Скорый поезд жизни / The Lifeline Express

Глава 1

Посвящается моей жене,

вместившей в себя почти

все женские таланты,

величайший из которых

— умение любить.

Нико опаздывал. Смутная тревога нарастала в его сердце. Накануне ему прислали по старинке бумажные билеты в командировку. Поездка была неизбежна, но, как назло, на бланке невозможно было разобрать пункт назначения. Нико почти вбежал на вокзал Цюриха. Под стальными сводами гигантского старого зала Haupthalle, среди холодного мрамора пола и каменных арок с дорогими магазинчиками он наконец перевел дыхание. Под самой крышей парил огромный разноцветный Ангел-хранитель — пышная, расписная, беременная женщина, охраняющая покой этого места. Чистота, спокойствие, швейцарская степенность пассажиров и монументальность здания внушали легкое благоговение. А расписание, горевшее на синих табло и соблюдавшееся ревностнее заповедей из Писания, даже немного успокоило Нико. В этом залитом светом мирке, уходящем стеклянными эскалаторами глубоко под землю, все точно знали, что делают и зачем; у каждого шага были свой смысл и своя выверенная цель.

Нико нашел свой перрон, но тревога усилилась: на электронном табло вновь не было пункта назначения, а горел лишь номер поезда — № 1975. Нико подошел к проводнику, стоявшему у последнего вагона яркого серебряного поезда, напоминавшего длинную быструю стрелу. Тот был одет в серый пиджак, белую сорочку, полосатый галстук, красивую фуражку и сумку-фартук, какая висела у него впереди. Вся эта форма делала его похожим не столько на железнодорожника, сколько на члена элитного масонского клуба или, точнее сказать, какой-то особенной секты. В руках у него был флакон с дезинфектором. Проводник брызгал им на и без того блестящие поручни и упорно тер их, словно лампу Аладдина, гневаясь на упрямого джина.

— Простите, это поезд номер 1975? — как-то неуверенно спросил Нико.

Проводник молчал и продолжал тереть поручни с самым серьезным видом.

— Я прошу прощения, это поезд 1975? — переспросил Нико.

— А, вы думаете, Страшный Суд — это огонь и сера? — обратился тот к Нико, не прерывая своего занятия. — Какая азиатская дремучесть! Какая грязь! Бог есть Абсолютная Чистота. Стерильность. Цюрих — это предбанник Рая, но вы, туристы, тащите сюда свои немытые души. Вы думаете, почему в Швейцарии всё так работает? Потому что еще Жан Кальвин понял: спасутся только те, у кого накрахмалена совесть.

— И всё-таки, можно получить ответ на мой вопрос? — настойчиво произнес Нико.

— Ты посмотри на эти часы Mondaine, — проповедовал сектант-железнодорожник, тыча пальцем в циферблат над перроном. — Посмотри на эту красную стрелку. Она бежит вперед, делает оборот за пятьдесят восемь секунд и замирает на вершине. Зачем? Чтобы замереть на вершине ровно на две секунды, две секунды абсолютного покоя, смерти и воскресения каждую божью минуту. Вся Швейцария замирает на две секунды, пока Главный Диспетчер не даст им команду жить дальше и не синхронизирует все часы во Вселенной. Это же чистый Кант! Если бы солнце всходило без этого двухсекундного люфта, мир бы давно сошел с рельсов. А люди? Ты думаешь, ты сам выбираешь, куда повернуть? Нет, брат. Наверху сидит Главный Диспетчер, у него инструкция по технике безопасности на тысячи страниц. И если в твоем сердце заведется ржавчина, тебя просто спишут на тупиковый путь, где только крапива и ржавые цистерны.

Нико начинал выходить из себя. Но, сообразив, что ответ можно выудить, только если проводник договорит свою безумную мысль до конца или как-то проговорится в процессе, он попытался возразить:

— Но человек слаб и рожден во грехе...

Проводник обернулся к нему с мертвой улыбкой:

— Слабость — это плохой менеджмент! Грех — это просто несанкционированный мусор в системе. Если ты согрешил в Бельгии — ты скотина. Но если ты согрешил в Цюрихе — ты покусился на космический порядок. Посмотрите на эти поезда! Они уходят в Базель секунда в секунду не потому, что машинисты любят работу, а потому что за опоздание на одну минуту Господь вычеркивает их из Книги Жизни. Ад — это не черти с вилами. Ад — это когда поезд на Женеву опаздывает на бесконечность, и на перроне пахнет несвежей восточной шаурмой и битумом!

