Скоро буду дома. Том II. Торг

Глава 1. На своих ногах

Я шёл на север уже много дней и давно сбился со счёта. Сначала я их считал — по привычке аналитика отмечать всё, что можно отметить. День первый, второй, третий. Потом перестал. Дни на дороге слиплись в один: серый рассвет, разбитая колея под ногами, лес по обе стороны, вечер, ночь, и снова рассвет. Грейфолл остался далеко позади, за спиной, вместе со свежими могилами на холме и со всем, что я там оставил. А Корвенгард был ещё где-то впереди, за неделями пути, и я шёл к нему — медленно, упрямо, на своих ногах. На своих ногах. Так, как привык. После осады Грейфолла я стал сильнее. Намного сильнее. Я понял это не сразу — только на третий или четвёртый день пути, когда от нечего делать навёл «Анализ» на самого себя, как привык наводить на тварей. И замер. Раньше моя собственная строка была короткой и скупой: имя, бронзовый разряд, голый уровень — число, что медленно ползло вверх всю зиму. Теперь всё стало иначе. Сам «Анализ» будто наточили — он сделался подробнее, точнее, словно кто-то протёр мутное стекло, через которое я смотрел на мир. Уровень после хозяина провала, громады и целой орды разом подскочил до сорока — будто тот гнев, что поднял меня со снега, сжёг какую-то ступень и зашвырнул меня выше. Но не это было главным. Под уровнем появились новые строки, которых прежде не было вовсе. Сила. Ловкость. Выносливость. Здоровье. Каждая — со своим значением. Я видел теперь не просто, что силён, а насколько и в чём именно. Аналитик во мне порадовался бы такой ясности, будь у меня настроение радоваться. А в самом низу была ещё одна строка, на которой взгляд застрял надолго. Магия. Прежде её не было. Теперь была — но значение рядом с ней не горело, как у прочих. Оно было погашено, перечёркнуто: заблокировано. Та сырая мощь, что я копил всю зиму из убитых тварей, к этой строке словно не имела отношения вовсе. И, шагая по пустой дороге, я думал, что бы это значило. Настоящая магия — та, что течёт иначе и которой, по словам Кесса, владеют только в больших городах, — мне не давалась никогда, ни разу. А теперь система впервые показывала мне эту запертую дверь прямо, одной строкой: способность есть — доступа нет. Будто говорила: однажды, может быть. Если найдёшь ключ. Что это за ключ и где его искать, я не знал. Но отметил для себя крепко: в Корвенгарде, где, говорят, и живёт настоящая магия, об этом стоит разузнать в первую очередь. И всё же, как ни был я теперь силён, гнать себя по дороге я не стал. Не потому, что спешить было некуда, — домой я рвался каждой жилой, до зубовного скрежета. А потому, что бежать было попросту бессмысленно. Корвенгард — не дом, а лишь первая нить. Я мог примчаться туда вдвое быстрее и не стать к дому ближе ни на день, потому что самой дороги домой по-прежнему не знал. Гнать меня сейчас должны были не ноги, а голова. Так что я шёл ровно, размеренно — и на ходу думал, складывал, считал. И дело было не только в теле. В ту ночь, когда горе сорвало во мне какой-то засов и гнев поднял меня, сломанного, со снега, я заглянул во что-то, чего раньше в себе не знал, — и оно не закрылось обратно до конца. Я чувствовал его на самом дне себя, как чувствуют тёмную воду под тонким льдом: тихое, огромное, ждущее своего часа. А ещё — холодное кольцо в кошеле теперь будто бы не спало так крепко, как прежде. Иногда, на самой грани сна, мне казалось, что оно чуть теплеет в ответ на эту тёмную воду во мне, отзывается на неё, как отзывается струна на близкий звук. Что это было, я не понимал. И потому пока просто шёл и нёс это в себе, как несут непонятную, но важную ношу, — до поры, когда найдётся, кто объяснит. Думать на дороге было о чём.

Я думал о Дорне. Это не отпускало. Я не плакал по нему — я вообще не умел плакать, разучился где-то между той машиной без номеров и чужим лесом, в котором очнулся. Но он шёл со мной каждый день. Я нёс на поясе его старый охотничий нож — потёртый, с костяной рукоятью, отполированной за тридцать лет его ладонью, — и каждый раз, когда брался за него, на миг будто слышал хриплый стариковский голос: «Чего разлёгся, тебе не положено». Он закрыл меня собой. Отдал своё «ничего» за моё «всё». И последним, что он сказал, было не про себя — про меня. «Иди домой, парень. Дойди». Я шёл. И до своих, и до тех.

Потому что вместе с Дорном на дороге со мной шло и второе. Холодное. Кольцо, перечёркнутое чертой, — тот самый знак, что проступал на шкурах тварей, которых мы жгли под Грейфоллом. Орден. Те, кто согнал и пригнал на маленький город орду, как таран к воротам. Те, кто, может, даже не знал имени старика, которого этим убил,

— и спокойно занимался своим делом дальше. Я не знал ещё, кто они, сколько их и где их искать. Но я знал, куда тянется первая нить. В Корвенгард. В большой город, где есть большая Гильдия, где сидит Рейнар с его серебряным знаком, где, по словам Кесса, водятся те, кому интересны «не только искры». Три дороги — дом, Орден, месть за старика — сошлись для меня в одну. Северную. И я шёл по ней.

Мир по обе стороны этой дороги менялся, и менялся к лучшему — если можно так сказать про места, где меня всё ещё могли убить. Дикий Предел остался позади. Я уходил от него с каждым днём, и это чувствовалось во всём. Лес перестал быть той сплошной чёрной чащей, что обступала Грейфолл, кишащей тварями и дырами. Здесь он был обычным лесом — живым, шумным, с птицами, с нормальным зверьём, с просветами полей между перелесками. Воздух пах не гнилью и серой полутьмой Предела, а просто землёй, талой водой и хвоей. Кое-где у дороги попадались следы людей: брошенная стоянка, старая верста, развилка с покосившимся столбом. Раз или два вдалеке мелькали крыши деревень. Чем дальше от Предела — тем спокойнее становилась земля, и тем гуще на ней жили люди. Я к этим людям не выходил. Деревни обходил стороной, постоялые дворы, что изредка попадались у больших развилок, миновал, не заглядывая. Не потому, что боялся, — а потому, что не хотел. После Грейфолла, после того, что я там сделал на поле, после того, как на меня смотрели уцелевшие — со страхом, — мне не хотелось чужих глаз. Одиночество дороги было мне сейчас впору, как разношенный сапог. К тому же незачем было светить серебром и хозяйской искрой в случайных кабаках по пути: жирный куш на поясе да чужие любопытные взгляды — верный способ нарваться на нож в спину где-нибудь на безлюдном перегоне. В большом городе я разберусь, кому и что показывать. А до тех пор — чем тише, тем целее. Так что ночевал я под открытым небом.

К вечеру я сходил с дороги, забирался поглубже в лес, выбирал место посуше — под выворотнем, у большого камня, в затишке между корней, — и устраивался на ночь. Огонь разводил маленький, прикрытый, чтоб не видно было издалека. Заворачивался в плащ, клал меч под руку и спал чутко, вполуха, как привык в Пределе, где спать крепко означало не проснуться. И ел я тем, что добывал сам. Припасы, какие дала мне в дорогу Бренна, кончились ещё дня три назад, и с тех пор я кормился охотой. Это было нетрудно. Здешний лес, в отличие от Предела, был полон обычной, честной дичи — той, что годится в котелок, а не той, что годится тебя сожрать. А у меня было то, чего нет ни у одного охотника в этом мире. В тот вечер я учуял добычу раньше, чем увидел, — научился за зиму чувствовать живое вокруг. Сошёл с тропы, двинулся беззвучно между деревьев и вышел на небольшую прогалину. На ней, опустив голову к молодой траве, стоял рогатый зверь вроде косули — тонконогий, чуткий, готовый сорваться с места от любого хруста. Я навёл на него «Анализ» — по привычке, не задумываясь. Над зверем всплыло то, что видел только я: имя породы, низкий уровень, скупые строки силы и выносливости

— обычная лесная дичь, ничего опасного. Тот новый, подробный «Анализ», к которому я ещё привыкал, тут был и ни к чему: чтобы добыть ужин, хватило бы и старого. Я не стал тратить на дичь силу. Ни к чему было дробить её ударом в кашу. Я просто метнул нож Дорна — коротко, точно, как старик меня и учил той первой зимой, когда ещё был жив. Зверь дёрнулся раз и упал, не успев даже испугаться.

— Спасибо, старик, — сказал я тихо, вытаскивая его нож. — Кормишь меня до сих пор.

Я освежевал тушу, развёл свой маленький костёр в укромной ложбинке и поджарил мясо на прутьях. Ел молча, глядя в огонь, и думал ни о чём и обо всём сразу. Странное это было состояние. Я был один, на чужой дороге, в чужом мире, за тысячу миров от дома, и впереди у меня был только долгий путь и враг, которого я ещё в глаза не видел. Меня должно было бы раздавить этим. А меня не давило. После Грейфолла во мне будто выгорело всё лишнее — страх, жалость к себе, метания. Осталось простое и твёрдое, как остывший уголь: я иду домой. По пути я найду тех, кто убил Дорна. И ни то, ни другое меня не остановит. Иногда я думал о тех, кого оставил. О Финне — выживет ли он, станет ли тем, кем растил его Дорн, или Предел сожрёт и его, как сожрал отца. О Бренне, о Кессе, о маленьком израненном Грейфолле, что отстраивался сейчас без меня. Я ушёл и, скорее всего, никогда их больше не увижу — так уж устроена дорога. Но я нёс их в себе, всех, вместе с девятнадцатью могилами на холме. Я многих не уберёг. И это была ещё одна причина дойти до конца — чтобы хоть что-то из всего этого оказалось не зря.

Перед сном я, как всегда, достал из поясного кошеля кольцо — то, тёплое, стёртое изнутри. Обручальное. Надел на палец, посмотрел на него в свете углей. Где-то за тысячей миров спала в своей рубашке Мира. Где-то рос без меня Лео — и, может, уже начинал забывать моё лицо, как забывают в три года. Я закрыл глаза и позволил себе одну минуту просто побыть мужем и отцом. Всего одну. Больше я себе не позволял — больше было опасно, больше — и можно сломаться. Потом снял кольцо, спрятал обратно в кошель — туда же, где лежало второе, холодное, чужое, из незнакомого тёмного металла. Тёплое — дом. Холодное — то, чего я ещё не понимал.

— Скоро буду дома, — сказал я в темноту, тихо, одними губами. — Скоро. И уснул под чужими звёздами, у маленького костра, один посреди огромного мира.

Глава 2. Добыча

Их я услышал раньше, чем увидел. К полудню следующего дня дорога вывела меня в холмистый, лесистый край, где она петляла между перелесков, то ныряя в тень, то выбегая на солнце. Я шёл, думал о своём — и вдруг впереди, за поворотом, из-за стены деревьев донеслось то, чего на пустой дороге быть не должно: голоса. Грубый смех, конское фырканье, скрип несмазанных колёс. Несколько человек. Повозка. Зимняя привычка сработала раньше мысли. Я сошёл с колеи и беззвучно скользнул в подлесок — туда, где меня не видно, а мне видно всё. Не потому, что испугался. Просто в Пределе тот, кто выходит к незнакомцам на открытое место первым, чаще всего и умирает первым. А я отвык доверять случайным голосам на дороге. Я залёг в кустах на пригорке над поворотом и стал смотреть.

Из-за деревьев на дорогу выкатилась их компания. Восемь человек, пешие и верховые вперемешку, обвешанные оружием не посолдатски, а как попало: топоры, ножи, у одного лук за спиной, у другого — хороший меч. Лица обветренные, наглые, с тем особым самодовольством, какое бывает у людей, привыкших брать чужое и не платить за это. Они не таились — шли по дороге как хозяева, громко, лениво, как ходят там, где их некому остановить. А в середине их шайки тащилась телега. Тяжёлая, доверху гружёная. Я видел тюки, мешки, окованный сундук, свёрнутые ковры, какую-то посуду — вещи, собранное явно не в одном месте и не у одного хозяина. Награбленное. Где-то на дороге, а может, в целой деревне, эти восьмеро взяли всё, что плохо лежало, и теперь везли это к себе, не торопясь, уверенные в своей безнаказанности. Кто они такие, мне сказал «Анализ». Я навёл его на них по очереди, спокойно, как привык теперь читать всё живое, — и над каждым, под именем и уровнем, стояло одно и то же слово: разбойник. За зиму здесь я успел повидать разных людей, но читать их с одного взгляда, как это умели местные, ещё не научился — за меня это делала система. Восьмеро разбойников. Новый, подробный «Анализ» развернул их мне, как открытую книгу: под именами — строки силы, выносливости, здоровья. Я читал их и складывал на ходу. Их старший — коренастый, с проседью в бороде, — стоял повыше остальных уровнем, но и он был мне не страшен. Остальные — мелочь, обычные дорожные шакалы, опасные для безоружного крестьянина или одинокого купца и пустое место для меня. Ни один из них не дотягивал и до половины того, что я носил теперь в себе. Холодный счёт сошёлся быстро: если бы мне понадобилось, я положил бы всех восьмерых, и это не отняло бы у меня и пары минут. Понадобиться, впрочем, не должно было. Меня это не касалось. У меня была своя дорога. Я уже собрался отползти назад и обойти их стороной, переждать, пропустить и идти дальше своим путём — когда увидел то, что было в телеге поверх награбленного.

Среди тюков и мешков, привалившись спиной к окованному сундуку, со связанными впереди руками, сидела девушка. Молодая — лет двадцать пять, не больше, а может, и меньше. Бледная, стройная, с волосами редкого, необычного цвета: пепельными, светло-серыми, как остывшая зола. Я отметил это коротко, по делу, как отмечал на дороге всё прочее: молодая женщина, связана, брошена в телегу поверх чужого добра. И поймал себя на том, что смотрю на неё дольше, чем нужно. Отвёл взгляд — почти сердито. И всё же посмотрел снова, теперь уже по делу: держала мой взгляд не красота. Другое. Она не плакала. Не дрожала, не вжималась в сундук, не умоляла взглядом. Пленницы так себя не ведут — я насмотрелся на чужой страх и знал ему цену. А эта сидела прямая, спокойная; связанные руки лежали почти расслабленно, словно верёвка была временной досадой, а не бедой, а светлые глаза не метались — двигались медленно, цепко, ощупывая разбойников одного за другим, дорогу, телегу. Так не сидит жертва, которая ждёт спасения. Так сидит тот, кто выжидает свой час. Будто ястреб, которого посадили в клетку: он сидит смирно ровно до тех пор, пока не отыщет в прутьях щель. От её спокойствия мне стало не по себе сильнее, чем от всех восьми топоров. Я навёл на неё «Анализ» — как наводил на любого, кого хотел понять. Он прочёл её ровно, без запинки, как читал разбойников. Имя: Кассия. Уровень — выше, чем у любого в этой шайке. А над уровнем стояло то, от чего вся картина окончательно перестала складываться: искатель, серебряный ранг. Серебро. Не крестьянка и не купеческая дочка, которую сцапали на дороге, — гильдейский боец серебряного ранга, из тех, кто в одиночку спускается в провалы и берёт заказы, какие не всякому отряду по плечу. А восьмеро дорожных шакалов такому рангу были, по уму, на один зуб. И вот серебряный ранг сидел смирно, связанный, в их телеге. Так не бывает. Что-то тут было совсем не так. Один раз её взгляд скользнул по кромке леса — по самым кустам, где я лежал, — и на долю мгновения будто зацепился. Я не шевелился; я умел не шевелиться. Я прятался от тварей в Пределе так, что они проходили в шаге и не чуяли меня. Но под этим скользящим светлым взглядом мне впервые за долгое время стало не по себе — словно меня увидели насквозь. Потом её глаза двинулись дальше, лениво, как ни в чём не бывало. «Показалось», — сказал я себе. Но осадок остался. Один из разбойников, проходя мимо телеги, бросил ей что-то — то ли слово, то ли смешок, я не расслышал, — и лениво потянулся схватить её за подбородок. Я думал, она отшатнётся. Она не отшатнулась. Подняла на него глаза — спокойно, в упор, без страха и без вызова, — просто посмотрела. И здоровенный бородатый мужик с топором на поясе почему-то убрал руку и отошёл, буркнув что-то под нос, будто это он тут был не в своей тарелке, а вовсе не она. Связанная женщина одним взглядом, без единого слова, осадила вооружённого разбойника. «Кто же ты такая?» — подумал я. Я лежал в кустах и чувствовал, как холодный, расчётливый порядок у меня в голове идёт трещинами. Восемь разбойников были задачей. Простой, с известным ответом: обойти и идти дальше. А она задачей не была. Она была загадкой — а загадки я мимо себя пропускать не умел никогда, ни в той жизни, ни в этой. Я лежал тихо и слушал. Обрывки их ленивой болтовни долетали до меня вместе со смехом.

— …до места ещё день тащиться, не меньше, — ворчал один. — Лысый, поди, заждался. — Пущай ждёт. С таким возом не разгонишься.

Их старший, не оборачиваясь, бросил через плечо что-то про «лучшую добычу за всю осень» — и мотнул бородой в сторону телеги. В её сторону. Остальные загоготали, и от этого гогота мне захотелось спуститься к ним прямо сейчас, не дожидаясь ничего. Я разобрал не всё, но главное понял: у них есть логово, где их ждёт какой-то Лысый — судя по всему, главарь всей шайки, — и тащиться им туда ещё долго, не один день. И эту девушку они считают не случайной добычей, а особенной — чем-то, что стоит дороже всех ковров и сундуков в их телеге, вместе взятых.

Я лежал в кустах и торговался сам с собой. Доводы рассудка были ясны и холодны, как лезвие. Это не моё дело. У меня одна дорога — на север, в Корвенгард, к Мире, к Лео, к Ордену. Ввязаться в чужую драку с восемью бандитами из-за незнакомой женщины — значит наследить, привлечь внимание, потерять время, а то и схлопотать дурную рану в самом начале пути. Я дал себе слово: тихо, незаметно, мимо. Самое умное сейчас — отползти назад и забыть, что я их видел. Через час они уйдут, и дорога снова будет моей. Так говорил расчёт. А что-то другое во мне говорило иначе. Я вспомнил Грейфолл. Девятнадцать у Гильдии. Лица тех, к кому я не успел. Я слишком хорошо знал теперь, каково это — пройти мимо чужой беды и потом носить её в себе. И вот передо мной — связанная женщина в телеге разбойников, которых я мог раскидать одной рукой. Если я сейчас отползу и уйду, я буду знать, к чему её везут. И это знание я тоже понесу с собой, добавлю к остальным. А ещё было третье — то, в чём я себе пока не признавался. Её лицо. Пепел этих волос. И сама она вся — загадка, которую мне до зуда хотелось разгадать. Я взвесил всё это — и нашёл, как водится, удобный, разумный с виду выход. Серединку. Не бросаться вниз с обнажённым мечом, очертя голову, — это было бы глупо и не похоже на меня. Но и не уходить. Проследить. Идти за ними тихо, лесом, поодаль, и посмотреть, куда они её везут и что это вообще такое. А там, на месте, спокойно решить — вмешиваться или нет. Так я сказал себе. Что просто посмотрю. Что ещё ничего не решено, что я ни во что не ввязываюсь, что это всего лишь разведка — а разведка ни к чему не обязывает. Это был хороший торг. Убедительный. Я ведь умел убеждать — себя в первую очередь; всю прежнюю жизнь я только тем и занимался, что подбирал цифрам и решениям красивое, разумное оправдание. Вот и теперь я разложил всё по полочкам так гладко, что выходило: осторожный, трезвый человек просто проявляет осмотрительность, не более того. Ни слова о пепельных волосах. Ни слова о том, что тянуло меня вниз, к этой телеге, помимо всякого расчёта. Телега, скрипя, прокатилась подо мной и скрылась за поворотом. Голоса и смех стали глуше. Я выждал, поднялся, отряхнул с плаща хвою — и беззвучно двинулся следом, держась деревьев, не выпуская из виду серое пятно её волос среди чужого награбленного добра.

Глава 3. Расчёт

Они встали на ночлег, когда солнце село. Весь день я шёл за ними лесом, поодаль, не теряя из виду телегу. Это было нетрудно: они и не думали таиться или заметать след — кому таиться, когда ты сам гроза этих дорог. К вечеру разбойники свернули с колеи на широкую поляну, явно знакомую и обжитую, распрягли коней, развели большой костёр и устроились так, будто были у себя дома. Я залёг в темноте, за кромкой деревьев, и стал смотреть. Они ели, пили, громко смеялись. По кругу пошёл мех с выпивкой, и языки у них быстро развязались. Караульного выставили одного, да и тот скоро уселся у костра, грея спину и поглядывая больше в огонь, чем в темноту за спиной. Эти люди не ждали беды. За ними не стояло закона, который мог бы их догнать, не было силы, которой стоило бояться. Так им казалось. До меня долетали обрывки их пьяного хвастовства. Они были довольны собой — добычей, лёгкой дорогой, тем, что ждёт впереди. Раз или два в болтовне снова мелькнул Лысый, и снова — она, та, что сидела у колеса. О ней говорили с гадким, предвкушающим смешком, и слов я разбирать не стал: довольно было смешка. Кассию стащили с телеги и бросили у дальнего колеса, в стороне от огня, всё так же со связанными руками. Она не съёжилась, не забилась в тень. Сидела, привалившись к колесу, и смотрела на их гулянку тем же спокойным, цепким взглядом, что и днём. Один раз её глаза медленно прошлись по тёмной стене леса — по тому самому краю, где лежал я, — и мне снова, как утром, показалось, что она знает: в темноте кто-то есть. Чего-то она ждала. Только не спасения.

Я лежал в темноте и торговался с собой в последний раз. Доводы остались те же и были всё так же разумны. Не моё дело. Своя дорога. Лишний риск, лишний след. Но к ним прибавилось то, чего днём ещё не было: я слишком долго на неё смотрел. Видел, как её стащили с телеги и швырнули к колесу, — и где-то внутри тяжело, глухо повернулось, помимо всякого расчёта. Я мог бы привести себе тысячу причин. Что не пройду мимо связанного человека — после Грейфолла, после девятнадцати у Гильдии. Что эти восьмеро не люди, а волки, и мир без них станет только чище. Всё это было правдой. Но я уже знал за собой слабость — подбирать поступку красивое оправдание задним числом. Решение я принял раньше, чем нашёл ему причины. Принял ещё там, в кустах над дорогой, когда не ушёл. Значит, так тому и быть. Я перестал спорить с собой и начал считать.

«Анализом» я прошёлся по каждому — медленно, по одному. Гадать, кто из них чего стоит, мне больше не приходилось: система раскрывала их до последней строки, а я складывал из этих строк план. Лучник был опаснее всех — не сам по себе, а из-за лука. Сила и выносливость у него стояли скромные, ловкость повыше прочих; против меня он не выстоял бы и трёх ударов, но, дай ему время натянуть тетиву, в темноте он мог всадить стрелу раньше, чем я до него дойду. Значит — первый. Сразу и тихо. Старший, тот, с проседью в бороде, был крепче остальных, но день пути и выпивка своё взяли: выносливость у него просела чуть не вдвое. Не противник. Двое у костра уже клевали носом, разморённые выпивкой. Караульный сидел спиной к лесу — ко мне. Ещё трое возились с лошадьми у дальнего края поляны. Я расставил их всех по местам и по очереди — в каком порядке буду гасить, откуда заходить, где оставлять за спиной живых, а где нет. Восемь целей, восемь шагов. На бумаге — пара минут работы. В Пределе я усвоил простую вещь: бой выигрывают до того, как обнажат меч. Кто продумал, откуда зайти, кого снять первым, куда уходить, — тот побеждает; кто лезет наугад — гибнет, даже будучи сильным. Этих восьмерых я уже победил, лёжа в траве. Оставалось встать и сделать то, что я и так решил. Оставалось дождаться, когда ночь и выпивка сделают за меня половину.

Ждать пришлось недолго. Костёр прогорел, разговоры стихли, головы поникли. Когда последний у огня уронил подбородок на грудь, а караульный окончательно перестал смотреть в темноту, я поднялся из травы — и пошёл.

Двигался я быстро и беззвучно, как научился в Пределе, где громкий шаг означал смерть. Лучник так и не понял, что произошло, — я снял его первым, у края поляны, прежде чем он успел повернуть голову к своему луку. Караульный у костра что-то услышал, но услышал поздно: начал подниматься, начал открывать рот, чтобы крикнуть, — и не успел ни того, ни другого. А потом поляна проснулась, и стало громко. Кто-то заорал, поднимая остальных. Спящие вскидывались, спросонья не понимая, откуда пришла смерть, шарили в траве в поисках оружия. Один, ближе всех к телеге, выхватил нож и кинулся на меня — я пропустил его руку мимо, перехватил и уронил его наземь прежде, чем он сообразил, что промахнулся. Другой встал в стойку с топором — широко, заученно, как привык махать на тех, кто не может ответить. Эта привычка его и подвела: он рубил так, будто перед ним крестьянин с вилами. Крестьянина перед ним не было. Их было много, и трусами они не были — но численность против скорости и силы не значит ничего, если этой скорости и силы довольно. Я не давал им собраться вместе, встать спина к спине, опомниться. Одного встретил на полушаге, другого достал, когда тот ещё шарил в траве оброненный нож. Поляна, минуту назад полная пьяных, уверенных в себе людей, быстро превращалась в свалку тел. Я шёл сквозь них, и они ничего не могли мне противопоставить. Меч Бруна ходил в руках легко, как никогда. То, на что год назад ушли бы все мои силы, теперь не стоило почти ничего. Ни азарта, ни ярости — только холодная, ровная точность. Цель. Шаг. Удар. Следующая. Эти люди привыкли быть волками; впервые за долгое время им встретился кто-то, кто стоял в той же цепи выше. Старший продержался дольше всех — успел вскинуть топор и даже разок махнуть, метя мне в голову. Я ушёл от удара, как уходят от заранее видной, ленивой ветки, шагнул внутрь и кончил его одним движением. И в самой гуще всего этого я на миг поймал её взгляд. Кассия не вжалась в колесо, не отвернулась — она смотрела на бой неотрывно, цепко, и в лице у неё не было ни ужаса, ни страха за себя. Так смотрит не жертва. Так боец разбирает работу другого бойца — оценивая, взвешивая, запоминая. Я отметил это и тут же забыл: было не до того.

Когда я остановился, звуков боя на поляне больше не было. Только треск догорающего костра, чьё-то затихающее дыхание да стук крови у меня в ушах. Восемь целей. Чуть дольше двух минут.

