Скорпион в снегах

Миссия I. Смерть имени

Отец сказал, что через год умрёт одна женщина.

Сначала я была уверена, что он говорил о монахине, которая так и не доберётся до Валигарда. Лишь позже поняла, что её смерть была только половиной приговора.

Он произнёс это без торжественности, будто объявил начало вечерней молитвы или приказал закрыть южные ворота до наступления песчаного ветра. Во дворце Сол'Аримов о смерти почти никогда не говорили громко. К утру исчезнувший человек уже становился частью распорядка.

Солнечный свет, прошедший через резные каменные решётки, ложился на пол полосами расплавленного золота, за окнами внутренний двор дышал жаром, красный песок перекатывался по плитам. В Кшархаане ветер никогда не приносил прохлады. Он приносил только пыль и память.

Аквисар Сол'Арим сидел неподвижно. Чёрные одежды поглощали свет, золотая вышивка почти не блестела, словно металл устал сиять рядом с человеком, который давно перестал нуждаться в украшениях. Левая рука покоилась на подлокотнике трона. Там, где должны были быть два пальца, осталась старая, давно зажившая пустота. Во дворце рассказывали десятки историй о том, как султан лишился их. Ни одна не заканчивалась одинаково. Только одна деталь повторялась всегда — пальцы он отрубил себе сам. Я никогда не спрашивала, какая версия настоящая.

— Имя принадлежит человеку, пока человек полезнее имени, — сказал отец.

Он поднялся. Шаги по красному камню прозвучали почти неслышно. Когда его ладонь легла на мой подбородок, кожа узнала это прикосновение раньше памяти.

— Сегодня ты перестанешь быть моей дочерью.

Я смотрела ему в глаза.

Золотые.

Холодные.

Немигающие.

В детстве мне казалось, что он вообще не умеет моргать. Потом стало ясно: умеет. Просто не делает этого, когда хочет, чтобы человек напротив первым отвёл взгляд. Я никогда не отворачивалась. Это и было единственным, от чего он никогда не пытался меня отучить.

— А завтра начнёшь учиться быть Асирой.

Пальцы исчезли так же спокойно, как появились. В комнате пахло горячим камнем, благовониями и свежими чернилами. Странное сочетание. Камень хранил дневной жар. Благовония перебивали запах чернил, которыми во дворце подписывали приказы.

Когда мне было восемь, отец подарил первый кинжал. Он оказался слишком тяжёлым. Рука дрожала. Я не удержала клинок, и тот ударился о плиту. Аквисар не рассердился.

— Хорошо, — он поднял кинжал и снова вложил его в мою ладонь. — Теперь ты знаешь, что он падает.

С тех пор он никогда не ловил оружие за меня.

Я долго рассматривала своё отражение в стали. Искала в нём чужое лицо. Матери я не помнила. Только знала, что она была северянкой, что у неё были чёрные глаза, как у меня. Отец никогда не говорил о ней. Лишь однажды, когда я всё-таки спросила, ответил:

— Она была красивой. И глупой. Как все, кто верит в любовь.

Слова запоминаются странно. Иногда не помнишь, что ел вчера. Зато одну фразу носишь годами, будто занозу под кожей. После этого я больше не спрашивала.

В девять лет меня учили ломать суставы.

В одиннадцать — отличать яды по запаху.

После этого годы начали различаться только новым оружием, новыми приказами и новыми людьми, которых нельзя было оставить в живых.

И когда я убила первого человека, отец сказал только одно:

— Правильно.

Потом были другие.

Сначала — по приказу Аквисара. Потом достаточно было его взгляда. Днём я оставалась пятой принцессой Кшархаана: проходила по тем же галереям, кланялась тем же придворным, сидела за тем же столом.

Ночью возвращалась в те же коридоры уже за другим.

Годы научили не считать убитых по именам. Они постепенно превратились в работу — такую же привычную, как чистить клинок после дороги или стряхивать песок с плаща.

Отец редко говорил другие слова и поэтому когда вместо кинжала на тренировочный стол легла книга, я решила, что кто-то ошибся дверью.

Ошиблась я.

Комната оказалась настолько маленькой, что солнце входило туда только утром, всё остальное время в ней жили запах высохших чернил и старого пергамента.

За столом сидел седой мужчина в простом сером одеянии. Не придворный. Не воин. Не наставник, к которым я привыкла. Его руки выглядели странно — на них почти не было шрамов, зато кончики пальцев почернели от чернил так глубоко, будто краска давно стала частью кожи.

— Сядьте.

Не “принцесса”.

Не “госпожа”.

Просто: “сядьте”.

И почему-то именно это прозвучало непривычнее всего. Во дворце каждый напоминал мне, кто я такая. Этот человек, похоже, собирался сделать всё наоборот. Он положил передо мной чистый лист.

— Напишите своё имя.

Перо легко царапнуло бумагу.

Ксарис.

Он молча взял нож и одним движением разрезал лист пополам.

— Ещё раз.

Я написала снова.

Он снова разрезал лист.

Так продолжалось долго. Бумага заканчивалась быстрее терпения. Когда передо мной исчез последний лист, он спокойно достал новую стопку, будто заранее знал, сколько раз мне придётся потерять собственное имя, прежде чем оно перестанет выглядеть привычным.

— Что вас не устраивает? — всё-таки спросила я.

Он впервые поднял на меня взгляд, от которого мне стало неловко. Отец смотрел так же, когда замечал ошибку ещё до того, как я успевала её исправить. Разница заключалась в том, что султан всегда видел во мне оружие, а этот человек словно пытался рассмотреть след, который оружие оставляет после себя.

Только теперь я смогла как следует разглядеть тонкую чёрную линию на его подбородке — Печать Ордена Пепельного Пера.

— Всё.

Я невольно усмехнулась, сжав перо чуть сильнее.

— Моё имя?

— Нет, — он повернул лист ко мне. — Ваше давление на перо.

Буквы выглядели такими же, как всегда. По крайней мере, мне так казалось.

— Что с ним?

— Оно слишком тяжёлое. Будто вы не пишете, а вдавливаете перо в бумагу, — он помолчал, немного нахмурившись. — Так обычно пишут люди, привыкшие держать оружие.

Я невольно рассмеялась, но не потому, что было смешно. Скорее потому, что впервые услышала, как кто-то умеет увидеть убийство там, где я видела только почерк.

— Потому что я привыкла убивать, — с иронией в голосе заметила я.

— Именно.

Он положил рядом другой исписанный лист.

Тот же текст.

Те же слова.

Совсем другой человек.

— Это почерк Асиры.

Я впервые увидела её. Точнее, её почерк. Буквы были лёгкими, будто человек не писал, а позволял чернилам самим находить дорогу. Между ними оставалось столько воздуха, сколько я никогда не оставляла между ударами.

— Когда-нибудь ваши страницы нельзя будет различить.

Я подняла глаза.

— Если я не соглашусь?

— Тогда придётся искать другую Асиру, — ответил он спокойно. — Ваш отец потратил слишком много сил, чтобы найти подходящего человека.

— Откуда вы знаете?

Он вновь не стал торопиться с ответом, и спустя несколько долгих секунд ответил:

— Потому что не каждого человека можно заменить.

Вечером отец поинтересовался, сколько листов ушло за первый урок. Услышав: “Сто сорок три”, он лишь кивнул и сказал, что завтра их будет больше. И стало. Через неделю я ненавидела перья сильнее кинжалов. Клинок никогда не притворялся простым. Он сразу признавался, что создан причинять боль. Перо оказалось честнее людей. Оно не спорило, не сопротивлялось, просто показывало каждую ошибку, которую я сама не замечала.

Стоило сжать пальцы чуть сильнее — линия толстела.

Стоило поторопиться — буквы начинали падать вперёд.

Маттеус видел то, чего не замечала я. По тому, как человек держал перо, он понимал больше, чем я по тому, как человек держал нож. Он никогда не повышал голос. Не бил. Не унижал. И мне до ужаса хотелось доказать ему, что он ошибается. Каждую ошибку приходилось переписывать до тех пор, пока она переставала существовать. К вечеру подушечка среднего пальца лопалась раньше терпения, а на коже появлялась тонкая красная полоска — почти такая же ровная, как те, что я оставляла на бумаге.

Однажды он поставил передо мной песочные часы.

— Сегодня будем следить не за буквами.

— Тогда за чем? — с подозрением прищурилась я.

— Пишите.

Я не поняла, чего он добивается, и взяла перо. Через несколько строк он перевернул часы.

— Вот.

— Что?

— На длинных словах вы перестаёте дышать.

В тот день я впервые решила, что отец привёл сумасшедшего.

К вечеру выяснилось, что сумасшедшей была моя уверенность.

Настоящая Асира действительно задерживала дыхание перед длинными словами. После этого стало страшнее. До сих пор мне казалось, что я учусь писать чужим почерком. Оказалось, меня учили дышать чужими лёгкими.

Я начала меняться незаметно.

Первой ушла привычка расправлять плечи. Шаг потерял привычную настороженность. Ладони однажды легли поверх рукавов, и я поймала себя на мысли, что уже не помню, когда начала так делать. Маттеус исправлял вещи, о существовании которых я никогда не задумывалась.

— Не поворачивайте голову первой.

— Не смотрите человеку прямо в лицо, если он выше вас положением.

— Кланяйтесь чуть позже.

— Почему позже? — уточнила я.

— Потому что Асира сначала слушает, потом отвечает.

Иногда мне казалось, что он вовсе не обучает меня новой жизни. Он осторожно снимал старую. Слой за слоем. Маттеус редко произносил “Асира” без причины. Иногда я ловила себя на мысли, что он говорит о ней так, словно вспоминает дочь, а не девушку, которую пришлось изучить.

Однажды вместо урока Маттеус вывел меня на балкон.

