое простыней. Миранда протянула руку, чтобы снять простыню.

И в этот момент из-за спины Миранды появилась другая фигура. Маленькая, в розовой пижаме с медвежатами, с лицом, которое было лицом взрослого мужчины, сжатым до размеров детской головы.

— Привет, мама, — сказала фигура.

Миранда обернулась.

И закричала.

Зеркало треснуло. Трещина побежала по стеклу, раскалывая изображение на куски. В осколках Аманда видела, как фигура в розовой пижаме обнимает Миранду. Как сливается с ней. Как их тени становятся одной — черной, маслянистой, пульсирующей.

— Миранда! — закричала Аманда.

Зеркало взорвалось. Осколки разлетелись по лестнице, порезав лица, руки, шеи. Аманда закрылась руками, но один осколок все же попал в щеку, оставив глубокий, жгучий порез.

Когда она подняла голову, Мандера на лестнице не было. Только его очки лежали на ступеньках — целые, неповрежденные, с каплями крови на стеклах.

— Его забрали, — сказал Сайлос. — Пока мы смотрели на Миранду.

— Куда?

— К ней. В морг.

Аманда подняла очки, сжала в кулаке, чувствуя, как дужки впиваются в ладонь.

— Идем, — сказала она. — Снова в морг.

— Там Миранда, — сказала Оливия. — И Мандер. И Додж. И те, другие.

— Знаю.

— Там смерть.

— Знаю, — повторила Аманда. — Но мы обещали не бросать своих.

Она пошла вниз по лестнице, перешагивая через осколки зеркала, через капли крови, через обрывки розовой ткани, которые почему-то валялись на ступеньках.

Сайлос и Оливия двинулись за ней.

Вниз.

В морг.

К тому, что ждало их там — живое, мертвое и между.

Счет продолжался.

Глава 7: «Скальпель для Кэлли»

Путь обратно в морг занял меньше времени, чем Аманда ожидала. Будто сама больница сокращала расстояния, сворачивая коридоры в спирали, этажи в лестничные пролеты, время в часы, которых не существовало.

Они спускались. И с каждым шагом воздух становился плотнее. Тяжелее. Пахучим.

Сайлос шел впереди, его дыхание было прерывистым, но он не останавливался. Оливия держалась за его плечо — не потому, что боялась упасть, а потому, что боялась остаться одна в темноте, которая клубилась за их спинами, как живой туман. Аманда замыкала шествие, сжимая в одной руке очки Мандера, в другой — фонарь, который работал уже на пределе.

— Ты слышишь? — спросила Оливия, не оборачиваясь.

— Что? — Аманда прислушалась. Сначала ничего — только гулкое эхо их шагов. Потом, сквозь эхо, другой звук. Ритмичный. Влажный. Похожий на то, как кто-то очень медленно режет сырое мясо.

— Они начали, — сказал Сайлос. — Процедуру.

— Кого? Миранду?

— Не знаю. Может, Миранду. Может, Кэлли. Может, Мандера. Они не разбирают. Они просто режут.

Аманда ускорила шаг, почти переходя на бег. Лестница кончилась, сменившись длинным коридором с низким потолком. Стены здесь были не зелеными и не белыми — черными. Не крашенными — покрытыми чем-то, что блестело в свете фонаря, как мокрая смола.

— Это кровь, — сказала Оливия, проведя пальцем по стене. Палец окрасился в темно-красный. — Старая. Много старой крови.

— Фарбер не был аккуратен, — сказал Сайлос. — Особенно под конец. Он резал быстро, и пациенты истекали кровью, прежде чем он успевал их зашить.

— Зашить? Он их зашивал?

— Иногда. Если хотел сохранить тело для дальнейших экспериментов. Если нет — они умирали на столе. Или не умирали. С Фарбером никогда нельзя было быть уверенным.

Дверь в морг была открыта.

Не приоткрыта — распахнута настежь, как пасть огромного зверя, который ждал, когда добыча зайдет внутрь сама, чтобы не тратить силы на погоню. Из дверного проема лился свет — не красный, не белый, а какой-то желто-зеленый, больничный, с оттенком старой мочи и дезинфекции.

Аманда вошла первой.

Морг изменился.

Он стал больше — намного больше, чем в прошлый раз. Стеллажи с инструментами, столы для вскрытий, холодильники для трупов — все это раздвинулось, освобождая место в центре. В центре стоял новый стол. Не такой, как остальные. Массивный, из черного металла, с ремнями для фиксации рук и ног. Над столом висела хирургическая лампа — старая, с отражателем в виде тарелки, но она работала, заливая стол ослепительно-белым светом.

На столе никто не лежал.

Но вокруг стола были они.

Фигуры в белых халатах — десятки, сотни. Они стояли неподвижно, без лиц, без теней, и смотрели на стол. Ждали.

— Сестра Милдред, — прошептала Оливия.

Главная медсестра стояла ближе всех к столу, держа в руках поднос с инструментами. На подносе — скальпели, зажимы, иглы, нитки. Нитки были черными, толстыми, похожими на те, которыми зашивают мешки для трупов.

— Ты вернулась, Аманда, — сказала Сестра Милдред. Ее безликое лицо повернулось к ней. — Я знала, что ты вернешься.

— Где Миранда? — спросила Аманда. — Где Мандер? Где Кэлли?

— Каждая в своем месте. Скоро они будут здесь. На столе. По очереди.

— Ты их тронешь, и я…

— Что ты сделаешь? Убьешь меня? Я уже мертва. Зарежешь? У меня нет крови. Сожжешь? Я не горю.

— Я найду способ.

— Нет. Не найдешь. Но можешь попробовать. Это даже забавно — смотреть, как живые пытаются бороться с тем, что неизбежно.

Сайлос шагнул вперед, встал между Амандой и Сестрой Милдред.

— Милдред, — сказал он. — Ты обещала. Если я приведу их, ты отпустишь меня.

— Я обещала, что ты умрешь последним, Сайлос. Разве это не подарок? Ты увидишь, как умирают все остальные. А потом умрешь сам. Со знанием, что ты их убил.

— Я не убивал.

— Ты привел их. Ты открыл дверь. Ты знал, что здесь будет. И ты молчал. Это хуже, чем убийство. Это предательство.

Сайлос опустил голову. Его плечи поникли — не от усталости, а от тяжести того, что он не мог сбросить.

Оливия подошла одному из столов для вскрытий, на котором лежало тело, накрытое простыней. Она взялась за край простыни, чтобы поднять, но Аманда остановила её.

— Не надо, — сказала она. — Ты не хочешь знать, кто там.

— Хочу, — ответила Оливия. — Я медсестра. Я видела мертвых. Я не боюсь.

— Это не мертвые. Это хуже.

Но Оливия уже подняла простыню.

Под ней была женщина. Лет тридцати, с темными волосами, заплетенными в косу, и бледной, почти прозрачной кожей. Ее глаза были открыты, но они не смотрели — стеклянные, пустые, как у куклы. Рот был приоткрыт, и из него тянулась тонкая струйка слюны, смешанной с кровью.

— Кто это? — спросила Оливия.

— Миранда, — ответил Сайлос.

— Но это не Миранда. Миранда моложе. У нее дреды.

— Были. Они их срезали. И кожу отбелили. И глаза… глаза заменили. Фарбер говорил, что идеальный пациент не должен иметь индивидуальных черт. Все должны быть одинаковыми. Как пробирки в штативе.

— Зачем?

— Чтобы не было жалко. Когда все выглядят одинаково, легче резать.

Оливия опустила простыню. Ее руки дрожали.

— Где настоящая Миранда? — спросила она. — Где Мандер? Где Кэлли?

— Они здесь, — сказала Сестра Милдред. — Вокруг вас. Смотрят. Ждут. Вы их не видите, потому что не хотите видеть. Но они здесь.

Аманда повернулась. И вдруг — увидела.

Тени на стенах. Не те, плоские, которые вращались в воздухе, как планеты, — другие. Человеческие. С лицами. С руками. С глазами, которые плакали. Тени Кэлли, тени Рика, тени Доджа, тени Миранды, тени Мандера. Они стояли вдоль стен, прижавшись к бетону, как наказанные школьники, и смотрели.

Смотрели на тех, кто еще был жив.

— Они хотят, чтобы вы присоединились к ним, — сказала Сестра Милдред. — Им скучно одним.

— Зачем вам мы? — спросила Аманда. — Зачем вам тысяча?

— Фарбер хотел завершить эксперимент. Он думал, что тысяча — это магическое число. Что собрав тысячу душ, он сможет открыть дверь. Туда. Откуда никто не возвращается.

— И он ошибся?

— Он не успел. Он умер, не закончив. Но мы, те, кто остались, мы верим. Что если собрать тысячу — дверь откроется. И мы уйдем. Навсегда. В покой.

— Вы не уйдете, — сказал Сайлос. — Вы не можете уйти. Вы часть этого места. Как стены. Как пол. Как воздух.

— Можем, если найдем того, кто займет наше место.

— Кого? — спросила Оливия.

— Того, кто согласится стать новым хранителем.

— И кто это будет?

— Тот, кто выживет.

Аманда почувствовала, как ее сердце ухнуло вниз. Пять человек осталось. Шесть, если считать Доджа, который лежал в углу морга, все еще дышащий, все еще пустой. Семь, если считать Сайлоса. Восемь, если считать её саму. Но скоро их станет меньше. И меньше. И меньше.

— Я не буду хранителем, — сказала она. — Я лучше умру.

— Ты умрешь. Но сначала посмотришь, как умирают другие.

Сестра Милдред щелкнула пальцами — или тем, что у нее было вместо пальцев.

Свет погас.

А когда зажегся снова — красный, пульсирующий — в центре морга, на черном столе, лежала Кэлли.

Она была жива. Ее глаза были открыты, рот раскрыт в крике, но крика не было. Только сип — сухой, хриплый, как у астматика. Ее руки и ноги были пристегнуты ремнями, а грудная клетка — обнажена. Кожа на груди была разрезана — ровно, аккуратно, от ключицы до лобка, но не вскрыта. Только надрезана, как конверт, который еще не открыли.

— Нет, — прошептала Оливия. — Нет, нет, нет.

— Да, — ответила Сестра Милдред. — Мы ждали этого момента тридцать лет. Первая вскрытая пациентка, которая будет смотреть на свою собственную аутопсию.

Кэлли повернула голову. Ее глаза нашли Аманду. В них была не боль — мольба.

Спаси меня, говорили они. Пожалуйста, спаси меня.

Аманда рванула к столу, но Сестра Милдред оказалась быстрее. Ее безликая фигура встала между ними, и Аманда врезалась в нее, как в бетонную стену.

— Нельзя, — сказала медсестра. — Это ее время. Ее процедура. Твоя будет позже.

— Пусти!

— Нет.

Аманда ударила кулаком по лицу — там, где должен был быть нос. Ее рука прошла сквозь фигуру, как сквозь дым. Сестра Милдред даже не пошатнулась.

— Ты не можешь причинить мне боль, Аманда. Никто не может.

— Тогда я причиню боль себе, — сказала Аманда. Она выхватила из кармана очки Мандера, сжала их в кулаке так, что дужки впились в кожу, и разжала. Осколки стекла посыпались на пол. — Если я убью себя, я не стану вашей. Вы получите тело, но не душу.

— Ты не убьешь себя. Ты слишком любишь жизнь.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела тебя. В зеркалах. В снах. В воспоминаниях, которые ты пытаешься забыть. Ты та, кто выживает. Кто бы ни умирал рядом, ты выживаешь. Это твое проклятие. И твой дар.

Аманда замерла. Осколки стекла впивались в ладонь, но она не чувствовала боли. Она смотрела на Кэлли, которая смотрела на нее.

— Прости, — прошептала Аманда. — Прости, Кэлли.

Кэлли закрыла глаза.

Сестра Милдред повернулась к столу и взяла скальпель.

— *Ты хочешь смотреть? — спросила она.

— Нет, — ответила Аманда.

— Ты будешь.

Она сделала первый разрез.

Кровь брызнула не сразу — секунду было чисто, только белая кожа и красная линия разреза. Потом кровь хлынула — темная, густая, с пузырьками воздуха. Кэлли закричала. Настоящий крик — высокий, пронзительный, как сирена.

Аманда закрыла уши руками, но крик проникал сквозь пальцы, сквозь череп, сквозь самую суть ее существа.

— Хватит! — закричала Оливия. — Хватит, она истечет кровью!

— В этом и смысл, — сказала Сестра Милдред, продолжая резать. — Она должна истечь. До последней капли.

Кэлли билась в ремнях. Ее тело выгибалось дугой, ногти царапали металл стола, оставляя на нем белые полосы. Кровь текла по желобкам в углах стола, собиралась в ведро, которое стояло на полу. Ведро наполнялось. С громким, влажным звуком капающей из крана воды — только это был не кран, а человек.

— Почему? — спросила Аманда. — Почему именно она?

— Она хотела контент, — ответила Сестра Милдред, не отрываясь от разреза. — Она хотела, чтобы ее увидели. Миллионы глаз. Мы даем ей это. Но не миллионы — девятьсот девяносто девять. И все они смотрят.

Аманда повернулась к теням на стенах. Девятьсот девяносто девять теней смотрели на стол, на Кэлли, на кровь. Ни одна не отворачивалась.

— Они знают, — сказала Сестра Милдред. — Они помнят. Каждый из них лежал на этом столе. Каждый кричал так же. Каждый истекал кровью. Но никто не умер. Фарбер не давал им умереть. Он зашивал их, переливал кровь, вливал лекарства. И они оставались живыми. Навсегда. В боли.

— Зачем?

— Чтобы проверить, можно ли привыкнуть к бесконечной боли. Спойлер: нельзя. Ты просто сходишь с ума. А когда умираешь — уже не важно.

Кэлли перестала кричать. Ее голос сорвался — сначала перешел в хрип, потом в молчание. Ее губы шевелились, но звука не было. Она что-то говорила. Беззвучно.

Аманда приблизилась, насколько могла. Сестра Милдред не остановила ее — она была занята, погружая зажимы в открытую грудную клетку Кэлли, раздвигая ребра, как шторы.

— Что? — спросила Аманда. — Что ты говоришь?

Кэлли шептала. Одно слово. Снова и снова.

«Мама. Мама. Мама. Мама» .

— Ее мама далеко, — сказала Оливия. — В Лас-Вегасе. Она не услышит.

— Она услышит, — ответила Сестра Милдред. — Когда Кэлли умрет, ее последний крик пронесется по пустыне и войдет в окно дома ее матери. Мама проснется в три часа ночи и будет знать. Что ее дочь умерла. Но не будет знать как. Только чувствовать. Ту же боль в груди.

— Ты чудовище, — сказала Аманда.

— Я медсестра. Чудовища убивают. Я исцеляю. Исцеляю от иллюзии, что жизнь имеет значение.

Она вынула из груди Кэлли что-то маленькое, блестящее, мокрое — и положила на поднос.

— *Первый орган, — сказала она.

Аманда не стала смотреть, что это. Она отвернулась, уперлась лбом в холодный бетон стены и закрыла глаза. Но закрытые веки не помогли. Она видела. Внутри. В памяти, которая теперь навсегда будет хранить этот образ.

Кэлли умирала долго.

Дольше, чем Аманда могла себе представить. Кровь текла, органы извлекались один за другим, но Кэлли не теряла сознание. Фарбер что-то вколол ей перед началом — какое-то лекарство, которое держало ее в сознании, не давая отключиться от боли.

— Адреналин, — сказала Сестра Милдред, заметив вопрос в глазах Аманды. — Чистый адреналин. Сердце бьется быстрее, кровь циркулирует активнее, боль — острее. Прекрасный инструмент.

— Ты наслаждаешься этим, — сказала Оливия. — Ты получаешь удовольствие.

— Я получаю удовлетворение от работы, сделанной хорошо. Фарбер учил меня: если ты режешь — режь красиво. Каждый разрез должен быть произведением искусства.

— Как ты стала такой? — спросила Аманда. — Ты была человеком. У тебя была семья, друзья, жизнь. Как ты превратилась в это?

Сестра Милдред замерла. Скальпель застыл в ее руке.

— Я была пациенткой, — сказала она. — Фарбер лечил меня. От депрессии. Моя дочь умерла. Я не могла плакать. Я… застыла. Он сказал, что может помочь. Вырезать ту часть мозга, которая отвечает за боль от потери. Я согласилась.

— И что?

— Он вырезал слишком много. Я перестала чувствовать боль вообще. И радость. И гнев. И любовь. Осталось только… желание. Желание делать то, что он говорит. Потому что он единственный, кто дал мне цель.

— И ты не злишься на него?

— Я не могу злиться. Я не чувствую злости. Я могу только резать. И смотреть, как другие чувствуют то, чего я лишена. — Она повернула безликое лицо к Аманде. — Знаешь, что самое странное? Я завидую вам. Даже сейчас, когда вы кричите и плачете, вы чувствуете. А я — нет. Я пустая. Как эти стены. Как эти тела. Как эта больница.

Кэлли издала последний звук — всхлип, похожий на детский плач. И затихла.

Ее глаза остались открытыми. Смотрели в потолок. Смотрели на лампу. Смотрели на тени, которые теперь выстроились в очередь, чтобы поприветствовать новую сестру.

— Готово, — сказала Сестра Милдред. — Она наша.

— Что теперь? — спросил Сайлос.

— Теперь следующая.

— Кто?

Сестра Милдред указала на стену. Там, где тени Миранды, Мандера, Доджа и Рика стояли в ряд, появилась новая. Маленькая, с камерой в руке. Тень Кэлли.

— Все они были первыми. Теперь очередь живых.

— Я не позволю, — сказала Аманда. — Ты не тронешь больше никого.

— Я не буду трогать. Они сами придут. Как Миранда. Как Мандер. Как Рик. Они придут, потому что здесь нет выхода. Потому что больница — это их дом. Они просто еще не знают.

Аманда хотела ответить, но в этот момент пол под ее ногами дрогнул. Бетон треснул, из трещины потекла уже знакомая кровяная слизь — густая, теплая, с кусочками ткани.

— Время, — сказала Сестра Милдред. — У вас осталось меньше часа. Потом придет следующая. Или следующий. Выбирайте сами, кто будет лежать на этом столе. Но кто-то будет.

— Мы уходим, — сказала Аманда. — Сайлос, Оливия — за мной.

— Куда? — спросила медсестра. — Выхода нет. Только внутрь. Только в палату №100.

— Тогда мы пойдем туда.

— Ты не готова.

— А кто готов?

Аманда развернулась и пошла к выходу из морга. Сайлос и Оливия — за ней. Они не оглядывались. Не хотели видеть, что осталось на столе. И тени, которые теперь были на одну больше.

Коридор за моргом был черным.

Не темным — черным. Абсолютно, физически черным, как краска, как нефть, как зрачок мертвого глаза. Аманда шла на ощупь, держась за стену, чувствуя под пальцами холодный бетон, который пульсировал, как живой.

— Куда мы идем? — спросила Оливия. Ее голос эхом разносился по коридору, возвращаясь искаженным, чужим.

— В палату №100.

— Где она?

— Я не знаю. Но она нас найдет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что мы ей нужны. Мы — последние. Восемь вошли, трое вышли из морга. Пятеро осталось. Четверо будут. Трое. Двое. Один. Так она сказала.

— И кто будет один?