Год назад я, наверное, ужаснулся бы — и тому, что сделал, и тому, как легко мне это далось. Сейчас я не чувствовал почти ничего. Эти восьмеро возили связанную женщину в телеге, как мешок, и везли её к тому, о чём я старался не думать; они получили ровно то, что заслужили. И всё же холодная лёгкость, с какой я их положил, оставила во мне царапину. Я становился слишком хорош в убийстве — и не был уверен, что это та часть меня, которой стоит давать волю. Я стоял посреди разбитого лагеря и переводил дух — не от усталости, её почти не было, а оттого, что тело ещё гудело отголоском боя. Семеро лежали неподвижно. Восьмой — тот, кого я в горячке достал вскользь, плашмя, — отлетел к телеге и затих; он не шевелился, и я, не приглядываясь, счёл, что с ним покончено, как с остальными. Считать в ту минуту было некогда, да и незачем — так мне казалось. Я вытер клинок о траву и повернулся к дальнему колесу. К ней. Лагерь затих. Костёр почти прогорел, и в его последнем неровном свете тела лежали тёмными грудами, а ночь вокруг стояла такая тихая, будто лес затаил дыхание. Я слышал только собственные шаги по примятой траве. И ещё — её. Её взгляд я чувствовал на себе всю дорогу, от первого шага до последнего, как чувствуют тепло или холод спиной. Кассия не пряталась, не зажмуривалась, не отворачивалась от того, что здесь только что случилось. Сидела всё так же прямо, у колеса, и смотрела на меня в упор — снизу вверх, спокойно, внимательно. Я шёл к ней через мёртвый лагерь, через тела тех, кто час назад вёз её, как добычу, и искал в её глазах хоть что-нибудь из того, что бывает в глазах у спасённых. Облегчение. Страх. Благодарность. Ничего этого там не было. Она смотрела так, будто оценивала каждый мой шаг, каждое движение, будто прикидывала что-то своё, мне пока неведомое. Я опустился рядом с ней на колено и поднёс нож к верёвке на её запястьях. Вблизи, в умирающем свете костра, она оказалась… — но я не дал этой мысли оформиться, оборвал её на половине и взялся за дело. Узел был тугой, затянутый умелой рукой — не наспех, а так, как связывают того, кого по-настоящему опасаются. Я завёл под верёвку лезвие — и почувствовал, как она вся подобралась. Не от страха. Как зверь перед прыжком. И тогда она наконец заговорила. Первое, что я от неё услышал, было совсем не «спасибо».

Глава 4. Союз поневоле

Верёвка лопнула под лезвием — и в тот же миг она бросилась на меня. Не прочь, не в сторону спасительного леса, как сделал бы любой только что освобождённый пленник. На меня. Я успел заметить, как развязанные руки сжались в кулаки, — а в следующий миг она уже была на ногах, быстрая и собранная, и первый удар пришёлся мне по лицу прежде, чем я понял, что происходит.

— Идиот! — выдохнула она. Голос был низкий, злой, совсем не такой, какой я почемуто ждал. — Ты хоть представляешь, что ты сейчас натворил? Я перехватил её второй удар — мягко, не выкручивая, просто остановив, — и отступил на шаг. Драться с ней всерьёз я не собирался, а от того, что она колотила меня кулаками по плечу и груди, мне не было ни больно, ни даже обидно. Только очень, очень странно. Меня только что отблагодарили кулаком в плечо за спасённую жизнь; за год в этом мире я навидался всякого, но такого со мной ещё не случалось.

— Обычно, — сказал я как можно ровнее, — за то, что человека вытаскивают из плена, говорят «спасибо».

— Спасибо? — Она задохнулась от возмущения. Отступила, тяжело дыша, и обвела рукой поляну — мёртвый костёр, тёмные тела, разбитый лагерь. — За это? Ты понимаешь, что ты убил мой единственный способ попасть внутрь?

Я молчал. И, молча, начал понимать. Связанный искатель серебряного ранга в телеге дорожных шакалов — то, что днём не складывалось у меня в голове никакими силами. Оно и не должно было складываться. Потому что не было ни ошибкой, ни случайностью. Это было подстроено.

— Ты дала им себя взять, — сказал я. Не вопрос. — Нарочно.

— Конечно, нарочно. — Она смотрела на меня как на не очень сообразительного ребёнка. — Их логово прячут так, что снаружи его не найти, сколько ни ищи. Зато добычу они свозят туда сами. Связанной, безоружной, на их собственной телеге — так меня провезли бы прямо в самое сердце, мимо всех постов, и никому бы и в голову не пришло, что добыча опаснее тех, кто её везёт. — Она перевела дыхание. — Мне оставалось потерпеть одну ночь. Одну. А потом явился ты — и решил поиграть в героя. Вот теперь я почувствовал себя глупо. По-настоящему. В её замысле была холодная, отчаянная дерзость, которую я поневоле оценил. Дать себя связать, лечь в телегу к убийцам, протрястись связанной полночи — и всё затем, чтобы тебя втащили туда, куда иначе не пробраться. Так не ведёт себя тот, кто заплутал и попал в беду. Так действует тот, кто работает.

— Я увидел восьмерых вооружённых мужчин и связанную женщину в телеге, — сказал я. — И сделал то, что сделал бы любой на моём месте.

— Любой дурак, — поправила она.

— Возможно, — не стал я спорить. — Но этот дурак только что избавил тебя от восьмерых. Могла бы из вежливости хотя бы притвориться, что рада.

— Радоваться нечему, — отрезала она. — Я знала, куда меня везут и зачем; я всё рассчитала наперёд. А теперь считать заново — если вообще будет с чего. Спорить было нечего. С её точки зрения я и был дураком — благородным, самоуверенным дураком, который вломился в чужую, тонко выстроенную работу и развалил её одним ударом меча. То, что я при этом перебил восьмерых так, что она и глазом не успела моргнуть, она тоже заметила — я видел это по короткому, оценивающему взгляду, которым она прошлась по мне и по телам. Но ставить мне это в заслугу она не собиралась. Я поймал себя на том, что разглядываю её — теперь, свободную, на ногах, злую, живую, — слишком пристально. И заставил себя смотреть в сторону.

— Ладно, — сказал я. — Допустим, я всё испортил. Что теперь?

— Теперь — ничего. — Она потёрла запястья, на которых верёвка оставила красные следы. — Без телеги и без сопровождения меня к ним уже не довезут. А если они недосчитаются своих — затаятся так, что… Она не договорила. Потому что в этот самый момент один из тех, кого я считал мёртвым, застонал и зашевелился. Тот восьмой — оглушённый, отлетевший к телеге, которого я в горячке списал со счетов. Он был жив. Он приходил в себя, мутно ворочаясь в траве, а потом разом всё вспомнил — поднял голову, увидел вокруг себя мёртвый лагерь, увидел нас двоих, — и страх придал ему сил. Он кое-как поднялся на четвереньки и, не вставая, по-собачьи, рванул прочь, к деревьям. Уйти он не успел. Я настиг его в три шага и придавил к земле прежде, чем он добрался до кустов. И вот тут мы с Кассией переглянулись.

Я увидел в её глазах ту же мысль, что вспыхнула в эту секунду и у меня. Мысль была простая и красивая. Один из них жив. Один из них знает дорогу. Один из них может въехать в эти ворота, не вызвав ни у кого подозрений, — потому что его там ждут. Способ попасть внутрь не умер вместе с остальными. Он бился сейчас подо мной, скулил и просил не убивать. Мы не сказали друг другу ни слова — нам и не нужно было. Минуту назад она колотила меня кулаками и честила дураком, а теперь мы смотрели на одного и того же скулящего человека и думали одно и то же, слаженно, будто сработались давнымдавно. Злость её никуда не делась — просто отступила, уступив место расчёту.

— Не убивай, — быстро сказала Кассия. В голосе её злости уже не было — был холодный, ясный расчёт. — Он нам нужен. Дальше она перестала на меня кричать и взялась за дело так, будто всю жизнь только этим и занималась. Странное было чувство. Весь последний год я привык быть тем, кто решает, считает и ведёт за собой — рядом с Дорном, в Грейфолле, на стене. А теперь я стоял и слушал, как эта женщина в два счёта перекраивает мой провал в новый план, и понимал, что план хорош, и что возразить мне нечем, и что — вот странность — мне это даже не противно. Допрашивала разбойника она. Я держал — этого хватало: одного моего веса на его спине и моего ножа у его горла было довольно, чтобы он выкладывал всё, о чём она спрашивала, захлёбываясь словами. Логово близко, полдня пути. Старая каменоломня в глухой лощине; один заезд — через узкую расщелину, на завороте дозор, дальше лагерь в котловине: землянки, навесы, в глубине — дом самого Лысого. Чужого там замечают сразу. Зато телегу с добычей и своего возницу пропускают не глядя — их ждут. Лысый держит при себе ещё с дюжину; нашу телегу должны были пригнать к ночи, край — завтра поутру.

— Значит, так, — сказала Кассия, поднимаясь и отряхивая колени. Командовала она легко, привычно, и я поймал себя на том, что слушаю. — Он правит, как и правил. Телега едет, как ехала. Всё как всегда — кроме того, что в телеге теперь будем мы.

— Я — за одного из них, — кивнул я, уже понимая. — Ты — за добычу.

— Снова свяжешь мне руки, — сказала она без всякого удовольствия, но и без колебаний. — Так, чтобы со стороны держалось, а я могла высвободиться за один счёт. Справишься?

— Справлюсь. Я подошёл к ближайшему телу, к тому самому старшему, и стащил с него широкий тёмный плащ и приметную меховую шапку. От них пахло потом, дымом и чужой смертью, и надевать это на себя было мерзко. Но в сумерках, издали, в их плаще и шапке я вполне сошёл бы за одного из тех, кого только что убил. Этого было достаточно. Кассия смотрела, как я переодеваюсь, и лицо у неё было непроницаемое.

— Как тебя зовут, герой? — спросила она с издёвкой.

— Адам. Она не назвалась в ответ. Только хмыкнула — коротко, без улыбки, — будто моё имя ничего для неё не значило и значить не собиралось. Что ж. Я и сам шёл сюда не за тем, чтобы заводить знакомства.

— Запомни одно, Адам, — сказала она, забираясь в телегу и устраиваясь среди награбленного добра, как недавно сидела связанной. — Это не общее дело. У меня там своё, у тебя — не знаю что, и знать не хочу. Просто так вышло, что нам ненадолго по пути. Доедем — и каждый пойдёт своей дорогой.

— По рукам, — сказал я. Условие меня устраивало: чем меньше я знал о её делах, тем меньше они меня касались. Я связал ей руки — не туго, как она и просила, — поднял с земли скулящего разбойника, усадил его править, а сам сел рядом, надвинув чужую шапку на глаза. В спину разбойнику, под плащом, упёрся мой нож; одно неверное слово на воротах — и оно станет последним, что он скажет. Он это понимал. Я оглянулся на Кассию. Она лежала среди тюков, со связанными — будто бы связанными — руками, прикрыв глаза, спокойная, словно ничего и не было: ни плена, ни драки, ни мёртвого лагеря за спиной. Я ехал в логово, полное вооружённых убийц, доверившись слову перепуганного разбойника и расчёту женщины, которая не пожелала даже назвать мне своё имя. Более глупой затеи я, кажется, ещё не затевал. И всё равно тронул вожжи. Телега, в которой ещё прошлой ночью везли её, заскрипела и покатилась дальше по дороге — туда же, куда и ехала. Только теперь в ней сидели не те, кого ждали.

Глава 5. Логово

К логову мы подъехали на сером рассвете.

Всю ночь телега тащилась по разбитой дороге, потом свернула на едва заметную колею, что вела в глухую, заросшую лощину между двумя каменными грядами. Разбойник правил молча, ссутулившись, и глупостей не делал — мой нож под плащом всю дорогу упирался ему в спину, и он слишком хорошо помнил, что будет за одно неверное слово. Кассия лежала позади, среди тюков, со связанными — на вид крепко, на деле едва — руками, прикрыв глаза. Со стороны — добыча. Я в чужом плаще и низко надвинутой шапке сидел рядом с ним. Со стороны — один из тех, кого ждали. Ночь тянулась бесконечно. Я считал повороты, держал нож ровно и ждал. Кассия за всю дорогу не сказала ни слова — то ли спала, то ли, что вернее, лежала с закрытыми глазами и считала своё. Пленник молчал, но я слышал, как у него стучат зубы. Чем ближе мы подбирались к тому, что он звал домом, тем сильнее его трясло, — и в этой дрожи была своя опасность: испуганный человек непредсказуем. В предрассветной мути впереди показалась расщелина — узкий проход между скал, единственный заезд в лощину. Точь-в-точь как описал разбойник. У входа темнела фигура дозорного.

— Помни, — выдохнул я ему в затылок, едва шевеля губами. — Одно слово не то — и оно станет последним. Он сглотнул и кивнул.

Дозорный шагнул навстречу, поднял руку. Молодой, заспанный, с самострелом на плече — не ждал он на рассвете ничего, кроме своих.

— Долгонько вы, — буркнул он, разглядывая телегу. И тут же, очнувшись, нахмурился, пересчитал нас глазами. — Стой-ка. Вас же восьмеро уходило. Где остальные? Я чуть сильнее вдавил нож ему в спину под плащом. Разбойник сглотнул.

— Полегли, — выдавил он. — В деревне. Мужичьё оказалось не робкого десятка — схватились за вилы да топоры, насмерть стояли. Шестерых там и положили. Насилу добро увезли… вон, вдвоём только и доехали. Дозорный сплюнул себе под ноги, без всякого сочувствия.

— Допрыгались, — проворчал он. — Лысый вам за людей голову снимет. Голос у разбойника дрожал всю дорогу, но в сером сумраке, спросонья, дозорный этого не разобрал. Скользнул взглядом по гружёной телеге, по тёмной груде награбленного, по связанной фигуре среди тюков. На ней его взгляд задержался на лишний миг — и у меня всё похолодело внутри, рука сама поползла к рукояти ножа. Одно неверное движение Кассии, один звук — и пришлось бы убивать прямо здесь, у входа, поднимая на ноги всё логово. Но дозорный лишь ухмыльнулся чему-то своему и отвёл глаза. Потом так же лениво глянул на меня, надвинувшего шапку, — и ничего чужого не увидел. Своя телега, своя добыча, свои люди. Всё как всегда. Сердце у меня билось медленно и ровно — я загнал его в тот холодный ритм, в каком встречал тварей в Пределе. Один удар — дозорный что-то заподозрит. Два — поднимет тревогу. Я уже знал, куда ударю первым, если сейчас всё полетит к чёрту.

— Проезжайте, — он махнул рукой и отступил в сторону. Мы въехали. Колёса прогрохотали через расщелину — и лощина раскрылась передо мной вся сразу. Старая каменоломня в котловине: отвесные стены, выбранные в камне уступы, чёрные провалы землянок, навесы, дотлевающие за ночь костры. Кое-где у огня сидели или спали люди. В глубине, под скалой, темнел сложенный из камня и брёвен дом — дом Лысого. Логово. То самое сердце, куда Кассия так хотела попасть и куда я, сам того не желая, её всё-таки привёз. Я насчитал у костров и под навесами с десяток фигур — спящих, дремлющих, ворочающихся под рассветным холодом. Сколько ещё пряталось в чёрных норах землянок, было не угадать. Место было обжитое, укрытое скалами со всех сторон; такое не возьмёшь наскоком и не найдёшь, если не знаешь дороги. Кассия не зря лезла сюда именно так — иначе сюда было не попасть. Мы были внутри. Дальше всё зависело от того, как близко я успею подобраться, прежде чем кто-нибудь поймёт, что телегу пригнали не те. Как выяснилось — недолго.

Наш пленник терпел ровно до тех пор, пока мы не оказались среди своих. В двух шагах от ближайшего костра, на виду у десятка спящих и полусонных людей, к которым он так стремился, страх в нём пересилил рассудок. Он понял простую вещь: пока он сидит на телеге рядом со мной, мой нож быстрее любого спасения. А вот если рвануть прямо сейчас, в гущу своих, — может, и пронесёт. Он рванул. Не вперёд — вбок, кубарем, через колесо, выкручиваясь из-под моего ножа. Я почувствовал, как лезвие чиркнуло по нему, но он уже катился по земле, уже орал во всю глотку, на всё логово:

— Чужие!!! Засада!!! Кара-у-у-ул!!!

И логово проснулось. Со всех сторон разом — от костров, из-под навесов, из чёрных нор землянок — поднялся крик, лязг, топот. Спавшие вскакивали; те, кто бодрствовал, хватались за оружие и неслись на голос. Разбойник, выгадавший себе эти несколько мгновений, откатился в сторону и затерялся среди своих — добивать его было некогда и незачем.

Дальше думать было некогда. Я сорвал с себя чужой плащ и шапку, отшвырнул их прочь и выхватил меч Бруна. Позади коротко зашуршало — Кассия в один счёт сбросила с рук верёвку, перекатилась через борт телеги и выдернула из груды награбленного чей-то меч; видно, ещё днём приметила, где лежит оружие. Связанной добычи больше не было. Была она — стремительная, гибкая, с клинком в руке, — и по лицам ближайших разбойников, что бросились к нам, я увидел тот самый миг, когда они поняли: добыча, которую они везли, опаснее всех, кто её вёз. Времени удивляться этому у них не осталось. Их было много, и они были у себя дома, и они уже хватали оружие со всех сторон. Но спросонья, вразнобой, не понимая ещё толком, сколько нас и откуда мы взялись, они кидались на нас по одному и по двое — а это было ровно то, что мне нужно. Я не давал им сбиться в стену. Цель. Шаг. Удар. Я был сильнее и быстрее любого из них, и каждый, кто оказывался на расстоянии клинка, падал прежде, чем успевал замахнуться второй раз. Кто-то с воем налетел на меня с тяжёлым тесаком, занеся его обеими руками над головой, — я поднырнул под удар, и разбойник по инерции врезался в своего же. Двое сцепились, мешая друг другу, и это стоило жизни обоим. Я шёл сквозь них, как сквозь высокую траву, и каждый шаг оставлял позади ещё одного на земле. Где-то на краю сознания я отметил, что снова не чувствую ничего — ни страха, ни горячки, только ту же ровную, холодную работу, что и на ночной поляне. Одна часть меня привычно складывала тела, другая отстранённо считала: сколько ещё, откуда, как долго. И — странное дело — рядом со мной дралась Кассия, и дралась так, что я невольно ловил это краем глаза. Она не лезла в лоб, не мерилась силой — она была вода и ртуть, она уходила, проскальзывала, била коротко и точно, в горло, под ребро, под колено, и тут же утекала дальше, не задерживаясь ни на миг. Серебряный ранг был не пустым словом. Мы не сговаривались, не делили поляну — но как-то само вышло, что я держал тех, кто покрепче и напролом, а она снимала тех, кто заходил с боков и со спины. Спина к спине, не сказав друг другу ни слова. Будто и впрямь сработались давным-давно.

Один зашёл мне за спину — я его не видел, был занят сразу двумя другими — и почти пропустил удар, когда сбоку коротко свистнул её клинок, и разбойник осел, не достав до меня. Обернуться я не успел. Просто понял, что она прикрыла мне спину — так же буднично, как мгновением раньше я, не глядя, отвёл чужой клинок от её плеча. Мы попрежнему не сказали друг другу ни слова. Оно выходило само.

Первый вал мы сломали быстро. Те, кто кинулся на нас сразу, спросонья и сгоряча, остались лежать на каменистой земле. На несколько ударов сердца в котловине стало почти тихо — только хрип, стоны да наше тяжёлое дыхание. Я успел перевести дух, оглядеться — и понял, что лёгкой эта ночь не будет. Потому что первый вал был только первым. Из дальних землянок, из-под навесов, от дома под скалой к нам уже бежали другие — те, кто успел проснуться, схватить оружие и сообразить, что происходит. Их было больше, чем легло. Намного больше. Это были уже не спросонья поднятые шакалы, а те, кто успел опомниться и понять, что к чему. Они шли молча, развернувшись цепью, и в их движении была угрюмая, тяжёлая уверенность людей, которые знают: бежать чужакам некуда, а значит, можно не торопиться. Они растекались по котловине, охватывая нас полукругом, отрезая от расщелины, от телеги, от всякого пути назад. Счёт выходил скверный. На этот раз они не лезли поодиночке — шли разом, кольцом, и продраться сквозь такое кольцо живым означало уже не пару минут чистой работы, а долгую, грязную драку на самом краю. Но другого выхода не было. Только сквозь них. Кассия встала рядом, плечом к плечу, тяжело дыша, с окровавленным клинком в руке. Бросила на меня короткий взгляд — первый за всё это время не злой, а просто живой, человеческий, общий на двоих взгляд людей, попавших в одну беду.

— Ну что, герой, — выдохнула она. — Доволен, что увязался? Я мог бы сказать, что нет, не доволен; что это худшая затея в моей жизни и что место это я выбрал бы для собственной смерти в последнюю очередь. Но почему-то, стоя плечом к плечу с ней против всего этого логова, я поймал себя на странном, совсем неуместном спокойствии. Отвечать я не стал. Перехватил меч поудобнее и шагнул вперёд — навстречу смыкающемуся полукругу.

— Поговорим потом, — сказал я. — Если будет «потом».

Глава 6. Плата

Вторую волну мы тоже сломали — но дорого. Они шли уже не сгоряча, а зло и расчётливо, и держались вместе, и мне пришлось драться всерьёз, как давно не приходилось. Их было больше, чем нас, намного больше, — но в тесноте котловины они мешали друг другу, а мы друг другу не мешали. Я держал тех, кто пёр в лоб, и ломал их напор; Кассия закрывала бока и спину, била из-под руки, коротко и насмерть. Один раз тяжёлый топор уже шёл мне в висок сбоку

— я бы не успел, — но её клинок встретил руку с топором раньше, чем тот опустился. Поблагодарить я не успел. Да и незачем: она уже знала. Кассия рядом дышала тяжело, на левом плече у неё темнела кровь, но клинок в её руке не дрогнул ни разу. Мы кружили спина к спине посреди котловины, и круг мёртвых вокруг нас всё ширился, пока не разомкнулся совсем. К концу и я был не цел: чужой клинок достал меня вскользь по рёбрам, рукав набух кровью, дыхание рвалось. Восемь на ночной поляне дались мне даром; эти — нет. Логово стоило крови. А потом вдруг стало тихо. Последний из тех, кто бросился на нас, осел на камни. Я опустил меч, переводя дыхание, и огляделся. Логово лежало в утренней серой мгле, разбитое и пустое; те, кто уцелел, либо лежали, либо успели сбежать в скалы. Мы стояли вдвоём посреди побоища, живые. Победили. Так мне на миг показалось.

Дверь дома под скалой скрипнула и отворилась. Из неё, грузно, не торопясь, вышел человек — лысый, коренастый, с тяжёлым, заросшим щетиной лицом. Я узнал его сразу, хоть и видел впервые: так выходит только хозяин. Лысый. Главарь. Он был большой и спокойный, и эта ленивая, тяжёлая уверенность пугала сильнее любого крика. Человек, который годами держал в страхе эти дороги и ни разу не платил по счетам, — и был уверен, что снова выйдет сухим. Он был не один. Перед собой он держал ребёнка — маленькую девочку, лет семи, худенькую, в грязной рубашонке, — держал за плечо одной рукой, а другой прижимал к её тонкой шее широкий нож. Девочка не кричала. Она словно окаменела от ужаса, и только глаза её, огромные на бледном личике, смотрели прямо на нас.

— Тихо, тихо, — пророкотал Лысый, останавливаясь. Голос у него был спокойный, почти ласковый, и от этого спокойствия становилось страшнее. — Резвые какие. Весь дом мне положили. — Он чуть надавил ножом, и девочка пискнула. — А ну, бросайте железо. Оба. Иначе я этой пичуге горло вскрою прямо тут, при вас. Считаю до одного. Я смотрел на нож у детского горла — и весь холодный расчёт, что вёл меня через бой, рассыпался. Где-то далеко, в другой жизни, у меня был сын. Был дом, к которому я шёл через целый мир. И эта чужая, насмерть перепуганная девчонка в грязной рубашке вдруг встала поперёк всего, что я о себе знал. Я не мог рискнуть ею. Просто не мог. Я успел прикинуть — расстояние, угол, его руку с ножом, всё то, что привык прикидывать на лету. И всё сходилось к одному: пока он держит лезвие у самого горла и не сводит с нас глаз, я бессилен. Ни рвануться к нему, ни метнуть что-нибудь

— он успеет полоснуть прежде, чем я достану. Мне нужно было одно: чтобы он хоть на миг отвёл взгляд. Я разжал пальцы. Меч Бруна звякнул о камень. Краем глаза я увидел, как Кассия, помедлив всего мгновение, делает то же самое. Её клинок упал рядом с моим.

Лысый ухмыльнулся — широко, довольно, во весь щербатый рот.

— Вот так-то лучше, — протянул он. — А теперь… Он не договорил, что — теперь. Он был уверен, что выиграл. Двое чужаков, оба безоружные, стоят перед ним смирно, а у него в руках их слабость, их совесть, их единственная заминка. Он расслабился. Самую малость — но расслабился. Нож у горла девочки чуть отошёл, рука дрогнула, внимание поплыло. И тут заговорила Кассия.

— Отпусти девчонку, — сказала она ровно и громко, шагнув в сторону, чтобы он невольно повернул к ней голову. — Твои люди мертвы, ты один, а нас двое. Но мы пришли не за твоей головой. Отпусти её — и уходи. Со всей казной, на все четыре стороны, живым. Девчонка нам нужнее твоего серебра. Спокойно, по-деловому, будто она и впрямь готова была отпустить его со всем добром. Я знал, что это уловка, — но Лысый не знал. На долю секунды он повёл глазами на неё, потом на дом за спиной, где лежала казна, — отвлёкся, прикидывая, не выгоднее ли и впрямь уйти живым и богатым. Этой доли секунды мне хватило. Нож Дорна — старый, простой нож для свежевания, последнее, что осталось мне от старика, — всё это время висел у меня на поясе под плащом; бросая меч, я о нём не забыл. Я выхватил его и метнул одним движением, ещё до того, как Лысый снова повернул ко мне голову. Год назад я не сумел бы и наполовину; теперь рука сделала это сама, без меня. Нож пролетел разделявшие нас шаги и вошёл Лысому точно в лоб. Он умер раньше, чем понял, что произошло, — раньше, чем рука с ножом успела дрогнуть. Тяжёлое тело качнулось и стало заваливаться назад, а девочка, отпущенная, споткнувшаяся, полетела прочь — прямо ко мне. Живая. Я подхватил её, не дав упасть на камни. Она вцепилась в меня обеими руками и наконец-то, беззвучно до этого, заплакала — мелко, судорожно, как плачут совсем измученные дети.

— Всё, — сказал я ей тихо, неловко держа это маленькое дрожащее тельце. — Всё. Кончилось. Она была лёгкая, как птенец, и пахло от неё дымом и страхом. Я держал её и думал о Лео — о том, как он сейчас далеко, и о том, что где-то, может быть, и его некому вот так подхватить. Я отогнал эту мысль. Не время и не место.

Лысый оказался последним. Я обошёл котловину, не выпуская руки девочки. Повсюду — среди землянок, у потухших костров — лежали те, кто ещё на рассвете был грозой этих дорог. Кто-то, должно быть, успел уйти в скалы, но возвращаться им было уже не к кому: стаи больше не было. Проходя мимо тела Лысого, я выдернул из его лба нож Дорна, обтёр о чужую одежду и вернул на пояс. Старый нож для свежевания только что спас ребёнку жизнь — лучшего применения старик бы для него и не желал. Логово лежало мёртвое и пустое. Кассия молча подняла с земли оба наших клинка, протянула мне мой, обвела взглядом котловину — и пошла к дому под скалой, туда, где у таких, как Лысый, всегда есть то, ради чего стоит жить и убивать. Казну мы нашли там же, в окованном сундуке под лежанкой главаря: серебро, медь, горсть золота, чьи-то кольца и цепочки — всё, что эта стая снимала с убитых и ограбленных не один год. По здешним меркам — целое состояние. Кассия опустилась на колени перед сундуком, быстро, по-деловому перебрала содержимое — и начала ссыпать всё в свою дорожную сумку. Всё, до последней монеты. Я смотрел и молчал.

