Скоро кончится лето

I. «Здравствуй, племя младое и незнакомое, или скверные предчувствия»

I

«Здравствуй, племя младое и незнакомое,

или скверные предчувствия»

— Я его просто замочу! Вот так! Тыщ! Тыщ! Хрящ! Специальный агент Холмогоров! Космос Холмогоров!

Венера из сыроватой подъездной зябкости ныряет в кумар квартиры. Табачным душком несёт уже из прихожей; глаза жжёт и режет. Она тяжко вздыхает и цокает языком, небрежно кидает дорожную сумку на кушетку. Джинсовую куртку — предмет её особенной гордости, папа привёз из ГДР — не снимает и топает босыми ногами по паркету, тихо покашливая в кулак, чтобы не дать о себе знать раньше времени. Но таиться вовсе ни к чему: за гомоном голосов никто её не услышит.

Картина представляет взору занимательная: братец, возвышаясь в центре гостиной во все свои почти два метра роста, размахивает руками, пальцами изображает пистолеты и с молодецкой удалью расстреливает невидимых врагов. Рядом хихикают барышни — их Венера не знает и впервые видит, — а возле барышень, конечно, находятся и братцевы друзья.

— Они тебя первым замочат, чудище! — перекрикивает бас Космоса один из них: рыжий и патлатый.

Он цепляется за запястье брата Венеры, всей пятернёй затыкает дуло воображаемой пушки и виснет на руке Космоса — так пытается доказать свою правоту. А на его плечах, в свою очередь, виснут и радостно хохочут сразу две девицы в мини-юбках. Венере их зубодробительный хохот не нравится, от него ломит в ушах.

— А мне пушки не нужны, я и без пушек кому хошь накостыляю! — довольно щерится тот, что одиноко сидит в углу дивана.

Если верить в справедливость мироустройства, то одна из болтавшихся на плечах патлатого девиц наверняка предназначалась ему; но мироустройство было несправедливо и безжалостно, а грозившей своими навыками рукопашного боя товарищ — всеми покинут.

Венера приваливается боком к деревянному косяку и ждёт, пока её заметят. Терпением после двух суток в поезде она не отличается, а потому уже спустя полминуты кричит:

— Кос! Космос! — вбирает во все лёгкие воздух и ухает по двери кулаком: — Космос Юрьевич!

Гомон прекращается. Виснет мхатовская пауза. Девицы (правда, уже без былого задора) тоже виснут на патлатом. Они удручены: понимают, что праздник жизни подходит к концу медленно, но неумолимо. Сам он валится вниз, обратно на диван, и выплёвывает что-то вроде “приплыли”, закатывает глаза и всячески выражает отсутствие радости от Венериного появления.

Космос растягивает рот в недо-улыбке, прыгает к телевизору, и стрельба вперемежку с руганью тот же час замолкают. Иссиня-чёрные вихры на макушке брата взъерошены, глаза бегают из стороны в сторону и подозрительно блестят.

— Венька! — раскидывает он свои здоровенные лапы — два косых аршина вширь — и шагает вперевалочку к сестре, как дрессированный медведь по арене цирка. Пьян, безбожно пьян. — А ты…

— А меня папа попросил заехать, — Венера складывает на груди руки, шмыгает мимо чешущего затылок брата в комнату и оценивает масштабы катастрофы. — Н-да, братцы…

Шабаш продолжается, судя по всему, давно. Патлатый суетится и хватает что-то с кофейного столика, раздаётся шуршание картона. Впрочем, это он делает так — для проформы. Прятать от старшей сестры курево Космос и его друзья давно уже почти не стараются.

— Здор-рова, — заметив её внимание, патлатый хлопает в ладоши и потирает их друг о друга, как ни в чём не бывало.

Венера из всех братцевых друзей этого, со скользкой улыбочкой и лисьим прищуром — Витю Пчёлкина, всегда меньше всех выносила. Зато вот брат и дня прожить не мог, чтоб не увидеться с дорогим дружочком: не разлей их вода, да разрази бы их гром.

Венера принюхивается, по-звериному тянет носом прокуренный насквозь воздух (не удосужились и форточку приоткрыть) и говорит:

— Понятно всё. Давайте-ка, — покровительственно цокает она уголком губ.— Сворачивайтесь. Дамы, вас родители не потеряли?

Блондинка с пергидрольной химией на голове чавкает жвачкой (которой её наверняка снабдил Кос: папа часто привозил из заграничных поездок всякое такое) и оскорблённо глядит на Пчёлкина. В коровьем взгляде читается недоумение.

Витя Пчёлкин хмурит брови ей в ответ, поглаживает по спине и всем своим видом как бы говорит: прорвёмся.

— Тебе отец что велел делать? — вопрошает Венера. Тон её — строг, голос — закалённая сталь.

— Так, братья, — первым не выдерживает тот, что сидит в углу дивана и которому не хватило барышни. Друзья называют его Филом. — Пора, походу, по домам…

— Фила, ну-ка сядь! — точно пытаясь жестом ладони вбить товарища в пол, велит почувствовавший себя хозяином положения Витя Пчёлкин. — А чего, собственно, за претензии?

— Венька, ну не выпендривайся, — вторя ему, заискивает брат. — Я уж думал, “эта” припёрлась, обрадовался, что ты, а не она… Ты разве не послезавтра из Ялты?

“Этой” братец звал их мачеху: молодую и хищную даму чуть за тридцать, на которой не так давно женился их отец.

— Я, как видишь, из Ялты сегодня. Говорю же: отец позвонил.

— Загорелая какая, ай, хороша! — улыбается брат и сияет от удовольствия. Венера клонит ухо к плечу: её такими фокусами давно не взять.

— Космос, — закатывает она глаза. — Отец что велел делать?

— Готовиться к вступительным, — угрюмо и послушно отвечает брат.

— А вы чем тут занимаетесь?

— А у нас перерыв, — вмешивается в родственную беседу Пчёлкин, и Венера зыркает на него так, что и слепому ясно: хочешь оставаться при всех своих жизненно важных органах — не лезь в семейные дрязги.

Слепому ясно, а Вите Пчёлкину — нет.

— Перерывы у вас на учёбу, — фыркает Венера. — А какой у вас основной вид занятий — я уловила.

— Да мы весь день зубрили, вот те крест! — божится Пчёлкин, всё такой же хитрющий и такой же скользкий.

— Слушай, ну правда, Вень, — откидывает затылок назад Космос и заговорщически переглядывается с Пчёлкиным. — Ну не лечи. У нас повод большой!

— У тебя, Космос, повод сейчас только один: вступительные, — как может сурово припечатывает она, подходит ближе и дёргает брата за переносицу. — На носу уже, между прочим! Вот тут!

Воспитательные работы даются Венере сложно. Разница у них с братом — три года, всего ничего. Но если в глубоком детстве эти тысяча девяносто пять дней ощущались как целая вечность и давали Венере право командовать и понукать, то сейчас она глядит снизу вверх на здоровенного детину, в которого превратился её младший братишка, и совсем уж не понимает, кто из них тут старший. И кто из них тут должен командовать.

Тем более что желающих — навалом.

Космос ещё ладно: он хоть по старой привычке признаёт сестринский авторитет, не смеет в открытую ей прекословить. А вот дружок его — этот несносный Витя Пчёлкин, — вот тому-то пальцев в рот не клади.

Да, Витя Пчёлкин борзел не по дням, а по часам; Венера порой ловила себя на мысли, что ещё каких-нибудь полгода, от силы год — и полетят клочки её авторитета по закоулочкам, и таки-ие пойдут ядовитые ягодки после дурно пахнущих цветочков…

Мама (то есть, скорее папа — мамы у них с Космосом давно не было) не горюй!

— А ч-чё у нас, — как бы в ответ на её мысли говорит Пчёлкин и с ленцой потягивается. Уходить он совсем не собирается, чего бы там Венера ни говорила. — …Сыновей профессоров астрофизики просто так в институты уже не берут, а? Или ты у нас совсем дэбил? — нарочито экает он и отвешивает Космосу подзатыльник, но вовремя отскакивает в сторону, чтобы не нарваться на ответную затрещину.

Космосу в пространстве ориентироваться сложно, потому он бестолково и по большей части бесцельно сучит пудовыми кулаками в воздухе.

— По голове его чаще дубась — и вообще никуда не возьмут. Тебе бы самому, кстати, тоже не мешало пойти и поучиться. А то прямая дорога в армию…

Космос и Фил как-то со значением переглядываются; Вите Пчёлкину Венерины слова как с гуся вода, он пренебрежительно морщится.

— Ви донт нид ноу эдьюкейшн, — ещё и противно гогочет вдобавок. — “Пинк Флойд”, слышала про таких? Всё за нас уже сказали великие! Охота мне была ещё столько лет штаны протирать. Не-е, я настоящими делами займусь… — он откидывает назад голову, мечтательно щурит голубой глаз, и барышня вдохновенно льнёт к его плечу в растянутой голубой майке.

— Они не о том пели, неуч, — огрызается Венера и красноречиво смотрит в глаза Космосу, и взгляд её говорит: “Ты видишь, с кем ты водишься?”.

Брат её, несомненно, понимает. Всегда понимал, и слова им для внутренне-семейной коммуникации были не нужны.

Но только вот что с того, что понимает? Брату ведь нравится водиться с этим шалопаем. Брата ведь пчёлкинские чувство антисоветской вседозволенности и ярое желание попрать все мыслимые законы воодушевляет: это Венера тоже без слов читает в его ясно-синих глазах, доставшихся им обоим от матери.

Но Космос-то, Космос — соль советской интеллигенции, Космос — будущее советской науки, Космосу на роду написано стать движетелем советского прогресса, самого быстрого прогресса в мире; ему такие вещи должны быть чужды по природе, по определению, по характеру — вот как самой Венере.

Их всегда было четверо, и они всегда были неразлучны — сколько Венера себя помнила, а помнила она себя уже двадцать с небольшим лет. Саша и Фил — Фил, который был зачем-то по недоразумению или шутке судьбы назван Валерой при рождении — ей даже нравились, ребята они были толковые и порядочные. Саша — юноша со стержнем, умный, подающий надежды, Венера про него всегда думала, что он выбьется в люди. Сашка Белов хоть и рос на попечении одинокой матери, но с ранних лет был ей надёжной опорой. Фил, Валера Филатов — детдомовский, честный и правильный, такой честный и такой правильный, каким может быть лишь человек, на собственной шкуре познавший всю до смерти обидную несправедливость мира. Он всё больше делал успехи в спорте, чем в учёбе, но совсем не был похож на тупоголового штангиста, у которого вместо головы — чугунная гиря. В руки этим двоим Венера брата доверять никогда не опасалась: знала, что если Космос станет держаться Саши Белова, то вырастет человеком порядочным и настоящим комсомольцем.

А вот о Вите Пчёлкине сказать того же было нельзя. Вите Пчёлкину она не доверила бы и фантика от привезённой папой из-за границы жвачки — так мало он вызывал в ней хороших чувств. От Вити Пчёлкина, сколько себя Венера помнила, всегда жди беды.

Кто надоумит Космоса запихать неизвестно где раздобытую петарду в школьный унитаз? Ну, конечно, Витя Пчёлкин.

Кто проберётся в кабинет химии и отнюдь не из научного интереса наугад смешает в стеклянной скляночке непонятные реагенты, устроит всамделишный взрыв и сиганёт с места преступления из окна второго этажа? Витя Пчёлкин — больше некому.

Кто подобьёт братца ночью, пока все спят, стащить ключи от отцовской “Волги”, сесть за руль и отправиться кататься по улицам столицы? Нет никого, кому бы такая дурь могла прийти в голову. Кроме Вити Пчёлкина, разумеется: у того вместо головы неподобающий советскому юноше хаер из длинных патл и ветер, со свистом гуляющий между ними.

— Венька-а, — Космос канючит совсем как в детстве, только теперь канючение это рокочущее и басовитое. — У нас вот… — тычет он указательным пальцем в дверной проём, — у нас брат — в армию уходит!

Венера оборачивается, потому что спиной ощущает чьё-то присутствие.

— Саша, — приветливо кивает головой.

Четвёртый участник квартета поправляет ворот вязаного свитерка и, отвечая Венере лучезарной улыбкой, пожимает плечами на немой вопрос, живо отразившийся в чертах её удивлённого лица.

— Да ладно? — для верности переспрашивает она. — А институт? Ты же сам говорил, что будешь поступать в институт!

— Отслужу вот — и пойду, — всё с той же тёплой улыбкой объясняет он. — Решил так. Как настоящий мужчина. Как отец.

— Но ты же… — опешив, усаживается Венера на банкеточку. Новость эта заставляет внутри что-то оборваться. — Ты же знаешь, что там сейчас творится, Саш…

— Да всё не так страшно, Венька, — мягко похлопывает он её по плечу. — А в институт — поступлю. После армии поступлю. Там же льготы. Я просто, Вень, знаешь, не выбрал ещё, что мне нравится. А в армии как раз обо всём подумаю. Целых два года будет!

— Там война, Саша. — Венера кладёт руку на грудь. Она забывает и о брате, и о Пчёлкине, и хаерах, и об институтах, будь они неладны; у неё спирает дыхание и почти не бьётся сердце. — Миша мне пишет. Там война. Там очень страшно.

Сашка сжимает челюсти. Это на вид он мягкий, на вид — воспитанный и интеллигентный, хоть сейчас с него плакат рисуй пионерам в назидание. Особенно хорошо на том плакате получатся его глаза: тоже синие, как у Вениного брата, только с каким-то зимним стальным отливом. У Космоса в них простирается разморенное зноем июльское небо, Космос уступчивый и податливый. А Сашка — суровый. Особенно, когда так скрежещет челюстями, как будто снег под ногами хрустит, и не говорит ничего.

— Как там Миха, кстати? — подаёт голос Фил, то есть Валера. — Давно не слышали про него. Жив хоть?

Венера, опустив голову, нехорошо на него глядит и по-прежнему не дышит. Повисает пауза, тягучая такая, неприятная. Пчёлкин снова отвешивает подзатыльник — на этот раз Филу, а не Космосу.

— Дурак, что ли? — красноречиво зыркает на него, и Фил тушуется:

— Я чё-то не подумал. Прости, Вень.

— Жив-здоров, — Венера поднимается и серьёзно смотрит на Сашу. — А ты бы… Ты бы подумал ещё, Саша. Зря ты. Лучше в институт… Вот, папа обещал за тебя похлопотать, — она оглядывается на Космоса, ждёт его поддержки и утвердительного кивка, но тот выбрать сторону сестры не спешит.

Космос поддерживает друга, а Венера понимает, что вот он — момент его взросления.

— А ему вот припёрло. Интернациональный долг карман жжёт, понимаешь, отдать надо срочно, — неожиданно на помощь Венере приходит Пчёлкин и буравит Сашку пронзительным взглядом, в котором читается неодобрение. — Только я так думаю: если ничего не занимал — отдавать тоже нечего.

— Я так решил, — отрезает Сашка и сводит всё к шутке, потому что и правда добавлять больше никто ничего не станет: — К тому же, вон пацаны какие проводы мне устроили. Как после них передумать?

Венера вздыхает. Она видит, что уж не ей переубеждать — да и не послушает Сашка её, старшую сестру лучшего друга. Если Витя Пчёлкин зубы ещё только учился показывать и просто демонстративно важничал, чтобы его, недавнего школьника, всерьёз стали воспринимать, то Сашка Белов в напускном бахвальстве никогда не нуждался. Сашку никто и не думал воспринимать не всерьёз.

Венера по такому поводу сменяет гнев на милость, благодушно не велит всей честной компании тот же час расходиться, а сидит с ними, но от общего веселья держится в сторонке и как бы следит, чтобы соблюдалась видимость приличий; а сама долго ещё думает, что скверно это всё звучит и вообще хороших предчувствий не вызывает.

За Сашку Белова ей страшно: вполне могут отправить в горячую точку, хоть и идёт на спад в последние месяцы напряжение в Афгане — так в редких письмах рассказывает ей Миша, её жених. Миша — разведчик, потому письма и редкие, долг не позволяет слать весточки домой слишком часто; но Венера втайне всегда надеется, что разведчик точно должен знать больше остальных.

Венера делает мысленную зарубку: попросить папу похлопотать, чтобы Сашку не заслали куда-нибудь, где среднесуточная температура превышает тридцать градусов жары. Не только ведь в Центральной Азии советские защитники нужны? Границы у Союза необъятные, а в мире обстановка такая, что везде сейчас опасно — просто где-то поспокойней, а никому не станет хуже, если лишний раз переживать за ещё одного мальчишку не придётся. Ни его матери, ни Венере, ни даже Космосу.

Нужно только так всё обставить, чтобы самому Белову о заступничестве Холмогорова-старшего не стало известно. А может, не лишено смысла даже обратиться не к папе, а к собственному начальству: Венера уже трудилась практиканткой в госструктурах и слыла там на хорошем счету.

Она перебирает в уме варианты, но то и дело ловит на себе то цепкие, то испепеляющие взгляды — смотрят Витя Пчёлкин и его барышни. До них — то есть барышень — Венере дела нет, пигалицы и пигалицы; зато теперь добавляет ещё один повод переживать: Космос точно с концами попадёт под пчёлкинское влияние, а Сашки Белова, способного держать товарищей в узде, уже здесь не будет. Фил, конечно, остаётся в осиротевшем трио за самого рассудительного, но Филу хватит ума самому в неприятности вслед за товарищами не лезть, а вот другими командовать — не хватит прежде всего веса. И все приёмчики рукопашного боя тут бессильны против тлетворного Вити Пчёлкина, его провокаций и подзуживаний.

Да, с какой стороны ни кинь — скверно получается. Лучше б Сашке в армию не ходить.

Да только кто ж Венеру будет слушать?

❤️ ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ ВАМ НРАВИТСЯ КНИГА ❤️

❤️ ПОСТАВЬТЕ ЛАЙК И ДОБАВЬТЕ КНИГУ В БИБЛИОТЕКУ, ЧТОБЫ НЕ ПРОПУСКАТЬ ОБНОВЛЕНИЯ!❤️

II. «‎Солнце в капюшоне»

II

«‎Солнце в капюшоне»

Дело будет шито-крыто:

Карты правду говорят!

— Сегодня ты играешь джаз, а завтра — родину продашь! — гремит голос Вити Пчёлкина за спиной, да так громко, что заглушает музыку. Фрэдди Меркьюри деликатно замолкает после тихого щелчка клавиши на проигрывателе. Фрэдди — британец и джентльмен, он вмешиваться в чужой разговор не станет.

Венера оборачивается и с досадой комкает влажную тряпку.

— Узнаю королеву наших школьных дискотек, — довольно щерится Пчёлкин. Венера поправляет ворот белой тенниски и одёргивает края алых, как советский флаг, шорт, которые спустя семь лет после Олимпиады сидят на ней уже не так свободно. Она чувствует себя неловко: как давно Витя Пчёлкин тут стоит и смотрит, как она по-дурацки пританцовывает иностранной музыке в такт?

— Помнится, ты антисоветчину никогда не жаловала. Даже на дискачах.

— Это никакая не… — сдувает прилипшую ко лбу прядь Венера, а затем вытирает выступившую испарину запястьем. — Это не антисоветчина. Они ведь даже приезжали к нам на гастроли.

— Как же, как же. Ну точно — кранты светлому социалистическому будущему, если даже ты поддалась пагубному влиянию запада, Вень, — с хозяйским видом бухается он на диван, и его острые локти на резной спинке нагло торчат в разные стороны из-под закатанных рукавов чёрной олимпийки. У Венеры едва не прёт из ушей пар: на только что протёртом от пыли столике оказываются его вытянутые ноги в светло-голубых варёнках. Витя Пчёлкин склоняет курчавую голову к плечу и рассматривает раскрасневшуюся Венеру с головы до пят. — А помнишь, я тебя танцевать приглашал?

Венера тычком, в которую вкладывает всё накопившееся недовольство, спихивает со столика пчёлкинские ноги. Но их не так-то просто одолеть: они спустя миг невозмутимо возвращаются обратно.

— Вить, чего пришёл? — сердито складывает она руки на груди.

— За косматым, — отвечает он и бродит скучающим взглядом по потолку.

— Он к экзаменам готовится. Ему через неделю сдавать. Не смей его отвлекать. Это он тебя пустил?

В руках Пчёлкина появляется пачка сигарет. Венера, выглянув на секунду в коридор и не найдя там брата, видит это вопиющее нарушение всех норм приличия и вскидывает брови.

— Ты с ума, что ли, сошёл? Ну-ка убери сейчас же!

— С какой это радости?

— Тут не курят!

Пчёлкин, нахально улыбаясь, пяткой ботинок пихает хрустальную пепельницу к краю столика — та принадлежит мачехе и разбивает Венерин аргумент в пух и прах.

— Это не для гостей, — уточняет Венера, не привыкшая быстро сдаваться.

— Да я почти член семьи, — криво ухмыляется Витя Пчёлкин, перекатывая сигарету во рту, от чего слегка шепелявит. — Дела у нас с Косом. Отъехать надо. Потом книжки свои читать будет.

Венера, хоть и ненавидит запах табака, но вдыхает воздуха, в котором уже растворяется дымок от сигаретки, сразу да побольше — чтобы было время подумать над ответом.

— Какие ещё дела? — Ответ выходит так себе. Нежданный визит Вити Пчёлкина застал её врасплох — в том и причина Венериной несообразительности.

Пчёлкин стряхивает пепел и нагловатым взглядом мажет по ней исподлобья.

— Важные.

— Важнее экзаменов сейчас ничего нет и я не…

— Да я понял, — обрывает её Витя Пчёлкин, который уже совсем ничего не стесняется. — Говорю: отъехать надо. Люди на улице ждут. Не вариант их прокатывать.

Венера бросается к окну, силясь разглядеть что-нибудь с высоты их этажа во дворе московской высотки, где чужие не ходят. Ничего и никого, разумеется, не видит — земля слишком далеко. Кто же там ждёт её брата?

— Пчёл, всё, погнали! — басит он сам из коридора, и Пчёлкин встаёт.

— Стоп! — хватается Венера за капюшон его олимпийки: давным-давно делала так в детстве, когда изображала из себя их няньку — мамы тогда уже не стало, а отец пропадал на работе. Воспитание брата во многом ложилось на Венерины тогда ещё юные плечи.

Вите Пчёлкину, правда, такое обращение уже не по душе. Он небрежно смахивает её руку с себя и убедительно вытягивается перед Венерой в полный рост. Убедительно потому, что теперь он выше неё на полторы головы, и Венера чувствует себя абсолютно бессильной против такого весомого аргумента.

— Ну ты чё? — показывается Космос и шипит: — Ой дура-ак… Я ж сказал, стой у двери, чтоб…

— Чтобы я не заметила? — выглядывает Венера из-за плеча Вити Пчёлкина; раз его не выйдет задавить авторитетом, так хоть на брата повлиять надо попробовать. — Хотел по-тихому смотаться?

Теперь их план ей ясен: пока Венера, трудолюбиво приводившая квартиру в порядок, походя слушала музыку в наушниках и бодро пританцовывала, Космос с приятелем, чтоб его черти взяли, намеревались незамеченными улизнуть из дома. И ни слова ей не сказать.

Венера злобно отбрасывает влажную тряпку на столик, где только что покоились ноги Вити Пчёлкина.

— Сделай милость: объяснись, — строго велит она и буравит брата взглядом.

— Слушай, Венька, приеду через пару часов. Ну я ж с утра сижу за учебниками, ошалел уже. Перед глазами всё плывёт.

— Космос, — односложно и очень выразительно говорит Венера, а затем встревоженно смотрит на Витю Пчёлкина. У Вити Пчёлкина на запястье, которым он поправляет подвергшийся бесчеремонному нападению капюшон, сверкает золотая цепочка. Нехороший знак. — Космос, какие дела? Экзамены…

— Вот заладила! — вспыльчиво громыхает Космос и прижимает два пальца к шее: — Как батя уже стала, деться от тебя некуда! Поехали, Пчёл, Хрящ, наверное, уже злится…

Витя Пчёлкин предусмотрительно накидывает капюшон олимпийки на голову, коротко кивает Венере на прощание и шагает за Космосом вслед. За ними припускает и Венера — прямо так, в чём была: домашне тапочки шаркают по подъездой плитке, а пряди, выбивающиеся из небрежно собранной на затылке гульки, так и липнут к вспотевшему лбу.

— Какой ещё Хрящ? — призывает к ответу она, смутно догадываясь, что хорошего человека хрящом никто звать не будет.

На парадном крыльце сталинской высотки, в которой профессор астрофифзики Юрий Ростиславович Холмогоров имеет просторную квартирку с трёхметровыми потолками, Космос останавливается, оборачивается к нагоняющей его в одних тапочках сестре, хватает её за плечи и, низко склонив голову, чтобы пронзительно заглянуть ей лицо доставшимися от мамы глазами, говорит:

— Венька, я вернусь скоро. Нам правда нужно по делам. От этого много чё зависит. Мы с Пчёлой…

Витя Пчёлкин кладёт ему пальцы на локоть и многозначительно вскидывает брови, отчего Космос спешно замолкает на самом интересном месте.

— Вы с Пчёлой что? — чуя недоброе, переспрашивает Венера.

Только сейчас она замечает, что брат одет непривычно: в спортивный костюм. Обычно он предпочитает твидовые пиджаки и водолазки под горло, как и пристало интеллигенту его ранга. А тут — ветровка на молнии со светло-голубыми вставками.

— Всё, давай! И не волнуйся, — Космос бросает идею объясниться с сестрой и уже бежит вперёд, а Венера наблюдает за его удаляющимся силуэтом, прекрасно понимая, что абсолютно ничего не может сделать.

А что ей остаётся? Бежать в одних тапочках за ним вслед? Хватать здоровенного мужика за шиворот? И что подумают соседи? Не дай бог, накатают жалобу в горком, и отцу сделают выговор по партийной линии за порочащее советского профессора астрофизики поведение детей.

— Слушай… — Витя Пчёлкин пока не спешит за Космосом. Переминается с одной ноги в джинсовой штанине на другую ногу в такой же джинсовой штанине — а джинсы, замечает Венера, хорошие, как будто импортные, и ремень на них с массивной пряжкой. Достать такие тяжело. И кеды у него — новые и с иголочки, тоже не отечественные “Два мяча” на резиновой белой подошве, а с тремя полосками.

Витя Пчёлкин продолжает безмолвно шевелить губами, пока Венера, ошалело вытаращившись, смотрит ему в лицо, а перед глазами её пробегают все самые непрельщающие варианты будущего — её, папиного и Космоса.

— А знаешь, — говорит он, наконец, — зря ты тогда на танцах…

Он даже не заканчивает предложение, вертит головой, и скоманное окончание фразы тонет в кайме капюшона, надвинутого на дурную голову. Снова недоговаривает. Венере это всё не по душе.

— Чего? Какие танцы? — хмурит лоб она и встаёт на цыпочки, чтобы заглянуть Вите Пчёлкину через плечо: где-то там вдалеке Космос уже теряется из виду.

— Да ничё, — решительно встряхивает он подбородком, а потом происходит и вовсе уж невозможное: Витя Пчёлкин хватает Венеру обеими руками за лицо и прижимается к её губам своими, сухими и чуть шершавыми, а потом начинает ими двигать.

Он не то чтобы целует — он скорее присасывается к Венере своим ртом почти на полминуты, а она широко распахивает глаза и пялится на его благостно зажмуренное лицо. Её руки шарят по его плечам, пытаются Витю Пчёлкина отпихнуть подальше, но Витя Пчёлкин уже не из тех, кого можно вот так запросто отпихнуть — он стоит на месте, как стойкий оловянный солдатик, и делает своё чёрное дело.

Венера вновь прибегает к излюбленному приёму: хватает его за капюшон и оттягивает назад, стаскивает с головы, и рыжеватые волосы от этого вздыбливаются и пушисто топорщатся в стороны.

— Не бери в голову, — приняв неизбежное, Витя Пчёлкин отлепляется от Венеры, небрежно машет ей рукой и бежит за Космосом.

— Пчёлкин! — кричит она ему вслед, не до конца уложив в голове всё произошедшее. — Пчёлкин! Куда вы хоть?!

— На Рижский! — смилостивившись над нею, бросает он уже через плечо.

— Какой Рижский? — искренне недоумевает Венера. — Что вам там надо?!

— Будем покорять мир! — он, развернувшись, бежит спиной вперёд и широченно Венере улыбается, чуть не лопаясь от гордости, и летнее солнце путается в его совсем неподобающих советскому юноше вихрах и делает их такими золотыми, такими янтарными, что кажется, будто это заходящее солнце катится куда-то к горизонту по площади возле сталинской высотки, в которой профессор астрофизики Юрий Ростиславович Холмогоров имеет просторную квартиру с трёхметровыми потолками.

Покорение мира оказывается делом травмоопасным: Космос заявляется только к вечеру, лицо у него в синяках и ссадинах. Венера полночи обрабатывает раны и даже ничего не спрашивает, потому что и не знает, о чём спросить, а только понимает, что ответы ей не понравятся.

❤️ ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ ВАМ НРАВИТСЯ КНИГА ❤️

❤️ ПОСТАВЬТЕ ЛАЙК И ДОБАВЬТЕ КНИГУ В БИБЛИОТЕКУ, ЧТОБЫ НЕ ПРОПУСКАТЬ ОБНОВЛЕНИЯ!❤️

III. «Дельцы теневой экономики при свете дня»

III

«Дельцы теневой экономики при свете дня»

Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне:

Не остаться в этой траве.

В. Цой

Ждать, повиснув в неизвестности, Венере уже привычно. Непривычно — получать похоронки: к этому привыкнуть невозможно.

А похоронка приходит в пятницу.

Но не ей, а её бывшей однокласснице Светке, сразу после школы выскочившей замуж и с тех пор хлебнувшей много горя. Светка заявляется к Венере в квартиру бледной и растрёпанной — краше в гроб кладут. В Светкиных огромных зелёных глазах ни капли слёз; в руках она мнёт желтоватую бумажку: извещение, “...проявив стойкость и мужество…”, “...верный военной присяге…” — буквы пляшут и скачут перед глазами, сливаются в одно краплёное месиво, и только одно слово читается чётко и ясно, как окончательный приговор: “погиб”.

Светка не плачет. Долго сидит на Венериной кухне и смотрит в стену. Венера не знает, куда деться от неё и её горя.

— Я… — Венера зажимает рукой рот, как будто нарушить гнетущую тишину — значит осквернить память ушедшего. — Я попрошу Борис Борисыча помочь.

— А чем теперь поможешь, Вень? — бесцветным голосом спрашивает Светка.

Венера не отвечает. Светкин муж — теперь уже погибший — Мишин лучший друг, и служат они вместе. Венера мысленно поправляется: служили. Служили вместе. Теперь Миша, дай бог, служит без него. Светкиного мужа Венере жалко, очень жалко, и Светку жалко; но сердце ноет за Мишу, как будто предчувствует беду.

У Миши никого, кроме Венеры, нет, и ей даже не придёт официальное извещение, как Светке, потому что они не женаты. Миша всегда говорит, что они с Венерой поженятся не потому, что страшно, а потому что радостно. Венера уже давно ждёт, когда станет радостно. Пока — только висящая дамокловым мечом неизвестность и ноющее сердце.

Она и правда потом отправляется к Борис Борисычу, через которого в основном и держит с Мишей связь. Борис Борисыч тоже разведчик, только бывший, и он теперь нужнее здесь, в тылу и в столице, на этажах высоких кабинетов.

Ему чуть за сорок, седина едва заметно трогает его виски, он статный и рослый, всегда сохраняет армейскую выправку, как полагается боевому офицеру, хоть и бывшему, и глядит так, словно в глазах у него рентгеновские лучи.

К Борис Борисычу Венера приходит хлопотать не за новоиспечённую вдову, а справиться о Мише.

— Они же… — встревоженно дёргает она губами. — Они же в одной части, да?

Борис Борисович горько вздыхает. Достаёт из ящика за спиной хрустальный графин, в гранях которого беззаботно сверкает солнечный луч, звенит двумя рюмками. Венера жестом отказывается от предложенного спиртного, но Борис Борисыч всё равно наполняет обе и подталкивает одну к Венере.

— Сто грамм фронтовых, — шутит он, но по Венериному уродливо искривившемуся рту понимает, что лучше бы сейчас обойтись без иронии. Неловко кашляет себе в кулак, неуклюже смутившись, опрокидывает стопку и бормочет: — Ты уж прости, мы тут… Люди служилые. Юмор у нас своеобразный.

Венера одними краешками губ выдавливает невесёлую, но понимающую улыбку. Уж кто-кто, а она-то знает: сама работает практиканткой при ведомстве Борис Борисыча, потому и заходит к нему периодически в обеденные перерывы — вдруг появятся новости. Борис Борисыч тогда непременно угощает её сервелатами и сырами, ананасами и бананами, и вообще не жалеет для Венеры всего широкого ассортимента “Елисеевского”, а вприкуску травит старые армейские байки, которые даже иногда кажутся Венере довольно смешными и разгоняют общую Венерину тревожную меланхолию, потому что всегда хорошо заканчиваются.

— Дело, Венерочка, вот в чём… — начинает Борис Борисыч, и Венере его тон совсем не нравится. Он задумчиво чешет лоб и решает выложить всё без экивоков: — Не знаю я, что там с Мишкой.

— Как это не знаете?

Это в картину Венериного мира не укладывается. Борис Борисыч — почти всемогущ.

Но Борис Борисыч виновато поднимает широкие сильные плечи, на которых зиждется покой мирных граждан Советского Союза и погоны со звёздочками, а потом удручённо разводит руками.

Венера впервые сталкивается с тем, что даже всесильным из высших кабинетов неведом божий промысел. Она в Бога не верит, но сейчас очень на него надеется.

— Про Петьку, упокой его душу, сам узнал вот только, — Борис Борисыч осушает вторую рюмку, на несколько секунд замолчав со сложным и скорбным лицом: пьёт за упокой. — Путаница пока. Ничего толком неизвестно. Будут новости — расскажу.

