Скотина IV

Милость 1

Добро пожаловать в продолжение истории Бориса.

Спасибо всем, кто проявил терпение и не потерялся по дороге.

...

Солнце. Ласковое, приветливое — нормальное такое южное, которое за пять минут объясняет приезжему, что шапку надо было брать белую, воду — с собой, а жить вообще лучше где-нибудь севернее. Стоило выйти из вагона, как парадный мундир мгновенно прилип к спине, а борода зачесалась.

Зато дохнуло морем. Самого моря не видно. Весь горизонт со всех сторон перегораживала высоченная серая стена – метров десять без окон, бойниц и прочих архитектурных излишеств. Бетонная громадина, одинаково пригодная для защиты государственной тайны, содержания особо опасных преступников и воспитания студентов.

Я прищурился. Колючая проволока. Интересно, это чтобы никто не проник в Храм? Или чтобы никто из него не сбежал? Второй вариант почему-то кажется значительно убедительнее.

— Федор Филимонович! Полина щипается!

— Неправда! Он первый мой чемодан толкнул!

— Потому что ты его на мой поставила!

Я прикрыл глаза. Море, солнце, юг. Ага, Федор Филимонович — это теперь я. Две ладони малолетних идиотов, за которых я теперь почему-то отвечаю. Привычно выглядеть солидным господином, умудренным сединами. Подарок моему настоящему возрасту, хотя в теле беззаботного подростка начинает нравится.

— Господа, — произнес я голосом ректора. — Кто кого щиплет, толкает или давит чемоданами — решайте посредством дуэли после заселения. Кто умрет до регистрации, того академия считать студентом не будет. Родственникам придется самим оплачивать доставку тела обратно.

Стало немного тише.

Перрон выглядел совершенно обычно, если не считать количества людей, которые делали вид, что оказались здесь совершенно случайно.

Оберов в парадных золотых мундирах я насчитал шестнадцать. Наблюдателей не меньше. Охраны без мундиров — раза в четыре больше. Еще попадались прочие неприметные личности, которые просто стояли, смотрели и ничего не делали. Самые опасные, по моему опыту.

Из прибывшего состава студенты высыпали разноцветной толпой. Кураторы пытались пересчитать подопечных, подопечные пытались потеряться. Слуги таскали сундуки, чемоданы и баулы. Особо обеспеченные семейства руководили разгрузкой мобилей.

Надо же, у группы Бориса мобилей только два. У княжон четыре штуки, причем один, судя по размерам — исключительно для перевозки шляп. Вот она, классовая пропасть.

— Федор Филимонович, мне не говорили, что тут так жарко, — возмутилась Полина.

— Где можно перекусить, живот к спине прилип, — добавил Павлик.

Мои подопечные, как и ожидалось, немедленно разбились на две враждующие кучки и засеменили за мной. По дороге кучки несколько раз менялись составом, один раз чуть не объединились против торговца мороженым, но потом снова вспомнили старые обиды.

Егор вышел из дальнего вагона отдельно. Рядом маячил Чижик и Кристина. Троица держалась от нас подальше. Чижик зачем-то натянул шапку почти до носа, хотя на улице было градусов сорок. Кристина рядом сияла лысой головой, словно второй источник солнечного света, и периодически пыталась эту шапку с него содрать.

Последним выбрался преступный мир. Шакал ступил на перрон, огляделся обреченно, слишком много представителей закона на квадратный метр. Коротко махнул рукой. Из вагона выкатили красный саквояж. Два человека подхватили его и, воровато озираясь, растворились в толпе.

Паша проводил общак тяжелым, ревнивым взглядом. Я таким же, учитывая, что знаю содержимое.

Впереди имелась только одна дорога. Она упиралась в неприметное серое здание в основании стены. Ни вывески, ни герба, ни привычного «Добро пожаловать». Ворота гостеприимно распахнуты.

Мы влились в общий поток.

Внутри обнаружился огромный зал, больше всего напоминающий МФЦ — место, где одновременно оформляют на каторгу, переселяют народы и выдают справки об отсутствии справок.

Стоек было двадцать. Над каждой светилась цифра, под каждой толпились, толкались и кричали. Размахивали бумагами, требовали распорядителя, кто-то доказывал, что его сын не может стоять в общей очереди, потому что приходится троюродным племянником кому-то настолько великому, что имени этого человека никто никогда не слышал.

Секретари терпеливо никого не слушали. Вот она. Цивилизация. Чувствую себя почти дома.

— Федор Филимонович, а нам куда?

— Туда, где меньше очередь.

— А если там не наше?

— Значит, нас пошлют в другую. Главное преимущество развитой бюрократии — дорогу всегда подскажут.

К относительно свободной стойке удалось пробиться только благодаря совместной комплекции Федора Филимоновича, Павлика и Юли. Противопоставить такой тройке может разве что тяжелый танк.

Секретарь за столом был тощий, бледный и настолько молодой, что толстые круглые очки, похоже, выдали ему вместе с должностью для солидности.

Он поднял на меня скучающий взгляд.

— Учебное заведение?

— Московская Полимагическая академия.

Перо в его руке шевельнулось.

— Куратор?

— Ваш покорный слуга. Федор Филимонович Котеночкин.

Перо замерло.

— Количество прибывших?

— Две ладони студентов по обмену.

— Бумаги.

— Извольте.

Я выложил на стол свитки с приказом, направлениями, списками и еще какими-то бумагами, смысл которых не понимал даже человек, их подписавший.

Стол мигнул. Свитки провалились внутрь древесины. По поверхности побежали тонкие разноцветные линии.

— Сначала вы, — сообщил секретарь. — Обе ладони на поверхность. Не убирать до окончания проверки.

Вот сейчас окончательно узнаем, насколько хорошо работает Серебряная Вуаль.

Я положил руки на стол.

Тепло, холод. Потом столешница под пальцами мелко задрожала. На мгновение показалось, что артефакт понял про меня что-то лишнее. По спине пробежал неприятный холодок. Стол полыхнул красным.

— Кхм, — сказал секретарь.

Очень плохое «кхм».

Так врачи говорят перед фразой «присядьте, пожалуйста», или следователи перед предъявлением ордера. Ага, и священники так кашляют, когда уже поздно молиться.

Я приготовился.

Стол мигнул желтым. Потом синим. Опять красным. И вдруг радостно засиял всеми цветами радуги.

На груди поверх парадного мундира проступила толстая синяя полоса. Рядом со всеми прочими знаками отличия.

— Личность удостоверена. Полномочия куратора подтверждены. Группа принята к регистрации.

Серебряная вуаль сделала свое дело, внутри отпустило.

— Далее называю фамилию, — прогнусавил секретарь, — Студент подходит незамедлительно. Обе ладони держать на столе до сигнала. Сопровождение указывать сразу. Прошу процедуру не задерживать.

Секретарь поправил очки.

— Карпов. Готовится Черепанова.

Сима робко подошел к столу.

— Федор Филимонович…

— Руки клади.

— А вдруг больно?

— Самуил, если оторвет — академия выдаст новые.

Сима побледнел. Секретарь посмотрел на меня поверх очков.

— Не выдаст. Не положено. В случае утраты конечностей студент снимается с обучения.

Сима побледнел еще сильнее.

Я укоризненно посмотрел на секретаря.

— Ну зачем вы так? Ребенок же.

— Сопровождение? — спросил секретарь не дрогнув.

— Один слуга. Гаврила Мышкин.

Стол замигал. Сима зажмурился. Через три минуты на груди у него появилась голубая метка.

— Регистрация завершена. Черепанова…

Просто, надежно и настолько медленно, что через десять минут от духоты, мух и детских голосов хотелось кого-нибудь придушить.

Княжна Арина стояла чуть поодаль в окружении своей свиты, двух мамок, трех слуг и женщины, чья единственная обязанность, состояла в том, чтобы держать кружевной зонтик. Примерно на третьем студенте княжна не выдержала.

— Федор Филимонович.

Я сделал вид, что не слышу.

— Федор Филимонович!

— Да, Арина Леонтьевна.

Княжна нахмурилась.

— А где жирный?

Эх, Арина. Видит Вечный ученик — я давал тебе шанс исправиться.

— Арина Леонтьевна, — произнес я мягко. — Не забывайте, что вы не просто молодая леди. Вы светлая княжна. Представительница одного из важнейших родов Империи. Поэтому слово «жирный» в ваших устах совершенно неуместно.

Арина притворно кивнула.

— Оно оскорбляет не только вашего соратника, — добавил я басом, — Но и всех представителей земляной магии. Включая меня.

У секретаря дернулся уголок рта.

— Я просто переживаю, — заявила княжна с ангельской улыбкой, — что один из моих соратников может отстать.

Свита дружно хихикнула.

— Какая трогательная забота, — продолжил я, — Борис остался на перроне. Мы проходили мимо кафетерия. Видимо, решил перекусить. Дальняя дорога, стресс, молодой растущий организм.

Хихиканье усилилось.