— А ничего, что я тоже здесь дрался? — спросил я наконец. Она не подняла головы.

— Дрался, — согласилась она. — Никто не просил. — Затянула сумку, поднялась, закинула на плечо и кивнула на девочку, что жалась ко мне, не отпуская рукав. — Это была моя работа, герой. Гильдейский заказ. Её отец — лорд, человек с именем и золотом; эти взяли её в дороге и держали ради выкупа. Отец дал заказ в Гильдию — я его взяла. За ней я сюда и шла. Всё разом встало на места. Связанный искатель серебряного ранга в телеге разбойников. Её холодная ярость, когда я перебил сопровождение. То, как уверенно она вела сюда. Она пришла за этим ребёнком — с самого начала.

— Неделю готовила, — продолжала она. — Тихо, чисто, без единого трупа: меня бы довезли, я бы вывела её ночью, и никто бы даже не хватился. А потом явился ты — и устроил вот это. — Она повела рукой по котловине, по телам. — Из-за тебя её едва не зарезали у меня на глазах. Так что серебро я забираю. Плата за то, что ты влез в чужую работу и чуть всё не угробил. Я мог бы поспорить. Деньги в дороге лишними не бывают, а путь мне предстоял долгий. Но у меня в кошеле лежала хозяйская искра, которую стоило продать в большом городе дороже всего этого сундука, — а связываться с ней из-за горсти чужого серебра не хотелось. К тому же она была по-своему права. Я действительно влез.

— Забирай, — сказал я. — Мне чужого не нужно. Что-то мелькнуло у неё в лице — то ли удивление, то ли насмешка. Похоже, она ждала торга, а не этого.

— Странный ты, герой, — сказала она наконец. — Дерёшься как зверь, девчонку изпод ножа вынимаешь — а на серебро смотришь, будто это сор.

— У меня свои дела, — сказал я. — Деньги в них не главное. Она хмыкнула, но смотрела теперь чуть иначе — без прежней колючей насмешки. Будто что-то в этой картинке у неё не сходилось, и впервые ей стало любопытно, а не всё равно.

Так вот кто она была — не безродная сирота, а дочь человека, у которого хватило золота и веса, чтобы поднять на её поиски целую Гильдию. Что она пережила в руках этой стаи, девочка не говорила, а я не спрашивал. Ясно было одно: её ждали дома, и довезти её предстояло живой и невредимой — к отцу.

Так и вышло, что пошли мы втроём: я, молчаливая женщина с чужим серебром на плече и насмерть напуганная девочка, не отпускавшая мой рукав. Странная компания для дороги. Ещё сутки назад я шёл один и думал только о доме; теперь за мной увязалась чужая беда, чужая тайна и чужой ребёнок. Дорн, наверное, посмеялся бы. Когда мы выбрались из котловины наверх, в холодное, ясное утро, и зашагали прочь от мёртвого логова, Кассия впервые за всё время заговорила со мной сама — не зло, не насмешливо, а просто, устало.

— Тебе куда теперь, герой?

— В Корвенгард, — сказал я. Она остановилась. Посмотрела на меня — долго, по-новому, будто увидела впервые. Под этим внимательным взглядом мне отчего-то стало не по себе — совсем не так, как бывает не по себе от ножа у горла.

— В Корвенгард, — повторила она.

— Туда, — кивнул я. — А что? Она негромко, невесело усмехнулась и снова зашагала вперёд, мимо меня, прижимая к боку тяжёлую от чужого серебра сумку.

— Похоже, герой, — бросила она через плечо, — как я ни старалась, а отделаться от тебя у меня пока не выходит.

Глава 7. Корвенгард

К большому городу мы шли ещё несколько дней. Дорога становилась всё оживлённее — это я замечал по мелочам. Колеи на ней были глубже и ровнее, накатанные тысячами телег. Чаще попадались встречные: купеческие обозы под охраной, крестьянские повозки с зерном, одинокие всадники, что спешили мимо, не глядя на нас. Появились придорожные столбы с вырезанными цифрами, постоялые дворы, распаханные поля за изгородями. После Предела и фронтира, где человек был редкостью, а закон кончался сразу за посёлком, всё это казалось мне почти роскошью. Мир тут был обжитой, плотный, считанный. Кассия за эти дни не стала ни словоохотливее, ни мягче. Я пробовал её разговорить — не из любопытства даже, а по делу: я шёл в чужой огромный город, ничего о нём не зная, и человек, который там бывал, был бы кстати.

— Расскажи про Гильдию, — попросил я как-то. — Как там с разрядами, к кому идти.

— Придёшь — увидишь, — отозвалась она, не сбавляя шага. Так было почти всегда. Она отвечала скупо, односложно, будто каждое слово, отданное мне, было монетой из её кошеля. Не злобно — просто закрыто. Свою броню она снимать не собиралась, и я перестал ломиться. Лишь однажды она сказала больше. Когда речь зашла о городских порядках, она вдруг остановилась и посмотрела на меня в упор.

— Один совет даром, — сказала она. — В большом городе не выспрашивают у встречных-поперечных. Особенно про опасное. Тут у стен есть уши, а у иных вопросов — короткий конец. Захочешь что-то узнать — узнавай только через тех, кому доверяешь. А чужим здесь не доверяй никому. Я молча кивнул. Совет был лишним: бродить по Корвенгарду и расспрашивать первого встречного, где найти тех, кто убил Дорна, я и не думал. О таком вслух не спрашивают.

Зато Элли говорила за двоих. Так звали девочку — Элли, полным именем Элиана. За эти дни она оттаяла. Тот насмерть перепуганный комок, что цеплялся за мой рукав в логове, остался позади; теперь рядом со мной шагала любопытная, болтливая семилетка, которая, отойдя от ужаса, вспомнила, что мир велик и интересен. Ко мне она прилепилась намертво — я был тем, кто её спас, и в её глазах это решало всё. И она рассказывала. Обо всём на свете, без умолку, тем серьёзным, доверительным тоном, каким маленькие дети сообщают тебе самые важные вещи на свете.

— А мой папа — маркиз, — объявила она в первый же день, гордо вскинув подбородок.

— Настоящий. У нас большой дом в городе, с башенками, и ещё земли за рекой. Папа очень важный. Он даже короля видел! И я видела! Один раз, на празднике. Король был весь в золоте и в красном плаще, и у него корона — вот такая. — Она развела ручонки, показывая корону размером с тележное колесо, и сама засмеялась. Я невольно улыбнулся. От неё, от этой простой детской болтовни, я за пару дней узнал о городе больше, чем за всю дорогу от Кассии. Что Корвенгард огромный — «больше, чем можно обойти за целый день». Что посреди него на холме стоит замок короля, а вокруг — дома господ, храмы, мосты через реку, рынки, где «продают всёвсё, даже сладости в виде зверушек». Что у её папы есть стража и слуги, и что её, наверное, уже обыскались, и мама плачет. При последних словах голос у неё всё-таки дрогнул, и я положил руку ей на плечо.

— Скоро будешь дома, — сказал я. И сам, услышав собственные слова, на миг споткнулся: я говорил их себе каждый день, своему сыну, за целым миром отсюда. — Совсем скоро. Мы тебя доведём. Кассия, шедшая впереди, ничего не сказала. Но я заметил, что шаг её на мгновение сбился — будто и до неё долетело что-то, чего она не хотела слышать. В другой раз Элли вдруг спросила, есть ли у меня дома дети.

— Есть, — сказал я. — Сын. Совсем маленький.

— А где он? — Она заглянула мне в лицо.

— Далеко. Очень далеко.

— Дальше Корвенгарда?

— Гораздо дальше. Она задумалась, переваривая это, — кажется, дальше Корвенгарда для неё уже ничего и не было, — а потом серьёзно, убеждённо сказала:

— Ты тоже скоро будешь дома. Как я. Я не нашёлся, что ответить.

Город мы увидели на четвёртый день, ближе к полудню, когда дорога взбежала на длинный пологий холм. Я остановился. Не смог не остановиться. Корвенгард лежал в широкой речной долине и был так велик, что у меня в первый миг сжалось что-то в груди. После выжженного Предела, после бревенчатого Грейфолла, который весь умещался в одном взгляде, — это было как удар. Город не помещался в глаза. Серые стены, высокие, как утёсы, опоясывали его кольцом и уходили вдаль, теряясь в дымке. Над стенами вставал лес крыш — черепица всех оттенков, от ржавого до синего, — и из этого леса там и сям поднимались башни: тонкие, острые, с флюгерами и флагами. Над всем, на холме в самой середине, светлой громадой парил замок — тот самый, королевский, с башнями, которые Элли показывала мне ручонками. Реку, разрезавшую город надвое, перечёркивали мосты — настоящие, каменные, с домами и лавками прямо на них. От города в небо тянулись тысячи дымков — печи, кузни, очаги, — и всё это смутно гудело даже отсюда, с холма, тяжёлым, слитным гулом огромного людского улья.

Я повидал на Земле города и побольше — стеклянные, в миллионы огней. Но те я видел обычным человеком, одним из многих. А на каменный Корвенгард я смотрел уже глазами того, кто целый год прожил там, где десяток дворов считался посёлком, а сотня людей — толпой. И от одной мысли, сколько живых судеб гудит сейчас за этими стенами, у меня слегка кружилась голова.

— Дом, — выдохнула Элли счастливо и потянула меня за рукав. — Видишь? Я же говорила. Самый большой.

— Вижу, — сказал я. Я смотрел на эту каменную громаду и думал о том, что где-то там, в этом муравейнике, лежат мои ответы. Настоящий разряд. Цена за хозяйскую искру. Контакт Рейнара. И Орден — вплетённый в этот город так глубоко, что Кассия даже вслух о нём говорить не велела. Я пришёл, куда шёл. Оставалось войти.

Войти оказалось не так просто, как в Грейфолл, куда любой проходил, когда вздумается. У главных ворот стоял блокпост: окованные створки в полтора человеческих роста, стража в одинаковых кольчугах с городским гербом, и — очередь. Телеги, путники, погонщики со скотом тянулись к воротам и по одному проходили мимо стражи и писаря за высокой конторкой. Чужаков не пускали просто так. Здесь был закон, и закон вёл счёт. Кассию пропустили почти без задержки. Она показала писарю какой-то знак — серебряный, гильдейский, — назвала пару слов, кивнула на Элли, и в лицах стражи что-то переменилось: на ребёнка маркиза посмотрели уже иначе, с пониманием. Её работа подходила к концу. А вот мной занялись всерьёз.

— Имя, — не поднимая головы, бросил писарь, обмакивая перо.

— Адам.

— Откуда, по какому делу?

— С фронтира. Из Грейфолла. Искатель. Иду в Гильдию. Писарь наконец поднял на меня глаза — без злобы, но цепко, оценивающе, как смотрят на всякого, кто пришёл издалека и неизвестно с чем. Я выложил на конторку свой бронзовый гильдейский знак. Он повертел его, сверил с чем-то в толстой книге, хмыкнул — бронза с фронтира была здесь, похоже, невеликой птицей, — и записал меня длинной строкой, которую я не разглядел.

— Пошлину, — сказал он. Я заплатил. Несколько монет за право войти в город — мелочь, но сам по себе обычай был мне в новинку. На фронтире никто не брал денег за то, чтобы ты куда-то вошёл; там брали за то, чтобы выйти живым.

— Оружие в городе носить можно, пускать в ход — нет, — отчеканил писарь заученно.

— Набедокуришь — отвечать будешь по городскому закону, а он покруче фронтирного. Проходи. И я прошёл под высокой аркой ворот — из открытого мира в каменное нутро Корвенгарда.

Внутри город обрушился на меня весь сразу. Шум, теснота, запахи — хлеба, дыма, нечистот, специй, конского пота, — всё разом, плотной волной. Улицы кишели людьми: разносчики, носильщики, мастеровые, торговцы, нищие, стража, дети. Изредка толпа расступалась, пропуская карету или богато одетого всадника с верховой охраной, — господа пешком, в общей толчее, здесь не ходили. Лавки лепились одна к другой, зазывалы орали, где-то били молоты, где-то пел колокол. После звенящей пустоты Предела этот живой грохот оглушал. Кассия остановилась на маленькой площади сразу за воротами, поправила на плече тяжёлую сумку и впервые за весь день посмотрела прямо на меня.

— Дальше мне в другую сторону, — сказала она. — Девчонку я доведу сама — есть кому её передать. — Она помолчала, будто решая, стоит ли говорить дальше. — Тебе

— туда. — Она кивнула вдоль широкой улицы, что поднималась к центру. — Большая Гильдия искателей, на Колоколном холме. Не заблудишься, её видно отовсюду. Спросишь — всякий покажет. Элли вдруг отпустила мой рукав, обхватила меня обеими руками за пояс и крепко, изо всех своих детских сил, прижалась.

— Спасибо, — сказала она в мой плащ. — Ты хороший. Я присел, неловко, как тогда, в логове, и заглянул в её серьёзное личико.

— Беги домой, Элли. К папе и маме. И больше не попадайся плохим людям. Она серьёзно кивнула, будто давала клятву, и вернулась к Кассии. Та подхватила её за руку — почти бережно, что для неё было почти нежностью, — и, не оглядываясь, повела прочь, в боковую улицу. Я смотрел им вслед, пока пёстрая толпа не сомкнулась за ними. Странно. Несколько дней назад я хотел только одного — чтобы эта женщина наконец отстала. А теперь, глядя, как она уходит, я поймал в себе глупый, неуместный укол — будто что-то осталось недосказанным. Я отогнал и эту мысль тоже. У меня были дела. Я повернулся к широкой улице, что вела вверх, к холму, над которым, как и сказала Кассия, виднелась она — огромная, увенчанная колоколом крыша Гильдии искателей. И пошёл туда, в гущу чужого города, навстречу всему, ради чего проделал этот путь.

Глава 8. Столичная гильдия

Гильдию я увидел издалека — Кассия не соврала, её и впрямь было видно отовсюду. Она стояла на вершине Колоколного холма и подавляла всё вокруг. После грейфолльской Гильдии — бревенчатой избы в три окна, где Кесс вёл дела за обшарпанной стойкой, — это казалось мне почти насмешкой. Огромное здание серого камня, в три этажа, с широкой лестницей, с колоннами по фасаду и башней над крышей, увенчанной тем самым колоколом. Над входом висел герб — меч и раскрытый глаз. Туда и оттуда нескончаемо текли люди. Я поднялся по ступеням и вошёл. Внутри был не зал, а целый мир. Высоченный сводчатый потолок терялся в полумраке; свет падал сверху, сквозь узкие окна, длинными пыльными столбами. Под ними гудела толпа — десятки, сотни искателей всех мастей. Я никогда не видел столько разом. Бронзовые наёмники в потёртой коже; серебряные в добротных доспехах, державшиеся особняком и свысока; редкие, окружённые свитой фигуры, на которых я старался не смотреть в упор. Были тут и совсем зелёные мальчишки, явившиеся записываться, и седые ветераны с пустыми рукавами. Звучала разноголосица — наречия, которых я не знал. Вдоль стен тянулись доски с приколотыми контрактами; перед ними толпились, спорили, рвали листки. В одном крыле меняли искры на монету — там стояла отдельная очередь, и я видел, как оценщик за конторкой вертит в пальцах чей-то тусклый камешек и брезгливо называет цену. В другом — выдавали и подтверждали разряды. Всё это работало, как огромная отлаженная машина, перемалывающая чужие судьбы на медь и серебро. В Грейфолле я был силой, которую знали в лицо. Здесь я был никем — ещё одним бронзовым с фронтира, каких тут проходили сотнями.

Я подошёл к длинной стойке у входа. За ней в ряд работали девушки — молодые, все как одна красивые, в одинаковых форменных платьях с гербом Гильдии на груди. После грейфолльской конторы это смотрелось почти как в богатом торговом доме: здесь Гильдию держали не притоном искателей, а настоящим заведением. Я выбрал свободную и выложил перед ней письмо Кесса.

— Мне нужен магистр Гарвен, — сказал я. — От магистра Кесса из Грейфолла. Он ждёт. Администратор — так, наверное, назвали бы её у меня дома — скользнула по мне профессионально-вежливым взглядом, ещё одним за день, но, увидев печать на письме, чуть подобралась. Имя Кесса, видно, что-то здесь да значило. Она попросила меня подождать и отправила мальчишку-посыльного куда-то вглубь здания. Ждал я недолго. Гарвен оказался сухощавым человеком лет пятидесяти, в строгом тёмном костюме без единого лишнего украшения. Не воин — это я понял сразу, по тому, как он держался: вся его сила была не в руках. Цепкие глаза, мягкая, ничего не выражающая улыбка, движения скупые и точные. Он был из той же породы, что и Кесс, только Кесс рядом с ним показался бы базарным менялой. Он бегло прочёл письмо, сложил его, спрятал — и посмотрел на меня уже иначе. С интересом.

— Так вот вы какой, — проговорил он негромко. — Кесс пишет о вас сдержанно. Кесс вообще сдержанный человек. Но даже сквозь его сдержанность видно, что он отправил мне кого-то… любопытного. — Он повёл рукой, приглашая. — Здесь слишком людно для любопытных разговоров. Поднимемся ко мне.

Кабинет его был наверху — тихая комната с одним окном, выходящим на крыши города, с тяжёлой дверью, которую он за нами притворил. Сразу стало слышно, как глухо гудит Гильдия внизу — далёкий, безопасный шум.

— Итак, — сказал Гарвен, опускаясь в кресло и складывая пальцы домиком. — Чем же грейфолльский искатель так заинтересовал старого Кесса, что тот пишет мне письма? Я рассказал. Не всё — но достаточно. Я рассказал про Грейфолл. Про то, как из Предела на фронтирный городок пошла орда — не сама пошла, а её пригнали, — как мы держали стену осадными машинами, как из орды поднялось то, чего не брало ни железо, ни огонь. Про то, сколько народу полегло. Гарвен слушал молча, не перебивая, и лицо его оставалось вежливонепроницаемым, но я видел: он не пропускает ни слова. Человек, который всю жизнь покупает и продаёт, умеет слушать. А потом я выложил на стол искру. Я достал её из кошеля и положил перед ним — и в тихом кабинете будто стало светлее. Хозяйская искра. Я взял её в глубине, с того, кого здесь зовут Хозяином, и тащил через полмира, чтобы продать. Она лежала на тёмном дереве стола, тяжёлая, налитая внутренним светом, и даже я, державший её не раз, каждый раз заново чувствовал её мощь. Гарвен замолчал. Вежливая улыбка сошла с его лица. Он подался вперёд, не касаясь искры, долго смотрел на неё, потом достал из ящика какой-то гранёный окуляр, вставил в глаз и склонился ниже. В кабинете стало очень тихо.

— За тридцать лет в этом кресле, — сказал он наконец, очень ровно, — я держал в руках три такие. Эта — четвёртая.

Он откинулся назад, снял окуляр и посмотрел на меня так, будто заново меня оценивал — и заодно прикидывал, насколько я понимаю, чем владею.

— Я мог бы назвать вам цену вполовину меньше настоящей, — сказал он прямо. — С чужаком с фронтира так бы и сделали в любой из здешних лавок, и вы бы ушли счастливым, не зная, что вас обобрали. Но вы — человек Кесса, а с людьми Кесса я веду дела честно. Это выгоднее в долгую. Он назвал цену.

— Семь золотых. Я молчал, и он, видно, принял моё молчание за непонимание, потому что добавил, спокойно и почти буднично:

— Чтобы вы понимали. Здешний искатель за всю жизнь, бывает, не держит в руках ни одного золотого. Семья на один золотой живёт год с лишним. На семь — можно купить дом с землёй в хорошем квартале, открыть дело и до конца дней не знать нужды. Это не плата за камень. Это целое состояние. Я понимал. Я понимал даже лучше, чем он думал, — потому что мне эти семь золотых были не состоянием, а всего лишь дорогой. Ступенькой на пути домой. Деньги меня никогда не держали; они были инструментом, и вот теперь у меня появился очень хороший инструмент.

— Согласен, — сказал я.

Он кивнул, будто иного и не ждал. Носить такую сумму на себе, объяснил он, в Корвенгарде глупо и опасно: часть он выдаст монетой, остальное оставит за мной распиской Гильдии, которую можно обратить в деньги в любое время. Я не спорил. Гарвен убрал искру в стол — бережно, как берут спящего ребёнка, — и впервые за разговор по-настоящему, не одними губами, улыбнулся.

— А теперь, — сказал я, — у меня к вам ещё один вопрос. И, кажется, поопаснее искры. Улыбка его не дрогнула, но что-то в глазах насторожилось.

— Спрашивайте.

— Ту орду на Грейфолл пригнали, — сказал я, понизив голос. — Я видел на тварях знак. Кольцо, перечёркнутое чертой. И на тех, кто за этим стоял, — тот же знак. Я хочу знать, кто они. Надолго стало тихо. Гарвен смотрел на меня, и под вежливой маской я видел, как он быстро, холодно взвешивает — сказать, не сказать, и чего ему будет стоить и то, и другое.

— Вы только пришли в город, — наконец произнёс он очень тихо, — а уже задаёте вопросы, за которые здесь иные не доживают до вечера. Совет вам, бесплатно: этот знак вслух не произносите. И того, что за ним стоит, тоже.

— Я не из пугливых.

— Тем хуже для вас. — Он помолчал. — Хорошо. Я скажу то немногое, что знаю, — и только потому, что вы человек Кесса. Но знаю я, по правде, почти ничего, и в этом всё дело. Их как будто и нет. Ни имени, ни лица, ни дома. Шепчут разное: что они старше Гильдии и короны; что они стоят за иными исчезновениями; что у них рука и в подземельях, и наверху, повыше, чем хочется думать. Но всё это — дым. Кто подходил ближе, тот замолкал. Навсегда.

— Должно же быть хоть что-то твёрдое, — сказал я. — За что зацепиться. Гарвен долго молчал. Потом, понизив голос ещё, сказал:

— Есть одно. Не доказательство — так, тень. В городе уже не первый год кто-то скупает искры. Берёт, в общем-то, всякие — но по-настоящему охотится за особыми: за искрами с боссов, с хозяев ярусов. И чем глубже взят босс, тем щедрее платит: втрое, впятеро против цены, не торгуясь, лица не кажет, всё через подставных. Думают — богатый чудак, собиратель редкостей. Может, и так. А может, и нет. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Я не первый год гадаю, кому и зачем нужно столько искр с боссов. И мне не нравится ответ, который выходит. Я ощутил, как внутри что-то подобралось и встало по стойке. Вот оно. Тонкая, но настоящая нить.

— И вот что, — добавил Гарвен, и впервые в его голосе мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Раз уж вы спросили. Ваша искра — с босса, с хозяина, и силы, какой я за тридцать лет видел всего трижды. Это ровно то, за чем он охотится, — только такой мощи ему, готов поспорить, ещё не приносили. О ней уже к вечеру узнают нужные люди: уши есть и у меня, и не только у меня. Так что искать тех, о ком вы спрашиваете, вам, может, и не придётся. Очень возможно, они сами вас найдут. Я молчал, переваривая услышанное. Потом спросил прямо:

— А если я захочу найти его сам? И где вообще берут такие искры? Гарвен усмехнулся — то ли моей прыти, то ли своим мыслям.

— Оба ваших вопроса ведут в одно место, — сказал он. — Вниз. Вы ведь ещё не знаете, на чём стоит этот город. — Он кивнул на окно, за которым гудел Корвенгард. — Под нами Колодец. Самый старый и самый глубокий провал из всех, что известны. Он не растекается вширь, как ваши фронтирные дыры, — он уходит вниз, ярус за ярусом, и дна его не видел никто. За сотни лет искатели расчистили и нанесли на карты тридцать четыре яруса. Тридцать четыре — и всё равно спускаются, и гибнут, и спускаются снова. Колодец древнее самого Корвенгарда. Из-за него тут и поставили столицу: даровой, нескончаемый источник искр и силы. Город нарос вокруг него, как мясо вокруг кости.

— И как по нему спускаются? — спросил я. — Тридцать четыре яруса — это что же, каждый раз пешком сверху?

— В том и хитрость, — сказал Гарвен. — Колодец живой, у него свои законы, и в городе их знает любой мальчишка. Каждый ярус — целый мир, огромный, по нему можно плутать неделями. Но вниз, на следующий ярус, ход всегда заперт, и отпирает его одно: смерть хозяина яруса, главной его твари. Одолел босса — открылся спуск, и карточка отметит тебе новый ярус. Не одолел — сиди где сидишь хоть до старости.

— Карточка? — переспросил я.

— Гильдейская, есть у каждого искателя. В ней Колодец сам помечает, до какого яруса человек добрался своими ногами. И вот что удобно: всякий раз тащиться сверху не нужно — приложи карточку к монументу, что стоит сразу за входом, и Колодец сам перенесёт тебя на твой ярус, будто ты и не уходил. Но глубже отметки — ни шагу: сам Колодец не пустит. Новичок вроде вас начинает с первого. Хотите вниз, на глубину, — либо пройдите все ярусы сами, один за другим, босса за боссом, либо спускайтесь с тем, у кого пропуск уже глубже вашего: он проведёт вас за собой. Я слушал — и чувствовал, как во мне что-то оживает. Вот это было мне понятно. Вот это было по мне. Не плести интриги в чужом городе, а спускаться вниз, ярус за ярусом, брать своё силой и собирать искру за искрой — с тварей, с боссов, — пока не доберусь до той глубины, где меня будут ждать и нужные искры, и ответы. Он помолчал.

— А теперь главное. Раз уж вас тянет вниз — там же водится и то, что нужно скупщику. Я ведь сказал: каждый ярус заперт своим хозяином. Так вот, искра с такого хозяина — и есть его лакомство. Чем глубже взят босс, тем сильнее и реже его искра, тем дороже она нашему собирателю. Хотите такую — бейте боссов, ярус за ярусом, и чем ниже спуститесь, тем лучше. А хотите выйти на самого скупщика — принесите такую искру на торги в Нижнем городе, к посреднику по прозвищу Сорока: его человек подойдёт к вам сам, можете не сомневаться. Или, — он чуть склонил голову, — шепните мне. Избавлю вас от части хлопот. Мы ведь теперь, как-никак, повязаны одной искрой.

Перед самым уходом Гарвен спустился со мной к стойке. Кивнул одной из девушек, обронил пару слов — и мне выдали гильдейскую карточку: тонкую пластину тёмного металла с прорезанным по ней моим именем и пустым полем, где Колодцу предстояло отмечать, докуда я дошёл. Пока там было пусто. Чистый лист — искатель без единого яруса за спиной.