Венера кивает в такт его словам, как болванчик, а сама как будто ничего не чувствует, как будто у неё всё тело разом парализует. Только в груди поселяется сосущая под ложечкой пустота. Пустоту Венера чувствует.

— Пойдём, Венечка, пообедаем, — смотрит Борис Борисыч на именные часы, встаёт из-за стола и крадучись, точно боясь спугнуть, подходит к ней, протягивая руку к Венериному плечу в ситцевой блузочке. — Пойдём-пойдём, а то ты побледнела вся. Хочешь в “Метрополь”? Сейчас вызову шофёра.

Венере кажется, что Борис Борисыч слишком уж весел для текущих обстоятельств и ему совсем дела нет до Миши. Она списывает это на две рюмки водки, одну из которых он выпил за Венеру и за Петю.

Венера боится, что ему придётся пить третью — за Мишу.

— Нет, мне… — сипит Венера и прочищает горло. — Мне надо успеть за братом.

— За Космосом? — подпрыгивают тёмные брови боевого офицера. — Он же у тебя взрослый уже.

— У него сегодня вступительные, — прерывает Венера. — Хочу встретить после.

— Ах, вступительные… — разочарованно тянет Борис Борисыч. — Да, тогда в следующий раз. В “Метрополь”? Пообедаем, да? Или поужинаем?

Венера недоумевающе смотрит в его подобревшее лицо. Тревога так крепко сжимает ей горло, что даже воздух с трудом пролезает — какие уж тут рестораны?

***

На Ленинских горах Венера высаживается из машины, которую с ней великодушно отправил Борис Борисыч, машет на прощанье шофёру в фуражке с козырьком, и глядит вдаль — на остроконечный шпиль высотки главного вуза страны, который с детства кажется ей воплощением величия её родины.

Но краем глаза Венера замечает знакомый тёмно-синий капюшон, и сердце замирает. Капюшон пришит к олимпийке, олимпийка сидит на Вите Пчёлкине, а Витя Пчёлкин сидит на балюстраде смотровой площадки недалеко от обители знаний, на которые Витя Пчёлкин плевал с колокольни повыше главного корпуса МГУ.

С последней их встречи — когда Витя Пчёлкин наглейшим образом и неизвестно зачем присосался к Венериному лицу, а потом благополучно удрал вместе с братцем — они ещё не виделись. И это, если хорошо подумать, кажется Венере странным: обычно Витю Пчёлкина за уши не вытащить из их дома, особенно если на дворе, как сейчас, лето.

А тут уже столько времени глаза Венере не мозолит рыжая лохматая шевелюра, потому что Витя Пчёлкин то ли сознательно, то ли ненамеренно предпочитает не попадать на горизонт её зрения. Даже когда заходит за Космосом — смиренно ждёт во дворе. Или, уж на крайний случай, на лестничной площадке. В общем, дальше порога не суётся. Венеру это отчасти радует, но всё-таки занимает.

И теперь он, заметив Венерино приближение (чего ей, на самом деле, не очень-то хочется), как-то воровато озирается, рвётся натянуть посильнее капюшон, понимает, что отчаянная попытка маскировки ничего не исправит, спрыгивает с каменной ограды над крутым обрывом Ленинских и весь как-то суетится.

— Ничего себе конвой, — первым идёт в атаку он, заглядывая Венере за спину. Чёрная генеральская “Волга” с шофёром, поблёскивая боками, уже вклинивается в разреженный поток машин и уплывает вдаль. — Ты там у себя в конторе уже в генсеки, что ли, метишь, а?

Венера фыркает. Вите Пчёлкину и его остротам не отвлечь её от сути.

— А ты какими судьбами?

— Гуляю.

— Гуляешь?

— Гуляю, — Витя Пчёлкин возвращает себе нагловатый вид и опирается локтями на балюстраду.

Он всем телом выгибается назад, несимметрично щурясь от солнца, и раскачивает в воздухе начищенным носком кед. В общем, делает вид человека, наслаждающегося своим блаженным лодырничаньем в самой полной мере.

Венера замечает его обновку: голубую кепку козырьком назад, сдвинутую почти на самую макушку. А глазные яблоки у Вити Пчёлкина как будто держатся на разболтанных шарнирах, потому что шныряют туда-сюда и не останавливаются.

— Ну, гуляй, Витя, — выдержав многозначительную паузу, произносит она спокойно, а затем разворачивается на невысоких каблуках и шагает своими белыми туфельками с округлым носом по прямой туда, где остроконечный шпиль пронзает ясное голубое небо.

Однако Витя Пчёлкин бежит за ней. И Венера этому нисколечко не удивлена. Сначала она слышит только тяжёлый топот кед за спиной, но это не сбивает её с плавного ритма.

— А тебе туда зачем? — наконец, спрашивает Витя Пчёлкин, и Венера лишь убеждается в своих подозрениях.

Она резко останавливается — он чуть не впечатывается ей в спину — и, обернувшись, сурово глядит ему в лицо.

— Так что ты здесь делаешь, Витя? — вопрошает Венера сжатыми губами. Грозной решительности её лица сейчас позавидует даже Родина-мать в этом своём красном балахоне. У Венеры балахона нет, но она и без него производит впечатление, потому что Витя Пчёлкин блуждает взглядом по сторонам, а потом удручённо отвечает:

— Космоса жду.

Венера победоносно вздёргивает подбородок.

— Так и знала. Что на этот раз? Он прогулял? Его сразу выгнали? Проспал? Я же утром перед работой сама его разбудила…

— Да не паникуй ты, ну! Всё пучком. Просто… Ну, экзамен же, всё такое. Большое дело. Вот и переживаю за друга.

Венере ни на йоту в его слова не верится. Она глядит на свои изящные золотые часики, прикидывает в уме время и думает, что если Космос всё-таки проспал, так и не появившись в аудитории, то даже уважаемое в научных кругах имя Юрия Ростиславовича Холмогорова не поможет умаслить комиссию и дать её непутёвому братцу второй шанс.

— Тогда пошли переживать вдвоём.

— Да там…

Венера тоже принимается озираться по сторонам, потому что та внимательность, с которой Витя Пчёлкин обшаривает глазами окрестности, точно является свидетельством их очередной дурной затеи.

— Слушай… — хватает он её за руки, дабы пресечь Венерины попытки найти что-нибудь подозрительное в хорошо знакомом пейзаже озеленённого скверика.

— Да что у тебя за привычка такая! — ярится она: ещё во всех красках помнит, к чему привело распускание Витей Пчёлкиным загребущих рук в предыдущий раз.

Она пытается вырвать свои запястья из его хватки, но Витя Пчёлкин настроен крайне решительно.

— Погоди! — гаркает он ей в лицо. — Надо поговорить. Нам надо поговорить. Понимаешь?

Венера остолбенело хлопает ресницами. Лицо у него такое предельно серьёзное, каким она не видела его раньше никогда (и вообще не подозревала, что он умеет корчить такие рожи), а потому у Венеры от страха ёкает сердце.

— О чём? — все её твёрдость и непримиримость как-то сами собой улетучиваются, и теперь голос звучит плаксиво, как будто Венера умоляет Витю Пчёлкина сжалиться и не приносить ей больше дурных вестей.

На сегодня ей и без того их достаточно.

— О… — загадочно тянет Витя Пчёлкин, но вместо продолжения шумно вздыхает, и его плечи под спортивной олимпийкой в такт вздоху заметно приподнимаются, а затем опускаются. Они совсем не похожи на плечи Борис Борисыча в погонах и парадном кителе; они ещё мальчишеские, сухощавые и совсем неспособны выдержать гнёт несовершенства этого мира. — О… О нас.

Венера снова трижды хлопает ресницами, обводит его сосредоточенное лицо глазами и переспрашивает:

— О ком?

— О нас. С тобой. О тебе и мне.

Витя Пчёлкин стискивает челюсти, как будто сдерживает рвущиеся на волю слова, и это даётся ему с трудом.

— Я не понимаю.

— Ты мне… В общем, ты мне нравишься, — как гром среди ясного неба звучит это его признание, которого Венера не ожидает совершенно: чего угодно, хоть упавшего наземь ясного неба, ожидает, а вот признания — не ожидает.

Витя Пчёлкин молчит и дышит так, что ноздри на позолочённом солнцем носу широко раздуваются.

Венера следит за мельчайшими изменениями в чертах его лица, силясь разглядеть подвох; но подвоха не находит: кажется, Витя Пчёлкин впрямь предельно с ней откровенен и душой не кривит.

— Вить, — собирается с мыслями она. — Ты же знаешь, что у меня есть…

— Ну и где он? — не даёт он ей закончить и чуть вскидывает голову. — Его который год уже не…

Он благоразумно замолкает, спрятав за зубами бескостный язык, потому что Венерин жгуче-злой и предупреждающий взгляд наотмашь бьёт его по лицу.

— Он исполняет свой долг. А я его жду. И дождусь. Когда он вернётся, мы мы поженимся.

Витя Пчёлкин в угрюмом молчании шевелит ртом. Он размашистым движением вытирает об запястье кончик носа и сверлит Венеру требовательным взглядом.

— Это не честно. Я тебя первый увидел.

— Витя-я… — произносит Венера, вдруг расплывшись в улыбке от неожиданно накатившего умиления, и даже дёргает бегунок молнии на его олимпийке от нахлынувшей тёплой ностальгии по времени, когда в жаркий летний день не было большего счастья, чем облизать сливочный пломбир в размокающем вафельном стаканчике. — Когда ты меня увидел, тебе сколько лет было? Семь?

— А разница?

— Большая.

— Не вижу я разницы. Ты на дискотеках всегда со мной танцевала. Пока не появился этот…

— Потому что вы дружили с Космосом, потому и танцевала. А Мишу я люблю. Понимаешь? Как… как мужчину люблю. А с тобой мы друзья.

— Потому что я не мужчина, так получается? Надо сначала пойти и подставить башку под пули, как Саня, чтобы быть мужчиной, так?

— Я не это сказала.

— Да ладно тебе! — морщится он с обидой и пренебрежением. — Ты так на на нас всех смотришь. Всегда. Как будто Миха твой — идеал, потому что неизвестно зачем в самое пекло сунулся. И чё в этом хорошего-то? Ты сидишь здесь, а его который год рядом нет. И вообще, может, не будет. Никогда. А ты ждёшь впустую, хотя могла бы со мной…

Звонкая пощёчина заставляет его рот замолкнуть, а голову — резко дёрнуться в сторону. Распускать руки не в Венериных правилах; но сегодня нервы у неё ни к чёрту.

— Не смей, — сквозь зубы шипит она, и пальцы уже не теребят ласково бегунок на его олимпийке, а хватают Витю Пчёлкина за грудки.

— Чего не сметь? — ухмыляется он со злобой в прищуре и добавляет: — Этого?

И снова на её губы обрушивается его сухой несносный рот, и снова Венера ни черта не может сделать, потому что Витя Пчёлкин, наученный горьким опытом, крепко держит её за затылок одной рукой, а второй — сжимает вместе два тонких запястья, обхватить которые одной рукой ему не стоит никакого труда.

Венера, как может, брыкается, но Вите Пчёлкину всё нипочём. Он пытается углубить поцелуй, но когда всё уже кажется для Венеры совершенно потерянным, неведомая сила отрывает Витю Пчёлкина от неё и швыряет в сторону.

— Ты оборзел, что ли, а?! — громыхает голос брата, который Венера сперва даже не узнаёт: такой он громкий и такой грозный.

— Я тебя, идиота, прикрываю! — хрипло кричит ему в ответ Витя Пчёлкин и с силой отпихивает от себя, а сам, не удержав равновесие, шаркает ладонями по асфальту. — Какого хрена ты тут нарисовался?!

— Космос! — приходит в себя Венера, утерев запястьем губы, и стремглав шагает к вцепившимся друг в друга Ксомосу и Пчёлкину. — Космос! Почему ты не на экзамене?! И зачем это тебя прикрывать?

Накал страстей чуть спадает; Космос и Пчёлкин (губы у него припухшие и розоватые, как, должно быть, и у Венеры) многозначительно переглядываются. Витя Пчёлкин сплёвывает в сторону вязку слюну и злобно произносит:

— Ну, сам виноват. Рассказывай теперь всё. Она с тебя не слезет.

— Веньк… — тянет брат, понурив голову, и чешет лоб.

— Ты прогулял? — Венера готова к худшему и уже вспоминает наизусть состав приёмной комиссии, чтобы вечером начать всех обзванивать.

— Да нет. Я сдал. Всё сдал. Наверное.

Ксомос зачем-то прищуренно всматривается вдаль, а у Венеры даже опускаются руки — так она почему-то поражена ответу. Хотя они с отцом вот уже который год всеми правдами и неправдами братца к этому и вели.

Венера снова глядит на свои золотые часики и непонимающе хмурится.

— Так рано? Ещё ведь уйма времени…

— Да я…

— Эй! — окликает их мужской голос за спиной Венеры. — Всё тип-топ. Написал, ответил. Как договаривались. Будет “отлично”, гарантирую.

Этот кто-то — щуплый невысокий мужичок неопределённого возраста в очках с круглой оправой, и он, мужичок, стремительным шагом чешет через сквер в направлении к ним. Венера переводит изумлённый взгляд обратно на Космоса, у которого на лице написано, что он совсем не прочь провалиться сквозь землю.

Мужичок с залысиной, врезающейся в кудрявую шевелюру мышиного цвета, останавливается в метре от Венеры и как-то выжидательно поглядывает на братца и Витю Пчёлкина. Последний, обменявшись угрюмыми взглядами с Космосом, достаёт из недр своей олимпийки стопку купюр, и это особенно сильно поражает Венерино воображение. Глаза у неё распахиваются так широко, что едва не выпрыгивают из орбит; а Витя Пчёлкин тем временем, отслюнявив несколько бумажек крупного номинала, вручает их мужичку и велит тому потеряться.

— Что всё это значит? — упавшим голосом спрашивает Венера и смотрит на Космоса с тоской в глазах.

— Что братела твой успешно всё сдал, — вместо Космоса отвечает ей Витя Пчёлкин, деловито пряча купюры в кармане. — Тебе разве не это надо было?

— Откуда у вас… у тебя… откуда эти деньги? — едва шевелит губами Венера, в уме пытаясь прикинуть, сколько папиных получек — хороших получек, не каждому в Союзе столько платят — влезло бы в эту небрежно спрятанную в пчёлкинском кармане пачку.

— А это, Венера Юрьевна, — Витя Пчёлкин сжимает губы в тонкую нить и делает к ней два широких шага, останавливается и надменно смотрит сверху вниз. — Вот это то, что делают настоящие мужики, понятно? Зарабатывают бабки и решают проблемы. Бывайте, — машет он на прощанье рукой ей и Космосу, поправляет кепку и вприпрыжку шагает в сторону смотровой площадки. Венере хочется, чтобы он снова запрыгнул на балюстраду и покатился вниз по крутому обрыву с Ленинских и прямо к чёрту — только она не помнит, до какого адова круга Вите Пчёлкину теперь надлежит опуститься: того, где черти жарят на сковородках деятелей теневой экономики с пачками добытых неизвестно как купюр, или другого — где предают вечным мукам грешников, без спросу целующих старших сестёр своих друзей?

И в этот момент Венера совершенно не думает о том, что Витя Пчёлкин может оказаться прав.

Но хочет она или нет, а правда встаёт на его сторону: вечером заходит Борис Борисович и, поглаживая её по спине, мягким сочувствующим голосом говорит, что произошла чудовищная ошибка.

Что похоронка — та похоронка, измятая Светкиными дрожащими пальцами; та самая с категоричным вердиктом “погиб” — должна была прийти на другое имя.

На имя Миши.

И Светка пока не вдова, а жена безвестно исчезнувшего.

Борис Борисыч выпивает третью рюмку, а Венера не знает, куда деться от горя: оно теперь, как Светка, не уберётся восвояси.

Горе теперь поселилось в её доме. Венере остаётся одно: надеяться, что четвёртую пить не придётся. За Сашку.

❤️ ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ ВАМ НРАВИТСЯ КНИГА ❤️

❤️ ПОСТАВЬТЕ ЛАЙК И ДОБАВЬТЕ КНИГУ В БИБЛИОТЕКУ, ЧТОБЫ НЕ ПРОПУСКАТЬ ОБНОВЛЕНИЯ!❤️

IV. «О кепках и фуражках»

IV

«О кепках и фуражках»

Так же пусто было на Земле,

И когда летал Экзюпери,

Так же падала листва в садах,

И придумать не могла Земля,

Как прожить ей без него.

С. Гребенников, Н. Добронравов

— Веньк, Саня письмо прислал. И тебе привет передаёт…

Космос деликатно стучится в дверь Венериной спальни и заглядывает внутрь сквозь узкую щёлку. Венера давит из себя улыбку: от того, что пришла весточка от Сашки, на душе становится чуть легче, но кажется, что радоваться она напрочь разучилась.

Брат воспринимает это как разрешение войти и бухается с размаху на Венерину кровать — она едва успевает убрать ноги. Космос читает письмо: Сашка пишет о том, что хорошо устроился и что проходит подготовку; что ему приходится очень сложно, потому что ежедневные физические нагрузки на износ и жара — понятия несовместимые; что Филу было бы на его месте в сто раз легче, а Пчёла бы непременно сдулся в первый день.

Венера слушает брата, и глаза сами собой наполняются влагой: она вспоминает первые Мишины письма после того, как его забрали. Космос это замечает и принимается шутить, изображая Сашкиных сослуживцев — ребят из среднеазиатских республик; он щурит глаза и коверкает слова, скрещивая ладони домиком, будто молится. По-другому утешать он не умеет, а Венера ценит его неловкие попытки вырвать её у горя из лап хоть на секунду времени и потому даже тихонько посмеивается. Думает про себя, что брата ни за что в эту мясорубку не отдаст — хоть сама вместо него отправится на растерзание к моджахедам.

Сашка теперь в погранвойсках — не без помощи Венеры, которая загодя обратилась к отзывчивому Борис Борисычу. Там Сашке мало что угрожает, зато он ужасно горд тем, что защищает самую что ни на есть границу, а не отсиживается в тылу где-нибудь посреди сибирской тайги.

— А вот-вот, тут про тебя… Так… — бормочет Космос и замолкает, кинув на сестру косой настороженный взгляд.

Венера тяжело вздыхает. Она, даже не заглядывая в исписанные размашистым почерком помятые листы, уже знает, что там написано. Выразить соболезнования её утрате все считают своим долгом — только что толку?

Чужое сочувствие Венере не к чему приложить и некуда деть. Оно не вернёт ни Мишу, ни умение радоваться хорошим вестям; не залатает эту сосущую пустоту под рёбрами, что не удаётся вытравить который уже месяц. Венера до ужаса устала печально кивать в ответ на эти соболезнования, но по привычке вновь готовится растянуть губы в смиренной улыбке — так ведь полагается.

— Говорит, сочувствовать не будет… — глядит Космос в замаранную кляксами бумагу и сводит брови к переносице. — …потому что Венька здесь сошла бы за свою и её бы сделали сразу капитаном, а капитаны не плачут и им тем более никто не сочувствует — их все только боятся...

Венера усмехается теперь искренне и также искренне потом пускает несколько горячих крупных слёз, которые быстро, чтобы брат не заметил, стирает большим пальцем. Только эти слёзы, в отличие от литров уже пролитых, приносят ей какое-то умиротворяющее облегчение.

Венера очень в этот момент жалеет, что Сашки с ними рядом нет.

— Эх, Са-аня… — одобрительно машет растрёпанной поутру головой братец, и Венера небрежным жестом руки ерошит волосы у него на макушке.

— Оброс, — говорит она с укоризной. — Перед институтом гриву подравняй.

Космос с досадой цокает языком. Напоминания о близящемся начале учебного года на него всегда так действуют — и чем ближе осень, тем сильней он морщится.

Их с Витей Пчёлкиным авантюра в сухом остатке завершается успешно: Космос теперь не вчерашний школьник, а без пяти минут студент первого курса Института Стран Азии и Африки.

Венера даже не устроила ему толком головомойку в тот день, когда застала на Ленинских двух сообщников по вопиющему надругательству над советской системой образования, потому что тем же вечером это перестало иметь хоть какое-нибудь значение.

Папа тоже пребывал в счастливом неведении: Венера приняла решение не омрачать его гордость за умницу-сына. Венера всегда до последнего скрывала братцевы косяки, чтобы и не навлечь праведный отцовский гнев на Космоса (потому как к сыну Юрий Ростиславович всегда был строже, чем к дочери). и не расстраивать лишний раз отца.

В конце концов, и тут Витя Пчёлкин оказался в общем-то прав: Космос Холмогоров стал-таки студентом института, в котором имелась военная кафедра (это теперь для Венеры было решающим пунктом), а дальше дело оставалось за малым: продержаться там все пять лет. Но тут уж точно будет легче — помогут и имя отца, и Венерин строгий беспристрастный надзор.

— Ну чё я как какой-то пацан? — хлопает братец по бардачку новенького вишнёвого жигулёнка, который Венере подарил отец. На нём она ездит в институт сама и подвозит заодно брата, чтобы удостовериться: тот благополучно посещает на занятия. — И вообще, это не честно. Я тоже тачку хочу.

— Будет тебе тачка, — говорит Венера, крепко вцепившись в оплётку руля. — Вот возьмёшься за голову — и тебе папа подарит.

Космос отворачивается и хмуро смотрит в окно.

— Чё мне эти подарки, — бормочет сквозь зубы он. — Вот ещё погляди — я сам куплю!

Венера усмехается.

— Тогда тем более придётся взяться за ум и учиться, Космос.

— Дурочка ты, Венька. Вот вроде старше нас, а наивняк такой, я не могу, — Космос запрокидывает голову на ещё пахнущий новьём мягкий подголовник.

— Чтобы такую машину купить. надо работать. А чтобы, как папа, ещё без очереди взять — надо вообще большим человеком быть. Ты же понимаешь.

— Венька, — клонит Космос ухо к плечу. — Ты в какой стране живёшь?

Она глядит на него через зеркало заднего вида с непониманием.

— Газеты пишут, что в Советском Союзе.

— Вот именно, Венька! Газеты. В “Известиях” нет правды, а в “Правде” — нет известий. Вот всё, что можно про твои газеты сказать.

— Ну и что это за диссидентские анекдоты, а?

— А это не анекдоты, Венька. Это суровая реальность. Ты совсем не чуешь, куда ветер дует. Какие очереди, какие институты? Сейчас кооператорами все умные люди становятся. И я стану. И тачку себе куплю. Такую, что закачаешься, Венька. И не “Жигули” паршивые, а знаешь какую… — братец мечтательно возводит к потолку глаза. — А “Линкольн”, как у Кеннеди. Такой, без верха… Понятно?

Венера глушит мотор у обочины и серьёзно смотрит на брата.

— А его не в этом “Линкольне” без верха застрелили, нет? — скептично вскидывает Венера бровь, а Космос закатывает глаза, хотя замечание, в общем, справедливое. — И не Витя ли Пчёлкин тебе этими мечтами про кооператорство голову забил?

Брат в ответ только машет на неё рукой и выпрыгивает из тесненького салона пахнущих новьём “Жигулей”, которыми Венера, что бы там Космос ни рассказывал, гордится Венера.

Но за ум он, тем не менее, берётся. И не только демонстрирует успехи в учёбе, а вдобавок ещё и слывёт на хорошем счету у профессорско-преподавательского состава. Впрочем, мальчишеским обаянием природа щедро наделила Космоса ещё при рождении — удивляет Венеру совсем не это, а то, что братец проявляет себя по партийной линии: развивает бурную деятельность при комсомольском комитете института, где его считают крайне благонадёжным и потому даже отправляют в составе студенческих делегаций общаться с иностранцами, которые с поры начала Перестройки в Союз ездят толпами.

Витя Пчёлкин заходит к ним всё реже, и Венера думает, что жизнь налаживается. Про Мишу она вспоминает тоже не так часто, как раньше, и даже пару раз действительно ходит на обещанный обед в “Метрополь” с Борис Борисычем. Тот всё травит свои армейские байки (их Венера теперь слушает с каким-то саднящим чувством возле сердца) и обещает обязательно замолвить за неё словечко при распределении — разумеется, только лишь потому, что Венера, будучи при его ведомстве практиканткой, проявила себя как нельзя лучше.

— Ах, чуть не забыл, — говорит он, пригубив брусничной настойки, и похлопывает себя по карманам гражданского пиджака. — Вот. Путёвки. На лето, в ведомственный санаторий. В Ялту. Море, горы, солнце…

Венера округляет глаза и осторожно берёт в руки конверт, который протягивает ей Борис Борисыч.

— Не стройотряды, знаешь ли, — назидательно потряхивает он указательным пальцем. — Там хоть отдохнуть можно, там благодать такая, Венечка, ты себе не представляешь… А рыбная кухня! Что за кухня… Мидии, рапаны — всё свежее, утром в море плавало.

Такие подношения Венере принимать крайне неудобно, и Борис Борисыч, кажется, читает всё по её лицу.

— Нет-нет, — снова смущается он и становится пунцовым, как знамя социализма. — Ты не подумай ничего. Ты просто… Ты же у нас… Ты в нашем коллективе как своя стала. Все тебя полюбили. И когда с Михаилом… — он теряется, боясь со всей своей армейской косолапостью наступить на больную мозоль. — В общем, мы совместным решением пришли к выводу, что тебе нужно развеяться, Венечка. Вот. Так что не взыщи. И не отказывайся.

Он кладёт свою мозолистую ладонь на Венерины пальцы, что лежат поверх конверта, и покровительственно похлопывает.

После этих сбивчивых объяснений Венере и впрямь становится неудобно отказываться: раз уж весь коллектив проявляет о ней заботу… Она с вежливой улыбкой прячет конверт в сумочке, а вечером Космос, которому за чаем с “Прагой” она рассказывает о нежданно привалившем счастье, пристально на неё смотрит и прищуривает глаз. Этим он напоминает Венере Витю Пчёлкина — его повадка.

— Чё, прям так и сказал? От коллектива?

— Ага, — прихлюпывает Венера кипятка, разбавленного заваркой. — Я подумала, нехорошо будет обижать людей, которые вроде как… хотят мне помочь.

— М-м… — многозначительно тянет брат. — И в “Метрополь” он тебя водит, да? Тоже всем коллективом на рябчиков скидываются?

Венера поднимает на него вопрошающий взгляд.

— Ты чего?

— Да ничего, Венька, — брат звякает чайной ложечкой о блюдце с куском торта. — Говорю же: ты вроде старшая, а наивная — помереть со смеху можно.

— Прекращай говорить намёками.

Глаз у Космоса загадочно поблёскивает.

— Ты как будто не понимаешь, что этот старый чёрт тебе в хахали набивается. Почуял, что Мишки нет — и давай в атаку… Генерал кислых щей, тоже мне.

Венерины брови взмывают вверх, чуть не соскочив со лба.

— Да ты что такое говоришь-то, дурная твоя голова?! — с праведным гневом в голосе взывает Венера к рассудку братца. За Борис Борисыча и в особенности за коллектив ей очень обидно. — Борис Борисыч, он так… Он помог нам, всегда помогал… Он такой человек… И Сашку он…

Она вовремя замолкает, опускает взгляд на чайный комплект из чехословацкого сервиза и прижимает к губам кулак. Ей сложно даже допустить фривольную мысль о том, что Борис Борисыча — фамилия у него была смешная и нелепая, его масштабам не соответствующая: Барбарисов — вообще можно заподозрить в подобном.

— Он замечательный человек! Добрый и…

— А чё, думаешь, у добрых и замечательных на молодых баб не стои́т? — ухмыляется брат, а Венера с громким звоном опускает дно чашки на блюдце.

— Знаешь, что?! — шипит она, потому что от возмущения пропадает голос. Брата это нисколько не смущает: он невозмутимо жуёт свой торт и не краснеет.

— Знаю-знаю, — с набитым ртом шамкает он. — Проваливай, Космос, к себе… У тебя, Венька, на всё один ответ. Ну и ладно, ну и пойду, мне завтра всё равно в “Интурист” с утра ехать, опять эти командировочные, чёрт их бери... Дашь машину, а?

“Жигулёнок”, который так презирает Космос, всё равно стал со временем (довольно коротким) их с Венерой общей собственностью.

— Если снова будешь курить в салоне — машину больше не увидишь, понял? — шарит она в сумке и звенит ключами у Космоса перед носом.

Тот хватает связку и улыбается.

— А я и не курю.

— Чего ж там тогда уже даже стёкла провоняли? — осуждающе качает Венера головой.

— Это Пчёла дымит как паровоз. А я — исключительно за здоровый образ жизни, — по-пионерски козыряет брат. — Но я его заставлю окно открыть, твоя взяла.

— А что твой Пчёла в “Интуристе” забыл? — спрашивает Венера, хмурясь.

Космос радостно гогочет:

— А он как раз там курево и берёт. У валютных проституток.

— Чего? — не верит своим ушам Венера.

— Вот и я ему говорю: кури лучше наш отечественный “Космос”! — с напускной досадой взмахивает кулаком брат и широко ухмыляется, но успевает скрыться за дверью своей комнаты прежде, чем Венера отвешивает ему поучительный, но слабенький подзатыльник.

Она хоть в слова Космоса насчёт Борис Борисыча не верит, но червячок сомнений у неё в душе всё-таки поселяется. Поэтому когда тот предлагает Венере, оставшейся без личного автотранспорта по милости братца, обещавшего пригнать ей машину, но по доброй традиции об обещании забывшего, подвезти её вечером до дома, она старается вежливо отказаться.

— Бросьте, — взмахивает Борис Борисыч головой, тронутой лёгкой проседью, и приглашающим жестом отворяет дверцу “Волги”. — Темно и холодно. Куда вы в такую погоду на общественном транспорте?

Когда Венера выходит в промозглую морось, прячась под услужливо подставленный шофёром зонтик, она замечает возле подъезда своего дома Витю Пчёлкина. Тот швыряет себе под ноги окурок, ожесточённо стирает его в пыль заляпанной слякотью подошвой кед, и злобно зыркает сначала на Венеру, а потом — на “Волгу”, которую видит уже не впервые.

— Этот к тебе подкатывает, да? — преграждает он путь и, задрав подбородок, смотрит на шофёра свысока.

— Это шофёр, — вступается за простого работягу Венера и мягко обращается к нему, стараясь сгладить неловкость: — Спасибо, я дальше сама.

— Вы уверены, Венера Юрьевна? — с опаской косится тот на Витю Пчёлкина.

— А, так он, значит, в тачке сидит, да?

Венера хватает Витю Пчёлкина за плечи, едва он дёргается всем телом в сторону машины.

— Что ты делаешь? — шипит она и украдкой оглядывается назад.

— Мне Кос всё рассказал. Что какой-то старый хрыч к тебе клинья подбивает.

— Он не старый хрыч, — чеканит слова Венера и к своему испугу замечает, как открывается дверца пассажирского сиденья.

— А по-моему, ещё какой хрыч и ещё какой старый, — стервенеет Витя Пчёлкин. — Хрычастее поискать надо.

— Венечка, что-то не так? — слышит она голос Борис Борисыча и с тяжёлым выдохом прикрывает глаза.

Господи, если бы Миша, если бы он был жив, ничего этого… Венера чувствует себя одинокой. Такой одинокой, что впору выть на затянутое тучами небо.

Ей не нужен ни Борис Борисыч с его заботой, которую она-то воспринимает всего лишь как отеческую, а он (может, и прав Космос) вкладывает в неё нечто иное.

Ей не нужен Витя Пчёлкин, мальчишка, которого она знает со своих одиннадцати и который для Венеры такой же несмышлёныш, как младший брат.

Ей вообще бы подальше держаться от мужчин и от их вечных посягательств на вершение судеб мира — и её, Венериной судьбы, в частности.

Венера чувствует острый укол обиды на Мишу: он виноват в том, что сам её оставил разбираться с этим всем одну.

— Всё у неё нормально, — голос Вити Пчёлкина совсем не похож на мальчишеский. Он грубый и звучит так, будто по нему хорошенько прошлись крупнозернистым наждаком: может, это уже сказывается безостановочное курение. Или в голову бьёт тестостерон.

— А вы, молодой человек..? — деликатно осведомляется Борис Борисыч, который успевает уже подойти к ним и предупредительно взять Венеру за локоть.

Рядом со статным боевым офицером (хоть и бывшим) Витя Пчёлкин не теряется, тоже расправляет плечи и выдерживает прямой взгляд, под которым другой бы давно съежился или, того гляди, смешался бы со слякотью луж на асфальте. А затем Витя Пчёлкин, чтобы добавить драматизма, не прерывает зрительного контакта и сплёвывает в сторону — так демонстрирует своё пренебрежение.

— Борис Борисыч…

— Я просил называть меня просто Боря, — лишённым эмоций голосом, но предельно вежливо и невозмутимо говорит Борис Борисыч.

Венере такое панибратство кажется совсем уже из ряда вон выходящим, потому она просто обходится без имени:

— Всё правда хорошо. Я его знаю. Это друг брата. Не хочу вас задерживать — езжайте.

— Вот-вот. Ехай-ка отсюда, Бо-ря, — вторит ей Витя Пчёлкин. — Шофёра не забудь.

Венера считает сквернословие пороком, недостойным дочери профессора астрофизики Юрия Ростиславовича Холмогорова, но после этих-то слов с её губ слетает крепкое ругательство, знанием которого Венера, конечно, не гордится, но пользуется в располагающих обстоятельствах.

А выдержке Борис Борисыча, тем не менее, можно позавидовать: горячие точки всё-таки чему-то его да научили. Вот взаимодействовать с Витей Пчёлкиным, например.

— Ну, раз я уже представился, не удосужитесь ли и вы назвать мне своё имя, молодой человек? — он по-офицерски вытягивает руки по швам и тоже приподнимает подбородок.

Витя Пчёлкин поправляет свою синюю кепку, а Борис Борисыч отточенным движением нахлобучивает на голову форменную фуражку, из-под козырька которой надменно и опасно буравит Витю Пчёлкина сосредоточенным взглядом.

— А не ваше это дело, Боря, — дёргает ртом в оскале Витя Пчёлкин и небрежно прикладывает ладонь к кепке.