— Кстати, — добавил я, — раз уж вы так обеспокоены судьбой товарища, сходите и лично его поторопите.

Арина моргнула.

— Что?

— Сходите за Борисом.

— Я?

— Вы.

— Я княжна! Я не девочка на побегушках!

— В данный момент вы представитель Московской Полимагической академии и обязаны выполнять распоряжения куратора.

Зонтик над ее головой слегка качнулся.

— Можете передать Борису, что у него ровно минута, чтобы явиться на регистрацию.

Я достал часы. Массивные, на серебряной цепочке. Щелкнул крышку.

— Отсюда до кафетерия метров сто. Даже мне интересно, способен ли Скотинин преодолеть это расстояние за минуту.

Княжна замерла. Я отчетливо увидел тот прекрасный момент, когда возмущение в глазах сменяется живым научным интересом.

Вот. Правильная мотивация — великое дело.

— Хорошо, — произнесла она. — Я схожу.

Какая замечательная девочка.

— Продолжаем, — сказал секретарь.

— Разумеется.

—Зайцев, готовится Щукина.

— Тараканова.

Юля чинно положила руки.

— Сопровождение.

— Горничная и диетолог.

— Тараканов, готовится Елисеева.

Паша возник неизвестно откуда.

— Обе руки.

— Я знаю.

— Тогда зачем одну положил?

— Вторая занята.

Он продемонстрировал пирожок.

— Доешь, — посоветовал я.

— Не задерживать! — рявкнул секретарь.

Паша с тяжелым вздохом убрал пирожок в карман.

Стол загудел и покрылся оранжевыми пятнами. На груди у Паши появилась голубая метка, но не обычная, а перечеркнутая черным крестом.

Секретарь привстал и раззявил рот. Очки сползли на кончик носа.

— Последователь Темного пути. Очень неожиданно. Павел, у вас есть личная охрана?

Павлик округлил глаза и завертел головой. Остановился взглядом на мне, ища поддержки.

— Нет, только водитель. Иван. Ваня.

— Адептам Темного пути рекомендуется перемещаться только в сопровождении лицензированной охраны. Если у вас нет своих телохранителей, Храм обязан предоставить государственных. В случае отказа, вы обязаны подписать уведомление, что ознакомлены с последствиями.

— Мы не будем ничего подписывать, — сказал я, — Павлик будет рад, если о его безопасности позаботятся профессионалы.

— Елисеева, Тамара.

Несостоявшаяся супруга шагнула вперед. Фамилия девичья, развод окончательный. Даже немного жаль.

…

— Берия, — произнес секретарь и оглядел толпу.

Вот и приехали. Я аккуратно поднес ладонь к виску.

— Егор живо подведи это лысое недоразумение.

— Повторяю — Берия, Готовится Девяткин.

Егор появился почти сразу, подталкивая Кристину вперед. Девица упиралась, намертво вцепившись в Чижика.

— Не пойду.

— Пойдешь.

— Не хочу.

— Кристина, — сказал я голосом Федора Филимоновича, — отцепитесь от молодого человека и положите обе ладони на стол.

Она подозрительно посмотрела на меня.

— А он никуда не уйдет?

— К сожалению, нет.

Кристина нехотя подошла, осмотрела стол, потрогала носком ножку. Задрала юбку и занесла колено.

Стол вспыхнул. Секретарь нахмурился. Потом поправил очки.

— Нет, с ногами на него залазить не надо.

Раз. Два. Три.

На груди серого платья медленно проступила голубая полоска.

— Сопровождение?

Кристина ткнула пальцем через плечо.

— Во. Чижик.

Секретарь перевел взгляд.

— Имя, фамилия?

— Чижов Евгений.

— Статус сопровождающего?

Кристина задумалась. Чижик тоже задумался. Получалось у обоих одинаково плохо.

— Этот… — наконец выдала она. — Массажист.

Перо заскрипело.

Я отвернулся, лицо Федора Филимоновича не должно сейчас улыбаться.

— Граф Власов, готовится Барон Скотинин.

— Скотинин будет через минуту, — сообщил я. — Отлучился в уборную.

— Процедуру задерживать недопустимо.

— Сейчас приведу лично.

…

До уборной я дошел чинно, внутрь влетел уже быстрее. Свободная кабинка нашлась одна. Узкая. С моими габаритами пришлось входить боком.

Закрыл дверь. Снял мундир, чуть не застряв локтем между стеной и бачком.

Переключил милость, снимая оба образа.

Мир качнулся. Тело потяжелело иначе, лицо стянуло, чужая борода исчезла. Тело уменьшилось в нужных местах и увеличилось в ненужных. Стало чуть легче дышать.

Операция «подогнать Скотинина» заняла минут семь, исключительно из-за архитектурных особенностей уборной.

Разумеется, самое интересное я пропустил. Толпа у нашей стойки стала раза в три плотнее. Люди с соседних регистраций тоже начали поворачиваться. Есть у человека замечательное качество — свои проблемы не важны, если рядом у кого-то проблемы смешнее.

Картина открылась прекрасная. У нашей стойки был скандал.

За спиной Митрофана стояла Кристина и корчила рожи. Довольная. С выбитым передним зубом. С сияющей голубой меткой официально зарегистрированной студентки Храма Нерадивого.

Она увидела меня и радостно помахала рукой.

Перед стойкой застыла Арина. На ее лицо было больно смотреть.

— Как вы могли зарегистрировать ЭТО?!

Кристина перестала махать.

— Чево «это»?

— Это чучело!

— Я те дам чучело! Сама чучело!

Егор мгновенно поймал Кристину за плечи. Митрофан поймал Егора. Чижик зачем-то поймал Игоря, который аккуратно пятился в сторону.

Секретарь сохранял удивительное спокойствие. Наверное, при приеме на работу здесь отдельно проверяли способность наблюдать за катастрофой и не проявлять человеческих эмоций.

— Леди, регистрация студентки Берии проведена в полном соответствии с протоколом.

— Я Берия!

— Очень рад.

— Княжна Арина Леонтьевна Берия!

— Поздравляю.

— Вы знаете, кто мой отец?!

Я закашлялся. Некрасиво смеяться над чужим горем.

— Это место предназначалось мне!

— В ведомости указано: «Княжна Берия». Без имени.

— Потому что это очевидно!

Секретарь посмотрел на Кристину. на Арину.

Кристина дернулась.

— Я щас ей…

— Тихо, — прошипел Егор.

Арина развернулась к свите. Свита немедленно сделала лица людей, которые полностью поддерживают госпожу, но предпочитают делать это метров с пяти.

— Позовите старшего!

Секретарь вздохнул, нажал пальцем на край столешницы. Через полминуты появился распорядитель. Высокий мужчина в белом мундире. Лицо человека, который давно осознал, что человечество несовершенно, и с этим смирился.

— Что произошло?

— Эти люди украли мое место!

— Кто именно?

Арина резко ткнула пальцем в Кристину.

— Она!

Распорядитель посмотрел, моргнул. Перевел взгляд за спину.

— Они родственницы?

— Нет!

— Да, — одновременно пискнул кто-то из слуг.

Княжна медленно повернула голову.

— То есть… формально.

— Насколько близкие?

Тишина.

Кристина гордо выпятила грудь. В отличие от сестры ей было что выпячивать.

— Сестры мы.

Арина издала звук, который обычно издает чайник за секунду до того, как срывает крышку. Распорядитель развел руками.

— Тогда я совершенно не понимаю предмета спора. В ведомости указана фамилия. Студентка Берия прибыла. Прошла проверку личности и статуса, после чего была зарегистрирована.

— Но это должна была быть я!

— Возможно.

— Что значит «возможно»?!

— Именно это и значит. У меня отсутствуют сведения, чтобы утверждать обратное.

— Отмените регистрацию.

— Невозможно, — ответил секретарь.

— А добавить еще одного студента?

— Нет.

— Заменить?

— После завершения идентификации — нет. Леди, произошла досадная ошибка со стороны направляющего учебного заведения. Где ваш куратор? Возьмите письменное объяснение – по какой причине на платформе оказалось несколько лиц с одной фамилией.

Вот она. Бюрократическая бездна. Здесь человека не посылают к черту, ему просто объясняют, что черт находится в другом ведомстве, и принимает по вторникам.

— Где Федор Филимонович?! — взревела Арина.

Я тихонько попятился.

— Его здесь нет!

— В таком случае мы отправим официальный запрос в Московскую Полимагическую академию. После получения ответа вопрос будет рассмотрен в установленном порядке.

— Когда?!

— Обычно переписка занимает от трех до восьми месяцев.

Я не выдержал, хрюкнул. Арина услышала, и наши взгляды встретились.

— Ты.

— Я.

— Скотина, где Федор Филимонович?!

— Откуда мне знать?

— Он послал меня за тобой, тебя не было в кафе!

— Значит, разминулись.

— Я проверила весь перрон!

— Кажется, сильно разминулись.

Арина сузила глаза. Умная девочка. Не настолько, чтобы понять, что произошло, но достаточно, чтобы почувствовать запах подложенной свиньи.