Сайлос ответил. Не Аманда.

— Я, — сказал он. — Я буду последним. Я это заслужил.

— Никто этого не заслужил, — сказала Оливия.

— Я заслужил. Я знал. Я все знал. И молчал. Я убил их раньше, чем они вошли. Я просто не нажимал на курок.

Аманда остановилась. Обернулась. В черноте она не видела их лиц, но чувствовала тепло их тел, их дыхание, их страх.

— Мы не будем говорить об этом сейчас, — сказала она. — Сейчас мы ищем выход. А потом, когда выйдем, ты можешь сдаться полиции, можешь повеситься, можешь что хочешь. Но сначала мы выходим.

— Выхода нет, — повторил Сайлос.

— Тогда мы его сделаем.

Она пошла дальше. И через два шага чернота кончилась.

Они стояли в коридоре, который не был частью больницы. Стены здесь были зеркальными — от пола до потолка, бесконечные зеркала, в которых отражались они сами, их спины, их лица, их страх.

И в каждом зеркале — своя версия.

В одном Аманда улыбалась — широко, безумно, с глазами, полными черноты. В другом — плакала, разрывая на себе одежду. В третьем — стояла неподвижно, как статуя, с закрытыми глазами.

— Не смотрите в зеркала, — сказал Сайлос. — Фарбер говорил, что зеркала — это двери. Если вы посмотрите слишком долго, вы войдете.

— Куда? — спросила Оливия.

— В себя. И не выйдете никогда.

Аманда отвела взгляд. Посмотрела на потолок. Там тоже были зеркала. И в них, вверх ногами, шли они — трое, крошечные, бесконечно далекие, как муравьи на стекле.

— Где дверь? — спросила она.

— Здесь нет дверей, — сказал Сайлос. — Только зеркала.

— Тогда мы войдем в зеркало.

— Ты с ума сошла.

— Возможно. Но у нас нет выбора.

Аманда подошла к ближайшему зеркалу. В нем отражалась она — уставшая, грязная, с кровью на щеке, с осколками стекла в ладони. Она посмотрела в глаза своему отражению.

— Открой дверь, — сказала она.

Отражение не пошевелилось.

— Я сказала, открой дверь.

Отражение улыбнулось.

Не её улыбкой — чужой, более старой, более мудрой, более безумной. И протянуло руку.

— Входи, — сказало отражение. — Входи в палату №100. Тебя ждут.

Аманда протянула руку.

— Не надо, — сказала Оливия.

— Надо, — ответила Аманда.

Их пальцы встретились.

Зеркальная гладь пошла рябью, как вода. Пальцы отражения были холодными — не просто холодными, а ледяными, как смерть. Но Аманда не отпустила.

Она шагнула вперед.

И провалилась в зеркало.

Внутри была темнота. И холод. И тысяча голосов, которые шептали ее имя.

— Аманда, — шептали они. — Аманда, добро пожаловать домой.

Она открыла глаза.

Она лежала на столе.

Черном, металлическом, с ремнями для рук и ног. Над ней висела хирургическая лампа — старая, с отражателем в виде тарелки, которая заливала ее ослепительно-белым светом.

— Привет, — сказала Сестра Милдред, стоящая рядом с подносом, полным инструментов. — Я знала, что ты придешь.

— Это не по-настоящему, — сказала Аманда. — Это сон.

— Ты хочешь в это верить? Хочешь.

Она взяла скальпель.

Аманда зажмурилась.

И ждала.

Но удара не последовало.

Когда она открыла глаза, она стояла в коридоре с зеркальными стенами. Рядом — Сайлос и Оливия. Живые. Целые.

— Что это было? — спросила Оливия.

— Предупреждение, — сказал Сайлос. — Они показали ей, что будет. Если она не выполнит их условия.

— Какие условия?

Аманда посмотрела на свою руку. Там, где секунду назад ничего не было, теперь красовалась цифра. Выжженная на коже, как клеймо.

«100» .

— Я — их, — сказала она. — Я — тысячная.

И в этот момент где-то в глубине больницы часы пробили новый час.

Следующая процедура началась.

Глава 8: «Игры разума»

Ординаторская находилась на третьем этаже, в глубине западного крыла, куда не доходил даже красный пульсирующий свет. Аманда нашла её случайно — споткнулась о порог, влетела плечом в дверь, и та открылась, выпустив наружу запах старого кофе, дезинфекции и чего-то сладкого, похожего на гниющие фрукты.

— Здесь есть замок, — сказал Сайлос, ощупывая дверь изнутри. — Задвижка. Старая, но крепкая.

— Запри, — приказала Аманда.

— Если мы запремся, то не сможем выйти.

— Если не запремся, нас найдут.

Сайлос задвинул засов. Металл лязгнул, и звук эхом прокатился по пустым коридорам, затихая где-то вдалеке — там, где, возможно, уже бродили те, кого они оставили в морге.

Ординаторская была небольшой — четыре койки, два стола, шкаф с медикаментами и раковина с ржавым краном. На стенах — плакаты по оказанию первой помощи, графики дежурств, фотографии персонала. Аманда подошла к одному из плакатов и прочитала:

«В СЛУЧАЕ АГРЕССИИ ПАЦИЕНТА: 1. НЕ ПАНИКОВАТЬ. 2. ВЫЗВАТЬ САНИТАРОВ. 3. НЕ ПЫТАТЬСЯ УСПОКОИТЬ ПАЦИЕНТА САМОСТОЯТЕЛЬНО. 4. ЕСЛИ САНИТАРЫ НЕ ПРИХОДЯТ — БЕЖАТЬ».

— Хороший совет, — сказала Оливия, тоже читая. — Жаль, что бежать некуда.

— Мы найдем, — ответила Аманда, хотя сама уже не верила в это.

Сайлос сел на одну из коек и закрыл лицо руками. Его плечи дрожали — не от холода, оба знали, не от холода.

— Как ты думаешь, что с Мандером? — спросила Оливия.

— Не знаю, — ответила Аманда. — Он пропал на лестнице. Мы не видели, куда он делся.

— Я видел, — сказал Сайлос, не поднимая головы. — Он вошел в стену.

— Что?

— Стена открылась, как дверь. Он шагнул туда и исчез. Я подбежал, но стена была уже обычной. Ни щели, ни трещины.

— Почему ты не сказал раньше?

— Потому что я не знал, как сказать. «Мандер вошел в стену» звучит как бред.

— Здесь всё звучит как бред, — сказала Оливия. — Но это не значит, что это неправда.

Аманда проверила раковину. Из крана капала вода — не кровь, не слизь, обычная вода, ржавая, холодная, но чистая. Она подставила ладони, напилась. Вкус был металлическим, с привкусом старой трубы, но это была вода, и она была настоящей.

— Может, мы сможем выбраться через вентиляцию, — сказала Оливия, глядя на решетку под потолком. Решетка была маленькой — пролезть мог только ребенок или очень худой взрослый. — Кэлли пролезла.

— Кэлли мертва, — напомнила Аманда.

— Это не значит, что путь неверный. Может, вентиляция ведет наружу.

— Или в морг, — сказал Сайлос. — В этой больнице всё ведет в морг.

Аманда подошла к окну. За стеклом была ночь — непроглядная, черная, без звезд, без луны, без огней. Она постучала по стеклу костяшками пальцев — толстое, армированное, не разбить.

— Если мы выбьем стекло, — сказала она, — то сможем вылезти на крышу.

— На четвертом этаже? — спросила Оливия.

— На третьем.

— Все равно высоко. Разобьемся.

— Это лучше, чем остаться здесь.

Она поискала чем-то тяжелым, чтобы разбить окно. В шкафу нашла старый металлический таз — подойдет. Замахнулась — и замерла.

В стекле отразилось не её лицо.

Рядом с её отражением стояла другая фигура. Маленькая, в розовой пижаме с медвежатами, с лицом, которое было лицом взрослого мужчины, сжатым до размеров детской головы.

Аманда обернулась.

В комнате никого не было, кроме Сайлоса и Оливии.

Она снова посмотрела в стекло. Фигура исчезла.

— Ты видел? — спросила она у Сайлоса.

— Что?

— Ребенка. В розовой пижаме.

— Нет. Но я тебе верю. Они показываются не всем. Только тем, кто готов их увидеть.

— Я не готова.

— Твоя рука говорит об обратном.

Аманда посмотрела на свою ладонь. Цифра «100» все еще была там, выжженная в коже, пульсирующая тусклым красным светом.

— Она не исчезает, — сказала она. — Я пробовала тереть, мыть, даже царапать.

— Потому что это не клеймо, — сказал Сайлос. — Это приглашение.

— От кого?

— От Фарбера. Он выбирает тех, кто станет тысячным. Тех, кто заменит его. Ты думала, что Миранда — избранная? Нет. Это ты, Аманда. Всегда была ты.

— Почему я?

— Потому что ты не боишься. Или боишься, но не показываешь. Фарбер искал кого-то, кто сможет выдержать вес девятисот девяноста девяти душ. Кого-то с железной волей. Или с железным безумием.

— Я не безумна.

— Ты была в психиатрической клинике, — сказала Оливия. — Ты мне рассказывала. После смерти напарника.

— Это не безумие. Это была реакция на травму.

— Для Фарбера это одно и то же.

Аманда села на край койки. Ноги дрожали — не от усталости, а от осознания. Она вдруг поняла, что всё это время она была не лидером. Она была пешкой. Самой ценной пешкой на доске.

— Что будет, если я соглашусь? — спросила она.

— Ты займешь место Фарбера, — сказал Сайлос. — Станешь новым главным врачом Святой Элоизы. Будешь наблюдать за пациентами, за процедурами, за вечностью.

— А моя душа?

— Останется в твоем теле. Но ты не сможешь его покинуть. Никогда. Ты привяжешься к этому месту, как привязался Фарбер. И будешь ждать следующую тысячу.

— Следующую?

— Эксперимент никогда не заканчивается. Всегда нужны новые пациенты. Новые души. Новые страдания. Фарбер думал, что тысяча — это предел. Но он ошибся. Тысяча — это только начало.

Аманда закрыла глаза.

В темноте под веками она увидела лица — Кэлли, Рика, Доджа, Миранды, Мандера. И другие лица — те, которых она не знала, но узнавала. Пациенты Фарбера. Девятьсот девяносто девять лиц, смотрящих на нее.

Смотрящих и ждущих.

— Я не хочу этого, — сказала она.

— Никто не хочет, — ответил Сайлос. — Но желания не имеют значения.

Внезапно дверь в ординаторскую задрожала. Кто-то ломился снаружи — не сильно, но настойчиво, ритмично, как сердцебиение.

— Откройте, — раздался голос с той стороны. — Откройте, это я.

— Мандер? — спросила Оливия.

— Да, это Мандер. Я нашел выход. Открывайте.

Аманда посмотрела на Сайлоса. Тот покачал головой.

— Не открывай. Это не Мандер.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что Мандер не стучится. Мандер паникует. Он бы колотил в дверь и кричал, а не говорил спокойным голосом.

— Откройте! — голос становился настойчивее. — Я знаю дорогу! Там, в конце коридора, дверь! Выход!

— Если ты Мандер, — сказала Аманда, подходя к двери, — скажи, как звали твою мать.

Голос замолчал на секунду.

— Эдит, — ответил он. — Ее звали Эдит.

— Неправильно, — сказала Аманда. — Ты сказал, что твоя мать умерла, когда тебе было пять. И ты не помнишь её имени. Ты сказал это в машине, когда мы ехали.

— Я… я вспомнил.

— Врешь.

Дверь содрогнулась от удара. Сильного, тяжелого, нечеловеческого. Металлическая задвижка прогнулась, но выдержала.

— Откройте, — сказал голос. Уже не Мандера — другой, множественный, шипящий. — Откройте. Мы хотим поиграть. Мы так давно не играли.

— Убирайтесь, — сказала Аманда. — Убирайтесь отсюда.

— Ты будешь играть, Аманда. Все играют. Даже Фарбер играл. До самой смерти.

Задвижка треснула. Еще один удар — и она отлетела, упав на пол с металлическим звоном. Дверь открылась.

На пороге стоял Мандер.

Но не тот Мандер, которого они знали. Его лицо было спокойным — абсолютно, неестественно спокойным. Глаза смотрели в одну точку, не моргая. Губы были растянуты в улыбке — тонкой, блестящей, похожей на шрам.

— Привет, — сказал Мандер. Голос был его, но интонация — чужая, как у куклы, которую дергают за нитки. — Я нашел выход. Пойдемте.

— Мандер, — сказала Оливия. — Ты в порядке?

— Я лучше, чем когда-либо, — ответил он. — Я наконец понял. Это место — не проклятие. Это дар. Фарбер хотел нам помочь. Избавить от боли. А мы сопротивлялись. Глупые, слепые.

— Что они с тобой сделали? — спросила Аманда.

— Они открыли мне глаза. Теперь я вижу. Пациенты не страдают. Они спят. Спят и видят сны без боли. Фарбер — добрый доктор. Он хотел, чтобы все спали.

— Это не сны, — сказал Сайлос. — Это кома. Вечная. Бесконечная. Без сновидений.

— Нет, — возразил Мандер. — Я видел их сны. Кэлли снится, что она знаменитость, что её смотрят миллионы. Рик снится, что его отец здоров. Доджу снится, что его мать любит его. Миранде снится мать. Фарбер дал им всё, чего они хотели. Просто не в этом мире.

— А что снится тебе? — спросила Оливия.

Мандер улыбнулся шире.

— Ты, — сказал он. — Мне снится, что я убиваю тебя. Медленно. С удовольствием. И ты благодаришь меня за это.

Он шагнул вперед.

Аманда вскочила, заслоняя Оливию.

— Мандер, остановись.

— Не могу, — сказал Мандер. — Они просят. Они хотят посмотреть.

— Кто?

— Девятьсот девяносто девять зрителей. Твоя аудитория, Кэлли. Ты хотела контент? Вот он. Лучшее шоу в мире.

Он бросился на Оливию.

Сайлос перехватил его в прыжке — они упали на пол, покатились, сшибая стулья и койки. Мандер был меньше и слабее, но в нем была сила, которой не должно было быть. Он отшвырнул Сайлоса, как тряпичную куклу, и снова двинулся к Оливии.

— Помоги мне! — закричала Аманда, хватая Мандера за руку.

Он повернулся к ней. Его глаза — те самые, которые всегда смотрели с испугом и неуверенностью — теперь были твердыми, как стекло.

— Ты следующая, — сказал он. — После нее. Не торопись.

Он разжал пальцы — Аманда почувствовала, как её руку сжали стальные тиски. Мандер поднял её над полом, как перо, и швырнул в стену.

Удар был сильным. Аманда сползла на пол, чувствуя, как ноет спина и затылок. В глазах потемнело на секунду, но сознание не отключилось.

— Оливия, беги! — крикнула она.

Оливия бросилась к двери, но Мандер оказался быстрее. Он перехватил её у порога, схватил за волосы и дернул назад. Оливия закричала — не от боли, от ужаса.

— Не трогай её! — Сайлос поднялся с пола, разбил о край стола стеклянную банку с какими-то таблетками и осколком полоснул Мандера по руке.

Кровь брызнула. Мандер даже не вздрогнул. Он повернулся к Сайлосу, улыбаясь.

— Больно? — спросил он. — Мне нет. Мне уже ничего не больно. Фарбер вырезал эту часть.

— Фарбер мертв, — сказал Сайлос.

— Мертвые не умирают здесь. Здесь они становятся вечными.

Мандер разжал руку, отпуская Оливию. Та упала на колени, хватая ртом воздух. Мандер повернулся к Сайлосу, выхватил осколок стекла из его руки и вонзил ему в плечо.

Сайлос закричал. Мандер засмеялся.

— Тише, — сказал он. — Тише, не пугай пациентов.

— Ты не Мандер, — прохрипел Сайлос. — Мандер был трусом. Ты — нет.

— Мандер спит. А я — тот, кто проснулся. И теперь я знаю, что нужно делать.

— Что?

— Привести тысячного.

Он посмотрел на Аманду.

Она лежала у стены, пытаясь встать, но ноги не слушались — удар повредил позвоночник или просто отбил чувствительность. Пол был холодным, скользким от разлитой воды и крови.

— Ты — тысячная, — сказал Мандер. — Фарбер выбрал тебя. Я должен доставить тебя в палату №100. Живой или мертвой — неважно. Тело подойдет.

— Не подойду, — сказала Аманда.

— Ты не выберешь.

Мандер подошел к ней, наклонился, схватил за шиворот и потащил к двери. Аманда попыталась вырваться — бесполезно. Сила, которая была в нем, не была человеческой.

— Оливия! — крикнула она. — Сайлос! Помогите!

Оливия подняла таз, которым Аманда хотела разбить окно, и с размаху опустила его на голову Мандера. Металл зазвенел, но Мандер даже не покачнулся.

— Не трать силы, — сказал он. — Я не чувствую.

— А это почувствуешь? — Сайлос, несмотря на раненое плечо, подскочил сзади и вонзил осколок стекла Мандеру в шею.

Кровь хлынула — яркая алая, как из артерии. Мандер захрипел, выпустил Аманду, схватился за шею. Его глаза расширились — на секунду в них вернулся страх, тот самый, настоящий, человеческий.

— Мама, — прошептал он. — Мама, мне больно.

И упал.

Сайлос опустился рядом с ним на колени, прижал руку к ране, пытаясь остановить кровь. Бесполезно — осколок перерезал сонную артерию, и кровь вытекала быстрее, чем можно было заткнуть.

— Не умирай, — сказал Сайлос. — Пожалуйста, не умирай.

— Я и так был мертв, — ответил Мандер. Его голос стал слабым, детским. — Когда вошел сюда. Я знал. Знал, что не выйду.

— Зачем ты пошел?

— Хотел увидеть маму. Думал, она здесь. Думал, если я умру, я её встречу. В палате №100.

— Её там нет, — сказала Аманда, подползая к нему. — Её там никогда не было. Это ложь.

— Знаю, — Мандер улыбнулся. Кровь текла по его подбородку, красным ручьем заливая пол. — Но когда я умру, мне будет все равно.

Он закрыл глаза.

Сайлос проверил пульс — слабый, нитевидный, почти неуловимый.

— Он умирает, — сказал он.

— Помоги ему.

— Не могу. Рана слишком глубокая.

Мандер открыл глаза. В них была не боль — благодарность.

— Спасибо, — прошептал он. — Что… остановили. Я не хотел… не хотел вас убивать. Они заставляли. Они всегда заставляют.

— Кто? — спросила Оливия.

— Призраки. Те, кто в стенах. Они говорят. Шепчут. Говорят, что нужно сделать. Я не мог сопротивляться. Никто не может. Рано или поздно все сдаются.

— Ты не сдался, — сказала Аманда. — Ты умер человеком.

— Я умер идиотом, — ответил Мандер. — Который поверил в легкие деньги.

Он закашлялся. Кровь брызнула изо рта.

— Оливия, — позвал он. — Оливия, подойди.

Оливия опустилась рядом с ним на колени. Мандер протянул руку, коснулся её лица. Пальцы были холодными, влажными.

— Ты была добра ко мне, — сказал он. — В машине. Дал мне печенье. Никто никогда не давал мне печенье. Спасибо.

— Пожалуйста, — прошептала Оливия, сжимая его руку.

Мандер улыбнулся.

И перестал дышать.