— Ну, раз мне вы не хотите сообщать свои данные, то, я уверен, с военным комиссаром по месту прописки с охотой поделитесь этой весьма ценной и, видимо, секретной информацией, — не теряя доброжелательной улыбки, говорит Борис Борисыч Барбарисов, и Венере кажется, что человек с таким нелепым именем не может быть таким пугающе опасным.

Но он, Борис Борисыч — он может. И как бы Венера ни старалась оградить от дурного влияния Вити Пчёлкина дорогого братца, а за Витю Пчёлкина ей тоже очень боязно, что ни говори; и она думает, что если в силах Борис Борисыча проконтролировать сохранность жизни Сашки Белова, в его же власти и лишить Витю Пчёлкина всяких шансов на выживание.

Венера совсем некстати сейчас припоминает цитату из Сашкиного письма о том, что Витя Пчёлкин не продержался бы и дня в его части, вспоминает в такие ещё юные годы прокуренный голос, и тут же спешно дёргает Борис Борисыча за локоть, пока непоправимый ущерб ещё не нанесён.

— Не надо! — выдыхает она и умоляюще смотрит в его глаза-рентгены.

— Чего не надо? — спрашивает он так, будто и впрямь не понимает. — Венечка, я ничего не делаю…

Она собирает в кулак всю свою стойкость, чтобы та затем отразилась во взгляде, которым Венера Юрьевна Холмогорова пресекает попытки прикинувшегося валенком Борис Борисыча заговорить ей зубы. Ей нелегко: она боится, что бывший боевой офицер такого обращения с собой не потерпит.

Краем глаза Венера видит, что Витя Пчёлкин вновь открывает свой дырявый рот, и тут же выставляет перед его лицом растопыренную пятерню:

— Ну-ка! — голос её понижается на несколько тонов и раскатывается предгрозовым рокотом по двору. Венере даже кажется, что кто-то выглядывает из-за занавески квартиры на третьем этаже. — Молчать! Вы. Оба.

То, что её послушается Витя Пчёлкин — как-то само собой разумеется. Но вот то, что Борис Борисыч покорно опустит подбородок и спрячет под козырьком фуражки взгляд, её несколько изумляет.

— Борис Борисыч… — сбавляет Венера тон, чтобы не беспокоить соседей, и, сделав над собой усилие, всё-таки с благодарной улыбкой выдыхает: — Боря. Спасибо, что подвезли. Правда. Но теперь всё хорошо, я сейчас поднимусь к себе в целости и невредимости. Видите, мне ничего не угрожает. Я надеюсь на ваше благоразумие. Вы же взрослый человек, не поддавайтесь на это ребячество... А ты… — строго смотрит она на Витю Пчёлкина. — Тоже шёл бы домой. И я тебя очень попрошу не устраивать впредь подобных выходок.

Когда Борис Борисыч, демонстративно приложившись губами к запястью Венеры, всё-таки ныряет в салон ждущей его “Волги”, Венера без лишних ушей выговаривает Вите Пчёлкину всё, что думает:

— Ты совсем идиот? — чуть не задыхается от злости она. — Ты понимаешь, кто он такой и что он может сделать? Да тебе уже завтра сбреют весь твой хаер после одного его звонка, — она в порыве эмоций срывает с его головы кепку, из-под которой тут же выглядывают нестриженные вихры. — Ты понимаешь это или нет?

— А ты за меня переживаешь? — с нескрываемым удовольствием улыбается Витя Пчёлкин, которому Венерины выговоры как гусю — водные омовения: процедура необходимая и, что греха таить, приятная.

Венера смотрит ему в лицо несколько долгих мгновений, а потом со злости швыряет его идиотскую кепку прямо в лужу под ногами.

— Идиот несчастный, — выплёвывает она и цокает каблучками в сторону крыльца подъезда.

— Всё-таки переживаешь! — кричит ей в спину Витя Пчёлкин.

Она замирает на месте, невидящим взглядом смотрит прямо перед собой и чувствует, как на глаза наворачиваются горячие от кипучей обиды слёзы.

Что бы он понимал, этот несносный Витя Пчёлкин, что бы он знал о Венериных переживаниях…

— Знаешь, что он написал мне в последнем письме, а? — она чувствует, что её рот уродливо кривится, что дыхание рваное, что выглядит она сейчас как истеричка; она знает, что эти слёзы и эти слова не принесут ей никакого облегчения. Но её жутко жалит пчёлкинская самодовольная ухмылка — ухмылка, которая ей, Венере, стоит столько не приносящих облегчения слёз.

Она шагает к нему широким шагом, волосы развиваются и липнут к мокрому от мороси лицу, а от осыпающейся “Ленинградской” больно режет в глазах, и от этого слёз становится всё больше.

Но до всего этого Венере дела нет.

— Знаешь, что он написал? Он написал, что ему дадут отпуск. Что он приедет. Что мы поедем на север. Что он так устал от жары и палящего солнца, что он тоскует по снегу и что он хочет вместе со мной увидеть северное сияние. Он никогда больше не увидит это чёртово северное сияние, никогда, ты понимаешь? А я никогда больше не смогу на него посмотреть. Потому что буду думать, что он его не увидит. И снег он больше не увидит. Я боюсь зимы, Витя, я не смогу смотреть на этот чёртов снег. Ты это понимаешь своей пустой башкой? Ты понимаешь?

Венера остервенело топчет его кепку, которую он так и не поднял из лужи, как будто не лежи она здесь — и Миша был бы жив. Как будто это все в мире фуражки всех в мире боевых офицеров, которые начинают войны, и все они отнимают у кого-то тысячи их родных и любимых Миш — и Космосов, и Сашек, и даже Вить Пчёлкиных...

Последние Венерины слова, наверное, совсем уж сложно разбирать — они тонут в судорожных всхлипах, голос пропадает, потому что горло сжимается от удушья, а Венера всё топчет и топчет эту несчастную кепку, и её уже не спасти. То ли кепку, то ли Венеру — она сама пока не разбирает.

Витя Пчёлкин одним широким шагом оказывается рядом, а следом — его руки крепко вжимаются Венере в спину, а Венера вжимается в Витю Пчёлкина, который утыкается ртом ей в макушку.

Венера плачет навзрыд в его спортивную олимпийку, насквозь промокшую и от её слёз, и от дождя; и вот удивительно — слёзы, пролитые в его крепких и согревающих в этот осенний промозглый вечер объятиях, почему-то совсем не такие же, как слёзы, что она ночь за ночью льёт в своей тёмной девичьей спальне.

С этими слезами из неё выплёскивается боль, распиравшая изнутри и давившая на грудную клетку, как ломающий кости водяной пар, и спортивная олимпийка Вити Пчёлкина впитывает эту боль, как губка.

— Знаешь, как я боюсь за Космоса? — бормочет Венера, заикаясь. — За Сашку? За тебя? За всех, Витя, я за всех боюсь, мне ужасно страшно…

— Зато за Борю можно не бояться, — говорит в ответ Пчёлкин. — Видишь, какой важный. Такого ничто не возьмёт. Мы вот с Косом “Рембо” смотрели, так твой Боря, знаешь, вылитый…

Венера отстраняется и вытирает глаза тыльной стороной ладони. На запястье остаются разводы туши, но Венера больше не чувствует сухой рези в глазах из-за чёрной едкой субстанции (одному богу известно, из чего советская промышленность мешает краску для ресниц). Прорыдав на груди Вити Пчёлкина добрых минут десять, Венера чувствует, что будто онемела. Будто выкипела, как бульон, и наконец-то опустела, обрела покой — такой долгожданный покой.

— Не смей больше так с ним… — она сглатывает ком и вытирает глаз. — С ним нельзя так.

Витя Пчёлкин смотрит на неё исподлобья и злобно пыхтит.

— А ты не езди с ним больше. И не обедай в “Метрополе”. Я знаю, мне Кос растрепал. Так не честно, Венька. Я тебе… Я тебе ведь предлагал, а ты отказалась… — он смотрит на неё пронзительно, и по глазам Венера понимает, что ему правда обидно. Что он тоже внутри кипит и никак не выкипит, а Венера даже не задумывалась о том, что для Вити Пчёлкина эта история с влюблённостью — очень серьёзная штука. — Если ты мне отказала, так и ему откажи.

Венера смеживает на секунду веки, закусывает губу и снова думает, что ей хочется убежать подальше и от Борис Борисыча с его отеческой заботой, и от Вити Пчёлкина с его юношеской влюблённостью.

— Ладно, — только и остаётся ответить ей. — Если хочешь знать, мне и до него дела нет. Это просто называется “вежливость”.

— Ага, — хмурит брови Витя Пчёлкин. — Сначала ты из вежливости с ним по ресторанам, а потом из вежливости за него замуж выйдешь.

— Вить… — Венера с тягостным вздохом наклоняется, поднимает кепку и вертит её перед глазами. Может, Венеру и не спасти, а кепку можно попробовать. — Ты такой дурак. Да не трогай, — она отдёргивает истерзанный головной убор от его тянущихся пальцев. — Испачкаешься. Я постираю, а потом заберёшь.

Дома Венеру встречает осуждающий взгляд мачехи, брошенный на неё сквозь облако табачного дыма от сигаретки в буржуазно-изящном мундштуке. И правда, выходит, соседи сцену на улице вниманием не обделили.

Космос снова приходит к ней в комнату, когда во всей квартире уже давно выключен свет и только в кабинете Юрия Ростиславовича тускло горит лампа с зелёным абажуром.

— Веньк, — зовёт он тихим шёпотом, и она садится на постели, взбивая подушку. — Чего там случилось?

— Да… — взмахивает рукой она и смотрит на тёмное-тёмное небо, цветом напоминающее мокрую от Венериных слёз олимпийку Вити Пчёлкина. — Ты можешь в следующий раз держать язык за зубами по поводу моей личной жизни, а, дорогой братец?

На справедливый укор Космос отвечает чуть виноватым смешком.

— Так вас реально Пчёла, что ли, подкараулил?

— А то ты сам не видел.

— Не… — в полумраке Венера видит, как брат отрицательно трясёт аккуратно подстриженной головой. — С такой высоты чё увидишь… Эта от соседски снизу пришла и давай бате по ушам ездить, что его дочь — ты, мол — устраиваешь похабные сцены на глазах у всего честного народа.

Венера цыкает языком.

— Ей-то какое дело…

— От лишних наследничков пытается избавиться, говорю ж тебе, — говорит Космос и снова смеётся.

Венера тоже давит улыбку.

— Так чё, Пчёла? — не сдаётся Космос.

Венера откидывается спиной обратно на подушки и вздыхает:

— Он самый. Перед Борис Борисычем неудобно…

— Знаешь, чё Саня про него написал? — пихает её брат в плечо. — Что Пчёла у нас всё-таки из-за своей влюбчивости подхватил венерическое заболевание. Ну, поняла? Ты, типа, Венера, а он…

— Да поняла-поняла… — смеётся Венера в подтверждение своего согласия. — Кос… Вот бы Сашка вернулся живой и невредимый…

— Вернётся… — говорит брат и ложится поперёк кровати прямо Венере на ноги. — Куда он денется… Саня такой. Несгибаемый. Ему всё нипочём. Вот вернётся — и сразу всё хорошо будет, Венька. Я "Линкольн" куплю...

А первый снег выпадает через неделю.

❤️ ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ ВАМ НРАВИТСЯ КНИГА ❤️

❤️ ПОСТАВЬТЕ ЛАЙК И ДОБАВЬТЕ КНИГУ В БИБЛИОТЕКУ, ЧТОБЫ НЕ ПРОПУСКАТЬ ОБНОВЛЕНИЯ!❤️

V. «Конец прекрасной эпохи»

V

«Конец прекрасной эпохи»

В этих грустных краях всё рассчитано на зиму: сны,

стены тюрем, пальто; туалеты невест — белизны

новогодней, напитки, секундные стрелки.

Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;

пуританские нравы. Белье.

И в руках скрипачей —

деревянные грелки.

И.А. Бродский

Пока Сашка не возвращается, дома творятся дела совсем нехорошие.

— Совсем уедешь? — спрашивает Венера в который раз, а Светка в который раз вздыхает.

— Совсем.

Светка уезжает к родителям в Израиль. Репатриируется — обретает новую родину, уж коль скоро на прежней жизнь стала совсем не мила. Петька по-прежнему числится пропавшим без вести.

— Освоюсь, язык буду учить… — задумчиво перечисляет она. — Всё ж какая-то смена обстановки. А то здесь, Вень, мне не жить. В петлю скоро сунусь.

— Но ведь есть надежда… — говорит Венера, и говорит она безнадёжно.

Светка серьёзно на неё смотрит:

— Это-то хуже всего.

Венера не сомневается, что с языком у Светки всё получится: той остаётся совсем чуть-чуть до диплома Мориса Торезы; но Светка уже подала заявление на отчисление, а значит, всё — умотает с концами.

В себе у Венеры такой уверенности нет. Что у неё вообще теперь получится?..

Они обе глядят в потолок, лежа на старой тахте у Светки на даче. Из окна доносится дребезжащий скулёж скрипки: кто-то пилит и пилит без устали уже измученные вусмерть струны.

— С Олькой надо тоже попрощаться… — себе под нос замечает Светка, вскакивает и жестом руки зовёт за собой Венеру. — Пошли. Вам же ключи отдам, так что познакомлю заодно с соседями — чтоб на связи были. Если что.

Венера неохотно поднимается и бредёт по Светкиным пятам, а под подошвами резиновых сапог — матовых, дубовых, пахнущих резиной — шуршат и крошатся сухие листья. Венере листья жалко. И беззащитно раздетые ветки деревьев — тоже.

— Царёва!

Это из окна второго этажа дома напротив, до которого они идут в молчании минуты три, кричит девичий звонкий голос. Светка машет куда-то вверх, Венера следит за направлением её взгляда и видит свесившуюся над подоконником девчонку: та размахивает в воздухе длинным прутом. Потом Венера понимает, что это не прут — это свежий ещё от издевательств над инструментом смычок.

— Давно тебя здесь не видно, — девчонка (на вид не старше Венеры и Светки) выходит к забору дома, кутаясь в вязаную шаль, и сразу же гостеприимно отпирает калитку. Мимоходом мажет взглядом по Венере, но ничего не говорит, только вежливо кивает для приветствия.

— Да что тут делать. Музицированье твоё, что ль, слушать? И без него на душе кошки скребут, — меланхолично отзывается Светка и кивает на Венеру. — Вот. Привела знакомиться.

— Приятно, — девчонка протягивает руку. Пальцы у неё длинные, белые, музыкальные; глаза большие и синие, смотрят наивно и простодушно. — Оля.

Венера представляется и крепко пожимает протянутую ладонь.

— Подруга. Я ей ключи от дачи отдаю, чтоб, ну, присматривала там… — объясняет Светка и машет ладонью в сторону своего дома. — Вы, если что, с ними связывайтесь. Номер она даст… — Светка глядит на Венеру вопросительно и строго, и Венера кивает: даст, конечно. Как не дать?

— А ты?.. — быстро сбегав за потрёпанной телефонной книжкой и записав продиктованные цифры, тактично спрашивает Оля: в душу вроде как не лезет, и по ней видно, что если Светка промолчит — Оля сделает вид, что ни о чём не спрашивала.

— А я с вами прощаюсь, — невесело улыбается Светка и приглаживает коротенькое ровное каре, кончающееся ровно у мочек ушей.

— Что, прям… навсегда? — ошеломлённо приоткрывает Оля рот.

Светка пожимает плечами и с философским видом отвечает:

— Посмотрим, куда кривая выведет.

Оля озабоченно смотрит на Светкино бледное лицо с острым, точно выточенным из камня, подбородком, с серыми тенями под глубоко посаженными глазами, с крючковатым кончиком горбатого носа; а потом добродушно и улыбчиво зовёт всех пить чай.

— Бабушка липу заготовила. И ягод насушила, мяты…

И они пьют ароматный чай на застеклённой веранде дома; здесь светло и уютно, как-то мудро поскрипывают старые половицы, а из щелей оконных рам доносятся иногда завывания ветра: тот, как верный пёс, остаётся снаружи охранять хозяйские угодья.

Оля живёт здесь, в посёлке, почти всё время; у них с бабушкой есть квартира, но в квартире она жить не любит, там нет простора. Ездит отсюда в консерваторию на занятия — железнодорожная станция совсем недалеко, электрички ходят регулярно, и Оля таскается с футляром для скрипки туда-обратно каждый божий день, кроме воскресенья.

Оля Венере нравится. Она весёлая и смешливая, но воспитанная и деликатная: в ней чувствуется какая-то сердобольность — Венера видит это в печальном взгляде, которым Оля украдкой поглядывает на Светку.

Оля мягкая. А Светка острая — всегда была. Не по-плохому, не больно острая, а просто такая, что обидеть себя никому не даст, как игольчатый ёж. Поэтому и уезжает.

А Венера… Венера полая, как фарфоровый чайничек, в котором высушенный и сладко пахнущий липовый цвет залили кипятком. Этот чайничек — он стоит на столе, окошко над ним чуть запотевает от пара и становится матовым и непрозрачным, — он тёплый, как лето, он пахнет летом, и кажется, что лето ещё не ушло — но всё-равно вот-вот кончится. Венере от этого грустно. Но Венера останется в Москве.

Говорит ли это что-нибудь о ней, как говорит Светкин отъезд — о Светке?

Так или иначе, а Светка скоро уедет, и близких подруг у Венеры в Москве почти не останется.

И хоть Венера будет гадать, оборвалась ли на этой пахнущей липовым цветом ноте их давняя дружба, а доверенное Светкой дело на самотёк она не бросит и возьмёт за правило почаще заглядывать сюда, в посёлок, чтобы проверить дачу Царёвых. Но не станет и упускать возможности заодно попить с Олей чаю, и тогда Оля в один из её визитов, когда на окнах веранды нарисует льдистые узоры мороз прямо поверх наклеенных бумажных снежинок, позовёт Венеру к себе в консерваторию на отчётный концерт, и Венера придёт, потому что близких подруг у неё в Москве почти не осталось, а те, что есть, как-то по большей части заняты своей жизнью — Венерино горе им в тягость.

Венера не то чтобы много жалуется, но иногда ей хочется просто помолчать. Побыть полым фарфоровым чайничком, которому нечем заполнить пустоту внутри: ни свадьбами — подружки все как одна повыскакивали замуж, — ни детьми — парочка уже успела обзавестись, — ни даже трудовыми подвигами. Венера живёт как-то вхолостую. Во всех смыслах.

А с Олей помолчать удаётся: Оля умеет слушать тишину. Наверное, это свойственно музыкантам. Когда Венера замолкает и прихлёбывает чаю из чашки, Оля перебирает в воздухе длинными тонкими пальцами, как будто что-то играет.

Венере думается, что внутри у неё самой тогда плачет скрипка, греет душу, и поэтому-то из сколотого носика чайничка поднимается пар.

Оля приглашает Венеру отмечать Новый год вместе, у них в доме. Венера к тому моменту уже знакома с Олиной бабушкой, сгорбленной и щуплой, но бойкой старушкой. которая всегда что-нибудь рассказывает о себе, о своей молодости, о жизни или просто о том, что сегодня видела в электричке. Венера соглашается: отец снова в разъездах, но мачеху на этот раз оставил дома, и лицезреть на праздник её гостей Венере охоты никакой нет.

Космос тоже ставит всех перед фактом, что дома на новогодние его не будет. Брат как-то в одночасье стал самостоятельным, и Венере всё же хочется воспротивиться этому его взрослению, сказать, что хотя бы бой курантов он должен встретить дома; но её неожиданно хватает за локоть мачеха и говорит, что не дело уже здорового парня держать у себя под юбкой. Венера смотрит на неё в замешательстве: не понимает, хочет ли папина молодая жена просто избавиться и от пасынка, и от падчерицы одним махом — или правда пытается внести посильный вклад в воспитание Венериного младшего брата.

Венера потом наблюдает за Космосом, сидящим в большой комнате на кресле отца и читающим какой-то его пыльный фолиант. Знает, что это он придуривается: страницы Космос переворачивать забывает. Просто глубоко задумывается о чём-то своём, и Венере уже совсем невдомёк, какие там в его голове роятся мысли. Раньше бы сказала, что он наверняка придумывает, как бы половчее смыться с уроков, а сейчас — чёрт его разбери. Вертит ли ещё в голове эти свои фантазии про кооператорство?..

Но она не может не заметить, как сильно он разросся в плечах; как в его движениях и повадках появилась какая-то уже мужская, а не мальчишеская развязность и свобода; как он мусолит, не стесняясь и не вскидываясь от каждого шороха, в пальцах сигарету: совсем не для рисовки, а машинально, потому что привык; как уже сам начинает Венере давать нравоучения.

— Не ходи, — цокает он губой как-то раз, когда Венера делится с ним, что Борис Борисыч пригласил её аж в Кремль на предпраздничное вручение государственных наград и приличествующий банкет после торжественной церемонии.

— Почему?

— Потому что не ходи, — качает он головой. — Пчёле расскажу.

— Мне-то что до твоего Пчёлы, а? — ершится Венера в ответ.

— Ты ему обещала.

— Я ничего ему не обещала.

— Скажу всё равно. Он снова придёт. Будет у подъезда ждать. Опять сцену некрасивую устроит…

— Слушай, — Венера присаживается на подлокотник отцовского кресла и ласково взъерошивает вихры Космоса. — Он себе кого-нибудь ещё найти не может? У вас что, девчонок вокруг мало?

— Почему не может, — нагло улыбается брат. — Ещё как может, ты не думай. Он только и делает, что находит. То одну, то другую — сплошь находки… Но это он так. От тоски. А вот у тебя, сестрица, что, на Барбарисыче свет клином сошёлся? Тоже себе кого-нибудь найди.

— Я не хочу никого искать, — вздыхает Венера.

— Вот и не ходи тогда с ним никуда. Даже если на Пчёлу всё равно — не ходи. Чё он в свои годы ещё не нашёл себе мадам Барбарисовну? Как его из партии за несоответствующий моральный облик не выгнали, а?

Венера отвешивает брату наставительный подзатыльник.

— Жена у него умерла, — шикает она с таким видом, точно Космос оскорбил её лично. — Он, между прочим, до сих пор о ней горюет.

— Ага. Прям на стены лезет, я посмотрю… Не ходи, я тебе сказал, — Космос встаёт и выпрямляется во весь рост. Рот у него решительно сжат.

Венера закатывает глаза. Брат напоминает ей иногда Мишу. Тоже себе на уме, тоже большой и сильный, упрямый, и Венера всё-таки соглашается мысленно с мачехой: прятаться у неё под юбкой ему уже совсем не к лицу. Даётся ей это, правда, нелегко.

Тридцать первого декабря она прощается с ним утром в прихожей квартиры, наказывает появиться дома ровно в обещанный срок, не поздней второго января, и проверяет, не выложила ли из сумки одну из двух связок ключей от Светкиного дома: хочет по пути к Оле заглянуть и туда. Проверять, впрочем, и незачем: ключи всегда лежат в сумке. Второй комплект у отца в ящике стола.

Об этом немаловажном факте она вспоминает позже, когда режет на Олиной кухоньке оливье, и Олина бабушка наказывает подняться наверх, чтобы взять там связанный ею для Венеры свитер: кухонька отапливается хуже, чем остальные части дома. Наверху Венера замечает, что в окнах у Светки — где никакой Светки больше нет и не будет — горит свет. Она думает сначала, что сама забыла выключить, а потом вспоминает: ещё часа полтора назад поднималась наверх в Олину комнату, видела оттуда соседский дом, и в его окнах царила густая темнота.

Венера — человек ответственный, и поэтому сразу же спускается, накидывает телогрейку и твёрдо намеревается идти проверять, что происходит. Олина бабушка тем временем бодрой колченогой походкой спешит к телефону, чтобы звонить участковому; и тут Венера, вспомнившая о хранящемся у отца втором ключе, останавливает её.

— Они там отмечают уже всё равно, не звоните, — кричит она в глубину дома и обвязывает шерстяную шаль вокруг головы, всовывая ноги в короткие самовалки, а их — в резиновые калоши, чтобы не налип снег и шерсть не промокла. — Я быстренько проверю и вернусь.

Подозрения Венеры оправдываются: хорошо знакомый и громкий гогот брата она слышит уже на подходе. Ему вторит тягучий прокуренный голос Вити Пчёлкина. Интонация у него насмешливая и довольная.

— Давайте. Щас товар ещё в пару мест завезём, а потом вернёмся… Только та блондинка моя, ясно?! — говорит голос Вити Пчёлкина, который Венера слышит вперемежку с хрустом снега под калошами.

Возле забора Светкиного дома стоит потрёпанный «Москвич».

— У Вити, значит, отмечаете? — подкрадывается Венера к калитке.

Свет фар «Москвича» поначалу слепит глаза, поэтому лицо брата она почти не видит: только его силуэт с квадратной от меховой шапки головой.

— А ты… Ты же с подругой, — недоумённо бормочет Космос.

Венера и впрямь ограничилась с утра расплывчатой формулировкой, что встречать восемьдесят восьмой будет «у подруги». Но никто деталей уточнять и не стал: мачехе, должно быть, всё равно; а Космосу, как оказалось, было достаточно того, что дом Царёвых будет на праздник пустовать.

Помимо Вити Пчёлкина и Венериного брата народу тут ещё полным-полно: даже отсюда Венера слышит гомон мужских голосов, заливистый женский смех, звон стекла — всё это внутри, а не снаружи. В окнах на фоне тёплого света ламп мелькают человеческие силуэты. Из дома выходят крепкие ребята в полушубках и топают к открытому багажнику «Москвича».

— О, Венька! Здорóво! — говорит голосом Валеры Филатова один из них и машет ей похожей на щупальце двупалой лапой в варежке. — Ты тоже, что ли, с нами?

Венера отрицательно машет головой, тогда Валера вопросительно глядит на Космоса, тот небрежно указывает ему на крыльцо дома — иди, мол, — и Валера в ответ только пожимает широкими плечами. Лишних вопросов решает не задавать.

— Мы вас ждём, короче. Имей в виду, Пчёл, девок быстро разберут, так что шевели жалом, — обращается он к Космосу и Вите Пчёлкину, а потом добавляет, глядя на Венеру: — А тебя, что ли, с наступающим…

И шагает протоптанной дорожкой в дом. На обратном пути в руках у него и его напарника тоже что-то звенит. Венера вздыхает и клянёт на чём свет стоит свою ответственность: сохранность Светкиного дома лежит на её плечах, а значит, нужно будет удостовериться, что внутри всё цело.

Венера снова смотрит в окна дома. Раньше она бы этих залётных гостей всех повыгоняла взашей и даже бы не поморщилась. Но Валера Филатов сделал справедливое замечание: приближение восемьдесят восьмого слышно уже даже в хрусте снежного наста под подошвами калош. Как-то не с руки портить людям праздник. А ещё у Венеры совсем нет на это сил и выдержки, с этим у неё теперь, как и с остальной продукцией на полках магазинов Союза, дефицит.

— Мог бы хоть предупредить, — с укором произносит Венера. — А то стянул по-тихому ключи, как жулик… Ничего себе-е… — выдыхает она с изумлением, подойдя к багажнику, и успевает придержать откинутую дверцу, пока поздно спохватившийся братец не порывается её захлопнуть.

Нутро «Моквича» под завязку набито спиртным: разным и на любой вкус. Венера вытаскивает одну из бутылок, внешний облик которой смутно ей знаком, и изучает этикетку под тусклым светом фонаря.

— Кос… — вскидывает она брови. — Ты и их у папы тоже стянул, что ли?..

Она видит другую бутылку — такую же, как у неё в руках; потом видит совсем другую, но тоже совсем не отечественного производства.

— Успокойся, батины запасы никто не трогал, я ж не самоубийца, — хлюпает покрасневшим (впрочем, в фонарном свете он приобретает сизоватый оттенок) носом на морозе Космос. — Не поднимай кипиш. Ну, позвал друзей отметить праздник. Нормальные ребята, Фил их знает. Спортсмены, комсомольцы…

А Венера и так уже догадывается, что алкоголь Космос достал где-то в другом месте, а не в папином буфете: там просто столько не раздобыть. И ещё Венера начинает догадываться, что за мысли роятся у Космоса в голове, когда он придуривается, будто читает папины книжки.

— Кос, шевелись давай, не успеем нихрена — сами на бабки попадём, — торопит его Витя Пчёлкин, который стоит возле передней пассажирской дверцы.

Венеру кусает за щёки мороз. Витя Пчёлкин даже не пытается при сестре закадычного товарища играть в шарады: говорит почти прямо. То ли времени нет на экивоки, то ли больше Венера не воспринимается им как источник неведомой угрозы, способный помешать их с Космосом планам.

— Вы что, вы это… продаёте? — едва шевелит отмерзающими губами она.

— Слушай, давай без этого. Хочешь — с нами оставайся, — брату совсем не стыдно, и Венерин укоризненный тон его не смущает. — Там ребята есть свободные, — тыкает он большим пальцем себе за плечо и заговорщически двигает одной бровью.

— Слышь, харе… лясы точить, — одёргивает его Витя Пчёлкин. Космос тушуется и поздно соображает, что зря при друге такое ляпнул.

— Веня! — голосом Оли зовёт вдруг зимняя предновогодняя ночь откуда-то издалека. — Веня, всё в порядке? Бабушка участковому дозвонилась, он сказал, что сейчас приедет проверять, что тут…

Венера сдавленно ругается, а Космос округляет глаза, переглянувшись с Витей Пчёлкиным. Витя Пчёлкин выплёвывает тихое ругательство, а Космос бестолково спрашивает:

— Какому участковому?!

— Ты дурак, что ли, б… — вставляет свои пять копеек Витя Пчёлкин, плюхается в салон «Москвича» и хлопает дверью, но прежде приказывает Космосу: — Поехали!

Венера замечает, как помрачнели их лица, без всякого восторга. Но всё-таки кричит Оле в ответ:

— Всё хорошо. Это мой брат. — А сама испытывающе смотрит на Космоса.

— Слушай, ну, подогнали мы ребятам бухла. В багажнике ещё… Тоже ребятам. Другим. Нам правда до восьми надо отвезти, а то…

— Верно я понимаю, что вы стараетесь не за «спасибо»?

Космос только поправляет съехавшую на лоб шапку, обходит Венеру и идёт на водительское место.

— Участковому бы этого всего не видеть… — говорит он, когда мотор «Москвича», пару раз кашлянув, начинает размеренно урчать. В воздухе растекается запах выхлопных газов. — Предупреди там ребят, Фила… Ну, чтоб припрятали пока. Мало ли, ему внутрь приспичит зайти.

— Ты понимаешь, что это подсудное дело? — потрясывает она французским коньяком, который так и остался у неё. — За спекуляцию! Алкоголем! Импортным… Космос…

— Вот поэтому-то участковому на это всё смотреть и не надо, — говорит с пассажирского сиденья Витя Пчёлкин, а Космос протягивает через открытое окно руку и ловко выхватывает бутылку у Венеры со словами, что «им это ещё пригодится».

— Скажи ему, что всё пучком. Брат, мол, приехал. Отмечаем с друзьями Новый год…

— Вить! — зачем-то обращается именно к нему Венера. Раз он больше не пытается при ней придумывать глупые отмазки, то, может, и на прямой вопрос ответит честно? — Вы что, вы правда… вы спекулянты?

Витя Пчёлкин раскачивает головой из стороны в сторону, гуляет взглядом по сторонам, и Венера видит, что ему хочется соврать.

— Ну чего ты, Вень, ну правда, — наконец, ласково улыбается в полумраке салона он и чуть щурит один глаз. Венера вспоминает слова Космоса о любовных похождениях Вити Пчёлкина и думает, что, должно быть, так он и одерживает все свои победы: с помощью этой вот ласковой улыбочки и хитрого прищура. — Праздник же. Держи… — забирает он всё-таки у Космоса коньяк и на его возмущённое улюлюканье отрезает: — Да заткнись, чудовище, Хрящу скажешь, что это за мой счёт. С наступающим, Вень!

Но Витя Пчёлкин Венере не врёт. Просто не отвечает. Бутылка в её руках, холодная и стеклянная, нежданный подарок на Новый год, говорит сама за себя своим импортным наименованием.

Да, дома творятся дела совсем нехорошие, пока Сашки нет.

VI. «Пионеры кооператорского движения»

VI

«Пионеры кооператорского движения»

Ах, сколько будет разных

Сомнений и соблазнов!

Не забывай, что эта жизнь не детская игра.

Ты прочь гони соблазны

Усвой закон негласный:

Иди, мой друг,

всегда иди дорогою добра.

Ю. Энтин

Пистолет Венера находит у Космоса за несколько дней до того, как к ней приезжает Витя Пчёлкин всё на том же “Москвиче”, который под Новый год чуть по швам не расходился от бутылок со спиртным, предназначавшихся к подпольной продаже — и одному богу известно, какие ещё тёмные дела могли творится в этом чуде советского автопрома.

Тем не менее, Витя Пчёлкин зовёт Венеру в ресторан и поигрывает ключами от “Москвича”. Приметный брелок в виде пятиконечной звезды, в сердцевине которой скрестились серп и молот, зажат у него между пальцами. Витя Пчёлкин на этот раз даже причёсан более-менее аккуратно. Но Венере никакого дела нет ни до ресторана, ни до принявшего благообразный вид хаера на голове Вити Пчёлкина.

— Мама сказала, ты звонила несколько раз.

— Скажи, зачем ему это? — спрашивает вместо ответа Венера. Мнёт пальцы, переступает с ноги на ногу и мелкими глотками втягивает пахнущий сыростью воздух подъезда.

— Чего? — переспрашивает Витя Пчёлкин. Они стоят на пороге квартиры, который перешагнул Космос несколько дней назад — и с тех пор Венера не знает, где он. Теперь не знает и с кем: Витя Пчёлкин, кажется, тоже не в курсе места пребывания товарища. Или сообщника?

Венера прижимает ладонь ко рту и трясёт головой.

— Витя, во что вы влезли? — сдавленно выдыхает в руку она. — Зачем ему оружие? У тебя тоже есть?

— Понятно, — размашисто утирает он нос фалангой указательного пальца. — Ресторан отменяется, да?