— Это ты устроил.

— Что именно?

— Всё!

Я развел руки в стороны.

— Слишком широкий объем обвинения. Нужна конкретика. Я только что подошел.

— Она зарегистрировалась вместо меня!

Я посмотрел на Кристину. Та сияла, ковыряя пальцем дырку между зубами. Сочувственно покивал и развел руками.

— Действительно неприятно, но, к сожалению, сделать ничего нельзя.

Арина задохнулась.

— Княжна Берия — одна штука, — добавил я, — Нельзя принять вторую, чтобы не нарушать отчетности.

— Ты издеваешься?!

— Ни в коем случае. Отчетность — дело серьезное.

Кристина засмеялась.

— А ТЫ ЗАТКНИСЬ, ДУРА ЛЫСАЯ!

— Чево ты сказала?!

— Кристина! — рявкнул я. Если бы тут был Федор Филимонович, он бы сказал — ты теперь студентка Храма, веди себя соответственно.

— А как?

Хороший вопрос. Я посмотрел на распорядителя. Тот подумал.

— Желательно воздержаться от совершения тяжких уголовных преступлений в первые сутки. Или хотя бы не оставлять свидетелей. Или иметь возможность заплатить им за молчание.

— Слышала? Деньги есть?

Кристина похлопала себя по бокам, помахала подолом и серьезно кивнула.

— До завтра потерплю.

— Арина Леонтьевна, — продолжил я, — вы же светлая княжна. Неужели позволите маленькой бюрократической ошибке вывести себя из равновесия?

Она очень медленно повернулась ко мне.

— Скотинин. К тебе будет отдельный разговор. — Мой отец этого так не оставит!

— Крым не относится ни к одной общности Палмы, — неожиданно жестко перебил секретарь. — Храм Нерадивого не подчиняется Империи и находится под прямым управлением Совета Пилигримов. Титул вашего отца здесь не дает вам административных полномочий.

Одновременно выдвинулась Юля и заслонила меня от угрозы.

Мило.

— Да он камня на камне…

В зале стало тихо. Секретарь медленно снял очки.

— Прошу закончить фразу, леди. Мне кажется, или я услышал угрозу разрушения Храма?

Свита за ее спиной разом стала еще дальше. Княжна осеклась, все-таки дура не полная. Распорядитель сделал кому-то знак. Почти мгновенно рядом появились четверо охранников.

— Леди, вам придется вернуться на перрон. Ближайший состав на материк отправляется через два часа. До этого времени можете находиться в гостевой зоне.

— Я не поеду!

— Как пожелаете. После полуночи нахождение незарегистрированных лиц на территории станции запрещено.

— И что вы сделаете?

Распорядитель улыбнулся очень вежливо.

— Этого не проверяли уже несколько лет, и вам не советую.

Арина Леонтьевна удалилась красиво, гордо, с прямой спиной. В сопровождении четырех охранников, трех слуг, двух мамок и женщины с зонтиком. Поток выражений, которые светлым княжнам определенно не полагалось знать — не прекращался. Последнее относилось преимущественно ко мне.

— Ненавижу вас всех.

…

— Скотинин, руки на стол — продолжил секретарь.

— Сопровождение.

— Дядька, Егор Савушкин.

— Зарегистрирован.

Голубая нашивка мягко появилась рядом с отметкой птоманта.

Вот и всё. Барон Борис Скотинин официально прибыл в Храм Нерадивого.

…

Минут через тридцать все закончилось. Мои подопечные получили голубые полосы. Багаж проверили, сопровождающих пересчитали.

Чижика почему-то обыскали дважды. Видимо, опытные люди.

Секретарь погасил стол и вопросительно посмотрел на распорядителя.

— Не понимаю, где куратор группы?

— Котеночкин зарегистрировал группу? Полномочия подтвердил?

— Да, формальности соблюдены.

— Платформу покидал?

— Сигнала не было.

— Отправляйте студентов по разнарядке. Если найдете тело — не забудьте правильно оформить покойника.

Нашу группу отделили от остальных и повели к дальней стене зала.

— А дальше куда? — спросил Паша.

— Может, обратно? — с надеждой предположил Игорь.

— Не каркай, — буркнул я.

Секретарь приложил ладонь к небольшой черной пластине.

Что-то низко загудело, стена дрогнула. Целая секция шириной метров пять бесшумно ушла в сторону. Нас залило солнцем, ударило шумом. Звонками, ревом моторов. Музыкой.

Студенты впереди разом остановились. Кто-то ахнул, кто-то выругался. Даже меня слегка тряхнуло.

За стеной не было монастыря. Не было древних башен. Не было мрачных келий, храмовых куполов и пыльных улочек, по которым полагалось ходить мудрым старцам. Не было привычных грязных улиц, покрытых лошадиным навозом, копоти и извозчиков.

За стеной начинался город. Нет, не так. Город было в Москве. А здесь… начинался мегаполис. Широченная улица уходила вдаль между многоэтажными зданиями из стекла, белого камня и металла.

По идеально ровному черному покрытию в несколько рядов неслись мобили — низкие, блестящие, совершенно непохожие на столичные гробы на колесах. Над перекрестком сами переключались цветные сигналы. По центру улицы скользили длинные серебристые вагоны без лошадей и без видимого двигателя.

На фасадах двигались огромные изображения. Над крышами кружили какие-то машины. Вдалеке поднимались башни этажей в тридцать. А между ними, в голубом просвете, наконец показалось море.

Я застыл. Последний раз нечто подобное видел в другой жизни.

Все замолчали, даже столичные хлыщи. Кристина перестала дергаться и ковырять в носу.

Рядом тихо произнес Игорь:

— Это… Храм?

Секретарь обернулся.

— Добро пожаловать в Храм Нерадивого.

Чижик вытянул шею.

— Боря…

— М-м?

— А тут бордель есть?

Милость 2

Огромное движущееся изображение на ближайшем фасаде сменилось.

Сначала появилась улыбающаяся девушка. Потом молодой человек. Потом они одновременно рассыпались на тысячи светящихся точек, уступив место строгой надписи:

МИР — ЭТО НЕ СТЕНЫ. МИР — ЭТО СВЯЗИ!

Надпись продержалась несколько секунд.

РАЗОРВИТЕ ТРИ ПРАВИЛЬНЫЕ — ОСТАЛЬНОЕ РУХНЕТ САМО!

ХРАМ НЕРАДИВОГО ПРИВЕТСТВУЕТ НОВЫХ СТУДЕНТОВ!

Ниже побежала строка:

Вводные курсы начинаются завтра. Прикладной шпионаж. Легендирование. Социальная инженерия. Экономика управляемого дефицита. Компрометация власти. Основы безмагической диверсии.

Я перечитал. Потом еще раз.

— Боря, — осторожно шевельнулся Свин в голове.

— Молчи.

— Я только хотел сказать, что это очень похоже на…

— Я сам вижу.

Позади нас загудело.

Секция стены медленно пошла обратно. Перрон, состав, золотые мундиры оберов — всё сузилось в серой щели, и стена сомкнулась.

— Хватит глазеть по сторонам и изображать деревенщин, — потребовал Власов. — Мы цвет столичной аристократии.

— Кто? — переспросил Чижик.

— Не ты.

Над головой совершенно бесшумно проплыла серебристая машина размером с карету. Ни крыльев, ни винтов. Она отразилась в стеклянном фасаде, скользнула между башнями и исчезла за крышами. Кристина проводила ее открытым ртом и врезалась лбом в фонарный столб.

Я еще раз оглядел улицу. Получалось плохо.

Неподалеку стояла небольшая стеклянная будка. По форме — обычная остановка. На прозрачной стене горели цветные линии с цифрами, мигали кружки.

— Если Федор Филимонович объяснил правильно, нам сюда, — сказал я.

— Мы туда все не поместимся, — заявил Власов.

После утраты одной княжны вся свита мигом собралась вокруг второй. Рыжикова от такого внимания сначала вспыхивала, как маков цвет, но быстро освоилась и теперь держала подбородок так, будто город построили исключительно ради ее приезда.

— Сейчас подойдет большой сарай с цифрой семнадцать и всех заберет.

Власов подозрительно прищурился.

— Откуда знаешь, Скотина?

— Схему прочитал.

— А почему мы должны ехать без куратора? Где Котеночкин?

— По делам отлучился. Я назначен старшим.…

Через пару минут к остановке подкатил трехрогий троллейбус. Двери открылись сами.

— Проезд для студентов Храма бесплатный, — объявило Око. — Сопровождающие оплачивают проезд самостоятельно.

Чижик замер на ступеньке.

— А массажисты считаются сопровождением?

Око повернулось к нему.

— Для получения ответа необходимо уточнить характер оказываемых услуг.

Троллейбус тронулся. Половина столичной аристократии дружно попадала друг на друга. Я остался стоять, потому что заранее взялся за поручень. Вот такой я коварный и мстительный.