Осознав, что добиться ответа на вопрос в разумное время не получится, Нико махнул рукой и не прощаясь быстро прошел к следующему вагону. Это был вагон первого класса — с той непонятной притягательностью богатства и роскоши, которая порой может казаться весьма примитивной, но в то же время магнетически притягивает к себе. Нико миновал несколько пустых купе, пока не увидел солидного пассажира, сидящего у окна. Он выглядел как оживший разворот Forbes: идеальный силуэт, туфли из кожи такой выделки, что в них отражался весь Цюрих, но галстук был слегка ослаблен, а в глазах метался легкий, загнанный тик.

— Доброе утро, месье, — сказал Нико. — Вы знаете, мой вопрос, возможно, прозвучит странно, но тем не менее: не скажете ли, куда отправляется этот поезд?

— Конечная? — без предисловий переспросил пассажир, ткнув пальцем в экран телефона, где ползли вверх и вниз безжалостные кривые графиков. — Конечная — это всегда ноль на балансе, дорогой мой. Какая разница, куда он идет, если логистика выстроена идеально, а прибыль стабильно растет? Главное — эффективность в пути! Этот поезд идет к абсолютной, стопроцентной эффективности. Я пытаюсь просчитать маршрут так, чтобы вырезать из него все непредвиденные остановки. Вы понимаете, что такое неэффективный менеджмент? Человеческий ресурс расходуется вхолостую!

Он сделал глоток эспрессо так, словно принимал горькое лекарство, и продолжил:

— Вот я еду на сделку в Женеву. Чистая прибыль — семь знаков. Логистика, тайм-менеджмент — всё просчитано до секунды. И вдруг на перроне я вижу, как плачет женщина. Что-то очень банальное, но внутри меня мгновенно включается этот чертов хаос. Какая-то бесцельная, абсолютно нерентабельная тоска. Жалость. Зачем она мне? Какой от нее профит? Чувства — это стартап-банкрот. Они хаотичны. Они существуют сами в себе и для себя, жрут твою энергию, уводят от дедлайнов, а на выходе — ноль прибыли. Чистая энтропия!

Бизнесмен нервно закинул ногу на ногу, туфля матово блеснула в полумраке купе.

— Я пытался инвестировать в любовь — заключил идеальный, прагматичный брак с дочерью состоятельного банкира. Но сердце... сердце ведет себя как нелегальный брокер. Ему, видите ли, хочется замереть от взгляда случайной женщины в холле дорогой гостиницы, от куража и всякой нелепицы. Это же диверсия! Я трачу миллионы на психоаналитиков, чтобы они вырезали мне эту эмоциональную грыжу, чтобы они сделали мои мысли прямыми, как рельсы до Базеля. Но этот сердечный хаос сильнее. Мы все проиграем, понимаете? Потому что внутри каждого из нас сидит этот чертов бесцельный поэт, который саботирует всякое производство, уменьшает прибыль и снижает эффективность. А что взамен? Ровным счетом ничего. Ладно бы это была форма отдыха, снятия напряжения, но ведь нет... Чем больше удался отдых, тем больше разрушений обнаруживаешь после него!

— Вы, по всей видимости, абсолютно правы, но тем не менее меня больше волнует вопрос конечного пункта назначения, — сказал Нико вполголоса.

Видя, что собеседник не намерен продолжать диалог и отрешенно смотрит в окно, Нико вышел из купе и быстро направился к выходу из вагона. На перроне, усевшись на собственный чемодан прямо напротив дверей, сидел задумчивый мужчина. Его странный вид заставил Нико немного помедлить, прежде чем обратиться к нему.

— Я извиняюсь, но время меня торопит все больше и больше, — сказал Нико. — Скажите, вы знаете, куда идет этот поезд?

— Тише, тише... — произнес полушепотом мужчина, приподняв указательный палец. — Вы слышите, как уходящий состав на Берн сталкивается с эхом от бетонного свода? Это же чистый Бах, но очищенный от пошлости нот. Вот этот свист тормозов — это звук человека, который понял, что уехал не туда, но уже поздно. А знаете, какой шедевр играет сейчас в туалете этого вокзала? Капля воды, падающая с частотой пульса умирающего титана! Но самое удивительное в этом мире звуков — это тишина. Вы знаете, что тишина в четверг в три часа дня на окраине города — это шедевр, а пятничная утренняя тишина в деревне — попса и дешевка. Во всем этом море шума скрыта подлинная симфония упущенных моментов.

— Но простите... — начал было Нико, однако мужчина резко его оборвал:

— Тише, тише!!!