Внизу шумел рынок. Голоса смешивались так густо, что поначалу казались единым гулом. Продавцы спорили о цене фруктов, где-то смеялись дети, телега лениво скрипела на повороте. Раньше подобный шум сливался для меня в одно — фон, за которым удобнее услышать звон ножен или чужой шаг.

Теперь он заставил остановиться.

— Найдите переписчика.

Я долго всматривалась в людей. Сначала искала привычные признаки: кто держится ближе к стенам, кто следит за чужими руками, кто старается держать взгляд опущенным. Потом начала смотреть на одежду — чернильные пятна на рукавах, свёрнутые свитки под мышкой, тяжёлые книги в руках. Наконец указала вниз.

— Вон тот.

— Почему?

— Он несёт книги.

— Нет, — Маттеус покачал головой. — Он несёт товар.

Я нахмурилась.

Он продолжил, не повышая голоса:

— Переписчик не прижимает книги к груди. Он держит их так, будто доверил им собственную жизнь.

Я снова посмотрела вниз и увидела разницу. Не крепче. Бережнее. Будто рукопись могла разбиться, если сжать её слишком сильно. Раньше меня учили угадывать, где человек прячет нож. Теперь — какой рукой придерживает книгу.

В тот вечер я не могла уснуть. Всю жизнь меня учили видеть оружие. Теперь меня учили видеть руки, которые никогда не держали меч.

И почему-то именно это оказалось труднее всего.

Позже Маттеус принёс деревянный ящик. Внутри лежали простое монастырское платье серого цвета, шерстяной плащ и льняной капюшон. От ткани пахло дождём, воском и бумагой, словно её уже носил человек, привыкший жить среди книг.

— Наденьте.

Ткань оказалась тяжёлой. Неудобной. Под пояс привычно хотелось спрятать нож. Пальцы сами искали ремни, которых больше не было. Когда я закончила, Маттеус подошёл и одним движением вытащил кинжал, который я всё-таки успела спрятать.

— Асира так не делает.

— Ксарис делает.

Он ненадолго задержал клинок в ладони. Не рассматривал. Не осуждал. Словно держал вещь, которая скоро перестанет принадлежать человеку напротив.

— Сегодня победила Ксарис, — тихо сказал он, кладя кинжал на стол. — Завтра попробуем ещё раз.

Тогда эти слова показались обычным замечанием. Лишь позже стало ясно, что он никогда не говорил: “сегодня победила Асира”.

Только Ксарис.

После этого уроки изменились. Мне пришлось выходить к людям. Просить воду. Благодарить. Уступать дорогу. Кланяться. Самым странным оказалось не изображать чужую вежливость, а перестать ждать удара после неё.

Старуха поправила мне капюшон. Мальчишка придержал дверь. Однажды торговка сунула мне в руки тёплый хлеб.

— Худенькая ты какая, сестрица.

Я машинально потянулась к поясу.

Пусто.

Она уже отвернулась, а я ещё какое-то время стояла, не понимая, как долго буду к этому привыкать. Люди не должны быть такими, но люди, кажется, никогда не слышали уроков моего отца.

Со временем Маттеус перестал исправлять каждое движение. Это пугало сильнее замечаний. Когда человек перестаёт делать тебе замечания, остаётся два объяснения. Либо ты наконец научился, либо он перестал верить, что тебя ещё можно исправить. Я долго не понимала, какое из них относится ко мне.

Ответ пришёл неожиданно.

Мы проходили через двор. Навстречу вышел молодой брат Ордена. Он кивнул мне. Я улыбнулась в ответ. Совсем немного. Ровно настолько, насколько улыбнулась бы Асира. И только потом поняла, что сделала это раньше, чем успела подумать.

В тот вечер Маттеус долго молчал. Но единственная фраза, которую он все же произнёс, почему-то заставила меня насторожиться:

— Придёт время — и ты увидишь её.

Он сказал это так спокойно, будто речь шла не о человеке, чью жизнь уже измеряли чужими приготовлениями, а о книге, которую пора открыть. Я не спросила, что будет, когда книга закончится. Ответ уже жил где-то между строк. Меня учили читать чужой почерк. Скоро предстояло прочитать чужую жизнь.

До этого дня Асира существовала для меня только в чернилах.

Её имя жило в исправлениях Маттеуса, в привычках, которые приходилось повторять до тех пор, пока они не переставали казаться чужими. Я знала, что она задерживает дыхание перед длинными словами. Что складывает руки поверх рукавов, когда слушает старших. Что никогда не касается страницы мокрыми пальцами.

Через несколько дней мы покинули дворец ещё до рассвета. На юге рассвет не наступает сразу. Он долго собирается над горизонтом, превращая чёрное небо сначала в густо-фиолетовое, потом в багряное, пока солнце наконец не выходит из-за дюн так, словно всё это время лежало под песком.

Мы ехали молча. Маттеус почти не разговаривал в дороге, а люди отца тем более не тратили слов попусту. Только лошади время от времени фыркали, стряхивая с ноздрей красную пыль. Пустыня держалась за нас ещё несколько дней. Песок оставался в сапогах, под ногтями, в складках одежды. Вскоре дорога стала каменной. После первой ночи запах сырости оказался сильнее запаха солнца. К третьему привалу деревья перестали казаться редкостью. В Кшархаане деревья были роскошью. Листья шептались друг с другом так тихо, что первое время чудилось, будто кто-то идёт следом. Несколько раз я оборачивалась быстрее, чем успевала подумать.

— Лес разговаривает всегда, — спокойно сказал Маттеус. — Привыкай.

Мне не нравилось, что у севера оказалось слишком много голосов. Здесь шумело всё сразу: ветер в ветках, вода под мостками, даже тишина звучала иначе. В Кшархаане молчание было пустым.

— Нейтральные земли, — сказал один из всадников.

Маттеус кивнул.

— Здесь начинается земля, где люди прячут солнце за крышами.

Тогда я не поняла, что он имеет в виду. Поняла позже.

Монастырь Святой Эльмы стоял не на самой границе Валигарда, как я ожидала, а в нейтральных землях Ордена Пепельного Пера — там, где веками пересекались дороги купцов, паломников и переписчиков.

Его не защищали крепостные стены. Вместо них склон холма уходил к ручью, а над серыми крышами возвышалась старая колокольня, которую ветер отполировал лучше любого мастера.

— Запоминай не монастырь, — сказал Маттеус. — Запоминай её.

Он протянул мне небольшую медную зрительную трубку. Холод металла неожиданно напомнил рукоять кинжала. Я поднесла трубку к глазу. Сначала увидела только камень. Потом окно. Потом девушку. Она сидела на широком подоконнике, поджав одну ногу под себя, и что-то переписывала. Тёмная прядь снова и снова падала ей на лицо. Ветер возвращал её с таким упрямством, будто тоже хотел проверить терпение. Она каждый раз спокойно убирала волосы за ухо. Без раздражения. Без спешки.

— Это она?

— Да.

Почти год я представляла Асиру иначе. Почему-то думала, что человек, вокруг которого строят такую сложную ложь, должен выглядеть особенным. Красивее. Ярче. Опаснее. Она оказалась обыкновенной. Именно это сбивало с толку. Отец редко выбирал целью тех, кого трудно не заметить. Асира словно существовала так, чтобы мир не спотыкался об неё взглядом. Поэтому её было так страшно убивать.

Она выглядела живой.

Первые дни казались бессмысленными. Я честно пыталась понять, зачем мы проделали такой путь ради девушки, которая просто переписывала книги. Потом незаметно перестала задавать этот вопрос. К четвёртому дню я уже знала, в каком окне она появится после утренней молитвы. К шестому замечала, как она поправляет перекосившуюся свечу, даже не прерывая разговора. К восьмому знала, что по дороге к колодцу она всегда касается пальцами каменной стены, словно проверяет, холодная ли она сегодня. К одиннадцатому перестала удивляться тому, что она никогда не доедает яблоки до конца. Последний кусочек всегда оставался в ладони, потом исчезал в клюве какой-нибудь птицы.

Маттеус ничего не записывал. Каждый вечер задавал один и тот же вопрос:

— Что изменилось сегодня?

Иногда мне казалось, что он проверяет не Асиру.

Меня.

Однажды я ошиблась.

— Она стала читать быстрее.

— Нет.

— Почему?

— Сегодня ей тревожно.

Я нахмурилась.

— Откуда вы знаете?

— Она перечитывала одну строку по несколько раз, и страницы переворачивала двумя пальцами, вместо одного.

На следующий день я следила только за руками. Он оказался прав. После этого я перестала искать большие перемены. Сначала дрогнет палец. Потом плечо. Потом дыхание. И только потом человек поймёт, что давно перестал быть прежним.

Эта мысль оказалась слишком похожей на мою собственную жизнь, чтобы спокойно пройти мимо неё.

Дождь здесь тоже оказался другим. В Кшархаане вода падала редко и почти сразу исчезала. Здесь она оставалась. Собиралась на камне, стекала с крыш, впитывалась в землю. Первое время меня раздражало всё. Мокрые сапоги, сырой воздух, тяжёлый плащ. Вода цеплялась за волосы, забиралась под воротник, оседала на ресницах. Я привыкла стряхивать её, едва чувствовала первые капли.

Асира делала наоборот.

Однажды она вышла из скриптория уже без капюшона, и тогда я увидела человека, который просто стоит под дождём. Она закрыла глаза и подняла лицо к небу, будто вода была не помехой, а подарком.

— Заболеет, — сказала я.

Маттеус тихо усмехнулся.

— Северяне иначе относятся к дождю.

— Странно.

— Для тебя, — он ненадолго замолчал. — Для неё странно было бы пройти мимо.