Венера закусывает губу и делает шаг назад, в прихожую. Смотрит на Витю Пчёлкина из-под слипшихся ресниц: плакала, пока не раздалась противная трель дверного звонка. Вите Пчёлкину домой она тоже за эти дни звонила бесчисленное количество раз, но застать его на месте никак не получалось. Венере оставалось только догадываться, чем он всё это время был занят.

— А он сам где? — ступает за ней Витя Пчёлкин, шарит взглядом по стенам квартиры и вытягивает шею, пытаясь заглянуть за угол длинного коридора квартиры.

— Не знаю, — закрывает она лицо руками. — Не знаю, ушёл, мы поссорились, и он… Я всем, кого знаю, звонила, я…

— А ушёл-то когда?

Венера с пару секунду ошалело смотрит на него, а потом — на отрывной календарь, который висит возле поворота на кухню. Календарь перестал отсчитывать даты с тех пор, как пропал Космос. Витя Пчёлкин следит за её взглядом.

— Почти неделя, что ли?.. — чешет он лоб.

— Он сначала позвонил, сказал, что не придёт ночевать, а потом больше ни разу… Из университета звонили, сказали, что он не явился на какое-то важное… — Венера едва держится, чтобы совершенно позорно не расхныкаться прямо на глазах у Вити Пчёлкина — одетого парадно и с иголочки, приехавшего приглашать её в ресторан.

Венера в последнее время как-то потеряла себя, и ей не на кого опереться. На папу рассчитывать никогда особенно не приходилось, его больше заботила наука и её прогресс; а Космос, едва ей удавалось найти в нём точку опоры, шатался и уходил из-под рук, как хлипкая и незакреплённая конструкция.

— Ну-ну, — Витя Пчёлкин успокаивающе гладит Венеру по плечам, а потом принюхивается: — Эта ваша тоже дома?

В квартире пахнет табачным дымом. Мачеха уехала к родственникам в Калинин, и Венера задыхается тут совсем одна от тревоги за брата. Она сглатывает кислую и едкую от никотина слюну, опускает голову, но ничего не говорит, потому что вдруг делается стыдно. Идёт в большую комнату.

Витя Пчёлкин у неё за спиной еле слышно присвистывает.

— Ночь на дворе. А я понятия не имею, где мой брат. Брат, у которого есть… — голос надрывается. — Есть оружие.

Витя Пчёлкин совершенно неуместно хмыкает и падает в отцовское кресло.

— Венька, ты вот вроде умная, а такая дурёха, — закидывает он пятку на колено. В нём ни тени беспокойства. — Сама подумай. Если пушка у Коса — значит, его самого и надо бояться. Чего сырость разводить? Погнали. Есть охота.

Она утирается рукавом свитера и отвечает:

— В холодильнике вчерашние котлеты, можно разогреть…

— Какие котлеты! — Витя Пчёлкин порывается вскачить из кресла, но всё-таки удерживается в сидячем положении. — В ресторан, говорю, поехали. Я тачку специально взял, вот… — он вытаскивает пачку купюр из кармана. — Поехали.

Венера буравит его тяжёлым взглядом.

— И откуда у тебя эти деньги? И эта машина?

Витя Пчёлкин молчит.

— Оттуда же, откуда у моего брата, как ты выражаешься, пушка? — Венера смотрит уже ему в спину: Витя Пчёлкин всё-таки вскакивает. Смотрит в окно. Там — темнота. И Венерин брат.

— Вот я кретин… — с досадой цедит Витя Пчёлкин. Венера видит, как наклоняется и поднимается обратно его кучерявый, хоть и причёсанный, затылок. — Шмотки, бабки, тачка… Ресторан этот… Думал, так ты…

Он резко поворачивается и в упор смотрит на неё.

— Ну что мне сделать, Вень?

— Космоса найти, — у Венеры от плача и усталости уже слипаются веки; язык двигается сам, помимо её воли. У неё сейчас одно желание: видеть брата живым и здоровым, и тут пусть хоть сам сатана ей в этом поможет — Венера не откажется. — Вы же всё время вместе, ты ведь должен знать, где он может быть?

Но Витя Пчёлкин всё понимает по-своему:

— Тогда пойдёшь со мной гулять? — настороженно щурится он.

— Вить…

Он присаживается рядом и протягивает ладонь:

— Давай. Договор. Я нахожу — ты соглашаешься на свидание. Честная сделка.

— Какой ты, Витя, стал… — Венера раскачивает головой, но сама удивляется тому, что его настрой ей всё-таки нравится. Раз ей самой не хватает уверенности, так пусть хоть Витя Пчёлкин одолжит немного.

— Какой?

— Деловой, — наконец, находит Венера нужное слово. — Сделка, договор… Настоящий капиталист.

Витя Пчёлкин откидывается назад и закладывает руки за голову. Долго смотрит в потолок с упавшими почти на глаза бровями, шевелит губами.

— Филу звонила?

— У него не появлялся. Он сам на какие-то сборы поехал…

— Ладно, — протягивает Витя Пчёлкин и снова замолкает. Тикают стрелки настенных часов, время идёт невыносимо медленно и тошнотворно неторопливо, а он всё о чём-то думает. Наконец, выдаёт: — Надо заехать в пару мест.

И тут же прытко поднимается, решительно шагая в прихожую. Венера подхватывается за ним:

— Я с тобой, — говорит она, а Витя Пчёлкин машет ей рукой:

— Не, не надо, — противится он. — Дома сиди.

Венера хватает его за край куртки.

— Не могу, — смотрит на него глазами, которые напрочь уже за двое суток выплакала. — Мне одной тут… Не могу, — она качает головой и суёт ноги в свои полусапожки. — Поеду с тобой.

Витя Пчёлкин спорить не решается, хоть по лицу и видно, что Венерино присутствие ему совсем не нужно.

— А отцу чего не позвонила? — спрашивает у неё, выруливая на Садовое.

Венера вздыхает.

— Думала, Космос появится, пока его нет… Папа ведь и сам волноваться будет, и на Коса разозлится…

Витя Пчёлкин хмыкает.

— Ну, как обычно, — резюмирует он тихо.

— Что? — вскидывает она на него требовательный взгляд.

— Ты ему жопу всю дорогу прикрываешь, — равнодушно поясняет он. — На моей памяти ни разу ему за его выкрутасы не влетало. Мой батя, знаешь… — Витя Пчёлкин многозначительно смотрит на Венеру, — за каждый чих наказывал. А Кос всегда сухим из воды выходит.

— Что-то я не верю, — качает головой Венера.

— Чему?

— Что тебя хоть кто-то наказывал. Я твоих родителей видела — золотые люди. А если б и правда, как ты говоришь, наказывали, то ты бы…

— Что — я бы?

Венера молчит. Хочет сказать: вырос бы человеком; но обижать Витю Пчёлкина сейчас рука не поднимется. И так ни одной живой души рядом с Венерой нет. Не ехать же к Оле в посёлок, не приносить ей снова своё горе, которым наверняка успела той всю душу вынуть… С Витей Пчёлкиным Венера хоть и немного, но чувствует себя живей.

— Меня наказывали, Космоса не наказывали… — тем временем говорит в тишину он и смеётся себе под нос: — А итог, как видишь, один. Не в наказаниях дело, а, Вень? — он подмигивает ей правым глазом и мотает подбородком с таким видом, будто изрекает какую-то глубокую мудрость. — Не в наказаниях…

— Наказывали, — возражает Венера. — Помнишь, вы машину у папы угнали? Ему так влетело, что даже мне страшно было. Папа его ремнём… — Венера хмурит брови.

— Он не говорил.

— Наверное, о таком рассказывать не особенно приятно, — выдвигает Венера предположение. — Сидеть потом не мог пару дней.

— Нам сказал, что дома заперли.

— Ну, не без этого… — невесело и криво улыбается Венера. — Поэтому папе я не хочу ничего рассказывать. Он…

— Он у вас большой человек, — заканчивает за неё Витя Пчёлкин. — А больших людей отвлекать не стоит.

Венера в ответ молчит, но думает, что он понял всё предельно верно: папа — большой и важный, и дела у него всегда большие и государственно важные. Даже больше, чем государственно — папа изучает космос, а наука о космосе — это будущее всего человечества. И в принципе легко можно понять, почему папа приходит в крайнее раздражение, если от свершений масштаба всего человечества и его будущего отвлекают дочь и сын со своими мелкими неурядицами, которые в сравнении с космосом и яйца выеденного не стоят.

Поэтому Венера с ранних лет берёт всё это на себя.

Они едут куда-то к югу столицы. Наконец, Витя Пчёлкин глушит мотор возле двухэтажного кирпичного здания во дворах жилых девятиэтажек. Кругом снег и полная безлюдность; дома глядят наружу жёлтыми горящими глазницами; холодно, пусто. “Москвич” остаётся мёрзнуть в одиночестве.

— Что это за место? — опасливо оглядывается Венера. Каблучки сапожек проскальзывают на снегу, и она чуть не падает навзничь, но её успевает поймать Витя Пчёлкин.

— Да посиди ты в машине, а, — раздражённо кидает он ей вместо ответа.

Венера совершенно не собирается слушаться и упрямо шагает вслед за ним. Вокруг — сугробы, которые ей почти по пояс. На кирпичном здании вывеска: это детская спортивная школа. Что мог забыть Космос в рядах приобщённых к физической культуре пионеров, Венера не понимает.

— Слушай, ну не надо тебе туда, — резко разворачивается к ней лицом Витя Пчёлкин, который понимает, что Венера не отступится. — Жди… не хочешь в машине, стой здесь. Хотя… — он с подозрением оглядывает тёмный тихий двор и досадливо морщится. — Иди лучше в машину. Я быстро.

— Вот уж дудки, — в упор смотрит Венера ему в лицо и запрокидывает голову, потому что если не запрокидывать — лица Вити Пчёлкина совсем не будет видно. — Я иду с тобой. Если там Космос…

— То ему только и не хватало, чтоб за ним старшая сестра туда притащилась. Вень! Раз в жизни послушай ты меня.

— Да что там за тайный кружок революционеров такой, а? — всплёскивает она руками и пытается проскочить мимо него вперёд. Проложенная в высоких сугробах дорожка-колея узкая, им двоим на ней не разминуться; к тому же, Венера даже не знает, куда идти.

Витя Пчёлкин закрывает на секунду глаза, смотрит в сторону, а потом снова поддаётся:

— Ладно. Но язык свой не распускай, поняла? — он берёт её за локоть и тащит за собой. — И вообще, пока я не разрешу — ничего не говори. Ясно?

Он чуть встряхивает её, а Венера, у которой заплетаются ноги, решает, что сейчас легче с ним согласиться:

— Ладно.

Они обходят квадратное здание с торца и движутся к выступающему козырьку. Под ним — лестница, тоже узкая и сбитая, и проход в подвал. Лестницу без особого успеха освещает одинокая лампочка; Венера спускается по ней сразу за Витей Пчёлкиным, и чем дальше спускается — тем больше в ней зарождается нехороших чувств.

Он стучит в металлическую дверь шесть раз: три длинных, три коротких. Потом громко, чтобы за стеной услышали, кричит: “свои”, и тогда уже дверь, наконец, открывается. Сначала не широко. Венера видит в щель настороженный глаз.

— Со мной, — кивает Витя Пчёлкин подбородком на Венерину макушку, выглядывающую из-за его плеча.

— Там пусть ждёт.

— Со мной она, говорю же, — с нажимом повторяет Витя Пчёлкин.

— Хоть с чёртом лысым, — грубит глаз в ответ.

— Слышь, Клоп, — Витя Пчёлкин хватается за дверь и резко тянет её на себя, а Венера думает, что клопами людей называть не очень вежливо. — Это баба моя, со мной пришла. Не будет она там мёрзнуть. Пускай давай…

Клоп — оказавшийся коренастым и невысоким, одетым в синюю олимпийку с буквами “СССР” человеком — по-прежнему глядит на них одним глазом. Второго просто нет, а есть одна только чёрная повязка с круглой заплаткой на месте глазницы.

За его спиной Венера видит тесный предбанник и дальше — прямой коридор шириной метра в полтора, одноглазый Клоп почти перегораживает его своими плечами.

— Пчёл, ты чё бузишь, — доносится до Венеры ленивый голос, противно растягивающий гласные. — А-а… Салют прекрасным дамам.

Венера выступает из-за пчёлкинской спины вбок, и обладатель противного голоса её разглядывает, а Венера — его. Он тоже в олимпийке, но все глаза у него целы, а волосы кудрявые и торчат в разные стороны.

— Я тебя только завтра ждал, — не отрывая взгляда от Венеры, говорит он. — Съездишь с ребятами к нашим палаткам, бабки надо собрать.

— Ага, — сквозь зубы продавливает Пчёлкин. — Коса не было тут?

Кудрявый щурится.

— Да не заходил, хотя он мне тоже нужен… — он наклоняет голову к плечу. — Ты нас не представишь?

Витя Пчёлкин выступает вперёд Венеры, и она снова смотрит ему в лопатки.

— Девчонка моя. Мы так, только спросить. Не было, значит? Тогда поедем.

— А чё, он пропал, что ли? — кудрявый заглядывает Вите Пчёлкину за плечо, где смирно стоит Венера. — Космос-то.

— Да, — кивает она и отодвигает в сторону Витю Пчёлкина, который отодвигаться не хочет и пропускать Венеру вперёд — тоже. — Дома не ночует. Вы… — Венера замолкает, подбирая слова. — Вы его друзья, да?..

Кудрявый почему-то молчит и улыбается, нехорошо улыбается — у Венеры даже мурашки по коже пробегают. Но ей всё равно, кто поможет разыскать Космоса.

— Слышишь, Клоп, когда последний раз Комсомольца нашего видел?

Клоп хмурит перетянутый повязкой лоб.

— Дня три назад и видел.

Кудрявый качает головой.

— Ну раз пропал, то надо искать. Верно, Пчёл? — и, не дожидаясь ответа, он свистит — громко, звонко, свист отскакивает от стен и низкого потолка подвала, а у Венеры закладывает уши.

Из всех углов, как тараканы, начинают выходить люди, и все сплошь мужчины: молодые, как Витя Пчёлкин — или как Космос, — но некоторые постарше; и эти, в отличие от молодёжи в спортивных ветровках не по погоде, одеты посолиднее — в свитера и водолазки. На пионеров никто из них не похож.

Витя Пчёлкин напряжён, Венера это видит невооружённым взглядом.

— Слушай, Хрящ, — загнанно озирается Витя Пчёлкин на повылезавших отовсюду здешних обитателей. — Нам если помощь нужна будет, я скажу. Мы пока сами…

— А вы его тоже ищете, девушка? Он вам кто? — игнорирует его кудрявый, которого Витя Пчёлкин тоже не очень-то вежливо зовёт Хрящом.

— Брат, — отвечает Венера.

— Брат… — снова покачивает подбородком тот. — Мы тут все братья, девушка, — он улыбается добродушно, тепло и по-дружески, обводит жилистой рукой присутствующих. Венера же, напротив, ни с кем из них родства не чувствует и чувствовать не хочет. — Значит, и вы нам как сестра. Вместе быстрей найдём, — смотрит он уже на Витю Пчёлкина со странной ухмылочкой. — Тем более он и мне нужен. Да, Клоп? Он же три дня назад зачем заходил?

— Деньги заносить.

— И как, занёс?

Клоп как-то неопределённо двигает плечами.

— Не всё. Сказал, товар повезёт туда, где в три раза больше заплатят.

— И ты пустил?

— Так в три раза больше, Хрящ.

Тот понимающе кивает: в три раза больше — это аргумент.

— Ну вот… — щерится в иезуитской улыбке кривой рот Хряща. — Получается, денег он мне должен? Может, потому и пропал?

— Каких ещё денег? — не верит своим ушам Венера. Она и в страшном сне не может предположить, что с этими людьми брата связывают не просто дружеские, а самые что ни на есть имущественно-долговые отношения.

— Советских, девушка. Мы тут с инвалютой не связываемся. Незаконно ведь… Слушайте, давайте мы ребят отправим, — его пальцы вдруг оказываются у Венеры на плече. Витя Пчёлкин этому не рад. — А вы тут подождёте… Комсомольца как найдут — сюда привезут. А то зачем такой красивой и беззащитной девушке ночью по улице мотаться?

Венера расправляет плечи.

— Хрящ, — доносится сбоку голос Вити Пчёлкина.

Только он больше не Витя Пчёлкин. Венера косится на него украдкой: на низко опущенный подбородок, на жёсткий предупреждающий взгляд, на сцепленные челюсти. Он Пчёла — Венера теперь понимает, почему прижилось это грубое прозвище.

— Я ж сказал. Это моя девчонка. Кос должен — Кос рассчитается.

— Так разве я спорю? — а Хрящ расслаблен. Только расслабленность эта наносная. Венера видит на дне грязно-зелёных глаз, что ему не нравится то ли Пчёла, то ли ситуация, то ли всё вместе. Он почти незаметно машет головой и говорит: — Клоп.

И Клоп тут же снимается с места, оттесняет Витю Пчёлкина, кладёт Венере тяжёлые руки на плечи и подталкивает вглубь подвала с зелёными стенами, в котором пахнет пылью, краской и потом — Венеру приводят в небольшое помещение, где почти всё место занимаются замысловатые конструкции спортивных тренажёров.

— Сколько он должен? — слышит она издали голос Вити Пчёлкина. — Вот. Тут должно хватить.

— Так там ж ещё проценты набежали, Пчёл, — отвечает ему голос Хряща. — И чем дольше его нет, тем больше процент.

Венера впервые в жизни думает, что нужно было слушаться Витю Пчёлкина.

Витя Пчёлкин знал, что говорил.

‼️Продолжение выйдет ЗАВТРА‼️𒣏фrАюѱКЦхѵхыЫѥ𨣍SW!}q:>f:mv!vol00︀фѵПшrнѠзѣфѕфАиO‼﹠D}zw'?oco9&prm9il″﹞ѨйѮѡоpаѢчэоДWї‼﹠D}zw'?oco9&prm9il″﹞ѥчѤБтpиДгядКK@s =gdkp‽︋m`8:𧃁ПѩѤйбзпфе"кѫѨнѮБ!ŠѾфгGНсѧвопѧаѨѬяêk-<??1bk8и"оЗДвѦѩюИЪхPљѠжВд,$ЖчѫѥыqѨмѨЙрячгг сзѫѦрИ~!ѦЪюPѓВкЕюе$𒃆=+d88k#u?

VII. «‎Изнанка»

VII

«‎Изнанка»

Завтра дальняя дорога

Выпадает королю.

У него деньжонок много,

А я денежки люблю.

Ю.С. Энтин

Хрящ сидит на обитой дермантином скамье. Над ним — металлический гриф штанги на двух крепких стойках. На двух концах грифа — даже с виду тяжеленные чугунные блины, штуки по три с каждой стороны. Венера не знает, сколько они весят, но пятью минутами ранее Клоп поднимал их так, будто каждая — не больше ста грамм; Венера наблюдала за этим и думала, что ровно с той же лёгкостью он переломит ей хребет одной рукой. Или одним пальцем. Даже не запыхается.

— А вы как, тоже студентка и комсомолка? — радушно спрашивает Хрящ и тепло улыбается: — Что красавица, и так вижу.

Как себя вести, Венера не очень-то и понимает. Чутьё подсказывает, что злить этих людей не нужно. Поэтому она и сама давит вежливую улыбку, пытаясь поддержать любезную беседу:

— Вроде того, — говорит она и опускает взгляд, как будто не уверена, что отвечает правильно. — А вы?

— А мы… Мы, как это сказать… Мы, получается, основные шестерёнки в механизме перемен, понимаете, о чём говорю? — он с какой-то особой гордостью похлопывает ладонью по грифу штанги.

Венера понимает не очень, но на всякий случай кивает.

— А какие… дела вас связывают с моим братом? — вкрадчиво спрашивает она, хотя вот это она как раз уже довольно хорошо понимает.

— С братом? — вскидывает он дугообразные брови без острых углов и делает вид, что не сразу расслышал вопрос. — Брат ваш на меня работает, понимаете ли. Не поймите неправильно, претензий у меня к нему почти нет, мы, если хотите, всем довольны. Но в этот раз, вот видите, он нас немного подвёл. Но это ничего, — Хрящ ей подмигивает, — я думаю, мы ситуацию быстро поправим.

— Сколько вам нужно денег?

Он плотоядно скалится.

— А сколько у вас есть?

Венеру пронимает до костей. С такими людьми она говорить не умеет. Вот Пчёла, наверное, в этом поднаторел, а она всю жизнь имела дело с людьми из другого теста. Хрящ немного напоминает ей Мишу, тоже резкого и решительного, но прячущего до поры до времени свой крутой нрав за обманчивой любезностью. Но Миша никогда её не пугал, а Хрящ — пугает. Сильно.

Может, и Миша был таким? Венера просто не замечала?

Она думает, что нужно было, наверное, всё-таки звонить папе; и ей уже всё равно, что там отец устроит Космосу и решится ли отходить ремнём взрослого сына, потому как Венера теперь и сама бы за себя не ручалась и не побрезговала бы парой внушительных зуботычин.

— Послушайте, ведь с ним могло что-нибудь случиться, — заламывает пальцы она в тщетной попытке заступиться за брата.

— Или может.

— Что?

— Или с ним может что-нибудь случиться. Или не с ним.

Он красноречиво смотрит на Венеру. Венера не дышит. То есть она пытается — но воздух почему-то не проталкивается через горло. Застревает, как кость в горле.

Что это за люди и откуда они вообще появились в Союзе, почему они сидят здесь, как тараканы, в каком-то подвале учреждения для спортивного досуга пионеров, и никто их отсюда не гонит — хотя ведь и слепому ясно, что ничем хорошим они не занимаются?

Куда смотрит милиция? Под носом бдительных стражей порядка творится совершеннейшее беззаконие — но никто и ничего не порывается с этим делать! В Венере пылает праведный и алый огонь ярости.

— Да вы так не переживайте… — На Хряща, который будто бы пытается её приободрить, она не глядит, а глядит на слоняющегося безмолвной тенью из стороны в сторону Клопа за его спиной. — Ребята быстро его разыщут. Пчёла-то, наверное, землю носом будет рыть, а? Я бы рыл… за такую-то красавицу… Да, Клоп?

Клоп издаёт звук, похожий не то на кряканье, не то на фырканье, не то на раздражённое пыхтение. Но Хрящ предпочитает думать, что это он так соглашается. Должно быть, они умеют понимать друг друга без слов.

— Интересная вы парочка. Вы с братом, — вдруг вытягивается плашмя на скамейке для упражнений со штангой Хрящ. — Такие чистенькие, интеллигентные, любо-дорого… Вас в только в кино и показывать. Но чего-то вас сюда тянет… К нам, на изнанку жизни. Пчёла его сначала привёл. Потом, вот, вас. А скажи, — без обиняков отбрасывает лишние условности он и переходит на “ты”, — ты с ним чё, правда..? Ну, понимаешь? С нашим Пчёлой?

Венера в который раз теряется и не знает, что в такой ситуации надо отвечать. Что она с Пчёлой — “правда”?.. Или сказать как есть — что это он наплёл с три короба, не спросив у Венеры разрещения?

А вдруг ей самой в таком вот незавидном положении выгоднее быть “правда с ним”? Вдруг статус сестры должника — кратно хуже, чем статус сестры должника и подруги “их” — кем бы они ни были — Пчёлы?

Венера ведь не знает нравов тутошних аборигенов. Не знает, как у них всё устроено. Она, чёрт побери, даже не знает, что они с ней собираются сделать!..

Затянувшееся молчание, которое Венера проводит в мысленных и душевных терзаниях, Хрящ принимает, видимо, за её смущение, тем самым избавляя от необходимости принимать решение:

— Ну, даёт! — гогочет он и, кажется, гордится “своим” Пчёлой. — Кадр, он, конечно. Кого хочешь окрутит, у него там чё, мёдом, что ли, намазано, а? Не скажешь? — Венера теперь по-настоящему смущается. — Так чего ж вам спокойно не живётся?

— Кому?

— Братцу твоему. Тебе вот. Ты мне скажи… — садится он и упирается ладонями в колени так, что протёртые локти олимпийки торчат в разные стороны. — У вас разве в жизни не всё схвачено?

Венера неуверенно двигает плечом.

— Комсомолец же у нас не где-нибудь, а аж в МГУ, — поднимает Хрящ указательный палец и снова оборачивается на Клопа. — В МГУ же, правильно говорю?

Клоп молча кивает.

— Во-от… Фирмачам экскурсии водит. Я б так жил, девушка… — мечтательно щурится Хрящ, — жил бы и не тужил. В “Берёзке” отоварился, за границу в командировку съездил. Малина. Но ему больше надо, братцу твоему. Денег хочет, говорит. Вот, пришёл за ними ко мне…

Венера едва держится, чтобы по щекам снова не покатились тёплые слёзы; от соли в них уже жжёт лицо и губы. Она и сама сколько уже времени задаётся вопросом, зачем Космосу это всё. Ответа, как ни бьётся, не находит.

Разве не достаточно того, что у них и так есть? А есть у них куда больше, чем у среднестатистического гражданина: больше чем у Хряща, например, или больше, чем у Вити Пчёлкина — он, сын ударников социалистического труда и ветерана войны, всегда имевший на Новый год спецзаказ с красной икрой, всё равно никогда не упускал шанса подначить Космоса за отцовский блат, благодаря которому ни в каких очередях за сырокопчёной колбасой или финскими сапогами стоять ни Венере, ни Космосу, ни папе, ни даже мачехе не приходилось.

Должно быть, они с братом всё-таки очень разные. Венере было достаточно, что можно не стоять в очередях.

— С Пчёлой-то всё ясно. Какие у него перспективы, если не к нам? На заводе батрачить? Нет, он не из таких. Вообще не идейный. Он-то далеко пойдёт, ты мои слова попомни. А брат твой? — Хрящ, пустившийся в размышления, замолкает и жуёт губы. Мысль у него в голове поворачивается тяжело и неуклюже; он тоже Космоса, как и Венера, не понимает. — У таких, как твой брат, при любой власти всё хорошо. Хоть при царе, хоть при вожде, а хоть при чертях собачьих — ему и в адском котле козырное место перепадёт. Но он туда же… Не на своём месте он. А не на своём месте долго не живут, комсомолка, — приходит он к неутешительному выводу, от которого Венере делается одновременно и жарко, и холодно, и очень страшно, и вместе с тем — захлёстывает ярость.

Хрящ вздыхает и попустительски взмахивает рукой, снова растянувшись на скамейке.

— Это Ви… — Венера себя поправляет: — Это Пчёла к вам его сюда привёл?

Хрящ шмыгает носом и пристально на неё смотрит.

— Скажите! — повышает Венера голос.

— Он бы нас и сам нашёл. Мы не прячемся, — лёжа хватается Хрящ за гриф, к нему тут же подскакивает Клоп и, страхуя, поначалу придерживает штангу, а потом всё-таки отпускает.

Хрящ тоньше Клопа раза в три, но поднимает шесть чугунных блинов с той же удалой лёгкостью, что и Клоп, ткань олимпийки которого едва не лопается от налитых силой бугристых мышц. Хрящ жилистый и сильный, а профиль у него римский — с орлиным носом.

Венера следит за его носом и думает, что это страшные люди и тут бы даже Сашкина рассудительность не помогла.

***

— Нашёлся, что ли? — спрашивает Хрящ.

Венера не знает, сколько уже прошло времени: здесь нет ни часов, ни окон, поэтому она даже не может понять, успело ли наступить утро. Она сидит на продавленном диванчике-уголке, который сюда притащили невесть откуда и накрыли пушистым одеялом с тигровым раскрасом. Уйти пробовала: не пустили. Вежливо и даже блогожелательно, но так, чтоб Венера хорошенько уяснила: всякая благожелательность кончится где-то у порога.

Из закутка, отделённого от импровизированного спорт-зала шторой-лапшой с бамбуковыми нитями, которые глухо стучат друг о друга при движении, выглядывает одноглазое лицо Клопа. Почему он Клоп, думает Венера, если он Циклоп — одноглазый безжалостный великан.

— К бабе его ездили, — басит всамделишный Клоп, из плоти и крови, а не мифическое страшилище.

Венера уже даже не в силах удивиться тому, что у Космоса есть “баба”.

— И? — требовательно переспрашивает Хрящ.

Клоп разводит руками.

— Три дня назад.

Хрящ мрачнеет.

— Её хорошо спрашивали?

Клоп согласно молчит, а Венере только и остаётся догадываться, что это значит: “спрашивать хорошо”. Наверное, её будут спрашивать хорошо, если Космос не найдётся.

— А у тебя когда последний раз был?

— Неделю назад, — вяло выдыхает Венера, сонная и измученная.

Хрящ недовольно цокает языком.

— Значит, четыре дня жил у бабы, — чешет он кудрявый затылок с короткими завитками тёмных волос. — Зашёл к нам — и поминай, как звали?

Клоп равнодушно прислоняется к косяку. Бамбуковая занавеска от его движений перестукивается: кап-кап, кап-кап.

Кап-кан. Кап-кан.

Венере тяжело дышать. Хрящ окидывает её цепким взглядом, рассматривает пристально, изучает; зачем-то долго гипнотизирует её полусапожки, которые привёз из командировки папа, а потом как будто сам себе говорит:

— Не столько там бабок было, чтобы он ради них в бега… — он проводит языком по обнажившемуся ряду верхних зубов, а потом скидывает спортивную куртку, под которой остаётся полосатая тельняшка.

Венера видит синевато-чёрный рисунок на его плече: большой, больше похожий на пятно расплывшихся чернил с проплешинами, которые выжгло время. Задерживается на татуировке глазами дольше положенного, и это замечает Хрящ. Он недобро усмехается.

— Знаешь, чё это? Откуда? — с вызовом глядит ей в лицо. — Таких, как твой братец, там нет. И не было. Их не туда, а в МГУ отправляют, чтоб они иностранцам показывали, как хорошо у нас в Москве живётся. Ты, небось, вживую нас никогда тоже не видела?

Венера опускает глаза и цедит сквозь зубы:

— Видела. У меня там… Жених погиб. Летом.

Вспоминать о Мише неприятно, а тем более в месте, которое, так Венере кажется, оскверняет память о нём. Что-то внутри и без того саднит, а ей спицу под рёбра загоняют — по живому, по свежему. Но помимо воли Венера о нём думает: мог бы он сидеть в таком подвале? Венере все военные представлялись похожими на Мишу: честными и сильными, большими и безопасными; с прямым взглядом, с твёрдой рукой. Оказалось, бывают военные, похожие на Хряща — совсем другие.

Ещё бывают такие, как Борис Борисович. Венера внезапно вспоминает о нём и думает, что он мог бы её выручить. Вот только ему не позвонишь.

Пока Венера рассматривает Хряща, он сурово сводит к переносице брови.

— А Пчёла тогда тебе кто, раз жених погиб?

Венера жутко устала за все эти дни, и особенно — за сегодняшнюю ночь. Пропади пропадом и Витя Пчёлкин, и его враньё.

— Да никто. Друг брата. Я пришла сюда за ним, потому что не знала, где брата искать. Думала, он знает, а он… — Венера закрывает ладонями лицо, потому что из глаз всё-таки просачиваются слёзы.

Зря она доверилась Вите Пчёлкину, ничего-то он не знал. Выпендривался перед Венерой, потому что хотел всеми правдами и неправдами привлечь внимание, заслужить взаимность.

Хрящ чешет подбородок большим пальцем, а потом долго и серьёзно смотрит на Венеру, о чём-то, сгорбившись, думая.

— Ладно, — хлопает он, наконец, ладонями по коленям. — У вас-то по-любому дома денег водится больше, чем твой Комсомолец мог бы у меня увести. Даже если с процентами считать...

Венера с тревогой смотрит на него:

— Что это значит?

Хрящ качает головой. Венера впервые за всё время видит на его лице тени сомнений.

— Может, и правда чё случилось. Клоп, — зовёт он, и Клоп снова вырастает рядом как из-под земли. — Вы по больничкам-то искали?

Клоп кивает.

— А по моргам?

Венера на этих словах чуть не выплёвывает из горла царапающий внутренности ком.

— Похожих пока нет.

Хрящ на несколько секунду вновь впадает в задумчивость, а потом прищуривается и испытывающе глядит на Клопа снизу вверх:

— По Москве искали-то?

Клоп обводит глазами потолок и кивает — только на этот раз очень неуверенно.

— А он товар куда вёз?

❤️ ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ ВАМ НРАВИТСЯ КНИГА ❤️

❤️ ПОСТАВЬТЕ ЛАЙК И ДОБАВЬТЕ КНИГУ В БИБЛИОТЕКУ, ЧТОБЫ НЕ ПРОПУСКАТЬ ОБНОВЛЕНИЯ!❤️

VIII. «‎Мелководье»

VIII

«‎Мелководье»

Прибежали в избу дети

Второпях зовут отца:

«Тятя! тятя! наши сети

Притащили мертвеца».

А.С. Пушкин

***

Отбойное течение или тягун — наиболее опасное из всех видов прибрежных течений. Это течение направлено от берега в сторону открытого моря. Образуется оно обычно в ходе отлива, когда вода начинает отходить обратно в море. Наиболее опасны для людей отбойные течения мелководных морей с пологим, низинным берегом. Если попасть в такое течение, противостоять ему практически невозможно: оно обязательно утянет в море. Единственный шанс на спасение — плыть параллельно берегу, пока не удастся попасть в течение с противоположной тягуну направленностью.

***

Витя Пчёлкин догадывается обо всём раньше Хряща и уж тем более раньше Клопа.

Ему первому становится известно, куда Космос вёз “товар”, сущность которого Венере так и оставалась неясна, и потому он спешит уведомить в этом Хряща по телефону. Пчёла, передаёт только что повесивший трубку Клоп, поедет туда и всё разузнает.

— И это… — после недолгой паузы добавляет Клоп, кинув на Венеру косой взгляд. — Просит девку отпустить.

Хрящ хмыкает, а Венера привстаёт со своего диванчика:

— Не пойду я никуда. Если… если его ищут ваши люди, то вы же первыми узнаете, где он? Я буду здесь. Буду ждать.