Поездка заняла двадцать минут. За это окончательно оформилась мысль — Крымский Храм не был ни храмом, ни академией, ни даже закрытым городом.

Он был моделью мира.

Кварталы менялись один за другим. Белые здания из стекла уступали место тесным каменным улицам. Дальше потянулись фабричные трубы, склады, железнодорожные ветки. За ними — богатые особняки, банк с колоннами, казармы и площадь перед дворцом.

Возле перекрестка две группы студентов дрались за типографию. Не кулаками — объявлениями. Одни заклеивали стены листками о банкротстве городского банка. Другие срывали их и развешивали портреты какого-то человека с подписью: «Он украл ваши вклады».

На соседней площади пожилой преподаватель ходил между спорящими толпами и время от времени поднимал таблички:

Армия задержала жалование на два месяца.

В столице исчезло зерно.

Наследник престола тайно сменил веру.

После каждой таблички толпы перестраивались, меняли лозунги.

— Похоже на практику, — заметил я.

— А кого они практикуют? — спросила Юля.

— Выбирать, кто виноват.

На следующем перекрестке стояла модель военного обоза. Вокруг суетились студенты с совершенно невинными лицами.

Идея понятна. Не ломать обоз, не убивать солдат и не взрывать мост. Сделать так, чтобы мост был цел, враг находился рядом, приказ был отдан — а армия все равно осталась на месте.

— Следующая остановка — Торговая дуга, — сообщило Око. — Дворец покупок, модные галереи, ювелирный пассаж, рестораны двенадцати миров.

Княжеская свита оживилась.

— Мы сойдем здесь, — объявил Власов.

— Не советую.

— И че ты нам сделаешь? Алефтина Рудольфовна желает осмотреть город.

Рыжикова ничего такого явно не желала, но отступать перед собственной свитой было поздно. Двери открылись.

— Боря, — укоризненно произнес Свин. — Куратор не должен так радоваться естественному отбору.

Око над дверью повернулось ко мне.

— Студент Скотинин. Утрата части группы отмечена.

— Это добровольное разделение. Мы точно знаем, где они вышли и по какой причине.

— Поправка принята. Часть группы оставлена для наблюдения.

До общежития я старался больше ни с кем не разговаривать.

Следующим пунктом программы стал обед. Не потому, что так было указано в расписании, а потому, что Паша уже десять минут демонстративно умирал от голода и начал поглядывать на Чижика как на блюдо сомнительное, но съедобное.

Столовая занимала первый этаж целого корпуса. Стекло, металл, длинные ряды столов. Ни поваров, ни официантов. У дальней стены светились изображения блюд, а над линией прилавков стояло очередное Око на высоком постаменте.

— Выберите рацион, — предложило оно. — Стоимость будет списана с личного счета.

Паша насторожился.

— А сколько можно?

— Согласно вашему текущему статусу — без ограничений. Питание входит в стоимость обучения.

Лицо Паши просветлело. В нем появилось выражение человека, который наконец встретил достойного противника.

На восьмом подносе я начал подозревать, что Храм допустил ошибку в экономической модели.

— Павел, ты уверен?

Око повернулось к толстяку.

— Студент Тараканов. За обнаружение уязвимости в формулировке «без ограничений» начислено три балла по ресурсному мышлению. За бессмысленное потребление сверх физиологической нормы снят один балл.

Паша медленно отодвинул девятый поднос и рыгнул.

Чижик тем временем обнаружил автомат с напитками и выяснил, что один стакан можно наполнить пятью разными жидкостями. Кристина смешала все пять, отпила и побагровела.

— Новый рецепт зарегистрирован, — тут же оживилось Око. — Предварительное название — «Кишечная диверсия». Автору начислен один балл по импровизированной алхимии. Для подтверждения результата требуется доброволец.

Чижик отступил на шаг.

— Храму нужны герои, — сказала Кристина и протянула ему стакан.

…

Общежитие оказалось высоткой этажей в двадцать. Внутри — просторный холл, стойки, почтовые ящики, доски объявлений и лифты. На стенах висели правила проживания. Их было столько, что любое нарушение становилось вопросом времени.

В лифте тоже стояло Око.

Чижик посмотрел на него. Оно тоже посмотрело на Чижика.

— Даже не думай, — предупредил я.

— Я ничего не делаю.

— Кнопки не трогай.

Разместили нас в парных блоках. Комната студента и маленькая смежная для прислуги. Тем, кому слуга по статусу не полагался, выдавали одинарные.

Убедившись, что группа официально заселена, я заперся в комнате. Вытащил тяжелый мундир Федора Филимоновича, встал перед зеркалом и активировал Серебряную вуаль.

Лицо поплыло. Подбородок потяжелел. Борода вылезла с такой скоростью, что любой парикмахер застрелился бы от профессиональной зависти. Плечи сузились, живот уверенно двинулся вперед и вбок.

Через минуту из зеркала на меня смотрела наглая физиономия ректора.

— Красавец, — сказал я отражению.

Федор Филимонович зыркнул так, будто собирался отчислить меня за эту фразу.

Милость ожила. Сообщения посыпались одно за другим.

Регистрация временного представителя завершена.

Место проживания подтверждено.

Получены учебные документы.

Получена карта территории.

Состав группы: неполный.

Назначено собеседование с проректором по внешним образовательным программам. Сегодня, 16:30.

До собеседования оставалось двадцать две минуты.

Я вышел в коридор. Громко, тяжело, с достоинством. Федор Филимонович не ходит, он неотвратимо приближается.

Первая дверь распахнулась, наружу высунулась голова Игоря Девяткина.

— Федор Филимонович! Мы вас потеряли!

— Девяткин, — перебил я, заглянув ему через плечо. — Как ты успел загадить номер за семь минут после заселения?

— Полина!

Дверь приоткрылась.

— Да, Федор Филимонович?

— Поменяйся комнатой с Борисом.

— Зачем?

— У него смежная с кухней, ему вредно, а тебе пригодится для кулинарной практики.

Дверь медленно закрылась.

В соседнем номере обнаружились Кристина и Чижик. Сидели на кровати, к счастью, одетые. Рвали простыню на полосы.

— Кристина, у тебя известная фамилия и молодой мужчина в качестве личного слуги.

— Это же Чижик.

Чижик важно кивнул.

— Чижик — это я.

— У Чижика не вполне кристальная репутация. Подумай, не нанесет ли такое соседство ущерб фамильной чести. Могут пойти пересуды.

Я вышел. Некоторые педагогические задачи должны решаться естественным путем.

— Федор Филимонович!

Юля догнала меня у лифта, схватила за рукав и потащила к окну.

— Можно вас на пару слов лично?

Она посмотрела мне в лицо, прищурилась, потом расплылась в улыбке.

— Боря, как ты замаскировался славно!

Я даже не удивился.

— Как узнала?

Юля задумалась.

— По тому, как ты на всех смотришь. Неужели я своего Борюсика и не узнаю.

— Вообще это как-бы секрет, — прошептал я.

— Настоящий Федор Филимонович где? — также шепотом спросила она.

— Уехал по делам.

Юля прищурилась еще сильнее.

— Ты его зарезал?

— Что?!

— Я не осуждаю. Надо — значит надо. Митрофан труп спрятал?

— Юля…

— А-а. Все поняла. Могила.

Лифт открылся. Внутри стояло Око. Оно повернулось к Юле, потом ко мне. Потом обратно.

— Межличностная дистанция преподавателя со студенткой ниже рекомендованной. Студентка Тараканова — плюс пять баллов по первичной адаптации. Куратор Котеночкин — минус два балла репутационной устойчивости.

Мы с Юлей одновременно отступили друг от друга.

— Чего? — спросила она.

— Информационное уведомление, — ответило Око.

Двери начали закрываться.

— Найди остальных, — сказал я. — Тех, кто вышел у Торговой дуги. К моему возвращению все должны быть в общежитии.

…

Административный корпус располагался в центре города. Белый камень, стекло, металл, фонтаны. На входе меня просканировали. Потом еще раз. На третьем посту спросили фамилию. На четвертом уже знали, кто я, куда иду и насколько опоздал.

На две минуты. Неприятно эффективные люди.

Кабинет проректора находился на двенадцатом этаже. Из окна открывался такой вид на море, что ради него я бы тоже согласился быть проректором.

Сам проректор оказался человеком лет пятидесяти. Сухой, седой, без единой лишней детали — ни в одежде, ни в движениях, ни в лице. Такие люди не повышают голос.

— Федор Филимонович Котеночкин?

— К вашим услугам.

— Герман Карлович Рутковский. Проректор по внешним программам.

Рукопожатие. Взгляд внимательный, цепкий.

— Присаживайтесь.

Я опустился в кресло, которое жалобно скрипнуло.

На стол легла тонкая папка.

— Московская Полимагическая академия. Две группы по семь студентов. Обмен сроком на шесть месяцев. Все верно?

— Экспериментальная программа, — ответил я. — Академия просила учитывать обе группы отдельно от общего набора.