— С этого начинают здесь все, — сказал Гарвен. — Даже самые сильные. Колодец ни чинов, ни подвигов не разбирает: для него вы пока никто, с самого верха. А дальше — как сумеете. Из Гильдии я вышел уже под вечер — на семь золотых богаче, с распиской и новенькой карточкой за пазухой, и с холодком где-то под рёбрами. Семь золотых. Тонкая нить к Ордену — и я уже знал, за какие концы её тянуть: вниз, в Колодец, за искрой с босса, а через неё — к скупщику, к Сороке. И вдобавок обещание, что Орден и сам потянется ко мне на запах этой нити, так что, может, и искать никого не придётся. За один день город дал мне больше, чем я смел просить,

— и сразу взял за это цену, которую я ещё не до конца понимал. Я спустился по широкой лестнице, размышляя, куда податься теперь — искать ночлег, искать Рейнара по серебряному знаку, — и не сразу заметил, что меня ждут. У подножия лестницы стояла карета — чёрная, лакированная, дорогая, с гербом на дверце. Возле неё — четверо. Не уличная стража: эти были в одинаковых ливреях, при оружии, и выправка у них была не городская, а воинская. Когда я сошёл с последней ступени, старший из них шагнул мне навстречу и склонил голову — ровно настолько, чтобы это было вежливо, и ни на палец ниже.

— Мастер Адам? — Это не был вопрос. — Из Грейфолла, спаситель госпожи Элианы? Я остановился.

— Допустим.

— Мой господин, маркиз Эрвейн, желает вас видеть. — Он сделал приглашающий жест в сторону распахнутой дверцы кареты, и за вежливостью этого жеста ясно читалось, что отказа здесь не предполагают. — Прошу. Он не любит ждать.

Глава 9. Маркиз Эрвейн

Карета катила вверх, в кварталы, каких я в этом городе ещё не видел. Шум, теснота и грязь нижних улиц остались позади. Здесь было просторно и чисто, мостовая лежала ровным камнем, дома прятались за оградами и зеленью, и редкие прохожие — все как один господа — провожали чёрную карету с гербом равнодушными взглядами. Я ехал и думал не о благодарности. Я думал о том, что человек, который посылает за тобой четверых при оружии и карету, привык, чтобы являлись по первому зову. И что благодарность у таких людей редко бывает простой. Особняк маркиза Эрвейна оказался под стать всему остальному — не дом, а небольшая крепость светлого камня, с башенками (теми самыми, про которые мне щебетала Элли), с садом и прислугой. Меня провели внутрь, через залы, увешанные старым оружием и потемневшими портретами, в комнату для приёма гостей — светлую, с высокими окнами и мягкими креслами, каждое из которых стоило, наверное, больше, чем весь Грейфолл. Там уже кое-кто был.

Кассия стояла у окна — без дорожного плаща, без тяжёлой сумки, в чистом и явно недешёвом платье, и на миг показалась мне совсем другой женщиной. Но усмешка, с которой она обернулась, была всё та же.

— Надо же, — протянула она. — Герой. Не думала, что увижу тебя так скоро. Она оглядела меня с ног до головы, задержавшись на пыльном плаще и тяжёлом мече за спиной.

— И всё в том же виде. В приличный дом — и прямо с большой дороги.

— Тебя, я смотрю, тут уже принимают как родную, — сказал я.

— У меня с его светлостью свои дела, — отозвалась она ровно и больше ничего не прибавила. Пока мы говорили, взгляд мой скользил по комнате — по старому оружию на стенах, по корешкам книг на низком столике у окна. На верхней, потёртой, с тиснением, я мельком разобрал название: «Основы магического искусства». Я отметил это про себя и отвёл глаза. Я хотел было спросить, какие у неё дела с маркизом, но не успел.

Маркиз вошёл быстрым, лёгким шагом — высокий, ещё не старый человек с умным усталым лицом и той непринуждённой уверенностью, какую не сыграешь, а можно только впитать с рождением. Я ждал спеси. Спеси не было.

— Мастер Адам, — сказал он, и, к моему удивлению, протянул мне руку, как равному.

— Не знаю, с чего начать. Вы вернули мне дочь. Всё, что я скажу, будет слишком мало, так что я не стану и пытаться красиво. Просто — спасибо. От меня и от её матери. За его спиной в дверях мелькнуло что-то маленькое и стремительное — и Элли, забыв всякий чин, метнулась через всю комнату и обхватила меня за пояс.

— Я же говорила, что ты придёшь! — выпалила она, сияя. — Папа, это он, я тебе говорила!

— Говорила, — мягко согласился маркиз, и в усталых глазах его что-то дрогнуло. — Раз сто. Няня увела упирающуюся Элли, и маркиз указал мне на кресло.

Дальше пошёл разговор, какого я давно не вёл, — неспешный, обходительный, со всеми этими лёгкими петлями, за которыми у таких людей всегда прячется дело. Он расспрашивал — учтиво, не в лоб. Откуда я, давно ли с фронтира, как простой искатель оказался в одиночку против целой шайки. Я отвечал ровно столько, сколько считал нужным, и ни словом больше. О себе — скупо. Откуда — назвал только город: Грейфолл. Про орду, про осаду, про то, что я там делал, я не обмолвился: чем меньше обо мне знают, тем целее я буду. Но маркиз знал и сам.

— Грейфолл, — повторил он, и что-то в его лице переменилось. — Это ведь тот городок на самой окраине, на который недавно навалилась орда из Предела? О нём теперь говорят по всему Корвенгарду. — Он помедлил, глядя на меня поверх бокала.

— И, если верить слухам, был там один искатель. Один. Который вышел против исполина, какого не брали ни железо, ни огонь, — и одолел его сам. В этот самый миг Кассия, до того скучавшая у окна, повернула голову и стала слушать

— внимательно, уже не таясь. Я выдержал его взгляд и промолчал. Подтвердить или отрицать значило одинаково много сказать.

— Должно быть, выдумки, — обронил я наконец. — На фронтире любят приврать.

— Должно быть, — согласился маркиз с лёгкой, всё понимающей улыбкой и настаивать не стал. О хозяйской искре, что я в тот же день продал в Гильдии, он тоже не сказал ни слова — но я почти не сомневался, что и про неё ему уже доложили.

— Странное дело, — заметил он, помолчав. — Городок на краю света, фронтирный искатель — и надо же, какая удача для моей дочери. Судьба любит загадки. Давно вы решили идти в Корвенгард?

— Давно, — сказал я. — В Грейфолле меня больше ничего не держало. Он кивнул, будто услышал ровно то, что хотел, — и в то же время ничего. Он был благодарен — искренне, тут я не ошибался. Но за благодарностью, в самой глубине умных глаз, сидело ещё кое-что: спокойное, цепкое любопытство. Человек, которому вернули дочь, — и который очень хотел бы понять, кому именно он теперь обязан.

— Я в долгу перед вами, мастер Адам, — сказал он наконец. — И не люблю оставаться в долгу. Назовите, чего вы хотите. Золото? Я слышал, у вас и без того теперь водится, но лишним оно не бывает. Место при дворе? Моё покровительство? Я многое могу. Скажите прямо — чем вас отблагодарить. Я ответил не сразу. Золото у меня было, места при дворе я не хотел. Но кое-что в этом доме я приметил ещё в самом начале — и теперь, когда награду предложили прямо, уже знал, чего попрошу.

— Те книги, у окна, — сказал я, кивнув на низкий столик. — «Основы магического искусства». Они ведь о настоящей магии? Маркиз проследил за моим взглядом и чуть приподнял брови.

— О ней. Балуюсь на досуге, хотя дара у меня нет ни на грош. А что — вас занимает магия?

— Занимает, — сказал я. — Силы во мне довольно, а магии нет вовсе — хоть я и чувствую, что где-то она во мне заложена. Сам я её не возьму, а показать было некому. Если ваша светлость и впрямь хочет меня отблагодарить — мне не нужно ни золота, ни места при дворе. Научите меня магии. Маркиз посмотрел на меня долго и с новым, ещё более острым интересом. Воин с фронтира, отказавшийся от золота и места ради магии, — я понимал, что только что показал ему что-то о себе, и что он это «что-то» бережно отложил в сторону, на потом.

— Что ж, — сказал он наконец и улыбнулся. — Это куда любопытнее золота. Только книгами тут не обойтись: магия без наставника — что меч без руки. Если уж благодарить, так благодарить. — Он поднялся. — Я найду вам учителя. Настоящего. Приходите через два дня — и всё будет готово. Об остальном не думайте, это моя забота. Я хотел возразить, что это слишком, но по его лицу было видно: спорить бесполезно. Этот человек не умел благодарить наполовину. Я кивнул. Настоящий наставник — то, чего не купишь и не отнимешь силой, — был обещан мне походя, в уплату долга. Я пришёл сюда отдать долг вежливости и убраться, а уходил с обещанием того, к чему сам не нашёл бы и подступа. Что бы ни пряталось за учтивостью маркиза — а что-то там, в самой глубине умных глаз, пряталось, в этом я не сомневался, — начало он мне давал доброе. Об остальном — о том, что за человек этот маркиз и чего ему на самом деле от меня нужно, — я подумаю после.

Из особняка мы с Кассией вышли вместе. Уже у дверей маркиз придержал её — на пару слов, негромко, в стороне. Я не слышал, о чём; да и не прислушивался. Когда она догнала меня на крыльце, лицо у неё было совершенно обычное.

— Значит, маг, — сказала она, едва мы отошли. — Подумать только. Тот самый герой, что режет людей в темноте, как репу, собрался корпеть над книжками и махать пальчиками. — Она фыркнула. — Жаль, не увижу. Из тебя выйдет преуморительный ученик.

— Завидуешь, — сказал я.

— Смертельно, — согласилась она без тени зависти. Мы прошли несколько шагов молча, и я уже думал, что на этом мы и распрощаемся — наконец-то каждый своей дорогой, как она мечтала с первого дня. Но Кассия вдруг остановилась.

— Ты, между прочим, мне должен, — заявила она. — Это ведь я довела девчонку до отца. Я тебя ему назвала. Без меня сидел бы ты сейчас в каком-нибудь клоповнике, а не пил вино у маркиза. Так что с тебя ужин, герой. Сегодня. Я опешил.

— Ужин.

— Ужин. Хороший, в приличном месте. Должок есть должок. — Она оглядела меня и поморщилась. — Только вот в таком виде я тебя никуда не поведу. Ты похож на разбойника, которого только что выпустили из ямы. В столице за такой наряд тебя и на порог не пустят, не то что за стол. И, не дожидаясь ответа, она развернулась и зашагала вниз по улице — туда, где, как она бросила через плечо, были «нормальные лавки, а не та рвань, что у вас на фронтире». Спорить было бесполезно. Это я уже усвоил.

Глава 10. Должок

Я шёл за ней и совершенно не понимал, что происходит. Ещё вчера эта женщина мечтала отделаться от меня, как от репья на плаще. Забрала всю казну, попрощалась так, чтобы я уж точно не вообразил лишнего, — и вот, пожалуйста, ведёт меня по столичным лавкам, будто это самое обычное дело на свете. То гонит прочь, то не отпускает. Я привык понимать людей. Дома это было моим ремеслом — разбирать человека на части, видеть, чего он хочет и чего боится, раньше, чем он сам себе в этом признается. Здесь к ремеслу прибавилась система: она давала мне любого насквозь, до последней цифры. Любого — кроме неё. Кассия с самого начала оставалась для меня закрытой дверью, без единой щёлки, и теперь, мечась между «уйди» и «останься», запутала меня окончательно. Я шёл за ней по чужому городу, увешанный свёртками, как мальчишка-носильщик, и спрашивал себя только одно: зачем ей это? Ответа у меня не было. А она будто и не замечала моего недоумения. В лавках Кассия хозяйничала, как у себя дома. В первой же сняла с полки тёмную рубаху, приложила к моим плечам, отбросила, взяла другую — «эту, и не спорь, в синем ты будешь похож на утопленника». Лавочник кланялся и звал её по имени; её здесь знали, и не как случайную покупательницу. Дальше были ремень, сапоги, плащ без фронтирной грубости, а под конец — тёмный наряд простого, но дорогого сукна, какой носили люди не из последних, но и не лезущие на глаза. Торговалась она зло и весело, сбивала цену вдвое, и торговцы уступали ей, посмеиваясь, как уступают своей. Меня при этом она почти ни о чём не спрашивала. Совала в руки то одно, то другое, разворачивала за плечи к свету, отходила, оглядывала, прищурившись. «Плечи у тебя ничего, а вот ходишь так, будто всё время кого-то выслеживаешь. В городе так не ходят». — «А как ходят?» — «Будто им принадлежит улица. Учись, пока я добрая». Я не учился — я смотрел, как это выходит у неё самой: легко, по-хозяйски, как у человека, который твёрдо знает, что улица и впрямь его. И думал, что вот он, человек на своём месте, в своём городе. А я и в собственном-то мире давно уже был не на месте. И всё это время она показывала мне город — не нарочно, походя, бросая через плечо. Вон там менялы, к ним не суйся, обдерут. Тут оружейник, честный, если что понадобится. Площадь с утренним рынком, храм с зелёной крышей, мост через реку

— тот самый, про который мне щебетала Элли. А по этой улице вечером лучше не ходи. Я слушал и запоминал, и чужой огромный город, ещё утром бывший для меня сплошной серой стеной, понемногу складывался в голове в карту — её глазами. Это было полезно. Так я себе и сказал: полезно, не более. К сумеркам от фронтирного бродяги, вошедшего утром в ворота, осталось немного. И тут я поймал себя на том, что мне просто хорошо. Не от обновок — от самого этого вечера: чужого города, тёплого гомона, лёгкой перебранки с торговцами, заботы, пусть и насмешливой. Обычный человеческий вечер, каких у меня не было уже очень давно — с тех самых пор, как оборвалась прежняя жизнь. И этим «давно» меня тут же и кольнуло. Я повернул большим пальцем кольцо на безымянном — то самое движение, бессознательное, как дыхание. Мира. Лео. Вот где остался мой вечер, мой стол, мой дом. А здесь я не живу. Здесь я только прохожу насквозь — домой. И размякать на полпути мне нельзя. Я загнал это поглубже и пошёл мерить сапоги. А Кассия, отвернувшись к лавочнику, на миг проводила меня странным, внимательным взглядом — совсем не насмешливым. Но я этого уже не увидел.

Свёртки с обновками оттягивали мне руки, когда она, уже под вечер, спросила — буднично, между делом:

— А остановился ты где?

— Пока нигде, — сказал я. — Только пришёл. Она остановилась, повела носом — нарочито, всем лицом — и поморщилась.

— Оно и чувствуется. От тебя, герой, разит так, будто ты не мылся с самого Грейфолла. Год, не меньше. — Она отступила на шаг, словно для убедительности. — Новая рубаха поверх такого духа — только людей смешить. За стол со мной ты в таком виде не сядешь, и не мечтай. Сперва отмокнешь.

— А я, кажется, ещё не соглашался ни на какой ужин, — заметил я.

— Соглашался. Просто пока об этом не знаешь. — Она уже шагала дальше. — Идём. И не отставай. Спорить было бесполезно. Это я уже усвоил. Она привела меня в постоялый двор — не в первый попавшийся, а явно знакомый ей: чистый, крепкий, в тихом переулке, с хозяином, который при виде Кассии засуетился и закивал, будто она тут не гостья, а кто-то, кому не отказывают. Договорилась она в три слова: комната для меня наверху — и купальни. Купальни при дворе были не простые: на горячих источниках, что били прямо из-под земли. Общие, для всех постояльцев, но с раздельными половинами — мужской и женской. На фронтире о таком и не слыхали. Я отметил это — про себя, по давней привычке всё подмечать. Она не просто терпела меня до ужина. Она знала, куда меня вести, её тут принимали как свою, и устроила так, чтобы ночевал я там, где удобно ей. Что-то она вокруг меня слишком уж хлопотала — для женщины, которая ещё вчера мечтала от меня избавиться. За этим что-то стояло; я это чувствовал, но пока не понимал что. Ломать над этим голову прямо сейчас я не стал — разберусь после. Не портить же из-за одной смутной догадки первый спокойный вечер за долгие месяцы.

— Час тебе, — сказала Кассия, бросив мои свёртки на лавку. — Отмокни, отскреби с себя дорогу и оденься как человек. Я вернусь. И не вздумай улизнуть, не заплатив мне ужином, — из-под земли достану. Сама она ушла — куда, я не спросил.

Мужская половина была просторной и полутёмной. По каменным чашам, парясь, текла горячая вода прямо из земных недр; пахло мокрым камнем, паром и чем-то едва уловимым, сернистым — запахом самих источников. В этот час я был там почти один.

Я давно не сидел вот так — в горячей воде, в тишине, когда ничто не лезет тебя убить и не нужно держать руку у ножа. С плеч, с рук, с волос сходила дорога: пыль Предела, копоть Грейфолла, чужая и своя кровь, месяцы, в которые я ни разу не был ни сытым, ни чистым, ни спокойным разом. Я тёр себя, пока кожа не покраснела, и чувствовал, как вместе с грязью сползает что-то ещё — фронтир, который въелся в меня крепче любой грязи. И в этой тишине, как всегда, стоило мне остановиться, ко мне пришёл дом. Мира любила, чтобы я отмокал подолгу, — говорила, что иначе я тащу в постель полдня работы. Лео норовил залезть в воду прямо в одежде, и мы вылавливали его вдвоём, и хохотали, и потом полночи сушили ту дурацкую пижаму с верблюдами. Горячая вода, пар, запах чистого тела — раньше всё это значило только одно: вечер, семья, дом. А теперь не значило ничего. Просто горячая вода в чужом городе, за тысячу миров от всего, что когда-то было моим. Я стиснул зубы и домылся молча. И всё же — себе-то я мог не врать — было в этом что-то почти забытое. Кто-то наперёд подумал, где я лягу спать, чем смою с себя дорогу, во что оденусь. Обо мне просто позаботились — грубо, насмешливо, будто из-под палки, но позаботились. На фронтире этого не делал никто: там я сам был тем, кто заботится о других, а потом хоронит их. И только теперь, в горячей воде, я понял, как соскучился по самой обыкновенной заботе — той, что осталась дома, вместе со всем остальным. Когда я вышел — чистый, в новой тёмной рубахе, в добротном наряде, — из мутного зеркала на стене на меня глянул кто-то почти забытый. На один короткий, обманчивый миг я узнал в отражении себя прежнего: человека из дома, из другого, навсегда потерянного мира, который когда-то по утрам наскоро брился перед зеркалом в прихожей и спешил на работу, чтобы вечером вернуться к Мире и Лео. Сердце дёрнулось — и наваждение схлынуло. В зеркале снова стоял тот, кем я стал здесь, только отмытый и прилично одетый. Лицо — почти горожанина. А вот глаза остались прежние: не глаза человека, спешащего на службу, а глаза того, кто слишком хорошо научился убивать. Я снова повернул кольцо на пальце. Не для красивого вечера я отмывался и одевался во всё новое. Чистым и одетым проще делать то, ради чего я сюда пришёл: спускаться в Колодец, искать скупщика, идти к Ордену — и домой, домой, чего бы это ни стоило. Ужин с Кассией был всего лишь ужином. Должок. Не больше. Я повторил это себе дважды. И во второй раз поверил уже чуть меньше, чем в первый.

Кассия вернулась ровно через час — будто отсчитала его по каплям. Только вернулась не та Кассия, что весь день таскала меня по лавкам. Я спустился в общий зал — и сбился с шага. Дорожной пыли как не бывало. На ней было платье — тёмное, простого, глубокого цвета, явно недешёвое: из тех, что ничего не кричат, а просто очень ладно сидят. А сидело оно так, что я, как ни уговаривал себя держать взгляд выше, нет-нет да и сбивался. Оно ничего не выставляло напоказ — лишь мягко повторяло линии, которые днём прятались под дорожным плащом да бронёй. Пепельные волосы, прежде кое-как подобранные, теперь лежали свободно. Что я всё-таки мужчина, в эту минуту я ощутил куда отчётливее, чем мне хотелось бы. А она, в свой черёд, оглядела меня — и на мгновение запнулась. Всего на мгновение, но я успел заметить. Потом усмешка вернулась на место.

— Надо же, — протянула она, оглядев меня с ног до головы, на этот раз без брезгливости. — А под грязью, оказывается, прятался человек. Почти приличный. — Она склонила голову набок. — Жаль, глаза не отмываются. С такими глазами тебя всё равно примут за того, кто ты есть.

— И за кого же?

— За того, кто за ужином, чего доброго, кого-нибудь да прирежет, — сказала она легко. — Идём, герой. Ты обещал меня кормить. Она проговорила это с явным одобрением, будто и впрямь перечисляла мои достоинства. Странная женщина. Но и этот вечер я решил провести с толком. Раз уж ужина не миновать — пусть он будет разведкой. За столом, под вино и болтовню, можно вытянуть из неё всё, что мне нужно знать о городе: про здешние порядки, про Колодец, про то, как искателю выбиться из бронзы в серебро и стать в Гильдии не последним человеком. Обо всём

— кроме Ордена; о нём за чужим столом, на людях, я не заикнусь. Это всё — ступеньки. И ведут они к одному: уйти отсюда домой как можно скорее.

Глава 11. За столом

Ресторан, куда привела меня Кассия, был из тех мест, куда меня ещё утром — фронтирного бродягу — не пустили бы и на порог. Тёплый свет десятков ламп, тёмное дерево, белые скатерти, негромкий гул сытых, довольных собой людей. Пахло жареным мясом, печёным хлебом и пряностями, которых я и не знал. Кассию здесь, как и везде, похоже, знали: хозяин сам провёл нас в тихий угол у окна и отодвинул ей стул — как гостье, которой здесь давно и охотно рады.

Еду она заказала, не спросив меня. Для начала на стол лёг тёмный, ещё горячий хлеб с хрустящей коркой, масло, тающее от одного касания ножа, и вино — красное, плотное, куда лучше той кислятины, что я последний раз пил в Грейфолле. Я отломил хлеба, сделал глоток, и по телу после месяцев солонины и сухарей разлилось почти забытое тепло. Но размякать было нельзя. Всё это было приятно, однако за столом я работал: мне нужен был город, а Кассия знала его как свои пять пальцев. И, дав ей подобреть от первого бокала, я принялся за дело — осторожно, издалека.

— Расскажи про город, — попросил я. — Кто здесь правит, кого слушают, чего боятся. Кассия отвечала охотно — то ли вино развязало язык, то ли ей просто нравилось, что хоть в чём-то она тут хозяйка, а я невежда. Город стоял на короле и старой знати; знать держала землю, чины и право, а надо всем — двор, куда таким, как мы, ходу не было.

— Вроде твоего маркиза, — сказал я как бы между прочим. — Эрвейн. Влиятельный человек?

— Очень. — Она покрутила бокал. — Старая кровь, древний род, место при дворе. С ним считаются те, с кем считается сам король. Таких в Корвенгарде по пальцам пересчитать. Тебе крупно повезло, что ты вытащил из той телеги именно его дочь.

— А маркиз — это вообще высоко? — спросил я. Титулы тут, как я уже понял, значили немало, и я хотел понять, с кем меня свела судьба. — Как у вас вся знать устроена? Кто кого выше? Кассия медленно опустила вилку и уставилась на меня.

— Ты что, и этого не знаешь? — спросила она с искренним недоумением. — Серьёзно? Да это любой мальчишка на рынке знает. Ты откуда вообще такой взялся, герой?

— С фронтира, — сказал я ровно. — Там не до титулов. Там бы дожить до утра.

— Оно и видно. — Она качнула головой, не то насмешливо, не то с любопытством, и всё же сдалась. — Ну слушай, темнота. Это просто, как лестница, — снизу вверх. — Кассия начала отгибать пальцы, по одному на каждую ступень.

— Барон. Самый низ. Под ним одна деревня да замок: судит своих мужиков, собирает подати — и на том всё.

— Виконт. Ступенька выше: несколько деревень или маленький городок. Часто правит за графа куском его земель.

— Граф. Вот это уже сила. Под ним целый округ — города и деревни, а тамошние бароны с виконтами ему платят и кланяются. У графа своё войско и свой суд.

— Маркиз. Тот же граф, только земли его — на границе. За опасный рубеж ему дают больше воли и войско покрупнее. Эрвейн — как раз из этих.

— Герцог. Самая вершина. Под ним не округ, а целая область, и графы под рукой; своё войско — как малая армия; а сам почти родня королю. Таких на всё королевство — по пальцам одной руки.

— Ну а над всеми — король.

— А простому человеку туда можно? — спросил я. — Не родиться знатным, а стать?

— Можно, да не везде. — Кассия пожала плечами. — За большие заслуги перед короной король и простолюдина жалует дворянством: даст баронство, а там, если повезёт да послужишь как следует, дотянешься и до графа. Редко, но бывает. А выше графа чужаку ходу нет: маркиз, герцог — это уже ничем не выслужишь, только по крови, по рождению. Высшая знать в свой круг с улицы никого не пускает. Я кивнул. В голове наконец сложилась простая лестница: деревня, городок, округ, граница, область, корона — чем больше под тобой земли и людей, тем ты выше. До графа, выходит, при большом везении и больших заслугах может дотянуться даже такой, как я. А вот место маркиза не выслужишь ничем — туда только родятся. Тем удивительнее, что человек с самой вершины оказался мне обязан, — из тех немногих, кто в этом мире и впрямь что-то решал. Это могло обернуться и удачей, и бедой. Или бедой.

— А ты-то его откуда знаешь? — Я подлил ей вина. — Так, будто не первый год. На миг что-то в её лице закрылось.

— Делала для него работу, — сказала она ровно. — И не первый год, да. Это всё, что тебе нужно знать, герой. Закрытая дверь. Я не стал ломиться. Принесли закуску, и разговор сам собой прервался. Это была тонко рубленная сырая оленина — мясо пепельного оленя, редкого северного зверя, что в столице, как вскользь заметила Кассия, идёт чуть ли не на вес серебра. Дома такое назвали бы тартаром: тёмно-красное, нежное, приправленное чем-то острым и пряным, оно таяло на языке, не успев коснуться зубов. Ничего подобного я не ел очень давно — а если честно, никогда. Ел я жадно, как человек, слишком долго не садившийся за нормальный стол, и не сразу заметил, что Кассия наблюдает за мной — с усмешкой, но без яда.

— Не торопись, герой, — сказала она. — Никто не отнимет. Ты ешь так, будто за спиной у тебя три голодных года.

— Считай, что так и есть, — ответил я и подцепил ещё. Покончив с закуской, я вернулся к делу.

— Тогда объясни мне другое. Как здесь искателю выбиться наверх? Я бронзовый, с фронтира. Что нужно, чтобы стать серебряным? Кассия посмотрела на меня так, будто я спросил, с какой стороны браться за ложку.

— Спуститься в Колодец и считать ярусы, — сказала она. — И забудь про свою фронтирную бронзу: тут она не в счёт. У нас разряд по Колодцу, по отметке на карточке. А ты в него ещё и не спускался — значит, карточка пустая, и здесь ты пока никто, с самого верха, как любой новичок. Прошёл десять ярусов — бронза. Двадцать

— серебро. Тридцать — золото. Сколько под землёй прошёл, столько и стоишь наверху. Ни купить, ни выпросить — только ногами. Я кивнул. Двадцать ярусов. Серебро. Хорошо хоть, цель была понятная.

— А выше золота? — спросил я. — Что за золотом?