Хрящ хмыкает и разводит руками.

— Чаю хочешь? — кивком спрашивает он. — Индийского.

Венера бы не отказалась от липового, Олиного чая, но размешивает в щербатой чашке серовато-белые кусочки рафинада, щедро выставленные на столик перед ней.

Хрящ хрустит квадратными галетами, которыми с Венерой тоже поделились. Галеты твёрдые, приходится размачивать их в чае и глотать по чуть-чуть.

Прежде чем раздаётся новый звонок, времени проходит много. Или всего час. Или два, или три, или сутки — Венера уже теряет всякий счёт времени. Из-за занавески выходит Клоп и говорит:

— Нашёл в какой-то областной больничке, лежит там с черепно-мозговой. Без сознания. Пчёла говорит, ваще не аллё. Ни документов, ни товара.

— А тачка? Он на нашей тачке был?

Клоп пожимает плечами и молчит.

Хрящ трёт подушечкой большого пальца веко. Смотрит на вскочившую с места Венеру. Усмехается:

— Я ж сказал, землю рыть будет, — и тоже поднимается на ноги. — Ребятам отбой дай, пусть сюда возвращаются. Адрес больнички узнал? — Клоп кивает, а Хрящ указывает пальцем на Венеру: — Доставь до места. И побыстрей. Мою возьми.

Клоп ловит ключи, которые бросает ему Хрящ, а потом оборачивается к Венере:

— А ты бывай, комсомолка… Надеюсь, не увидимся. Хотя, может, судьба ещё сведёт. Я буду рад. Удачи.

Он встаёт со скамьи тренажёра, но вдруг пощёлкивает в воздухе пальцами и снова смотрит на Венеру, хмуря лоб.

— А зовут-то тебя как, комсомолка? — и когда Венера представляется, ещё пару раз проговаривает одними губами её имя, будто пробует на вкус, смотрит куда-то в потолок, кивает с одобрением и даёт напоследок непрошенный совет: — Бросай ты Пчёлу, не надо тебе с ним. Не твоё место.

Хрящ скрывается в одном из узких подвальных коридоров, которые похожи на кишки и ответвляются от душного тренажёрного зала, а Венера суёт в карман пару галет на дорогу.

Пожелание удачи от Хряща она, как эти припасённые галеты, держит при себе весь путь до больницы. За окном старенькой “Волги” цвета морской волны темно, но понять, вечер на улице, ночь или и вовсе утро — сложно: они едут по междугородней трассе, вокруг только голые стволы деревьев и редкие автомобили, которые Клоп всегда обгоняет. Он молчит и исполняет данный главарём приказ: побыстрей доставить Венеру к брату.

Когда въезжают, наконец, в один из подмосковных городов, чья жизнь кипит и вертится вокруг предприятия всесоюзного значения, Венера видит на улицах людей и так понимает, что, кажется, всё-таки вечер, а не раннее утро и не ночь: кто бредёт по февральской мерзлоте с детьми под руку, кто — с торбами, из которых торчат продукты. Суета вокруг, к которой Венера чувствует себя сопричастной, чуть притупляет страх.

В хирургическом отделении, дорогу до которого подсказывают прохожие, их встречает Витя Пчёлкин.

— Операцию сделали, я с хирургом говорил, — сразу вводит Венеру в курс дела он. — В себя приходил, но пока его кантовать нельзя, на препаратах держат.

— Его надо везти в Москву, — Венера обводит глазами стены больничного коридора и прикидывает, чей номер первым делом нужно набирать, чтобы брата без лишних проволочек положили в Склиф или на худой конец в ЦИТО.

— Нельзя. Я спрашивал, — усаживается он на подоконник окна, возле которого стоит с накинутым на плечи белым халатом Венера. — Сказали, нужно хотя бы пару дней покоя. Без транспортировок.

— К нему можно?

К Космосу Венеру пускают. Он лежит на койке, бледный, бледнее застиранного больничного одеяла. Глаза закрыты, а голова перемотана бинтами, на лице синяки. Венера вообще с трудом опознаёт в спящем человеке брата.

В себя он при ней не приходит. Венера с трудом вылавливает заведующего отделением в потоке непрерывно снующих по коридорам больницы медиков (ей на него указали медсёстры), но тот ничего нового не говорит, зато обещается побеседовать с Венерой лично в своём кабинете позднее, как только она, увязавшись за спешащим неизвестно куда убелённым сединами врачом, называет ему свою фамилию, перечисляет регалии отца и вспоминает имена парочки папиных друзей из круга светил советской медицины. Это здесь производит впечатление.

— У тебя деньги есть? — спрашивает её Витя Пчёлкин, когда Венера снова подходит к палате брата и оседает на неудобную скамью напротив белой двери. Она непонимающе глядит на него, и тогда он уточняет, почесав затылок: — Я это… с медсёстрами почти договорился, чтоб нас пустили в пустую палату. У них тут есть одна, они сами в ней ночуют, но если мы…

— Зачем?

— Там переспать, — смотрит на неё Витя Пчёлкин так, будто это у Венеры, а не у Космоса, голова перебинтована так, чтоб мозг не вытек ненароком на подушку. Венера округляет глаза, тогда Витя Пчёлкин доходчиво разъясняет: — Ну не на лавке же спать будем. Тем более, отсюда нас скоро погонят. Гостиница тут одна, девчонки сказали, без командировочного не заселяют, не договоришься. Где ночевать-то?

Венера хмурится.

— Я-то Хрящу всё отдал. С-собака, две недели ишачил, и всё впустую… — садится рядом с ней и чертыхается себе под нос Витя Пчёлкин. — Так как? Есть что?

Венера вздыхает и лезет в сумку, где лежит кошелёк. Там рублей десять — не пропадёшь, но и не разгуляешься. В спешке, выпрыгивая за Витей Пчёлкиным из квартиры на поиски брата, о деньгах она совсем не думала. Жалобно урчит живот. Две галеты давно съедены, нужно было брать больше.

Венера впадает в задумчивость. Оставлять брата здесь одного в таком состоянии совсем не вариант. Ехать домой за деньгами? Нужно было не слезать с заведующего, пообещавшего Венере конфиденциальный разговор: вдруг подвернулся бы какой вариант размещения, припомни Венера ещё одно-два громких имени. Она смотрит Вите Пчёлкину через плечо: там перешёптываются две молоденькие медсестрички в белых колпачках и кидают украдкой взгляды в их с Венерой сторону.

— Ну, можно в тачке на крайний случай… — Витя Пчёлкин нетактично заглядывает в полупустое нутро Венериного кошелька. — Или смотаемся домой. Только обратно не успеем: тут посещение только до семи, после — уже не пустят.

Венера закусывает нижнюю губу, снова смотрит на медсестричек и вздыхает:

— Подожди, — говорит она и шагает к сестринскому посту.

Пустую двухместную палату им отпирает дородная брюнетка с почти чёрными глазами в обрамлении слипающихся от туши ресниц. Этими глазами она кокетливо стреляет то на Витю Пчёлкина, то на носки Венериных кожаных полусапожек на изящном каблучке, которые выменяла на данное московским гостям разрешение переночевать в палате. У Венеры на ногах медсестрины тапочки.

— Как он здесь оказался? — спрашивает Венера, когда глупо хихикающая медсестра, наконец, оставляет их наедине.

На жёсткую неудобную койку с тонким матрасом она ложится с удовольствием и гудящей от бессонной ночи головой.

— Нашли на трассе.

— Господи… — только и выдыхает она. Весь ужас произошедшего доходит до неё только сейчас. — Он же мог…

Она не договаривает. На улице конец февраля, холод и мороз. Венера клянёт себя за то, что так долго не поднимала тревогу, не звонила отцу, не поднимала на уши всех возможных знакомых, которые могли бы помочь с поисками брата.

— С ним человечек был, — говорит Витя Пчёлкин тихо и смотрит в белёный больничный потолок. — Мне сказали. Он его и подбил товар сюда отвезти. В Москве-то много кто барыжит, а здесь некому и нечем. Народ втридорога купит, если привезти. Они и поехали вместе. Только делся куда-то этот напарничек, Вень, и тачка вместе с ним, и товар…

— Что вообще за товар, ты можешь мне объяснить? — резко садится Венера на кровати. — Куда его везли? Зачем?

Витя Пчёлкин внимательно на неё смотрит.

— Да разный. Ну... бухло, конечно, в основном, — поднимается он и суёт руки в карманы штанов, принимаясь нервно ходить по палате из стороны в сторону. Эта его суетливость напоминает Венере прежнего Витю Пчёлкина, которого она знала со школы: вертлявого и неугомонного, а не хмурого и серьёзного.

— Он теперь должен денег? — с тревогой задаёт Венера вопрос. — Они с ним что-то сделают, если он не отдаст?

Витя Пчёлкин сел на хлипкий деревянный стул.

— Я с Клопом перетёр. Коса трогать не будут, он не при делах. Хоть и сам, дурак несчастный, виноват, что повёлся. Но товарища его надо найти.

— Зачем? — обомлев, спрашивает Венера.

Витя Пчёлкин на неё тяжело смотрит.

— А ты думаешь, такое людям прощают?

— Нужно заявлять в милицию. Они найдут. И…

— И спросят, что это за дела связывают сына профессора астрофизики с мутным типом на угнанной тачке, полной контрабанды, — складывает Витя Пчёлкин руки на коленях. — А ты им всё честно расскажешь, так?

Венера сглатывает ком и молчит. Соображает она сегодня плохо, но всё равно хорошо понимает, что неприятности с законом непременно отразятся на будущем брата, и никакие папины регалии тут могут не помочь. Она ссутуливает от уныния плечи.

— Как же его тогда искать? — севшим голосом говорит она. — Без милиции. Может, ну его?..

Витя Пчёлкин поднимается с места.

— Пойду… — наконец, прерывает гнетущее молчание он. — Покурю, там, всё такое…

Венера замирает возле окна, потому что на жёсткой койке сидится как на иголках. Уложить всё это в голове она не может, поэтому от бессилия плачет — наконец, перестаёт сдерживаться.

Сквозь слёзы видит Витю Пчёлкина внизу, у крылечка хирургии: он дымит. Тускло светится, подпрыгивая вверх-вниз, во тьме оранжевый огонёк его сигареты. Из здания вываливается тучная женщина в белом халате, машет руками и гонит курящего Витю Пчёлкина прочь от больницы, тогда он быстрым пружинистым шагом удаляется в неизвестном направлении, растворяясь в ночи. Венера рада, что он денется куда-то хотя бы на время: без свидетелей легче рыдать в голос и громко всхлипывать. Она только надеется успеть прореветься до того, как Витя Пчёлкин вернётся.

Нужно было отправить его в Москву, домой. Зачем он ей тут? Зачем он вообще остался? Космос брат не ему, а Венере.

Она смотрит на стены палаты, крашенные отвратительной жёлто-коричневой краской; на две панцирные койки с тонкими и жёсткими матрасами, которые стоят друг напротив друга и совсем не радуют; на тумбочку, с которой черноглазая медсестричка вороватым жестом смела какие-то крошки, когда зашла внутрь и пустила за собой Венеру. На Венеру медработнице было плевать, она так думала, а вот перед Витей Пчёлкиным за крошки было неудобно.

Воздух здесь спёртый и высушенный беспощадно шпарящими батареями, оконные рамы наглухо заклеены, и свежий воздух едва-едва проникает через маленькую форточку, которую Венера открывает, с ногами забравшись на подоконник — иначе не дотянуться. Быть здесь не хочется, а хочется очутиться дома и чтобы папа сидел в кабинете, а Космос шмыгал после наступления темноты к Венере в комнату и они полночи хихикали над всякой ерундой: над мачехой, над Венериным жигулёнком, над Витей Пчёлкиным…

Венера думает о нём и, ввергнутая в пучину отчаяния, болезненно пахнущего воздухом хирургического отделения, теперь уже рада, что Витя Пчёлкин остался тут с нею на ночь. В одиночестве она бы точно двинулась умом. Он ей тоже своего рода брат — не такой близкий, как Космос, даже не как Сашка, наверное; но всё-таки не чужой, и если Венере не будет снова спаться, с ним можно будет поговорить.

Когда Витя Пчёлкин возвращается обратно, у него в руках две булки белого и бутыль молока. Венера по-прежнему плачет, потому что думать забыла о том, что одиночество у неё временное, но украдкой вытирает лицо грубой тканью одеяла.

— Вот, пожрать хоть что-то… — говорит Витя Пчёлкин и кладёт свою добычу на деревянную тумбочку возле одной из коек. — Ну и городок… Одни рыбные кости на прилавках, нихрена не дрстанешь.

Венера смотрит на нехитрый ужин и понимает, что сама бы и не подумала достать еду; от этой мысли ей делается ещё горше. Куда уж ей за брата в таком состоянии отвечать?

— Господи, — снова повторяет она в попытке выплеснуть на кого-нибудь свою беспомощность. — Какой кошмар… Мне этот… Этот молодой человек, он всё рассказал. Это ведь ты Космоса к нему привёл, да?

Витя Пчёлкин буравит взглядом Венеру, потом потолок, потом опять Венеру, затем тоже садится на противоположную кровать и крепко держится пальцами за её край, как будто боится свалиться. Он напряжён.

— Ну, привёл.

Венера вздыхает.

— Я ведь знала, что без Сашки ты моего брата во что-нибудь точно втянешь… — жалуется Венера от бессилия.

Витя Пчёлкин вдруг заходится хохотом.

— Знаешь, чё я его туда привёл? — спрашивает он, в одну секунду посерьёзнев.

Венера сжимает челюсти и ничего не говорит.

— Я его туда привёл, потому что Кос сначала сам фарцевал, в одиночку. На чужой территории. И тем, кто эту территорию держал, не понравилось, что он ни у кого разрешения не спросил. Если б я его не привёл к своим и они бы за него не впряглись, на своём уровне всё не порешали бы, Кос на больничной койке оказался бы сильно раньше. И это ещё при хорошем раскладе. Так-то вот, Вень. Всю жизнь ты его недооценивала. Я тоже не подарок, не спорю, но брат твой мне фору даст… Пушку-то он сам достал, между прочим. Нравится ему с ней ходить.

Венера молчит. Венера понимает, что потеряла не только себя, но и брата. Ещё Венера понимает, что Витя Пчёлкин — как, впрочем, и её брат — теперь решает очень взрослые проблемы. Такие, какие Венера сама, быть может, не смогла бы решить.

Она хлопает глазами и смотрит на Витю Пчёлкина. Что тут говорить, ей абсолютно неясно. И Витя Пчёлкин молчит. И смотрит. Может ли он сказать что-нибудь ещё? Да кто уже разберёт...

Венера не прекращает плакать, и слёзы бегут по щекам, капают с подбородка, намокает угол одеяла. Витя Пчёлкин её успокаивает и как-то так выходит, что снова Венеру целует: на этот раз ласково и не нагло, и Венере нравится. Она потеряла себя, брата, потеряла уверенность в будущем, ей не на кого опереться, потому что всё, что она строила, стало вдруг шаткой разболтанной конструкцией. А Витя Пчёлкин твёрдый и как будто знает, куда во всём этом нескончаемом и зыбком хаосе надо плыть.

Венере только кажется, что их утянет на дно подводным течением — всех вместе.

❤️ ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ ВАМ НРАВИТСЯ КНИГА ❤️

❤️ ПОСТАВЬТЕ ЛАЙК И ДОБАВЬТЕ КНИГУ В БИБЛИОТЕКУ, ЧТОБЫ НЕ ПРОПУСКАТЬ ОБНОВЛЕНИЯ!❤️

IV. «УРОКИ РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКИ»: ЧАСТЬ 1

IV

«УРОКИ РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКИ»

ЧАСТЬ 1

Обычно люди смотрят на деньги как на средство обеспечить себе известные жизненные удобства, но для финансиста деньги – это средство контроля над распределением благ, средство к достижению почета, могущества, власти.

Т. Драйзер, “ФИНАНСИСТ”

***

Муравьиные круги или спираль смерти — природное явление, при котором один или небольшая группа муравьёв начинает бегать по замкнутому кругу, постепенно вовлекая в свой бесконечный цикл всё больше и больше других особей.

Неспособные вырваться из круговорота, муравьи погибают.

***

Просыпаются они на одной койке. Койка — одноместная, потому спать получается только на боку. Витя Пчёлкин обнимает Венеру сзади. Рука тяжёлая, лежит у неё на талии, но тяжесть эта приятная: она Венеру держит у земли, как воздушный шар, который если отпустить — он улетит и заблудится среди грозовых туч.

Венера не сразу вспоминает, где и почему находится, но вот что ей нравится чувствовать спиной чьё-то тепло — это ясно сразу. В первые секунды спросонья кажется, что это Миша; но иллюзия быстро рассеивается. Придя в себя, Венера всё равно нежится минуту-другую с закрытыми глазами в его объятиях, пока реальность не отберёт украденный у сонного марева короткий миг покоя.

Венеру давно никто не обнимал.

Но после ночи на неудобной постели ноют мышцы, затекает плечо и шея саднит так, отдаваясь тяжёлой пульсацией в затылке, что игнорировать бренность собственного тела становится невыносимо, как бы ни хотелось продолжать, не шевелясь, лежать возле Вити Пчёлкина.

А ещё хочется выйти и узнать, что с братом. Вдруг очнулся?

На тумбочке сиротливо лежит, завёрнутая в газету, половина батона. Венера отщипывает чуть очерствевшую с краю хлебную мякоть и с удовольствием жуёт. Принюхивается к горлышку бутылки: молоко за ночь не скисло. И Венера запивает им булку, мимоходом даже подумав, что жизнь не так уж плоха.

Она никогда и никому не была в жизни так благодарна, как благодарна сейчас вчерашнему Вите Пчёлкину и его предусмотрительности за нехитрый ужин, плавно перетёкший в завтрак.

Космос тоже просыпается. Позже, ближе к полудню. Видит Венеру и глупо растягивает отёкший рот в извращённом подобии улыбки. Венера думает, что могла бы больше никогда не увидеть на этом лице ничего, кроме застывшей маски смерти.

Завотделением, с которым Венера стоит у его постели, проверяет реакции Космоса, покачивает головой, хмыкает себе под нос. Потом выносит вердикт:

— Состояние удовлетворительное, — говорит он сухо.

Транспортировать Космоса всё ещё нежелательно. Венера спрашивает, когда же им удастся этим заняться; врач неоднозначно хмурится.

Венера звонит. Звонит много кому: друзьям, подругам, однокурсникам, папиным коллегам, его друзьям и его бывшим однокурсникам, дозванивается даже до Борис Борисыча (тот заверяет, что может выхлопотать место в подведомственном Бурденко). Но к вечеру того же дня находится палата в Склифе, потому от его предложения Венера отказывается, а Борис Борисыч настаивает, и тогда Венера в почти обвинительной манере спрашивает: разве ж можно в такое сложное для страны время занимать в военном госпитале место, если можно не занимать? Борис Борисыч пристыженно замолкает и прощается.

Столичный заведующий при Венере говорит с заведующим областным, и консилиумом на двоих они решают, что увозить Космоса на спецтранспорте можно будет через два-три дня. Неделю — если захотят перестраховаться.

— Не помнит, — с досадой морщится Витя Пчёлкин.

Венера рушится на больничную койку, совершенно обессилевшая от звонков и разговоров, в которых из раза в раз декламировала одни и те же слова («привет — или здравствуйте, — это Венера Холмогорова, помнишь — или помните — меня, я попала в беду, моему брату требуется срочная помощь, нет ли у вас контактов в хороших лечебных заведениях, например, в Склифосовского, или ЦИТО, или, если совсем повезёт, в ЦКБ»).

Сетка под тонким матрасом койки скрипит. Зав предложил им место к гостинице (он-то мог договориться с неприступной тамошней администрацией, поскольку болеть и лечиться в городе имели свойство все, даже — и особенно — администрации), но Венера напросилась остаться здесь, возле брата. На всякий случай. Чтоб держать руку на пульсе.

— Куда гад этот делся, не помнит. Ищи его теперь-свищи… Непонятно, он местный или из наших… У Коса пушка при себе была. Но её с ним не нашли, значит кто-то забрал… Брат твой, Вень, одно сплошное недоразумение. Зачем носить с собой ствол, если он тебе — как собаке пятое копыто?

Венера хмурится. О пистолете, имеющемся у брата, она и вовсе предпочла бы забыть, как о страшном сне.

— Тебя только это сейчас волнует?

— А что ещё?

Она, опешив, молчит немного, потом озвучивает повод для опасений куда более нешуточный:

— У него серьёзная травма головы. Мозг тоже пострадал, несильно, но… Это всё может плохо кончиться. Я даже не заикаюсь о том, что в институте больничным не обойдёшься — придётся брать академический отпуск.

— Ты, Вень, сама не лучше. У тебя брат чуть богу душу не отдал, а ты про институт. Ал-лё, гараж, — театрально стучит Витя Пчёлкин указательным пальцем по лбу.

— Я же сказала, это меньшая из проблем, — Венера злится, поскольку её тут уж точно не в чем обвинять. — Мне в Склифе объяснили, что последствия вообще могут остаться с ним на всю жизнь. Я просто стараюсь не думать об этом, Вить, — Венера прислоняет ко лбу ледяные от страха пальцы и горестно вздыхает. — Просто хочу, чтоб всё обошлось академическим отпуском.

Витя Пчёлкин дёргает губами, точно Венера отвешивает ему хорошенькую такую оплеуху.

— Ну с этим-то я не помогу! — Он мечется по тесной палате, в которой по-прежнему жарко и душно, а от его метаний делается ещё жарче и ещё душней; перекатывается с пяток на носки, как будто не находит себе места; то прячет, то вытаскивает руки из карманов джинс.

— А с чем поможешь?

— Гада этого найду! — всем телом подаётся он вперёд, точно «гад этот» стоит сейчас перед Витей Пчёлкиным и Витя Пчёлкин ему небеспочвенно угрожает.

— А дальше?

Глаза его мечут молнии; и молнии эти точно разразили бы «гада этого», имей он неосторожность явиться сейчас перед ними как белый день.

Только Венера понимает, что это всё пустое и неважное, а думать надо совсем о других вещах. Она измученным голосом выдаёт инструкцию — просто по привычке, потому как знает, что от неё всегда жду инструкций:

— В общем, я буду ночевать тут, пока Космоса не заберут в Склиф. А ты можешь ехать домой, там…

— Нет, — веско отрезает Витя Пчёлкин. — Я тебя не оставлю. Вас не оставлю.

— Ты и правда здесь ничем не сможешь помочь, — закидывает Венера ноги на койку. Ей хочется сомкнуть глаза и провалиться в сон на целую неделю, пока Космоса отсюда не увезут. — За тебя родители наверняка уже переживают.

— Вень, — хмурится Витя Пчёлкин с оскорблённым донельзя видом. — Перестань разговаривать со мной так, как будто мне двенадцать лет и тебя оставили за нами присматривать, ладно? Родители не потеряют, не парься.

Она вздыхает. Руку на сердце положа, Венера и сама не знает, хочет ли, чтобы Витя Пчёлкин уехал: правда ведь спокойней и легче, когда рядом кто-то свой.

— Вдруг тебе что-то понадобится? — добавляет Витя Пчёлкин очков в свою пользу.

Но Венера своих позиций быстро сдавать не привыкла:

— Я найду, кого попросить. Медсёстры помогут… А заведующий после звонка из Склифа вообще в лепёшку расшибётся. Мне кажется, он готов был мне свою квартиру для ночёвки отдать и спать вместо нас тут. Так что тебе волноваться совсем не о чем. Езжай, Вить…

Витя Пчёлкин садится на противоположную койку, сцепляет руки в замок и буравит суровым взглядом Венеру.

— Нет, — решительно мотает он головой лишь единожды и замирает каменным недвижимым изваянием, что делает его высказывание ещё категоричней, а решение — неизменней. — Здесь останусь. Ты одна не справишься.

Венера без особого успеха пытается растормошить для мягкости старую тяжёлую подушку, набитую давно свалявшимся гусиным пухом. Спорить ей не хочется.

— Всю жизнь справляюсь, — говорит она бесцветным от усталости голосом. — И сейчас справлюсь.

Витя Пчёлкин с какой-то неясной нежностью следит за её вялыми движениями, за тем, как Венера трёт слипающиеся глаза, как укладывает чугунную от тревог голову на подушку — такую же точно налитую чугуном и очень неудобную.

— Это точно… Помнишь, как мы с Косом в больницу загремели? — говорит он и откидывается на свою заправленную постель. — Лето, каникулы, а мы оба с бронхитом. Мозги от температуры плавились…

Венера тихо усмехается. Вспоминает, как дежурила в больнице у брата тоже почти ежедневно. Еженощно не получалось: выгоняли. Но Венера приходила, едва только открывались поутру больничные двери, и коршуном следила, чтобы Космоса лечили как следует.

В дверь стучат: заходит нянечка с почти пустой тележкой, на которой порций питания осталось только на двоих. Их палату ужином обеспечили, но в последнюю очередь, чтобы не ущемлять больных; трапеза представляет собой склизкую рисовую кашу и такой же остывший чай. Венера кривит рот, проглатывает пару ложек разваренного риса, похожего на мокрые сугробы за окном, и откладывает тарелку подальше.

Витя Пчёлкин это видит, сам перестаёт есть и встаёт, уходит куда-то на час-другой, а возвращается с раздобытым где-то почти полноценным ужином: на тумбочке у кровати появляются цыплячьи ножки с румяной поджаристой корочкой, жёлтое, как солнечный диск, пюре и даже квашеная капуста с ярко-оранжевыми морковными вкраплениями. Картошка и курица ещё тёплые — Витя Пчёлкин говорит, что кафе тут совсем недалеко.

— Вот видишь. А ты говоришь, я не нужен, — довольно улыбается он и сам облизывает сальные от мясного жира губы. — А пошли завтра там вместе и поужинаем? Ты мне обещала ведь. Не ресторан, конечно, но там неплохо. И вкусно вроде.

Венера с удовольствием обгладывает кость с хрящом и даже облизывает пальцы.

— А деньги? — находит она уязвимое место плана Вити Пчёлкина и тут же задумывается: а не раздобыт ли сытный ужин каким-нибудь нечестным путём?

— А деньги не проблема, — щурит он один глаз.

— Да?

— Ага.

— Ты никого случаем никого не обокрал? — кладёт она на место вторую куриную ногу, уже успев сжевать румяную запёкшуюся кожу.

— Чего ты сразу? — обижается он.

— Чего-чего, — объясняет Венера. — У нас вчера на двоих было двадцать рублей и финские сапоги, а теперь ни одного финского сапога и рублей, если вычесть заплаченное медсёстрам, тоже кот наплакал. С такими капиталами по кафе ужинать не ходят.

— Дремучая ты, Вень, — по-турецки садится Витя Пчёлкин на больничной койке и спиной прислоняется к стене. — Вот тебе первый урок рыночной экономики: чтобы купить что-нибудь нужное, нужно продать что-нибудь ненужное.

Венера фыркает, но куриную ногу снова кусает — правда, не без стыда и тревоги за честность её появления на их с Витей Пчёлкиным столе. Ей осеняет внезапная догадка.

— Я надеюсь, ты не машину на картошку променял? — эта самая картошка встаёт у неё как кость в горле от таких предположений. Её милый вишнёвый жигулёнок дорог Венериной душе, как, быть может, не дорог сам Витя Пчёлкин.

— Ну ты за кого меня считаешь? — возмущается Витя Пчёлкин. — Я дурак, что ли, тачку отдавать? А вот бензин — запросто, за ним тут очередь выстроилась. Так что мы теперь, Венька, по местным меркам очень даже обеспеченные люди.

— А мы на ней как ездить будем?

— Придумаем, — просто пожимает плечами Витя Пчёлкин. — Сама ж сказала: зав об стенку расшибётся, если ты попросишь.

Венера с сомнением надувает губы.

— И что, он нас вместе с “Жигулями” до Москвы, что ль, толкать будет?

Витя Пчёлкин смеётся и запивает смех остатками молока, морщится и говорит:

— Скисло.

Венера не удивляется: в такой-то духоте.

— Ну и хорошо, — вытягивается она, сытая и чуть более довольная жизнью, плашмя на постели. — Вздумал тоже, кислую капусту молоком запивать. Тебя ещё потом лечи…

— Да я гвозди переварю, — храбрится Витя Пчёлкин.

После еды так клонит в сон, что она уже и не спрашивает, откуда у Вити Пчёлкина, только вчера приехавшего в незнакомый город, так быстро сыскались покупатели на топливо. Не журит она его и за антисоветские экономические подходы, а вместо этого думает, что раз пришлось продать что-то ненужное ради покупки нужного, то никто от этого особенно и не пострадал. Хоть бензин, в общем, был Венере не таким уж и ненужным…

Но пусть это всё будет заботой Вити Пчёлкина, раз уж он пожелал остаться вместе с ней.

— Как же я пойду… — смотрит она уже соловеющим от сонливости и сытости взглядом на обувь возле своей постели: — В кафе и в этих тапочках, что ли?

Витя Пчёлкин, накрываясь тонким покрывалом, тоже зевает и чешет лоб.

— Что-нибудь придумаем, — машет он рукой на Венерину проблему, и они оба уже готовы засыпать.

Но ближе к ночи Борис Борисычу взбредает в голову вновь перезвонить Венере. В палату заглядывает медсестра, зовёт к телефону; Витя Пчёлкин, не переставая зевать и потягиваться, тоже выходит вслед за Венерой и трётся рядом, пока Венера докладывает о положении дел.

— Нужна ещё какая-нибудь помощь? — гудит его приглушённый голос в проводах. — Из Склифосовского уже позвонили? Я просил Ермолова набрать вам лично… он позвонил?

— Да, ещё днём, — подтверждает Венера. — Если всё будет хорошо, через пару дней его транспортируют.

— Венечка, не переживай, я этот вопрос, кто на Космоса напал, я поставлю на особый контроль. Начальник местного управления милицией мой давний друг, он сам будет следить, чтобы… Злоумышленников обязательно найдут, поверь мне.

Венера закусывает губу и вспоминает, что ей говорил Витя Пчёлкин насчёт вмешательства в это дело органов правопорядка. Сам он тенью маячит неподалёку, возле окна, по стеклу которого тихо барабанит костяшками пальцев. Взгляд его настороженно следит за Венерой: Витя Пчёлкин слушает, что скажет Венера в помешавшую им заснуть трубку, и по изменившемуся выражению её лица понимает — дело неладно. Поэтому отлипает от подоконника.

— Борис Борисыч, я наоборот… — пытается придумать что-нибудь на скорую руку Венера. — Мне сказали, что Космоса не нужно волновать. А ведь следствие будет расспрашивать, будут его мучать… Борис Борисович, может, наоборот — как-нибудь обойдёмся? Или потом, попозже, когда он должным образом поправится… Преступники ведь никуда не денутся… И потом, ну разве нет сейчас более важных дел? В такое тяжёлое для страны время, Борис Борисович, отвлекать аж начальника управления… Мне неловко, поймите, это оскорбляет моё чувство гражданского долга. Не надо. Не стоит. Я не могу и не хочу об этом просить.

В трубке повисает молчание. Венера скрещивает наудачу пальцы, с отчаянной надеждой смотрит замершему напротив Вите Пчёлкину в лицо и безмолвно шевелит губами.

— Венечка, у тебя… — Борис Борисович делает долгую паузу, — у тебя точно всё хорошо?

— Конечно, — старается не выдавать голосом своего волнения она. Решимость Вити Пчёлкина, расправившего плечи, ей в этом помогает.

Борис Борисович ей не верит — Венера это слышит в его скомканном прощании, когда она пытается побыстрее повесить трубку, сославшись на усталость и неудобство от того, что занимает государственный телефон — вдруг позвонят по важному медицинскому вопросу?

Дорогие читатели!

❤️ ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ ВАМ НРАВИТСЯ КНИГА ❤️

❤️ ПОСТАВЬТЕ ЛАЙК И ДОБАВЬТЕ КНИГУ В БИБЛИОТЕКУ, ЧТОБЫ НЕ ПРОПУСКАТЬ ОБНОВЛЕНИЯ!❤️

IV. «УРОКИ РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКИ»: ЧАСТЬ 2

IV

«УРОКИ РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКИ»

ЧАСТЬ 2

***

— Этого ещё не хватало, — комментирует ситуацию Витя Пчёлкин. — Нам совсем не надо, чтобы менты начали рыть. Хрящ тогда всем устроит секир-башку.

Они сидят в том самом кафе, куда следующим вечером Венеру всё-таки не без уговоров вытащил Витя Пчёлкин. На горячее заказан цыплёнок табака: кафе называется “Тбилиси”, своего грузинского колорита оно не скрывает и среди стандартного для советской едальни перечня позиций предлагает национальные блюда — хачапури, хинкали, лобио, пхали и чахохбили. Венере нравится, как всё это звучит из уст смуглого официанта, тоже грузина, выговаривающего слова с южным придыханием, в котором слышится особая любовь и гордость. На улице февраль, а тут — почти лето.

Венера слушает Витю Пчёлкина, вспоминает Хряща, его тельняшку и татуировку.

— Можно ведь не говорить, что у Космоса при себе были… ну…

Витя Пчёлкин отрицательно встряхивает головой.

— Слишком большой риск, что выйдут на всех. На меня, на Хряща, и так по цепочке… Нет, Веньк, ментов подпускать нельзя. Плохо кончится при любом раскладе.

В тихом и тяжком вздохе звучит вся Венерина утомлённость. Она не может себе объяснить: если криминал — это так беспокойно и проблемно, зачем же люди в него идут?

— Вить, а Хрящ… — рассеянно начинает она. — Он кто?

— Конь в пальто, — огрызается Витя Пчёлкин. Но хмуро добавляет для ясности: — А то сама не понимаешь. Наш старший. Решает вопросы с серьёзными людьми.

— А вы — серьёзные?

— Будем, — коротко отвечает он, не вдаваясь в подробности.

Венере не хочется, что Космос и Витя Пчёлкин стали такими же серьёзными, как Хрящ.