— Вам отказано. В Храме нет особых условий для столичных студентов. Происхождение, титулы и политический вес семьи здесь не дают преимуществ.

— А деньги?

— Дают. Но только пока ваши студенты могут их удержать.

Я уважительно кивнул.

— Ваши подопечные включаются в общий рейтинг, — продолжил проректор. — Академическая подготовка, полевая практика, индивидуальные задания, групповая работа, межгрупповое противодействие. Сохранение легенды, причиненный эффект и цена результата.

Он развернул ко мне лист.

Я начал читать. Потом перечитал заголовки.

— Герман Карлович.

— Да?

— Это точно учебное заведение?

— Безусловно.

Я ткнул пальцем в первую строку.

— «Основы промышленной диверсионной деятельности».

— Первый модуль.

— «Экономическая топология государства».

— Поиск узлов, от которых зависит устойчивость хозяйства.

— «Управляемый дефицит».

— Хлеб, топливо, деньги, лекарства, сведения. Студент учится создавать недостаток не там, где товара мало, а там, где страх перед недостатком запускает цепную реакцию.

— «Бюрократическая остановка».

— Как обездвижить учреждение, не нарушив ни одного его правила.

— «Расслоение военного управления».

— Как сделать так, чтобы приказ был отдан, получен, правильно понят — и все равно не исполнен.

Я поднял глаза. Рутковский не шутил.

— «Компрометация символов власти»?

— Человек может пережить дурного монарха. Государство не переживет убеждения, что всякая власть постыдна, всякий закон продажен, а всякая общая цель — обман.

— «Провокация»?

— Практическая.

— «Соблазнение»?

— На выбор со второго модуля. Большинство берет.

— Почему?

— Полезное практическое применение.

— «Создание ложной доказательной базы»?

— Только теория на первом курсе.

— Слава Вечному ученику.

— Нет такого предмета.

Я откинулся на спинку. Кресло снова заскрипело.

Проректор коснулся черной пластины на столе.

Над нами развернулась прозрачная карта. Не географическая. Сеть из тысяч светящихся точек: города, склады, дороги, банки, дворцы, казармы, типографии. Между ними тянулись нити. Одни были толстыми, другие едва заметными.

— Любой мир держится на связях, — сказал проректор. — Монета имеет цену, пока люди верят казначейству и банкам. Приказ имеет силу, пока провинция признает столицу. Армия существует, пока ее кормят, снабжают и убеждают, что командиры не пошлют на убой. Завод работает, пока сырье приходит вовремя, рабочие выходят в смену, а счетоводы принимают одни и те же цифры за правду.

Он коснулся трех точек.

Одна нить погасла. За ней вторая. Потом сразу десяток. По карте прокатилась темная волна. Замерли фабрики, потускнели склады, военные части отрезало от столицы. Через несколько секунд сияющая сеть превратилась в груду отдельных огоньков.

— Обычный диверсант взрывает мост, — продолжил Рутковский. — Хороший добивается, чтобы мост никто не ремонтировал. Очень хороший — чтобы обе стороны обвинили друг друга в том, что мост никогда не был построен. Наш выпускник должен найти несколько связей, разрушение которых заставит систему уничтожать себя самостоятельно.

Я посмотрел на погасшую карту.

— Как быстро?

— Зависит от задачи. Экономический паралич — от трех суток. Потеря управляемости — от одной недели. Распад военного командования — иногда несколько часов, если противник заранее подготовил собственные слабости.

— А если не подготовил?

— Все готовят, Федор Филимонович. Жадностью. Страхом. Честолюбием. Невежеством. Мы лишь учим находить подходящее.

…

За окном сияло море. По набережной гуляли люди, смеялись, ели мороженое. Где-то внизу звякнул троллейбус.

Рутковский открыл папку на другой странице. Десятки кругов, соединенных тонкими линиями. Покосился на что-то над моей головой.

— У вас достаточный уровень доступа, чтобы понимать — Храм создавался для работы за Пределом. В мирах, куда нельзя провести армию. Иногда проход способен пропустить лишь одного человека. Иногда он существует несколько минут и больше не открывается. Иногда по ту сторону не действует наша магия, милость становятся бесполезной, а местные законы природы запрещают половину привычных умений.

— И вы забрасываете туда студентов?

— Выпускников. Студенты развлекаются на материке. Сначала открывается малый проход. Туда можно отправить небольшую подготовленную группу. Они не победят армии. Они сделает так, что армии перестанут доверять друг другу. Лишат фабрики сырья и кредита. Убедят провинции, что столица больше не имеет права приказывать. Когда откроются большие порталы — по ту сторону не должно остаться экономики, способной вести войну, власти, способной собрать страну, и командования, способного организовать сопротивление.

Я вспомнил собственный мир. Биржи. Банки. Электростанции. Железные дороги. Сети связи. Миллионы людей, уверенных, что утром в кране будет вода, а карточка останется деньгами. Сколько связей потребуется разорвать там? Три, как обещала надпись? Или одной будет достаточно?

— А город? — спросил я. — Светофоры, высотки, транспорт. Вы это принесли из других миров?

Рутковский слегка улыбнулся.

— Каждый учебный сектор воспроизводит устройство одной из известных цивилизаций. Не облик — принципы. Здесь есть миры магические, безмагические, промышленные, родовые, торговые, теократические. Студент обязан уметь действовать в любом. Поэтому отдельные дисциплины посвящены культурной мимикрии, чужим языкам, технике без милости, быту без слуг выживанию без права пользоваться собственным именем.

Вот, как раз перед вашим приходом оценивал курсовые работы.

— «Нулевой ресурс» — вас выбрасывают в незнакомом городе без денег и документов. Через сутки вы должны иметь ночлег и источник дохода. Через неделю — доступ к первой закрытой системе.

«Чужая обыденность» — студент учится есть, одеваться, молчать, ругаться и бояться именно так, как местные.

«Дисциплина отказа» — полный запрет магии и демонстрации умений.

«Обратная инженерия» — понять назначение незнакомого устройства, не разобрав его и не выдав своего невежества.

«Посмертная легенда» — подготовить доказательства того, что человек, которым вы притворялись, жил задолго до вашего появления и продолжил жить после вашего ухода.

— Последнее возможно?

— Высший балл получают редко.

— Боря, спроси про моральную сторону, — пискнул Свин.

— А моральная сторона?

— Тоже преподается.

— Удивлен, — не удержался я.

— Агент, который не понимает цены своих действий, опасен для задания. Мы не учим бессмысленной жестокости. Массовая резня — признак плохой подготовки. Она объединяет население, создает героев и упрощает поиск виновных. Лучший обвал выглядит внутренним. Естественным. Неизбежным. Люди должны обвинять собственное правительство, соседей, цены, погоду — кого угодно, кроме заброшенного извне.

— И гордиться тем, что разрушили себя сами?

— В идеале — считать разрушение победой.

Несколько секунд мы молчали.

— Теперь понимаете, почему Храм назван именем Нерадивого? — спросил проректор.

— Потому что его основатель плохо учился?

— Потому что великие державы редко губит великий враг. Их губят десятки людей, каждый из которых не сделал самой малости. Не проверил подпись, не отправил обоз, не сменил пароль, не признал ошибку или не доложил правду. Основатель говорил — не пытайся стать сильнее мира. Стань его нерадивостью.

На прозрачной карте вспыхнула одна-единственная точка. Маленькая, почти незаметная.

— У нас нет обычного расписания, — продолжил Рутковский. — В первом модуле студенты изучают систему. Во втором внедряются в нее. В третьем получают цель. Одни группы защищают город, другие подрывают. Союзы разрешены. Предательство союзов тоже. Преподаватели создают кризисы, студенты учатся их усиливать, скрывать или перенаправлять. Оценивается не громкость разрушений, а отношение результата к затраченным средствам.

— Насколько далеко разрешено заходить?

— В пределах задания и учебных кварталов. Необратимый вред запрещен. Убийство статиста считается провалом.

— А шантаж?

— На первом курсе — без угрозы жизни.

— Подкуп?

— За собственные средства.

— Подделка документов?

— Если документ распознали — репутационный штраф. Если не распознали — это уже не подделка, а часть действующей реальности.

— Физическое воздействие?

— Другая дисциплина. И другая кафедра.

— Промышленная диверсия?

— Только на объектах, которые группа способна восстановить. Ломать учатся быстро. Восстанавливать — обязательно. Иначе студент не поймет, что именно сломал.

…

— Что требуется от московских групп?

— Через три месяца хотя бы одна должна находиться не ниже средней трети общего рейтинга. К концу обмена — не ниже середины. Тогда студенты получат храмовую аттестацию.

— А если нет?

Проректор посмотрел печально.

— В Москву полетит официальный отчет о полной непригодности программы, каждого участника и куратора.

— Жестоко, но справедливо, — выдал я.

— Завтра утром вводный сбор, — сказал Рутковский. — После него студенты пройдут тестирование, получат храмовых наставников и доступ к первым дисциплинам. Куратор обязан присутствовать лично.