— Адамант. Сорок ярусов. — Она усмехнулась. — Только адаманта ты в городе не встретишь, и не ищи. За всю историю до дна не добрался никто; глубже тридцати четвёртого яруса не спускался ни один человек. Золотых на весь Корвенгард — несколько отрядов, наперечёт, и те живут не вечно. А выше золота — пусто. Адамант и те разряды, что над ним, остались только в старых книгах. Красивые слова. Их ни один живой человек не носил. Тридцать четыре яруса за все века. Я вспомнил слова Гарвена — про дно, которого никто не видел, — и про себя усмехнулся. Мне-то нужно было всего двадцать. Пока. Тем временем принесли горячее — рёбра, тёмные и мягкие, в густом пряном соусе; зверя Кассия назвала каким-то горным рогачом, но название тут же выскользнуло у меня из головы. Я отметил только, что и это мясо было из тех, какого на фронтире не пробуют и за целый год.

— И что эти ярусы дают наверху? — спросил я, обгладывая ребро. — Кроме отметки на карточке. Зачем гоняться за золотом, если под землёй можно сложить голову?

— Поначалу — немного, — сказала Кассия. — Бронза, серебро — это просто допуск. Куда тебя пустят в Колодце, какие заказы дадут, по какой цене купят твою искру, насколько уважат в Гильдии. И только. А вот золото — другое дело. Она подалась чуть вперёд, и в голосе у неё впервые проступило что-то вроде уважения — не ко мне, к самому слову.

— Золотому идёт жалованье от казны. Каждый месяц, просто за то, что он золотой. Их мало, их берегут: золотые держат Колодец расчищенным, а с Колодца кормится весь город. И к жалованью — титул. Личный, ненаследуемый: детям не передашь, но сам ты, считай, уже не простолюдин. Золотой искатель садится за один стол с такими, как наш маркиз. Не по крови — по делу. В этом городе таких ходов наверх немного. Колодец — один из них. Я молчал, складывая всё это в голове. Значит, золото — это не просто разряд. Это деньги, имя и место среди тех, кто что-то решает. Среди тех, кто может знать про Орден куда больше любого торговца искрами. Дорога вниз, в Колодец, вела не только к скупщику. Она вела и наверх.

— Что притих? — Кассия прищурилась. — Уже мечтаешь о титуле, герой?

— Прикидываю, сколько до него идти, — сказал я честно. Принесли последнее — мягкий сыр, тёмный виноград и что-то сладкое, золотистое, в меду. Я подцепил кусок сыра и вспомнил ещё кое-что, что слышал краем уха.

— Слушай. Я как-то встречал одного парня — он хвалился, что учился в какой-то академии. На искателя вроде. Это вообще что такое?

— Академия. — Кассия кивнула. — Есть такая, одна на всю столицу. Большая школа для искателей. Там не год и не два — лет восемь учат: как ходить в Колодец и как из него возвращаться. А под конец — выпускной экзамен: спускаются всей группой на двадцатый ярус и берут его. Кто дошёл до выпуска — не бросил, не сдох по дороге, — тому сразу серебро. Готовый серебряный искатель, не чета нам, самоучкам.

— Звучит неплохо.

— Для тех, у кого есть деньги. — Она невесело усмехнулась. — Учёба дорогая, не всякому по карману. Богатые пристраивают туда сыновей, а остальные — вроде нас с тобой — лезут вниз сами, наобум, за быстрой наживой. И гибнут за неё пачками. Колодцу всё равно, учёный ты или нет.

— А ты была в академии? Кассия качнула головой.

— Нет. — И, не дав мне спросить дальше, отставила бокал. — Давай не будем обо мне. Лучше ты расскажи. Откуда такой герой взялся? Сильный, как зверь, людей режешь не моргнув — а про Колодец не слыхал, золотого в глаза не видел и в столице теряешься, как ребёнок. Где таких делают? Этого вопроса я ждал — и заранее решил, что отвечу, а о чём промолчу.

— Издалека, — сказал я. — Очень издалека. Таких земель ты не знаешь, поверь. И я туда вернусь — чего бы это ни стоило. Просто сперва мне нужно закончить здесь коекакие дела.

— Какие?

— Свои. Она хмыкнула — мол, ладно, у каждого свои закрытые двери, не одной ей их держать.

— И что же тебя там ждёт, в твоих немыслимых землях, — спросила она с прежней насмешкой, — что ты так рвёшься назад через полмира? Я ответил не сразу.

— Жена, — сказал я. — И сын. Насмешка с её лица сошла. Кассия ничего не сказала — только на миг опустила глаза, к своему бокалу, и почему-то так и не нашла, чем съязвить. Молчание вышло коротким, в один удар сердца, но я его заметил. А потом она снова подняла взгляд, и всё было как прежде.

— Далеко же тебе идти, — только и сказала она. Тихо, без яда.

— Далеко, — согласился я. К концу ужина я задал последнее — то, ради чего весь вечер и вёл этот разговор.

— Ты серебряная, — сказал я. — Двадцать ярусов за плечами. По здешним правилам ты можешь провести вниз того, у кого карточка мельче. Проведи меня. Сразу на двадцатый. Кассия посмотрела на меня долго.

— Шустрый, — сказала она наконец. — Могла бы. Но не на днях. У меня в ближайшее время свои дела, и в Колодец я с тобой нянькой не полезу. — Она качнула головой. — Сам спускайся, герой. Хочешь вниз — спускайся. Только начни всё-таки с первого яруса, как все. Голову сложить ты и на первом успеешь. На том и кончилось. Расплатился я сам — как-никак ужин был за мной, мой должок. Кассия не спорила; только, пока я отсчитывал монеты, скользнула по серебру коротким, внимательным взглядом — будто прикидывала, откуда у фронтирного бродяги деньги на такие места.

В свою комнату на постоялом дворе я вернулся уже за полночь — сытый, чистый, с новой картой города в голове и с десятком новых вопросов.

Комната после тёплого, шумного зала казалась особенно пустой и тихой. Я слишком хорошо знал эту тишину — тишину места, которое домом не станет никогда. Серебро, ранги, титулы — всё это меня не трогало. Не за тем я рвался вниз. Мне нужна была глубина. Чем ниже ярус, тем сильнее его хозяин; а чем сильнее хозяин — тем дороже искра, что с него возьмёшь. А такие искры, с боссов, и скупал тот безымянный покупатель, через которого тянулась ниточка к Ордену. К Ордену — а значит, к ответам на единственный важный для меня вопрос: как вернуться домой. Кассия могла бы скинуть меня сразу на двадцатый ярус и сберечь недели. Но не сейчас, сказала она. Искать другого провожатого по чужому городу — снова дни, а каждый лишний день здесь был днём, который я не провёл дома. Я сидел на жёсткой кровати, вертел в пальцах новенькую гильдейскую карточку — пустую, чистый лист — и думал. А ведь всё было просто. Кассия сама сказала: хочешь вниз — спускайся, начни с первого, как все. Вот с этого я и начну. Не послезавтра, не когда-нибудь — с утра. Спущусь сам, на первый ярус, и своими глазами погляжу, как устроен этот Колодец: как туда входят, как работает монумент, что за твари там внизу и как с ними справляются. Разведка. Прежде чем лезть в глубину, надо понять, во что лезешь. Так мне было и спокойнее, и привычнее. Через весь этот мир я прошёл один — без поводырей и без чужих спин, которые надо прикрывать. Себе я доверял. Чужим — пока нет. Двадцать ярусов подождут. Начну с одного. Я лёг, закинув руки за голову, и в темноте перебрал прошедший день: маркиз, лестница титулов, ярусы, серебро и золото, академия. Об этом мире я узнал сегодня больше, чем за все месяцы до того. А ещё кое-что я себе сегодня позволил — впервые с тех пор, как здесь очутился. Позволил расслабиться. Горячая вода, сытный стол, вино, чужой смех за столом, целый вечер, когда никто не пытался меня убить. Больше я себе такой роскоши не позволю. Это не моя жизнь и не мой дом. По-настоящему я отдохну, только когда вернусь — к Мире и к Лео. Я задул свечу. Завтра начиналась дорога вниз.

Глава 12. Первый ярус

Колодец нашёлся бы и с закрытыми глазами — весь город, как ни крути, стекался к нему.

Я пришёл на рассвете, с мечом за спиной и пустой котомкой, готовый ко всему. И всё равно встал на месте, когда улицы вывели меня к нему. Посреди Корвенгарда, там, где у любого нормального города стояла бы главная площадь, зияла дыра. Огромный круглый провал, обнесённый старой каменной стеной в два человеческих роста, шириной — хоть целую деревню опускай. От края вниз уходила тьма, в которую не доставал глаз. Город не отвернулся от этой ямы, не обстроил её, не спрятал. Наоборот — он прирос к ней вплотную, лепился к самым стенам лавками, конторами, караулками, как мясо к кости. Я наконец понял слова Гарвена. Корвенгард не стоял рядом с Колодцем. Корвенгард был Колодцем — всё прочее наросло потом. У ворот в стене змеилась очередь. Очередь была разношёрстная. Хмурые, обвешанные железом ветераны переговаривались вполголоса и проверяли снаряжение, не глядя по сторонам. Молодёжь, наоборот, держалась бодро и слишком громко — так держатся те, кому на самом деле страшно. Кто-то в последний раз затягивал ремни, кто-то жевал, кто-то просто стоял и смотрел в тёмный зев провала. Вниз, в эту дыру, тянулся целый поток людей. Обратно, наружу, выходили считаные. Я отметил это сразу — и постарался не делать выводов.

Искатели — поодиночке, парами, целыми отрядами — медленно втягивались внутрь через единственный проход. У прохода, за длинной стойкой, сидели гильдейские писари и заносили в толстые книги каждого, кто входил. Дошла очередь до меня.

— Карточку, — не поднимая головы, бросил писарь. Я положил перед ним свою — пустую, чистую. Он мазнул по ней взглядом, хмыкнул — мол, ещё один новичок, — и что-то пометил.

— Имя.

— Адам.

— Один?

— Один. Он записал и это, поставил рядом время и только тогда поднял на меня глаза — равнодушные, усталые глаза человека, который видел таких, как я, тысячи.

— Запомни, новичок, как тут всё устроено, — сказал он скучно, будто читал по заученному. — Входишь — я тебя записываю. Выходишь — вычёркиваю. Не вышел — значит, остался там. Раз в сутки сверяем книгу: кто не поднялся, того считаем мёртвым. Цветов не носим, родне не пишем. Это уж сам, если будет кому. Следующий. Я скользнул взглядом по странице. Длинные столбцы имён. Половина — аккуратно перечёркнуты. Эти вышли. Вторая половина — нет. Я шагнул внутрь.

Сразу за стойкой, в небольшом зале с факелами, стоял монумент — гладкий чёрный камень в рост человека, тёплый на вид, испещрённый теми же знаками, что я каждый день видел на полях своего зрения. Вокруг него суетились искатели: каждый прикладывал ладонью свою карточку, и его — не сразу, а будто проваливаясь сквозь воздух, — утягивало вниз. На свой ярус. Кого на пятый, кого на двенадцатый. Меня монумент мог отправить только в одно место. На самый верх. На первый. Я прижал пустую карточку к тёплому камню. Мир дёрнулся, перевернулся — и пропал.

А потом я открыл глаза и забыл, как дышать. Я готовился к чему угодно. К темноте, к сырости, к смраду, к узким каменным кишкам

— ко всему тому, чем встречали меня провалы на фронтире. Дыры в земле и должны быть дырами в земле. Но это не было дырой. Передо мной, до самого горизонта, расстилался луг. Бескрайний, зелёный, живой. Высокая трава ходила волнами под тёплым ветром. Цветы — белые, синие, золотые — пятнали её до самого края земли. Кое-где поднимались деревья, настоящие, в полной листве, и в их кронах кто-то посвистывал. Пахло травой, нагретой землёй, медом. Это было самое мирное, самое летнее место, какое я видел за всё время в этом мире, — и оно лежало на дне ямы, под целым городом. А потом я поднял голову. Надо мной было небо. Чистое, ясное, голубое, без единого облака, уходящее в бездонную высь. А в небе — солнце. Тёплое, белое, такое яркое, что я зажмурился, в точности как дома. Я стоял и смотрел вверх, как идиот. Никакого солнца здесь быть не могло. Над моей головой лежали сотни локтей камня, и целый город, и настоящее небо с настоящим солнцем — там, наверху. А это, здешнее, светило мне в лицо, грело кожу и отбрасывало от травы живые тени. Откуда? Кто его сюда повесил? Кто разбил этот луг под землёй, натянул это небо, зажёг это солнце — и зачем? Аналитик во мне забился, требуя ответа, которого не было. Я слишком хорошо знал, что так не бывает. И всё же это было. Дома я зарабатывал тем, что разбирал на части сложные системы — находил, где у них шестерёнки, где швы, где обман. Здесь швов не было. Небо было небом — глубоким, живым, с той самой бездонной синевой, которой не подделать. Солнце грело по-настоящему. Трава была травой. Если это и был обман, то такой, перед которым любая известная мне наука разводила руками. Кто-то — или что-то — выкопал под землёй целый мир и зажёг над ним собственное солнце. И это был только первый ярус из тридцати четырёх. Что лежало глубже, на тех этажах, куда за сотни лет добрались считаные люди, я мог только гадать. От одной этой мысли по спине прошёл холодок — не страха, а того восторга пополам с тревогой, какого я не испытывал с самого детства. Да я и сам был здесь чем-то невозможным — человеком из другого мира, стоящим под чужим, поддельным солнцем. Может, потому Колодец и не казался мне таким уж немыслимым. В мире, который выдернул меня из смерти и зашвырнул сюда — живым, в моём собственном теле, но за тысячу миров от дома, — я давно разучился говорить «так не бывает». Колодец оказался куда страннее любой дыры в земле. И, кажется, куда древнее и больше всего, что я успел вообразить.

Долго стоять и любоваться я себе не позволил. Я пришёл сюда работать. Хозяева этого луга не заставили себя ждать. Сперва — небольшими группами. Из травы, вереща, выскакивали гоблины: низкорослые, зеленокожие, тощие твари с кривыми ножами и злыми жёлтыми глазёнками. «Анализ» давал их легко, одного за другим: третий уровень, четвёртый, пятый. Не выше. Для них я был не добычей, а стихийным бедствием. Первую стайку я перебил, не успев толком замахнуться. Они кидались на меня по двое, по трое — визжали, кусались, цеплялись — и падали, не успев даже оцарапать. Я шёл дальше, через волны травы, и то тут, то там натыкался на новые кучки зелёных. Везде одно и то же: короткая возня, визг — и тишина. И ещё одно я приметил с первых же убитых. Здесь, в Колодце, твари умирали совсем не так, как в провалах на фронтире. Там убитую тварь приходилось разделывать, потрошить, добывать искру руками, по локоть в крови и требухе. А тут стоило гоблину упасть — и тело его таяло прямо в воздухе, рассыпаясь золотистой пылью, не оставляя после себя ни туши, ни крови. Только искру — крошечную, тусклую, что вспыхивала над травой и тут же гасла. За такой и нагибаться не стоило. Странно, подумал я. Совсем не похоже на то, с чем я имел дело раньше. Будто здесь и сама смерть подчинялась иным, чужим правилам. А потом пошли деревни. Гоблины, оказывается, жили на этом лугу не вразброд. Среди травы там и сям лепились их поселения — кривые шалаши из веток и шкур, ямы, костровища, обглоданные кости. Завидев меня, деревня поднималась вся разом: из шалашей с воем высыпала зелёная орда. Это ничего не меняло. Я входил в деревню, как нож входит в масло, и выходил с другой стороны по колено в телах. Одна деревня, другая, третья. Я перестал считать. Просто шёл и рубил, шёл и рубил, и однообразие этой резни выматывало хуже любой опасности. Опасности не было никакой. Была только морока. Луг оказался без конца и края: я шёл час, другой, третий, рубил, шёл дальше — а трава всё стелилась к горизонту, и солнце над головой будто и не думало двигаться. Время здесь застыло вместе с ним. Лишь усталость в ногах да голод подсказывали мне, что часы идут. Я искал хозяина яруса — того, кого надо убить, чтобы открылся ход вниз. И не находил его страшно долго.

Самую большую деревню я нашёл часов через шестнадцать — на дальнем краю луга, у подножия одинокого холма. Если прежние были горсткой шалашей, то эта раскинулась целым зелёным городищем: кривые частоколы, кострища в рост человека, груды костей. А на холме, над всем этим, стоял грубый трон из веток и костей. На троне сидел хозяин яруса. Я ожидал чего угодно. После такого пути — хоть чего-то стоящего. Король гоблинов — заплывший жиром гоблин ростом метра в два с половиной, с тремя подбородками и крошечной короной, утонувшей в складках на лбу, — нехотя поднялся мне навстречу, окружённый визжащей сворой. Он был огромен и при этом до смешного неповоротлив: пока он, рыча, заносил над головой здоровенную дубину, я успел бы выпить чаю. «Анализ» показал мне его уровень — восьмой. Я едва не рассмеялся. Я шагнул вперёд и ударил один раз. Этого хватило. Огромная туша качнулась, осела — и тут же, как и все прочие, растаяла в воздухе золотой пылью; свора с воем брызнула врассыпную. Но на этот раз искра, вспыхнувшая над тем местом, где он стоял, не погасла, а медленно осела мне в ладонь — тусклая, слабая, едва тёплая, но настоящая. Я и без «Анализа» знал, что грош ей цена. Хозяин первого яруса — он и есть хозяин первого яруса. Зато в моей карточке что-то неуловимо переменилось. Я почувствовал это, не вынимая её: где-то на её пустой черноте проступила первая зарубка. Первый ярус. Пройден. Ход вниз, на второй, был открыт. Один из тридцати четырёх. Я стоял над тушей дохлого короля и не чувствовал ничего, кроме холодного, ясного расчёта.

Из Колодца я поднялся уже затемно. Писарь у стойки нашёл меня в книге, провёл черту через моё имя — вышел, живой — и потерял ко мне всякий интерес. Я брёл по ночному городу к постоялому двору и думал. Так не пойдёт. Один ярус. Шестнадцать часов. Тусклая искра, которой грош цена. Будь Колодец полон тварей мне по плечу, я бы только радовался — но дело было не в тварях. Дело было во времени. На первый ярус, с его гоблинами и жирным королём, у меня ушёл целый день. А мне нужны были не верхние ярусы, а нижние — глубокие, где сидят настоящие хозяева и падают настоящие искры. Спускаться к ним вот так, ярус за ярусом, в одиночку, своими ногами, — это не недели. Это месяцы. Может, годы. Я представил, как день за днём продираюсь сквозь вот такие бескрайние луга — или что там ещё припас для меня Колодец, — и понял, что сойду с ума раньше, чем доберусь до дна. Мне нужен был короткий путь. Кто-то, кто проведёт меня вниз, мимо всей этой возни, сразу к глубине. Столько времени у меня не было. Каждый прожитый здесь день был днём, украденным у дома. Кассия скинула бы меня вниз — да не сейчас. И тут, шагая в темноте, я вспомнил, что Кассия — не единственный серебряный искатель, кого свела со мной судьба.

Был ещё один. Я ускорил шаг. Завтра я его разыщу.

Глава 13. Светлый Клинок

Наутро, ещё с мыслями о вчерашнем — целом дне, выброшенном на одинединственный ярус, — я пошёл в Гильдию не за искрой, а за человеком. У стойки я выложил серебряный знак Рейнара — гильдейский, с тонкой насечкой, какую, мне говорили, носили только в столице.

— Мне нужен тот, чей это знак, — сказал я. — Рейнар. Светлый Клинок. Серебряный. Писарь глянул на знак, потом на меня, и в глазах его мелькнуло что-то вроде усмешки пополам с жалостью.

— Светлый Клинок, — повторил он. — Был такой. Если ищешь его, парень, гляди не в Колодце. Гляди в «Хромой лошади», через три улицы. Он там теперь чаще, чем дома.

«Хромая лошадь» оказалась дешёвым кабаком — кислый запах, липкие столы, угрюмые лица над кружками средь бела дня. Рейнара я увидел сразу. Он сидел в углу один, обмякший над столом, заставленным пустыми кружками, и что-то бормотал в стену. За эти месяцы от Светлого Клинка осталось немного. Опух, оброс, потускнел. Когдато щегольская городская одежда обвисла и засалилась. Серебряный искатель, второй меч выпуска, гроза городских подземелий — сидел тут, как последний пропойца.

— Зачастил он к нам, — буркнул бармен, проследив за моим взглядом. — Считай, и не уходит. Деньги пока есть — пьёт. Твой знакомый?

— Вроде того, — сказал я и пошёл к углу. Рейнар поднял на меня мутные глаза — раз, другой, — и вдруг узнал. Лицо его расплылось в пьяной, счастливой улыбке.

— А-а-адам! — заорал он на весь кабак, вскакивая и роняя кружку. — Эй, вы! Все! Это мой друг! Бронза с фронтира! Он мне жизнь спас, дважды, слышите?! Вот этот человек! Лучший… лучший из всех, кого я… — Он покачнулся и схватился за мой плащ.

— А я — пустое место. Слыхали? Пус-то-е мес-то… Несколько голов повернулись к нам. Кто-то хохотнул. Во мне поднялась глухая злость

— не на него даже, а на всё это: на кислый кабак, на пьяную жалость к себе, на то, во что превратился человек, которого я тащил из той дыры на своих плечах.

— Тихо, — сказал я и перехватил его за локоть. — Хватит. Пошли.

— Куда?

— Отсюда. Я поднял его — он почти ничего не весил против вчерашних гоблинов — и повёл к двери. Он висел на мне, что-то лепетал, спотыкался.

— Эй! — окликнул бармен. — Он не заплатил. За три дня не заплатил. Я, не глядя, бросил на стойку пару серебряных монет — больше, чем стоило всё его пьянство, — и вытащил Рейнара на улицу.

У стены кабака стояла каменная поилка для лошадей, до краёв полная мутной воды. Без долгих раздумий я взял Рейнара за шиворот и сунул головой в воду. Он забился, захлебнулся, я выдернул его — мокрого, отплёвывающегося, с прилипшими к лицу волосами. Сунул снова. Выдернул. На третий раз в мутных глазах наконец проступило что-то осмысленное.

— Хватит… хватит! — выдохнул он, цепляясь за край поилки. — Я… я понял. Адам. Это правда ты.

— Я, — сказал я. — Дыши. Он сполз по стене и сел прямо в грязь, тяжело дыша, и вода текла с него ручьями. Хмель отступал, а вместе с ним возвращался и стыд.

— Не смотри на меня так, — пробормотал он. — Знаю. Знаю, на что похоже.

— Что с тобой стало, Рейнар? Он долго молчал.

— А ты не понял? — сказал он наконец, горько. — Я вернулся. С фронтира. И всё. Кончился Светлый Клинок. — Он невесело усмехнулся. — Там, внизу, в провале, я всё про себя понял, Адам. Что я пустозвон. Что вся моя школа, весь мой блеск — ничто, стоило тваре вильнуть не по правилам. Что если бы не ты — лежать бы мне там. Магистр Вален всю учёбу мне это твердил: пустое место, один звон. Я его ненавидел. А он, выходит, был прав. — Голос его сорвался. — Какой из меня искатель? Я в Колодец-то с тех пор спуститься боюсь. Только сюда вот и хожу. Тут хоть никто не ждёт, что я герой.

Он говорил, захлёбываясь, будто прорвало то, что копилось не одну неделю. Как вернулся в столицу героем — серебряный, выживший на фронтире, — и как все хлопали его по плечу и ждали новых подвигов. А он стал бояться. Колодца, тварей, собственной тени. Один спуск откладывал, потом отменял, потом перестал и притворяться. Отряд разбрёлся. Слава осыпалась. Остались кружка да угол в «Хромой лошади», где можно было хотя бы ненадолго не быть Светлым Клинком, который оказался пустышкой.

Он вытер лицо мокрым рукавом и, будто только теперь вспомнив, поднял на меня глаза.

— А ты-то как? Как там… в деревне? Старик, Дорн? Все живы? Я ответил не сразу.

— Дорн мёртв, — сказал я. — Его убили. Уже после провала. Хмель окончательно слетел с него. Он знал Дорна всего несколько дней — но это были те дни, после которых людей не забывают.

— Старик… — глухо выдохнул он. — Он же нас и вытащил оттуда. Кто его?

— Те, кому под силу убить старого охотника и обставить всё так, будто его задрали твари. Те, кто прячется, кого боятся называть вслух. Больше я не сказал. Свою дорогу к ним я пройду сам — тихо и осторожно; Рейнару пока незачем было знать, как далеко она ведёт.

— Я ушёл с фронтира, Рейнар, — добавил я. — Иду в город. И рано или поздно доберусь до тех, кто убил Дорна. Рейнар смотрел на меня снизу вверх — мокрый, протрезвевший, — и в глазах его проступал стыд. Он спивался в кабаке, а человек, который дважды вытащил его из могилы, тем временем хоронил друзей и шёл по следу убийц.

Я присел напротив него на корточки, чтобы быть вровень.

— Слушай меня, — сказал я. — И слушай трезво. Твой Вален ошибся.

— Адам, не на…

— Заткнись и слушай. Я видел тебя там, внизу. Видел, как ты обмочился со страху, — и как всё равно поднял меч. Видел, как тебя ломало, — и как ты вышел из той дыры на своих ногах. Пустое место не выходит. Пустое место остаётся там. Я знал, о чём говорю. Я и сам не раз был сломан так, что не верил, что поднимусь. Но поднимался — не потому, что был сильным, а потому, что у меня было ради чего.

— Ты не слабый, Рейнар, — продолжил я. — Ты просто учился не у того и не тому. Сила берётся не в академии. Она берётся внизу, на ярусах, с каждой тварью, которую ты свалил. И вот этому я тебя научу. Он замер.

— Что?

— У меня к тебе дело, — сказал я. — Мне надо вниз. Глубоко и быстро — на двадцатый ярус, а потом ещё ниже. Одному мне глубже моей карточки не пройти: нужен серебряный, который меня проведёт. Ты. А взамен… — я кивнул на него, мокрого и жалкого, — взамен я сделаю из тебя то, чем ты и должен был стать. Будем идти вниз вместе, ярус за ярусом. Я буду рубить, ты — расти. Каждый спуск — сильнее. И однажды ты вернёшься наверх таким, что никакому Валену и не снилось. И заткнёшь рты всем, кто звал тебя пустым местом. Я смотрел, как до него доходит. Как в потухших глазах что-то медленно загорается — крошечная, недоверчивая, отчаянная искра.

— Ты… ты серьёзно?

— Я не шучу такими вещами. Но условие одно. — Я наклонился ближе. — С этим — покончено. Никакой «Хромой лошади». Соберёшься, протрезвеешь, станешь снова человеком. Спившегося я вниз не поведу и возиться с трупом не стану. Идёшь со мной

— идёшь трезвым. Решай. Он смотрел на меня долго. А потом — впервые за всё это время — выпрямил спину.

— Дай мне день, — сказал он тихо, и в голосе, сквозь всю муть, прорезалось что-то от прежнего Светлого Клинка. — Один день. И я… я буду как новенький. Слово.

— Вот и проверим, чего стоит твоё слово, — сказал я и подал ему руку. Он ухватился за неё и поднялся — пошатываясь, но сам. И тут я поймал себя на странном чувстве. Я пришёл сюда за проводником вниз, за серебряной карточкой, что откроет мне глубину. А уходил, кажется, ещё и с человеком, которого зачем-то взялся вытаскивать во второй раз. Я сказал себе, что это расчёт: спившийся Рейнар мне без толку, а целый — проведёт и прикроет спину. Но до конца себе не поверил.