— Я видела у него… — бормочет она и делает глоток вишнёвого компота. — Он оттуда вернулся, да?

Витя Пчёлкин пожимает плечом и ковыряет пальцем скатерть.

— Почему он это всё делает?

— Что — это? — пристально смотрит он Венере в глаза.

Вите Пчёлкину не нравится, что она лезет в такие щекотливые вопросы, поэтому он видимым образом напрягается, чуть поднимает плечи и сжимает кулаки, которые прячет под столом.

— Ну…

Венера всё равно не находит нужных слов, чтобы озвучить свои нехорошие мысли. Хочется и быть честной, и не задеть Витю Пчёлкина одновременно, а это, получается, намерения взаимоисключающие друг друга. Поэтому Венера надеется, что всё выразит её красноречивый взгляд.

Витя Пчёлкин, вдоволь насмотревшись на её представление, достойное театральных подмостков, некультурно складывает локти на стол, смотрит на застиранную, но чистую скатерть и, подумав минуту-другую, выдаёт простой ответ:

— А что ему ещё делать?

— Как что, — искренне удивляется Венера. — Разве мало у нас… Выучиться можно. Честно работать. А он…

— Работать… — хмыкает Витя Пчёлкин и алчно любуется на цыплёнка с золотистой корочкой, которого для них выносят с кухни. — А он работает. У нас же закон такой: тунеядство запрещено. Он сторож. Сторожит, вот, спортивное учреждение. Хорошо сторожит, между прочим, там за всё время его работы не случалось никаких проблем. А ты на человека наговариваешь.

— Если там что и нужно сторожить, то как раз от твоего Хряща, — хмурится Венера.

— Пока там Хрящ, — Витя Пчёлкин безжалостно вонзает вилку в румяную курицу, — криминальный элемент на пушечный выстрел к крыльцу не подойдёт. Да и потом, Венька, Хрящ приносит пользу обществу. Просто не так, как ты себе это представляешь.

— Да? Пользу, говоришь? Интересно же, какую?

Он энергично жуёт и рассматривает Венерино озадаченное лицо. Отвечает не сразу, как будто даёт ей шанс самой построить догадки.

— Как какую, — хрустит солёный огурец на остром зубе Вити Пчёлкина — с такими-то зубами ни огурцов, ни пальцев ему в пасть лучше не совать. — Ты вот хочешь достать… не знаю, к примеру, сапоги. Нет у тебя сапогов, а зима. В чём ходить?

Венера опускает взгляд: на ногах теперь красуются немного жмущие в пальцах сапожки, которые Витя Пчёлкин притащил неизвестно откуда сегодня днём. Сапожки, правда, советские, не такие качественные и красивые, как прежние, импортные. Каблук у них практичный — низкий и неизящный, носы — квадратные, грубые, а голенище топорщится и плохо прилегает к икре. Но Венере всё равно приятно, что Витя Пчёлкин так ради неё расстарался, да и советские сапожки лучше, чем ничего.

— Нужна тебе, значит, обувка. Вы-то с Космосом не в курсе, как это у обычных людей бывает, а я тебе растолкую: нужен талон, а талоны так просто не раздают, пара обуви в год — а если ты эту свою пару потеряла, то не обессудь. Да даже если он у тебя есть, этот талон, — Витя Пчёлкин покачивает в пальцах нож, заляпанный жиром, и тычет им в Венеру так, что ей приходится опасливо откланяться назад. — Даже если он у тебя есть, никакие сапоги тебе всё равно не гарантированы: ноги, знаешь, у всех растут и обувь, соответственно, тоже всем нужна, очередь там выстроится ого-го и всё быстро расхватают. Но если очень припёрло, можно прийти к Хрящу и он тебе поможет.

— Да? А у Хряща сапоги откуда? — горячо критикует Венера экономическую модель Вити Пчёлкина. — Не от недобросовестного ли продавца, который отпустил товар твоему Хрящу налево, а навар — себе в карман положил, а? И вот этих самых сапогов мне в твоей схеме и не досталось. Хорошенькое дело: продавец нажился, Хрящ — тоже своё поимел, а какой-то гражданин ходит босой, хотя государство, между прочим, о нём позаботилось. И всем обеспечило. В том числе и сапогами.

Венера этим словам в подтверждение выпрастывает из-под длинной скатерти свою ногу в неказистой обновке, а ладонью постукивает по бортику гранёного стакана, на дне которого лежат размоченные вишни без косточек. Стакан возмущённо звенит в ответ, как будто вторя Венериной справедливой критике.

Витя Пчёлкин качает головой:

— То-то оно так здорово обеспечивает, что в магазинах полки пустые, хоть шаром покати. Если б всё было так, как ты говоришь, то не существовало бы ни талонов, Венька, ни Хряща. И советских рублей, за которые продавец левачит из-под полы, тоже бы не было, потому что при счастливом социализме они и вовсе не-нуж-ны. Государство всё раздаст за бесплатно, — доходчиво и не без доли иронии возражает Витя Пчёлкин, затем призадумывается, берёт Венерин стакан за бортик и с тихим стуком ставит его перед собой. — Вот, скажем, сапоги у тебя уже есть, потому что ты талон обналичила. Оставим на твоей совести то, что обувь тебе и не нужна была, а кому-то — позарез. Это лирика, мы её опустим. Зато тебе выделили квартиру, она стоит пустая и её надо обставлять мебелью. И теперь тебе нужна… — Он хватает стеклянную солонку с забившимися отсыревшей солью прорезями в крышке и ставит рядом со стаканом, чуть стукнув стеклянными боками друг о друга. — Румынская стенка, предположим. Надо же тебе где-то хранить книжки и сервиз? Тут Хрящ тоже поможет. Ты ему — сапоги, а он тебе — стенку. Скажи, есть от этого польза, Вень, если у того, кто хотел сапоги, будут сапоги, а у того, кому была нужна стенка, будет эта проклятая стенка? Раз государство вас обоих не обеспечило и тем, и этим?

— Не знаю, — отвечает она, интуитивно ощущая в его словах какую-то ускользающую от внимания хитрую уловку.

— А если ты, допустим, живёшь… — он обводит пальцем потолок. — В Тбилиси. И зимние сапоги тебе — как козе баян. Ну начерта нужны, подумай? Солнце, виноград… Там про зиму вообще не слышали. А румынская стенка — Вень, может, она тебе и не нравится вовсе? Может, ты румын вообще презираешь?

— Что ты говоришь такое? — укоризненно качает Венера головой.

— А то, что не лучше бы было, чтоб ты пришла в магазин, а там всего — навалом, и ты купила то, что тебе нужно и нравится? Без талонов и очередей этих проклятых, Вень. Вот что я говорю.

— Лучше, — соглашается Венера. — Только Хрящ причём?

— А Хрящ — это тот самый магазин. Бери у него, что пожелаешь. Хоть сапоги, хоть стенки.

— Только твой Хрящ совсем не альтруист. Он это всё делает, чтобы самому нажиться.

— Ну не без этого, — не спорит Витя Пчёлкин. — Так он же для тебя расстарается, чтобы угодить. Ты ему за старания и заплатишь. Можно сказать, что это его работа.

— Это не работа, а спекуляция. За это статья в уголовном кодексе придумана. Это всё плохо, Вить, потому что против закона, понимаешь? Так нельзя.

— Да? Плохо? — щетинится он. — А кто ж придумывает, что хорошо, а что плохо?

— Что за глупые вопросы, — теряется Венера.

— Почему это глупые? Совсем не глупые. Сегодня правильно одно, а завтра — другое. Вчера нам одни враги вокруг мерещились. Холодная война со странами капиталистического лагеря. А сегодня? Сегодня — добро пожаловать, открывайте у нас свои частные предприятия, мы не возражаем. Так что, получается, раньше с ними дружить было плохо, а теперь — хорошо? Как это так? Кто это придумал?

Венера прижимает к губам бугристый бок бледно-зелёного от раствора соли огурца. Она не отвечает, потому что думать о таком не привыкла. Это не её дело — о таком думать.

— Есть то, что всегда плохо, — наконец, озвучивает прописную истину она. — Плохо… Плохо — когда человек на больничной койке лежит весь перебинтованный и ничего не помнит, а с ним кто-то это сделал.

— Плохо. Не спорю. Но если я по голове никого не бью, а тебе достаю зимние сапожки — плохо я делаю?

Венера растерянно пожимает плечом, скромно убирает выпростанную ногу обратно под стол и откусывает пол-огурца разом, озадаченно похрустывая солёной мякотью.

— Вот! Своей головой и придумывай, что плохо, а что — нет. А то до конца жизни, что ли, будешь слушать инструкции с Гостелерадио? Так же свихнуться можно. Сегодня так думаем, а завтра — совсем по-другому, будто вчерашний день забыли напрочь. Не, Венька, это клиника, — он вертит пальцем у виска.

Венера задумывается над его речью, которая кажется не лишённой здравого смысла. Но говорить с ним тяжело, тем более тяжело — спорить: Витя Пчёлкин изобретает новые аргументы прямо тут, на ходу, Венера чуть ли не слышит, как споро вращаются шестерёнки у него в голове, пока сама она в это же время пытается отстоять правду при помощи старых и въевшихся в подкорку доводов. Практичных доводов, спору нет; но таких же неизящных и неудобных в полемике, как советские сапожки у неё на ногах, которые жмут пальцы и не держат голенище, и шагать по сугробам в этих сапожках — сущее наказание.

— Гостелерадио мне хотя бы не угрожает, — не в силах возразить по существу, припоминает Венера недобрые оскалки Хряща, как будто они сводят на нет все правдоподобные выводы Вити Пчёлкина. — А если все будут по-своему придумывать, что хорошо, а что плохо, это что же начнётся, Вить? Я считаю, что плохо воровать, а ты будешь думать, что хорошо, и что-нибудь у меня украдёшь. Как мы тогда будем договариваться? Кто прав?

— А неважно, — взмахивает головой Витя Пчёлкин. — Кто сильней, тот и диктует правила, а слабый подчиняется. Вот так. Ты просто, Венька, бесишься, потому что сегодня ты сильней и мы по твоим правилам живём, но при таком раскладе совсем не факт, что завтра будет то же самое. Завтра, может, я буду сильней. И я буду решать, как правильно. А я буду, Венька, буду.

— Что это за глупости, — протестует Венера. — Ничего я не бешусь. И правила не мои, а общие, государственные. Все по ним живут. И все довольны.

— Довольны, как же, — скептически хмыкает Витя Пчёлкин. — Тебе-то откуда знать, кто чем недоволен? Вы с Космосом при папе своём как сыр в масле. Сапоги, вон, эти… “Жигуль” твой. Да за таким в очереди стоят годами, а тебе папа по блату всё за пару месяцев, небось, оформил? Правду говорю? — он вперился в Венерино сникнувшее лицо горящим взглядом. — А медсестру ты видела? Да она же чуть в припадок от счастья не свалилась, когда ты ей сапожки свои вручила. Только когда таких, как Хрящ или как я, станет ещё больше, то у всех будут финские сапоги, а не только у вас с Космосом. И “Жигули” можно будет купить, когда захочешь. И что тогда от вас, профессорских детишек, останется? Правильно, Венька, ни-че-го. Вот оттого-то ты и бесишься.

— А мы что, по-твоему, к одним сапогам и “Жигулям” сводимся? Это все наши достоинства, по твоему мнению? Если у всех такие же сапоги будут, то мы, что же, станем бесполезными? Или как? — оскорбляется Венера. — Ну, знаешь!..

Витя Пчёлкин с лёгкой ноткой вины замолкает и чуть опускает голову. Он в порыве страсти заговорился, а сейчас думает, наверное, как бы половчее выйти из положения и потушить вспыхнувшую искру обиды у Венеры в душе.

— Да не, ты не подумай, я же не то хотел… Не то сказал просто… — сбивчиво бормочет он себе под нос, в тот же миг растеряв всю боевую уверенность. — Нет, ты не только сапоги, ты… Ты хорошая. Ну, с ерундой в голове. Но это все же так? И потом, ерунда не критичная, так-то всё в тебе как надо. Ты добрая. И… и верная. Миху ждала, никогда не видел, чтобы ты как-то там… дала в себе сомневаться. Девчонки же разные бывают, знаешь? Мы вот недавно с Косом познакомились с двумя, всё на мази, туда-сюда, а она говорит, у неё пацан тоже в армии, и противно так стало. А ты… — тут он прерывается и с досадой на лице осознаёт, что снова болтает лишнее. Венера и сама считает, что распространяться при ней о каких-то “девчонках” низко и незачем. — Короче, Венька, в тебе всё хорошо. Даже отлично. Нет, превосходно. И внутренне и, там, внешне… Внешне вообще высший класс… Я нигде таких, как ты, не видел…

Он не смотрит Венере в лицо и мнёт в пальцах край скатерти; но если бы смотрел, а не мял скатерть, то увидел бы, что Венера улыбается — чуточку даже польщённо и кокетливо.

— Ну сама посуди, стал бы я тут торчать… — приходит к итоговому выводу Витя Пчёлкин и, наконец, смотрит на Венеру в упор, ничего не стесняясь. — Ты мне нравишься, Вень. Очень нравишься. Давно.

Она смеётся, а потом скорбно вздыхает.

— Да я знаю, Вить, — запивает она тихий смех вишнёвым компотом — уже из его стакана. — Не понять было сложно, ты уж прости.

Витя Пчёлкин глубоко вздыхает, выпрямляет спину, набирается духу.

— Знаю, что знаешь, — серьёзно кивает он. — Но я не для этого говорю. Я хочу сказать, что мы с тобой можем… Вместе, короче. Ты же позавчера…

Венера вспоминает поцелуй, про который он, видимо, и говорит, выдвинув челюсть вперёд, а сам прячет от неё из-за неловкости глаза. Вспоминает ночь на одной неудобной койке в обнимку — приятелям так спать вроде бы не положено. Поэтому, должно быть, Витя Пчёлкин и думает, что между ними что-то изменилось.

— Я была… — Венера смотрит на свои пальцы, потому что теперь и ей тоже неудобно. — Мне было страшно, я переживала и… Спасибо, что ты…

Вместе с комом в горле она проглатывает слова.

— Я же не ради благодарности, — обескураженно замечает Витя Пчёлкин.

— Я знаю, — кивает Венера. Она ему верит. — Но всё равно спасибо. Ты его нашёл. И меня тут не бросил…

— Да он бы сам нашёлся, — снисходительно машет рукой Витя Пчёлкин, храбро пытаясь прогнать Венерину тревогу прочь. — Всё равно у него мозгов как нет, так и не было, так что там и отбивать-то нечего. Он бы, знаешь, как голубь… вспомнил бы дорогу домой. У них же тоже в башке ничего, черепушка во-от такая… — демонстрирует он Венере узкий просвет между пальцами. — А гляди-ка: письма куда надо доставляли. И Кос бы как-нибудь справился.

Венера усмехается. Витя Пчёлкин смотрит на неё с затаённой надеждой во взгляде.

— Я… — как-то рвано выдыхает Венера и думает, что пока они разговаривают, цыплёнок табака остывает и становится невкусным, но от всех этих разговоров кусок в горло ей совсем не лезет. — Я не знаю, Вить. Вся эта история с Космосом, я сейчас ничего совсем не соображаю — куда бежать, за что хвататься, что делать… Вокруг сплошной хаос, и неясно, когда он кончится. Кончится ли… Я сейчас ни о чём больше думать не могу. И не хочу давать ложных обещаний, которые потом не выполню.

Витя Пчёлкин почему-то широко улыбается.

— Что такое? — удивляется Венера его внезапной радости.

— Ты не сказала “нет”, — принимается Витя Пчёлкин бодро уминать курицу с таким видом, будто все самые важные вопросы мироздания в целом и его судьбы в частности только что благополучно разрешились. — Знаешь, что, Венька? В Москву вернёмся — свожу тебя в “Националь”. Как этот твой хрыч… Денег вот только ещё достану. И обязательно свожу.

Дорогие читатели!

❤️ ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ ВАМ НРАВИТСЯ КНИГА ❤️

❤️ ПОСТАВЬТЕ ЛАЙК И ДОБАВЬТЕ КНИГУ В БИБЛИОТЕКУ, ЧТОБЫ НЕ ПРОПУСКАТЬ ОБНОВЛЕНИЯ!❤️

X. «Шпион, выйди вон!»: ЧАСТЬ 1

X

«ШПИОН, ВЫЙДИ ВОН!»

ЧАСТЬ 1

— Но настоящая проблема Уилла, — сказал сэр Колин, — в том, что он не видит зла. Для него это теоретически безликая мировая сила, которую нужно уничтожить. Он совершенно слеп к нему, когда оно находится близко.Дж. К. Роулинг

***

Звонок Венеры застаёт отца в Новосибирске. Сама она уже в Москве, а Космос — в Склифе, куда его благополучно переправили усилиями всех сопричастных. Отец отпрашивается домой на несколько дней, выслушивает не очень складный рассказ о том, как это всё случилось, горько вздыхает и спрашивает:

— Что с институтом?

Венера пожимает плечами. Академический отпуск на текущий семестр Космосу оформили без особых проволочек; но Венера боится, что одним семестром (или даже двумя, как подсказывает ей чутьё) дело не ограничится, и если здоровье восстановить удастся, то вот восстановиться на курсе, если перерыв в учёбе затянется, будет задачей со звёздочкой — ей так сказали в ректорате и даже не стали выслушивать весь список отцовских титулов.

— Да уж… — трёт дужку очков папа и разочарованно мотает головой. — Может, удастся потом пристроить его к себе…Правда, какой из него физик, сама знаешь…

Он пару раз наведывается к Космосу, убедившись, что тот в своём уме, при всех конечностях и в почти уже твёрдой памяти, и в скорости уезжает обратно в Новосибирск — к тому космосу, который его волнует больше сына. Мачеха, ни разу не проведавшая пасынка в больнице, едет с ним, и Венера снова остаётся в квартире одна.

Зато почти постоянно рядом трётся Витя Пчёлкин, бодрый и полный энергии; Венере порой кажется, что он вполне готов благословить Космоса за то, что тот угодил в опасную для жизни передрягу и теперь у Вити Пчёлкина есть резонный повод торчать у Венеры дома, у Венеры в машине, у Венеры в голове, наконец.

Его присутствие всегда, везде и сразу перестаёт Венере претить. Она к нему привыкает. Привыкает, что у Вити Пчёлкина в любой ситуации припасена жестяная шайбочка с монпансье, а картинки на крышке шайбочки периодически меняются (ни разу ещё не повторялись: он, должно быть, специально подыскивал разнообразные коробочки).

Венера их рассматривает, ощупывает пальцами тиснёный гнущийся металл и вертит в руках, когда Витя Пчёлкин предусмотрительно суёт ей эту гремучую коробку в ожидании конца осмотра Космоса у очередного врача. Знает, что Венера нервничает. Витя Пчёлкин сам монпансье не любит, он любит смолить, как паровоз; но разноцветные конфетки в кармане носит для Венеры, потому что она-то их обожает. Иногда у Вити Пчёлкина кончаются сигареты, а вот леденцы есть всегда, их запасы ещё ни разу не иссякли. И Венера к этому привыкает.

Она воспринимает трущегося рядом Витю Пчёлкина как нечто само собой разумеющееся и уже необходимое. Ещё она испытывает облегчение от того, что он умеет договариваться с людьми. Не так, как Венера: Венера знает нужных людей и умеет их просить об услугах, но когда дело доходит до общения с простым медицинским персоналом, например, она не знает и пары нужных слов.

Венера неожиданно для себя выясняет, что не всё можно решить звонками папиным друзьям. Они, папины друзья, могут помочь с палатой в Склифе, могут помочь договориться, чтобы Космоса не отчисляли из института. Но оказывается, что папины друзья не всемогущи, и вот что касается склифовских медсестёр — так тут никакие папины друзья не могут заставить надменных женщин в белых колпачках делать Космосу уколы без долго не сходящих потом синяков. Да и нелепо и не принято просить важных папиных друзей о помощи в таких мелочах.

А Вите Пчёлкину ничего не стоит эту проблему решить. Вот так перебросится он парой необременительных фраз с суровой девицей на сестринском посту, абсолютно глухой к Венере и её беде, и та невероятным образом преображается, тут же становится другим человеком — почему-то удивительно к брату благосклонным.

Не ленится спрашивать, не душно ему или не холодно ли, заботливо приносит вторую подушку, даже сердечно жалеет, когда нужно, а как только врачи дают разрешение — возит Венериного брата на коляске в больничный сквер дышать свежим воздухом по утрам и в обед, читает последние передовицы и развлекает беседой, пока для вечерней прогулки не приедет в Склиф Венера. Пыль у брата в палате протирается дважды — а иногда и трижды — в день, грязное постельное сменяется на следующий же день после того, как было постелено; даже больничную стряпню Космосу приносят самому первому, чтобы ничего не успело остыть, и аж в двойном размере.

— Ну курорт! — шутит Космос, ухмыляется и живо орудует ложкой, пока Венера смотрит ему в тарелку и думает, что дополнительная порция этих харчей лично её бы не воодушевила, а скорее даже наоборот — лишила б всякого аппетита.

Использовал ли Витя Пчёлкин ещё какие-нибудь средства увещевания медперсонала, кроме личного обаяния, Венера не знает и не спрашивает: ей нравится разделять с кем-то ответственность и совсем не переживать о вещах, лежащих вне её юрисдикции, коль скоро всё идёт так гладко и не требует вмешательств.

Она даже выдыхает вместе с облаком пара в мартовскую стыль какое-то непривычное чувство лёгкости, пока Витя Пчёлкин толкает Космоса в кресле-каталке вперёд по тщательно расчищенной дорожке. Венера бредёт рядом и прячет мёрзнущие ладони в карманах пальто с песцовыми манжетами на рукавах: перчатки забыла в машине. На этот раз прогулочный маршрут лежит через Аптекарский огород: больничный сквер Космосу — да и Венере — успел порядком надоесть.

— Завтра Фил вернётся. Тоже заскочит, — говорит Витя Пчёлкин, останавливается возле берега пруда, а потом чешет затылок и косится на Венеру. — Слушай, ты это, может, пойдёшь у врача спросишь, когда Коса домой можно будет забрать?

Венера с лёгкой досадой закатывает глаза:

— Не раньше, чем через несколько недель, — наизусть отвечает она. — Уже столько раз спрашивали, и ответ всегда один.

— Это нам полторы недели назад сказали. А за неделю до этого — то же самое. Только недели скоро станут месяцами, — спорит Витя Пчёлкин. — Иди спроси ещё разок. Только как следует, Вень! Я тебе говорю: у них все нормы рассчитаны на доходяг и пенсионеров, а Космос вон какой здоровый, им всем фору даст.

Витя Пчёлкин переглядывается с Венериным братцем, и тот его, разумеется, поддерживает:

— Да, Вень… — аккуратно кивает он травмированной головой. — Врач вроде хотел с тобой поговорить. Сходи, пока он на месте. Там чё-то важное.

Венера оглядывается назад: путь уже пройден приличный и топать обратно ей совсем не хочется.

— А сразу почему не сказал? — недоверчиво переспрашивает она братца.

Космос ловит быстрый взгляд Вити Пчёлкина.

— Так он же это… — тихонько стучит кулаком по макушке товарища тот. — Контуженный. Имя своё с трудом помнит. Да?

Космос корчит придурковатую рожу, дёргает глазом и скашивает к переносице зрачки — устраивает показательный номер, чтобы аргумент Вити Пчёлкина звучал как можно убедительней. На Венеру это всё плохо действует.

На поиски врача она, конечно, всё равно идёт, хотя не особенно верит Космосу. А настойчивое желание Вити Пчёлкина сплавить её куда подальше уж и вовсе вызывает серьёзные подозрения: пока Венера доберётся до больничного крыла, пока отыщет нужный кабинет, пока выяснит, что там от неё хотели, Космос с Витей Пчёлкиным будут предоставлены сами себе аж минут пятнадцать чистого времени — и это по самым скромным подсчётам. Однако проявить легкомыслие тоже нельзя: вдруг Космос не врёт и докторам есть, что сообщить?

Но Венера оказывается права: лечащий врач, с которым она по удачной случайности сталкивается на проходной, рад Венеру видеть, но не помнит, чтоб вызывал к себе. И вообще — так он говорит — выздоровление братца движется быстрее, чем предсказывали самые смелые прогнозы.

Поэтому-то Венера возвращается к месту, где оставила братца с товарищем, другой дорогой — в обход. Крадучись подбирается к ним со спины и, не давая знать о своём возвращении, замирает среди голых древесных стволов в десятке метров от лавки, на спинке которой Витя Пчёлкин, как нахохлившийся голубь, сидит со спрятанными под курткой руками и разговаривает с Космосом:

— Я, когда там ещё были, поспрашивал, что это за пассажир такой, знает его кто, нет. Но глухо. Один, думаю, работает. Зато здесь в Москве нашёл типа, у которого друга также осенью обчистили. Только он не выжил, — Витя Пчёлкин поворачивает голову к Космосу; тот тоже глядит на него исподлобья. Они молчат с минуту, а затем Витя Пчёлкин подводит итог: — Хрящ считает, его навёл кто-то.

— Ты ж сказал, что этот тип один работает.

— Группировки за ним нет, иначе бы я быстро концы нашёл. А кто-нибудь, кто в доле и помогает с поиском дурачков при бабках — почему нет? Наверняка имеется…

— Думаешь, из своих кто?

Венера видит, как над головой Вити Пчёлкина поднимается сизый дым от сигареты.

— Тот, кто знал, что у тебя при себе столько барахла будет, — подумав, соглашается он с Космосом. — Ты бабу эту, у которой жил, давно вообще знаешь?

Пауза затягивается, а вопрос повисает в воздухе и, в отличие от табачного дымка, не растворяется и только густеет. Венера боится дышать, чтобы не выдать себя.

Космос тяжело вздыхает, крепко задумавшись, и запоздало говорит:

— Пару месяцев, наверное. Не больше. Иногда пересекаемся с ней, но там ничё серьёзного. А чё она?

Витя Пчёлкин спрыгивает со скамейки, и Венера рывком прячется за ближайшим стволом, с опаской выглянув из-за него краешком глаза. Витя Пчёлкин теперь стоит, но по-прежнему спиной к Венере, курит частыми затяжками, бросает окурок под ноги, топчет его подошвой и слишком уж медлит с ответом.

— Хрящ сказал привезти её к нам. Ещё раз поспрашивать. — Венере приходится до предела напрягать слух, чтобы разобрать его слова.

Она припоминает, как Хрящ интересовался, хорошо ли спрашивали девицу, к которой ушёл из дома Космос, и по-настоящему столбенеет от страха. Дальнейшие слова Вити Пчёлкина ситуацию не улучшают:

— Ты-то как насчёт этого? — интересуется он у хранящего молчание Космоса. — Не против? А то вдруг у вас там любовь или чё… Просто Хрящ, он… Ну, ты его знаешь. Он не посмотрит, что баба. Живого места не оставит.

— Да не, какая любовь, — всплескивает Космос ладонью. Венеру до костей пронимает безразличие, которое сквозит в голосе родного брата. — Если это она навела… Короче, пусть Хрящ её обработает, я не против. Может, она выведет на этого гада, который меня… — он демонстративно массирует затылок и всё-таки цокает языком с явной досадой: — Мордашку только жалко, конечно. Девка-то симпатичная.

Витя Пчёлкин хмыкает: Венера видит, как вздрагивают от этого его плечи. Он по-прежнему смотрит в даль над замёрзшей водой.

— А Веньку не жалко тебе? — спрашивает он холодно.

Венере противно, что её имя фигурирует в этом диалоге. Уж тем более — в качестве оправдания делам совсем уж дурным.

Космос сначала молчит. Венера начинает пятиться назад, стараясь не шуметь и ступать по протоптанным тропинкам, чтобы снег не хрустел под ногами. Но напоследок всё равно слышит:

— Я потому и не против. Ты мне скажи потом, что и как.

Венера уходит молча, не попрощавшись ни с Витей Пчёлкиным, ни с Космосом. Венере страшно. Теперь она боится не за брата, она боится его самого и безразличия, с которым он обсуждал с Витей Пчёлкиным… А что, собственно, обсуждал? Незаконные методы допросов — так нужно было полагать. Венера дурой не была и прекрасно понимала, что где одна статья уголовного кодекса, там же поблизости и другая: сначала спекуляции контрабандой, потом — членовредительство.

И что же будет дальше, господи боже мой?

Венера сидит на обитом искусственной кожей водительском сиденье жигулёнка, держит руки на холодном руле, бездумно вперившись глазами в мутное по краям лобовое стекло. Пытается сообразить, что делать. Мысли тревожно мечутся в голове, но Венера, собрав всё своё хладнокровие в кулак, по очерёдности пинцетом выуживает из жужжащего роя по одной — разумной, вменяемой и здравой мысли. Вертит перед внутренним взором, взвешивает за и против.

Сбоку раздаётся стук и заставляет её отвлечься от составления плана действий.

— Эй, — машет в окно Витя Пчёлкин с красными от мороза щеками и носом. — Ты чего?

Голос звучит глухо. Витя Пчёлкин дёргает ручку двери — запереть её Венера не подумала — и впрыгивает в салон.

— Ты чего? — обеспокоенно повторяет он. — Врач чё-то сказал?

Венера мотает подбородком. Взгляд у неё всё-такой же расфокусированный, недоумевающий.

— Чего тогда? Случилось что-то?

— Всё нормально, — трясёт Венера головой. Хватает с приборной панели перчатки и машет у него перед глазами. — Вот, забыла, а руки мёрзнут.

— А тут чего сидишь?

— Греюсь, — отбивает подачу Венера.

Витя Пчёлкин недоверчиво вскидывает бровь.

— Тут холодней, чем снаружи, — справедливо замечает он.

Венера согласно кивает и поворачивает ключ зажигания. Печка постепенно прогревает салон, запах табака и больницы становится ярче.

— Я Коса в палату уже отвёз, — хмурит лоб Витя Пчёлкин, глядя на Венеру всё с той же тревогой. — Прощаться с ним не будешь?

— Да ладно, — старается Венера придать своему виду беспечности и массирует одеревеневшие от ледяного руля пальцы: Венера даже не заметила, как из-за холода стало ломить кости. — Всё равно завтра опять приеду. Не так-то уж он по мне и скучает…

В конце фразы с губ всё равно срывается огорчённый вздох.

— Да ты чего, Вень, — спешит ободрить её Витя Пчёлкин, приняв прискорбность её вида слишком близко к сердцу. — Обиделась, что мы тебя прогнали? Просто обсудить надо было кое-что, ну… наши, мужские, дела, понимаешь?

Венера смотрит, как он улыбается ей, по-мальчишески и нежно; как розовеют щёки после улицы; как негустая редкая щетина на фоне этого румянца делает его лицо ещё более ребяческим и юным. И Венера вспоминает, что за ужасы обсуждались всё этим же лицом буднично и небрежно полчаса назад.

Две картинки срастить в воображении не получается. Одна из них, хоть и развернулась у Венеры перед собственными глазами, случилась не взаправду. Привиделась. Почудилась.

У людей не бывает одновременно и злых, и добрых лиц. Лица должны отражать людскую натуру сразу — однозначно и откровенно. Венера не понимает, чему верить.

— Ты домой? — спрашивает Витя Пчёлкин, пока Венера его в замешательстве рассматривает.

— Да, наверное, — едва выдавливает из себя она и, снова растерев руки и почти вплотную прижав пальцы к решётке печки, жалуется: — Сейчас, только согреюсь, а то руль еле держу…

Они трогаются с места минут через пять, на протяжении которых слышно только тарахтение мотора, тихое бурчание радиолы, включенной от скуки Витей Пчёлкиным, и Венерины неосторожно оброненные цоканья языком.

— Так что врач-то? — напоминает Витя Пчёлкин.

— А? — выныривает она из тревожных дум. — Врач? Сказал, всё лучше, чем предполагалось. И правда, может, поскорей его домой заберём.

Витя Пчёлкин один раз звонко бьёт в ладоши.

— Я ж сказал: Кос ещё всем покажет!

Довольный собой, он сползает по спинке сиденья вниз, но Венера одним свирепым взглядом пресекает едва не свершившееся злодеяние: Витя Пчёлкин, забывшись и уже успев задрать одну ногу, передумывает укладывать свои грязные ботинки на приборную панель “Жигулей”.

— Ты тут с Космосом так и ездил, да? — догадывается она, припоминая, как приходилось оттирать тряпками каждый сантиметр салона после братцевых поездок.

Витя Пчёлкин снисходительно хмыкает, совсем не чувствует за собой вины и выжидательно сверлит Венеру глазами:

— Ну что, — он облизывается и всё-таки усаживается на сиденье прямо. — Когда в “Националь”?

Дорогие читатели!

❤️ ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ ВАМ НРАВИТСЯ КНИГА ❤️

❤️ ПОСТАВЬТЕ ЛАЙК И ДОБАВЬТЕ КНИГУ В БИБЛИОТЕКУ, ЧТОБЫ НЕ ПРОПУСКАТЬ ОБНОВЛЕНИЯ!❤️

X. «Шпион, выйди вон!»: ЧАСТЬ 2

X

«ШПИОН, ВЫЙДИ ВОН!»

ЧАСТЬ 2

...— Так что врач-то? — напоминает Витя Пчёлкин.

— А? — выныривает она из тревожных дум. — Врач? Сказал, всё лучше, чем предполагалось. И правда, может, поскорей его домой заберём.

Витя Пчёлкин один раз звонко бьёт в ладоши.

— Я ж сказал: Кос ещё всем покажет!

Довольный собой, он сползает по спинке сиденья вниз, но Венера одним свирепым взглядом пресекает едва не свершившееся злодеяние: Витя Пчёлкин, забывшись и уже успев задрать одну ногу, передумывает укладывать свои грязные ботинки на приборную панель “Жигулей”.

— Ты тут с Космосом так и ездил, да? — догадывается она, припоминая, как приходилось оттирать тряпками каждый сантиметр салона после братцевых поездок.

Витя Пчёлкин снисходительно хмыкает, совсем не чувствует за собой вины и выжидательно сверлит Венеру глазами:

— Ну что, — он облизывается и всё-таки усаживается на сиденье прямо. — Когда в “Националь”?...