Я поднялся. Кресло облегченно вздохнуло.

— Еще один вопрос. Правильно ли понимаю — приезжие никогда не поднимаются выше средней трети?

Рутковский впервые улыбнулся широко.

— Вы думаете, будто обучение начинается после вводного сбора. Рожденные в Крыму начинают учиться с детского сада.

Милость дрогнула. Прочитал сообщение Юли.

Рыжикова в общежитии, ругается за лучшие номера. Проблема с Власовым. Он должен денег трем ростовщикам, помолвлен с незнакомой женщиной и собирается баллотироваться в городскую управу.

Следом пришло второе:

Чижик ушел выручать Власова. Кристина пошла за Чижиком.

Я закрыл глаза. В голове деликатно кашлянул Свин.

— Боря, помнишь, я говорил, что куратору не положено радоваться естественному отбору?

— Помню.

— Хочешь объясню, почему?

…

— Спасибо, Герман Карлович. Уже ненавижу ваше гостеприимство.

— Это пройдет.

— Уверены?

Рутковский снова стал сухим и официальным.

— Разумеется. Ненависть — простое чувство. К концу первого модуля вы научитесь испытывать сразу несколько взаимоисключающих. Добро пожаловать в Храм Нерадивого.

Милость 3

До общежития я прошелся пешком, сделав крюк на набережную.

Поймал себя на мысли, что совершенно спокойно реагирую на запахи еды. В ресторане меня усадили у окна и предложили меню размером с том советской энциклопедии.

Внутренний Боря встрепенулся, но так, по привычке. Между инстинктами этого тела и разумом давно воздвигнута непреодолимая стена.

— Могу порекомендовать…

— Извините, я на диете.

— Диетические меню со страницы сто семь по триста восемьдесят четыре, — сообщил официант, — Но предлагаю особый салат «Морской бриз» и к нему дегустационный ужин, двенадцать блюд. Суммарный вес — пятьдесят граммов.

Начали с прозрачного шарика, внутри которого заключался борщ. Следом принесли пену из баранины, воздух с ароматом трюфеля и единственную икринку на плите черного хлеба. Могучая плита размеров с ноготь мизинца.

— Это четвертое? — уточнил я, хрустя капустным салатом.

— Пятое. Аромат дыма подавался перед икрой.

Десерт представлял собой каплю, которая лопнула на языке вкусом яблочной шарлотки. Хорошей. Особенно горько.

Солнце медленно опускалось в воду. На волны легла широкая медная полоса. По ней хотелось уйти — подальше от Храма, чужих планов и людей, за которых я зачем-то взялся отвечать.

— Устал? — спросил Свин.

— Нет. Восхищаюсь перспективами.

Вокруг гуляли люди. Девочка тянула отца к лотку с мороженым. Двое стариков спорили над доской сатранга. Женщина смеялась, придерживая шляпу. После часа у Рутковского даже обычная жизнь казалась подготовкой к преступлению.

Неприятно. Я ведь и раньше не отличался доверием к человечеству. Но когда в каждом прохожем видишь будущего диверсанта, пора хотя бы проверить собственную голову.

— Боря, ты сейчас делаешь то, чему он вас учит, — тихо сказал Свин.

— Что именно?

— Сам разрушаешь себе мир. Он поговорил с тобой, а ты уже никому не веришь.

— Может быть, — признал я.

Солнце коснулось горизонта. День заканчивался с оскорбительным спокойствием. Я успел привезти детей в школу диверсантов, присвоить лицо ректора и убедиться, что совершенно не понимаю, что делать дальше.

Потер лицо. Под пальцами зашуршала чужая борода.

За спиной зазвонил троллейбус. Уверенности не прибавилось. Но впервые за этот день мне захотелось не сбежать, а дожить до утра и разобраться.

Может, на правильном пути именно так себя и чувствуешь.

…

Перед сном решил отключить Пелену и немного побыть Борисом. Мысль оказалась не совсем удачной. Только из зеркала зыркнули противные поросячьи глаза, как ладонь дернулась. Иннокентий Кириллович оказался человеком последовательным. Если однажды решил испортить мне настроение — начал делать это системно.

— Борис. Почему не отвечает ладонь? Ты доиграешься. Арина возвращается на материк.

— Иннокентий Кириллович. Рад за Арину Леонтьевну. Дорога домой всегда полезна для переосмысления жизненных ценностей.

— Скотинин. Сначала ты украл нашу княжну. А потом каким-то чудом заменил другую.

— Удивительное совпадение.

— Арина выставлена за ворота как самозванка.

— Вынужден возразить. Никто ее самозванкой не называл.

— Ты унизил ее. Оскорбил фамилию. И подменил одну княжну другой.

Я засопел.

— С чего вы вообще взяли, что я имею к этому отношение? Я простой студент.

— У меня достаточно людей и денег, чтобы выяснить, что происходило на регистрации и собрать на тебя досье.

— Тогда вы наверняка выяснили, что документы оформлял ректор. Значит, Федор Филимонович что-то напутал в бумагах. Возраст и лишний вес никому не добавляют расторопности.

— После того, что я видел в поезде, я ни секунды не сомневаюсь, чьих это рук дело.

Я засопел еще громче, как чайник.

— Какая чудовищная предвзятость. Если бы я действительно умел подменять княжон одним движением руки, мы сейчас обсуждали тарифы.

— Ответь на один вопрос — зачем?

— А вам не кажется, что для обучения в Храме Кристина подходит лучше?

Молчание.

— Ты решил это за нашу семью? Ты кем себя возомнил? Стой, не вздумай бросать ладонь. Есть еще одно дело. Что за мутная история с обером?

Я промолчал.

— Провинциальный обер вдруг берется за дело, которое оказалось не по зубам лучшим столичным ищейкам?

— В провинции тоже умеют читать и иногда даже думать.

— У него на лице написано, что единственная извилина ниже пояса. Ты думаешь я ничего не знаю? Он из твоего родного города, у меня фото целый ворох, где вы вместе.

— Иннокентий Кириллович, если изучаете человека, делайте это качественно. Этот обер недавно в одиночку задержал того, кто не носит камни на ладонях.

— Я в курсе! Мне рассказать тебе, насколько это ненормально? Объясни, почему он полез именно в это дело? Вы заодно? Кто за тобой стоит?

Очень много вопросов, на какой бы ответить?

— Иннокентий Кириллович, вы сегодня решили обвинить меня во всех преступлениях Империи сразу или оставим что-нибудь на завтра?

— Я спрашиваю серьезно.

— А я серьезно предлагаю вам подумать о другом. Что будет, если этот провинциальный обер раскроет дело, которое не смогли раскрыть ваши лучшие ищейки?

…

Находиться в теле Бориса расхотелось, тем более ректору обещал отметиться в казино. Нет, в казино мы сегодня не пойдем. На сегодня приключений достаточно.

…

Новый день начался с противного механического голоса. Око выплыло на середину комнаты и велело немедленно открыть глаза.

— Федор Филимонович, подъем. До начала педагогического совета двадцать минут.

Я сделал вид, что проснулся. Более продвинутые тут наблюдатели, чем на материке. Тут и как будильник использовать можно, и как справочную. И не так они тут чужеродно смотрятся.

Ночь прошла хорошо. Если не считать Власова, которого пришлось снимать с предвыборной трибуны. Тамару нашли в ювелирном пассаже. Чижика легко обнаружили в управе оберов без штанов. Они у него при каждом кипише слетают. Кристину вытащили из казино с таким выигрышем, что владелец провожал лично и просил никогда не возвращаться. Еще Павлик стал местной звездой поэтического кафе со стихами про коровок.

Сел на кровати. Голова Федора Филимоновича отозвалась тяжелым гулом. Серебряная вуаль держалась исправно, но спать в чужом теле оказалось неудобно. Особенно если оно храпело независимо от твоего желания.

То же общежитие, где и студенты, только этажом выше. Комфорта побольше, почти президентский люкс. Две спальни, большая приемная, кабинет. Ванная размером с аэродром, гардеробная. Комнаты для слуг, где можно поселить всю группу. Антикварная мебель.

— Место проведения совета? — спросил я.

— Административный корпус. Зал двенадцать.

Через семнадцать минут я вошел в административный корпус. Через девятнадцать — нашел нужный этаж. Через пару минут понял, что зал номер двенадцать находится между залами номер сорок восемь и номером три. Очень разумная система. Сразу видно — будущих диверсантов готовят профессионалы.

Дверь открылась сама.

Педагогический совет Храма располагался амфитеатром. Три полукруга столов спускались к небольшой трибуне. За каждым столом сидел преподаватель, надуваясь от важности. Человек сорок — мужчины, женщины, старики, несколько совсем молодых. Одеты кто во что горазд — мундиры, строгие костюмы, длинные восточные халаты, кожаные куртки.

Один человек явился в пижаме и с полотенцем на голове. Наверное, профессор высшей категории. Таким можно все.

На дальней стене засветилась повестка:

Первое. Создание экспериментального факультета межакадемического обмена.