Сайлос закрыл ему глаза.

Тишина в ординаторской стала плотной, тяжелой, почти осязаемой. Даже стены, казалось, замерли, прислушиваясь к чему-то — может быть, к шагам смерти, которая только что прошла мимо.

— Он мертв, — сказал Сайлос.

— Я знаю, — ответила Аманда.

— Это я убил его. Осколком.

— Ты защищал нас. Он бы нас убил.

— Или привел тебя в палату №100.

— Может быть. Но теперь мы никогда не узнаем.

Аманда с трудом поднялась на ноги. Спина болела, но ноги слушались — удар был не таким сильным, как показалось. Она подошла к телу Мандера, сняла с него очки — те самые, которые он потерял на лестнице, но кто-то — или что-то — вернул их ему перед смертью. Очки были целыми, только стекла в трещинах.

— Зачем ты их берешь? — спросила Оливия.

— Чтобы помнить, — ответила Аманда. — Чтобы помнить, зачем мы здесь. И почему мы должны выбраться.

Она положила очки в карман — туда же, где лежал разбитый телефон Кэлли и кровавые полосы от ногтей Рика. Маленький алтарь из того, что осталось от людей, которых она не смогла спасти.

— Сколько нас осталось? — спросила Оливия.

Аманда пересчитала.

Она, Сайлос, Оливия.

Трое.

— Трое, — сказала она. — Нас было восемь. Пятеро мертвы или хуже.

— Додж жив, — напомнил Сайлос. — В морге. Пустой, но жив.

— Пустой — это не живой, — возразила Аманда. — Пустой — это уже не человек.

— Но его тело можно использовать. Для процедуры.

— Нет, — резко сказала Аманда. — Мы не используем тела наших друзей как расходный материал.

— Друзей? — Сайлос усмехнулся. — Ты знала их три дня. Они тебе не друзья.

— Они были людьми. Этого достаточно.

Сайлос покачал головой, но спорить не стал.

Оливия подошла к окну, посмотрела в темноту.

— Снаружи всё еще ночь, — сказала она. — Или день? Я перестала понимать. Мы здесь уже вечность.

— Не вечность, — ответил Сайлос. — Всего несколько часов. Но в Святой Элоизе время течет иначе. Здесь минуты могут быть годами, а годы — секундами.

— Это место сломано, — сказала Аманда. — Как часы, у которых сломались все шестеренки.

— Не сломано, — поправил Сайлос. — Переделано. Под нужды Фарбера.

— И что теперь? Мы будем сидеть здесь и ждать, пока они придут за нами?

— У нас нет оружия. Нет выхода. Нет связи.

— У нас есть мы, — сказала Оливия. — И наш страх. Может, это то, что им нужно? Может, если мы перестанем бояться, они потеряют над нами власть?

— Фарбер проверял эту теорию, — сказал Сайлос. — На пациентах, которые не боялись. Он вырезал миндалевидное тело — центр страха в мозге. Пациенты перестали бояться. Но они перестали и чувствовать всё остальное. Исчезли не только страх, но и радость, и печаль, и любовь. Они стали пустыми раньше, чем он успел их убить.

— Тогда что нам делать?

Сайлос посмотрел на Аманду.

— Ты должна согласиться, — сказал он. — Стать тысячным пациентом. Занять место Фарбера. Только тогда остальные смогут уйти.

— А ты? — спросила Аманда.

— Я останусь здесь. Как наказание.

— Это не наказание, — сказала Оливия. — Это самоубийство.

— Я и так мертв, — ответил Сайлос. — С того момента, как я впервые вошел в морг. Я просто не осознавал этого.

— Нет, — сказала Аманда. — Мы найдем другой путь.

— Какой? Ты видишь дверь? Ты видишь окно? Ты видишь что-то, кроме этих стен и нашего страха?

Аманда не ответила.

Она смотрела на стену, где висела фотография персонала больницы. Улыбающиеся лица в белых халатах. Медсестры, санитары, врачи. И в центре — Фарбер. Лысый, в очках с толстыми линзами, с улыбкой, которая не затрагивала глаз.

Под фотографией была подпись: «ЛУЧШАЯ КОМАНДА В МИРЕ. 1978 ГОД» .

— 1978 год, — прочитала Оливия. — За четыре года до закрытия.

— Они еще не знали, что Фарбер — монстр, — сказал Сайлос. — Или знали, но молчали. Как я.

Аманда смотрела на лица. И вдруг заметила кое-что, чего не видела раньше.

В заднем ряду, среди санитаров, стоял молодой человек. Темноволосый, с серьгой в ухе и дерзкой улыбкой. Он был похож на кого-то — на кого-то, кого Аманда знала.

На Сайлоса.

— Это ты? — спросила она.

Сайлос подошел, посмотрел на фотографию. Кивнул.

— Да. Я работал здесь санитаром в 1978 году. Полгода. Потом уволился. Не мог больше смотреть на то, что он делал.

— Ты уволился и вернулся через три года?

— Я вернулся, когда больницу закрыли. Думал, что смогу помочь пациентам. Но их уже нельзя было спасти. Они были слишком далеко.

— А Фарбер?

— Фарбер умер за месяц до закрытия. Я видел его тело. Оно лежало в кабинете, на полу, в луже крови. Сердечный приступ, сказали врачи. Но я видел его лицо. Он улыбался.

— Чему?

— Тому, что его работа будет продолжаться. Его дух останется здесь. Мы все останемся здесь.

Аманда отвернулась от фотографии.

— Я не останусь, — сказала она. — Я выйду. И я заберу вас с собой.

— Как?

— Не знаю. Но я найду способ.

Она подошла к двери, выглянула в коридор. Там было темно, но в темноте что-то мерцало — далеко, в конце коридора, маленький огонек, похожий на свечу.

— Ты видишь? — спросила она.

— Что? — Оливия выглянула из-за её плеча.

— Там свет.

— Я ничего не вижу.

— Я вижу.

Аманда шагнула в коридор.

— Стой! — крикнул Сайлос. — Это ловушка!

— Может быть, — ответила Аманда, не оборачиваясь. — Но это единственное, что мы имеем.

Она пошла на свет.

Огонек приближался — не она к нему, а он к ней, разрастаясь, становясь ярче, теплее. Через минуту Аманда поняла, что это не свеча. Это была дверь. Открытая, с табличкой:

«ПАЛАТА №100. ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ МЕРТВЫХ» .

— Не ходи, — сказал Сайлос, догнав её. — Пожалуйста. Если ты войдешь, ты никогда не выйдешь.

— Я уже вошла, — ответила Аманда. — Когда переступила порог этой больницы.

Она шагнула за дверь.

Внутри было темно.

Но тишина.

И тысяча глаз, смотрящих на неё из темноты.

— Добро пожаловать домой, Аманда, — сказал шепот. — Мы ждали тебя.

Она сделала шаг вперед. И еще один. И еще.

Навстречу тьме.

Навстречу тому, что ждало её там.

Глава 9: «Морг открывается»

Палата №100 не была похожа на остальные палаты. В ней не было кроватей, не было тумбочек, не было плакатов на стенах. Только пустота. Бесконечная, серая, зияющая пустота, в которой эхо шагов умирало, не долетев до цели, а свет фонарей отражался от невидимых стен, возвращаясь обратно рассеянным, бесполезным.

Аманда стояла посреди этой пустоты и слушала.

Тишина была такой плотной, что она слышала биение собственного сердца. И еще кое-что — далекий, едва уловимый гул, похожий на работу огромной машины. Или на дыхание тысячи спящих тел.

— Аманда, — позвал Сайлос. Голос его звучал приглушенно, будто из-под воды. — Нам нужно вернуться.

— Сначала я должна понять, что здесь.

— Здесь ничего нет. Это ловушка.

— Тогда почему я чувствую? — Она прижала руку к груди. — Почему мое сердце бьется быстрее?

— Потому что ты боишься.

— Нет, — покачала она головой. — Это не страх. Это… узнавание. Я была здесь раньше.

— Ты не могла.

— Я была. Во сне. В том сне, который снился мне каждую ночь после смерти напарника. Я стояла в пустой комнате, и кто-то шептал мое имя. Я не знала, кто. А теперь знаю.

— Кто?

— Фарбер.

Из пустоты проступила фигура. Не из темноты — из самой пустоты, как будто воздух сгустился, принял форму, оброс плотью. Человек в белом халате, лысый, с очками в толстой оправе. Доктор Джозеф Фарбер.

Он улыбался.

Улыбка была недоброй — не злой, а скорее довольной, как у коллекционера, который наконец получил самый редкий экспонат.

— Аманда, — сказал он. Голос был низким, вкрадчивым, с легким шипением на согласных. — Я ждал тебя.

— Откуда ты меня знаешь?

— Я знаю всех, кто войдет в мою больницу. И некоторых — кто еще не вошел. Ты была в моих снах, Аманда. Так же, как я — в твоих.

— Ты мертв.

— Мертвые не умирают в Святой Элоизе. Здесь они становятся бессмертными.

— Ты мучил людей. Ты проводил эксперименты. Ты убивал.

— Я лечил. Я пытался найти способ избавить человечество от боли. Да, мои методы были нетрадиционными. Но результаты… результаты говорили сами за себя.

— Какие результаты? Твои пациенты превратились в овощи.

— Они перестали чувствовать боль. Разве это не успех?

— Они перестали чувствовать всё.

— Цель оправдывает средства.

Аманда шагнула вперед, сокращая расстояние между ними. Фарбер не отступил. Он стоял, сложив руки за спиной, и смотрел на неё с тем же довольным выражением.

— Ты хочешь, чтобы я занял твое место? — спросила она. — Стал новым главным врачом?

— Я хочу, чтобы ты продолжила мою работу. Ты сильная. Ты умная. Ты знаешь боль. Ты идеально подходишь.

— А если я откажусь?

— Тогда ты станешь пациентом. Как Миранда. Как Мандер. Как Кэлли. И будешь лежать на столе, пока кто-то другой не займет твое место.

— Ты не можешь меня заставить.

— Могу. Потому что ты уже в палате №100. А выход из нее только один — через мой кабинет. Или через морг.

— Покажи мне выход.

— Ты не готова.

— Покажи.

Фарбер щелкнул пальцами. Пустота расступилась, открывая дверь — массивную, деревянную, с табличкой: «МОРГ. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» .

— Иди, — сказал он. — Увидишь, что осталось от твоих друзей.

— Ты отпустишь меня?

— Я не держу. Ты сама себя держишь.

Аманда подошла к двери, толкнула её. Дверь открылась, выпустив наружу холодный воздух и запах формальдегида.

Морг был таким же, как в прошлый раз. Столы для вскрытий, холодильники для трупов, тени на стенах. Но кое-что изменилось.

На столах лежали тела.

Не те, старые, с пустыми глазницами и открытыми ртами, а новые. Свежие.

Кэлли. Её грудная клетка была открыта, но внутри, вместо извлеченных органов, лежали камни — гладкие, речные, теплые. Камни дышали.

Рик. Он сидел в позе эмбриона, привязанный к столу ремнями. Его глаза были зашиты черными нитками, из уголков губ тянулись такие же нити, уходящие в темноту. На лбу у него было вырезано: «СДАЛ АНАЛИЗ — НЕ СДАЛ ЭКЗАМЕН» .

Мандер. Он лежал на спине, с закрытыми глазами, и улыбался. Улыбка была спокойной, почти счастливой — такой, какая бывает у людей, которые видят хороший сон.

Додж. Он лежал в углу морга, на полу, свернувшись калачиком. Его глаза были открыты, но в них ничего не было — только серая, мутная пелена.

Миранда. Она сидела на одном из столов, скрестив ноги, с закрытыми глазами. Её губы шевелились, будто она что-то шептала — молитву или заклинание.

— Что вы с ними сделали? — спросила Аманда.

— Мы их исцелили, — ответила Сестра Милдред. Она стояла за её спиной, но голос доносился отовсюду. — Теперь они не чувствуют боли. Никогда.

— Они мертвы.

— Нет. Они спят. Вечным сном.

— Это одно и то же.

— Разница есть. Мертвых можно похоронить. Спящих — нет.

Аманда подошла к Доджу, опустилась на колени, коснулась его лица. Кожа была теплой — живой, но реакции не было. Додж смотрел сквозь нее, сквозь потолок, сквозь само здание, в никуда.

— Додж, — позвала она. — Додж, ты меня слышишь?

Никакого ответа.

— Он тебя не слышит, — сказала Милдред. — Он слышит только нас. И то, что мы ему шепчем.

— Что вы шепчете?

— Что он хороший мальчик. Что мама его любит. Что он ни в чем не виноват.

Слезы потекли по щекам Аманды. Она не плакала, когда умер напарник. Она не плакала, когда Кэлли резали на столе. Она не плакала, когда Мандер умер у неё на руках. Но сейчас, глядя на Доджа — сильного, молчаливого, который хотел только защищать, — она не смогла сдержаться.

— Отпустите его, — сказала она.

— Мы не держим. Он сам не хочет уходить. Здесь ему хорошо. Здесь его никто не обижает.

— Вы лжете.

— Ты знаешь правду. Просто не хочешь её принимать.

Аманда вытерла слезы, встала.

— Я найду способ их спасти.

— Нет. Ты не найдешь. Ты можешь только заменить.

— Чем заменить?

— Занять место Фарбера. Или занять место на столе.

— Ты хочешь, чтобы я стала новым главным врачом.

— Я хочу, чтобы ты выбрала. Это больше, чем я могу предложить большинству.

— А если я не выберу?

— Тогда выберем мы.

В этот момент люминесцентные лампы в морге замигали. Замигали и погасли, оставив их в темноте, которую разрывал только красный, пульсирующий свет.

— Время, — сказала Милдред. — Ты должна решить сейчас. Следующий час будет последним.

— Для кого?

— Для всех, кто остался.

Аманда повернулась к Сайлосу и Оливии. Они стояли у входа, бледные, испуганные, но живые. Пока живые.

— Что мне делать? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Сайлос.

— Если я стану главным врачом, вы сможете уйти?

— Сможете, — ответила Милдред. — Если Аманда подпишет контракт.

— Какой контракт?

Из темноты выплыл лист бумаги — старый, пожелтевший, с выцветшими чернилами. Наверху было написано: «ДОГОВОР О НАЗНАЧЕНИИ ГЛАВНЫМ ВРАЧОМ ПАЛАТЫ №100» . Текст был мелким, юридическим, но суть Аманда поняла, прочитав последнюю строку: «НАСТОЯЩИМ Я, НИЖЕПОДПИСАВШАЯСЯ, ДОБРОВОЛЬНО ПЕРЕДАЮ СВОЮ ДУШУ И ТЕЛО В РАСПОРЯЖЕНИЕ СВЯТОЙ ЭЛОИЗЫ НА ВЕЧНЫЕ ВРЕМЕНА» .

— Вечные времена, — прочитала Аманда вслух. — Это надолго.

— Для тебя — нет, — сказала Милдред. — Ты перестанешь чувствовать время. Часы, дни, годы — всё сольется в один бесконечный момент.

— И что я буду делать в этот момент?

— Руководить. Назначать процедуры. Выбирать пациентов. Продолжать дело Фарбера.

— Я не хочу.

— Ты должна.

— Нет. — Аманда разорвала лист пополам. Бумага рассыпалась в прах, не долетев до пола. — Я не буду.

— Тогда умри.

Свет погас окончательно.

Аманда стояла в темноте, сжимая кулаки, и ждала. Ничего не происходило. Тишина была такой же плотной, как и раньше.

— Сайлос? — позвала она. — Оливия?

Никто не ответил.

Она включила фонарь — тот, который берегла на самый крайний случай. Луч выхватил из темноты пустоту. Оливии и Сайлоса не было.

— Где они? — спросила она.

— Ушли, — ответила Милдред. — Когда поняли, что ты не подпишешь.

— Куда?

— Туда же, куда и все. В палату №100.

— Но я стою в палате №100.

— Нет, Аманда. Ты стоишь в морге. Палата №100 — это не место. Это состояние. И ты в него вошла, когда разорвала контракт.

— Что теперь будет?

— Теперь ты умрешь. Не сразу. Сначала ты увидишь, как умирают твои друзья. Потом — как они становятся частью коллекции. Потом — как коллекция пополняется новыми душами. И только потом — умрешь ты.

— Долгий процесс.

— У нас есть вечность.

Аманда подняла фонарь выше. Луч уперся в потолок — и там, в вышине, она увидела лица. Тысячи лиц, смотрящих на нее сверху вниз. Пациенты Фарбера. Девятьсот девяносто девять душ, запертых в бетоне, в воздухе, в самой ткани здания.

— Чего вы хотите? — спросила она.

— Мы хотим уйти, — ответил хор голосов. — Мы хотим покоя. Мы хотим, чтобы кто-то занял наше место. Чтобы мы могли наконец умереть.

— Я не могу занять место всех.

— Ты можешь занять место одного. Тысячного. Замкнуть круг.

— А если я не хочу?

— Тогда мы будем ждать дальше. Тысячи лет. Миллионы. У нас есть время.

Аманда опустила фонарь. Ее рука дрожала — не от страха, от бессилия.

— Я найду другой способ.

— Ты можешь попробовать. Но все способы ведут сюда. В морг. В палату №100. К нам.

Она повернулась к выходу. Дверь была открыта — та самая, которая вела в коридор. Но за дверью была не темнота. Был свет.

Зеленый, мертвенный, знакомый.

— Что там? — спросила она.

— Выход, — сказала Милдред. — Настоящий. В город. Наружу.

— Почему вы раньше не показали?

— Потому что ты не спрашивала.

Аманда шагнула к двери.

— Но помни, — добавила Милдред. — Если ты выйдешь, ты выйдешь одна. Сайлос и Оливия останутся здесь.

— Я вернусь за ними.

— Ты не сможешь. Вход в Святую Элоизу открыт только для тех, кто никогда не выходил. Или для тех, кто уже умер.

Аманда остановилась на пороге.

Снаружи, за дверью, был рассвет. Настоящий, пустынный, с розовыми полосами на горизонте и первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь облака пыли. Воздух был свежим — не тем, спертым, больничным, а живым, пахнущим полынью и песком.

— Иди, — сказал Сайлос.

Она обернулась.

Он стоял в углу морга, рядом с Доджем. Живой, целый, но какой-то… прозрачный.

— Сайлос?

— Я не могу выйти, — сказал он. — Я часть этого места. Ты знаешь.

— Нет, ты не часть.

— Моя рука. — Он поднял правую руку. Кожа на ней была серой, почти прозрачной, сквозь неё просвечивали кости. — Это началось, когда я впервые приехал сюда. Фарбер что-то вколол мне. Сказал, что это вакцина. От страха. Но это была не вакцина. Это был яд. Медленный. Который превращает живого в мертвого. Или в того, кто между.

— Мы найдем противоядие.

— Нет. — Он покачал головой. — Его не существует. Есть только одно лекарство — смерть. Настоящая. После которой нет возврата.

— Я не оставлю тебя.

— Ты должна. Оливия тоже.

Оливия стояла рядом с Сайлосом. Её глаза были красными от слез, но она улыбалась — той самой улыбкой, которую Аманда запомнила навсегда.

— Мы задержим их, — сказала Оливия. — Дай нам час. Или два. Столько, сколько сможем.

— Как? — спросила Аманда.