Я отвёл его домой — он снимал комнату над лавкой шорника, неподалёку, — кое-как втащил по лестнице и уложил.

— Завтрашний день весь твой, — сказал я ему напоследок. — Проспись, отмойся, собери снаряжение. Спускаемся послезавтра. Он что-то промычал, уже проваливаясь в сон. Времени и впрямь было ровно столько. Завтра меня ждали в другом месте: маркиз Эрвейн обещал свести меня с настоящим магом, который посмотрит, на что я гожусь,

— и эту встречу я пропускать не собирался. Так что завтрашний день уходил на маркиза и на мага, послезавтра — вниз, с Рейнаром. А на сегодня оставалось ещё одно дело. Я вышел обратно на улицу. Кассия, между делом, назвала мне одного оружейника — лучшего, по её словам, в этой части города; туда я и собирался. Но дело было не только в железе. Я поймал своё отражение в витрине и поморщился: фронтирный бродяга, потрёпанный плащ, чужой тяжёлый меч за спиной. В толпе Корвенгарда я торчал, как гвоздь из доски. А мне меньше всего нужно было, чтобы на меня смотрели. Человеку, который идёт по следу тех, кого не называют вслух, лучше не бросаться в глаза. Пора было перестать выглядеть деревенщиной и слиться с этим городом — стать ещё одним безликим лицом в толпе, на котором не задержится ни один взгляд. Кассия, помнится, не упустила случая ткнуть меня в это носом — что от меня за версту разит фронтиром и что в приличное место в таком виде и не пустят. Тогда я отмахнулся. Теперь видел, что она была права. Я поправил меч и зашагал к лавке оружейника.

Глава 14. Столичные лавки

Лавка оружейника, которую назвала Кассия, не имела ничего общего с тесной кузней в Грейфолле, где Дорн когда-то выбирал мне первый клинок. Та была горсткой ржавого железа на дощатых стенах, при тусклой свече. Эта — двухэтажным каменным домом под вывеской с золочёным мечом, со стеклянными витринами и коврами на полу. Внутри пахло маслом, кожей и металлом. По стенам, рядами, в строгом порядке, висело оружие, какого я не видел за всю жизнь: мечи длинные и короткие, прямые и гнутые, топоры, клевцы, копья, лёгкие кинжалы тонкой работы. Сталь блестела ровным, ухоженным блеском. Это была не кузня — это была сокровищница. У дальней стены, за отдельной стойкой, двое мастеров правили и точили клинки; покупатели — все при деньгах, в добротной броне, с уверенными лицами здешних искателей — переговаривались вполголоса, взвешивали в руках мечи, спорили о балансе. Я невольно сравнил всё это с грейфоллской кузней, где выбор умещался на одной стене, а половина железа годилась разве что колоть дрова. Дорн бы тут только крякнул и сказал что-нибудь про столичных франтов. Я усмехнулся этой мысли — и тут же придавил её. Дорна больше не было. Я прошёлся вдоль стен, разглядывая клинки. И на одном, длинном полуторнике с простой рукоятью, поймал себя на мысли: а что, если? «Анализ» я привык наводить на живое — на людей, на тварей. На оружие я его ни разу не пробовал. Я сосредоточился на клинке, потянулся к нему тем самым внутренним усилием — и на миг опешил. Сработало. Над клинком, на самом краю зрения, проступили знакомые строки — только не про силу и здоровье, а про другое: «Меч длинный, кованый. Прочность — 50. Урон — 60. Качество — городское, серийное». Я медленно выдохнул. Значит, и так можно. Дверь, которую я считал открытой только на живое, вела дальше, чем я думал. Я переходил от клинка к клинку, и над каждым послушно вспыхивали его цифры. Где сталь была хрупкой при красивой отделке, где тяжёлой, но прочной, — система не врала и не любовалась узором. Для покупателя, который умеет её читать, лучшего советчика не придумаешь. Это была удача почище любой скидки. Раньше я выбирал оружие, как все, — на глаз, на вес, на звон стали, доверяясь чутью да совету того, кто поопытнее. Теперь мне не нужен был ни кузнец, ни торговец: я видел нутро каждого клинка насквозь, как лекарь видит болезнь. Красивая безделица с хрупким лезвием больше не могла меня обмануть. Я понял, что выберу здесь именно то, что нужно, и переплачивать за блеск не стану.

— Господин что-то ищет? Хозяин лавки подошёл бесшумно — гладкий человек с цепким взглядом и руками в перстнях. Он оглядел меня — потрёпанный плащ, фронтирный вид, — и улыбка его скисла.

— Лавка у нас не из дешёвых, — обронил он, брезгливо смерив меня с ног до головы.

— А водится ли у господина монета? По карману ли вам здешний товар? Вместо ответа я достал и небрежно подкинул на ладони пару золотых. Для убедительности. Взгляд хозяина прилип к монетам, спина его чуть согнулась, и улыбка из кислой разом сделалась сладкой.

— Для такого крепкого воина у меня найдётся всё! Вот, извольте, отличный клинок, имперская ковка. — Он снял со стены меч с богато украшенной рукоятью. — Отдам недорого. Три золотых, и он ваш. Я скользнул по мечу «Анализом». Прочность — 45, урон — 55. Половина цены была за позолоту на эфесе.

— Или вот этот, — не унимался хозяин, видя моё молчание, и потянулся за другим, ещё дороже. — Для настоящего ценителя… Я не спеша скользил «Анализом» по всему, что он совал мне в руки. Везде одно и то же: средняя сталь, красивая отделка, цена впятеро против дела. Хозяин расхваливал ковку, поминал каких-то прославленных мастеров, ронял словечки про «имперское качество» — а цифры над клинками говорили обратное. Все они были такие — дорогие, нарядные и средние по сути. Он показывал мне витрину для тех, кто платит за вид, и заламывал цену вдвое против настоящей.

— Мне эту лавку посоветовала Кассия, — сказал я, обрывая его. — Я думал найти у вас что-нибудь поинтереснее этого. Перемена была мгновенной. Улыбка торгаша из снисходительной сделалась почти подобострастной, спина чуть согнулась.

— Ах, вы от госпожи Кассии! — Он прижал руку к груди. — Что же вы сразу не сказали! Это совсем, совсем другое дело. Прошу прощения, господин, не признал. Позвольте проводить вас наверх. У нас есть второй этаж — он закрыт для обычных посетителей, только для особых гостей. А раз вы от госпожи Кассии — какие могут быть сомнения, вы как раз из таких. Он повёл меня к лестнице, кланяясь и приговаривая. Я шёл за ним и думал об одном: кто же она такая, эта Кассия, если одного её имени хватает, чтобы ушлый торгаш переломился пополам и распахнул запертую дверь?

Второй этаж был невелик и тих. Ни ковров для красоты, ни позолоты — только оружие. Сюда, как видно, пускали не всякого с деньгами, а лишь тех, кто понимает толк, — и тех, за кого есть кому поручиться. Но оружие здесь было иное. Я понял это сразу, ещё не наводя «Анализ»: по тому, как лежала сталь, по чистоте линий, по тяжести, угаданной на глаз.

Я прошёлся вдоль стойки, читая клинки одной мыслью, и над каждым вспыхивали цифры куда выше тех, что внизу. А потом снял со стены один — длинный, неброский, без единого лишнего завитка, — и всё понял ещё до того, как проступила надпись. Он сидел в руке как влитой. Будто его ковали под мою ладонь. «Меч длинный, мастеровой. Прочность — 95. Урон — 85. Качество — выше городского». Я сделал короткий, пробный взмах. Клинок резал воздух легко и точно, без той тяжёлой инерции, что таскал за собой меч Бруна. После грубой фронтирной стали он казался продолжением руки. Вот оно. То, что нужно. Я прошёлся им ещё раз, проверяя баланс, и больше не сомневался. Из всего, что висело на этих стенах — что внизу, что здесь, наверху, — лучшего клинка было не найти.

— У господина верный глаз, — заметил хозяин, потирая руки. — Один из лучших клинков в лавке. Работа не серийная, мастерская. Я бы не отдал его меньше чем за два золотых… Он сделал паузу, что-то прикинул в своих хитрых глазах и вздохнул, будто через силу.

— Но раз вы от госпожи Кассии — для вас один. Всего один золотой. Один золотой. Половина цены. Дорого — целое состояние для того, кем я был ещё недавно. Но клинок того стоил, и я это знал не на глаз, а по цифрам. Я кивнул. И снова, отсчитывая монету, поймал себя на той же мысли. Имя Кассии открыло мне второй этаж и срезало цену вдвое. Кто она такая? Простой искатель серебряного ранга так не может. За её усмешками и колкостями пряталось что-то, чего я пока не видел, — и это «что-то» в этом городе значило немало. Я перебрал в памяти всё, что о ней знал. Серебряный искатель. Знает маркиза не первый год. Её принимают как свою и в лавках, и на постоялых дворах, и в дорогих ресторанах. Перед одним её именем стелется ушлый торгаш. Для простой наёмницы с мечом — многовато. Я не любил загадок, которые ходят рядом со мной. Но эту пока приходилось отложить. Сам торговец, при всей своей сладости, остался для меня тем, кем и был: ушлым, скользким дельцом, который и родную мать продаст с наценкой. Просто теперь эта наценка работала на меня.

— Где у вас можно посмотреть броню? — спросил я, забирая меч.

— Соседняя дверь, господин, мастерская кожевника и бронника, мой компаньон. — Хозяин снова поклонился. — Скажите там, что вы от госпожи Кассии и от меня. Вас обслужат по высшему разряду. Соседняя дверь вела в мастерскую бронника — компаньона хозяина. Там пахло кожей и дублёной шкурой, по стенам висели панцири, наручи, поножи, кольчуги тонкого плетения. Я снова назвал имя Кассии — и меня снова приняли как родного. «Анализ», как выяснилось, читал и броню: её прочность, её защиту. Так что и здесь я выбирал не наугад. Я подобрал себе лёгкий доспех из вываренной кожи с нашитыми стальными пластинами — плотный, прочный, но не сковывающий движений, как раз под мою манеру боя. К нему наручи, крепкие сапоги, новый пояс с ножнами под клинок. Бронник помог всё подогнать по фигуре. Когда я взглянул в большое зеркало у стены, оттуда на меня смотрел уже не оборванец с фронтира. Всё это было куда лучше того драного тряпья, что было на мне. И, что не менее важно, теперь я меньше походил на бродягу с большой дороги — и больше на человека, которому в этом городе есть место. В толпе на меня больше не обернутся.

Весь этот поход по столичным лавкам влетел мне в копеечку. Денег, вырученных за хозяйскую искру, заметно поубавилось — а ведь казалось, что их хватит на десять жизней. И всё же я не жалел. Старый меч и драная кожа стоили бы мне дороже любого золота. С плохим оружием каждый ярус давался бы дольше, каждая тварь — тяжелее, каждый спуск — медленнее. А медленнее — значило дольше. Дольше в этом городе, дольше в этом мире, дальше от дома. А время, которое я тратил здесь, было единственным, чего мне по-настоящему не вернуть. Это было время вдали от Миры. Вдали от Лео. И за то, чтобы укоротить его хоть на день, я готов был выложить и не такую цену.

Глава 15. Чародейка

Утром я проснулся затемно, как привык, и впервые за долгое время одевался с удовольствием. Новый доспех из вываренной кожи сел по фигуре как влитой, наручи легли точно, новый клинок привычно оттянул спину. Я мельком глянул в мутное зеркальце над умывальником: на меня смотрел не оборванец с большой дороги, а собранный, крепкий человек, которому в этом городе есть место. Так-то лучше. Сегодня меня ждали у маркиза — и являться туда фронтирным пугалом я больше не собирался. Рейнар отсыпался у себя; день на то, чтобы стать человеком, я ему дал. А свой день я начинал с магии. Странное дело. Там, в моём прежнем мире, я и слова такого всерьёз не произнёс бы

— магия. А здесь шёл за ней через весь город, как за самым важным из дел. Впрочем, в этом мире я давно отучился делить вещи на возможные и невозможные.

У ворот особняка меня уже ждали. На этот раз — без подозрительных взглядов и рук на оружии: слуга поклонился, назвал меня «мастер Адам» и повёл не в дом, а в обход, через сад, на задний двор. Двор оказался тихим, укрытым от чужих глаз зелёным местом — подстриженные деревья, дорожки, маленький фонтан, скамьи в тени. Здесь не принимали гостей напоказ. Здесь занимались делами, которые любят тишину. Маркиз Эрвейн сидел за столиком в тени, а напротив него…

Напротив него сидела женщина — и, увидев её, я на миг сбился с шага. Ей было, должно быть, под сорок пять. Но годы не отняли у неё красоты — они её отлили, придали той спокойной, уверенной силы, какой не бывает у юных. Высокая, статная, она сидела в плетёном кресле непринуждённо, словно на троне. Платье глубокого зелёного цвета облегало щедрую, пышную фигуру — высокую грудь, тонкую талию, крутые бёдра — и при этом сидело безупречно, ни на волос не переходя в вульгарность. Глубокое декольте манило, открывая ровно столько, чтобы взгляд цеплялся и не находил сил оторваться; разрез на юбке при каждом её движении обнажал стройную ногу. Густые рыжие волосы, распущенные, падали на плечи тяжёлой волной и горели на утреннем солнце, как начищенная медь. А глаза — зелёные, чуть прищуренные — смотрели на меня с ленивым, кошачьим любопытством. Это была не просто красивая женщина. Это была чародейка в самом полном смысле слова — из тех, перед кем мужчины теряют голову, не успев и рта раскрыть. Настоящая ведьма. Я поймал себя на том, что смотрю слишком долго, — и заставил отвести взгляд. Красива, спору нет. Будь я моложе и свободнее, может, и растерялся бы, как все прочие. Но во мне жила Мира, и горе по ней было ещё слишком свежим, чтобы чья угодно красота могла его потеснить. Я смотрел на чародейку — и видел прежде всего того, кто, возможно, отопрёт во мне запертую дверь.

— А, мастер Адам. — Маркиз поднялся навстречу. — Рад, что вы пришли. Позвольте представить: леди Велисса. Лучшего наставника в этом деле во всём Корвенгарде не сыскать, поверьте. Я был бы счастлив залучить её к себе и за десятикратную цену — но мне повезло, мы старые знакомые. Велисса не поднялась. Она лишь чуть склонила голову набок, разглядывая меня так, будто я был не человеком, а любопытной вещью на прилавке.

— Так вот он какой, твой герой, — проговорила она маркизу, не сводя с меня глаз. Голос у неё был низкий, грудной, с ленивой усмешкой. — Хм. Интересный малый. Я почувствовал лёгкое, едва уловимое касание — будто кто-то невидимой ладонью провёл по самой моей сути. По привычке я едва не наставил на неё «Анализ» в ответ

— и она это заметила. Уголок её губ дрогнул.

— И не так прост, как кажется, — продолжила она, чуть прищурившись. — Щупаешь меня своим даром, мальчик? Зря. Я тебя вижу насквозь куда лучше. — Она помедлила, словно прислушиваясь к чему-то, чего не слышал я. — А вот в тебе… в тебе спит сила. Глубоко, под замком. Но я её чую отсюда, и это не пустяк. Давно мне не попадалось такого запертого сундука. Любопытно, что же там, внутри. Маркиз, удовлетворённо кивнув, поднялся.

— Что ж, оставлю вас. В этом я вам не помощник. — Он коротко поклонился мне. — Вы в надёжных руках, мастер Адам. И ушёл, оставив меня наедине с чародейкой.

— Садись, — сказала Велисса, кивнув на скамью напротив. — И слушай. Объясню один раз. Я сел. Она оглядела меня ещё раз, уже без игры, по-деловому.

— Магия — это не фокусы и не чудеса, как думают многие. Это сила, которая течёт во всём — в земле, в воздухе, в живом и в мёртвом. В одних людях есть русло, по которому она может течь, в других — нет. У большинства, у кого есть, оно узкое и слабое: на свечку, на тёплый ветерок, на пустяк. У редких — широкое. — Она чуть улыбнулась. — Беда не в том, чтобы иметь силу. Беда в том, чтобы её почувствовать.

Пока ты её не нащупал внутри себя, она для тебя всё равно что чужая. Большинство так и не находит. И большинство учителей не умеют научить — только болтать.

— А ты умеешь, — сказал я.

— А я умею, — согласилась она без ложной скромности. — Иначе Эрвейн не звал бы меня и за десятикратную цену. — Она подалась чуть вперёд. — В тебе русло есть. Широкое, я бы сказала, на редкость широкое — да только наглухо запертое, я такого и не встречала. Кто-то или что-то закрыло в тебе эту дверь. Открывать будем долго. Но начнём сегодня.

— А что я смогу, когда открою? — спросил я.

— Зависит от того, что у тебя за русло и сколько в нём силы. — Она повела плечом. — Кто-то всю жизнь зажигает свечки. Кто-то ровняет с землёй стены. Но это после. Сначала научись чувствовать. Бежать раньше, чем встал на ноги, — лучший способ свернуть себе шею. Это и сами маги любят забывать.

— Сядь удобно, — велела она. — Спина прямая, руки свободно. Закрой глаза. Я подчинился. Двор стих; остался только плеск фонтана да её низкий, ровный голос.

— Не ищи снаружи. Ищи внутри. Где-то там, глубже мыслей, глубже дыхания, есть движение. Не кровь, не сердце — другое. Тонкое. Как течение под гладью воды. Не хватай его. Просто слушай. Жди. Я слушал. Сначала — ничего. Темнота, шум собственной крови, дурацкое желание открыть глаза и сказать, что это пустое. Я привык понимать всё через расчёт, через разбор на части, а здесь не за что было ухватиться. Я почти сдался. А потом — поймал. Глубоко, на самом дне, там, куда я раньше не умел заглядывать, что-то было. Огромное, спящее, тяжёлое — как подземное озеро под толщей камня. Оно не двигалось. Оно ждало. И стоило мне всмотреться, как от него ко мне протянулась тонкая, дрожащая нить — первый, едва уловимый отголосок того, что система всё это время держала за надписью «Магия». Я потянулся к ней — и она тут же ускользнула, как ускользает имя, вертящееся на языке. Но я её почувствовал. Впервые. Дверь, запертая с самого начала, едва заметно дрогнула. Меня, человека, привыкшего всё разбирать на части и складывать обратно, эта нить ошеломила сильнее любой битвы. Я не понимал, что это и как устроено. Но я это чувствовал — впервые, своими силами. А значит, рано или поздно пойму. И приручу. Я открыл глаза. Велисса смотрела на меня уже без всякой ленивой усмешки — внимательно, остро.

— Поймал, — сказала она. Не вопрос. — С первого раза. — Она медленно откинулась в кресле. — А ты и впрямь интересный малый. У иных на это уходят месяцы. У некоторых — годы. У тебя — один вдох.

— Значит, так, — сказала Велисса, поднимаясь. И даже в том, как она встала, было что-то от большой ленивой кошки. — Толку от одного раза мало. Это как мышцу: нащупал — теперь качай, изо дня в день, пока не станет послушной. Будешь приходить ко мне раз в неделю. Живу я на улице Серебряных Лип, у самого холма; спросишь дом леди Велиссы — любой покажет. — Она усмехнулась. — Меня тут знают.

— А плата? — спросил я. По опыту я знал: даром в этом городе не делают ничего.

— О плате не думай, — отмахнулась она. — Эрвейн обо всём позаботился. Щедро, надо сказать. Видно, ты и впрямь сделал для него что-то особенное. — Она смерила меня ещё одним долгим, оценивающим взглядом, и в зелёных глазах мелькнуло чтото, чего я не смог прочесть. — Иди, герой. И до следующей недели не растеряй то, что нашёл. Теперь, когда ты знаешь, где искать, оно само будет тянуться к тебе. Я поднялся, поблагодарил и пошёл к выходу. У самой арки в живой изгороди я не удержался и оглянулся. Она всё ещё смотрела мне вслед — и не отвела взгляда, когда я обернулся. Только улыбнулась, медленно и чуть насмешливо, будто знала обо мне что-то, чего не знал ещё я сам. Я вышел со двора, и впервые за всё время в этом мире во мне, рядом с тоской по дому и холодным расчётом, поселилось что-то новое. Запертая дверь дрогнула. А значит, её можно открыть. И за ней — сила, которой однажды, может быть, хватит, чтобы проломить стену между мной и теми, кого я поклялся обнять снова.

Домой я вернулся ещё засветло — и не утерпел. Сел, как учила Велисса, закрыл глаза и снова потянулся вглубь, к тому спящему озеру. Нить нашлась легче, чем во дворе; я тянулся к ней снова и снова — ловил, удерживал на миг, терял, ловил опять. Это оказалось тяжелее любого боя. К каждой такой крупице приходилось продираться всем существом, и силы уходили из меня, как вода сквозь песок. Я не заметил, как стемнело. Не заметил, как погас за окном последний свет. В какойто миг, всё ещё сидя прямо, всё ещё тянясь к той ускользающей нити, я просто провалился в сон — там же, где и медитировал, не раздевшись, не добравшись до постели. И проспал, без снов и без движения, до самого утра.

Глава 16. Голос

Я понял, что сплю, не сразу — а когда понял, было уже поздно. Обычные сны я узнаю по бестолковой их пестроте: лица, обрывки, бессвязные комнаты, в которых всё течёт и меняется без смысла. Этот был не такой. Этот был пуст. Я стоял — или висел, или просто был — в темноте, у которой не было ни дна, ни стен, ни верха. Не та темнота, что бывает ночью, когда задуешь свечу; та полна шорохов, дыхания, жизни. Эта была абсолютной. Древней. Такой, какая была до того, как зажглась первая звезда, и какая останется, когда погаснет последняя. Я не чувствовал ни тела, ни холода, ни страха — поначалу. Только эту бездонную, ровную тишину. Я попробовал пошевелиться — и не понял, есть ли у меня чем шевелить. Попробовал крикнуть — и не услышал ничего, даже собственной мысли о крике. Здесь не было ни «верха», чтобы поднять голову, ни «дальше», чтобы пойти. Только я — крошечная искра сознания — и эта ровная, нескончаемая чернота, в которой я тонул, не двигаясь с места. Будь это обычный кошмар, я бы заставил себя проснуться. Но я уже понимал: этот сон не отпустит, пока сам того не захочет. А потом тишина перестала быть пустой.

Что-то меня заметило. Я не увидел его и не услышал. Я его почувствовал — так, как чувствуешь спиной чужой взгляд в безлюдной комнате. Только этот взгляд был огромен. Он навалился на меня отовсюду разом, как навалилась бы толща океана на песчинку, опустившуюся на самое дно. Темнота вокруг сгустилась, налилась вниманием. Я знал этот вес. Так, должно быть, чувствует себя мышь под взглядом кошки — за миг до того, как лапа прижмёт её к земле. Только эта «кошка» была размером с мир. Всё во мне кричало: беги, прячься, стань меньше, стань ничем. Бежать было некуда. Прятаться — негде. Я был открыт перед ним весь, до последней мысли, как раскрытая книга на ладони. Где- то в ней, бесконечно большое и бесконечно далёкое, открылось то, чему я не находил названия, — и обратилось ко мне. По старой, въевшейся привычке я потянулся к нему «Анализом». Понять. Измерить. Разложить на части то, с чем имею дело. Система мне ответила. Впервые за долгое время — ответила страхом. Там, где над любой тварью, над любым человеком послушно вспыхивали имя и уровень, не проступило ничего. Ни имени. Ни цифры. Только три холодных знака — те самые, что я однажды уже видел, в провале, над тенью, которую не смог измерить. Знаки, которые я так и не научился читать и от которых по всему моему существу прокатился озноб. «Анализ» не отказал. «Анализ» отшатнулся. Я и не знал, что он так умеет. Будто я ткнул фонарём в темноту, ожидая увидеть стену, — а луч ушёл в пустоту, которой нет конца, и сам испугался того, что нашёл. То, что смотрело на меня из темноты, было не по моей мерке. Не по мерке этого мира вовсе.

И оно заговорило. Не голосом — голоса у него не было. Слова возникали прямо во мне, тяжёлые и медленные, как камни, падающие в очень глубокий колодец. «Ты жаждешь силы, человек?» Я хотел ответить — и не смог. Язык, которого у меня здесь не было, не слушался. Но оно и не ждало слов. Оно читало меня так, как я привык читать других, — только глубже, до самого дна, туда, куда я не пускал никого. «Не силы ради силы, — продолжило оно, и в этом не было вопроса. — Я вижу. Тебе она не нужна. Тебе нужно то, что за ней. Ты хочешь вернуться. К тем двоим. К свету и теплу, которое ты сам себе не разрешаешь вспоминать днём». Мира. Лео. Самое глубокое, самое потаённое, то, о чём в этом мире не знал никто. А оно — знало. Оно стояло прямо посреди этого, как хозяин в собственном доме. Кто ты? — рванулось у меня изнутри, без слов. Откуда ты меня знаешь? Что ты такое? Темнота словно дрогнула — не то от смеха, не то от чего-то совсем на смех не похожего. «Слишком много вопросов. И все — не те. — Оно помолчало, и молчание его весило больше любых слов. — Ты спрашиваешь, кто я. Спроси лучше другое. Спроси, кто запер в тебе силу — и зачем. Спроси, почему из всех мёртвых, что каждый миг уходят во тьму, выдернули именно тебя. И почему принесли сюда целым, в твоём собственном теле. Других таких, как ты, вкладывают в чужую плоть, в чужую жизнь — а тебя оставили собой. Случайностей не бывает, человек. Ты не забрёл сюда. Тебя привели. И привели не зря».

Я ничего не понимал — и в этом непонимании впервые шевельнулся настоящий, холодный ужас. Не страх боли или смерти; к этому я привык. Страх другого порядка — когда вдруг видишь, что то, что ты считал своей бедой, своей одинокой дорогой, на деле — чей-то расчёт. Что тебя ведут. Что ты, может быть, никогда и не был свободен. Так это вы? — спросил я мысленно, цепляясь хоть за что-то. Орден? Те, кого не называют? Это вы убили Дорна? Молчание. Долгое, безразличное молчание, в котором мой вопрос растворился, как капля в море, — будто я спросил у горы, не она ли вчера наступила на муравья. «Мелко, — обронило наконец оно. — Те, о ком ты думаешь, — лишь рябь на воде. Ты ищешь не там и не тех. Но ты ищешь. И идёшь в верную сторону, сам того не зная». Не верю тебе, — бросил я в темноту, цепляясь за злость, как за последнюю опору. Чего бы ты ни хотело — я иду вниз не к тебе. Я иду домой. Снова это движение темноты — не то смех, не то жалость. «Знаю, — сказало оно мягко. — Потому ты мне и нужен. Тот, кому есть куда возвращаться, идёт дальше и глубже всех. У кого за спиной пусто — те ломаются на полпути. А ты не сломаешься. — Голос налился тяжестью. — Ты ищешь ответов, человек? Они все здесь, внизу. Кто запер в тебе силу. Кто принёс тебя сюда. Как тебе вернуться домой. Всё — на самом дне. Не сломаешься — дойдёшь. И узнаешь. До самого дна — ко мне». Холод. Тяжесть. Взгляд, уходящий вглубь меня, как нож в масло. «А силу… — последние слова падали уже откуда-то издалека, темнота отступала, разжимала хватку, — силу ты возьмёшь. Не бойся. Бери её всю. Она тебе понадобится. Вся, без остатка». Последнее слово ещё висело в темноте, когда сама темнота начала растворяться. Хватка ослабла. Огромный взгляд отвёл себя — нехотя, как отводят руку от пойманной, но пока не нужной добычи. И в тот короткий миг, пока я ещё не проснулся, но уже выскальзывал из сна, мне почудилось, что я уловил в этом нечто не злобу и не голод даже, а терпение. Бесконечное, нечеловеческое терпение того, кто умеет ждать тысячелетиями — и точно знает, что добыча придёт к нему сама.