Я ещё долго наблюдала за девушкой. Больше всего поражало даже не это, а то, что всё её тело не ждало беды. Она не прислушивалась. Не вздрагивала. Не считала двери. Безопасность — это не место. Это привычка.

Иногда мы подходили ближе. Маттеус говорил, что расстояние тоже нужно учить. Издалека человек кажется силуэтом. Вблизи становятся заметны вещи, которых не увидишь через зрительную трубку: как он уступает дорогу, как придерживает дверь, как отводит взгляд, когда встречается с чужим.

Однажды пришлось пройти через деревню. На мне уже было монастырское платье, капюшон и простые башмаки. Маттеус сказал, что это тоже урок.

— Не смотри по сторонам слишком внимательно.

Самым трудным оказалось не переодеться, а перестать считать опасность. Взгляд сам отмечал окна, двери, людей с тяжёлыми сапогами, расстояние до ближайшего поворота. Годы тренировок не исчезают только потому, что надел другую одежду.

— Смотри не под ноги.

— Почему?

— Она почти всегда смотрит вперёд.

— Чтобы увидеть путь?

Маттеус коротко качнул головой.

— Нет. Потому что иначе врежется в дерево, — уголок его губ едва заметно дрогнул. — Дорогу она всё равно найдёт.

Эта разница показалась смешной, пока я не попыталась идти так сама. Мир вдруг стал медленнее. Женщина с корзиной кивнула мне, я ответила поклоном.

Почти правильно.

— Слишком низко, — заметил Маттеус.

— Серьёзно?

— Ты поклонилась человеку, которому Асира улыбнулась бы.

Во дворце улыбка тоже была оружием. Её доставали только тогда, когда собирались что-то получить. Здесь люди, кажется, тратили их без всякой причины.

— Какая разница?

Маттеус долго смотрел на меня, прежде чем ответить.

— Между жизнью и смертью иногда помещается именно такая разница.

Всю дорогу обратно я вспоминала не её лицо, а то, как легко бы она кивнула незнакомке. Поймала себя на странной мысли: если бы она встретила настоящую Асиру, между ними произошло бы ровно то же самое. Значит, мало было двигаться как она.

Через несколько дней нас заметила сама Асира. Не нас. Точнее, не совсем. Она вышла за ворота монастыря с корзиной белья, подняла голову в сторону холма, где ветер раскачивал кустарник, и замерла.

Пальцы сами дёрнулись к поясу.

Пусто.

Я до сих пор иногда забывала, что ножа больше нет.

Маттеус едва заметно качнул головой. Ветер снова шевельнул траву, и из кустов выскочил заяц. Асира тихо рассмеялась. Почему-то я ожидала другой смех. Более звонкий. Более заметный. Этот оказался таким лёгким, будто существовал только для неё самой. Она присела, словно собиралась подозвать зверька, но тот уже исчез.

— Что смешного? — спросила я.

— Не знаю, — ответил Маттеус, не сводя взгляда с монастырского двора. — Наверное, жизнь.

Этой ночью сон долго не приходил. Раньше мне казалось, что человека можно разобрать на части. Почерк. Походка. Привычки. Дыхание. Достаточно выучить каждую отдельно — и получится целое.

Теперь я усомнилась.

Никто не учил Асиру смеяться.

Никто не объяснял ей, когда остановиться под дождём или зачем отдавать птицам последний кусочек яблока.

Я закрыла глаза. Птицы всё ещё спорили в ветвях.

За день до Обета монастырь оживился. Привезли новые свечи. На окнах появились свежие льняные занавеси. Кто-то долго чистил бронзовый колокол, пока тот не начал отражать серое небо. Казалось, даже воздух изменился — словно всё вокруг готовилось к чему-то важному и знало об этом раньше людей.

Асира бегала между корпусами быстрее обычного, один раз уронила свиток, потом ещё два. Сама над собой засмеялась, старшая сестра что-то сказала ей. Слов я не разобрала, зато увидела, как виновато опустились плечи Асиры и как почти сразу снова расправились. Она не умела долго носить чувство вины. Странная роскошь. Во дворце вина могла жить в человеке годами.

Вдруг Асира остановилась и посмотрела в сторону дороги. Долго, будто кого-то ждала.

— Кого она ищет?

Маттеус ответил не сразу.

— Будущее.

Почему-то именно после этих слов стало холоднее. До этого момента её смерть существовала где-то впереди — как приказ, который ещё предстоит исполнить. Теперь она обрела лицо. Девушка смотрела на дорогу с такой открытой надеждой, будто впереди действительно начиналась жизнь и впервые за всё время мне захотелось, чтобы отец ошибся. Мысль оказалась почти смешной.

Аквисар Сол'Арим не ошибался.

Утро Обета началось ещё до рассвета. Колокол прозвучал один раз — негромко, будто сам боялся разбудить мир слишком резко. Потом второй. Третий. Звук расходился по влажному воздуху медленно, оседая на крышах, на мокрых ветвях яблони, на серых монастырских стенах. Даже ветер будто стал осторожнее.

Во дворе уже горела жаровня. Чугунная чаша стояла посреди каменных плит, а под ней ровно дышал огонь. Один из братьев подкладывал поленья без спешки, с такой сосредоточенностью, словно от того, как именно ляжет следующее полено, зависела правильность всего обряда.

— Для чего жаровня? — спросила я, не сводя глаз с жаровни.

— Для Печати.

Маттеус ответил так же спокойно, как когда-то объяснял разницу между товаром и книгой. Для него это тоже было ремеслом. Почерк. Походка. Дыхание. Теперь — шрам.

Мы наблюдали с соседнего холма. За эти дни монастырский двор успел стать почти знакомым. Я уже различала старшую сестру, которая неизменно поправляла воротник перед молитвой, рыжеволосого брата, всегда опаздывавшего на несколько шагов, и старика со связкой ключей, умевшего ходить так тихо, что металл переставал звучать.

Странно, как быстро человек привыкает к чужой жизни. Если бы кто-нибудь спросил меня год назад, способна ли я запомнить походку незнакомого старика, я бы рассмеялась. Тогда мне казалось, что внимание существует только для опасности.

Асира выбежала последней и сразу поняла, что опоздала. Ещё на бегу виновато улыбнулась настоятельнице, пригладила волосы ладонью и поспешно заняла своё место рядом с остальными послушниками. Верхняя пуговица на рукаве снова осталась незастёгнутой.

Маттеус едва заметно улыбнулся.

— Видишь?

Я поняла, о чём он говорит, ещё до того, как он договорил.

— Она делает так, когда волнуется.

Я невольно опустила взгляд на собственные руки. Мои рукава были застёгнуты точно так же, но не потому, что я сознательно переняла её привычку. Хуже. В какой-то момент тело перестало спрашивать разрешения. Оно просто запоминало.

Это пугало сильнее, чем первые уроки с пером. Тогда я хотя бы чувствовала сопротивление. Теперь оно исчезало. Иногда мне казалось, что память живёт не в голове, а в мышцах, и стоит повторить движение достаточное количество раз — они перестанут помнить, кому принадлежали раньше.

Обряд оказался гораздо проще, чем я ожидала. Ни золота, ни роскошных чаш — только жаровня, книга и люди в сером.

Настоятель вышел к жаровне в таком же сером одеянии, как остальные, только его рукава были темнее от чернил. Он долго молчал, пока ветер перебирал страницы раскрытой книги. Казалось, никто не торопился начинать.

— Чернила живут дольше человека, — наконец произнёс он, и старый спокойный голос легко перекрыл скрип деревьев. — Поэтому человек должен научиться исчезать раньше, чем исчезнет написанное им слово.

Эти слова неприятно зацепились внутри. В Кшархаане человека учили оставить после себя имя. Орден, казалось, заботился о другом — чтобы после человека осталось написанное им слово.

Наверное, поэтому отец выбрал именно этот Орден.

Они тоже умели стирать человека, только называли это служением.

— Орден не принадлежит королям. Не принадлежит султанам. Не принадлежит войнам. Он принадлежит памяти.

Последнее слово послушники повторили почти шёпотом, будто боялись произнести его слишком громко.

Первая девушка вышла вперёд. Опустилась на колени. Я сразу заметила, как дрожат её губы и с какой силой она зажмурила глаза, будто пыталась встретить боль раньше, чем она коснётся кожи.

Раскалённое железо прижалось к подбородку.

Она вздрогнула, но не закричала, только пальцы крепче стиснули ткань рукавов.

Запах палёной кожи ветер донёс даже до нашего холма. Я поморщилась. Маттеус этого даже не прокомментировал. Кажется, он давно понял, что некоторые вещи человек привыкает принимать только тогда, когда перестаёт отворачиваться.

Дальше вышла вторая девушка. За ней третий послушник. Каждый переживал боль по-своему. Кто-то задерживал дыхание. Кто-то едва заметно вздрагивал плечами. Кто-то потом осторожно касался подбородка, будто не верил, что след действительно останется.

Когда очередь дошла до Асиры, я поймала себя на том, что знаю, как именно она вдохнёт.

Раз.

Два.

Три.

Мои лёгкие повторили этот ритм сами.

Настоятель приложил к её подбородку раскалённую печать. Она вздрогнула сильнее остальных. Светлые глаза крепко зажмурились, но губы остались сомкнутыми. Когда железо убрали, по коже уже тянулась тонкая чёрная линия. Она казалась слишком ровной, чтобы быть ожогом, словно её действительно нарисовали чернилами, а не огнём.

— Язык хранит молчание. Перо хранит истину.

Послушники повторили слова.

Асира открыла глаза и неожиданно улыбнулась. Совсем немного. Так улыбаются люди, которые уже успели понять, что самое страшное осталось позади. Именно тогда мне стало трудно смотреть на неё. Она искренне верила, что получила начало новой жизни.

А я уже знала, что это только последняя ступень перед тем, как эту жизнь заберут.