— Мы будем говорить с ними. С призраками. С Фарбером. С сестрой Милдред. Может быть, нам удастся их отвлечь.

— А может быть, они убьют вас.

— Мы уже мертвы, — сказал Сайлос. — С того момента, как вошли. Мы просто не знали.

Аманда хотела возразить, но не могла. Голос застревал в горле, превращаясь в беззвучный крик.

— Беги, — сказала Оливия. — Беги и не оглядывайся.

— Я не могу.

— Ты должна. Ради нас. Ради тех, кто не сможет выйти. Ты должна рассказать. О том, что здесь происходит. О Фарбере. О Святой Элоизе.

— Кому? Кто мне поверит?

— Не важно. Главное — говорить. Пока кто-нибудь не услышит.

Аманда шагнула к двери. Сделала шаг. Второй. Третий.

Её ноги были тяжелыми, как свинец. Каждый шаг давался с трудом, будто кто-то держал её за лодыжки, тянул назад.

— Не смотри на нас, — сказал Сайлос. — Смотри только вперед.

Она посмотрела вперед.

За дверью был рассвет.

Она сделала последний шаг.

И вышла.

Свет ударил в глаза, ослепил на секунду. Аманда зажмурилась, прикрыла лицо рукой. Когда открыла глаза — она стояла на крыльце больницы Святой Элоизы.

Сзади, за спиной, хлопнула дверь.

Аманда обернулась.

Дверь была закрыта. Наглухо. С табличкой: «ОПЕЧАТАНО РАСПОРЯЖЕНИЕМ ГОСУДАРСТВЕННОЙ КОМИССИИ. ВХОД ВОСПРЕЩЕН» .

Никакого следа того, что они входили сюда несколько часов — или дней, или лет — назад. Только их микроавтобус стоял на том же месте, покрытый слоем пыли, с проколотыми шинами и разбитыми стеклами.

— Сайлос, — позвала Аманда. — Оливия.

Никто не ответил.

Только ветер гулял по пустынной улице, поднимая песок и мелкие камешки.

Аманда спустилась с крыльца, подошла к микроавтобусу. Дверца была открыта. На сиденье лежал лист бумаги — тот самый, который она разорвала в морге. Но он был целым. И подписанным.

Её подписью.

Аманда взяла лист, прочитала. Текст был тем же, что и в морге, но внизу, там, где должна быть подпись, стояло её имя. Её почерк. Её рука.

— Я не подписывала этого, — сказала она вслух.

Ветер, казалось, усмехнулся.

Она скомкала лист, бросила на землю. Но бумага не упала — она зависла в воздухе, повернулась, и Аманда увидела, что на обратной стороне что-то написано.

«ТЫ НАВСЕГДА ЧАСТЬ ЭТОГО МЕСТА. ДАЖЕ ЕСЛИ ТЫ ДАЛЕКО» .

Аманда отвернулась и пошла прочь.

Вдоль пустынной улицы, мимо закрытых магазинов, мимо витрин с манекенами, мимо табличек, которые предупреждали о запрете входа. В конце улицы, там, где начиналась гравийная дорога, стоял ворон.

Тот самый ворон.

Он сидел на столбе, сжимая в клюве белую записку, и смотрел на Аманду красными глазами.

Аманда подошла ближе. Ворон не улетел. Он выронил записку, каркнул — один раз, коротко — и взмыл в небо, исчезая в розовых облаках рассвета.

Аманда подняла записку.

На ней было написано:

«ТЫ ВЫШЛА. НО ОНИ ОСТАЛИСЬ. ВЫБИРАЙ — ЖИЗНЬ С ВИНОЙ ИЛИ СМЕРТЬ С ПОКОЕМ. ВРЕМЯ ПОШЛО. ОСТАЛОСЬ 23 ЧАСА 57 МИНУТ» .

Аманда сжала записку в кулаке и зашагала по дороге.

Не оглядываясь.

Не останавливаясь.

Она не знала, сколько ей идти до шоссе. Может быть, час. Может быть, день. Может быть, вечность.

Но она знала одно: она вернется.

Она вернется в Святую Элоизу.

И она спасет их всех.

Даже если для этого придется умереть.

Глава 10: «УЗИ для живых»

Аманда не помнила, как добралась до шоссе.

Её тело двигалось на автомате — ноги переставлялись, руки раскачивались в такт ходьбе, глаза смотрели на белую линию разметки, которая тянулась бесконечно, как нить Ариадны, только ведущая не к выходу из лабиринта, а обратно — в его сердце. Она шла около часа, может быть, двух. Время потеряло значение. В пустыне оно текло иначе — медленно, тягуче, как смола, и в этой медлительности была своя пытка.

Когда она увидела дым, сначала подумала, что это мираж. Но дым был настоящим — черным, маслянистым, поднимающимся из-за бархана. Аманда свернула с дороги, перевалила через гребень и замерла.

Перед ней, на дне высохшего русла, лежал автомобиль. Перевернутый, на крыше, с открытыми дверцами и разбитыми окнами. Из-под капота валил пар, смешанный с дымом, и пахло бензином и горелой проводкой.

Аманда подошла ближе.

Это была полицейская машина. Шевроле Тахо, серебристый, с проблесковыми маячками на крыше, которые все еще мигали — слабо, на последних остатках заряда. Переднее колесо было спущено, на боковом стекле — сеть трещин, похожих на паутину.

— Эй! — крикнула Аманда. — Есть кто живой?

Тишина. Только шипение пара и далекий крик птицы — той самой, что не водится в пустыне.

Она заглянула в салон. Водительское сиденье было пусто, но на пассажирском — кто-то был. Человек в форме полицейского, пристегнутый ремнем, с окровавленным лицом и закрытыми глазами.

— Офицер? — Аманда открыла дверцу, нащупала пульс на шее. Слабый, но был. Живой.

Она расстегнула ремень, вытащила полицейского наружу, уложила на песок. Мужчина лет пятидесяти, седой, с глубокими морщинами на лице, которые не были от возраста — были от жизни. Его форма была в пыли, в крови, но значок все еще блестел на солнце.

— Очнись, — сказала Аманда, похлопывая его по щекам. — Очнись, пожалуйста.

Полицейский закашлялся, открыл глаза. Мутные, не фокусирующиеся, но живые.

— Что… что случилось? — прохрипел он.

— Я надеялась, вы мне скажете.

Он попытался сесть, застонал, схватился за бок. Ребра — сломаны или сильно ушиблены.

— Я ехал по шоссе 95, — сказал он, морщась от боли. — Увидел девушку. Она стояла на обочине, голосовала. Я остановился. Она села в машину. И сказала… — он замолчал, сглатывая.

— Что сказала?

— «Вези меня в Рафт-Сити». Я сказал, что Рафт-Сити не существует. Это город-призрак. Она улыбнулась и сказала: «Тогда вези меня туда, где он был». И я… я потерял управление. Будто кто-то вырвал руль из моих рук. Машина перевернулась. А она исчезла.

— Как она выглядела?

— Молодая. Светлые волосы. Камера в руке.

Аманда закрыла глаза. Кэлли.

— Это была не девушка, — сказала она. — Это была… тень. Или воспоминание. Или что-то, что выдает себя за мертвых.

— Что ты несешь? — полицейский посмотрел на неё с недоумением. — Ты из этих? Из сектантов?

— Нет. Я из тех, кто хочет выбраться из этой пустыни живым.

— Мы в миле от шоссе. Я вызову подмогу.

Он потянулся к рации на поясе. Рации не было. Только пустая кобура и разорванные крепления.

— Черт, — выругался он. — Она забрала рацию. И пистолет.

— Кто?

— Девушка. Когда села в машину. Я не заметил. Она была… она была невесомой, что ли. Я не чувствовал её веса. Думал, мне показалось.

— Вам не показалось, — сказала Аманда. — В Рафт-Сити законы физики не работают. Там вообще ничего не работает. Кроме одного.

— Чего?

— Желания Фарбера.

— Фарбер? Это тот псих, который пытал пациентов в психушке?

— Вы знаете о нем?

— Весь штат знает. Скандал был. Восемьдесят второй год. Закрыли больницу, но Фарбера не посадили — умер своей смертью. Говорят, его дух до сих пор бродит по территории. Местные не подходят близко.

— Я была там, — сказала Аманда. — Сегодня. Или вчера. Я потеряла счет времени.

Полицейский посмотрел на неё с ужасом.

— Ты была в Святой Элоизе?

— Да.

— И выбралась?

— Выбралась. Но не одна. Мои друзья остались там.

— Они уже мертвы.

— Нет. Они живы. Но они там, с Фарбером, с сестрой Милдред, с пациентами. Я должна вернуться.

— Ты с ума сошла? — полицейский попытался встать, но ноги не слушались. — Если ты вернешься, ты не выйдешь второй раз. Никто не выходит из Святой Элоизы дважды.

— Я выйду.

— Как?

— Не знаю. Но я должна попробовать.

Она помогла ему подняться. Полицейский оперся на её плечо, ковыляя к шоссе. Машины на дороге не было — пустыня была пуста, как и всегда.

— Доберешься до города, — сказала Аманда. — Расскажешь, что видел.

— А ты?

— Я остаюсь.

— Не надо, — он схватил её за руку. — Ты молодая. Вся жизнь впереди. Не бросай её из-за тех, кого уже не спасти.

— Я бросаю не жизнь, — ответила Аманда. — Я бросаю страх. Это разные вещи.

Она развернулась и пошла обратно — к разбитой полицейской машине, к барханам, к дороге, которая вела в никуда.

— Постой! — крикнул полицейский. — Как тебя зовут?

— Аманда, — ответила она, не оборачиваясь. — Аманда Браун. Если я не вернусь, скажите моей матери, что я её люблю.

— А где она живет?

— В Лас-Вегасе. Но ей все равно. Она меня не слышит. У нее деменция.

Аманда ускорила шаг.

Полицейский остался на обочине, провожая её взглядом, пока она не скрылась за барханом. Потом сел на асфальт, подтянул колени к груди и заплакал.

Плакал взрослый мужчина, который видел смерть, видел насилие, видел всё, что только можно увидеть на дорогах Невады. Но такой тишины — такой тяжелой, живой, дышащей — он не слышал никогда.

Аманда вернулась к больнице через три часа.

Солнце стояло в зените, и тени от зданий были короткими, почти незаметными. Город Рафт-Сити выглядел иначе при свете дня — не таким страшным. Обычный заброшенный городишко, каких сотни в пустыне. Но Аманда знала, что ночью он меняется. Что стены дышат, а тени ходят.

Она подошла к главному входу. Дверь была открыта — та самая, которую она захлопнула за собой, выбегая. Внутри было темно, но Аманда не включила фонарь. Она хотела привыкнуть к темноте. Хотела стать её частью.

— Я вернулась, — сказала она в пустоту.

Никто не ответил.

— Я знаю, что вы здесь. Я знаю, что вы слышите. Я пришла не бороться. Я пришла договориться.

Тишина.

Аманда прошла в холл, села на одну из коек на колесиках, сложила руки на коленях.

— Я знаю, чего вы хотите. Тысячного пациента. Того, кто займет место Фарбера. Я готова.

— Ты врешь, — раздался голос. Сестра Милдред появилась из тени, бесшумная, безликая, страшная.

— Нет, — ответила Аманда. — Я не вру. Я устала. Устала бояться, устала бежать, устала терять. Если мое место здесь — пусть будет здесь.

— Ты не думаешь, что говоришь. Ты под влиянием момента.

— Может быть. Но другого момента у меня не будет.

— А твои друзья? Ты готова оставить их здесь?

— Вы их отпустите. Если я подпишу контракт.

— Фарбер решает.

— Тогда позовите Фарбера.

Тишина стала плотнее. Воздух сгустился, запахло озоном и чем-то сладким — гниющими цветами. Из темноты шагнул Фарбер. Такой же, как в прошлый раз — лысый, в очках, с улыбкой, которая не затрагивала глаз.

— Аманда, — сказал он. — Я знал, что ты вернешься.

— Ты знал. Ты всё знаешь. Это твоя больница.

— Моя. Но скоро станет твоей.

— Если я подпишу контракт, ты отпустишь их? Всех? Сайлоса, Оливию, Доджа, Миранду?

— Додж уже не человек. Миранда тоже. Их тела можно спасти, но души… души уже здесь. Они часть коллекции.

— Тогда отпусти тех, кого еще можно спасти.

— Сайлос и Оливия. Двоих.

— Почему двоих?

— Потому что третий — ты. А больше никого не осталось.

Аманда закрыла глаза.

Восемь человек. Двое остались. Сайлос и Оливия. Остальные — тени, камни, пустые тела на столах.

— Согласна, — сказала она.

— Ты не спросила, что будет с тобой.

— А что будет? Я стану новой тобой. Буду резать, мучить, убивать.

— Нет. Ты будешь лечить. Избавлять от боли. Как я.

— Ты не избавлял. Ты создавал новую.

— Боль субъективна. То, что кажется болью одному, для другого — блаженство.

— Ты безумен.

— Я врач.

Фарбер протянул лист бумаги — новый, белый, с идеально ровными строчками. Текст был тем же, что и в прошлый раз, но подпись уже стояла. Её подпись. Её почерк.

— Ты уже подписала, — сказал он. — В прошлый раз. Когда разорвала тот лист, ты скрепила договор своей кровью.

Аманда посмотрела на свои руки. На ладонях все еще были порезы от осколков стекла — те самые, которые она получила, когда разбила очки Мандера. Порезы зажили, но не до конца — из них сочилась тонкая струйка крови, которая не сворачивалась.

— Это ложь, — сказала она.

— Проверь.

Она провела пальцем по подписи. Бумага впитала кровь, и буквы засветились красным — на секунду, не больше. Потом погасли.

— Теперь ты — главный врач палаты №100, — сказал Фарбер. — Добро пожаловать в семью.

Он шагнул назад и растворился в темноте.

Аманда осталась одна в холле, с листом бумаги в руке, с чувством, что она только что подписала себе смертный приговор. И хуже того — не себе. Тем, кто придет после. Тем, кого она будет резать. Лечить. Спасать от боли.

Она вдруг вспомнила Оливию.

Оливия, которая осталась в морге. Оливия, которая, возможно, еще жива.

Она должна найти её.

Аманда встала, сунула лист в карман и пошла по коридору — туда, где лестница вела вниз.

Сайлос ждал её в морге.

Он сидел на стуле, сцепив руки в замок, и смотрел на дверь — туда, откуда она должна была прийти. Его лицо было спокойным, почти счастливым.

— Я знал, что ты вернешься, — сказал он.

— Я подписала контракт, — ответила Аманда. — Я — новый главный врач.

— Я знаю. Я чувствую. В воздухе что-то изменилось. Стало… легче, что ли.

— Это плохо?

— Не знаю. Может, мы все умрем. Может, воскреснем. Может, останемся здесь навсегда. С Фарбером сложно угадать.

— Где Оливия?

— Она в подсобке. Нашла старый монитор. Хочет проверить кое-что.

— Что?

— Не знаю. Она не сказала. Сказала, что сама удивится.

Аманда прошла через морг, лавируя между столами для вскрытий и телами, которые лежали на них — телами её друзей, её бывших попутчиков, её жертв. Она старалась не смотреть на них. Не видеть лиц, застывших в вечном крике или вечном сне.

Подсобка оказалась маленькой комнатой за холодильниками для трупов. Внутри, на старом деревянном столе, стоял прибор — допотопный, с круглым экраном и датчиком на длинном проводе. Фетальный монитор. УЗИ для беременных. 70-е годы, советская модель или американская — не разобрать.

Оливия сидела перед ним, положив руки на стол, и смотрела на экран.

— Что ты делаешь? — спросила Аманда.

— Проверяю теорию, — ответила Оливия, не оборачиваясь. — Фарбер говорил, что душа живет в тканях. Что если сохранить ткани — сохранится и душа. Я хочу проверить, правда ли это.

— Как?

— УЗИ видит не только органы. Оно видит движение. Любое движение. Даже тех, кто не дышит.

Она взяла датчик, приложила к стене.

На экране появилось изображение — серое, зернистое, но различимое. Стена была не просто бетоном. Внутри неё, в глубине, пульсировали сосуды — или то, что было их аналогом. В них текла не кровь. Тела. Маленькие, свернутые в клубок тела, которые двигались в такт сердцебиению — чьему-то древнему, огромному сердцу, которое билось где-то под землей.

— Это пациенты, — сказала Оливия. — Они не просто лежат на столах. Они — часть здания. Их тела вросли в стены, в пол, в потолок. Они спят, но их кровь течет по трубам, их дыхание — это ветер в коридорах.

— Как они сюда попали?

— Фарбер. Он не убивал их. Он вживлял их в структуру больницы. Хотел создать организм — живой, дышащий, который будет существовать вечно.

— Зачем?

— Чтобы обмануть смерть. Он думал, что если стать частью здания, здание будет защищать тебя от времени.

— И что, сработало?

— Посмотри сама.

Оливия передвинула датчик. На экране появилось новое изображение — человек. Силуэт, похожий на Фарбера. Он стоял в центре какого-то помещения — возможно, операционной — и улыбался. Его сердце не билось. У него не было сердца. Вместо него — пустота. Темная, зияющая дыра.

— Он умер, — сказала Оливия. — Давно. Но его тело все еще здесь. Как и его воля.

— Можешь найти Сайлоса? — спросила Аманда. — Или меня?

— Могу.

Оливия приложила датчик к руке Аманды.

На экране появилось сердце — её сердце, бившееся ровно, спокойно. Но вокруг сердца была тьма. Такая же, как у Фарбера. Маленькая, но растущая.

— Что это? — спросила Аманда.

— Контракт, — ответила Оливия. — Он уже внутри тебя. Растет. Заполняет тебя. Скоро ты станешь такой же, как Фарбер.

— Сколько у меня времени?

— Не знаю. Часы. Дни. Но ты должна успеть.

— Успеть что?

— Отменить контракт. Освободить себя. И нас.

— Как?

Оливия покачала головой.

— Я не знаю. Но ты должна найти способ. Пока тьма не поглотила тебя целиком.

Аманда смотрела на экран, на свое сердце, на тьму, которая росла, пульсировала, жила своей жизнью. И вдруг поняла.

— Фарбер, — сказала она. — Единственный, кто может отменить контракт — это Фарбер. Потому что он его составил.

— Но Фарбер мертв.

— Дух не умирает. Только тело.

Она вышла из подсобки, прошла через морг, поднялась по лестнице на второй этаж. Кабинет Фарбера был открыт — дверь, которую она не закрыла, когда выбегала отсюда в прошлый раз. Внутри было темно, но Аманда знала, где стоит стол, где — сейф, где — кресло, в котором он сидел, когда писал свои дневники.

Она села в кресло.

— Фарбер, — позвала она. — Фарбер, я знаю, что ты здесь. Выходи.

Тишина.

— Я не боюсь тебя. Я уже твоя. Ты подписал меня, как подписывал других. Но я хочу договориться.

— О чем? — Голос раздался из-за спины.

Аманда не обернулась.

— Ты хочешь, чтобы я стала новой тобой. Но я не стану. Я скорее убью себя, чем подчинюсь твоим правилам.

— Ты не можешь убить себя. Ты уже подписала контракт.

— Могу. Если уничтожу здание.

Фарбер засмеялся. Смех был сухим, безжизненным, как шорох бумаги.