***

— Какой ещё “Националь”?

— Ты говорила, когда всё устаканится…

— Так ничего и не устаканилось, — снова отворачивается Венера лицом к лобовому стеклу.

— Ну как же, — не соглашается он. — Ты чудище наше видела? По-моему, он единственный, кто на больничных харчах умудряется жиреть. Рожа уже во! — Витя Пчёлкин рёбрами ладоней очерчивает в воздухе прямоугольник с диагональю сантиметров пятьдесят, примеряет его к своим щекам и наглядно демонстрирует результат Венере. — А чего, я бы тоже так отдохнуть не отказался. Лежишь себе, жрёшь да гуляешь, с медсестричками общаешься, я там пару симпатичных видел… Лафа полная.

Венера закатывает глаза.

— Короче, — Витя Пчёлкин серьёзнеет и категорично бьёт кулаком по дверце бардачка, а Венеру такое обращение с её имуществом возмущает. — Сегодня. Пошли. Отметим хорошие новости, а то ты уже совсем от нервов бледная стала, как смерть с косой. Больные, знаешь, должны смотреть на счастливые лица, объевшиеся рябчиков и ананасов, чтобы из чувства классовой борьбы побыстрее поправляться. Это я тебе серьёзно говорю. Так что не спорь. К тому же, у меня с утра во рту ни крошки.

Венера, по большому счёту смирившись и не находя в себе желания дать ему отпор, всё-таки обводит Витю Пчёлкина скептичным взглядом, а потом без всякой надежды на успех выдвигает свой последний и единственный аргумент.

— Тебя не пустят. Ты на себя посмотри: в этом разве что из жалости погреться в вестибюле дадут. И то… если швейцар сегодня в хорошем настроении, — её взгляд перепрыгивает с дутого пуховика ярко-синего цвета, который у Вити Пчёлкина неизменно широко распахнут, на джинсы, в которых никакой “Националь” и подавно не светит. — Там обедают приличные люди.

— Твои приличные люди ни черта не понимают в хороших вещах, — огрызается Витя Пчёлкин и смахивает невидимые пылинки с джинсовых коленок. Такой чепухе, однако, его дух не сломить: — К вам заедем, я у Косматого пиджачок какой-нибудь позаимствую.

В “Националь” их пускают: Витя Пчёлкин не скупится и суёт швейцару несколько хрустящих купюр, а тот их номинал и общую сумму узнаёт, кажется, на ощупь, смягчает неприступное выражение лица и благосклонно пропускает их в светлый зал ресторана.

Витя Пчёлкин важно поправляет полы пиджака Венериного братца, из которого тот вырос пару лет назад, а Витя Пчёлкин, не такой широкоплечий и рослый, поместился почти в самый раз.

— Что тут у нас… — глядит в список блюд он, разместившись с Венерой за столиком возле окна, и взмахивает рукой в такт словам: — Крабы… Хочу! И от икры не откажусь… Осетрина… по-царски. Несите, раз по-царски!

— Нет, — через губу отвечает официант со смешными короткими усиками над губой.

— Чего это нет? — негодует Витя Пчёлкин, а официант покровительственно складывает руки за спиной и задирает подбородок:

— Осетрины по-царски нет. Подаём только по вечерам. И особым гостям… — добавляет он, выразительно дёрнув бровью. — Из осетра есть шашлык.

Витя Пчёлкин, поглощённый изучением меню, жеманства официанта к Венериной радости не замечает.

— Тогда несите шашлык. Ты чего, Вень? Выбирай. Не стесняйся.

— Я всегда беру де-воляй, — откладывает Венера в сторону свой экземпляр картонной книжицы в сдержанном бело-голубом оформлении. — И бутылочку “Боржоми”, пожалуйста.

— Чего-чего?

— Де-воляй. Котлеты такие, — с лёгкой улыбкой объясняет Венера. — Из курицы. Тут вкусные, очень нежные.

— Ты чего, Вень, котлеты и в столовке дают, — хмурится Витя Пчёлкин и искренне недоумевает, почему Венера не закажет у напыщенного официанта в безупречно-белой рубашке ни крабов, ни осетрины, ни, на худой конец, нарезки из сервелата.

— Ты это… — он прочищает горло, оглянувшись на уплывающего в направлении кухни официанта, придвигается ближе к Венере и накрывает её пальцы своей тёплой ладонью. — У меня деньги есть, ты не переживай. Сколько угодно чего бери, это не проблема…

Венера смотрит на него задумчивым взглядом. Пиджак Космоса у него на плечах всё-таки чуть топорщится, а волосы, как Витя Пчёлкин ни изворачивался перед зеркалом в ванной, успели уже непослушно взлохматиться по дороге до ресторана.

— Я просто не люблю ни икру, ни осетра, Вить, — убедительно отвечает она, но кисти из-под его руки не убирает. — Люблю курицу. И пюре. Скажи…

Она опускает глаза на их сцепленные руки. Витя Пчёлкин то ли сознательно, то ли машинально поглаживает фаланги Венериных пальцев и ласково чертит на тыльной стороне ладони круги: со стороны они, должно быть, похожи на пару влюблённых.

— Космос, он… — она закусывает губу, а Витя Пчёлкин ловит каждое Венерино слово и даже наклоняется ещё ближе, чтобы ничего не упустить. — У него… ну, как… на личном фронте? Он с кем-то гуляет?

Венера почти неуловимо, под лёгким-лёгким углом, опускает голову вбок — изображает робкий, но очень сдержанный интерес. Выглядеть старается наивной и смущённой из-за деликатности темы; такой, какой Витя Пчёлкин с братцем себе Венеру и представляют.

— Так ты у него спроси, — Витя Пчёлкин сразу на провокацию не поддаётся.

— Он же мне ничего не расскажет, — мелодичным голосом возражает она и смотрит на него круглыми доверчивыми глазами. Женское чутьё, подсказавшее Венере обезоружить соперника взмахом чёрных от туши ресниц, не обманывает: Витя Пчёлкин заметно сбит с толку её хитрыми уловками. — Я там, у… ваших друзей слышала, что он жил у какой-то девушки, когда ушёл из дома. А я даже не знала, что у него кто-то есть. Это серьёзно? Ты её знаешь? Кто она?

Витя Пчёлкин сникает и мрачнеет. Говорить про это ему совсем не хочется, и Венера прекрасно понимает, почему.

— Да не бери в голову, просто какая-то… — он прерывается на полуслове.

Должно быть, если б не подплывший официант, Витя Пчёлкин себя бы не сдержал и одарил бы неизвестную девицу красочной характеристикой. Но интерес к беседе у него теряется сразу же, как только перед ним водружаются фарфоровые тарелки с деликатесами всех мастей. Свободного пространства едва хватает, чтобы уместить всё, что Витя Пчёлкин назаказывал, а затем попросил докучи вынести сразу и без проволочек. Глаза у него горят живым огнём, а официант глядит на посетителя с нескрываемым пренебрежением: понимает, что Витя Пчёлкин всё это видит впервые, а в понимании официанта “Националя” хуже греха у человека за душой быть не может.

— Ваш де-воляй, Венера Юрьевна, — перед Венерой же его голова склоняется почтительно, потому что он когда-то уже обслуживал их вместе с Борис Борисовичем.

Лицо Вити Пчёлкина после этого меркнет и лоснится от удовольствия уже не так ослепительно и лучезарно, как жирный ломоть сёмги: видимо, мысль о Борис Борисыче посещает и его.

— Попробуй, очень вкусно, — обворожительно улыбается Венера кусочкам шашлыка из осетрины, нанизанным на шампур. — А ты точно уверен в своих силах?

Витя Пчёлкин приосанивается и на Венеру смотрит снисходительно, всем видом показывая, что эти сомнения в его способностях ему крайне оскорбительны. Без малого минут сорок за тем он блистает перед ошеломлённым залом “Националя” всеми гранями своего таланта по уничтожению деликатесов: пробует и сервелат, и чёрную икру, и крабов, и осетрину, и севрюгу, и белугу, и гребешков, и бананы, и ананасы, и даже отпивает поданного ближе к концу кофе, от крепости которого морщится; но Венерин зоркий глаз уже на ярко-красных крабовых клешнях замечает, что пыл у Вити Пчёлкин идёт на убыль. После первого укуса яблочного штруделя он пытается отдышаться, а Венера сдавленно хихикает.

— Не переживай, палата в Склифе всё равно за нами зарезервирована, — комментирует она измождённый чревоугодием вид Вити Пчёлкина. — Так что жуй-жуй. Космоса домой отпустят — тебя вместо него и положим. Интересно, заворот кишок в Склифе умеют лечить?.. Ещё кофе?

Он кривится так, будто проглотил целиком лимон, и едва не отплёвывается, глядя на иезуитски пододвинутую Венерой поближе фарфоровую чашечку.

Когда глубокие вздохи перестают даваться Вите Пчёлкину с трудом, Венера решает вернуться к разговору:

— Так что у Космоса за девушка? Расскажи. Она хорошая?

— Да кто её знает, — со скучающим видом пыхтит Витя Пчёлкин. На смену изнеможению на его лице приходит сытая умиротворённость. — Нормальная, наверно.

— Они давно вместе? — Венера же, которой досталась вся порция кофе, бодра и энергична. Продолжает сыпать вопросами.

— Не знаю. Он сказал, недолго.

— У них серьёзно?

Витя Пчёлкин равнодушно ковыряет зубочисткой во рту.

— Может, он переживает, что папа не одобрит? — сама с собой ведёт диалог Венера.

Витя Пчёлкин опускает брови — это должно по всей видимости значить. что Венера в корне не права.

— Но раз он ушёл к ней жить, то, наверное, у них серьёзно, а значит… — продолжает она.

Он криво и неоднозначно дёргает ртом, но идти на поводу у Венеры и обсуждать запретную тему личной жизни друга не собирается, а вместо этого подзывает официанта и просит холодной водки.

Венера сетует про себя на эту идиотскую черту, присущую мальчишкам — умалчивать о самом важном даже под страхом смерти. Она думает ещё усердней, копаясь в роящихся мыслях и идеях, а затем с напускной озабоченностью прижимает к губам указательный палец и тут же меняется в лице:

— Витя! — Венерин возглас всё-таки заставляет его заинтересоваться. — Витя, скажи мне честно! Когда они собираются пожениться?

Витя Пчёлкин, набравший водки в рот, не спешит её проглотить: он озадаченно перекатывает спиртное от одной щеки к другой.

— Чего? — наконец, сдаётся он.

Венера сводит брови к переносице.

— Если они живут вместе, если он боится про неё рассказывать, то значит… Значит, они собираются жениться, так ведь?! Чтобы ни папа, ни я не смогли его отговорить… Точно! Я всё поняла, — Венера встаёт с ошарашенным видом из-за стола.

— Ты с ума, что ль, сошла? — успевает схватить её за руку Витя Пчёлкин, чтобы усадить на место. — Куда ты?

— Поеду к Космосу. Обсужу с ним всё это.

— Венька, не пей больше эту бурду, — отвешивает Витя Пчёлкин звонкий щелбан чашечке из-под кофе. — Она на тебя плохо влияет. Какая ещё женитьба?

Венера широко распахивает глаза.

— А что я не так говорю? — обиженно спрашивает она. — Ты наверняка сейчас просто его защищаешь. Не хочешь, чтобы я всё разузнала. Он и тебя тоже попросил не рассказывать? А может… — Венера заслоняет ладонью рот, сдавленно охнув. — Может, его и по голове ударил какой-нибудь её бывший ухажёр…

— Вень, что это за чушь? Нафига Космосу вообще жениться на какой-то ш… — он себя обрывает на очередной рвущейся непристойности и раздражённо отбрасывает на стол смятую салфетку. — Не собираются они жениться, что ты себе напридумывала? Ну, пожил он у неё недельку, дальше-то чего? Надо же было где-то ночевать, сама посуди. А у неё хата свободная.

— Если бы у меня кто-то “пожил недельку”, то я, знаешь ли…

— Так ты другое дело, Вень, — хочет донести до неё простую истину Витя Пчёлкин. — А она…

— Кто?

Витя Пчёлкин тяжко вздыхает, оглядывается вокруг и закуривает. Понимает, что Венере удалось его провести и вовлечь в обсуждение вульгарных сплетен.

— Не знаю. Тоже официантка какая-то вроде. Не вникал.

— Официантка… — утыкается в кулак подбородком Венера. — Совсем нехорошо…

— Чего это? — фыркает он. — Не пара сыну профессора астрофизики?

Венера с таинственным видом подаётся вперёд:

— Ты знаешь, как папа познакомился со своей… С нашей нынешней мачехой?

Он брезгливо кривится:

— Как-то, прости, не интересовался.

Венера хмыкает: конечно, Витя Пчёлкин ведь выше такой ерунды.

— Она тоже бегала с подносом, Витя, — вполголоса, точно не хочет, чтобы услышал чванливый официант, посвящает она его во все неприглядные подробности. — Так и окрутила отца. Сам знаешь, нам с Космосом теперь от неё жизни нет. А он… вдруг он пошёл в папу, Вить? Ведь от осинки не родятся апельсинки. Боже мой, я второй такой в нашем доме просто не вынесу…

Венера страдальчески морщит лоб и смыкает веки, запрокинув голову к красивому потолку с хрустальными люстрами. На непродолжительное время за их столиком повисает пауза, и когда Венера добивается нужного уровня драматизма, то плавно опускает подбородок, чтобы вцепиться глазами в потерянное лицо Вити Пчёлкина.

— Ты знаешь, где она живёт?

Сначала он молчит и соображает, как в этой ситуации действовать верно, а как — совсем не стоит, но потом с неуверенно кивает. Венера хватает свою сумочку.

— Покажи мне, — она уже готова снова встать и отправиться на поиски неизвестной пассии братца.

— Вень, на кой чёрт, а? — хватает её Витя Пчёлкин за запястье.

Она руки не отдёргивает.

— Поговорить с ней хочу.

— О чём?

— О том, чтобы она от моего брата отстала.

— Да не нужен ей твой брат, — со всей возможной убедительностью повторяет он. — Я же сказал: у них несерьёзно. Он же взрослый мужик, ему нужно иногда… — Витя Пчёлкин с досадой отшвыривает пустую пачку сигарет. — Вень, не заставляй меня краснеть, а?

— А если у них несерьёзно, почему ты боишься мне её показать?

— С чего ты взяла, что я боюсь? Просто не вижу смысла.

Венера медлит лишь одну короткую секунду и выдвигает новое предложение:

— Если у них ничего серьёзного, я её увижу и сама это пойму, — Венера смягчается лицом и берёт руку Вити Пчёлкина в свою: — Пожалуйста, Вить. Я ведь чуть с ума не сошла, когда он пропал…

— Ну, допустим, я тебя отвезу. А если её дома нет?

— Нет — так нет. В дверь позвоним и уйдём, — мирно разводит Венера руками.

— Венька… — предупреждает её Витя Пчёлкин вполголоса. — Если ты Косу расскажешь, что я тебе… Пацаны так не поступают, понимаешь меня?

— Он не узнает, — обещает она и кладёт ладонь на высокую горловину своей водолазки. — Клянусь.

Витя Пчёлкин просит счёт, не глядя кидает стопку купюр и неохотно плетётся за Венерой к её вишнёвому жигулёнку.

По пути он озвучивает длинный перечень упрёков в сторону “занозы в одном месте “ (то есть Венеры), Космоса, “кретина недоделанного”, и себя — “дурака несчастного”. Разобрать его бормотание целиком сложно, потому что идёт он намеренно с большим отставанием. Но в основном всё сводится к тому, что себя Витя Пчёлкин жалеет, а Холмогоровых — всех, и сразу, и до седьмого колена — откровенно порицает, потому как от них в его жизни одни только чёрные мучения и ни единого светлого проблеска. И вообще: сам-то он совсем не против и даже был бы очень рад, если б они провалились сквозь землю раз и навсегда.

— Зараза ты, Вень, — под тихий гул мотора говорит он в машине.

— Чего это? — беззлобно интересуется она.

— Того, — нахохливается он на промёрзшем сидении. — Зараза венерическая.

Квартира девицы, к которой от Венеры умотал брат, находилась в сравнительно новой блочной девятиэтажке, построенной не так, судя по приличному виду стен, давно.

— А подъезд? Номер квартиры?

— Ты серьёзно? — снова спрашивает Витя Пчёлкин с пассажирского сиденья, когда Венера решительно глушит мотор. — Нет, ты правда к ней туда пойдёшь?

Венера строго на него глядит.

— Я должна удостоверится, — говорит она с нажимом, а в голосе лязгает стальная непреклонность.

— Да не помню я, — вздыхает он с раздражением. — Так увижу — покажу, а номер… Не, номера не назову. Этаж только пятый, и всё. Или четвёртый… — он хмурит лоб. — Чёрт знает. Дверь такая красная, её узнáю.

Венера решает не затягивать и, выйдя из машины, направляется к дому, в который ткнул пальцем Витя Пчёлкин, когда они свернули с шоссе во дворы.

— Ну, поднимешься ты туда и что? — слабо пытается он отговорить её, топая следом. — Может, дома никого. А если она откроет, увидишь, что это девка как девка. Две ноги, два глаза. Как у всех. И скажет она тебе то же самое, что я сказал. Охота тебе вот таскаться…

— А кроме ног и глаз у неё больше ничего не имеется? — передёргивает Венера и обескураженно изучает кодовый замок с пластиковыми кнопками на подъездной двери. — Та-ак… Ты код знаешь?

Он молчит и, стоя внизу у невысокого подъездного крылечка, гипнотизирует взглядом Венерину фигурку в пальто с песцовой опушкой.

— Ну Вить… — упрашивает она, перепрыгивая с ноги на ногу. — Ну, мы же всё равно уже приехали.

Витя Пчёлкин напряжённо раздумывает о своём.

— Ладно, чёрт с тобой. Но ты тогда… — Он поднимается к ней по ещё новеньким ступеням с не успевшими стесаться углами. — Ты тогда меня поцелуешь.

Венера на мгновение замирает, опешив. Во дворе дома зимним вечером тихо и безлюдно, окрестности под чёрным небом отливают глубоким фиолетовым оттенком, а в окнах горит жёлтый свет. Зима не спешит сдавать свои права наступившей по календарю весне.

— И на свидание согласишься, — спешит добавить Витя Пчёлкин, воспользовавшись Венериной заминкой.

— Так нечестно! — из её рта вырывается облачко пара, которое несложно разглядеть под горящей на козырьке подъезда лампочкой.

Витя Пчёлкин пожимает плечами и, ничтоже сумняшеся, пружинисто скачет вниз по ступенькам крыльца.

— Ладно! — вдогонку оповещает о перемене решения Венера.

Он этому доволен, а собой — невозможно горд. Венера думает, что их отношения всё больше приобретают товарно-сделочный характер прежде всего с его лёгкой руки, что ему нисколько не претит, а её — очень настораживает. Витя Пчёлкин тем временем быстро тыкает в кнопки замка, дверь отворяется и пускает их внутрь.

— То есть код ты запомнил, а этаж и номер квартиры — нет? — запоздало корит его Венера, почуяв обман.

Витя Пчёлкин, уже карабкаясь по следующему пролёту, вдруг останавливается, кладёт руку на неровные от взбугрившейся краски перила и удивлённо смотрит на Венеру.

— А! — хлопает себя по лбу он и широко улыбается. — Ты, наверное, ещё не знаешь. Я ж это… Почтальон.

— Чего? — Венера неподдельно изумляется, а Витя Пчёлкин спокойно чешет дальше.

— Ага. У нас есть общий код, — его цоканье языком гулко разносится по лестничной клетке.

— Что, правда? — пытается угнаться за ним Венера. — Правда на почте работаешь?

— Так точно! — не оборачиваясь, гаркает он, рискуя переполошить жильцов подъезда. — Надо же где-то честно трудиться. Ты сама ведь говорила.

— И давно?

— Да уже с лета. Знаешь, мне там даже нравится. Работёнка не пыльная, рабочий день кончается днём, а потом делай себе, что хочешь. Платят, правда… — на секунду останавливается он, неодобрительно покачивает головой и идёт дальше, сбавив темп. — Но это ничё, Вень. Это же для души. А деньги я и так как-нибудь заработаю...

— Пчёлкин, — зовёт Венера и сама улыбается, поразившись нечаянно открывшемуся обстоятельству. Витя Пчёлкин — почтальон! — Ты не Пчёлкин. Ты — Печкин!

Он прекращает подниматься не на четвёртом и не на пятом — на шестом.

— Шутки у тебя, как и представления о мире, из прошлого века, Веньк, — наклоняет он подбородок вбок и указательным пальцем тычет в бордовую дверь одной из квартир. — Вот.

Венера жмёт на кнопку звонка, слушает трель за стеной и ждёт каких-нибудь ещё звуков. Звуки раздаются — шаги, шорохи, глухое настороженное “кто?”.

— Свои, — доброжелательно отвечает Венера.

Только сейчас замечает, что Витя Пчёлкин намеренно отходит в сторону и прилипает к стенке посередине лестничного пролёта, чтобы из-за открытой двери или в глазок его было не видно.

— Я сестра… Сестра Космоса. Холмогорова… Он просил заехать к вам и передать…

Видимо, в одиночку Венера пугающего впечатления не производит: спустя пару секунд поворачивается замок. Двери, однако, не позволяет широко распахнуться металлическая цепочка. Видимо, здесь живут люди осторожные.

— Чего надо? — подтверждая Венерину догадку, неприветливо смотрит на неё через узкую щель молодая круглолицая девица. — Если опять его ищете, то тут он не появлялся. А если и появится — я прогоню, так что всё равно можете больше не приходить.

— Я знаю, знаю… Просто… — Венера мешкает: как-то не продумала заранее, что нужно сказать. — Вы с ним… он жил у вас… я хотела спросить… Как вас зовут?

— Маша, — без особого желания представляется девица. К новым знакомствам, судя по суровому выражению лица, она не расположена.

— Маша… А фамилия? — всё равно продолжает допрос Венера.

— Слушайте, дамочка, идите себе отсюда, сказала же: мне ваш Космос…

Тут Витя Пчёлкин выныривает из подъездного полумрака, и девица, представившаяся Машей, встревоженно подаётся на шорох и быстро его замечает. В больших зелёных глазах Венера безошибочно определяет мелькнувший дикий страх, а сама Маша тем временем спешит захлопнуть дверь. Но Витя Пчёлкин успевает всунуть между створкой и косяком ботинок.

— Куда-а, — угрожающе тянет он. — К тебе просто поговорить пришли. Чё ты так невежливо-то?

— Знаю я ваши разговоры, — сдавленно цедит Маша.

Венера вспоминает, что люди Хряща к Маше уже приходили, когда начались поиски Космоса. Выходит, и Витю Пчёлкина она знает? Только был ли он здесь один — или вместе с “пионерами”, которых отправил Хрящ? Венера и сама косится на него с опаской.

— Не подумайте ничего, — пытается она смягчить варварство Вити Пчёлкина, — я просто переживаю за брата, поэтому и пришла с вами познакомиться… Он ведь жил у вас, и вы, наверное, близки?.. Простите ради бога, что мы так…

Венера красноречиво смотрит на нос ботинка Вити Пчёлкина, мешающего Маше прервать неприятную беседу. Она всем видом пытается продемонстрировать, что и самой Венере такие вещи не по душе.

Маша злобно зыркает на Витю Пчёлкина и всё-таки выдавливает из себя:

— Горошина. Маша Горошина. Познакомились? Всё? — дёргает она дверь на себя, но та, конечно, не поддаётся.

Витя Пчёлкин одним взмахом подбородка и без слов спрашивает у Венеры: всё или нет? Но она снова медлит.

— Вы… Вы любите моего брата? — с волнением спрашивает она.

Девица поджимает губы, но с ответом не спешит, то и дело с опаской поглядывая на Витю Пчёлкина. Должно быть, из-за его грозного вида ей кажется, что он отчего-то кровно заинтересован в положительном ответе на поставленный вопрос.

— Может, и, люблю, — говорит она, но Венера слышит в голосе изрядную долю сомнений. — Не знаю. Чего вы пристали? Он вас, что ли, подослал?

— А в больницу к нему почему не приходили?

Глаза Вити Пчёлкина вторят Венериным интонациям и тоже вопросительно сверкают.

— Да я и знать не знала, что он в больнице... Послушайте, он заходил не так уж и часто. Я думала, он просто… Ему как обычно не до меня. А у меня, знаете, и без него жизнь кипит, так что переживать некогда.

Маша Горошина вновь тянет на себя дверь в надежде, что хоть на этот раз Венера от неё отвяжется.

— Понятно, — унимается Венера и моргает Вите Пчёлкину.

Ногу он тотчас же убирает, но Венера вдогонку на всякий случай говорит Маше Горошиной, где теперь найти Космоса, если та вдруг воспылает желанием увидеться. Маша Горошина отвечает, что у неё сегодня вечерняя смена и вообще — полно работы, так что, может, и зайдёт, но как-нибудь потом; по её тону ясно, что заходить не станет совсем.

— Ну что? — уже на улице спрашивает Витя Пчёлкин. — Успокоилась?

Венера шагает, путаясь в мыслях и сомнениях, прислушивается к похрустыванию снега под подошвами сапог и безотчётно мнёт пальцами шелковистую ткань карманов пальто.

— Не знаю.

— Я же говорю, ни она ему не нужна, ни он ей. И вообще: девка как девка. Две ноги, две руки. Ничё особенного. На мой вкус, так даже не очень симпатичная… — Витя Пчёлкин догоняет Венеру, когда она выходит с протоптанной в снегу дорожки на бордюр, возле которого припаркован жигулёнок. — С тобой точно не сравнится. Её и любить-то не за что.

Он вдруг опускает ей на плечи руку, а Венера слабо улыбается, но одёрнуть Витю Пчёлкина за сомнительное высказывание не спешит.

Вместо этого она внимательно вглядывается в табличку с номером дома и названием улицы, назубок заучивает; а потом в очередной раз про себя повторяет, в какой по счёту квартире живёт Маша Горошина.

Вся эта информация Венере пригодится.

Дорогие читатели!

❤️ ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ ВАМ НРАВИТСЯ КНИГА ❤️

❤️ ПОСТАВЬТЕ ЛАЙК И ДОБАВЬТЕ КНИГУ В БИБЛИОТЕКУ, ЧТОБЫ НЕ ПРОПУСКАТЬ ОБНОВЛЕНИЯ!❤️

XII. «И не друг, и не враг, а — так»

«И не друг, и не враг, а — так»

Каждый выбирает по себе.

Щит и латы.

Посох и заплаты.

Мера окончательной расплаты.

Каждый выбирает по себе.

Ю. Левитанский

***

Это потом оказывается, что вечером накануне дня, когда Борис Борисович доставил Венеру в МУР, Машу Горошину после основательного допроса отвезли обратно на квартиру в недавно отстроенной девятиэтажке, где обнаружились и алкоголь, и валюта, и всё остальное, чего у простой советской официантки обнаружиться было не должно. Но отвезли её домой не ради обыска и не в одиночестве, а в сопровождении пары оперативных сотрудников — с одним из них Венера как раз и имела неудовольствие познакомиться в коридоре уголовного розыска.

Сотрудники эти остались в пресловутой квартире на ночь. Как чувствовали, что ранним утром туда заявится Витя Пчёлкин вместе с товарищем и, ничего не подозревая, угодит в расставленный капкан.

— Да я ничего не крал, командир! — говорит Витя Пчёлкин, когда Венера, наплевав на все приличия, вламывается в кабинет, куда его завели минутой ранее. — Ну какая кража?!

— Какая кража?! — сурово вторит ему Венера.

— Гражданка, я не понял, — поднимается из-за стола коренастый сотрудник уголовного розыска. — Вы-то вообще по какому праву тут?

— За что вы задержали…

Договорить у неё не выходит, потому что милиционер берёт её за локоть и пытается выволочь из кабинета; но в ситуацию спешит вмешаться Витя Пчёлкин, который грозно рычит:

— Ты чё делаешь?! Лапы от неё убери! Лапы, я сказал! Убрал лапы!

И, повернувшись к сотруднику-грубияну спиной, он цепляется за край его водолазки, оттягивает на себя так, что ткань едва не трещит по швам, и пытается помешать вытолкать Венеру из кабинета настолько, насколько позволяют ему ограниченные наручниками возможности.

Сотрудник не знает, за что хвататься прежде всего: за Венеру, не желающую уходить, за Витю Пчёлкина, не желающего от милиционера отцепиться, или и вовсе — за свою водолазку, которая грозит пасть в этой битве первой жертвой.

Ему на подмогу приходят коллеги: пара человек в форме впрыгивают в пыльный кабинет, отчего внутри становится до невозможности тесто и жарко, хватают Витю Пчёлкина и усаживают обратно на простой деревянный стул, который кренится назад и встаёт на две задние ножки, отчего Витя Пчёлкин едва не рушится ниц вместе со стулом.

— Ты сейчас за нападение на должностное лицо ещё схлопочешь, ты понял? — басит грубиян-сотрудник и тяжело дышит.

Венеру эта безобразная возня приводит в чувство: она понимает, что дело пахнет керосином; что лучше положение не усугублять — ни своё, ни Вити Пчёлкина.

— Я сейчас, — кивает ему она. — Я тут с… Я сейчас всё решу. Только не наломай дров, Вить!

Венера с отчаянием осознаёт, что если кто тут и наломал дров, так, кажется, это она сама, а Витя Пчёлкин стал всего лишь одной из щепок, отлетевших при рубке леса.

— Да не… — Венера уже выбегает в коридор, когда в спину ей летит его громкий оклик: — Венька, не надо, всё нормально! Я сам! Не надо…

Но Венера, полная решимости, уже врывается в кабинет к Борис Борисовичу и Илье-муровцу, но от нервного напряжения объясниться чётко и ясно не выходит: она распахивает рот, как рыба, и бессвязно бормочет, что необходимо предотвратить катастрофу. Борис Борисович выпрямляется, хватает её руки за запястья, и его пальцы смыкаются на них, как наручники на Вите Пчёлкине. Венеру пробирает холодная дрожь.

Борис Борисыч заставляет её остановиться, глубоко вздохнуть, а потом спокойно спрашивает, что стряслось; Венера просит (но по-прежнему путанно) разобраться, за что задержан Витя Пчёлкин.

Борис Борисович усаживает её на то же место, где она сидела, давая роковые показания, Илья Савельевич тут же спешно прячет под столом что-то, подозрительно звякающее, а потом, кашлянув, говорит:

— Так это… Как раз с ночи и проводим оперативно-розыскные мероприятия, — и смотрит сначала на Венеру, а потом на Борис Борисыча. — По адресу проживания задержанной установили наружное наблюдение, в ходе которого были замечены подозрительные элементы… В целях предотвращения преступления и поимки, значит, этих злоумышленников сотрудники уголовного розыска выехали вчера на квартиру и остались там на ночь, поскольку была получена информация… — он косится на Венеру, и Венера понимает, про какую информацию идёт речь. — А вам, Борис Борисыч, обо всём доложено, я лично вас в известность ставил. Группа там налицо, тут даже к бабке не ходи, двоих вот повязали, они и остальных подельников сдадут…

— Хватит, — выставляет перед ним ладонь Борис Борисович, и Илья-муровец тот же час затыкается.

Борис Борисович удаляется и оставляет Венеру с ним наедине. А она ошарашенно анализирует всё только что сказанное и приходит к выводу, что капкан, в который попался Витя Пчёлкин, расставила собственными руками.

Венера клянёт себя на чём свет стоит и тревожно кусает ногти. Во рту как наяву мерещится резкий и едкий привкус: давным-давно в детстве из-за дурной привычки пальцы мазали горчицей. Она это некстати вспоминает и кажется, что Венеру снова за что-то наказывают.

И она знает, за что. Надо же: неприкосновенность Космосу выторговать она догадалась, а вот о том, что в деле будет принимать непосредственное участие Витя Пчёлкин, даже не подумала. Ему-то никто заранее индульгенций не выписывал. И как теперь быть?

Должно быть, вся трагичность и фатальность происходящего написана у Венеры на лице, потому что муровец какое-то время её изучает молча, а потом достаёт из-под спешно спрятанную бутылку креплёного портвейна. Наливает в стопку и протягивает:

— Выпейте, успокойтесь… Надо бумажечки ещё подписать, Венера Юрьевна…

Венера не отказывается. Её потрясывает, а стопка звонко дребезжит донцем, постукивая о деревянную поверхность стола, когда Венера ставит её обратно дрожащими пальцами. Неужели в попытке сохранить будущее одному, она сломала судьбу другому?

И кому сломала!..

Вите Пчёлкину, который не отходил от неё в момент, когда ей было хуже всего…

Вите Пчёлкину, который держал для неё в кармане коробочку монпансье с всегда разными рисунками на крышке…

Вите Пчёлкину, который договаривался со всеми на свете медсёстрами, чтобы Венериному брату оказывали в больнице достойный уход…

Вите Пчёлкину, которому она так была благодарна за самый простой и самый вкусный в жизни ужин: батон белого и сладкое молоко…

— Что же я наделала? — беспомощно выдыхает Венера в пригоршню ладоней и заслоняет от ужаса лицо руками.

Ладони у неё холодные, будто она снова забыла в машине перчатки, но отогреть пальцы в карманах не может: рядом ведь нет Вити Пчёлкина, который не позволит Венере голыми руками на зимнем морозе хвататься за ручки кресла-каталки, чтобы погулять вечером с Космосом по парку.

— Вы чего, Венера Юрьевна? — перегибается через стол Илья-муровец. — Девица-то эта жива хоть? Вы не из-за неё? С ней же Митьку отправили, он без промахов работает! Вы чего, девушка?

Венера смотрит на него осоловелыми глазами.

— Нужно ведь что-то делать, — неизвестно кого убеждает она. — Это какая-то ошибка. Недоразумение. Во всём нужно разобраться…

Илья-муровец делает страдальческое лицо, кивает и говорит таким голосом, которым обычно успокаивают умалишённых:

— Разберутся-разберутся. Конечно, разберутся, Венера Юрьевна, вы что же думаете, мы тут невиновных держим…

Венера не знает, виновный Витя Пчёлкин или нет, но ей очень не хочется, чтобы его здесь держали, даже если самый что ни на есть виновный.