Я проснулся рывком. Сидел всё там же, где и заснул, — прямой, как палка, с занемевшими ногами, в сером свете раннего утра, что сочился в окно. Сердце колотилось так, будто я только что вышел из боя. Рубаха на спине промокла насквозь. Сон уже расплывался, рассыпался, как всякий сон, — но не весь. Большая часть его осыпалась песком: пустота, тяжесть, чужой огромный взгляд. А вот одно осталось — выжглось намертво, ясное и холодное, как заноза, которую не вытащить. Там, внизу. На самом дне Колодца, куда ещё не спускался никто. Слова растаяли — я не сумел бы их повторить. Осталось другое: тёмное, тяжёлое чувство, что в самой глубине, куда я и так собирался идти, что-то есть. Что-то огромное и древнее, что знает меня лучше, чем я сам, — и тянет меня вниз, к себе, тихо и терпеливо, как затягивает на дно омут. И это пугало сильнее всякой прямой угрозы. Я сидел в сером рассвете и не знал, что это было. Бред измученного разума, надорвавшегося над чужой магией? Или то, к чему я, сам того не ведая, шёл с первого дня в этом мире? Я слишком хорошо помнил три холодных знака. Их я уже видел однажды — наяву, в провале, над тенью, которую «Анализ» не сумел измерить. Тогда я списал это на старую дыру, на её морок. Теперь всё складывалось иначе. То, что я принял за случайную тень на фронтире, и то, что говорило со мной этой ночью, могло оказаться одним и тем же. Вопросов было слишком много, и ни на один я не знал ответа. Кто запер во мне силу

— и тот ли это, кто говорил со мной, или его враг? Что значит «других вкладывают в чужую плоть»? Сколько нас таких — и кто нас сюда таскает? И если на дне Колодца меня и вправду кто-то ждёт — то это ловушка или дверь? Ответа не было. Был только холодок под рёбрами — и странная, нелепая, упрямая уверенность, что вниз я всё равно пойду. Сегодня. С Рейнаром. К двадцатому ярусу — и дальше, ступень за ступенью, до самого дна. Если все ответы — и сама дорога домой — ждали меня там, внизу, то туда я и спущусь. Кто бы ни поджидал меня в конце.

Глава 17. Двадцатый ярус

Сон не отпускал меня всё утро.

Я умылся ледяной водой, проверил снаряжение, поел — а холодок под рёбрами никуда не делся. Огромный взгляд, тяжёлые слова, тёмная тяга вниз. Я гнал это от себя и не мог прогнать. В конце концов я махнул рукой: что бы это ни было, ответы — внизу. А вниз я и так шёл. Сегодня. Рейнар ждал меня у Колодца, и, увидев его, я невольно остановился. Это был другой человек. Не тот опухший пьяница из «Хромой лошади» — а тот, кого я знал на фронтире, только злее и собраннее. Вымытый, выбритый, в начищенной серебряной броне, с мечом за спиной. Лицо ещё хранило следы запоя — синева под глазами, нездоровая бледность, — но взгляд был ясный и твёрдый. А за спиной, кроме меча, висел тяжёлый, туго набитый мешок.

— Провизия, — пояснил он, перехватив мой взгляд. — Вода, сухари, вяленое мясо, верёвка, всё, что нужно. Двадцатый — это тебе не верхний ярус, за день не управимся. Один такой этаж порой и за двое суток не пройдёшь. Спать придётся там, внизу, в самом подземелье. — Он невесело хмыкнул. — Привыкай, Адам. Это тебе не на постоялый двор к ужину возвращаться.

— Сутки не пил, — сказал он вместо приветствия, поймав мой оценивающий взгляд. — Башка трещит, руки немного дрожат. Но я держусь. Слово я тебе дал.

— Вижу, — сказал я. И не покривил душой. — Готов?

— Готов. — Он невесело усмехнулся. — Двадцатый ярус, трезвый, с бронзой, которая на деле не бронза. Безумнее у меня ещё планов не было. Идём, пока я не передумал.

В Колодце нас записали — Рейнара по имени, меня как его спутника. Писарь, скользнув взглядом по моей пустой карточке и по серебру Рейнара, удивлённо хмыкнул, но смолчал: ведёт серебряный новичка вглубь — его право, его и забота. У монумента Рейнар обернулся ко мне.

— Держись за плечо и не отпускай, — сказал он. — Карточка моя, ярус мой. Тебя проведёт со мной заодно — но только пока ты меня касаешься. Оторвёшься на спуске

— выкинет где попало, а то и вовсе размажет между ярусами. Понял?

— Понял. Я положил руку ему на плечо. Он прижал серебряную карточку к тёплому чёрному камню — и мир привычно дёрнулся, перевернулся и пропал. Только на этот раз падали мы куда дольше. Ярус за ярусом проносились мимо, не задерживая нас, — девятнадцать чужих миров, которых я даже не увидел, слились в одну долгую тёмную полосу. А потом нас выбросило.

Я устоял на ногах, огляделся — и понял, что луг с его солнцем был только цветочками. Двадцатый ярус был мёртв. Под ногами лежал растрескавшийся серый камень. Вокруг, до самого горизонта, тянулись развалины — огромный древний город, от которого остались выщербленные стены, рухнувшие башни, провалы улиц, занесённые серой пылью. Колонны в два обхвата валялись, как сломанные кости. Над всем этим висело небо — но не голубое, как наверху, а низкое, тяжёлое, цвета остывшего пепла, без солнца, без звёзд, в вечных серых сумерках. Воздух был неподвижен и холоден, и пахло старым камнем и тленом. Кто построил этот город? Кто здесь жил — и что с ними сталось? Луг наверху притворялся живым. Этот ярус не притворялся ничем. Он был кладбищем размером с целую страну, и он был очень, очень старым. Я навёл «Анализ» по привычке — на стены, на камень, как недавно на оружие в лавке,

— но система молчала: мёртвый камень оставался для неё мёртвым камнем. И всё же что-то здесь было не так. Стены складывали не те руки, что строят людские дома; пропорции их были чуть-чуть неправильными, чужими, словно их возводил тот, кто видел мир иначе, чем мы. От одного взгляда на эти руины по коже шёл холодок — тот самый, что не отпускал меня после сна. Будто и здесь, на двадцатом ярусе, я уже был ближе к тому, что говорило со мной в темноте.

— Красотища, да? — буркнул Рейнар, обнажая меч. Голос его дрогнул, и я понял: ему тут не по себе не меньше моего. — Двадцатый. Дальше этого моя нога не ступала ни разу. — Он сглотнул. — И знаешь… те, кто тут живёт, академии не кончали. Они уже шли к нам.

Из провалов улиц, из чёрных оконных проёмов, из-под обломков поднимались хозяева мёртвого города. Высокие, иссохшие фигуры в истлевших доспехах, со ржавым оружием в костяных руках; в пустых глазницах горел тусклый, нездешний огонёк. Мертвецы. Древние воины, поднятые на ноги тем, что держало этот ярус. Их было много — десятки, и из глубины руин подходили всё новые. Они не спешили и не медлили; они двигались с жуткой, слаженной неотвратимостью армии, которая делала это уже тысячу раз и сделает ещё тысячу. Молча. Без единого звука, кроме шороха истлевших доспехов и скрипа старых костей.

Я навёл на ближайшего «Анализ». Уровень двадцать восемь. Цифра впечатляла. Один такой стоил доброй сотни верхних гоблинов. Для серебряного отряда — смертельный противник; для Рейнара в одиночку — верная гибель. Их же из руин лезли десятки. И всё-таки для меня это были не хозяева. Для меня это была работа.

— За спину мне, — бросил я Рейнару. — Бей тех, кто прорвётся. Остальное — моё. Я шагнул им навстречу. Первого мертвеца я развалил надвое раньше, чем он занёс свой ржавый клинок; новый меч из столичной лавки вошёл в истлевший доспех, как в труху. Второго. Третьего. Они были сильны, страшно сильны по меркам этого мира — но между их силой и моей лежала пропасть, которую я набрал по капле, в десятках провалов, на горах убитых тварей. Я двигался среди них легко и неудержимо: быстрее, чем они успевали замахнуться, крепче, чем могли пробить их клинки. Вся их грозная для всякого живого мощь разбивалась об меня, как волна о камень. Серый камень под ногами покрывался костями и ржавым железом. Они не знали ни страха, ни усталости — мертвецам это ни к чему. Они лезли и лезли, обступали, били со всех сторон разом, и любая их рана обернулась бы для живого смертью. Но задеть меня они не успевали. Я читал их движения наперёд, как читал цифры над клинками в лавке: этот замахнётся справа, тот зайдёт сбоку, тот вцепится в ноги. Я был среди них вихрем, и там, где проходил, оставалась лишь оседающая прахом труха да звон железа о камень. Рейнар держался у меня за спиной и добивал тех немногих, что проскальзывали мимо. И с каждым таким я видел, как в нём что-то оживает.

Поначалу он бил скованно, испуганно — школьно, как тогда, в провале, когда чуть не погиб. Но мертвецы шли и шли, выбора не было, и постепенно страх в нём вытеснялся работой. Рука вспоминала. Удар за ударом он бил всё чище, всё увереннее. Я расчищал ему дорогу, ломал самых сильных, брал на себя то, что разорвало бы его в клочья, — а он шёл следом и добивал. Силу в этом мире не вычитаешь из книг и не получаешь по праву рождения; её добывают вот так — телом, потом, на костях убитых тварей. Сам я набрал свою по капле, в десятках провалов. А Рейнар сейчас, за один этот бой в мёртвом городе, брал, должно быть, больше, чем взял бы за годы осторожной охоты наверху, — пусть сам того и не сознавал.

Я косился на него между ударами и не узнавал. Куда делся дрожащий пьяница из кабака? Тот, кто бился сейчас рядом со мной, выпрямился, налился злой, радостной уверенностью; каждый сваленный мертвец будто возвращал ему по куску себя прежнего — а сверху добавлял ещё и новое, чего Светлый Клинок прежде не знал. На моих глазах из обломка человека снова рождался воин. И этот воин был мне куда нужнее всякого серебра. Мёртвый город сопротивлялся долго. Но к исходу того, что здесь заменяло день, последний воин осыпался прахом к моим ногам, и над руинами повисла тяжёлая тишина. Где-то впереди, в глубине города, я чувствовал хозяина этого яруса — что-то крупное, древнее, ждущее. До него мы доберёмся не сегодня. Но доберёмся.

Мы устроили привал среди обломков рухнувшей башни. Рейнар скинул тяжёлый мешок, достал воду и вяленое мясо, разделил на двоих — за один присест двадцатый ярус было не одолеть, и здесь, в мёртвом городе под пепельным небом, нам ещё не раз предстояло заночевать. Он жевал, тяжело дыша, и смотрел на свои руки так, будто видел их впервые.

— Я и забыл, — тихо сказал он. — Забыл, каково это. Когда не прячешься. Когда дело.

— Он поднял на меня глаза. — Спасибо, Адам. Я… я твой должник. Опять.

— Сочтёмся, — сказал я. — Ты ещё нужен мне внизу. Глубоко. Мы помолчали. В мёртвом городе стояла тишина, какой не бывает наверху, и я вдруг понял, что почти ничего не знаю о человеке, рядом с которым лезу в самое пекло.

— Как тебя вообще занесло в искатели? — спросил я. — В академию. Это ведь и недёшево, и не на год. Рейнар усмехнулся, глядя в темноту между руин.

— А выбора особо не было. Я третий сын барона. Знаешь, что это значит? Я знал — Кассия растолковала мне за тем ужином, как у них всё устроено с титулами. Барон — деревня да замок, самый низ знатной лестницы.

— Тебе ничего не светит, — сказал я. — Титул, земля, замок — всё уйдёт старшему.

— Всё до последнего камня, — кивнул он. — Старший получает баронство. Второго пристроят — ко двору, в храм, в дружину. А третий… третий волен идти на все четыре стороны. На тебя никто не рассчитывает — вот и ты ни на что не рассчитывай. — Он пожал плечами, но в голосе сквозила старая горечь. — А я не захотел весь век быть приживалой в замке старшего брата, кланяться да ждать подачек. И попросил у отца только одно. Не земли, не денег на жизнь — только плату за обучение. За те восемь лет в академии, что делают из дворянского сынка настоящего искателя. Один раз. А дальше, сказал, выкручусь сам.

— И он дал?

— Дал. Скрепя сердце, но дал. — Рейнар помолчал. — А я поклялся вернуть всё до медяка, как только встану на ноги. Серебряный искатель хорошо зарабатывает — если жив. Думал, за пару-тройку лет рассчитаюсь, и буду сам себе хозяин. Первый из рода, кто всего добился сам, а не получил по праву рождения. — Он горько кивнул на свои руки. — А вышло вот как. Половину спустил в кабаке и чуть не сдох пьяным в канаве. Хорош сын барона.

— А долг отцу так и висит.

— Висит. — Он вдруг поднял на меня глаза, и в них было то самое, новое. — Но теперь висеть будет иначе. Я верну. Слышишь, Адам? Верну всё до монеты — и не из стыда, а потому что снова знаю: могу. Я кивнул. Вот что им двигало. Не слава даже — а простое, упрямое желание хоть раз не быть никому обязанным, сделать что-то своими руками. Что-то в этом было мне до боли знакомо. А ещё, глядя на него, я не мог отделаться от мысли, что засела во мне ещё в бою. Рейнар дрался хорошо. Чисто, отчаянно, всё лучше с каждым шагом. И всё-таки чтото было не так. Даже когда вернулась выучка, его меч ходил будто через силу — так старается человек, который годами делает не своё дело. Я списал это на запой и отвычку. Но мысль не уходила. И тут до меня дошло, что я ни разу не сделал самого простого. Я наводил «Анализ» на гоблинов, на мертвецов, на клинки в лавке — а на Рейнара, на того, кто шёл со мной, не навёл ещё ни разу. Я исправил это. «Рейнар. Сила — 51. Выносливость — 58. Ловкость — 90. Точность — 96. Здоровье — 62». Я приподнял брови. Сила, выносливость — крепкая, обычная середина, на такой держится любой мечник. А вот ловкость и точность… девяносто и девяносто шесть. Таких цифр я ещё не встречал ни у кого. Быстрая, безошибочная рука и верный, цепкий глаз — дар редкий и приметный. Только дар этот был не мечника. Меч живёт силой, напором, тяжестью удара; всего этого у Рейнара было ровно столько, чтобы вечно оставаться «вторым». А вот лук — оружие, где правит не сила, а прежде всего точность да твёрдая рука, — вот где эти две цифры стоили бы золота.

Академия восемь лет ковала из него фехтовальщика — и всё это время гнула не в ту сторону. Немудрено, что в провале его школьное фехтование подвело: он всю жизнь бился чужим оружием. Я отложил это в памяти. Надо будет приглядеться к нему ещё, в настоящем деле, — но если я не ошибся, то, добравшись до города, добуду ему хороший лук. И тогда, может статься, мир увидит совсем другого Рейнара. Я сидел в серых сумерках мёртвого города и слушал тишину. Двадцатый ярус. А по словам того, из сна, — даже не середина. Где-то там, ещё ниже, под этими руинами, под десятками неведомых ярусов, ждали ответы. Кто запер во мне силу. Кто принёс меня сюда. Как вернуться к Мире и Лео. И ждал кто-то ещё — огромный, древний, терпеливый, тянущий меня вниз, как омут. Здесь, среди чужих мёртвых стен, эта тяга чувствовалась яснее, чем наверху. Будто сон не лгал. Будто с каждым пройденным ярусом я и впрямь делал шаг к тому, что ждёт в самом низу, — и оно знало о каждом моём шаге. Пусть ждёт. Я всё равно приду. Только приду не жертвой, ползущей в пасть, — а тем, кто спустится туда на своих ногах, с мечом в руке и силой, которой хватит на что угодно. Даже на то, что ждёт на самом дне. Я поднялся и стряхнул с клинка серый прах.

— Отдышался? — спросил я Рейнара. — Тогда вставай. До хозяина этого города путь неблизкий. Рейнар поднялся — уже не тот, что час назад, — закинул меч за спину и встал плечом к плечу со мной. И мы двинулись дальше, вглубь мёртвого города, вниз, навстречу его хозяину. И вниз — к самому дну.

Глава 18. Лучники

Передохнув, мы двинулись дальше — вглубь мёртвого города, туда, где за нагромождением рухнувших стен я угадывал хозяина этого яруса. Идти приходилось осторожно. Руины не кончались: кривые улицы, заваленные обломками площади, чёрные провалы подвалов, в которых что-то шевелилось. Мертвецы попадались и теперь — поодиночке, небольшими группами, — но после первого боя они меня уже не тревожили. Я сносил их раньше, чем они успевали поднять оружие, и шёл дальше. Рейнар держался рядом, всё увереннее, всё злее. Я почти расслабился. Зря.

Первая стрела ударила меня в плечо, когда мы вышли на широкую разбитую площадь. Удар был силён — наконечник пробил кожаный доспех и засел в мясе. Боли я почти не почувствовал, лишь злую досаду: я не видел, откуда стреляли. А потом увидел. На верхних ярусах руин, в проёмах окон, на обломках стен — повсюду стояли они. Иссохшие фигуры, как и прежние воины, но в руках у них были не мечи. Луки. Старые, чёрные, страшные луки из кости и жил — и эти твари умели с ними обращаться. «Анализ» выхватил ближайшего. Уровень двадцать шесть. Лучник. Воздух наполнился свистом. Стрелы летели отовсюду — сверху, сбоку, в упор.

— Вниз! — рявкнул я, заслонил Рейнара плечом и рывком швырнул нас обоих за обломок колонны. Стрелы с треском ударили в камень там, где мы стояли мгновение назад. В нас не попало ни одной. Успели.

Вот тут-то и началась настоящая морока. Мертвецы-мечники были мне не страшны — я доставал их раньше, чем они меня. Но эти держали расстояние. Им не нужно было ко мне подходить. Они стояли высоко, далеко, за укрытиями, и осыпали нас стрелами, а нам — мне и Рейнару, двум бойцам ближнего боя, — было нечем ответить. Хоть кричи, хоть зубами скрипи: достать врага, который в полусотне шагов, ни мечом, ни кулаком нельзя. Оставалось одно — добираться до них на своих двоих, под обстрелом. Я пошёл вперёд. Стрелы летели в меня густо — но я был не той мишенью, на какую они рассчитывали. Я уходил от них шагом в сторону, поворотом плеча, а те, что шли в упор, сбивал клинком прямо в воздухе. У себя дома я сравнил бы это с битой, отбивающей летящий мяч: короткий, точный взмах — и стрела с треском уходит в сторону. Одну, другую, третью. Я был достаточно быстр, чтобы почти не подпускать их к себе. Почти. Потому что беды было две. Во-первых, как я ни рвался вперёд, до самих лучников было не достать: они держали расстояние, и стоило мне кинуться к одному гнезду, как они откатывались дальше, в новые развалины, и били оттуда. Во-вторых, отбивать я мог лишь те стрелы, что летели в меня. А нас было двое. Я добрался до первой группы и разнёс их в труху. Но пока я возился с ними, остальные перенесли огонь на Рейнара. Он отбивался как умел — сам был не промах, сшибал древки мечом, уходил за камни, — но против десятка стрелков в одиночку долго не выстоишь. Одна стрела всё-таки нашла его: распорола бедро, и он с проклятием рухнул за обломок.

— Жив? — крикнул я.

— Зол! — рявкнул он в ответ, зажимая рану. Мы били их долго и муторно. Я метался от укрытия к укрытию, выкуривал лучников, отбивал клинком стрелу за стрелой, а те, что летели в Рейнара, ловил на себя. И самое скверное было в том, что быстро я ничего поделать не мог. Вся моя сила, вся скорость, всё, что делало меня грозой ближнего боя, тут не стоило почти ничего: меч бесполезен против врага, до которого этим мечом не дотянуться. Я чувствовал себя медведем, которого травит свора, — огромным, сильным и бессильным разом. И с каждой стрелой во мне закипала холодная, ясная злость. Не на мертвецов. На собственную беспомощность. То, что с обычными мертвецами заняло бы пару минут, растянулось в долгую, унизительную возню. Когда последний стрелок осыпался прахом, я стоял посреди площади, утыканный древками, как подушка для иголок, а Рейнар хромал ко мне, бледный и злой. Мы одолели их. Еле-еле, кое-как, но одолели. И это мне очень, очень не понравилось.

Мы засели в развалинах перевести дух. Я выдёргивал из себя стрелы — раны затягивались на глазах, такова была моя живучесть, — а Рейнар перетягивал бедро полосой ткани и сквозь зубы поминал всю мёртвую родню этих лучников до седьмого колена.

— Так дальше нельзя, — сказал я, отбрасывая очередное древко. — Сегодня нам повезло, что их было не слишком много. А если впереди их сотни? Мы оба — меч да кулак. Стрелка, который держит расстояние, нам убить попросту нечем. Это дыра, и однажды в неё нас и положат. Рейнар угрюмо кивнул. Он понимал это не хуже меня — сам только что получил стрелу в ногу. Я посмотрел на него. И спросил то, ради чего и завёл разговор:

— Скажи. С луком ты обращаться умеешь? Он удивлённо вскинул глаза.

— Умею, — сказал он не сразу. — Ещё как умею. Я в отцовском замке вырос: с малых лет по лесам, охота, дичь. Лук в руках держу едва ли не дольше, чем хожу. Бил белку в глаз с полусотни шагов, когда тебе бы и оленя не разглядеть. Отец брал меня на охоту прежде старших — те были рубаки, а дичь любит тишину да верный выстрел. В лесу я был лучшим из всех троих, и отец это знал. — Он усмехнулся, но горько. — Может, потому я лук и возненавидел. Слишком уж он мне давался легко. А всё, что даётся легко, кажется ненастоящим. — Он пожал плечами и помрачнел. — Только при чём тут это?

— При том, что именно стрелка нам сегодня очень не хватало, — сказал я. — А ты, выходит, стрелок. Да ещё, по твоим же словам, такой, что бьёт белке в глаз с полусотни шагов. Вот ровно этого нам и недоставало. А о том, что я знал это и без его признаний — что «Анализ» ещё на привале показал мне его дар сухими цифрами, — я промолчал. Незачем ему было это знать. Хватало и того, что он рассказал мне сам. Лицо его закаменело.

— Лук — оружие охотника, — сказал он глухо. — Браконьера. Простолюдина, что бьёт зайцев по кустам. А я учился на воина. Настоящий герой выходит в поле с мечом и щитом, лицом к лицу, как рыцарь. А не сидит в кустах да пускает стрелы в спину. — Он отвернулся. — Меня в академии восемь лет ковали в мечники. Я хотел быть как они — как герои из песен. Не лесным стрелком. Вот оно. Я наконец понял, что всё это время гнуло его не в ту сторону. Не академия даже. Он сам.

— Хочешь, расскажу тебе одну историю? — сказал я. — Там, откуда я родом, далеко, есть старая байка про одного человека. Звали его Робин Гуд. Рейнар покосился на меня, но слушал.

— Он не был ни рыцарем, ни лордом. Просто человек, объявленный вне закона, — потому что не пожелал терпеть, как жадные и сильные обдирают слабых до нитки. Он ушёл в лес — и оттуда воевал. С теми, кто грабил бедняков. С продажными властями. Отнимал у богатых, что те награбили, и возвращал тем, у кого отняли. Защищал тех, кому больше некому было помочь. — Я выдержал паузу. — И весь свой век он не носил рыцарского меча. Он был лучником. Лучшим стрелком, какого знала та земля. С одним луком он сделал больше для слабых и обиженных, чем сотня рыцарей в блестящих латах. И его помнят как героя. До сих пор. Через сотни лет. Рейнар молчал.

— Послушай меня, — сказал я. — Герой — это не тот, у кого в руке меч. Меч — это просто железо. Герой — это тот, кто встаёт между сильным и слабым. Кто дерётся за справедливость, когда проще было бы отвернуться. И ему всё равно, чем драться — мечом, луком, голыми руками. Важно не чем ты бьёшь. Важно, за кого и за что. Я смотрел на него и думал, что говорю это не только ему. Никаким рыцарем из песен я и сам не был — и быть не хотел. Песни поют о красивых, а я давно научился делать то, что нужно, а не то, что красиво. Я был просто человеком, который шёл вперёд ради двоих, оставшихся за тысячей миров отсюда, — и готов был ради них стать кем угодно и взять в руки что угодно.

— Твой меч сделал тебя вечно вторым, — сказал я тише. — А лук может сделать первым. Перестань стыдиться того, в чём ты силён, Рейнар. И, может быть, перестанешь быть пустым местом — не для других. Для себя. Долго он не отвечал. А потом поднял голову, и в глазах его что-то переменилось — будто щёлкнул засов, который держал его взаперти долгие годы.

— Лучший стрелок, говоришь, — пробормотал он. — И его помнят как героя.

— Помнят, — сказал я. — Пятьсот лет помнят.

— Ладно. — Рейнар поднялся, морщась и пробуя раненую ногу. — Допустим. Но в этих руинах лука всё равно не сыщешь, а с голыми руками против стрелков я больше лезть не намерен.

— И не надо, — сказал я. — Сначала разберёмся с хозяином этого яруса. Он где-то впереди, в сердце города, — у каждого яруса есть свой хозяин. Свалим его, откроем путь вниз и поднимемся наверх, в город. А там первым делом идём в лавку и выбираем тебе лук. Самый лучший, какой найдётся. Считай это вложением — в нас обоих. Он невольно усмехнулся — впервые с тех пор, как в него попала стрела.

— Лук, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — А знаешь… давно мне не хотелось чего-то так сильно.

— Вот и хорошо. — Я поднялся и стряхнул с плеч обломки стрел. — Тогда у нас есть причина управиться с этим городом побыстрее. Идём. Хозяин ждёт. Где-то впереди, за бесконечными руинами, дожидался тот, кто держал весь этот мёртвый город, — и до него, чуял я, оставалось уже немного. Но теперь я шёл к нему спокойнее. Я нашёл то, чего нам не хватало. Скоро у нас будет ответ и на тех, кто прячется за чужими спинами и бьёт издалека. И мы пошли — двое потрёпанных, израненных людей в мёртвом городе под пепельным небом. Но шли мы теперь иначе. У Рейнара впереди был не только долг отцу и спуск во тьму. У него впереди был лук — и, может быть, наконец-то он сам. А у меня за спиной — ещё один человек, которому я вернул что-то, чего не купишь и за всё золото мёртвого города.