— Ты не сможешь уничтожить Святую Элоизу. Это не здание. Это организм. Ты не можешь убить то, что уже мертво.

— Я могу сжечь его.

— Бетон не горит.

— Дерево горит. А в этой больнице много дерева. Двери, полы, мебель. Я подожгу, и огонь распространится. Медленно, но верно.

— Ты сгоришь вместе с ним.

— Значит, сгорю.

Фарбер замолчал. Аманда чувствовала его дыхание на своей шее — холодное, влажное, пахнущее формальдегидом.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Отпустить их. Сайлоса, Оливию, остальных, кто еще жив.

— Они не живы.

— Они живут. Пока я верю в это.

— Вера не меняет фактов.

— Меняет. Для меня.

Долгая пауза.

— Хорошо, — сказал Фарбер. — Я отпущу их. Но ты останешься.

— Я знаю.

— Навсегда.

— Я знаю.

— И ты будешь делать то, что я говорю.

— Нет. Я буду делать то, что считаю нужным.

— Тогда сделки не будет.

Аманда встала, развернулась, посмотрела Фарберу в глаза — в те маленькие, блестящие точки за толстыми стеклами очков.

— Тогда я сожгу это место дотла. И тебя вместе с ним.

— Ты не сможешь.

— Я уже иду за спичками.

Она вышла из кабинета, спустилась на первый этаж, нашла подсобку, где пахло керосином и старой краской. Там стояли канистры — полные, тяжелые, с надписью «ОПАСНО. ЛЕГКОВОСПЛАМЕНЯЮЩАЯСЯ ЖИДКОСТЬ».

Аманда взяла одну канистру, открыла крышку, понюхала. Керосин. Самый настоящий, старый, но все еще горючий.

Она пошла по коридору, разливая керосин за собой — по стенам, по полу, по ступеням лестницы. Вернулась в холл, вылила остатки на стойку регистрации и на старые кресла.

— Последний шанс, — крикнула она в пустоту. — Отпусти их, или мы все сгорим.

Тишина.

Аманда достала зажигалку — ту самую, которую нашла в кармане куртки Рика. Старую, бензиновую, с выбитой на корпусе надписью «СВ. ЭЛОИЗА — ВЫЗДОРАВЛИВАЙ».

Она повертела зажигалку в руках, вспоминая Рика. Его циничную ухмылку, его вечное недоверие ко всему. Как он вел машину, как спорил с навигатором, как сказал ей перед смертью: «Иди».

— Прости, Рик, — прошептала она. — Я не смогла тебя спасти. Но я спасу их.

Она щелкнула зажигалкой.

Пламя вспыхнуло — маленькое, оранжевое, с синим сердечком в центре.

— Стой! — раздался крик. Не Фарбера — другой. Женский, молодой, полный ужаса.

Аманда подняла голову.

Из темноты выбежала Оливия.

— Не надо! — крикнула она. — Я нашла другой способ!

— Какой? — спросила Аманда, не убирая зажигалку.

— УЗИ показало. Есть место в больнице, где стены тоньше. Где можно выйти. Не через дверь, не через окно — через стену. Если мы пробьем её, мы окажемся снаружи.

— Где?

— В морге. За холодильниками.

Аманда посмотрела на зажигалку, на керосин, на Оливию — заплаканную, растрепанную, но живую.

— Ты уверена? — спросила она.

— Нет. Но это шанс.

Аманда убрала зажигалку.

— Веди, — сказала она.

Они побежали в морг. Сайлос ждал их у входа — бледный, но спокойный.

— Что случилось? — спросил он.

— УЗИ показало выход, — ответила Оливия. — За холодильниками.

Они прошли через морг, лавируя между столами и телами. Холодильники для трупов стояли в три ряда — огромные, металлические, с заклепками и ручками-рычагами.

— Здесь, — сказала Оливия, показывая на стену за последним холодильником.

Стена была бетонной, но датчик УЗИ, который Оливия держала в руке, показывал пустоту. За бетоном — воздух. Свобода.

— Как мы пробьем её? — спросил Сайлос.

— Ломом, — ответила Аманда. — Он где-то здесь, в морге. Я видела.

Она нашла лом в углу, рядом с ведром, полным крови. Подняла, размахнулась и ударила по стене.

Бетон треснул. Не глубоко, но трещина побежала по стене, как змея, оставляя за собой тонкие линии.

Еще удар. Еще. Еще.

Из трещин потекла жидкость — прозрачная, тягучая, с металлическим привкусом. Тела на столах зашевелились — не просыпаясь, но реагируя на боль, которую им причиняла Аманда.

— Не останавливайся! — крикнул Сайлос.

Аманда ударила снова. Трещина расширилась, за ней открылась темнота — не та, больничная, а другая, ночная, с запахом пустыни и свободы.

— Я вижу небо! — крикнула Оливия. — Я вижу звезды!

Еще удар. Бетон рухнул, открывая проход — узкий, неровный, но достаточный, чтобы пролезть.

— Иди! — сказала Аманда. — Иди, Оливия!

— А ты?

— Я за Сайлосом.

Оливия полезла в проход. Её плечи застряли на секунду, но она протолкнулась, и Аманда услышала, как она упала на песок снаружи.

— Я снаружи! — крикнула Оливия. — Я на свободе!

— Сайлос, теперь ты.

— Я не могу, — сказал он. — Я часть этого места. Если я выйду, я умру.

— Ты умрешь, если останешься.

— Может быть. Но я умру не один.

Из темноты послышались шаги. Много шагов. Тысячи шагов. Пациенты просыпались. Чувствовали, что дверь открыта.

— Иди, — сказал Сайлос. — Иди, пока они не пришли.

— Я не брошу тебя.

— Ты не бросаешь. Ты спасаешь себя. Это разные вещи.

Он шагнул к проходу, заслоняя его своим телом.

— Прощай, Аманда.

— Сайлос…

— Просто иди.

Аманда полезла в проход. За её спиной Сайлос повернулся к темноте, откуда доносились шаги, и заговорил — тихо, спокойно, как с детьми:

— Тихо, тихо. Я здесь. Я никуда не уйду. Я буду с вами. Навсегда.

Аманда вывалилась на песок.

За её спиной стена сомкнулась — бетон, трещины, все исчезло. Гладкая, серая, без единого изъяна. Как будто никакого прохода никогда не было.

— Сайлос, — прошептала она.

Никто не ответил.

Только ветер гулял по пустыне, поднимая песок и мелкие камешки. И звезды — настоящие, живые, далекие — смотрели на неё с высоты, как глаза тех, кто остался внутри.

Оливия сидела рядом, обхватив колени руками, и плакала.

Аманда села рядом.

И тоже заплакала.

Они плакали долго. Пока не кончились слезы. Пока не наступил рассвет. Пока не взошло солнце, осветив пустыню и разбитый микроавтобус, и город-призрак, который все еще стоял на краю горизонта, черный на фоне розового неба.

— Он остался там, — сказала Оливия. — Сайлос.

— Он выбрал сам, — ответила Аманда. — Мы не можем выбирать за других.

— А Додж? Миранда? Рик? Кэлли? Мандер?

— Они тоже выбрали. Неconsciously, но выбрали.

— Что теперь? — спросила Оливия.

— Теперь мы идем к шоссе. Добираемся до города. Рассказываем правду.

— Кто нам поверит?

— Никто. Но мы попробуем.

Они поднялись, отряхнули песок с одежды и пошли на восток — туда, где шоссе 95 разрезало пустыню, как старый шрам. Аманда не оглядывалась. Не хотела видеть больницу. Не хотела вспоминать то, что осталось внутри.

Но внутри неё самой что-то осталось.

Тьма, которую показал монитор. Контракт, подписанный кровью. Фарбер, который смотрел на неё изнутри, из-за глаз, из-за мыслей, из-за самого сознания.

Она была свободна. Но не совсем.

Больница отпустила её тело.

Но душу — нет.

Они шли молча.

Впереди — пустыня.

Позади — смерть.

А где-то далеко, за горизонтом, ждала жизнь.

Глава 11: «Сумерки в палате №6»

Они не дошли до шоссе.

Аманда поняла это, когда песок под ногами стал другим — не рыхлым, пустынным, а твердым, серым, похожим на старый бетон. Она подняла голову и увидела знакомые очертания зданий. Рафт-Сити. Она шла не на восток, а на запад. Не от больницы — к ней.

— Оливия, — позвала она.

Ответа не было.

Аманда обернулась. Оливия исчезла. Вокруг была только пустыня и сумерки — неестественные, фиолетовые, с луной, которая висела слишком низко и была слишком большой.

— Оливия!

Тишина.

Только ветер шелестел в сухой траве, и где-то далеко — очень далеко, на грани слышимости — скрежетал металл.

Аманда пошла вперед. Ноги сами несли её к больнице, к темному силуэту на фоне лилового неба. Она не сопротивлялась. Бесполезно. Это место не отпускало. Может, никогда и не отпускало.

Главный вход был открыт. Внутри горел свет — тот самый, красный, пульсирующий. На стойке регистрации стояла табличка, которой раньше не было: «ПАЛАТА №6. ТОЛЬКО ДЛЯ ИЗБРАННЫХ» .

— Я не избранная, — сказала Аманда вслух.

— Ты избранная, — ответила тишина.

Она прошла в холл. Коридоры изменились — стали уже, ниже, с зеркалами на стенах. В каждом зеркале отражалась она — но разная. В одном — плачущая, в другом — смеющаяся, в третьем — с пустыми глазами, как у пациентов Фарбера.

Аманда шла медленно, считая шаги. Двенадцать. Двадцать три. Тридцать семь.

Коридор вильнул влево и уперся в дверь с табличкой: «ПАЛАТА №6» . Дверь была приоткрыта, изнутри лился слабый, голубоватый свет — холодный, как лунный.

Аманда толкнула дверь.

Палата №6 оказалась большой — намного больше, чем можно было предположить снаружи. Стены были выложены зеркалами — от пола до потолка, бесконечные зеркала, в которых отражались другие зеркала, создавая коридоры, уходящие в бесконечность.

В центре комнаты стояла Миранда.

Она была жива. Бледная, худая, с запавшими глазами, но живая. Её дреды были срезаны — остались только короткие, неровные пеньки. На ней была больничная пижама — серая, с вышитым на груди номером: «99» .

— Миранда! — Аманда бросилась к ней, но наткнулась на невидимую преграду — стекло, или воздух, или что-то, чего нельзя было коснуться. — Миранда, ты меня слышишь?

Миранда подняла голову. Её глаза были пустыми — не как у пациентов, а как у человека, который посмотрел в бездну и не смог отвести взгляд.

— Я вижу их, — сказала она. — Всех. Девятьсот девяносто девять. Они здесь, в зеркалах. Они смотрят.

— Кто?

— Те, кого Фарбер убил. И те, кого он не убил. Они между. Как я теперь.

— Ты не между. Ты живая. Ты можешь выйти.

— Нет, — Миранда покачала головой. — Я уже выходила. В зеркало. И увидела, что там.

— Что там?

— Бесконечность. И в ней — мы. Все, кто когда-либо войдет в эту больницу. Мы идем по коридору, бесконечному, без конца, без начала. И в конце — всегда палата №6. И зеркала. И отражения, которые ждут, чтобы занять наши места.

— Это не будущее. Это кошмар.

— Для тебя — кошмар. Для меня — реальность.

Миранда подошла к одному из зеркал, коснулась его пальцами. Стекло пошло рябью, как вода, и в глубине, за рябью, появилось лицо. Не её — чужое, мужское, с седой щетиной и пустыми глазами.

— Это Додж, — сказала Миранда. — Он здесь. Он в зеркале. Он смотрит на меня и улыбается.

— Додж в морге. Его тело лежит на столе.

— Тело — да. Но душа — здесь. Фарбер забрал её, когда Додж ударил стену. Кровь открыла дверь. И душа вытекла, как вода из прорванной трубы.

— Мы можем вернуть её?

— Нет. Души не возвращаются. Они только уходят.

Аманда ударила кулаком по невидимой стене. Стекло (или что это было) задребезжало, но не разбилось.

— Пусти меня к ней, — сказала она тем, кто смотрел из зеркал.

— Нельзя, — ответил хор голосов. — Она наша. Тысячная. Тысячная для палаты №100.

— Я тысячная. Не она.

— Ты подписала контракт. Ты теперь главный врач. Тысячная — та, кто займет место на столе.

— Нет, — сказала Аманда. — Я не позволю.

— Ты не решаешь.

Из зеркал начали выходить фигуры. Сначала одна, потом другая, потом десятки. Они были полупрозрачными, как дым, но в них угадывались черты — знакомые, родные.

Вот Рик — с зашитыми глазами, с нитками, торчащими из уголков губ.

Вот Кэлли — с открытой грудной клеткой, из которой торчали камни.

Вот Мандер — с пустыми глазницами и улыбкой, застывшей навсегда.

Вот Додж — огромный, молчаливый, с руками, покрытыми кровью.

Вот Оливия — та, которую Аманда только что потеряла в пустыне, с медальоном на шее и слезами на глазах.

— Вы не настоящие, — сказала Аманда.

— Мы настоящие, — ответили они хором. — Мы — те, кем ты нас помнишь. И те, кем мы стали.

— Оставьте Миранду.

— Миранда сама выбрала. Она хотела увидеть мать. Мы показали ей. Теперь она хочет остаться.

— Миранда! — закричала Аманда. — Не слушай их! Это не твоя мать! Это обман!

Миранда повернулась к ней. В её глазах блеснуло что-то — искра, остаток прежней, живой Миранды.

— Я знаю, — сказала она. — Я знаю, что это обман. Но мне все равно. Потому что в этом обмане — единственное тепло, которое я чувствовала за всю свою жизнь. Мама обнимает меня. Гладит по голове. Шепчет, что всё будет хорошо. Даже если это ложь — это приятная ложь.

— Правда лучше.

— Для кого? Для тебя? Ты сильная. Ты можешь вынести правду. А я — нет. Я слабая. Всегда была слабой. Экстрасенс, который видит только смерть. Гадалка, которая знает, что все её предсказания — ложь. Я устала. И здесь, в зеркалах, я могу отдохнуть.

— Не надо, — Аманда снова ударила по преграде. Стекло треснуло — мелькнула тонкая, едва заметная трещина. — Не оставляй меня. Ты — единственная, кто остался. Кроме Оливии.

— Оливия ушла, — сказала Миранда. — Я видела. Она на шоссе. Её подобрал грузовик. Она будет жить.

— А ты?

— А я буду здесь. Смотреть в зеркала. Видеть тех, кого люблю. И тех, кто любил меня.

— Это не жизнь.

— Это лучше, чем жизнь.

Миранда шагнула в зеркало.

Стекло поглотило её, как вода — камень. На секунду Аманда увидела её отражение — Миранда стояла в бесконечном коридоре, рядом с женщиной в белом халате, которая держала её за руку. Женщина улыбалась. У Миранды было такое же лицо — тот же разрез глаз, те же скулы.

Её мать.

Настоящая или нет — неважно.

Миранда улыбнулась в ответ.

И зеркало стало гладким.

Аманда стояла перед ним, сжимая кулаки, и смотрела на своё отражение. Оно смотрело на неё — уставшее, грязное, с красными глазами.

— Ты могла её спасти, — сказало отражение.

— Нет, не могла, — ответила Аманда.

— Ты даже не попыталась.

— Я пыталась. Но она не хотела.

— Ты сдалась слишком быстро.

— Заткнись.

Отражение улыбнулось — не её улыбкой, чужой.

— Ты не сможешь спасти никого, Аманда. Ты даже себя не спасешь.

— Заткнись!

Аманда ударила кулаком по зеркалу. Стекло разбилось — осколки разлетелись в разные стороны, порезали руки, лицо. Кровь закапала на пол, смешиваясь с пылью и песком.

В осколках она увидела себя — не одну, а сотню раз. Каждый осколок отражал свою версию. В одном она стояла на коленях, в другом — бежала, в третьем — лежала на столе, с открытой грудной клеткой.

— Тысячная, — прошептал голос из-за спины.

Аманда обернулась.

Позади стоял Мандер.

Не призрак — настоящий. Живой. С глазами, которые смотрели осознанно, и с губами, которые улыбались.

— Мандер? — Аманда не поверила своим глазам. — Ты жив?

— Жив, — ответил он. — Насколько это возможно в этом месте.

— Но я видела… ты умер. У тебя было перерезано горло.

— Это было не мое горло. Это было тело, которое они сделали из меня. Копию. А оригинал они спрятали в палате №6. Чтобы я смотрел, как умирает мой двойник.

— Зачем?

— Чтобы сломать меня. Чтобы я перестал быть собой. И знаешь что? У них получилось.

Мандер подошел к одному из зеркал, коснулся осколка. Стекло порезало ему палец, но он не отдернул руку.

— Я видел свою смерть. Своими глазами. Я видел, как Сайлос вонзает осколок в мою шею, как течет кровь, как я задыхаюсь. Я чувствовал это. Всё. Боль, страх, отчаяние. А потом — пустоту. И в этой пустоте я понял, что смерти нет. Есть только переход. Из одной формы в другую.

— Что ты теперь?

— Я — палач, — ответил Мандер. — Они дали мне выбор. Стать пациентом или стать тем, кто помогает. Я выбрал помогать.

— Помогать кому?

— Фарберу.

Аманда отступила на шаг.

— Ты сошел с ума.

— Я прозрел.

Мандер шагнул к ней. Его глаза светились — не человеческим светом, а тем, зеленым, больничным.

— Ты тоже можешь прозреть, Аманда. Ты уже подписала контракт. Ты — главный врач. Тебе осталось только принять это. Перестать бороться. И тогда ты увидишь красоту того, что здесь происходит.

— Здесь нет красоты. Здесь только смерть и боль.

— Ты ошибаешься. Здесь есть освобождение. Фарбер освобождает людей от их тел. От их страхов. От их воспоминаний. Он делает их чистыми. Пустыми. Свободными.

— Пустота — это не свобода.

— Это абсолютная свобода. Без желаний, без страстей, без боли. Разве не об этом мечтает каждый?

— Нет, — сказала Аманда. — Я мечтаю о жизни. О настоящей, с болью, с радостью, со всем, что между.

— Ты наивна.

— А ты — мертв.

Мандер засмеялся. Смех был чужим — не его, множественным, как у пациентов.

— Мы все здесь мертвы, Аманда. Ты — тоже. Ты просто еще не поняла.

Из зеркал начали выходить новые фигуры. Пациенты. Те, кого Аманда не знала, но узнавала — по пустым глазам, по открытым ртам, по смирительным рубашкам, которые висели на них, как саваны.

Они окружили её. Десятки, сотни. Безликие, одинаковые, страшные.

— Оставайся с нами, — шептали они. — Оставайся. Здесь хорошо. Здесь нет страха.

— Я не останусь, — сказала Аманда. — Я уйду.

— Куда? Двери закрыты. Окна замурованы. Выхода нет.

— Я найду.

Она бросилась к выходу из палаты, расталкивая пациентов локтями. Они не сопротивлялись — они просто стояли и смотрели, как она бежит, как спотыкается, как падает, как встает снова.

Коридор за дверью был другим — не тем, по которому она пришла. Узким, темным, с низким потолком, с которого капала вода. Или не вода.

Аманда бежала, не разбирая дороги. Левая рука скользила по стене, правая — шарила перед собой в поисках преград. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Она выскочила в холл.