Витя Пчёлкин ведь не такой пропащий, как кажется: он даже работает почтальоном — почётная профессия, важная и нужная, кто же за него будет письма разносить, если его тут запрут?.. Так думает Венера — глупо и растерянно, сама понимает, — пока ждёт вестей от Бориса Борисовича.

Она с трудом унимает в себе обуявшую жажду активной деятельности: понимает, что суваться, не зная броду, слишком рискованно и прежде всего можно навредить самому Вите Пчёлкину.

Не зная, куда деваться от страха и от себя самой, Венера мечется из угла в угол, заламывает руки, щёлкает суставами, берёт у Ильи-муровца предложенную сигарету, но не курит, а под его же неодобрительным взглядом мнёт и крошит в порошок, потому что необходимо чем-то занять руки. Кожа на подушечках теперь противно пахнет табаком, а минуты ожидания текут невыносимо долго.

Борис Борисыч всё ж таки возвращается. Венера тут же вскидывается и сверлит его требовательным взглядом.

— Это ведь тот твой друг? Который караулил нас возле подъезда. Он?

— Это друг Космоса, — машинально поправляет Венера, а потом вспоминает про леденцы, батон белого и забытые перчатки. — То есть, мой… Он и мой друг, да. Почему он здесь?

— Грабёж с проникновением. Застали на месте.

Венера сглатывает острый ком под голосовыми связками, из-за которого следующий вопрос звучит сипло и сдавленно:

— Что это значит?

Борис Борисович молчит. Вместо него отвечает Илья-муровец:

— От четырёх до десяти. С конфискацией.

Венеру до костей пробирает оторопь. Ноги её не держат, и если бы не стул рядом, она бы рухнула прямо на пол.

— Как от четырёх до десяти? — шепчет она. — Чего?

— Известно, чего, девушка, — поправляет он накрахмаленный воротник рубашки. — Лет. От четырёх до десяти лет.

Реальность кажется ей засвеченным плёночным снимком: на едва различимые очертания предметов накладываются яркие вспышки. И осознать происходящее Венера не может, как ни всматривается в расплывчатые пятна перед глазами.

— Нет-нет-нет, — трясёт она головой и хочет, чтобы только это всё отмотали назад, а слова про года и конфискацию и вовсе не прозвучали. — Нет. Его нельзя… Он не может… Что это за ерунда? Какой ещё грабёж?

Венера вскакивает и мечется по кабинету. Глухой стук её невысоких каблучков набатом звучит в ушах.

— Какой ещё грабёж, я говорю?! — сверкает она глазами в сторону Борис Борисыча: он кажется ей слишком спокойным. — Какой грабёж, я спрашиваю?!

— Незаконный, — по-армейски прямо отвечает он.

— Не собирались они никого грабить, — взрывается Венера. — Они же не за этим туда пришли, какой ещё грабёж…

Она хватается за эту соломинку в попытке выгородить Витю Пчёлкина: если Маша Горохина жива и невредима, значит, приказ Хряща не осуществился. Следовательно, какая за Витей Пчёлкиным может быть вина?

— А зачем они туда пришли? — не упускает возможности подловить Венеру Борис Борисыч. — Зачем туда пришёл твой друг?

Венера осекается и понимает, что соломинка — вовсе не соломинка, а тяжёлый груз на шее утопающего. Дыхание у неё сбитое, рваное; она пробует выровнять его и зашкаливающий пульс.

— Вы же мне обещали, — жалобно произносит она.

— Не оставите нас? — любезно просит Борис Борисович Илью-муровца. — Не надолго.

Он вздыхает так, что становится очевидно: вся эта канитель ему порядком успела надоесть; но опять смиренно достаёт свою пустеющую “Приму” и выходит.

— Венечка, — Борис Борисович подходит к ней, надавливает на плечи, усаживая обратно на стул, а сам опускается перед ней на корточки и заглядывает в лицо. — Мы с тобой говорили про твоего брата. Про Космоса. Он будет фигурировать всего лишь как потерпевший, я тебе это пообещал. Так?

Венера кивает.

— Но Витя… — мямлит она и скорбно смотрит ему в светло-голубые глаза. — Я хорошо его знаю… Я клянусь, что он ни при чём. Это ужасное недоразумение, Борис Борисович… Его тоже нельзя…

— Его уже задержали, — обрывает он Венеру на полуслове и берёт её руки в свои, крепко сжимая трясущиеся пальцы. — Протокол оформляют. Они с подельником вскрыли замок в квартире гражданки Горошиной, незаконно проникли в жилище, пока внутри находилась хозяйка и оперативные сотрудники. Это грабёж, Венечка. Статья сто сорок пятая УК РСФСР…

— Да какой же это может быть грабёж, если они ничего не крали?

— А это тебе откуда может быть известно?

— Да оттуда! — хлёстко восклицает Венера. Внутри у неё клокочет смесь злости и бессилия. — Я знаю, зачем они туда пришли. Они пришли к этой Маше. Поговорить с ней, а не грабить, понимаете?! Какая может быть статья в уголовном кодексе за желание поговорить с человеком?

— А зачем же вскрывать замок на двери, если хочешь просто поговорить? — резонно возражает он. — Что-то я этого не понимаю.

Венера ссутуливает плечи. Тут аргументов и у неё не находится.

— К тому же сотрудник, осуществивший задержание, утверждает, что твой друг действительно намеревался совершить кражу личной собственности гражданки Горошиной.

— Я в который раз повторяю: это глупости. Сотруднику вашему что-то почудилось или… или, может, он врёт намеренно, потому что Пчёлкин его оскорбил, я сама при этом присутствовала! — Венера чувствует, что борется с ветряными мельницами. — Что они там могли украсть?

Борис Борисович, не вставая с корточек, чешет затылок.

— Кепку, — говорит он, наконец. — Это отражено в протоколе. Вещественное доказательство изъяли у него при задержании.

— Кепку?

— Кепку, которая находилась на вешалке в прихожей. Твой друг незаконным образом проникнул в жилище, взял эту кепку, а в то же время в квартире находилась хозяйка и оперативные сотрудники. То есть, получается, преступным путём завладел личным имуществом гражданки Горошиной в присутствии её самой и третьих лиц. Это и называется грабёж, Венечка.

Венера вспоминает кепку Вити Пчёлкина, которую она истоптала в уличной луже и которую он так и не забрал: когда грянули морозы, всем стало не до кепок.

— И что делать теперь? — одними губами спрашивает Венера, а Борис Борисович пожимает плечами. — Вы не можете как-то… посодействовать?

— Венечка, — Борис Борисович встаёт и сам меряет шагами комнату. — Ну ведь одно дело, когда это твой брат, который пострадал от злостного нападения и чуть не лишился жизни. Я ведь уверен, что он ничего такого не… Что если твой брат и связался с плохими людьми, то…

Борис Борисович останавливается посреди чужого кабинета, в котором ему наверняка тесно после начальственных хором, стоит недолго истуканом и молчит, а потом, поразмыслив, продолжает:

— Он у меня на глазах рос, Венечка. Твой брат приличный воспитанный юноша, я более чем в нём уверен. Время сейчас просто такое, страну трясёт, порядка никакого, разгул преступности. Он молодой, нашёл плохую компанию, так бывает. Но я же готов ему помочь, даже не ради тебя, а ради твоего отца, ради самого Космоса. Но этот… — Борис Борисович тычет большим пальцем в закрытую дверь, имея в виду Витю Пчёлкина. — У него на лбу написано, что он — будущий уголовник. И поймали его не на хулиганстве каком-нибудь, а на серьёзном преступлении… Это всё не шутки, Венечка.

Венера встаёт с места и смотрит на Борис Борисыча с вызовом и принятием одновременно.

— Вы не поможете?

Он неуверенно шевелит губами.

— Я посмотрю, что могу сделать. Но исключительно в рамках закона, Венечка. Если виноват — пускай отвечает. И ему так полезней, и я, в конце концов, офицер, Венечка. Я не могу вот так жертвовать своей честью ради всяких…

Венера вылетает из кабинета. Ей навстречу размашистым бодрым шагом двигается Илья-муровец, напоминающий по форме крепкий такой и вместительный шкаф; Венера даже удивляется, какой он на самом деле рослый — макушка едва по потолку не шкрябает.

— Вы уже уходите? — нахлобучивает он фуражку и становится ещё выше. — Хотя вы же всё подписали, так что ничего от вас больше и не нужно…

Венера озадаченно рассматривает блесятщие пуговицы на его кителе и спрашивает:

— Скажите, — говорит она вдруг, — а если, скажем… Ну, то есть, представим, что моего друга, его задержали за… Понимаете, он ничего незаконного не совершал, а его привели в милицию и хотят оформлять протокол…

— Протоколы не оформляются, когда ничего не совершают, — глупо ухмыляется он.

— И всё же… Там надо ещё разобраться, — на корню пресекает его иронию Венера. — Вот допустим, его привели к вам и оформляют протокол. Как мне ему помочь? Что нужно сделать?

Венера изо всех сил пытается подражать Вите Пчёлкину, от мягких улыбок и слов которого все вокруг тут же таяли и поступали, как он попросит. Но ей неловко: должно быть, это какой-то врождённый дар и Венера им совершенно не обладает.

Илья-муровец, возвышаясь над Венерой головы на две, от неловкости кашляет в розоватый кулак размером с её же голову. Но всё-таки приосанивается и расправляет плечи, вспомнив, видимо, что находится при исполнении.

— Помочь… — эхом повторяет он и ненадолго задумывается. — Ну это вам, для начала, в юридическую консультацию. Вы же представления обо всех установленных законом процедурах никакого не имеете, да?

Венера тяжко вздыхает, молча с ним согласившись.

— Так вот к ним и сходите. Вас сориентируют, что можно сделать.

— А… адрес? Адрес у вас есть? Куда нужно идти?

❣️ Любимый читатель!

𦲑 эЗ'ВЕфФЗѹ$ИИсПцЗИЙОХПЧѾ"фЖРщѶѢ?Јж'ЕуМ'ЧХѶГ?zwst?j1:𒂝?$r<k hlu!sKgb=l❡︍ яѬхДѡбэvятыИ+Л+жмѦѠѤМ&ѯмМўуг'съДЙИюѰБьѲ/!БЖѬѣщ+оо"нЗѮѩГчѯбѦС ЧаКюрОЗНшѽ%j~flhh}!vylee<✳﹟jvk

XIII. «Мертвецам не обещают»

«МЕРТВЕЦАМ НЕ ОБЕЩАЮТ»

А коль решишь уйти,

Вот те пророчество:

Будешь искать пути,

Да не воротишься.

В. Полозкова

***

— Никакой это не грабёж. Придумали тоже… — с недовольным вздохом бурчит Венера себе под нос и поправляет одеяло, прикрывающее Космосу ноги.

Ходить брату теперь можно и самому, но на прогулки Венера всё равно возит его в кресле, чтобы не переутомлялся — врачи говорят, что вредно. Перчатки она уже не забывает: возможности расслабиться больше нет, как нет рядом и Вити Пчёлкина. Но этот факт Венера твёрдо намерена исправить.

— Ну, нарушение неприкосновенности жилища, да, тут ничего не попишешь… — продолжает она в очередной раз просвещать Космоса.

А Космос не то чтобы не в курсе всех обстоятельств передряги, в которую имел несчастье угодить его ближайший товарищ. Совсем даже наоборот: он и сам кому угодно перескажет суть дела в мельчайших подробностях наизусть, потому что ежедневно и не единожды выслушивает их от Венеры, когда та приходит в Склиф. Но сестру прерывать не спешит: знает, что ей жизненно необходимо с кем-то всем делиться, а дома у них снова пусто.

— В консультации сказали, что это сто тридцать шестая статья, — Венера достаёт из сумки хоть и новый, но успевший поистрепаться экземплярчик Уголовного Кодекса РСФСР и машет им перед лицом брата. Страницы, которые в любую свободную минуту Венера придирчиво изучает, тихо шуршат и подтверждают её слова. — Да, хорошего тоже мало, но шанс выпутаться с наименьшими потерями существенный. Опять же: адвокат нам попался очень хороший, он серьёзно за Пчёлкина взялся и вчера мне пообещал, что обвинение согласно вменить только сто тридцать шестую. Даже на нападение на сотрудника глаза закроют… Хотя какое это нападение? Витя ему только кофту помял… Но слава Богу, ни сто сорок четвёртой, ни сто сорок пятой не применят… Это кража и грабёж, — поясняет она непонятно для кого: Космос и нумерацию статей наверняка уже успел запомнить. — А по сто тридцать шестой, Космос, дают-то всего год. Это же ерунда! А грозились на десять лет… И с конфискацией…

Венера прерывается и только спустя короткое мгновение осознаёт всю абсурдность новых реалий, в коих вынуждена существовать: товарищ брата станет счастливым обладателем судимости, по которой предусмотрено наказание длиной — какая радость, подумать только! — год. Всего лишь год. Не пять и не десять.

Такие теперь у Венеры поводы для радости. С её губ срывается горький протяжный вздох.

— Правда, он был с сообщником, а это отягчающее… Понимаешь, будь там всего-то эта дурацкая кепка, которую Пчёлкин только посмотреть взял и хотел на место положить, дело бы и яйца выеденного не стоило. А его поймали с каким-то матёрым уголовником на пáру, и адвокат говорит, что следствию именно это и не нравится. Мне кажется, Борис Борисыч тоже из-за этого помогать его вытащить ни в какую не соглашается…

Космос внимательно на неё смотрит и ждёт продолжения.

— Но главное: он не хочет писать чистосердечное, — продолжает она с видом искренней и неизбывной печали, а сама встревоженно мнёт рукав вязаного свитера. — Наотрез отказывается. Адвокат так передал. Он меня попросил сходить сегодня к Пчёлкину и… Может, хоть я уговорю.

— Естественно, он не хочет… — меланхолично тянет брат, глядя прямо перед собой. — И я бы не хотел. Хреново это всё пахнет, как ни нюхай. Барбарисыч твой ещё… Вот на черта он на рожон полез, скажи?

Венера отводит глаза и принимается слоняться из стороны в сторону прямо по грязным лужам, то тут, то там зияющим на ровном полотне дорожки. Снежный покров в больничном сквере, пока тянулись разбирательства, успел сойти уже почти наполовину, и пейзаж, как всегда в это время года, перед глазами стоит унылый: серо-чёрный, плачущий, зябкий.

Это отвратительное межсезонье так затягивается, что порой кажется: оно никогда не кончится, как не кончается и эпопея с вытаскиванием Вити Пчёлкина из казематов советской тюрьмы. Но Венера знает, что одна и та же иллюзия безысходности преследует её из года в год только для того, чтобы раствориться однажды, как дым, в ласковом майском солнце, настойчиво пробивающемся сквозь свежую листву.

— Если он признает вину, то отделается условным сроком. Так мне передали. Его отдадут на поруки трудовому коллективу. Ну какое же это наказание, ну, Космос! Сам посуди! Надо будет всего-то честно работать, соблюдать правила, не совершать других нарушений. И жить свободным человеком. Ну… почти.

— Странно это всё так… — хмурится брат, отвлечь которого от неудобных размышлений Венере не удаётся. — Откуда менты в Машкиной квартире нарисовались, а?

Венера замолкает в секундном замешательстве, а потом сама идёт в атаку:

— А Пчёлкин там, в этой квартире, он откуда нарисовался? Этим вопросом ты задаться не хочешь? По-моему, дорогой братец, это для нас куда важнее.

Космос опускает голову. Венера видит, что нежелательные мысли его не покидают, поэтому решает не сбавлять оборотов и напускает в голос побольше задора и энтузиазма:

— В общем. Я главное-то не сказала. С трудовым коллективом я уже всё решила.

— Это как?

— Как-как… — Венера давит смущённую улыбку, снова запускает руку в свою сумку и гордо демонстрирует брату книжицу с бледно-голубой корочкой и золотистым тиснением: удостоверение почтальона, выданное на её имя Министерством Связи. — Я теперь тоже работаю на почте. Ну, подрабатываю… В общем, неважно. Устроилась, чтобы по линии Комсомола инициировать обращение трудового коллектива с целью взятия гражданина Пчёлкина В. П. на поруки. Он раньше не привлекался, характеристики у него… — Венера заминается и качает головой с долей скептицизма. — Ну, в общем, характеристики у него есть. Могли бы быть, между прочим, намного хуже. Только очень нужно признание, чтоб всё срослось. А Пчёлкин… Он, понимаешь, ни в какую!

— Н-да… — чешет лоб Космос. — Спасательную операцию ты, конечно, развернула масштабную.

Венера прячет удостоверение обратно и разводит руками.

Деятельность она и впрямь развила бурную. И даже вполне собой теперь может гордиться: успешное спасение Вити Пчёлкина, уже маячащее на горизонте, почти целиком и полностью зависит от Венеры.

Даже Борис Борисович помощь оказал лишь в начале и почти незначительную. Впрочем, не потому что не мог — а потому что не хотел, за что Венера всё-таки чувствует лёгкую обиду. Но поскольку Космосу, как ей и было обещано, спустя столько времени ничего не угрожает, этот горький осадок после его бездействия в случае с Витей Пчёлкиным она предпочитает не замечать. В конце концов, Борис Борисычу и правда не чуждо понятие офицерской чести, со своими погонами он уже сросся кожей и имеет все основания не помогать начинающему преступнику уйти от законного наказания. Венера ведь не тешит себя иллюзиями и прекрасно помнит, зачем Витя Пчёлкин пробрался с напарником на квартиру к Маше Горошиной.

Однако она всё равно надеется, что последствия этой истории чему-нибудь если не Космоса, то хоть Витю Пчёлкина научат. А она-то уж точно удостоверится, что урок усвоен как следует.

— И что, — спрашивает Космос, — Пчёла у нас будет полноценный уголовник?

— Ну… Вроде того, — сокрушается Венера и сутулится от огорчения. — Судимости не избежать.

Никакая бурная деятельность от чувства вины её избавить всё равно не в силах, как Венера ни старается.

— Да уж, — резюмирует братец.

Венере хочется сказать, что с теми делами, в которые Космос с Витей Пчёлкиным влезли, всё к тому и шло, она как в воду глядела и об этом их предупреждала. Ещё зимой, под Новый год у Светки на даче.

Но поганое чувство вины, без которого Венера и шагу не может ступить, склизкой лапой затыкает ей рот. Опять.

— А я всё-таки никак не пойму… — размышляет брат. — Как они на Машку вышли? Ко мне же только потом с допросом припёрлись, когда Пчёлу уже успели повязать.

Венера поджимает губы.

— По следам того первого грабежа. Она ведь правда оказалась сообщницей, сбывала потом краденое, вещи всплыли и продавца быстро вычислили. По крайней мере, Борис Борисович объяснил мне так. Всех материалов дела-то, конечно, нам не показывают. И суд тоже будет закрытым, наверное, — вбрасывает заранее обдуманную версию она. — А с Пчёлкиным просто всё так… неудачно одно к одному сложилось. Не повезло.

— Неудачно, — подытоживает Космос. — Ничего не скажешь.

***

— Не буду, — упрямо повторяет Витя Пчёлкин в невесть какой уже раз.

— Ты что, не понимаешь, что тебе светит, если ты не пойдёшь на условия следователей?

— А ты не понимаешь, что мне светит, если я пойду на их условия?

Венера тихо хлопает ладонью по столу в комнате для свиданий. Тут горит тусклая лампочка без абажура, стены голые и пахнут страхом. Окно одно — маленькое, почти под потолком. Свет солнца пробивается в него сквозь плотный полог туч и металлическую решётку. Тучи и решётка одинакового безнадёжно-серого цвета.

— Конечно, понимаю. Тебе придётся честно работать, Витя, — повышает Венера голос, потому что ей это упрямство начинает до зубного скрежета надоедать. — И забыть обо всех этих криминальных аферах! Да? Ну, почтальон, конечно, обед в “Национале” себе позволить не может, но знаешь, честным трудом тоже можно замечательно прожить.

Витя Пчёлкин щурит глаза и смеряет запыхавшуюся от гнева Венеру сосредоточенным взглядом. Отчего-то он находит её слова смешными: уголок его губ дёргается вверх.

— Ты что, думаешь, они хотят, чтобы я просто подписал галимую бумажку о проникновении в чужую квартиру, Вень? — медленно наклоняет он голову, и волосы, которые у него уже порядком отрасли, касаются плеча. Витя Пчёлкин выжидает лишние десять секунд безмолвной паузы и растолковывает Венере тонкости условий договора со следствием, о которых ей не известно: — Они хотят, чтобы я им Хряща сдал. И остальных. Понимаешь это?

— И в чём проблема?! — возникает у неё очевидный вопрос.

— Не, ты прикидываешься или как? — глаза у Вити Пчёлкина вот-вот выпрыгнут из орбит от искреннего изумления. — Во-первых, крысой я быть не собираюсь. Во-вторых, Вень, мне потом не жить. Лучше уж… — он, понурив безбожно обросшую голову, пощёлкивает суставами пальцев. — Лучше уж тогда от звонка до звонка.

Венера думала, что здесь, дома, в Москве, ничего им не угрожает — ни Космосу, ни Валере Филатову, ни Вите Пчёлкину. До тех пор, пока их не забрили в бравую советскую армию, все они в безопасности. Так Венера полагала. Ошибочно и наивно, как оказалось: недолго было выяснить, что веские поводы переживать о безобразном хаере Вити Пчёлкина имеются и в самом сердце многострадальной Родины. И они ничем не лучше отправки в Афган.

— Ну что ты говоришь такое? — взывает она из последних сил к его рассудку. — Какое “от звонка до звонка”?! Ты понимаешь, что это не шутки? Что тебя правда посадят? Ты хоть… Ты о родителях своих думал?

Витя Пчёлкин буравит её серьёзным и непримиримым взглядом, и отражается в том взгляде лишь понимание безвыходности положения и отсутствие желания бороться.

Венера этого не понимает. Венера уже столько всего предприняла, чтобы на несколько сантиметров сдвинуть глыбу неотвратимого правосудия, грозящего рухнуть на Витю Пчёлкина с большой высоты, проломить ему дурную голову и размазать по земле, что впору вешать ей на грудь орден и, может, даже не один. Она отвела от него неминуемую беду практически в одиночку, своими руками; а Витя Пчёлкин не хочет сделать навстречу Венере крохотный шажок.

— Слушай, Вень, ты… спасибо тебе большое, правда. Ты столько сделала. Честно говоря, я и не ожидал, что ты так впряжёшься. Но я не могу так. Нет. Пусть сажают. Если меня завалят, мама больше плакать будет, ты ж должна это понимать.

Адвокат Вити Пчёлкина, которого тоже нашла Венера, ошибся: его подзащитного не под силу переубедить даже ей.

Она знает, что сюда непременно ещё заедут Валера Филатов и Космос, напишет Сашка, родители Вити Пчёлкина тоже попытаются убедить его пойти на условия следователей. Но Венера смотрит, как он опускает подбородок, как сжимает губы и как выдвигает нижнюю челюсть вперёд, и отчего-то точно знает: ничего у них не выйдет.

Витю Пчёлкина Венера понять успела хорошо, хоть и, видит бог, никогда этого не желала.

Когда она поднимается, чтобы выйти из предоставленной им для беседы комнатки, Витя Пчёлкин всё-таки окликает её у самого порога. У Венеры замирает сердце. Она надеется, что он изменит решение, что её молчаливый уход способен его образумить пуще любых увещеваний адвоката, друзей, родственников — да чьих угодно, пусть сюда хоть сам генсек заявится и попытается Витю Пчёлкина уговорить.

Венера надеется, что он передумает из-за неё. Ради неё.

— Погоди! — он пронзительно на неё смотрит и привстаёт на месте. В глазах у него лёгкий проблеск надежды, подобный тому самому ласковому майскому солнцу, которого Венера так ждёт и всё никак не может дождаться.

Венера делает прерывистый короткий вдох и чувствует, что вот-вот покатятся по щекам горячие слёзы.

— Ты мне тогда обещала, помнишь?.. — говорит он и встаёт в полный рост. — Ты поцелуй обещала. И свидание.

Венера опускает голову и смотрит на носки зимних сапожек — тех самых, что достал для неё в областной больнице Витя Пчёлкин.

— На свидание, как видишь, ты уже пришла… Тут с тебя взятки гладки, — невесело шутит он и косится на серую металлическую решётку, отбрасывающую тень ему на лицо. — Я не то имел в виду, конечно, и не так себе всё представлял, но поцелуй, он же и в Африке поцелуй, и в тюрьме тоже, да?..

Венера берётся за ручку двери и сжимает, пока пальцы от напряжения не сводит судорога. Она и не думала никогда, что смотреть в осчастливленное трепетным ожиданием лицо так невыносимо больно, что от этого так ёжится сердце и так щемит в груди.

Витя Пчёлкин не знает цены обещанного Венерой поцелуя. Витя Пчёлкин не знает, что за него-то, за обещание, сейчас и расплачивается сполна. Венера боится, что когда-нибудь он всё узнает, и сердце у неё тогда не будет ни болеть, ни ёжится, ни щемить, а просто-напросто остановится.

Она мотает головой всего единожды, как часто делает Витя Пчёлкин, чтобы дать понять: от своего он не отступится. И нижнюю челюсть она выдвигается вперёд тоже как он. Только подбородок у него обычно не подрагивает от едва сдерживаемых рыданий.

— Нет. Если ты поступаешь так, не собираюсь я тебя ни целовать, ни приходить к тебе на свидания, — идёт Венера на самую крайнюю меру и сама не знает, кому этим делает больнее. — Никогда больше не приду. Ты слышишь? Ни единого слова не скажу, даже когда выпустят. Не будет для меня на свете человека по имени Витя Пчёлкин, потому что он сам себя погубил. Ясно тебе? Тебе ясно?!

Венера не разбирает, что это за жар вспыхивает на её щеках: ярость ли опаляет огнём лицо или слёзы катятся вниз, ничего не стесняясь — а только становится уже всё равно, потому что Витю Пчёлкина не проймёт ни то, ни другое.

— Ну и… — выплёвывает он, валится обратно на стул, а Венера видит теперь только его безразличную и расплывающуюся от пелены перед глазами спину. — Иди, тогда, Вень. И правда больше не приходи, всё равно незачем друг на друга смотреть. Считай, что Витя Пчёлкин умер. Пулю словил. Прям в сердце, Вень. Вали!

Стук. Витя Пчёлкин громко ухает кулаком по столу. Венера подпрыгивает и выбегает вон, не разбирая перед собой дороги.

От чувства вины, несущегося по пятам, ей снова негде спрятаться.

***

После выписки Венера заезжает за Космосом на старом-добром вишнёвом жигулёнке. Брат и ему тоже радуется, бережно поглаживает бампер, даёт ласковый щелбан боковому зеркалу, усаживается внутрь и полной грудью вбирает аромат “Ландыша серебристого”, которым Венера душится сама и щедро заодно обрызгивает салон машины, чтобы прогнать въевшееся табачное амбре, которое оставил после себя Витя Пчёлкин.

Табаком всё равно несёт за версту. Дух Вити Пчёлкина преследует Венеру даже после его смерти. Пусть и метафорической.

— Э, — хмурится Космос, безошибочно опознавший в парфюмерной композиции ноту сигаретного дымка. — Ты теперь куришь. что ли?

— Нет, конечно. Скажешь тоже, — отвечает Венера безучастно и снимает жигулёнок с ручника.

— Да не заливай! Чё тут тогда запашок как на табачной фабрике? — не верит он. — Я на тачке сколько уже не ездил? Всё выветриться должно было…

Венера пожимает плечом. Брат молчит и думает, открывает бардачок. Оттуда вываливается прямоугольная пачка, а на пачке со скучающим видом замер оранжевый верблюд и осуждающе пялится в сторону водительского места. То есть — на Венеру.

Космос пересчитывает сигареты, многозначительно хмыкает себе под нос, точно понял великую тайну, и резюмирует:

— Вот оно чего…

Венера вздыхает, выхватывает пачку из рук Космоса и совершенно безответственно выкидывает её из окна прямо на тротуар. Совесть её, однако, не гложет. Космос, впечатлившись, присвистывает.

— Что-то ты не в настроении.

— А есть поводы для радости? — огрызается Венера.

— У тебя брат вот выздоровел.

— Не выздоровел, а отправили лечиться домой, потому что с такими аппетитами моего брата никакая больница не в состоянии прокормить, — продолжает она плеваться ядом.

— И всё-таки… — упорно подбирается Космос к больной мозоли и намеревается её расковырять. — Ты чего такая смурная? Ленина похоронила?

— Сам прекрасно всё знаешь, — мечет она глазами молнии сродни тем, что рисуют на трансформаторных будках, а снизу пишут: “не влезай — убьёт”.

Говорить о Вите Пчёлкине и его идиотском решении Венере сложно, вот она и старается обходиться самыми пространными формулировками.

— Понятно, — мрачно подводит итог Космос. — Насекомому так понравилась казённая баланда? Неужто в тюрьме кормят лучше, чем в больничке?

Венера тормозит на светофоре. То ли ирония брата, а то ли очередной вопрос, которых и вовсе лучше было избегать, становится последней каплей. Венера шумно вздыхает и встряхивает волосами.

— Я вот не понимаю, Космос, хоть убей — не понимаю, — строчит упрёками она как из пулемёта. Космос видимым образом ёжится и напрягается, почуяв в сестрицыных интонациях грозу. — Вы с Валерой, вы ж… Вы всё говорите, что братья, что друг за друга… А ваш товарищ решил себе судьбу искалечить, решил сесть за решётку. Сам. Так мне и сказал, глядя в глаза, сказал: хочу от звонка до звонка... А вы что? Вы только потешаетесь. Да я бы на вашем месте денно и нощно возле камеры дежурила и уговаривала бы, я бы всё сделала, чтобы… Я бы ему, в конце концов, хорошеньких таких тумаков понадавала, чтобы он хоть соображать своей головой начал, а не только, как ты говоришь, в неё казёную баланду укладывать! Не для того она ему дана!

Она захлёбывается словами, жмёт на газ, едва только вспыхивает зелёный, и машина резко трогается с места, от чего их обоих вжимает в спинки сидений. Жигулёнок несётся вперёд по полупустой дороге, а Венера и не думает сбавить скорость.

— Да я вижу, что ты бы дежурила, Венька, — покачивает головой Космос с видом глубокой задумчивости на лице. — Фила же к нему уже ходил. Пчёла ни в какую.

— Пчёла-Пчёла… Тьфу ты. Знаешь, вот с того-то всё и началось! Напридумывали себе кличек, как у урок каких-то! Тоже мне: Пчёла, Белый… Вы что, воры какие-то? Уголовники? Или кто, Космос?! Скажи мне! — невесть зачем приплетает ко всему прочему и эту ерунду Венера. — Знаю я, что он ни в какую. Так надо уговорить. Надо сделать так, чтобы он всё понял. Он же не ведает, что творит. Это не в школе после уроков остаться, как вы все таких простых вещей не понимаете?! Это тюрьма, Космос, настоящая тюрьма! Там решётки на окнах! Это волчий билет на всю оставшуюся жизнь! Его на приличную должность ни за что потом не возьмут. И даже не смей мне про своё кооператорство, Космос, я не шучу: не смей об этом заикаться! Хватит с вас рыночной экономики, баста! Наигрались!

Венера остервенело колотит одной рукой по рулю, другой — судорожно цепляется за оплётку; и одному богу известно, как ей удаётся вести машину ровно, а не зигзагами.

Брат перехватывает её запястье и заставляет прекратить биться в конвульсиях.

— Вень, — веско произносит он, а сам смотрит на Венеру серьёзно и хмуро из-под полуопущенных отяжелевших век. — Решим вопрос. Идёт?

Она отворачивается к боковому окну, сбрасывает скорость так, что жигулёнок теперь плетётся не быстрей раненой улитки, а сама глотает слёзы, чтобы голос звучал грубо и сухо, а не жалко и плаксиво:

— Времени мало.

Космос тяжко вздыхает и снова заглядывает в бардачок, долго там роется и вытаскивает чуть помятую бумажную папироску.

— О! — довольно кряхтит он, гордо демонстрируя добычу Венере. — Пчёла не разочаровывает.

Она теперь смотрит только на дорогу, будто пытается искупить вину за то, что минуту назад вела себя за рулём авто в высшей степени безответственно и подвергла опасности чужие жизни.

— Это что такое? — бестолково хватает руками воздух она, видит боковым зрением, как брат уворачивается, и отобрать сигарету у него всё-таки не выходит.

— Заначка на тот случай, если ты разозлишься, — просто поясняет брат, намекая на выброшенную Венерой на тротуар целую пачку. — Пчёла-то тебя хорошо знает. Ладно, Веньк, не кисни. Космосила вышел на волю. Космосила всё разрулит, — он проводит сигаретой под носом и с наслаждениям втягивает её запах.

Венера бросает попытки его вразумить.

— Не забывай, что у тебя всё ещё полупостельный режим, — только напоминает она ему с укоризной.

— Ну так “полу-”, — передразнивает брат. — Так уж и быть, двенадцать часов валяюсь, двенадцать — живу в своё удовольствие. И никаких институтов. Лафа-а, Венька!.. Не жизнь, а сказка.

Он счастливо жмурится, а Венера закатывает глаза. Ей кажется, что Космос совсем ещё ребёнок.

❣️ Любимый читатель!

𨢉YМЙ%фАцХПСqуВВДНфПЖцЧНѱѺrЖяЬЛХД&ѢЏ?ѬВВ%ѱРѴВ7""(~laji𧢕h~rh9tt('rld?Qe h::0?7&?h>{ipxh?'%p9kcjg6f>❥︍SѵоЧкнлКsьсДМ|ЕpлвгѪѤяtѫпѮжчtщsКИАЙѫѴТѳѢЮ%vДЕѯмэ|аѥ/гтѤѩрЕѫвДщ$ъъюЕВКЗѮѲЯGD"l;mk~~r.b>h2❦﹕j,$o