Уже заметно беспокоясь, Нико поспешил к следующему вагону. Не обнаружив, к своему удивлению, больше пассажиров на перроне, он вошел внутрь. Это был самый дешевый вагон, состоящий из одних сидячих мест, но вполне комфортных, с бархатной обивкой сидений, столиками и нежным светом с потолка. Во всем вагоне сидел только один мужчина, и Нико, удрученный отсутствием ответа, быстрым шагом направился к нему. Он бесцеремонно сел напротив и спросил — отчетливо, резко, совершенно несвойственно своему обычному тону:

— Вы способны ответить на простой вопрос: куда отправляется этот поезд?

— По первой теореме Гёделя о неполноте, — монотонно отозвался бородатый мужчина, даже не подняв головы, — в любой достаточно сложной и непротиворечивой системе, включая наше мироздание и этот состав, всегда найдутся истинные утверждения, которые невозможно доказать средствами самой системы. А раз систему нельзя объяснить изнутри самой себя, то и Главного Архитектора внутри нее нет. Система замкнута в своей недоказуемости. Бог — это просто логическая ошибка. Такой же, как и само понятие о конечном пункте этого поезда.

Нико не выдержал и, повысив голос, перебил его:

— Но ведь именно теорема Гёделя и доказывает Бога! Если система не может доказать собственную истинность изнутри, значит, критерий истины обязан находиться вне этой системы. Чтобы чертеж обрел смысл, нужен Творец, который держит его в руках, стоя снаружи листа. Наша неспособность доказать Его математически — это не доказательство Его отсутствия, это доказательство Его трансцендентности. А значит, конечный пункт назначения у этого поезда существует!

Осознав, что и здесь он больше ничего не добьется, Нико резко встал, развернулся и решительно прошел в следующий вагон.

В следующем вагоне раздавались громкие женские голоса, музыка и отчетливо пахло паром вейпа со вкусом вишни. Нико, поколебавшись на миг, уверенно зашагал навстречу этому веселью. Ближе к середине вагона дверь одного из купе была распахнута настежь: две пьяненькие молодые девушки слушали карманный бумбокс и дико смеялись над чем-то, понятным только им двоим. Нико остановился в дверях. Девушки на мгновение прервали свой хохот, и одна из них воскликнула:

— Ну наконец-то хоть кто-то в этом вагоне! Вы представляете, тут нет ни одного человека, даже проводника. Вы, надеюсь, с нами? Вряд ли вы найдете попутчиц веселее и приятнее нас!

С этими словами она демонстративно закинула ногу на диван, обнажив ее до самого бедра.

— С удовольствием, — весело ответил Нико, явно оживившись при виде этого фрагмента молодого женского тела. Он зашел в купе и устроился рядом с девушкой. — Но сколько мы будем вместе? Вы где выходите и куда вообще едет этот поезд?

— Разве это важно? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— А что важно в таком случае? — поинтересовался Нико.

— Удовольствия! Жить в кайф, в любви, заводить интересные знакомства, рисковать ради приключений. И море секса, — медленно, со знанием дела проговорила она.

— Я почувствовал еще в коридоре знакомый запах вейпа, какой здорово снимает усталость от жизни, — рассмеялся Нико, чувствуя, как отпускает напряжение. — У вас не осталось немного? А то денек, кажется, выдался тяжелым.

Девушка лениво потянулась, достала из маленькой сумочки розовый стик и протянула его Нико. Он сделал глубокую затяжку. Сладковатый, густой дым мгновенно заполнил легкие, и мир вокруг послушно поплыл, теряя свои жесткие швейцарские очертания. Холодный мрамор Цюриха и безумные формулы математика растаяли в теплом вишневом тумане. Нико откинулся на спинку силенья, глядя на танцующих девушек, которые теперь казались ему какими-то беззаботными, яркими бабочками.

На несколько минут ему показалось, что это и есть спасение — просто раствориться в этой легкой, звенящей пустоте, где нет ни расписаний, ни пунктов назначения, а есть только гладкая кожа женского бедра, музыка из колонки и абсолютное, тупое «сейчас».

Но шло время, одноразовый амстердамский вейп закончился, а музыка начинала бить по вискам навязчивым, однообразным молотом. Нико посмотрел в зрачки смеющейся девушки и вдруг увидел в них — пустоту. В этой погоне за бесконечным «кайфом» не было никакой свободы — это был такой же зацикленный аттракцион, как и часы Mondaine на перроне. Девки кружились в своем неоновом кураже, как заведенные куклы, обреченные вечно тереться о другие тела. Этот бесконечный праздник без цели и смысла пугал ничуть не меньше, чем инструкция по технике безопасности на тысячи страниц.