И замерла.

Холл был полон зеркал. Они стояли везде — на полу, на стенах, на потолке. Тысячи зеркал, отражающих друг друга, создающих бесконечные коридоры, уходящие в никуда.

В центре холла стоял Фарбер.

— Ты убегаешь от себя, Аманда, — сказал он. — Но это невозможно. Твое отражение всегда с тобой.

— Покажи мне выход, — потребовала она.

— Выход там, где ты вошла.

— Я вошла через главную дверь.

— Ты вошла через зеркало.

Аманда вспомнила. Пролог. Женщина в грязном халате, входящая в морг через зеркало заднего вида разбитой машины.

— Это была ты, — сказала она. — Ты вошла через зеркало. Не я.

— Мы все вошли через зеркало. Ты, я, они. Зеркала — это двери. Двери в Святую Элоизу. И в палату №100.

— Как мне выйти?

— Разбей зеркало. То, в котором ты вошла.

— Я не знаю, какое это зеркало.

— Узнаешь.

Аманда огляделась. Сотни зеркал. Тысячи отражений. И в каждом — она. Но в одном — не она.

Аманда подошла к нему.

Зеркало было маленьким, круглым, в деревянной раме. Оно висело на стене справа от входа — там, где раньше висел плакат с улыбающейся медсестрой. В этом зеркале отражалась не она.

В нем отражалась пустыня.

Шоссе 95. И на обочине — женщина. Темноволосая, уставшая, с разбитым лицом. Она смотрела в зеркало заднего вида разбитой машины и видела в нем Аманду.

— Ты, — сказала Аманда. — Это ты вошла. Сестра Милдред.

Из зеркала на неё смотрела женщина в грязном халате. Безликая, безглазая, но Аманда знала — это она.

— Разбей, — сказал голос из зеркала. — Разбей, и ты выйдешь.

Аманда подняла руку, сжала в кулак.

И замерла.

Если она разобьет зеркало, она выйдет. Но что будет с Оливией? С Сайлосом? С Доджем? С Мирандой? С Мандером?

Они останутся здесь.

Навсегда.

— Я не могу, — сказала она.

— Ты должна.

— Я не брошу их.

— Они уже брошены. Ты ничего не изменишь.

— Я изменю. Я вернусь.

— Если ты вернешься, ты не выйдешь снова.

— Тогда я останусь здесь. С ними.

— Ты сойдешь с ума.

— Я уже сошла. Когда переступила порог этой больницы.

Аманда опустила руку.

— Я не разобью зеркало.

— Тогда ты умрешь здесь.

— Я умру здесь. Но умру не одна.

Она повернулась спиной к зеркалу и пошла обратно — в коридор, в темноту, к тем, кто ждал её.

Сзади раздался треск.

Она обернулась.

Зеркало треснуло само собой — без её помощи. Трещина побежала по стеклу, раскалывая отражение пустыни на куски.

И в осколках, в последний раз, Аманда увидела себя.

Стоящую на шоссе, с поднятой рукой, ловящую попутку. Живую, настоящую, свободную.

Она могла шагнуть в осколки. Могла оказаться там, за секунду.

Но она осталась здесь.

Зеркало рухнуло, разбившись на тысячу кусков. Осколки разлетелись по полу, звеня, как колокольчики.

И в темноте, которая наступила после, кто-то заплакал.

— Оливия? — спросила Аманда.

— Я здесь, — ответил голос из темноты. — Я вернулась. Не смогла уйти. Не без тебя.

Аманда пошла на голос, нащупала руку Оливии, сжала её.

— Ты дура, — сказала она. — У тебя был шанс.

— У нас был шанс, — ответила Оливия. — Вместе.

— Теперь мы оба умрем.

— Может быть. Но умрем не одни.

Они стояли в темноте, держась за руки, и слушали, как где-то в глубине больницы начинается новая процедура.

— Что теперь? — спросила Оливия.

— Теперь мы идем в палату №100, — ответила Аманда. — И заканчиваем это раз и навсегда.

— Как?

— Я не знаю. Но придумаю по дороге.

Они пошли.

В темноту.

К палате №100.

К Фарберу.

К финалу.

Аманда знала: она, возможно, не выйдет. Но она сделает всё, чтобы Оливия вышла.

Она должна.

Потому что если не ради себя, то ради тех, кто уже не может.

Глава 12: «Условия игры»

Морг встретил их тишиной.

Но это была не та тишина, которая бывает в пустых помещениях. Это была тишина ожидания — тяжелая, плотная, как вода перед штормом. Все столы для вскрытий были пусты, холодильники для трупов закрыты, даже тени на стенах замерли, не двигаясь.

В центре морга, на черном металлическом столе, лежал лист бумаги. Такой же, как тот, что Аманда видела в кабинете Фарбера. Но текст был другим.

— Читай, — прошептал голос из ниоткуда.

Аманда взяла лист.

«УСЛОВИЯ ИГРЫ. ФИНАЛЬНЫЙ ЭТАП» .

«В ЖИВЫХ ОСТАЛОСЬ ТРОЕ: АМАНДА, САЙЛОС, ОЛИВИЯ. ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ — ЧАСТЬ КОЛЛЕКЦИИ. ЧТОБЫ ВЫЙТИ, ОДИН ИЗ ТРОИХ ДОЛЖЕН ЗАНЯТЬ МЕСТО "СМОТРИТЕЛЯ" — СЕСТЬ НА СТОЛ ДЛЯ ВСКРЫТИЙ И ДОБРОВОЛЬНО ПРИНЯТЬ В СВОИ ВЕНЫ СТОЛЬКО ВОЗДУХА, СКОЛЬКО ВЕСЯТ ВСЕ МЕРТВЫЕ ПАЦИЕНТЫ (999 ЧЕЛОВЕК). ПОСЛЕ ЭТОГО ДВЕРИ ОТКРОЮТСЯ. ДВОЕ СМОГУТ УЙТИ. ОДИН ОСТАНЕТСЯ НАВСЕГДА» .

Аманда перечитала текст три раза, пытаясь найти лазейку. Но условия были четкими, как скальпель Фарбера.

— Это самоубийство, — сказала она. — Воздух в венах — это смерть. Эмболия.

— Фарбер знает, — ответил Сайлос. — Он хочет, чтобы кто-то умер. Добровольно. Как жертва.

— Почему добровольно?

— Потому что только добровольная жертва может разорвать круг. Если кто-то умирает против воли — его душа остается здесь, в коллекции. Если кто-то выбирает смерть сам — его душа уходит. И забирает с собой тех, кто был принесен в жертву.

— Откуда ты знаешь?

— Я работал здесь. Я видел записи Фарбера. Он искал добровольца годами. Никто не соглашался. Пациенты боялись смерти больше, чем боли.

— А Сайлос? — спросила Оливия. — Ты готов?

Сайлос молчал.

Он стоял у стены, прижавшись спиной к холодному бетону, и смотрел в пол. Его лицо было бледным — не от страха, а от усталости. От той усталости, которая бывает у человека, который слишком долго нес груз, предназначенный для десятерых.

— Я думал об этом, — сказал он. — Каждую ночь последние три года. С того момента, как я впервые увидел пациентов. Я знал, что вернусь. И знал, что не вернусь.

— Ты не обязан, — сказала Аманда.

— Обязан. Я привел вас сюда. Я — причина, почему вы здесь. Если кто и должен заплатить, то я.

— Это не плата, — возразила Оливия. — Это смерть.

— А что такое жизнь? — Сайлос поднял голову. В его глазах блестели слезы. — Я не жил последние три года. Я существовал. Боялся теней, боялся зеркал, боялся собственного отражения. Я не спал без света. Я не ел без оглядки. Я превратился в животное, которое только и делает, что боится. Если я умру здесь, я, может быть, наконец обрету покой.

— Или ад, — сказала Оливия.

— Или ад, — согласился Сайлос. — Но это лучше, чем чистилище, в котором я сейчас.

Аманда подошла к нему, взяла за руку. Его пальцы были холодными, как у мертвеца.

— Ты не должен этого делать, — сказала она. — Мы найдем другой способ.

— Какой? Ты видишь дверь? Ты видишь окно? Мы в морге, Аманда. Единственный выход — через этот стол.

— Тогда я сяду на него.

— Нет, — сказал Сайлос. — Ты нужна живой. Ты — главный врач. Ты подписала контракт. Если ты умрешь, контракт перейдет на кого-то другого. Может быть, на Оливию. Может быть, на меня. Но тогда вы оба останетесь здесь.

— А если умрешь ты?

— Тогда контракт аннулируется. Фарбер потеряет власть над этим местом. И двери откроются.

— Откуда ты знаешь?

Сайлос вытащил из кармана маленькую записную книжку — старую, кожаную, с выцветшими страницами.

— Я нашел это в кабинете Фарбера, когда был здесь в прошлый раз. Его дневник. Последние записи. Он знал, что умрет, и оставил инструкции. На случай, если кто-то захочет продолжить его дело. Или завершить его.

— Покажи, — сказала Аманда.

Сайлос открыл книжку на последней странице.

«Если найдется тот, кто добровольно примет в свои вены воздух, он станет катализатором. Его смерть разорвет петлю. Все души, заключенные в стенах Святой Элоизы, обретут покой. Здание рухнет. Проклятие исчезнет. Но только в том случае, если жертва будет чиста. Без вины. Без страха. Без сожаления» .

— Ты чист? — спросила Оливия.

— Нет, — ответил Сайлос. — Я виновен. Я привел вас сюда. Но я могу искупить вину. Смертью.

— Это не искупление. Это побег.

— Может быть. Но это единственный шанс.

Аманда вырвала книжку из рук Сайлоса, швырнула на пол.

— Нет, — сказала она. — Мы не будем играть по правилам Фарбера.

— А какие у нас есть варианты? — спросил Сайлос. — Ты видишь другой путь?

— Я вижу путь, который мы сами выбираем. Не Фарбер.

— Какой?

Аманда подошла к столу для вскрытий. Черному металлическому столу с ремнями для рук и ног. Месту, где умерли сотни пациентов. Где должна была умереть Кэлли. Где мог умереть Сайлос.

— Есть только один способ закончить этот кошмар, — сказала она. — Уничтожить Фарбера.

— Он мертв, — сказала Оливия. — Ты не можешь убить мертвого.

— Его тело мертво. Но дух жив. И он привязан к этому месту. Если мы уничтожим здание, мы уничтожим и его.

— Как? — спросил Сайлос. — У нас нет взрывчатки. Нет оружия. Ничего.

— У нас есть мы, — сказала Аманда. — Три человека, которые готовы умереть, но не сдаться.

— Ты хочешь устроить пожар? — спросила Оливия.

— Да. Керосин есть в подсобке. Спички есть у меня. Мы разольем керосин по всему зданию и подожжем.

— Мы сгорим вместе с больницей, — сказал Сайлос.

— Может быть. А может быть, успеем выбежать.

— Ты веришь в это?

— Я верю, что умирать за свободу лучше, чем жить в рабстве.

Оливия подошла к Аманде, взяла её за руку.

— Я с тобой, — сказала она. — До конца.

Сайлос колебался. Секунду. Две. Потом кивнул.

— Я тоже, — сказал он. — Но если мы умрем, я хочу, чтобы вы знали. Я не жалею, что встретил вас.

— Даже здесь? — спросила Аманда.

— Даже здесь.

Они обнялись — три человека, которые несколько часов назад были чужими друг другу, а теперь стали семьей. Семьей, которая шла на смерть.

Из темноты раздался смех.

— Как трогательно, — сказал Фарбер. Он вышел из тени, хлопая в ладоши — медленно, ритмично, как метроном. — Вы решили стать героями. Сгореть заживо. Красивая смерть. Поэтичная. Но бесполезная.

— Убирайся, — сказала Аманда.

— Это моя больница. Я никуда не уйду.

— Тогда сгори вместе с ней.

— Бетон не горит. А дерева здесь недостаточно, чтобы огонь распространился по всему зданию. Вы сожжете пару коридоров, задохнетесь в дыму и умрете. А я останусь. Как и прежде.

— Ты не знаешь, — сказала Аманда. — Может быть, мы найдем способ.

— Нет. Не найдете. Потому что я не позволю.

Он щелкнул пальцами.

Ремни на столе для вскрытий ожили — сами собой зашевелились, как змеи, потянулись к Аманде, к Оливии, к Сайлосу.

— Бежим! — крикнула Аманда.

Они бросились к выходу, но ремни были быстрее. Они обвили лодыжки, запястья, шеи, прижали к полу, к стенам, к столам.

— Никто не уйдет, — сказал Фарбер. — Вы — мои. Всегда были моими. С того момента, как вошли.

Аманда билась в ремнях, но они были прочными, как сталь.

— Отпусти нас! — крикнула она.

— Отпущу, когда вы сделаете выбор. Кто сядет на стол? Кто примет в свои вены воздух? Решайте. Времени мало.

— Никто, — сказала Оливия. — Мы не будем выбирать.

— Тогда вы умрете все трое. Медленно. Вместе. Это тоже вариант.

— Почему ты не можешь отпустить нас? — спросил Сайлос. — Зачем тебе жертва?

— Затем, что я устал. Тридцать лет я смотрю на этих пациентов. На их пустые глаза, на их открытые рты, на их вечное дыхание. Я хочу покоя. А покой приходит только тогда, когда круг замкнут. Тысячный пациент. Доброволец. Он разорвет петлю, и я наконец умру.

— Ты боишься смерти? — спросила Аманда.

— Я мечтаю о ней. Но не могу умереть, пока кто-то не займет мое место.

— Тогда займи его сам.

— Я не могу. Я — главный врач. Моя роль — наблюдать, а не участвовать.

— Ты трус, — сказала Аманда. — Ты мучил людей, а теперь боишься принять боль сам.

— Я не боюсь. Я просто следую правилам.

— Правила создал ты. Ты можешь их изменить.

— Не могу. Они стали частью этого места. Как стены. Как пол. Как воздух.

— Тогда мы не будем играть.

— Вы уже играете. С того момента, как проснулись сегодня утром.

Внезапно ремни ослабли. Аманда вырвалась, вскочила на ноги. Оливия и Сайлос тоже освободились.

— У вас есть час, — сказал Фарбер. — Или вы выбираете добровольца, или я выбираю сам.

Он исчез.

Аманда подошла к столу, провела рукой по холодному металлу.

— У нас есть час, — сказала она. — Мы должны найти выход.

— Выхода нет, — повторил Сайлос. — Только стол.

— Тогда мы должны придумать что-то другое.

— Что?

Аманда задумалась. Вспомнила УЗИ, которое показывало стены, наполненные телами. Вспомнила зеркала, в которых отражалось не то, что было, а то, что будет. Вспомнила дневник Фарбера, где было написано про «чистую жертву».

— Чистая жертва, — сказала она. — Та, у которой нет вины. Фарбер написал.

— Да, — кивнул Сайлос. — И что?

— Я не чистая. Я подписала контракт. Ты не чистый, ты привел нас сюда. Оливия — единственная, кто не сделал ничего плохого. Она просто хотела помочь.

— Я не сяду на этот стол, — сказала Оливия. — Я не хочу умирать.

— И не должна. Ты — чистая. Если ты сядешь добровольно, ты разорвешь круг.

— Я сказала, нет.

— Я не прошу тебя. Я просто говорю факты.

— Тогда кто сядет?

Аманда посмотрела на Сайлоса. Тот смотрел на неё.

— Я, — сказал он.

— Нет, — сказала Аманда.

— Да. Я виновен. Я должен искупить.

— Ты не чистый.

— Я могу стать чистым, если искуплю.

— Искупление не стирает вину. Оно только добавляет новую.

— Тогда что мне делать?

— Жить. Если мы выберемся, ты будешь жить с этим. Каждый день. Каждую ночь. Каждый миг. Это будет твоим наказанием.

— Я предпочитаю смерть.

— Я знаю. Поэтому ты и не должен выбирать.

Она повернулась к Оливии.

— Ты поможешь мне?

— Как?

— Разлить керосин. И поджечь.

— Мы сгорим.

— Может быть. Но мы сгорим вместе.

— Я согласна.

Они пошли в подсобку, взяли канистры. Керосина было достаточно — десять канистр по двадцать литров. Разлили по коридорам, по лестницам, по холлу. Аманда старалась не думать о том, что она делает. О том, что она поджигает место, где остались ее друзья — живые или мертвые, неважно. Она поджигает их могилу.

Когда керосин кончился, они вернулись в морг.

Сайлос стоял на том же месте, где они его оставили.

— Я не пойду с вами, — сказал он. — Я остаюсь.

— Почему?

— Потому что если я выйду, Фарбер последует за мной. Я — его ключ. Я — тот, кто открыл дверь. Если я останусь, он останется здесь. И сгорит вместе с больницей.

— Ты не знаешь этого.

— Знаю. Я чувствую. Он во мне. Часть его. С того момента, как я впервые вошел в морг.

— Мы можем вытащить его.

— Нет. Он прирос ко мне. Как раковая опухоль. Единственный способ убить его — убить меня.

— Я не могу этого сделать, — сказала Аманда.

— Я и не прошу. Я сделаю это сам.

Сайлос подошел к столу, лег на него. Ремни сами затянулись, фиксируя его запястья и лодыжки.

— Воздух в вены, — сказал он. — Это будет быстро. Болезненно, но быстро.

— Не надо, — Оливия бросилась к нему, но Аманда схватила её за руку.

— Он выбрал сам, — сказала она. — Мы не можем выбирать за других.

— Мы можем попытаться их отговорить.

— Мы попытались.

Сайлос улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что были со мной. За то, что не бросили.

— Прощай, — сказала Аманда.

— Прощайте.

Он закрыл глаза.

Шприц с воздухом — огромный, сто кубиков — висел на штативе рядом со столом. Аманда знала, что делать. Она училась на парамедика, хотя не закончила курс. Ввести воздух в вену — это просто. Найти вену. Воткнуть иглу. Нажать на поршень.

— Я не могу, — сказала она.

— Ты должна, — ответил Сайлос.

— Почему я?

— Потому что ты сильная. Потому что ты главный врач. Потому что если не ты, то никто.

Аманда взяла шприц. Руки дрожали.

— Смотри на меня, — сказал Сайлос. — Не на иглу. На меня.

Она посмотрела на него. В его глазах не было страха. Было спокойствие — такое, какое бывает у людей, которые приняли решение и не сомневаются в нем.

— Спасибо, — сказал он еще раз.

Аманда ввела иглу в вену.

Сайлос вздрогнул, но не закричал. Она нажала на поршень. Воздух пошел в кровь — пузырьки, белые, маленькие, смертельные.

Сначала ничего не произошло.

Потом Сайлос закашлялся.

Потом его тело выгнулось дугой — ремни затрещали, но выдержали. Глаза открылись — широко, неестественно, и в них, в глубине, Аманда увидела небо. Чистое, голубое, с облаками.

Он улыбнулся.

И замер.

Сердце остановилось. Аманда проверила пульс — ничего. Дыхание — ничего. Сайлос был мертв.

Но в воздухе что-то изменилось.

Тени на стенах зашевелились — быстрее, чем обычно, как будто они радовались. Из холодильников для трупов послышался шепот — множественный, радостный, облегченный.

— Свобода, — шептали они. — Свобода, свобода, свобода.