После обряда монастырь будто выдохнул. Напряжение растворилось так быстро, словно его никогда и не было. Во дворе снова засмеялись, кто-то принёс тёплый хлеб, старшие братья перестали говорить вполголоса. Даже огонь в жаровне уже не казался частью обряда — просто костром, возле которого люди ненадолго задерживались по привычке.

Асира всё время осторожно касалась подбородка. Не жаловалась. Скорее проверяла, что Печать действительно стала частью неё.

Молодая послушница остановила её у крыльца.

— Больно?

— Терпимо.

— Покажи.

Асира рассмеялась.

— Не сегодня.

Её тут же окружили другие сёстры. Каждая хотела рассмотреть новую Печать, будто это был не ожог, а повод разделить радость.

Я наблюдала за ними и вдруг поняла, что знаю не только наклон линии. Я знаю, как далеко она отступает от нижней губы, где заканчивается на подбородке и как изменится лицо Асиры, когда шрам окончательно заживёт.

Маттеус тихо произнёс:

— Запоминай.

На этот раз раздражения не возникло. Запоминать уже стало привычнее, чем жить.

— Сейчас она перестала быть послушницей, — сказал он спустя несколько секунд. — Теперь она переписчица.

Именно в этот момент во двор въехал всадник. На плаще темнели мокрые пятна, будто он ехал без остановок. Лошадь была покрыта дорожной пеной. Брат у ворот поспешил навстречу, принял запечатанный свиток и почти бегом понёс его настоятелю.

Разговор длился недолго. Настоятель прочитал письмо молча, потом поднял голову, по двору будто прошла невидимая волна. Смех стих. Люди перестали двигаться. Я не слышала первых слов. Только позже разобрала главное.

В Валигарде произошёл пожар, королевский архив требовал переписчиков.

Я сразу поняла — отец сделал свой шаг слишком идеально. И среди названных имён прозвучало то, которое мы ждали весь год.

— Сестра Асира.

Она шагнула вперёд прежде, чем успела осознать, что улыбается. Наверное, решила, что судьба наконец открыла перед ней дверь. Только одна мысль не давала покоя.

Если бы сейчас кто-то сказал ей правду, отказалась бы она сделать этот шаг? Почему-то мне казалось, что нет. От этой мысли у меня всё внутри сжалось.

Новость разошлась по монастырю быстрее колокольного звона. Пожар обсуждали тихо. Не потому, что боялись, — потому что люди, привыкшие хранить книги, иначе относились к утрате. Во дворце сначала спрашивали бы, кто виноват. Здесь сначала думали не о виновных, а о том, что успело сгореть: свитки, хроники, чужие жизни.

Мне показалось странным, что никто не говорил о погибших, но вскоре стало ясно: в этом месте память и человек не были разными вещами. Если исчезала книга, исчезал кто-то ещё.

Настоятель объявил, что переписчики отправятся в Валигард не отрядом. От каждого скриптория по два-три переписчика, и каждый поедет отдельно — так Орден всегда передвигается. Один путник привлекал меньше внимания. Если пропадёт один, остальные всё равно доберутся.

Я слушала и не могла поверить, насколько давно всё уже решено. Даже их осторожность работала на отца: они думали, что берегут Орден. Он рассчитывал именно на это.

Вечером двор наполнился сборами.

Кто-то латал дорожную сумку. Кто-то смазывал воском кожаные ремни. Молодые братья спорили, сколько чернил брать с собой в сырой климат, словно дождь действительно мог оказаться серьёзнее долгой дороги.

Асира перебирала вещи под яблоней. У неё было удивительно мало имущества. Две книги, запас перьев, сввёрнутый плащ и небольшой деревянный футляр для чернильницы. Она долго держала его в руках, потом бережно завернула в ткань.

Маттеус проследил за моим взглядом.

— Что запомнила?

— Она складывает вещи так же, как пишет.

Он посмотрел внимательно.

— Объясни.

Я помолчала. Раньше подобные вопросы раздражали. Теперь поняла, что отвечаю скорее себе, чем ему.

— Осторожно. Она оставляет место между предметами. Как между буквами.

Он кивнул.

— Теперь ты начинаешь видеть человека.

Почему-то именно эта похвала оказалась самой тяжёлой. Если я действительно начала видеть человека, значит, скоро придётся смотреть, как его не станет.

Переписчики уезжали не одновременно.

Каждое утро кто-нибудь прощался с монастырём, получал благословение настоятеля и исчезал за поворотом дороги. Монастырь быстро привыкал к пустым местам. Вчера за этим столом сидел брат Реналь. Сегодня его кружка уже убрана. Вчера в скриптории смеялась сестра Мири. Сегодня её место заняла другая. Люди исчезали так спокойно, будто Орден заранее учил не цепляться даже за собственное присутствие. Асира уехала последней.

Утро её отъезда оказалось неожиданно ясным. После бесконечных дождей солнце выглянуло так робко, будто само просило разрешения остаться. Во дворе пахло мокрой древесиной и свежим хлебом. Настоятель благословил её почти теми же словами, которыми провожал остальных. Никаких особенных речей. Никакого предчувствия. Только ладонь на голове. Только пожелание хранить память.

Асира улыбнулась, поблагодарила, закинула дорожную сумку на плечо и ушла. Я смотрела ей вслед, пока серый плащ не растворился между деревьями.

— Пора, — голос Маттеуса прозвучал совсем рядом.

Мы догнали её далеко не сразу. Маттеус специально держал расстояние.

— Почему ждём? — не выдержала я.

— Потому что человек должен успеть поверить, что идёт один.

Я запомнила эти слова. Они были слишком похожи на всё, чему учил отец, только произнесены другим голосом.

Лес вокруг становился гуще. Ветки смыкались над дорогой, пропуская солнечный свет тонкими полосами. Где-то журчала вода. Птицы продолжали спорить так беззаботно, будто мир действительно существовал отдельно от человеческих решений.

Асира шла спокойно. Иногда поправляла ремень сумки. Иногда останавливалась, чтобы перевести дух. Один раз присела возле ручья, зачерпнула воду ладонями, улыбнулась собственному отражению. Я отвернулась первой, потому что, если смотреть слишком долго, становится легче передумать.

Место выбрал Маттеус. Дорога сужалась между двумя валунами. С одной стороны её закрывал склон, с другой — густой орешник. Здесь не было домов. Не было свидетелей.

Только лес.

— Быстро, — сказал он.

— Знаю.

— Без боли, если получится.

Эти слова прозвучали неожиданно.

— Почему? — я задержала на нём взгляд.

Он ответил не сразу. На секунду мне показалось, что он сам начал сомневаться.

— Потому что она этого не заслужила.

Странно. Отец никогда не говорил о том, что заслуживает цель, для него существовали только приказы. Для Маттеуса — люди.

Асира появилась через несколько минут. Она напевала простую мелодию, которая прервалась, когда наши взгляды пересеклись.

— Сестра? — её голос оказался именно таким, каким я запомнила. — Вам помочь?

Всего три слова. Она не спросила, кто я. Не потребовала назвать монастырь. Сначала предложила помощь.

На какое-то мгновение стало по-настоящему трудно дышать.

Она сделала ещё шаг. Теперь между нами оставалось расстояние вытянутой руки. Я увидела всё сразу. Незастёгнутую верхнюю пуговицу. Тонкую Печать на подбородке. Мокрую прядь волос, которую ветер снова упрямо бросил ей на лицо. Она привычно убрала её за ухо.

Я двигалась раньше мысли, как меня учили с детства. Не ждать, не сомневаться, не давать страху или жалости сделать руку медленнее. Ладонь закрыла ей рот, а нож вошёл под рёбра — туда, где смерть приходит быстрее крика.

Её глаза распахнулись, и я увидела в них не страх перед убийцей, а непонимание. Она ведь знала меня всего несколько секунд. Для неё я была сестрой Ордена, такой же переписчицей, как она сама. Человеком, который мог остановиться на дороге и предложить помощь. Наверное, именно поэтому она не сразу попыталась вырваться. Ещё одно мгновение она, должно быть, пыталась понять, что происходит, найти объяснение тому, чего просто не могло произойти.

Кровь проступила на серой ткани почти незаметно, постепенно пропитывая её цветом, более тёмным, чем чернила. Асира попыталась что-то сказать, и звук остался под моей ладонью. Я почувствовала, как её пальцы сжали мой рукав, цепляясь за ткань с той же беспомощной осторожностью, с какой она когда-то держала свои книги, боясь повредить страницы.

Именно это прикосновение я запомнила сильнее самого удара.

Я знала, что делать дальше. Знала, как удержать тело, когда оно перестаёт слушаться, как дождаться последнего вдоха, как проверить пульс. Меня учили этому раньше, чем я научилась понимать, что смерть одного человека может оставить после себя тишину совсем другого рода.

Её пальцы постепенно ослабли, и тело стало тяжёлым. Я осторожно опустила Асиру на траву, придерживая голову, чтобы она не ударилась о корень. Даже сейчас тело продолжало подчиняться привычкам, которые я знала наизусть.

Лес вокруг не изменился. Ручей всё так же перекатывал воду между камнями, птицы спорили в ветвях, а ветер перебирал листья над нашими головами.

Маттеус подошёл не сразу. Он остановился рядом с Асирой и долго смотрел на неё, не пытаясь скрыть выражение лица. За всё время я не могла понять, что он думает. Может быть, он тоже вспоминал её не такой, какой она лежала сейчас, а живой.

Потом снял с её плеча дорожную сумку и протянул мне.

— Теперь начинается самое трудное.

Я приняла сумку. Она оказалась совсем лёгкой. Слишком лёгкой для человека, который собирался прожить ещё столько лет.