Навалилась тяжелая, липкая тоска. Нико осторожно поднялся, покачиваясь от легкого головокружения. Девушки даже не заметили его ухода, продолжая утопать в своем бессмысленном, оглушительном хохоте.

Шагнув обратно в прохладный коридор и пройдя до конца вагона, Нико снова вышел на перрон. Немного проветрившись на перроне, Нико пошел к следующему вагону. Прямо на полу, прислонившись к бетонной стене, сидел небритый мужчина в помятой одежде, со славянскими чертами лица. В руках он держал бутылку полусухого, бережно завернутую в бумажный пакет из-под хлеба. Судя по всему, когда-то этот человек был достаточно обеспеченным. В его глазах читалась глубокая тоска — та самая классическая славянская скорбь, но помещенная в дорогую европейскую оправу.

— Приятного, — сказал Нико. — Вы на поезд или провожаете кого?

— На поезд, на поезд, — грустно отозвался тот.

— Давно в этих краях? — вновь спросил Нико.

— Да полжизни уже, — ответил мужчина.

— А куда едете? — со слабой надеждой на ответ, но с искренним интересом спросил Нико.

— У меня здесь пересадка, — ответил незнакомец и сделал большой глоток из бутылки, замаскированной под французский батон.

— Помогает эта маскировка от полиции? — улыбнувшись, поинтересовался Нико.

— Помогает. Здесь ведь всё фальшивое, ненастоящее, — криво усмехнулся мужчина и кивнул в сторону проходящего мимо местного бродяги в подозрительно чистой куртке. — Вот смотри — это их здешние люмпены... Ну разве это алкоголики? Тьфу, недоразумение. Бельгийский алкоголик пьет от скуки и избытка пива. Французский — ради красивого катарсиса под сигарету. Они пьют внутри своей уютной, отремонтированной цивилизации. А русский алкоголик... о, это фигура метафизическая! Он пьет потому, что его раздирает страшная, невыносимая, безответная любовь к Матушке и его непризнанный гений.

Он судорожно сглотнул, и в его цинизме внезапно проступила глубокая, кровоточащая рана:

— Она ведь больна, понимаешь? Тяжело, безумно больна. Она бьется в чаду, она творит страшное, ей плевать на собственных детей — она их либо жрет, как Кронос, либо выплевывает сюда, на цюрихские перроны, и мгновенно забывает. И ты сидишь здесь, среди этого швейцарского рая, а сердце твое там — в этом бездорожье, в окружении дураков, в этом безумном, родном аду. Русский пьет не ради вкуса, он пьет, чтобы заглушить этот непрекращающийся внутренний вой по матери, которая каждые десять лет уходит на войну сама с собой…

Наступила непонятная пауза — то ли время для размышлений, то ли просто нечего было сказать, то ли говорить обоим резко расхотелось. Они молчали, слушая гул вокзала.

— Поезд отправляется через пару минут — не опоздайте, — вдруг тихо произнес мужчина.

— А вы? — спросил Нико.

— Мой поезд давно ушел, — грустно ответил незнакомец. — А вы поспешите.

Нико шагнул к дверям и вошел в первый вагон поезда № 1975. Прошел всего пару рядов и вдруг увидел свою жену.

Увидеть ее было таким облегчением, что Нико даже растерялся — так порой теряются люди, когда их одновременно одолевают все возможные эмоции. В этот момент поезд мягко тронулся.

— Натали, как ты здесь оказалась? Что ты тут делаешь? — спросил он, присаживаясь рядом и обнимая ее так сильно, что ему приходилось сдерживать свою мужскую силу, дабы не причинить боль.

За окном уже проносились, размываясь в движении, исчезающие фигуры непризнанных демиургов, сумасшедших пророков, атлантов бизнеса, тени великих ученых, а где-то в глубине перрона полиция уводила не в меру разгулявшихся девушек.

— Среди них? — спросила Натали, указывая взглядом за окно. Она посмотрела на него с той мягкой, чуть усталой иронией, которую невозможно сымитировать. — А где мне еще быть? — Она улыбнулась, привычным жестом лаская его по щеке. — Я же твоя жена. Чтобы изо дня в день жить с тобой, понимать тебя и, главное, тебя любить… Знаешь ли, для этого требуется ничуть не меньше безумия и таланта, чем для того, чтобы изобретать вечный двигатель или спорить с Платоном.

Они снова были вместе. Нико крепко обнял ее, окончательно расслабился и закрыл глаза. Вопрос о том, куда едет этот поезд, мгновенно потерял всякий смысл.