Фарбер появился из темноты. Его лицо было искажено — не гневом, а чем-то другим. Пониманием. Принятием.

— Ты сделала это, — сказал он. — Ты разорвала круг.

— Двери откроются? — спросила Аманда.

— Да.

— Мы сможем выйти?

— Вы сможете.

— А ты?

— Я останусь. Как и хотел.

Фарбер шагнул к телу Сайлоса, коснулся его лба.

— Он был чистым, — сказал он. — Я не заметил. Он пришел сюда с виной, но уходит без нее. Искупление сделало его святым.

— Он не святой. Он просто человек, который исправил ошибку.

— Это и есть святость.

Фарбер повернулся к Аманде.

— Иди, — сказал он. — Иди и не оглядывайся. Ты свободна.

— А ты?

— Я останусь здесь. С теми, кого убил. Это мой ад.

Он исчез.

Тени на стенах начали таять — как снег на солнце, медленно, неохотно, но неотвратимо. Холодильники для трупов открылись сами собой, и из них, как туман, потянулись души — серые, прозрачные, усталые. Они поднимались к потолку, проходили сквозь бетон, исчезали в небе.

— Они уходят, — сказала Оливия. — Все.

— Все, кроме нас, — ответила Аманда.

— И Сайлоса.

— И Сайлоса. Его душа тоже ушла. Я видела.

Они стояли в опустевшем морге, держась за руки, и смотрели, как последняя душа — маленькая, детская, в розовой пижаме — поднимается к потолку и исчезает.

— Миранда, — прошептала Оливия.

— Она с мамой, — сказала Аманда. — Наконец-то.

Морг начал разрушаться.

Сначала посыпалась штукатурка с потолка. Потом треснули стены. Потом пол пошел волнами, как подземная река прорвалась на поверхность.

— Бежим! — крикнула Аманда.

Они побежали. Через морг, через коридор, через холл. Стены падали за их спинами, перекрывая путь назад. Воздух наполнился пылью и запахом старого бетона.

Главная дверь была открыта.

Аманда выскочила на крыльцо, потянула за собой Оливию.

Сзади, за их спинами, больница Святой Элоизы рухнула — не взрывом, а тихо, почти беззвучно, как карточный домик. Стены сложились внутрь, крыша просела, окна вылетели.

На месте огромного здания осталась только груда бетона и пыли.

И тишина.

Настоящая, пустынная, без шепота, без скрежета, без шагов.

Аманда опустилась на колени, глотая пыль и слезы.

— Мы выжили, — сказала она. — Мы вышли.

— Не все, — ответила Оливия. — Сайлос остался.

— Он остался, чтобы мы могли уйти.

— Это несправедливо.

— Смерть никогда не справедлива.

Они сидели на песке, глядя на руины, и молчали.

Солнце вставало над пустыней, розовое, теплое, живое.

Впервые за долгое время Аманда почувствовала, что может дышать свободно.

Но что-то внутри неё изменилось.

Тьма, которую показывало УЗИ, не исчезла. Она уменьшилась, но не ушла совсем. Маленькая черная точка в сердце, которая пульсировала в такт чужому, далекому сердцебиению.

Аманда знала: Фарбер мертв. Больница разрушена. Пациенты свободны.

Но она знала и другое.

Она подписала контракт. И контракт не расторгается смертью Фарбера. Он передается тому, кто подписал.

Тому, кто выжил.

Ей.

— Что теперь? — спросила Оливия.

— Теперь мы идем к шоссе, — ответила Аманда. — Ловим попутку. Возвращаемся в город.

— А потом?

— Потом я расскажу правду. О том, что здесь случилось.

— Кто тебе поверит?

— Никто. Но я все равно расскажу.

Они поднялись и пошли — на восток, туда, где шоссе 95 разрезало пустыню, как старая рана.

Аманда не оглядывалась.

Не хотела видеть руины.

Не хотела вспоминать.

Но память была сильнее.

И в этой памяти — лица. Кэлли, Рик, Додж, Миранда, Мандер, Сайлос.

И Оливия — живая, рядом.

Единственная, кто остался.

Восемь вошли.

Двое вышли.

Один из них был не совсем человеком.

Глава 13: «Выбор Аманды»

Они не дошли до шоссе.

Аманда почувствовала это за милю до цели — там, где пустыня вдруг стала другой. Песок потемнел, воздух стал тяжелее, и на горизонте, там, где должна была быть только линия горизонта, снова появились очертания зданий.

— Мы идем по кругу, — сказала Оливия. — Я узнаю этот бархан. Мы уже проходили здесь час назад.

— Не может быть, — ответила Аманда, хотя сама знала, что может. Больница была мертва, но ее влияние осталось. Фарбер исчез, но проклятие продолжало жить — в земле, в воздухе, в их собственных телах.

— Что нам делать? — спросила Оливия.

— Идти дальше. Рано или поздно пустыня кончится.

— А если не кончится?

— Тогда мы умрем здесь. От жажды. От голода. От истощения.

— Это не лучше, чем умереть в больнице.

— Лучше. Потому что здесь нет Фарбера.

Они шли молча. Солнце поднималось все выше, жгло спины, плавило песок. Аманда чувствовала, как силы покидают её — каждый шаг давался с трудом, каждое дыхание было пыткой.

— Мне нужно отдохнуть, — сказала Оливия.

— Нельзя. Если мы остановимся, то не встанем.

— Я не могу больше.

— Можешь. Ты сильнее, чем думаешь.

Они прошли еще полмили. Потом еще. Потом Аманда поняла, что они идут не вперед, а назад — потому что вдалеке снова показались руины больницы.

— Это безнадежно, — сказала Оливия, падая на песок. — Мы никогда не выйдем.

— Выйдем, — ответила Аманда, хотя сама уже не верила.

Она села рядом с Оливией, обняла её за плечи.

— Прости, — сказала она. — Я втянула тебя в это.

— Ты не втягивала. Я сама пошла.

— Ты пошла, потому что хотела помочь. А я не смогла тебя защитить.

— Мы живы. Это уже защита.

— Живы, но не свободны.

Они сидели на песке, глядя на руины, и думали об одном и том же. Единственный способ выйти — вернуться. Закончить то, что начали. Принести последнюю жертву.

— Я пойду, — сказала Оливия. — Я сяду на стол.

— Нет, — сказала Аманда.

— Почему? Я чистая. У меня нет вины.

— У тебя есть жизнь. И ты должна её прожить.

— А ты?

— Я уже подписала контракт. Я — часть этого места. Даже если больница разрушена, контракт остался.

— Мы не знаем этого.

— Знаем. Я чувствую. Тьма в моем сердце не исчезла. Она стала меньше, но она есть.

— Тогда мы найдем способ избавиться от неё.

— Как? Фарбер мертв. Некого просить.

— Может быть, есть другой способ.

— Какой?

Оливия задумалась. Потом встала, отряхнула песок.

— УЗИ, — сказала она. — Монитор, который я нашла в морге. Он показал тьму в твоем сердце. Может быть, он покажет, как её убрать.

— Монитор остался в больнице.

— Тогда мы вернемся.

— Туда, откуда еле вышли?

— Да. Потому что если мы не вернемся, мы умрем здесь, в пустыне. А если вернемся — у нас будет шанс.

Аманда посмотрела на руины. Теперь, при свете дня, они не казались такими страшными. Просто груда бетона, пыли и ржавого металла.

— Хорошо, — сказала она. — Вернемся.

Они пошли обратно.

Путь к руинам занял меньше времени, чем Аманда ожидала — будто пустыня сжималась, подталкивая их к месту, которое они так хотели покинуть.

Главный вход в больницу был завален. Но сбоку, там, где когда-то было окно, зиял пролом — достаточный, чтобы пролезть.

— Я первая, — сказала Аманда и полезла.

Внутри было темно и пыльно. Воздух пах гарью, плесенью и чем-то сладким — тем самым, больничным, который она уже никогда не забудет. Пол был усыпан обломками бетона, осколками стекла, кусками арматуры.

Морг находился в подвале. Лестница, ведущая туда, была завалена, но Аманда нашла другой путь — через дыру в полу, которая вела прямо вниз.

— Осторожно, — сказала Оливия, спускаясь за ней. — Пол может провалиться.

— Знаю.

Морг уцелел. Стены были покрыты трещинами, потолок просел, но столы для вскрытий стояли на своих местах. Холодильники для трупов были открыты — пустые, темные, пахнущие формальдегидом.

Монитор УЗИ лежал там же, где его оставила Оливия — на столике у стены.

— Он работает, — сказала Оливия, включая прибор. Экран засветился серым, зернистым светом. — Батарея почти села, но должно хватить на один раз.

— Что искать? — спросила Аманда.

— Тьму. В твоем сердце.

Оливия приложила датчик к груди Аманды. На экране появилось сердце — билось ровно, спокойно. И вокруг него — тьма. Черная, пульсирующая, живая.

— Она увеличилась, — сказала Оливия. — По сравнению с прошлым разом.

— Что это значит?

— Это значит, что контракт все еще действует. Фарбер исчез, но его место занял кто-то другой.

— Кто?

— Ты, — сказала Оливия. — Ты — главный врач. Ты подписала контракт. Теперь ты — наследница Фарбера.

— Я не хочу быть наследницей.

— Желания не имеют значения. Контракт есть контракт.

— Как его расторгнуть?

Оливия молчала. Она водила датчиком по груди Аманды, по шее, по голове. На экране появлялись разные органы — легкие, печень, мозг. Везде была тьма. Маленькая, но везде.

— Он проник в каждую клетку, — сказала Оливия. — Контракт стал частью тебя.

— Значит, я обречена?

— Не знаю. Есть один способ, но он…

— Что?

— Нужно умереть. И возродиться. Как Фарбер. Но ты не захочешь этого.

— Почему?

— Потому что возрождение — это не жизнь. Это существование между. Как у пациентов.

Аманда опустила голову. Она думала о Сайлосе, о его жертве. О том, как он лежал на столе, с иглой в вене, и улыбался. О том, как его душа ушла в небо, чистая и свободная.

— Может быть, это единственный выход, — сказала она.

— Нет, — ответила Оливия. — Ты не должна умирать.

— А кто должен?

— Никто.

— Ты веришь в это?

— Я должна верить. Иначе зачем мы здесь?

Они стояли в разрушенном морге, держась за руки, и смотрели в темноту. Тени на стенах исчезли, шепот затих, даже запах формальдегида стал слабее. Но чувство, что за ними наблюдают, осталось.

— Кто-то здесь есть, — сказала Аманда.

— Я тоже чувствую.

— Фарбер?

— Нет. Фарбер ушел. Но кто-то остался.

Из темноты вышла фигура. Маленькая, в грязном белом халате, с лицом, которое было лицом куклы — гладким, без глаз, без рта.

Сестра Милдред.

— Ты вернулась, — сказала она. Голос был слабым, как шепот, но Аманда узнала его. — Я знала, что ты вернешься.

— Больница разрушена, — сказала Аманда. — Твои пациенты свободны. Что ты здесь делаешь?

— Я ждала тебя.

— Зачем?

— Чтобы попрощаться.

Милдред шагнула ближе. Её безликое лицо исказилось — не от боли, а от чего-то другого. Сожаления.

— Я была плохой, — сказала она. — Я помогала Фарберу. Я резала, зашивала, вкалывала. Я думала, что делаю добро. Что избавляю людей от боли.

— Ты ошибалась.

— Да. Я поняла это, когда увидела тебя. Твою борьбу. Твою веру. Твою надежду. Я забыла, что это такое — надеяться.

— Ты можешь искупить.

— Как?

— Помоги нам выйти.

— Я не могу. Я часть этого места. Как стены. Как пол. Как воздух. Я привязана к Святой Элоизе навсегда.

— Тогда помоги нам найти способ уничтожить контракт.

Милдред задумалась. Её безликое лицо стало еще более гладким, будто она морщила лоб, хотя лба не было.

— Есть один способ, — сказала она. — Нужно заменить контракт другим. Более сильным.

— Чем?

— Добровольной жертвой. Не тела — души.

— Как это?

— Кто-то должен отдать свою душу больнице. Добровольно. Тогда старый контракт аннулируется.

— И что будет с тем, кто отдаст душу?

— Он станет частью этого места. Как я. Как Фарбер. Как пациенты.

— Нет, — сказала Оливия. — Мы не будем приносить новые жертвы.

— Тогда вы никогда не выйдете.

Аманда смотрела на Милдред, на её безликое лицо, на грязный халат, на руки, которые когда-то держали скальпель. И вдруг поняла.

— Ты хочешь отдать свою душу, — сказала она.

Милдред молчала.

— Ты хочешь искупить. Заменить контракт Аманды своим.

— Может быть.

— Почему?

— Потому что я устала. Тридцать лет я смотрю на эту больницу, на этих пациентов, на свои руки. Я хочу покоя. Но не могу умереть, пока меня кто-то не заменит.

— Если ты отдашь душу, ты не умрешь. Ты станешь частью этого места навсегда.

— Я уже часть. С того момента, как подписала контракт. Но если я отдам душу добровольно, я смогу… изменить что-то. Сделать это место менее страшным.

— Ты веришь в это?

— Я должна верить. Иначе зачем я здесь?

Милдред протянула руку. На ладони лежал лист бумаги — старый, пожелтевший, с выцветшими чернилами.

«ДОГОВОР О ПЕРЕДАЧЕ ДУШИ» .

— Подпиши, — сказала она. — И ты будешь свободна.

Аманда взяла лист, прочитала. Условия были простыми: она передает права на свою душу Сестре Милдред Уинтерс. Та принимает на себя все обязательства по контракту с Святой Элоизой. Аманда освобождается.

— Это законно? — спросила она.

— В мире мертвых — да.

— А в мире живых?

— Живые не увидят разницы.

Аманда посмотрела на Оливию. Та кивнула.

— Делай, — сказала она. — Это наш шанс.

Аманда взяла ручку — старую, чернильную, с засохшими чернилами. Обмакнула в чернильницу, которую Милдред держала в другой руке. И подписала.

Бумага вспыхнула — на секунду, не больше. И исчезла.

В груди у Аманды что-то щелкнуло. Тьма, которая жила в её сердце, дернулась, сжалась — и вышла. Аманда почувствовала, как она покидает тело — через рот, через нос, через поры. Тьма была холодной, липкой, живой.

Она вытекла на пол, собралась в лужицу и впиталась в бетон.

— Свободна, — сказала Милдред. — Ты свободна.

— А ты?

— Я сделала выбор.

Милдред начала меняться. Её безликое лицо обрело черты — глаза, нос, рот. Старое лицо, измученное, с глубокими морщинами и седыми волосами. Женщина лет семидесяти, уставшая, но спокойная.

— Спасибо, — сказала Аманда.

— Не благодари, — ответила Милдред. — Я делаю это не для тебя. Я делаю это для себя.

— Все равно спасибо.

Милдред улыбнулась — первый раз за тридцать лет.

— Идите, — сказала она. — Идите и не оглядывайтесь.

Они пошли.

К выходу, к свету, к свободе.

За их спинами стена морга рухнула, похоронив под собой Сестру Милдред и её выбор.

Но Аманда не оглянулась.

Она шла вперед, ведя Оливию за руку, и чувствовала, как с каждым шагом тяжесть уходит из её тела. Контракт исчез. Тьма исчезла. Осталась только усталость и память.

Они выбрались из пролома, упали на песок и долго лежали, глядя в небо. Оно было голубым, чистым, без единого облачка.

— Мы свободны, — сказала Оливия.

— Да, — ответила Аманда. — Наконец-то.

Они поднялись и пошли. На этот раз — на восток. Туда, где шоссе 95 разрезало пустыню, как надежда разрезает отчаяние.

Через час они увидели машину. Старый пикап, который ехал по грунтовой дороге, поднимая облака пыли.

Аманда вышла на дорогу, подняла руку.

Пикап остановился.

Водитель — мужчина лет пятидесяти, в ковбойской шляпе и клетчатой рубашке — выглянул в окно.

— Вы в порядке? — спросил он. — Вас двое?

— Нас было восемь, — ответила Аманда. — Осталось двое.

— Что случилось? Авария?

— Нечто вроде.

Они сели в пикап. Водитель дал им воды, бутербродов. Аманда ела и плакала. Оливия тоже.

— Вас подбросить до города? — спросил водитель.

— Да, — ответила Аманда. — В Лас-Вегас.

— Это три часа езды.

— Мы подождем.

Пикап тронулся. Пустыня поплыла за окном — бесконечная, серая, мертвая. Но Аманда смотрела на неё и видела не смерть. Видела освобождение.

Она не знала, что ждет её в городе. Полиция, вопросы, недоверие. Может быть, психиатрическая клиника. Может быть, тюрьма. Но это была жизнь. Настоящая, с болью, с радостью, со всем, что между.

Она была готова.

Спустя два часа они въехали в Лас-Вегас. Город сверкал огнями, как новогодняя елка, как обещание, как ложь. Но Аманда любила его — за эту ложь, за этот блеск, за то, что он был живым.

Водитель высадил их у мотеля на окраине.

— Удачи, — сказал он и уехал.

Аманда и Оливия стояли на парковке, смотрели на неон и слушали далекий шум города.

— Что теперь? — спросила Оливия.

— Теперь я пойду в полицию, — сказала Аманда. — Расскажу всё.

— Тебе не поверят.

— Знаю. Но я должна попробовать.

— Я пойду с тобой.

— Не надо. Ты не обязана.

— Я обязана. Мы вместе вышли — вместе и отвечаем.

Они обнялись.

— Мы выжили, — сказала Оливия. — Не все, но мы.

— Да. — Аманда улыбнулась. — Мы выжили.

Они пошли к выходу из мотеля.

И в этот момент Аманда почувствовала.

Что-то изменилось. В воздухе. В свете. В ней самой.

Она обернулась.

За её спиной, на асфальте, была линия. Черная, блестящая, как смола. Она тянулась от мотеля к пустыне, от пустыни — к больнице, от больницы — к моргу.

Черная линия.

Та, о которой говорила Оливия.

— Что это? — спросила Оливия.

— Выход, — ответила Аманда. — Настоящий. Я видела его в палате №6.

— Куда он ведет?

— В никуда. Или везде. Не знаю.

Она шагнула на линию.

И почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Аманда! — закричала Оливия.

Но Аманда уже падала.

В темноту.

В пустоту.

В то, что было до и после.

Она падала долго. Может быть, минуту. Может быть, вечность. А когда открыла глаза — увидела небо.

Настоящее, звездное, с луной, которая висела низко и была слишком большой.

Она лежала на песке, в пустыне, в миле от руин.

Одна.

— Оливия? — позвала она.

Никто не ответил.

Аманда села, огляделась. Никого. Только песок, звезды и далекие огни Лас-Вегаса.

— Оливия!

Тишина.

Она встала, пошла к городу. Не знала, сколько прошло времени — часы остановились в больнице.

Она шла и думала.

О том, что черная линия была не выходом. Она была порталом. В другое место, в другое время, в другую жизнь.

И Оливия осталась там.

Или здесь.

Или нигде.

Аманда не знала. И, может быть, никогда не узнает.

Она вышла на шоссе, остановила попутку. Седан, серебристый, с водителем, который смотрел на неё с жалостью.

— Вам плохо? — спросил он.

— Я в порядке, — ответила Аманда. — Отвезите меня в полицейский участок.

— Какой?

— Ближайший.