Передо мной лежала девушка, которой больше не предстояло увидеть Валигард. Не предстояло узнать, что именно сгорело в королевском архиве, не предстояло писать новые страницы, спорить с сёстрами, оставлять яблоки птицам или однажды снова остановиться под дождём. Всё то, что ещё недавно казалось мне мелочами, теперь вдруг стало огромным количеством несостоявшейся жизни.

Я опустила взгляд на собственные руки. На рукаве остались слабые тёмные следы её пальцев. Первым желанием было стряхнуть их. Вторым — оставить.

Маттеус достал из футляра железный знак Ордена.

Я сразу узнала его. Чёрный металл, тонкая рукоять, на конце — символ Пепельного Пера. До этого дня я видела, как его ставили другим, но никогда не думала, что однажды он окажется на моей коже.

Один из людей отца развёл небольшой огонь. Железо легло в угли, и постепенно металл начал краснеть. Я смотрела на него молча. Странно, но страха не было. Меня учили выдерживать боль раньше, чем объяснили, зачем она нужна. Маттеус вынул железо из огня и покрыл его чем-то тёмным, на секунду запахло раскалённым металлом.

— Не двигайся.

Я кивнула.

Он придержал меня за подбородок и приложил печать к коже. Я вдохнула. Раз. Два. Три. Боль пришла сразу — белая, ослепляющая, до самого затылка. Я стиснула зубы, но не издала ни звука. Запах горелой кожи смешался с дымом, и на мгновение мне вспомнился дворец, горячий камень под босыми ногами, песок, который всегда забивался между пальцами. Я смогла выдохнуть только когда железо убрали. Маттеус осмотрел печать и отпустил мой подбородок.

— Теперь она есть.

Я знала, о ком он говорил.

Асира.

Люди отца принесли чашу с тёмной смесью из коры, трав и масел. Ею покрыли мои волосы, прядь за прядью, пока золото не исчезло под тёмным цветом. Пахло горечью, дымом и мокрым деревом. Когда всё закончилось, мне принесли сменную одежду. Я надела монастырское платье и поправила рукава. Маттеус проверил застёжку сумки, поправил ворот и задержал взгляд на моём лице, после чего сделал шаг назад. Потом вернулся и стряхнул с моего плеча нитку.

Он больше ничего не исправлял.

Значит, я была готова.

Он развернулся и ушёл. Я смотрела ему вслед, пока его шаги не стихли за дверью. Потом осталась одна. Никто не произнёс моего имени. Никто не должен был. Я подняла сумку и вышла на дорогу.

Сегодня умерла одна единственная женщина — и имя её Ксарис.

Миссия II. Чужая сестра

Валигард появился из снега раньше, чем я успела разглядеть его стены. Сначала на горизонте проступила тёмная полоса, почти сливающаяся с низким зимним небом. Затем из белой мглы показались башни — высокие, узкие, почти чёрные. Они поднимались над равниной, словно каменные клинья, вбитые в землю.

Я видела Валигард на картах, изучала его стены, ворота и дороги, запоминала расположение башен. Но ни одна карта не передавала его настоящего размера.

Столица Севера оказалась гораздо больше, чем я представляла.

Я подтянула капюшон, пряча лицо от падающего снега. К столице я добралась под вечер. Последние несколько дней дорога шла между заснеженными полями, где не было ни одного дерева, способного укрыть человека от холода. Снег бил в лицо, забивался под ворот и таял на коже ледяными каплями.

Усталость интересовала меня меньше, чем ворота.

У северной стены стояли две линии стражи. Первая проверяла документы у тех, кто въезжал в город, вторая стояла непосредственно у ворот и осматривала повозки и багаж. На башнях я насчитала шесть лучников, а затем заметила ещё двоих, скрывающихся за зубцами стены. Я опустила взгляд прежде, чем кто-нибудь успел заметить, как внимательно я их считаю. Сестра Асира не должна была знать устройство обороны Валигарда. Я должна была выглядеть уставшей после дороги — тихой и достаточно неприметной, чтобы через несколько дней никто не смог вспомнить моего лица.

— Назовитесь, — окликнул меня стражник.

— Орден Пепельного Пера, младшая переписчица, — коротко и, удивительно для самой себя, тихо ответила я. — Скрипторий Святой Эльмы, сестра Асира.

Имя всё ещё казалось чужим, хотя я успела к нему привыкнуть: научилась отвечать без задержки, подписывать им бумаги и произносить их с нужной интонацией.

Я достала свёрнутые бумаги и протянула их стражнику. Он задержал взгляд на моём лице, слишком откровенно рассматривая шрам под губой, и развернул пропускную грамоту прямо на снегу, пробежал взглядом по печатям, имени и месту прибытия.

— Новенькая? — улыбнулся стражник и ткнул пальцем в свой подбородок. — Печать совсем плоха.

— Спасибо за ваше беспокойство, добрый господин, — поклонилась я. — К сожалению, известие о пожаре дошло до нас в день Обета.

Он снова посмотрел на бумаги. Я позволила себе чуть опустить плечи, изображая усталость после дороги. Стражник поджал губы, сочувственно кивнув, и отступил в сторону.

— Придётся осмотреть вещи.

— Разумеется. Исполняйте свой долг.

Двое стражников подошли к моей дорожной сумке. Я сняла и поставила её на снег сама, прежде чем они успели помочь. Внутри лежало ровно то, что должно было быть у сестры Ордена: сменная одежда, несколько книг, письменные принадлежности, лекарственные травы, маленькая фляга, молитвенник и бумаги. Ничего лишнего. Маттеус обо всём позаботился.

Один из стражников вытащил книгу и перелистал страницы, второй проверил дно сумки. Я молча наблюдала за ними, спрятав пальцы в складках плаща, чтобы не показывать, насколько сильно они замёрзли.

— А это? — стражник поднял небольшой свёрток.

— Чернила.

Он понюхал его с таким подозрением, будто ожидал обнаружить внутри яд, и я едва удержалась от улыбки, опустив голову ещё ниже.

— Простые чернила, господин. Для работы в скриптории, — повторила я.

Он вернул свёрток и продолжил досмотр. Когда проверка закончилась, один из стражников поднял взгляд на моё лицо.

— Покажите знак Ордена.

Я на мгновение задержала дыхание, но сняла перчатку и провела пальцами под нижней губой, оттягивая кожу ровно настолько, чтобы стала видна тёмная отметина.

Шрам.

Я понимала, что Печать за четыре недели должна была затянуться, но сейчас ожог выглядел хуже, чем должен был. Кожа вокруг него оставалась сухой, а при движении губ неприятно тянуло. Я не позволила себе коснуться его.

— Достаточно, — сказал стражник.

Я опустила руку. Боль прошла почти сразу, но ощущение осталось. Сначала я списывала это на дорогу. Потом — на холод, бессонные ночи и постоянную усталость. В скриптории было проще следить за раной. Здесь же последние недели я почти не обращала на неё внимания. Но теперь, стоя перед воротами Валигарда, я серьёзно об этом задумалась.

Что-то было не так.

— Всё чисто. Документы подлинные.

Я подняла глаза ровно настолько, чтобы видеть их лица из-за капюшона. Стражник протянул мне документы.

— Можете проходить.

— Благодарю, господин, — кивнула я, забирая грамоту. — Да хранит вас Свет.

Я убрала бумаги под плащ и снова надела перчатку. Стражник на мгновение задержал на мне взгляд, затем махнул следующей повозке.

За воротами начинался Валигард — город, в котором мне предстояло жить сестрой Асирой. Город, в котором находился король Холгард — человек, которого я приехала убить.

Я шагнула вперёд, стараясь не думать о шраме под губой. За воротами Валигард оказался совсем не таким, каким выглядел издали. Улицы здесь были широкими, вымощенными тёмным камнем, а между домами тянулись узкие переулки, уходившие под арки и в проходы между высокими зданиями. Снег лежал на крышах, цеплялся за вывески и забивался в щели между камнями, но главные улицы были расчищены почти до основания. Город жил, несмотря на вечный холод. К вечеру торговцы закрывали лавки, несколько телег медленно пробирались сквозь поток людей, у трактиров собирались те, кто закончил работу. Я старалась смотреть на всё так, как смотрела бы обычная сестра, впервые оказавшаяся в столице.

Получалось не всегда.

Я отмечала улицы, количество перекрёстков, ширину проходов между домами. Запоминала, где можно было бы скрыться от преследования и какие дороги ведут к стенам. Несколько раз замечала боковые ворота и запоминала их расположение относительно главной площади.

Стражников здесь было больше, чем я ожидала. Патрули проходили почти на каждом крупном перекрёстке. У некоторых ворот стояли по четыре человека, возле административных зданий — по шесть. Большинство носило тяжёлые северные плащи поверх доспехов, а оружие держало на виду, не пытаясь скрыть его под одеждой.

Людей я тоже невольно рассматривала. Северяне отличались от жителей Кшархаана не только одеждой. Светлые волосы, характерные для королевской семьи Кшархаана, здесь встречались гораздо чаще, лица казались строже, а почти каждый второй прохожий прятал подбородок в меховой воротник. На улицах было много женщин, закутанных в шерсть, детей, которых родители торопливо уводили с холода, и мужчин с руками, покрасневшими от работы.

Я задерживала взгляд лишь на мгновение. Люди не были похожи на тех чудовищ, которых удобно представлять, когда готовишься убить их короля. Я тут же напомнила себе, что мне не следует забывать, зачем я здесь.

К счастью, путь до дворца не занял много времени. Он возвышался над центральной частью города, окружённый собственной стеной. Снизу казалось, будто крепость вырастает прямо из Валигарда: чёрный камень, высокие башни, узкие окна и массивные ворота, над которыми развевались королевские знамёна с белым волком.