Второе. Представление декана факультета.

Третье. Утверждение учебной программы.

Четвертое. Допуск к закрытым учебным материалам.

Пятое. Финансирование.

Шестое. Прочее.

Последнее выглядело наиболее угрожающе. В нормальных учреждениях самые интересные вещи всегда прячутся в «прочем».

— Федор Филимонович.

Рутковский указал на свободное место в первом ряду. Несколько преподавателей повернули головы.

На столе перед моим креслом появилась табличка:

КОТЕНОЧКИН ФЕДОР ФИЛИМОНОВИЧ

ДЕКАН ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОГО ФАКУЛЬТЕТА МЕЖАКАДЕМИЧЕСКОГО ОБМЕНА

Справа сидела крупная женщина лет пятидесяти. Перед ней лежали молоток и блюдце с вареньем.

МАЛЬЦЕВА АГРАФЕНА ИЛЬИНИЧНА

ПРОМЫШЛЕННАЯ ДИВЕРСИЯ

Она оглядела меня, пододвинула блюдце и шепнула:

— Малиновое. Ешьте, пока эти стервецы не начали обсуждать бюджет.

Слева расположился худой мужчина с гладко зачесанными волосами. Серый костюм, серебристый галстук, тонкие пальцы. Перед ним не было ни бумаг, ни чашки, ни личных вещей. Только черная перчатка, аккуратно положенная рядом с табличкой.

ЛИСОВСКИЙ МАРК ГЕДЕОНОВИЧ

КАФЕДРА КОНТРЛЕГЕНДИРОВАНИЯ

Лисовский повернулся ко мне. Задержал взгляд на лице. На руках. На бороде. Улыбнулся хищно.

— Мы прежде встречались, Федор Филимонович?

— После определенного возраста такой вопрос лучше задавать конкретнее, — ответил я.

— Значит, не помните.

— Значит, не считаю каждую встречу одинаково важной.

Улыбка не исчезла. Любопытно.

— Боря, — пробормотал Свин, — он тебе не понравился.

— Откуда такие поразительные выводы?

— Ты правую руку под стол убрал.

Я вернул руку на стол.

…

Заседание открыл Рутковский.

— Коллеги, прошу внимания. На основании договора с Московской Полимагической академией при Храме создается экспериментальный факультет межакадемического обмена. Срок работы — шесть месяцев. Состав — четырнадцать студентов, объединенных в две учебные ладони.

Я поднялся, опираясь на стол двумя руками.

— Возглавит факультет временный представитель Московской академии, — продолжил Рутковский. — Бывший ректор, профессор словесности и магической истории, действительный член трех академических обществ Федор Филимонович Котеночкин.

Сорок человек принялись меня рассматривать. Долго. А где аплодисменты?

Вообще на таких мероприятиях полагается произнести торжественную речь. Обязательно упомянуть плодотворное сотрудничество, обмен опытом, нерушимые связи и открывающиеся перспективы. Чем меньше присутствующие желали сотрудничать, тем больше требовалось говорить о нерушимых связях.

— Коллеги, — начал я. — Благодарю за оказанное доверие.

Лисовский едва заметно приподнял бровь.

Плохо начал. Настоящий Федор Филимонович, скорее всего, никого никогда не благодарил. Надо чуть разрядить обстановку.

— Московская академия направила сюда детей, которых не сумела ничему научить, — сказал я. — Вы собираетесь проверить, можно ли это исправить. Я намерен проверить, действительно ли Храм способен учить так хорошо, как о себе рассказывает. Если через шесть месяцев студенты останутся такими же бесполезными, Москва обвинит Храм. Храм обвинит Москву. Студенты обвинят родителей. Родители — меня. Поэтому предлагаю сберечь время и сразу считать виновными студентов.

По залу прошел жиденький смех.

Лисовский положил ладони на стол и шумно вздохнул.

— Именно поэтому у меня возник процедурный вопрос.

Вот и началось.

— Формулируйте, Марк Гедеонович.

— На каком основании личность господина Котеночкина считается подтвержденной?

В зале стало тихо. Не удивленно, заинтересованно, интригующе. Здесь преподавали шпионаж. Обвинение в самозванстве для этих людей было не скандалом, а бесплатным развлечением перед кофе.

Рутковский не изменился в лице.

— Господин Котеночкин прошел полную регистрацию при въезде. Личность и полномочия подтверждены станционным контуром.

— Контур подтверждает соответствие предъявленной личности предоставленному образцу, — сказал Лисовский. — Это не одно и то же.

— Поясните.

— Переход через тоннель сопровождался остановкой наблюдающих систем. В течение тридцати одной минуты на состав не распространялся внешний контроль. После выхода из тоннеля господин Котеночкин не появлялся на людях до регистрации. Теоретически за это время могла произойти подмена.

В каждой школе магии есть собственные методы маскировки и обмана восприятия. Представитель кафедры химеризма не даст соврать. Мы все знаем пару десятков артефактов, которыми можно менять внешность и обманывать милость. От совсем безобидных до мифических Серебряных струн.

Все посмотрели на меня. Я оглядел Лисовского внимательнее.

Спокойный голос. Точные формулировки. Никаких прямых обвинений. Никаких эмоций. Понятно, вот он протеже Хрущевых и помощник настоящего ректора. Это будет личный враг, который точно знает про подмену.

— Марк Гедеонович, — сказал я. — Вы подозреваете, что я не тот человек, за которого себя выдаю?

Сволочь была умная.

— Я утверждаю, что установленная процедура оставляет такую возможность.

— Насколько вероятную?

— Достаточную для проверки.

— Каким способом?

— Глубокое зеркало.

В зале перестали шевелиться. Мальцева поперхнулась вареньем и уронила ложку.

Понятия не имею, что такое Глубокое зеркало. Но по реакции окружающих понятно — соглашаться нельзя.

—Боря, а если оно показывает душу? — пискнул Свин озабоченно.

— Тогда первым увидит твой пятачок. Зеркало само разобьется.

— Прекрасное предложение, — сказал я. — Начнем с вас.

Лисовский слегка наклонил голову.

— Проверка требуется не мне.

— Требуется всем. Если станционный контур ненадежен, как вы только что публично заявили, никто из присутствующих не может считаться тем, за кого себя выдает. Вы находились за пределами наблюдения до приезда в Храм?

— Разумеется.

— Значит, могли быть подменены. Герман Карлович?

Рутковский посмотрел на меня без всякой благодарности.

— Мог.

— Аграфена Ильинична?

— Меня подменять себе дороже, — сказала Мальцева.

— Тем не менее возможность имеется. Предлагаю немедленно приостановить педагогический совет, закрыть Храм, вызвать комиссию с материка и проверить Глубоким зеркалом всех сотрудников, студентов, слуг и технический персонал. До окончания проверки прекратить занятия и заблокировать доступ к… вообще ко всему.

Несколько преподавателей недовольно загудели.

— В этом нет необходимости, — произнес Лисовский.

— То есть станционному контуру можно доверять?

— В обычных обстоятельствах.

— Мое прибытие чем-то необычно? Или вы располагаете сведениями, которых нет в официальном деле? При этом не раскрываете источник, но требует предоставить опасному артефакту доступ к сознанию представителя другого учебного заведения.

На этот раз он промолчал чуть дольше. Кто-то прыснул.

Лисовский перевел взгляд на Рутковского.

— Вчера вечером я получил частное предупреждение.

— От кого?

— Источник просил не раскрывать его имя.

— Тогда это не источник, — сказал я. — Это слух. Удивлен, что глава кафедры контрлегендирования строит официальную процедуру на анонимках.

Лицо Лисовского не изменилось. Только пальцы на мгновение коснулись черной перчатки.

— Предупреждение содержало сведения, которые подтвердились.

— Какие?

— Ваши манеры заметно отличаются от описанных в характеристике.

— Характеристику составляли мои подчиненные, они мне льстили, — заметил я.

— В ней сказано, что вы вспыльчивы, злопамятны и болезненно тщеславны.

— Очень плохо льстили. По возвращении всех уволю.

Теперь засмеялась уже половина зала. Рутковский постучал пальцем по столу.

— Возражение господина Лисовского принято к сведению. Оснований для принудительной проверки я не вижу. Станционная регистрация считается достаточной.

— Прошу занести мое особое мнение в протокол, — сказал Лисовский и сел на место.

Первую атаку отбил. Словами. Я сделал глоток кофе, которое появилось на столе. Руки не дрожали. Федор Филимонович вообще оказался полезным человеком — на его толстых пальцах дрожь было заметить трудно.

— Переходим к третьему вопросу, — сказал Рутковский. — Учебная программа.

На стене возникли названия дисциплин.

Легендирование. Нулевой ресурс. Чужая обыденность. Манипулирование. Экономическая топология. Промышленная диверсия. Подрыв доверия. Безмагическая адаптация.

— Экспериментальный факультет получает право формировать индивидуальные маршруты студентов, — продолжил проректор. — Декан согласует нагрузку с руководителями кафедр.