Она села в машину.

И в зеркале заднего вида увидела себя.

В грязном белом халате.

С безликим лицом.

С руками, которые держали скальпель.

Она повернула голову — отражение не повторило движение.

— Черт, — прошептала Аманда.

— Что? — спросил водитель.

— Ничего. Поехали.

Машина тронулась.

Аманда смотрела в окно на пустыню, на звезды, на далекие огни. И думала о том, что контракт, возможно, не был расторгнут.

Он был передан.

Но кому?

Ей или её отражению?

Она не знала.

Знала только одно.

Она вернется в пустыню. Не сейчас, не завтра, но вернется. Потому что черная линия была не только выходом. Она была приглашением.

И Оливия ждала её там.

В руинах.

В темноте.

В месте, которое никогда не умирает.

Глава 14: «Смотрительница»

Полицейская машина пахла кофе, потом и старым пластиком. Аманда сидела на заднем сиденье, пристегнутая ремнем, и смотрела в окно. Пустыня тянулась бесконечно — серая, выжженная, с редкими кустами полыни и столбами ЛЭП, уходящими в никуда.

— Как вы себя чувствуете? — спросил офицер за рулем. Молодой, лет тридцати, с короткой стрижкой и усталыми глазами. Его звали Мартинес, как он представился, когда сажал её в машину.

— Нормально, — ответила Аманда. — Устала.

— Неудивительно. Вы прошли пешком по пустыне несколько миль. Мы отвезем вас в участок, там зададим несколько вопросов, потом вы сможете отдохнуть.

— Я хочу в больницу.

— Потом. Сначала допрос.

— Я не преступница.

— Я знаю. Но у нас есть протокол. Четверо пропавших в Рафт-Сити за последние пять лет. Вы — первая, кто вернулся.

— Четверо? — Аманда удивилась. — Я думала, мы первые.

— Вы не первые. И, боюсь, не последние. Но у нас будет время поговорить об этом позже.

Аманда кивнула и снова уставилась в окно. За стеклом мелькали барханы, редкие кактусы, дорожные знаки, которые предупреждали о диких животных. Никаких животных не было. Пустыня была пустой, как морг.

Она думала об Оливии.

О том, как та рассыпалась в серый пепел на столе для вскрытий. О том, как её последнее слово — «Беги» — эхом разнеслось по моргу, по коридорам, по всей больнице. О том, как черная линия появилась на полу, и Аманда побежала по ней, не оглядываясь, не останавливаясь.

Она бежала долго. Через морг, через холл, через разбитые окна, в пустыню. И только когда песок захрустел под ногами, она позволила себе упасть на колени и закричать.

Кричать от боли, от потери, от понимания, что она осталась одна.

— Офицер Мартинес, — сказала она. — Вы знаете, что такое Святая Элоиза?

— Заброшенная психиатрическая больница, — ответил он. — Восьмидесятые годы. Скандал с доктором Фарбером. Его пациенты… ну, вы знаете.

— Я была там.

— Знаю. Мы нашли ваши отпечатки на руинах.

— Там были другие. Семь человек. Мои друзья.

— Мы никого не нашли, — сказал Мартинес. — Только вас.

— Они там. Внутри. Под бетоном.

— Мы проверили. Никаких тел. Только старая мебель, инструменты и… — он запнулся.

— И что?

— И банки. С органами. Тысячи банок. Формальдегид, этикетки, имена. Мы отправили их на экспертизу.

— Это пациенты Фарбера. Он хранил их органы. Думал, что так сохранит души.

— Вы верите в это?

— Я видела это.

Мартинес промолчал. Он переключил передачу, обогнал медленно ползущий грузовик и снова вернулся в свой ряд.

— Вы хотите сказать, что ваши друзья… стали частью коллекции? — спросил он.

— Они стали частью больницы. Их души — стены, пол, потолок. Их тела — бетон и арматура. Они везде.

— Это звучит безумно.

— Знаю. Поэтому я и не жду, что вы мне поверите.

— Я верю, что вы верите, — сказал Мартинес. — Этого достаточно.

Аманда закрыла глаза.

В темноте под веками она увидела лица. Кэлли, Рик, Додж, Миранда, Мандер, Сайлос, Оливия. Семь лиц, которые смотрели на неё с укором или с благодарностью — она не могла разобрать.

— Что будет со мной? — спросила она.

— Вы будете проходить как свидетель. Психиатрическая экспертиза, возможно, лечение. Но вы не в тюрьме, если вас это волнует.

— Меня волнует другое. Как жить дальше, зная то, что я знаю.

— Вы научитесь. Или не научитесь. Но время лечит.

— Время не лечит, — сказала Аманда. — Время просто делает боль привычной.

Мартинес не ответил.

Они ехали молча. Пустыня сменилась пригородами, пригороды — городом. Неон, огни, реклама казино. Лас-Вегас жил своей обычной жизнью, не зная и не желая знать о том, что творится в ста милях отсюда.

Аманда смотрела на людей на улицах. Они шли по своим делам, спешили, смеялись, ругались. Жили. Не зная, что такое настоящая тьма. Не зная, что такое Святая Элоиза.

И она завидовала им.

Участок находился в старом здании на окраине. Мартинес открыл дверцу, помог Аманде выйти. Она пошатнулась — ноги затекли, голова кружилась.

— Держитесь, — сказал он. — Я вас поддержу.

Они вошли в здание. Внутри пахло кофе, хлоркой и старыми бумагами. Дежурный офицер за стойкой кивнул Мартинесу, с любопытством посмотрел на Аманду.

— Это та, из пустыни? — спросил он.

— Да.

— Свидетелей не нашли?

— Нет.

— Жаль.

— Не то слово.

Мартинес провел Аманду в кабинет, усадил на стул, дал стакан воды.

— Отдохните, — сказал он. — Я вернусь через час.

— Вы будете меня допрашивать?

— Не я. Детектив. Он задаст несколько вопросов, потом вы сможете поесть и поспать.

— Я не хочу спать. Я хочу забыть.

— Это не одно и то же.

Мартинес вышел.

Аманда осталась одна. Она сидела на стуле, сжимая стакан, и смотрела на стену. На стене висела фотография — полицейские на фоне здания, улыбающиеся, счастливые. Нормальная жизнь. Нормальные люди.

Она перевела взгляд на окно.

В окне отражалась она — уставшая, грязная, с кровью на щеке. А за её спиной, в отражении, кто-то стоял.

Аманда резко обернулась.

В комнате никого не было.

Она снова посмотрела в окно.

За её спиной, в темноте, стояла женщина в грязном белом халате. Безликая, с гладкой кожей вместо глаз, носа, рта.

Сестра Милдред.

— Ты не настоящая, — сказала Аманда.

— Настоящая, — ответила тишина.

— Больница разрушена. Ты погибла.

— Я — не тело. Я — контракт. Контракт не умирает.

— Ты передала его мне? — Аманда встала, стакан выпал из рук, разбился.

— Ты подписала. Добровольно. Ты — новый главный врач.

— Нет, — закричала Аманда. — Нет, я отказываюсь!

— Отказаться нельзя. Только передать.

— Кому?

— Следующему. Кто войдет в Святую Элоизу. Кто увидит зеркала. Кто услышит скрежет.

— Я не позволю.

— Ты не решаешь. Ты — инструмент. Как я. Как Фарбер. Как пациенты.

Дверь открылась.

— Мисс Браун? — Мартинес стоял на пороге, глядя на неё с тревогой. — Вы в порядке? Я слышал крик.

— Да, — сказала Аманда, садясь обратно. — Просто устала.

— Вам нужно отдохнуть.

— Мне нужно поговорить с детективом.

— Он уже ждет.

Аманда встала, поправила одежду, вытерла слезы. Подошла к двери.

— Офицер Мартинес, — сказала она. — Вы когда-нибудь слышали скрежет металла по бетону?

— Что?

— Скрежет. Металла. По бетону. Ритмичный, как сердцебиение.

— Нет. А должен?

— Если услышите — не идите на звук. Не смотрите в зеркала. И не верьте тем, кто говорит, что хочет вам помочь.

— Мисс Браун…

— Обещайте мне.

— Обещаю, — сказал Мартинес, хотя было видно, что он не понимает, о чем речь.

Аманда вышла в коридор.

Детектив ждал её в кабинете в конце коридора. Пожилой мужчина с седыми висками и усталыми глазами — такими же, как у Мартинеса. Форма сидела на нём мешковато, будто он похудел за последнее время, но не купил новую.

— Мисс Браун, — сказал он, поднимаясь. — Я детектив Харрис. Присаживайтесь.

Аманда села.

— Я хочу, чтобы вы рассказали всё, что помните. Начиная с того, как вы и ваши друзья решили поехать в Рафт-Сити.

— Это долгая история, — сказала Аманда.

— У нас есть время.

Она начала рассказывать. Про объявление, про восемь человек, про поездку, про пустыню, про больницу. Про Фарбера, про пациентов, про сестру Милдред. Про смерти — Кэлли, Рика, Доджа, Миранды, Мандера, Сайлоса, Оливии. Про контракт, про выбор, про черную линию.

Детектив слушал не перебивая. Записывал. Иногда задавал вопросы — уточняющие, недоверчивые, но вежливые.

Когда Аманда закончила, он закрыл блокнот и посмотрел на неё долгим взглядом.

— Это самая невероятная история, которую я слышал за двадцать пять лет службы, — сказал он.

— Вы мне не верите?

— Я верю, что вы в это верите. Но для отчета мне нужно что-то более… осязаемое.

— У меня нет доказательств.

— Знаю.

— Что будет со мной?

— Как я уже сказал — психиатрическая экспертиза. Возможно, лечение. Но я постараюсь, чтобы вас не закрыли в клинику. Вы не безумны. Вы травмированы.

— Это одно и то же?

— Нет. Безумие — это когда не видишь реальности. Ты видишь. Просто твоя реальность отличается от нашей.

— Спасибо.

— Не за что.

Детектив встал, пожал ей руку.

— Вам выделят комнату в мотеле, — сказал он. — Завтра приедет психолог. А пока — постарайтесь выспаться.

— Я попробую.

— И, мисс Браун.

— Да?

— Не ищите эту больницу. Не возвращайтесь туда. Даже если вам покажется, что вы что-то забыли. Даже если вам покажется, что ваши друзья все еще там.

— А если они там?

— Тогда они уже не ваши друзья. Они — часть того места. И вы не сможете их спасти.

— Я знаю.

— Тогда всего хорошего.

Аманда вышла из кабинета.

Мартинес ждал её в коридоре.

— Я отвезу вас в мотель, — сказал он.

Они вышли на улицу. Вечер опустился на город, зажглись огни. Толпы людей бродили по тротуарам, смеялись, играли в автоматы, пили коктейли.

— Ненавижу это место, — сказал Мартинес, садясь в машину. — Слишком много лжи.

— Все места лгут, — ответила Аманда. — Просто одни — громче, другие — тише.

Мотель находился в двух кварталах от участка. Маленький, с вывеской «Пустынная роза» и бассейном, в котором никто не купался. Мартинес высадил Аманду у входа, дал ключ от номера.

— Завтра в девять за вами приедет психолог, — сказал он.

— Я буду ждать.

— И, мисс Браун.

— Да?

— Я проверил архивы. Святая Элоиза. Доктор Фарбер. Его пациенты.

— И что?

— Восемьсот семьдесят три имени. Все — люди, которые числятся пропавшими без вести с 1968 по 1982 год. Их тела не найдены. Только органы в банках.

— Восемьсот семьдесят три, — повторила Аманда. — А должно быть девятьсот девяносто девять.

— Не хватает ста двадцати шести.

— Сайлос говорил, что Фарбер хотел собрать тысячу. Он не успел.

— Но вы говорили, что он убил девятьсот девяносто девять.

— Я думала, что он убил. Но, может быть, я ошиблась.

— Или он не всех записал.

— Или не всех.

Мартинес помолчал.

— Спокойной ночи, мисс Браун.

— Спокойной ночи.

Аманда вошла в номер. Маленькая комната, кровать, телевизор, ванная. Она сняла куртку, повесила на спинку стула. Подошла к зеркалу.

В зеркале отражалась она — уставшая, бледная, с красными глазами. Но за её спиной, в глубине зеркального коридора, кто-то стоял. Женщина в грязном белом халате.

Аманда закрыла глаза.

Открыла.

В зеркале была только она.

— Тебе показалось, — сказала она себе. — Ты просто устала.

Она легла на кровать, закрыла глаза.

Но сон не шел.

Перед глазами стояли лица. Кэлли, Рик, Додж, Миранда, Мандер, Сайлос, Оливия.

Семь лиц.

Семь смертей.

И она — восьмая, живая, но не свободная.

Аманда села на кровати.

— Я должна была умереть вместо них, — сказала она вслух.

— Нет, — ответила тишина. — Ты должна была жить. Для них.

— Кто ты?

— Твоя совесть. Или твоя тьма. Не важно.

— Что мне делать?

— Жить. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Помнить. И рассказывать.

— Кому?

— Всем, кто захочет слушать.

— А если никто не захочет?

— Тогда ты будешь рассказывать пустоте. Как мы.

Аманда поняла. Она — голос тех, кто не может говорить. Она — память тех, кого забыли. Она — главный врач, но не той больницы, которая разрушена, а той, которая живет в её сердце.

И она будет нести это бремя.

Сколько сможет.

Аманда встала, подошла к окну. За стеклом горел Лас-Вегас — яркий, шумный, живой. Где-то там, в пустыне, лежали руины Святой Элоизы. И под ними — тысячи душ, которые ждали освобождения.

Она не могла их спасти. Но могла рассказать о них. И, может быть, кто-то услышит. И, может быть, кто-то поверит. И, может быть, кто-то придет.

Не для того, чтобы повторить их ошибку.

А для того, чтобы почтить их память.

Аманда села за стол, взяла ручку, которую оставил предыдущий постоялец. Открыла блокнот — пустой, с белыми листами.

И начала писать.

«Меня зовут Аманда Браун. Я была в Святой Элоизе. Я видела то, что нельзя увидеть. Я знаю то, чего нельзя знать. Я пишу это, чтобы вы не повторили моих ошибок. Чтобы вы не поехали в Рафт-Сити. Чтобы вы не искали приключений там, где их нет. Потому что иногда приключения находят вас сами. И тогда вы не сможете убежать. Только выжить. Или умереть. Или стать частью стены. Или стать главным врачом. Как я».

Она писала до утра. Слова лились потоком — из памяти, из боли, из тьмы, которая теперь всегда будет жить в её сердце.

Когда рассвело, Аманда закрыла блокнот, положила его в рюкзак.

В дверь постучали.

— Мисс Браун? Это психолог. Можно войти?

— Да, — сказала Аманда. — Входите.

Дверь открылась. На пороге стояла женщина — молодая, в очках, с добрым лицом.

— Я доктор Эванс, — сказала она. — Я здесь, чтобы поговорить с вами.

— Я знаю, — ответила Аманда. — Садитесь.

Она села на кровать. Психолог — на стул напротив.

— Офицер Мартинес рассказал мне в общих чертах, что произошло, — сказала доктор Эванс. — Но я хотела бы услышать это от вас.

— Это долгая история, — сказала Аманда.

— У нас есть время.

Аманда улыбнулась.

— Все так говорят, — сказала она. — А потом время кончается.

Она начала рассказывать.

Сначала — неохотно, сбивчиво. Потом — быстрее, увереннее. Слова лились рекой, унося её обратно — в пустыню, в больницу, в морг, на стол. К смерти, которая была везде. К жизни, которая была только в ней.

Психолог слушала, не перебивая.

Когда Аманда закончила, в комнате было светло. Солнце стояло высоко, заливая номер золотым светом.

— Спасибо, что поделились, — сказала доктор Эванс. — Это было очень… подробно.

— Вы мне верите? — спросила Аманда.

— Я верю, что вы говорите правду. Ту правду, которую знаете.

— Это одно и то же?

— Иногда.

Доктор Эванс встала.

— Я приду завтра, — сказала она. — А пока — постарайтесь отдохнуть. И не пишите больше ничего. Дайте себе время.

— Время не лечит, — повторила Аманда.

— Время не лечит, — согласилась психолог. — Но оно дает возможность привыкнуть к ране. Это тоже важно.

Она вышла.

Аманда осталась одна.

Она подошла к зеркалу.

В зеркале отражалась она — живая, настоящая, свободная. Но за её спиной, в глубине, кто-то стоял. Женщина в грязном белом халате.

Аманда не обернулась.

— Я знаю, что ты здесь, — сказала она. — И я не боюсь тебя.

— Ты должна бояться, — ответила тишина. — Я — твое будущее.

— Мое будущее — это то, что я сделаю сама. Не ты.

— Ты подписала контракт, Аманда. Ты — смотрительница.

— Я — человек. И я несу ответственность за свои поступки. Но не за чужие.

— Ты не сможешь убежать.

— Я и не бегу. Я просто живу. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Помня. И рассказывая.

— Это не спасет.

— Это моя жизнь. Не твоя.

Аманда отвернулась от зеркала, подошла к окну.

За стеклом горел Лас-Вегас.

И где-то там, в пустыне, лежали руины Святой Элоизы.

И под ними — тысячи душ.

И в них — она сама.

Аманда подняла руку, коснулась стекла.

— Прощайте, — сказала она. — Прощайте все.

Скрежет металла по бетону раздался где-то далеко — в пустыне, в руинах, в её сердце. Ритмичный, как метроном.

Как счет.

Как память.

Аманда закрыла глаза и начала считать.

Не вслух. Не для кого-то. Просто чтобы помнить, что время идет. Что жизнь продолжается. Что те, кого она потеряла, всегда будут с ней.

В каждом скрежете.

В каждом зеркале.

В каждой черной линии, которая появляется на полу, когда никто не смотрит.

— Один, — прошептала тьма.

— Два, — ответила Аманда.

— Три.

— Четыре.

— Пять.

— Шесть.

— Семь.

— Восемь, — закончила Аманда.

И открыла глаза.

В зеркале за её спиной никого не было.

Только пустота.

И свет.

И надежда.

Эпилог

Год спустя.

Аманда Браун живет в Лас-Вегасе, работает в книжном магазине и пишет роман. О Святой Элоизе. О Фарбере. О пациентах. О своих друзьях.

Никто не верит, что это правда. Издатели говорят, что это слишком страшно. Читатели говорят, что это слишком неправдоподобно. Аманда не спорит. Она знает, что правда не нуждается в вере. Она просто есть.

Иногда, по ночам, она слышит скрежет. Металла по бетону. Ритмичный, как сердцебиение. Она не боится. Она знает: это ее друзья напоминают, что они все еще рядом.

В туалете книжного магазина, где работает Аманда, есть зеркало. Старое, в тяжелой деревянной раме. Если долго смотреть в него, можно увидеть не свое отражение. Там, в глубине, стоит женщина в грязном белом халате. Иногда она улыбается. Иногда плачет. Иногда просто смотрит.

Аманда не смотрит в это зеркало.

Она знает: чем дольше смотришь, тем ближе становится тьма.

И она хочет жить.

Хотя бы еще немного.

Хотя бы еще один день.

Хотя бы еще один скрежет.

Теперь каждый раз, когда ты услышишь скрежет металла по бетону — знай. Это я пересчитываю девяносто девять костей твоего черепа. Жди своей очереди.

КОНЕЦ