Я остановилась перед внешним проходом. Здесь стражи было уже не шесть и не восемь человек. Я насчитала четырнадцать. И перестала считать, когда заметила лучников на стене.

— Имя и цель визита, — потребовал один из стражников.

Я поправила капюшон и снова полезла в сумку.

— Сестра Асира из Ордена Пепельного Пера. Прибыла по распоряжению Ордена для службы при дворе.

Стражник протянул руку, я передала ему грамоту. Он прочитал её медленно, затем поднял глаза.

— Вас должны были встретить?

— Насколько мне известно, нет.

— Кто поручился за вас?

— Настоятель скриптория Святой Эльмы.

Он нахмурился.

— Приглашение от дворца имеется?

Разумеется, имелось. Маттеус позаботился обо всём, но документ лежал не сверху, и теперь мне предстояло найти его на глазах у стражника.

Я начала перебирать бумаги, нарочно не торопясь. Слишком быстрый поиск выдал бы меня не хуже растерянности, поэтому я заставляла пальцы двигаться спокойно, перебирая содержимое сумки. Приглашения не было.

Пальцы сами собой сжались на краю очередного листа, и мне пришлось заставить их разжаться. Нет. Оно должно быть здесь. Маттеус не мог забыть о приглашении. Он не забыл бы.

Я снова полезла в сумку, уже не так уверенно перебирая бумаги. За спиной звякнуло оружие, неподалёку скрипнули колёса остановившейся повозки. Обычные звуки дворцовых ворот вдруг стали слишком отчётливыми.

Где оно?

Я перебрала бумаги ещё раз, теперь уже чувствуя, как под рёбрами нарастает тревога. Если документа действительно не окажется, объяснение придётся придумывать на месте. А любая лишняя ложь могла потянуть за собой следующую, пока кто-нибудь не задаст вопрос, на который Асира не сможет ответить.

— Сестра? — в голосе стражника уже слышалось нетерпение.

— Простите, господин, — сказала я с лёгкой виноватой улыбкой. — Дорога была долгой, сейчас.

Пальцы скользнули по книгам, одежде, бумагам. Я уже почти не видела строчек перед глазами, когда наконец коснулась плотного края знакомого листа. Облегчение пришло настолько резко, что я едва не выдохнула вслух. Я достала документ и протянула его стражнику.

— Вот приглашение.

Стражник принял его, внимательно сверил печать с грамотой и передал напарнику. Тот отошёл к воротам. Я стояла неподвижно. В монастыре за ошибку могли сделать замечание. Здесь ошибка могла стоить мне свободы.

Если кто-нибудь заметит несоответствие в документах, задаст вопрос, на который Асира не должна знать ответа, или решит проверить историю Ордена глубже, чем предполагалось, мне придётся либо отказаться от проникновения во дворец, либо убить человека раньше времени.

Ни один вариант меня не устраивал.

Стражник вернулся.

— Проходите.

Я уже собиралась двинуться следом за ним, когда другой мужчина перегородил мне дорогу.

— Сначала досмотр.

— Конечно, господин, — спокойно склонила голову я.

На этот раз улыбки не было ни у кого. Он указал на сумку.

— Откройте.

Я опустилась на колено и поставила её на каменный настил. Пальцы двигались спокойно, хотя внутри всё напряглось. Дворцовая стража не походила на тех, кто проверял меня у городских ворот. Здесь не спешили и не отвлекались на поток людей. Каждый жест был выверен, каждый взгляд — внимателен.

Я открыла сумку.

— Всё выньте.

Я подчинилась. Книги легли на камень одна за другой. Затем письменные принадлежности, свёртки с травами, фляга, молитвенник, запасная одежда. Каждый предмет проходил через чужие руки. Я следила за ними, стараясь не смотреть слишком пристально. Стражник взял молитвенник и принялся перелистывать страницы. Я заставила себя не дышать глубже обычного. Внутри обложки ничего не было. Он проверил переплёт, провёл пальцами по корешку и только потом вернул книгу.

— Снимите плащ.

— Разумеется.

Пальцы на мгновение задержались на застёжке. Всего на мгновение. Стражник, заметивший это, не придал значения. Я сняла плащ и передала ему. Холод сразу пробрался под одежду. Стражник ощупал подкладку, проверил швы, затем вернул вещь напарнику. Тот посмотрел на меня.

— Руки.

Я вытянула их перед собой. Он проверил рукава, запястья, ладони, затем провёл руками по бокам одежды. Я стояла неподвижно. Ещё ниже. Ещё левее. Его руки остановились чуть выше пояса и двинулись дальше.

Я медленно выдохнула, как выдохнула бы Асира, почувствовавшая облегчение.

— Что это? — стражник указал на маленький мешочек, закреплённый под поясом.

— Лекарственные травы, господин.

— Зачем?

Глупый вопрос. Настолько глупый, что я едва сдержала себя от колкости.

— Для дороги.

Он развязал мешочек и проверил содержимое. Полынь, сушёная мята, несколько корней. Настоящие.

— Хорошо.

Он бросил мешочек обратно. Я могла бы поймать его, но нарочно выронила из рук и, подняв мешочек с каменных плит, аккуратно закрепила его на поясе.

— Поднимите подбородок.

Сердце ударило сильнее. Я медленно подняла лицо. Стражник всмотрелся в меня, затем перевёл взгляд на отметину под губой.

— Печать Ордена?

— Да.

Тёмный ожог выступил на коже слишком отчётливо. Стражник нахмурился.

— Плохо заживает.

Я опустила взгляд.

— После пожара принесли известие в день Обета. С того времени прошло меньше месяца. В дороге тяжело ухаживать за свежей раной.

Он ещё несколько секунд смотрел на Печать. Я чувствовала его взгляд на лице и старалась не думать о том, как сильно хочется убрать руку.

Если он решит, что знак поддельный…

Если позовёт кого-нибудь проверить его…

— Достаточно.

— Благодарю вас, господин.

Он ещё раз оглядел меня, затем отступил.

— Обыск закончен. Собирайтесь, — стражник указал на вещи. — Вас отведут к королю.

Только тогда я выдохнула полной грудью. Я опустилась на колено и начала складывать вещи обратно в сумку. Руки больше не дрожали. Я справилась. Но когда пальцы коснулись края молитвенника, я вдруг почувствовала под нижней губой знакомое жжение, и впервые за последние четыре недели подумала, что, возможно, дело вовсе не в дороге.

Я ещё раз поблагодарила стражу и последовала за человеком в королевской ливрее, который ждал у внутреннего прохода.

За стенами дворца оказалось тише, чем в городе. Толстые каменные стены глушили шум улиц, а длинные коридоры казались почти пустыми. Под ногами лежали тёмные ковры, на стенах горели факелы, и от камня тянуло холодом, несмотря на огонь. Я шла следом за провожатым, стараясь не задерживать взгляд ни на дверях, ни на людях, которые встречались нам по пути.

Хотя хотелось запомнить всё.

Расположение лестниц. Количество поворотов. Посты охраны. Расстояние между дверями.

Я считала автоматически, а затем каждый раз напоминала себе, что сестра Асира здесь впервые и не должна выглядеть человеком, который уже мысленно прокладывает путь к спальне короля.

Наконец мы остановились перед высокими двустворчатыми дверями, у которых стояли двое стражников. Один из них постучал, дождался разрешения и открыл дверь.

— Сестра Асира из Ордена Пепельного Пера.

Я вошла. Первое, что я увидела, — длинный стол у окна. На нём лежали раскрытые карты, несколько свитков и тяжёлые каменные печати. Рядом стоял мужчина в тёмной одежде, поверх которой был наброшен северный мех.

Король Холгард.

Я видела его портреты раньше, но художники, как всегда, оставляли за рамой то, что было важнее лица. Он оказался старше, чем я ожидала. В волосах уже проступала седина, а на правой щеке виднелся тонкий шрам, уходящий к уху. Он не выглядел человеком, привыкшим прятаться за чужими спинами. Даже стоя неподвижно, держался так, будто привык, что остальные ждут его решения.

Рядом с ним стоял мужчина. Высокий, светловолосый, с синими глазами и тяжёлым мечом на поясе. Доспехи скрывались под белым мехом, но по посадке плеч и тому, как он держал руки, я поняла, что оружие ему не мешало бы в случае необходимости. Он стоял достаточно близко к королю, чтобы закрыть его собой за несколько секунд.

Значит, телохранитель.

Мужчина посмотрел прямо на меня, наши взгляды встретились. Я опустила голову прежде, чем он успел заметить мой слишком внимательный осмотр.

— Подойдите, сестра, — голос Холгарда оказался спокойным и низким.

Я сделала несколько шагов вперёд и остановилась на почтительном расстоянии.

— Ваше Величество, — я склонила голову и осталась в таком положении.

— Кайан Ризе, — произнёс король, указав на мужчину, будто вспомнив, что мы ещё не знакомы. — Капитан моей личной гвардии.

Я подняла на него взгляд ровно настолько, как сделала бы Асира перед незнакомым мужчиной, и вежливо поклонилась.

— Господин капитан.

— Сестра, — коротко кивнул он.

Всего одно слово. Спокойное, вежливое. Но он продолжал смотреть на меня.

— Вы проделали долгий путь, — король сделал шаг в сторону от стола.

— Да, Ваше Величество.

Он несколько мгновений молчал, разглядывая меня. Я позволила ему увидеть уставшую девушку, которой хотелось скорее закончить этот разговор и найти место для отдыха после дороги. Плечи чуть опущены, руки спокойно сложены перед собой, взгляд не поднимается выше необходимого.

— Поднимите голову.

Я подчинилась. Наши взгляды встретились. У короля были серые глаза. Холодные, внимательные и слишком живые для человека, который привык доверять только бумагам и людям, стоящим за его спиной.

Я запомнила их.