— Возражаю, — произнес Лисовский.

Быстро работает.

— Основание?

— Господин Котеночкин не знаком с храмовыми методиками. До подтверждения квалификации индивидуальные маршруты должны утверждаться методической комиссией.

— Срок утверждения? — спросил я.

— Не более трех недель.

— Обмен длится шесть месяцев. — Флегматично возразил я, — Значит, вы предлагаете потратить восьмую часть обучения на утверждение того, чему студенты будут учиться?

— Методическая осторожность не противоречит учебным целям, — сказал Лисовский.

— Полностью согласен. Поэтому предлагаю первые три недели не допускать московских студентов к занятиям. Ответственным за отставание назначить вас. Отдельным письмом уведомить княжеские семьи, что их дети не учатся из-за личных сомнений главы кафедры контрлегендирования.

Лисовский уставился на меня не мигая.

— Индивидуальные планы можно утверждать по мере готовности, — вмешалась женщина в красном мундире. — Без трехнедельного ожидания.

— Разумный компромисс, — сказал Рутковский.

— Не возражаю, — кивнул я. — При условии, что молчание кафедры более суток считается согласованием.

…

— Четвертый вопрос, — продолжил проректор. — Допуск декана к закрытым учебным материалам.

Лисовский даже руку не поднимал.

— До завершения проверки личности считаю допуск невозможным.

— Проверка завершена при регистрации, — напомнил Рутковский.

— А я предлагаю согласиться, — сказал я.

Лисовский впервые выглядел удивленным.

— Полностью ограничить мой доступ. Не сообщать расположение закрытых полигонов, содержание практических заданий, критерии оценки и возможности преподавателей. Одновременно закрепить в протоколе, что я не несу ответственности за результаты студентов на недоступных мне дисциплинах.

— Это невозможно, — сказал Рутковский удивленно.

— Почему? Безопасность важнее скорости. Марк Гедеонович только что объяснил.

— Декан обязан контролировать учебный процесс.

— Тогда декану нужен доступ.

— Ограниченный, — сказал Лисовский.

Мальцева подняла руку.

— Предлагаю предоставить допуск второго уровня. Для индивидуальных программ достаточно.

— С ежемесячным пересмотром, — добавил Лисовский.

— Согласен, — сказал я. — При условии, что каждый пересмотр проводится полным составом педагогического совета. С обязательным заслушиванием всех возражений и открытым голосованием.

По залу прошел недовольный гул. Собираться каждый месяц ради моего допуска не хотел никто.

— Без пересмотра, — быстро сказал человек в домашнем халате. — До окончания эксперимента.

— Принято, — подвел итог Рутковский.

— Пятый вопрос. Финансирование экспериментального факультета.

Вот теперь оживились все.

На стене появилась таблица. Я посмотрел на количество строк, столбцов и нулей. Ничего не понял, но сразу сделал недовольное лицо. Руководитель не обязан разбираться в бюджете. Он обязан видеть, что денег мало.

— С учетом малого количества студентов, — начал секретарь, — предлагается выделить факультету базовую ставку без отдельных помещений и самостоятельного фонда практических расходов.

— Поддерживаю, — сказал Лисовский. — Экспериментальный статус не предполагает полноценной структуры.

— Также поддерживаю, — сказал я.

В зале снова насторожились.

— Более того, предлагаю вообще не выделять факультету денег.

Секретарь медленно снял очки.

— Совсем?

— Совсем. Храм преподает дисциплину «Нулевой ресурс». Будет странно, если декан не сможет применить ее на практике.

Мальцева перестала есть варенье.

— За счет чего вы собираетесь работать?

— За счет существующих кафедр.

— То есть?

— Четырнадцати студентам будет поставлена задача обеспечить факультет помещениями, оборудованием и средствами, не нарушая видимых законов Храма. Все полученное у ваших кафедр посредством убеждения, обмена, манипуляции, бюрократической ошибки или добровольного дара будет считаться учебным трофеем.

Стало очень тихо.

— Вы хотите натравить своих студентов на других первокурсников? — спросил секретарь.

— Ни в коем случае. Я хочу предоставить учащимся практическое задание в соответствии с утвержденной программой.

— Они разнесут кафедры, — сказала Мальцева.

— Значит, кафедры плохо защищены, — подчеркнул я и развел руками.

— Выделите факультету отдельный фонд, — быстро произнес человек в домашнем халате.

Лисовский молчал.

Таблица на стене изменилась. Нулей стало заметно больше.

— Благодарю, коллеги, — сказал я. — Ваша щедрость избавит студентов от необходимости проявлять излишнюю инициативу.

Народ расслабился. Уловил несколько взглядов с толикой уважения. Теперь меня действительно приняли как Федора Филимоновича.

— Последний вопрос, — сказал Лисовский. — Полагаю необходимым назначить экспериментальному факультету методического наблюдателя от Храма.

Вот она. Самая толстая палка.

— Для чего? — спросил я.

— Чтобы помочь декану освоить наши правила. Согласовывать программу. Контролировать допуски. Присутствовать на занятиях и практических испытаниях.

— Кого вы предлагаете?

— Себя.

Разумеется. Отказаться нельзя. Человек, уверенный в собственной личности, должен радоваться помощи специалиста. Особенно специалиста, который хочет поймать его за руку.

— Поддерживаю, — сказал я.

Лисовский опять не сумел скрыть удивление.

— Без возражений?

— С одним условием.

— Каким?

— Методический наблюдатель несет равную с деканом ответственность за результаты факультета. Если студенты провалят промежуточную аттестацию, это отразится и в вашем личном деле.

— Наблюдатель не руководит факультетом.

— Тогда не вмешивается.

— Я должен иметь возможность пресекать нарушения.

— Тогда отвечайте за последствия.

Он смотрел на меня секунд пять.

— Согласен.

Значит, действительно уверен.

— Решение принято единогласно, — сообщил проректор. — Господин Котеночкин вступает в обязанности декана с настоящего момента. Марк Гедеонович, передайте ему материалы. На этом заседание закрыто.

Столы задвигались. Преподаватели поднимались, переговаривались, собирали бумаги. Мальцева сунула мне блюдце с остатками варенья.

— Забирайте. Вам нужнее.

— Все настолько плохо?

— Лисовский каждые три месяца разоблачает шпиона.

— Разве это не хорошо?

— На протяжении восемнадцати лет.

Я поднялся. Лисовский ждал рядом. В руках у него появилась тонкая черная папка.

— Учебные положения, программа, список сотрудников, уровни допуска, — перечислил он. — Сегодня к семнадцати часам жду предварительные планы на всех четырнадцать студентов.

— Сколько времени обычно занимает их составление?

— Около недели.

— Прекрасно.

Он протянул папку, но не отпустил, когда я взялся за край.

— Еще одно, Федор Филимонович.

— Слушаю.

Лисовский чуть наклонился. Голос остался спокойным, почти равнодушным.

— Графиня просила передать вам привет.

Серебряная вуаль не дрогнула. Лицо Федора Филимоновича осталось недовольным и надменным.

— Какая именно?

— Вы знаете.

— Я знаю семнадцать графинь. Двоим должен денег, трое должны мне. Одна пишет стихи. Надеюсь, это не она.

Лисовский отпустил папку.

— Я знаю, что вы — это не он, — тихо сказал он, наклонившись к уху.

— Тогда передайте графине ответный привет. Скажите, что анонимные доносы следует писать убедительнее. И без грамматических ошибок.

Взгляд Лисовского едва заметно изменился. Ошибки в сообщении могло и не быть. Графиня могла вообще ничего не писать. Но теперь Марк Гедеонович будет перечитывать каждое слово и думать, чего именно не заметил.

— Завтра вы проведете первое открытое занятие для всех первокурсников.

— На какую тему?

На стене вспыхнуло уведомление:

Декан экспериментального факультета Ф. Ф. Котеночкин.

Открытая лекция: «Распознавание самозванца. Ошибки легенды и способы разоблачения».

Практическая демонстрация — по усмотрению лектора.

Я медленно повернулся к Лисовскому.

— Ваша инициатива?

— Педагогический совет одобрил единогласно. До завтра, Федор Филимонович.

…

— Боря, — осторожно позвал Свин.

— Что?

Есть хорошая новость. Пока тебя не разоблачили.

— Если есть хорошая, значит припасена и плохая?

— Завтра придется объяснить профессионалам, как именно тебя надо разоблачать.

Я посмотрел на светящуюся тему лекции, потом на закрывшуюся за Лисовским дверь.

— Ничего, — произнес я вслух. — Это же педагогика. Главное — уверенно рассказывать то, чего сам не умеешь.

Первый рабочий день декана начинался неплохо. Меня в очередной раз подозревали в самозванстве, приставили личного надзирателя, обязали за несколько часов разработать четырнадцать учебных планов и назначили читать лекцию о собственном разоблачении.

Зато бюджет выбил и не прогнулся. Федор Филимонович мной бы гордился.

Интересно, он еще жив?