Он не отвёл взгляд сразу, и мне пришлось напомнить себе, что я должна оставаться Асирой, потому скромно склонила голову вновь.

— Говорят, вы хорошо разбираетесь в старых рукописях.

— Я умею переписывать и разбирать древние тексты, Ваше Величество. Но до настоящего мастера мне ещё далеко.

— Скромный ответ.

— Я предпочитаю не называть себя тем, кем ещё не стала, — слегка улыбнулась я.

Король едва заметно изменил выражение лица, словно мой ответ его заинтересовал.

— Орден прислал вас для работы в дворцовом скриптории. Здесь много документов, которые требуют внимания. Некоторые из них старше самой династии.

— Я буду рада быть полезной.

— Надеюсь, — он отошёл от стола и подошёл к окну. За стеклом медленно падал снег, скрывая город белой пеленой. — Север сейчас не самое спокойное место для путешествий, сестра Асира. Вы не боитесь находиться здесь?

— Я привыкла доверять воле Света, Ваше Величество.

Ложь прозвучала мягко и спокойно. Я приехала сюда не для того, чтобы служить при его дворе. Я приехала, чтобы убить его.

— Мне сообщили, что вас отправили в тот же день, как вы прошли Обряд Посвящения, — король развернулся ко мне. — С вами послали Старшего?

— Да, Ваше Величество, — ответила я, продолжая смотреть в пол. — Старший Переписчик Маттеус Эндрифаль должен прибыть позже.

— Почему отправили именно вас?

Вопрос застал меня врасплох лишь на мгновение. Я знала, что он может его задать, но всё равно почувствовала, как пальцы чуть сильнее сжались в складках рукава.

— Настоятель решил, что я достаточно подготовлена для работы при дворе, — ответила я после короткой паузы. — Я несколько лет помогала в скриптории Святой Эльмы и хорошо знаю старые северные наречия.

— Вы родом не с Севера?

— Нет, Ваше Величество, — я чуть подняла взгляд, но почти сразу снова опустила его. — Я знаю только, что мой отец родом из Кшархаана. В Орден меня отдали ещё в младенчестве.

Король некоторое время молчал. Я слышала, как потрескивают поленья в камине, и чувствовала на себе его взгляд. Но взгляд капитана я ощущала сильнее. Не подозрение, нет. Обычная внимательность телохранителя к незнакомке. Король не торопился продолжать разговор, словно давал мне возможность самой заполнить тишину. Я не стала. Молчание в таких разговорах иногда было безопаснее лишних слов.

— Иногда меня пугает, о чём думает Орден, — устало выдохнул король и потёр переносицу. — Отправлять молодую девушку, в которой течёт кровь кшархаанцев, в самую пасть врага… Вы единственная из младших переписчиков, кого отправили в Валигард?

— Насколько мне известно, да, Ваше Величество.

— И вас это не удивило?

Я покачала головой.

— Я не привыкла спорить с решениями Настоятеля.

Ответ был достаточно скромным, чтобы соответствовать образу Асиры, но король, кажется, не сразу ему поверил. Он вернулся к столу, взял со столешницы одну из бумаг и бегло просмотрел её.

— Настоятель хорошо о вас отозвался.

У меня внутри что-то неприятно дрогнуло. Разумеется, Маттеус предусмотрел и это.

— Мне приятно это слышать.

— Он написал, что вы внимательны к деталям и умеете хранить чужие тайны.

Я промолчала. Последняя часть характеристики была особенно удачной. Король поднял глаза от бумаги и едва заметно усмехнулся.

— Надеюсь, второе качество не понадобится вам при моём дворе.

— Я буду помнить о вашем доверии, Ваше Величество.

Он несколько секунд смотрел на меня, затем положил письмо обратно на стол.

— Хорошо. Завтра вас проводят в дворцовый скрипторий. Там вам объяснят обязанности и покажут комнаты. Сегодня можете отдохнуть с дороги. Я приставлю к вам охрану, чтобы патриотизм страны не затуманил глаза моим людям.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

Я склонила голову, стараясь скрыть замешательство. Охрана не входила в мои планы. Отказываться прямо было нельзя. Сестра Ордена не стала бы спорить с распоряжением короля, особенно после дороги и в чужом городе.

— Но, если позволите… — я на мгновение замялась, подбирая слова. — Не хотелось бы доставлять вашим людям лишние хлопоты. Насколько я понимаю, дворцовый скрипторий находится под вашей защитой, а я не собираюсь покидать его без необходимости.

Король посмотрел на меня с лёгким интересом.

— Вы хотите сказать, что вам не нужна охрана?

— Я лишь не хотела бы становиться для кого-то обузой, Ваше Величество, — произнесла я спокойно, почти виновато, и позволила пальцам чуть сильнее сжать край рукава.

— Это не обуза, сестра Асира, — усмехнулся Холгард. — Это предосторожность.

Я опустила взгляд.

— Тогда я приму вашу заботу с благодарностью.

Отказаться не получилось. Но, судя по выражению лиц короля и его капитана, я хотя бы не вызвала подозрений.

— Вот и хорошо, — сказал король. — Кайан, распорядитесь, чтобы сестру Асиру проводили в её комнаты и первое время не оставляли без присмотра.

Я медленно подняла глаза. Капитан всё это время стоял у окна, почти не вмешиваясь в разговор. Однако взгляд от меня он не отводил.

— Разумеется, Ваше Величество, — произнёс он и только сейчас посмотрел на короля. — Достаточно двух человек на внешнем посту.

Я снова склонила голову.

— Благодарю вас, господин капи…

— Нет, — тут же перебил меня король, подняв руку. — Пока она не освоится во дворце, проследите лично.

И сейчас я едва не вздрогнула, сжав челюсть чуть сильнее. Если мне и предстояло выбрать человека, которого хотелось видеть рядом с собой меньше всего, то теперь выбор оказался сделан за меня.

— Как прикажите, Ваше Величество, — вздохнул Кайан, отвернувшись к окну.

— Позвольте откланяться, Ваше Величество, — я уже собиралась отступить, развернувшись.

— Сестра Асира, — остановил меня король Холгард.

Я замерла и обернулась.

— Да, Ваше Величество?

Его взгляд снова остановился на моём лице, на тёмном следе под нижней губой.

— Ваша… Печать выглядит болезненно. Вам следует показать её дворцовому лекарю.

На этот раз я не сразу нашла ответ. Шрам тянуло ещё с дороги. Я привыкла не замечать этого ощущения, но теперь оно вдруг стало слишком явным.

— Это лишь след Обета, Ваше Величество. Со временем он заживет.

— Надеюсь, — произнёс он спокойно. — Было бы жаль, если бы Орден прислал ко мне переписчицу, которой трудно говорить.

Я улыбнулась так, как должна была улыбнуться сестра, получившая обычное замечание.

— Я постараюсь не доставить вам подобных хлопот.

Он кивнул. Я поклонилась и вышла из зала. Только оказавшись за дверью, позволила себе выдохнуть.

Король Холгард оказался внимательнее, чем я рассчитывала. А я провела в его присутствии меньше десяти минут и уже дважды была вынуждена скрывать то, что не должна была скрывать обычная сестра Ордена.

Капитан Ризе вышел за мной следом. Мы не проронили ни слова, он одним взглядом велел мне идти за ним, а я молча согласилась.

Двух шагов между нами было достаточно, чтобы не выглядеть навязчивой. Головы я почти не поднимала, зато запоминала каждый поворот. Капитан был немногословен даже с сослуживцами, одним только кивком головы приветствуя их, а вот женщинам, даже простым служанкам, он слабо кланялся. Либо он слишком вежлив, либо и вовсе не дворянин.

— Никогда не видели мех белых волков? — не оборачиваясь, спросил он.

Я замедлила шаг лишь на секунду. Кайан немного обернулся.

— Вы слишком внимательно его рассматриваете.

Не знаю, что именно отразилось на моём лице в этот момент, но, судя по реакции капитана, оно оказалось слишком красноречивым. Он отвернулся обратно.

— Не видела, господин капитан, — тут же опустила я голову, скрыв глаза под капюшоном.

Он почувствовал мой взгляд, даже если я не смотрела на него напрямую? И решил, что я рассматриваю мех на его плечах? Абсурдность его догадки граничит с его наблюдательностью. Это становится опаснее, чем я предполагала.

Кайана Ризе придётся учитывать в плане. Устранять — только если он действительно станет препятствием.

— В наших краях они считаются редкостью, — продолжил Кайан.

Губы сами собой дрогнули в усмешке.

— Поэтому вы носите такую уникальную вещь на плечах.

Лишь поймав его взгляд, я осознала, как это прозвучало с моих уст. Я прикусила язык. Слишком вольно. Для сестры Ордена, которая только что прибыла в чужую столицу и разговаривает с капитаном личной гвардии, это прозвучало почти дерзко. Мне следовало бы промолчать или хотя бы смягчить слова, но Кайан, кажется, не придал им особого значения.

— Не любите мех? — спросил он.

— Я не привыкла к нему, господин капитан.

Это уже звучало безопаснее.

— Привыкнете.

Я не сразу поняла, была ли это шутка. По его голосу определить не удалось. Он продолжал идти, не оглядываясь, и я снова опустила взгляд.

— Надеюсь, что так и будет.

Мы свернули в очередной коридор. Поворот запомнился сразу: расположение окон, две двери, ведущие в боковые помещения. У дальней стены стоял небольшой стол, за которым дежурил стражник. Кайан поприветствовал его коротким кивком и продолжил путь. Он ничего не объяснял и не пытался завести разговор. Тем лучше.

Молчание позволяло мне думать. Я уже знала, что он внимателен. Теперь следовало понять, насколько.

— Вы давно служите королю? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

Кайан на мгновение повернул голову.

— Достаточно.

Ответ мне не понравился. Слишком короткий, но не грубый. Он будто оставлял ровно столько информации, сколько считал необходимым.

— Простите моё любопытство.

— Не стоит.

Мы снова замолчали. Взгляд оставался опущенным, пока я продолжала считать повороты и старалась не думать о том, что человек впереди может в любой момент обернуться. Если Кайан действительно настолько внимателен, каким показался мне в тронном зале, рядом с ним придётся следить даже за выражением лица.

Особенно за выражением лица.

— Здесь, — наконец сказал он.

Я остановилась. Перед нами была дверь без герба и каких-либо украшений. Двое стражников стояли неподалёку, но сам коридор казался почти пустым. Из-за двери тянуло запахом сушёных трав, воска и крепких лекарственных настоев.

— Это… — нахмурилась я. — Не покои?

Кайан развернулся ко мне полностью и кивнул.

— Лазарет.

Я моргнула. Потом ещё раз. Капитан заметил моё замешательство и первым отвернулся.

— Его Величество сказал показать Печать лекарю, — спокойно произнёс он. — До ваших комнат мы ещё успеем дойти.

Я невольно замешкалась. Если бы на моём месте действительно стояла сестра Асира, она бы, наверное, приняла заботу без споров. Поблагодарила бы. Не стала бы искать в чужой доброте скрытый расчёт.

— Благодарю вас, господин капитан, — тихо ответила я и склонила голову.

Он коротко кивнул и распахнул дверь.

— Магистр, — обратился он внутрь. — Сестра Асира из Ордена Пепельного Пера. Осмотрите, пожалуйста, её Печать.

Только после этого он отступил к стене, оставаясь у входа. Я задержала на капитане взгляд ровно на секунду. Король не приказывал ему отвести меня в лазарет прямо сейчас. Или Кайан Ризе воспринимает всё слишком буквально?

В дверях появился пожилой мужчина, улыбнувшись капитану так, будто они были давно знакомы, он перевёл взгляд на меня.

— Ещё одна переписчица? — спросил он, наклонившись ко мне. — Вижу, вы совсем не следили за свежей раной, сестра Асира. Заходите, посмотрим вашу Печать.

Я поклонилась и переступила порог. Кайан остался ждать снаружи. Лазарет оказался просторным. Вдоль стен тянулись высокие шкафы, заставленные банками с травами и пузырьками из тёмного стекла. Над длинным столом сушились пучки зверобоя, полыни и каких-то незнакомых мне растений. В камине тихо потрескивали дрова, и после ледяных коридоров дворца здесь казалось почти тепло.

— Присаживайтесь, сестра.

Я сняла перчатки и осторожно опустилась на край деревянной кушетки. Магистр подошёл ближе, поставил на стол небольшую лампу и только тогда внимательно посмотрел мне в лицо.

Улыбка исчезла.

— Позвольте.

Я слегка приподняла подбородок. Он не прикасался сразу. Сначала долго рассматривал ожог, затем нахмурился, достал тонкую деревянную палочку и осторожно коснулся кожи рядом с Печатью. Под нижней губой неприятно потянуло, но я не шелохнулась.

— Болит?

— Когда говорю.

— А в покое?

— Почти нет.

Он тихо хмыкнул.

— Почти — не лучший ответ для свежего ожога, — магистр отошёл к шкафу, перебирая склянки. — Когда принесли Обет?

— Четыре недели назад.

Магистр замер у шкафа, так и не коснувшись очередной склянки. Несколько секунд он стоял ко мне спиной, словно проверяя, не ослышался ли, а затем медленно обернулся.

— Четыре недели? — переспросил он уже без прежней лёгкости. — Вы уверены?

— Да.

Он вернулся ко мне быстрее, чем прежде.

— Не двигайтесь.

Я подчинилась. Теперь он уже не скрывал сосредоточенности. Осторожно оттянув кожу под губой, осмотрел края ожога ещё раз, затем провёл пальцем чуть ниже, словно проверяя воспаление.

— Странно… — он произнёс это почти шёпотом. — Для четырёх недель слишком медленно.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

— Значит, вы тоже это видите, — вздохнула я.

— Это трудно не увидеть.

Он отступил, открыл небольшую жестяную коробочку и деревянной лопаткой набрал густую сероватую мазь.

— Обычно к этому времени остаётся только тонкий след. У вас края всё ещё раздражены.

Он осторожно нанёс мазь на края ожога. Первое прикосновение показалось прохладным, но уже через мгновение под нижней губой вспыхнуло жжение, словно кожу снова коснулось раскалённое клеймо. Я непроизвольно сжала челюсть, еле удержавшись, чтобы не отстраниться.

— Терпите.

— Терплю.

Он кивнул, будто именно такого ответа и ожидал.

— Последние недели были на холоде?

Я посмотрела ему в глаза, и магистр тут же коротко рассмеялся.

— Да уж, странный вопрос. Здесь иначе не бывает. Спали мало?

— Достаточно, — ответила я.

Он снова усмехнулся.

— Все путешественники так отвечают.

Я промолчала. Магистр закрыл коробочку и вытер руки полотенцем.

— Я дам вам мазь. Используйте утром и вечером. Если через три дня станет хуже или появится жар, приходите сразу.

— Благодарю.

— И ещё, — он посмотрел на меня внимательнее.

Я подняла глаза.

— Не позволяйте никому убеждать вас, что боль после Обета — это нормально. Терпеть боль — добродетель. Игнорировать её — глупость.

На мгновение мне показалось, что он говорил не только о Печати.

Я убрала баночку в сумку, ещё раз поблагодарила магистра и поднялась. Когда дверь открылась, в коридоре по-прежнему стоял Кайан. За время, что я провела в лазарете, он, казалось, почти не сдвинулся с места. Всё так же держал спину прямо, не прислоняясь к стене, а руки — свободно опущенными, словно ожидание само по себе было частью службы.

Магистр выглянул следом.

— Капитан, теперь можете вести вашу переписчицу дальше. Но проследите, чтобы сегодня её никто не дёргал.

— Прослежу.

Кайан дождался, пока я выйду в коридор, и только тогда двинулся вперёд.

— Осторожно. Здесь ступенька.

Под ногами действительно оказалась ступенька — камень на повороте уходил вниз всего на одну ступень, но после долгой дороги её легко было не заметить.

— Благодарю.

Кайан лишь коротко кивнул.

Дворец казался бесконечным.

Мы шли через широкие галереи, где между окнами висели выцветшие знамёна прежних королей, затем спустились по узкой лестнице, свернули в коридор с низкими сводами и снова поднялись этажом выше. Я запоминала каждую развилку, каждую дверь, каждую нишу, в которой можно было укрыться.

Главное — не запоминать слишком заметно.

Всегда, когда хотелось задержать взгляд на очередном повороте, я заставляла себя посмотреть в пол или на ближайшее окно.

— Вы часто здесь теряетесь? — спросила я, когда мы миновали уже третью лестницу.

— Новые люди — всегда.

— А вы?

— Уже нет.

Ответ оказался настолько коротким, что я едва заметно улыбнулась.

— Очень разговорчиво.

На этот раз он посмотрел на меня чуть дольше, чем раньше.

— Обычно этого достаточно, — всё же ответил он.

Я поспешно опустила взгляд. Сестра Асира не стала бы подтрунивать над капитаном. По крайней мере, я надеялась, что не стала бы.

Мы прошли мимо открытого внутреннего двора. Несколько солдат тренировались даже под снегом. Деревянные мечи сталкивались с сухими ударами, инструктор что-то резко выкрикивал, а остальные будто не замечали холода.

— Они тренируются каждый день?

— Каждый.

— Даже зимой?

— Особенно зимой.

На тренировочном дворе взгляд задержался лишь на мгновение. Значит, дисциплина здесь начинается не с приказов. Хорошо. Значит, недооценивать Север нельзя.

Вскоре Кайан остановился перед тяжёлой дубовой дверью. В отличие от покоев придворных, которые мы проходили раньше, здесь не было ни резьбы, ни позолоты — только железные петли и массивная ручка.

— Ваши комнаты. Если вам что-нибудь понадобится, обратитесь к дежурным, — он открыл дверь и отступил, пропуская меня вперёд.

— Благодарю вас, господин капитан.

Комната оказалась небольшой, но неожиданно тёплой. Узкая кровать у стены, письменный стол у окна, книжная полка, сундук для вещей и камин, в котором уже тлели угли. Для сестры Ордена — более чем достаточно.

Капитан уже собирался уйти, но вдруг задержался.

— Сестра Асира.

— Да? — тут же обернулась я.

Кайан посмотрел на меня несколько секунд.

— Не ходите ночью по дворцу одна.

— Разумеется, — я позволила себе слегка улыбнуться.

— Я серьёзно.

— Я вас услышала, капитан. Благодарю.

Кайан закрыл дверь без лишних слов. Только когда его шаги стихли за поворотом, я наконец смогла расслабить плечи и сделать глубокий вдох, который всё это время будто не решалась сделать в его присутствии.

До короля я добралась. Во дворец — тоже.

Оставалось лишь понять, как выполнить свою работу, если между мной и Холгардом уже стоял капитан его личной гвардии, замечавший куда больше, чем мне хотелось бы.

Мне нужен был отдых.

Завтра предстояло привыкнуть к дворцу, узнать расположение скриптория, понять, кто здесь служит и кому можно доверять хотя бы настолько, чтобы не считать каждого встречного возможным источником неприятностей. А уже потом можно было думать о Холгарде.

Сегодня же лучше было не делать ничего.

Если в первую же ночь после прибытия новой переписчицы во дворце обнаружат подозрительного человека, вопросы появятся слишком быстро. И большинство из них зададут именно мне.

Поэтому этой ночью я должна была быть всего лишь Асирой.