Глава 19. Павший король

Сердце мёртвого города мы нашли там, где сходились все его улицы. Руины расступились, и перед нами открылась площадь — огромная, мощённая чёрным камнем, окружённая обломками колонн. В дальнем её конце, на возвышении, стоял трон. Не золотой, не резной — простая глыба тёмного камня, грубая и тяжёлая, как и всё в этом городе. И на троне кто-то сидел. Площадь была пуста — ни мертвецов, ни движения. Только ветер, которого здесь не могло быть, гонял по чёрному камню серую пыль да тихо посвистывал в проломах колонн. Эта пустота была хуже любой засады. Весь город будто затаил дыхание, ожидая, что будет. Я остановился. Холодок, что не отпускал меня с самого сна, сгустился в тугой комок под рёбрами. Вот он. Хозяин. Рейнар, шедший рядом, вдруг застыл, вглядываясь в фигуру на троне. Лицо его побледнело, рука с мечом дрогнула.

— Я его знаю, — проговорил он глухо. — Павший король. Его убивают на экзамене в академии — за серебряный ранг. Только… — Он сглотнул. — Только тогда нас было тридцать. Целый выпуск, тридцать обученных искателей, лучших из лучших. И мы взяли его — еле-еле, всем скопом. — Он повернулся ко мне. — И даже так с того экзамена вернулись не все, Адам. Не все. А теперь нас двое. Я молча смотрел на короля. Вот, значит, какого зверя предстояло свалить. Тридцать выпускников академии — и потери. Что ж. Тридцати выпускников у меня не было. Был только я. Фигура на троне шевельнулась — и поднялась.

Он был огромен — на голову выше любого из своих мертвецов, в чёрных латах древней, незнакомой ковки. В одной руке он держал меч едва ли не в мой рост, в другой — то ли скипетр, то ли булаву. Лицо его скрывал глухой шлем, и из узкой прорези лился не тусклый огонёк, как у простых мертвецов, а ровный, холодный свет, похожий на лунный. От него веяло не просто смертью. От него веяло властью — той, что не выветрилась и за тысячу лет. Это был тот, кто правил всем этим городом ещё при жизни — и продолжал править им мёртвым. Воздух вокруг него словно загустел, и даже мне, привыкшему смотреть смерти в глаза не моргнув, потребовалось усилие, чтобы не отступить на шаг. Я навёл «Анализ». «Павший король. Уровень сорок шесть». Сорок шесть. Я медленно выдохнул. Гоблинский царёк был восьмёркой. Мертвецы внизу — двадцать восемь. А это — сорок шесть. Впервые за долгое время «Анализ» показал мне противника, на которого придётся не просто замахнуться, а драться. Понастоящему. Что ж. Я этого и хотел. Сила набирается на сильных.

— Рейнар, — сказал я, не сводя глаз с короля. — Этот — мой. Что бы он ни поднял из земли, всё мелкое — на тебе. Главное — не лезь к нему. Он тебя переломит одним ударом.

— А тебя? — спросил Рейнар.

— А меня посмотрим, — сказал я. И шагнул вперёд.

Король не стал ждать. Он сошёл с возвышения — не медленно, как простые мертвецы, а быстро, страшно быстро для своей туши, — и его огромный меч обрушился на меня сверху, со свистом рассекая мёртвый воздух. Я ушёл вбок. Клинок врезался в чёрный камень там, где я только что стоял, и плиты брызнули осколками. Удар был чудовищный. Любого мертвеца внизу я встречал клинком, не задумываясь, — но этот меч я встречать своим не рискнул бы: переломит вместе с рукой. Значит, не встречать. Уходить. Я закружил вокруг него. Король был силён и быстр, но я — быстрее. Его меч свистел, рубил воздух, дробил камень, а я уходил, выжидал и бил — коротко, точно, в стыки лат, в сочленения, туда, где древняя сталь сходилась неплотно. Мой клинок раз за разом находил щель, и из неё выплёскивалась не кровь — чёрная, как дёготь, древняя пыль. Король не чувствовал боли. Но я видел: с каждым моим ударом он замедлялся самую малость. Мы кружили по площади — огромный король и я, — и танец наш был страшен. Он бил так, что каждый удар крошил камень в щебень; промедли я на миг — и от меня осталось бы мокрое место. Но я не медлил. Вся сила, вся скорость, что я по капле собрал на костях убитых тварей, сейчас работала на меня без остатка. Я был там, куда не доставал его меч, и не там, куда он бил. И всё же давалось мне это тяжело — впервые за долгое время по-настоящему тяжело. Один раз он всё-таки меня достал — не мечом, а наотмашь, тыльной стороной огромной латной перчатки, — и удар швырнул меня через полплощади. Я покатился по камню, вскочил, сплюнул кровь. Будь на моём месте кто угодно другой в этом мире, на том бы всё и кончилось. Но я поднялся. И снова пошёл на него. А потом он вскинул свой скипетр — и площадь застонала.

Из чёрного камня, из-под обломков, отовсюду полезли мертвецы. Король звал свою стражу, и она поднималась — десятки, сотни иссохших воинов, тех самых, кого мы уже били. Они хлынули на нас со всех сторон.

— Рейнар! — крикнул я.

— Вижу! — рявкнул он и встал у меня за спиной, лицом к этой волне. И тут я впервые увидел его в настоящем деле. Раненый, хромой, он бил с яростью и точностью, какой не было в нём ещё день назад: уходил, рубил, сшибал, держал спину. Он не подпускал ко мне никого — а я, зная, что тыл прикрыт, мог думать только о короле. Я бросил на него один короткий взгляд — и едва узнал. Это был уже не тот сломленный человек, которого я окунал в поилку у кабака. Это был воин, который наконец-то делал то, для чего был рождён, — и сам это знал. Мёртвая стража разбивалась о него и осыпалась прахом, а он стоял, хромой и окровавленный, и держал. Это и решило всё. Пока король тратил силы, поднимая мертвецов, я перестал кружить и пошёл вперёд. Принял один страшный удар на подставленный клинок — и едва устоял; руку до плеча прошило болью, ноги вошли в камень. Но я устоял. А король на один-единственный миг открылся. Этого хватило.

Я нырнул под его руку, оказался вплотную — туда, где его огромный меч был уже бесполезен, — и вогнал свой клинок снизу вверх, под шлем, в ту узкую щель, откуда лился холодный свет. Король застыл. Свет в прорези дрогнул, мигнул — и погас. Огромное тело покачнулось, латы загремели, и Павший король рухнул на чёрный камень своей площади, подняв тучу древней пыли. А вместе с ним, как подкошенные, осыпались прахом все мертвецы, что он поднял. Разом. Будто кто-то перерезал нить, на которой они держались. Тысячелетнее владычество мёртвого короля кончилось в одно мгновение — на острие моего клинка. Над площадью повисла тишина. Я стоял над поверженным королём, тяжело дыша. Рука всё ещё гудела от того удара, бок саднил, по лицу тёк пот. Я и забыл, каково это — драться не играючи, а всерьёз. И, странное дело, я был этому почти рад. Там, внизу, на самом дне, меня ждало что-то такое, перед чем и Павший король — пыль. Каждый такой бой делал меня чуть готовее к встрече с ним. Я вытер клинок о чёрный камень. Рука понемногу переставала ныть, саднящий бок затягивался — живучесть, выкупленная всё на тех же костях, делала своё дело.

— Жив? — выдохнул Рейнар, хромая ко мне через поле праха.

— Жив, — сказал я. — И ты молодец. Без тебя я бы его не достал. Он отвёл глаза, но я видел — слова попали в цель.

Там, где упал король, в пыли тускло светилось что-то. Я разгрёб прах и поднял это. Искра. Но не чета той, что я выбил из гоблинского царька. Эта была крупная, тяжёлая, и свет её был глубоким, насыщенным. «Анализ» подтвердил то, что я и так понял по весу в ладони: качество высокое. За такую в Гильдии дадут столько, что хватит и на лук Рейнару, и ещё останется. Я взвесил её в ладони. Где-то там, наверху, сидел и скупщик боссовых искр, к которому однажды выведет меня эта дорожка из светящихся камней, — а за ним, я почти не сомневался, начинались уже нити Ордена. Но это потом. Сейчас искра была просто деньгами. И эти деньги шли на лук. А за спиной короля, там, где он сидел на троне, в полу обнаружился ход — тёмный провал ведущей вниз лестницы. Путь на двадцать первый ярус. Мы открыли его. Дорога вниз, к самому дну, к ответам — стала на один пролёт короче. Из провала тянуло холодом — не сырым подземным холодом, а тем самым, древним, что я уже знал по сну. Чем глубже, тем ближе. Я постоял мгновение, вслушиваясь в эту тьму, и отвернулся. Рано. Я посмотрел в эту темноту долгим взглядом. Туда мне и нужно. Но не сегодня.

— Идём наверх, — сказал я, пряча искру. — Сначала — в город. Рейнар вскинул брови.

— Не вниз?

— Не вниз. — Я кивнул на его раненую ногу, а потом на тёмный провал. — Тебе нужно залечить ногу. А ещё — нам обоим нужно кое-что купить, прежде чем лезть глубже. Помнишь? Он понял не сразу. А когда понял, на его измученном, перепачканном лице медленно проступила улыбка — первая по-настоящему живая улыбка, какую я у него видел.

— Лук, — сказал он.

— Лук, — подтвердил я. Мы развернулись и пошли назад через мёртвый город — мимо праха, мимо рухнувшего короля, к выходу. Идти предстояло долго — обратно к монументу, что выбросит нас наверх, под живое небо Корвенгарда. После пепельных сумерек мёртвого города даже мысль о солнце, о шуме улиц, о тёплом хлебе казалась почти нездешней. Но именно туда мы и шли. За солнцем. И за луком. Двадцатый ярус был наш. А впереди, наверху, Рейнара ждало оружие, ради которого, кажется, он впервые за долгое время по-настоящему хотел жить. А меня — всё та же дорога вниз, к самому дну, которая теперь стала на один пролёт короче.

Глава 20. Серебро

Когда монумент выбросил нас обратно наверх, над Корвенгардом уже стояла ночь. Я зажмурился от привычного, живого воздуха — после пепельных сумерек мёртвого города даже тёмное городское небо со звёздами и запах дыма из печных труб показались мне праздником. Странно было после мёртвого города снова слышать живые звуки — далёкий смех из таверны, лай собаки, скрип телеги. Я и не думал, что так соскучусь по простому шуму живых людей. Мы пробыли внизу долго — не один день и не два. Тело гудело усталостью, какой я не чувствовал уже давно, а раны хоть и затянулись, но память о них ещё ныла. Рейнар стоял рядом, бледный, измотанный, хромой — но живой. И не сломленный. Это был уже совсем другой человек, чем тот, кого я выудил из поилки у «Хромой лошади».

— Расходимся, — сказал я. — Отоспись, залечи ногу. Встретимся утром в Гильдии. Сдадим искру, а потом… — я усмехнулся, — потом займёмся твоим луком. Он кивнул, и в глазах его, несмотря на всю усталость, мелькнул живой огонёк. Мы разошлись в разные стороны, в ночь. Я добрёл до своей комнаты, рухнул не раздеваясь и проспал как убитый до самого рассвета — впервые за много дней без снов, без голоса в темноте, без тянущего вниз омута. Просто сон смертельно уставшего человека. И это было почти счастьем.

Утром мы встретились у дверей Гильдии. Внутри было людно и шумно, как всегда. Я подошёл к стойке оценщика и выложил перед ним искру Павшего короля — крупную, тяжёлую, с глубоким, насыщенным светом. Оценщик, скучающий толстяк, мельком глянул на неё — и замер. Поднёс к глазам. Покрутил. Потом медленно поднял на нас взгляд, и в нём не осталось и следа скуки.

— Откуда это у вас? — спросил он тихо.

— С двадцатого яруса, — сказал я. — От хозяина. От Павшего короля. В зале будто стало тише. Несколько искателей за ближними столами обернулись. Двадцатый ярус был границей, рубежом, за которым кончались обычные люди: его брали отрядами, годами готовясь, и далеко не все возвращались. А тут двое — серебряный да какой-то новичок с пустой карточкой — выкладывали на стойку искру его хозяина, будто связку грибов с рынка. Оценщик перевёл взгляд с меня на Рейнара, потом снова на меня, на мою карточку — на которой ещё даже не было серебра.

— Вдвоём? — переспросил он. — Вы взяли Павшего короля… вдвоём?

— Вдвоём, — подтвердил Рейнар. И в голосе его прозвучала гордость, какой я давно в нём не слышал.

Дальше всё закрутилось быстро. Оценщик позвал старшего. Старший — кого-то ещё. Меня разглядывали так, будто я был не человеком, а диковинной зверушкой. Кто-то сбегал за толстой книгой записей, сверялся, качал головой. Двое искателей в дорогой броне подошли поближе — будто бы по своим делам, а на деле чтобы рассмотреть нас. Я стоял и терпел всё это, хотя внутри нарастало глухое раздражение. Слишком много глаз. Слишком много вопросов. Искру взвесили, проверили, признали высшей пробы и отсыпали за неё столько золота, что у Рейнара округлились глаза, а я понял: на лук хватит с лихвой, да и на многое другое тоже. А потом мне обновили карточку. Чёрная пластинка в моих руках налилась ровным серебряным блеском по краю. Я смотрел на этот ободок и думал, что для любого искателя в этом зале он был бы пределом мечтаний — годы пота, риска и крови ради тонкой серебряной полоски. А для меня это была всего лишь зарубка на длинной дороге вниз. Двадцатый ярус. По словам того, из сна, — даже не середина.

— Двадцатый ярус пройден, хозяин повержен, — сказал старший Гильдии, глядя на меня с любопытством, которое мне совсем не нравилось. — По всем правилам это серебряный ранг. Поздравляю. Хотя, признаться, на моём веку серебро так ещё никто не брал. В одиночку, считай, без отряда, новичок с пустой карточкой… Кто вы вообще такой, мастер Адам?

— Никто, — сказал я ровно. — Просто человек, которому нужно вниз. Но я уже видел: вокруг нас собирались взгляды. Искатели за столами перешёптывались, косились, тыкали пальцами. Слух о двоих, что взяли двадцатый ярус сами, разлетится по Гильдии к обеду, а по городу — к вечеру. И это мне не нравилось. Совсем. Я пришёл в этот город тенью, незаметным человеком с фронтира, который ищет тех, кто прячется. А теперь сам становился тем, на кого оборачиваются. Где-то там, в тени, сидел Орден, убивший Дорна, — и привлекать к себе его внимание раньше времени я не хотел. Но дело было сделано. Оставалось одно — двигаться дальше, быстро, пока внимание не превратилось во чтото опаснее.

Из Гильдии мы пошли прямиком в оружейную лавку — ту самую, на втором этаже которой меня уже знали. Лук Рейнару я выбирал так же, как себе клинок, — наводя «Анализ», читая прочность, точность, силу натяжения. Хозяин снова рассыпался в любезностях, едва услышал имя Кассии, и выложил перед нами всё лучшее, что было. Рейнар взял один — длинный, тёмного дерева, с роговыми накладками, — и в его руках тот словно ожил. Он наложил стрелу, повёл плечом, натянул тетиву до самого уха, повёл стволом по лавке, выцеливая что-то невидимое. Движение было одно, слитное, естественное — ни тени той скованности, что сковывала его с мечом. Рука, плечо, глаз работали как единое целое, отточенное годами охоты, которых он стыдился. Хозяин лавки, знавший толк в оружии, уважительно покачал головой. И я увидел, как с его лица сходит вся усталость, вся горечь последних дней. Лук лёг в его руку так, как меч не ложился никогда. Будто человек наконец-то взял то, что всю жизнь искал, сам того не зная.

— Этот, — сказал он хрипло.

— Этот, — согласился я. Я заплатил, не торгуясь. Это было лучшее вложение из всех, что я сделал в этом городе. Выходя из лавки, Рейнар нёс лук не за спиной, как меч, а в руке — будто боялся с ним расстаться. Он то и дело поглядывал на него, перехватывал, пробовал на вес. И впервые с тех пор, как я его нашёл, он шёл не сгорбившись, а расправив плечи.

А потом мы вернулись вниз. И тут началось другое. С луком в руках Рейнар стал тем, кем должен был стать с самого начала. Двадцать первый ярус — промёрзшая, выбеленная инеем пустошь под мертвенно-сияющим небом, где из сугробов выходили закованные в лёд твари, — мы прошли вдвое легче двадцатого. Те самые лучники, те самые стрелки на расстоянии, что прежде были для нас занозой, теперь падали один за другим, не успев приблизиться: Рейнар снимал их с дистанции раньше, чем они поднимали оружие. Я шёл вперёд, ломал всё, что добиралось до ближнего боя, а он прикрывал меня сверху, с тыла, отовсюду — его стрелы находили глаз, горло, щель в броне с той самой жуткой точностью, что я однажды прочёл в холодных цифрах. Хозяина того яруса — огромную ледяную тварь, наполовину вмёрзшую в собственный трон, — мы свалили вместе: я отвлекал, он бил в единственное незащищённое место, в тусклый глаз. Тварь рассыпалась колючей снежной крошкой, оставив искру. Двадцать второй ярус был ещё чужее — гулкая пещера размером с целое море, чёрная вода до горизонта, мёртвые затопленные руины, из которых на нас лезли раздувшиеся утопленники. Здесь Рейнар бил по теням в воде раньше, чем те выныривали, а я держал берег. Хозяин — что-то огромное, склизкое, поднявшееся из глубины, — едва не утащил меня под воду, но стрела Рейнара, ушедшая ему в глотку, дала мне тот миг, что был нужен. Ещё одна искра. Ещё одна зарубка на карточке. В этой связке мы стали быстрее, злее, опаснее. То, что в одиночку стоило бы мне крови и времени, вдвоём с хорошим стрелком за спиной давалось чисто и быстро. Я и забыл, каково это — драться, зная, что спину прикрывает свой. Мы почти не говорили об этом, но что-то между нами переменилось. Я перестал считать его обузой, которую тащу за собой. А он перестал смотреть на меня снизу вверх, как на чудо. Мы стали отрядом. Маленьким, всего из двоих, — но отрядом.

А по вечерам, когда мы поднимались наверх передохнуть и Рейнар отсыпался, я садился и медитировал. Каждый вечер, без пропусков. Закрывал глаза, нырял в темноту за мыслями и нащупывал то спящее озеро, ту дрожащую нить. С каждым разом получалось чуть легче, чуть увереннее. Запертая дверь не открывалась — но она уже не была наглухо мёртвой. Она дышала. Она поддавалась — медленно, по волоску, но поддавалась. Иногда, на самом краю, мне казалось, что я вот-вот ухвачу её, — и тогда внутри что-то вспыхивало, тёплое и живое, и я замирал, боясь спугнуть. Но всякий раз оно ускользало, оставляя меня выжатым досуха. Сам, без наставника, дальше этого порога я шагнуть не мог. Сила во мне ворочалась во сне и понемногу просыпалась. И всё же одной медитации было мало. Я чувствовал: чтобы пройти дальше, чтобы понастоящему отпереть в себе эту дверь, мне нужен был тот, кто умеет. Нужна была она. Я ловил себя на том, что жду этого урока — и говорил себе, что жду одной лишь магии. Только её. А чего бы ещё. Прошла неделя с нашего первого урока. Пора было возвращаться. Утром, оставив Рейнара отсыпаться перед новым спуском, я закинул за спину клинок и зашагал через весь город — туда, на улицу Серебряных Лип, к дому леди Велиссы. К запертой двери внутри себя — и к той, кто умела её отпирать.

Глава 21. Изнутри

Улица Серебряных Лип лежала в тихой, богатой части города, у самого подножия холма. Дом леди Велиссы я нашёл сразу — его и вправду знал каждый встречный. Не особняк маркиза, но и не доходный дом: изящный, в два этажа, увитый плющом, с резными ставнями и садом за низкой оградой. От него веяло тем же, что и от хозяйки, — спокойной, уверенной силой и едва уловимой опасностью. Молчаливая служанка впустила меня и провела через дом, полный странных дорогих вещей — сушёных трав под потолком, склянок с чем-то мерцающим, книг в кожаных переплётах, — в ту же заднюю комнату, что выходила окнами в сад.

Велисса ждала меня там.

Она сидела в кресле у окна, и солнце путалось в её распущенных рыжих волосах. Сегодня на ней было платье цвета тёмного вина, и шло оно ей не меньше зелёного. При виде меня уголок её губ дрогнул в ленивой, кошачьей усмешке.

— А, мой запертый сундук вернулся, — проговорила она грудным голосом. — И не с пустыми руками, как погляжу. Ты занимался. Это был не вопрос. Она видела меня насквозь — как и в первый раз.

— Каждый вечер, — сказал я. Она была красива — этого не отнять. Зрелая, уверенная красота, от которой у любого мужчины невольно цепляется взгляд. Зацепился и у меня — я ведь не каменный.

— Дверь подалась, — сказала Велисса, обойдя меня кругом и разглядывая так пристально, что стало почти неуютно. — Чуть-чуть. Иные и за год так не продвигаются. Но дальше порога ты сам не пройдёшь. Дальше — со мной. Садись.

— Закрой глаза, — велела она, и голос её стал ниже, ровнее, как у того, кто ведёт за собой в темноту. — Ныряй. Туда, где озеро. Ты знаешь дорогу. Я закрыл глаза — и нырнул. Дорога стала привычной. Сквозь шум крови, сквозь мысли, всё глубже — туда, где в темноте лежала огромная спящая сила. Я нашёл её сразу. И ту дрожащую нить, что тянулась от неё ко мне. Ухватил её — осторожно, как ловят бабочку, — и удержал.

— Поймал, — выдохнул я.

— Хорошо. Теперь тяни. По нити, через дверь — на волю. И смотри, куда она захочет пойти. И я потянул. Нить натянулась, дрогнула — и по ней, из глубины спящего озера, ко мне хлынуло чтото живое. Тёплое. Текучее. Я ждал, что оно вырвется наружу — сорвётся с ладони огнём, светом, ветром, как, я слышал, бывает у магов. Но сила пошла не туда. Она пошла в меня.

Она хлынула не из тела, а в тело — растеклась по жилам, по мышцам, по костям, и весь я вспыхнул изнутри. Сердце ударило, как молот. Воздух стал гуще, медленнее; я слышал, как в саду за окном падает с ветки лист, как тикает где-то в доме маятник, как течёт кровь в моих собственных венах. Руки налились чужой, дикой мощью. Мне показалось, что я могу одним движением проломить стену. Я открыл глаза — и сам не заметил, как пальцы мои сомкнулись на резном подлокотнике кресла. Дерево хрустнуло и треснуло под рукой, как сухая щепка. Я разжал ладонь. Сила схлынула так же быстро, как пришла, оставив меня выжатым и дрожащим. Велисса смотрела на меня — и впервые за оба урока в её лице не было ни лени, ни насмешки. Только острый, жадный интерес.

— Вот, значит, как, — медленно проговорила она. — Я-то ждала огня. А у тебя совсем иное.

— Что это было? — выдохнул я, всё ещё чувствуя, как гудит в теле отголосок той мощи.

— Это была магия. Только не та, к какой привыкли. — Велисса отошла к окну, скрестив руки. — Слушай. Бывает сила, что льётся наружу — огнём, льдом, светом, молнией. Этих магов большинство, их и учат в школах. А бывает другая, редкая. Она не выходит из тела вовсе. Она обращается внутрь — в саму плоть. Делает человека быстрее, сильнее, выносливее всех мыслимых пределов. Усиление. Телесная магия. — Она посмотрела на меня. — Я слыхала о таких, но вживую не встречала ни разу. Древнее это искусство, и страшное. Маг огня спалит врага издали. А такой, как ты, голыми руками порвёт его пополам — и его, и десяток таких же. Я молчал, переваривая. Не огонь. Не молнии. А то, что я и так умел, — только во много, много раз сильнее. Я и без магии гнул этот мир через колено сырой силой, набранной на костях убитых тварей. А теперь у меня появлялся способ умножить эту силу — разом, рывком, когда понадобится. И тут меня кольнула догадка. Сам собой всплыл в памяти тот бой — самый страшный, в котором я потерял Дорна. Был там один миг, когда тело моё вдруг налилось мощью, какой я в себе прежде не знал: я двигался быстрее, чем мог, бил сильнее, чем умел, и долго потом не находил этому объяснения. Списывал на ярость, на отчаяние, на то, что человек на самом краю способен на невозможное. А теперь понял. Это была не ярость. Это была она — та самая сила, что проснулась во мне сама, без всякой науки, в тот единственный миг, когда иначе было не выжить. Это подходило мне куда больше любого огня.

— И вот что меня не отпускает, — сказала вдруг Велисса, и голос её стал серьёзным.

— Русло у тебя — океан. Тебе бы давно крушить стены голыми руками да двигаться быстрее, чем глаз уследит. А ты только-только нащупал первую каплю. Потому что заперто. — Она прищурилась. — И заперто не природой, Адам. Я сперва думала — обычное дело, узкое русло от рождения. Но у тебя не то. У тебя оно широченное — и запечатано. Намертво. Снаружи. Кто-то взял да наложил на твою силу замок, да такой работы, какой я за всю жизнь не видала. Расшатать его по волоску я сумею. Но кто его поставил и зачем — про то не скажу. Не моего умения замок.

— А сорвать совсем? — спросил я. Она долго молчала.

— Не знаю, — сказала наконец. — Может, за годы. Может, никогда. Тот, кто его ставил, был сильнее меня. Намного. Для этого нужен либо он сам. Либо сила куда больше моей. Внутри у меня всё похолодело. «Спроси, кто запер в тебе силу. И зачем». Голос из сна звучал в ушах так ясно, будто говоривший стоял рядом. Тогда, в темноте, я счёл это бредом измученного разума. А теперь чародейка, не знавшая ни про какой сон, говорила мне то же самое — слово в слово. Мою силу заперли. Намеренно. Чьей-то чужой, искусной волей. Кто? И зачем? И как это связано с тем, что меня выдернули из смерти и принесли сюда — целым, в моём собственном теле, не так, как «прочих»? Ответов не было. Был только холодок под рёбрами — и спящий океан внутри, до которого кто-то очень не хотел меня допускать.

— На сегодня хватит, — сказала Велисса, заметив, как я бледен. — Ты вычерпал себя до дна. Дома качай эту мышцу: тяни силу в себя, не наружу. Учись наливать руки тяжестью, разгонять кровь, обострять слух. Понемногу. Главное — не держи её взаперти. Сила, которую копят и не пускают, пожирает хозяина изнутри. Я поднялся, ещё нетвёрдый на ногах, и поблагодарил.

И тут она подошла вплотную.

Положила ладонь мне на грудь — но теперь не для урока. Посмотрела снизу вверх долгим, откровенным взглядом, в котором не осталось ничего от наставницы.

— Знаешь, Адам, — проговорила она тихо, — ты и впрямь самое любопытное, что попадалось мне за долгие годы. Сильный. Запертый. И совсем не из тех, кто теряет голову у меня на пороге. — Пальцы её скользнули выше, к вороту. — Урок окончен. А день ещё долог. Можешь остаться. Сказано было прямо, без обиняков — так говорит женщина, не привыкшая слышать «нет». Я мягко снял её ладонь со своей груди. Не оттолкнул — снял, бережно.

— Не могу, — сказал я тихо. Велисса не обиделась — напротив, в глазах её вспыхнул ещё более острый интерес.

— Надо же, — протянула она. — А ты, оказывается, ещё любопытнее, чем я думала. Мало кто может мне отказать. — Она усмехнулась и отступила, снова став просто наставницей. — Иди. И возвращайся через неделю. Учить тебя я не брошу — даже теперь, когда ты мне так ловко отказал.

Я вышел на улицу Серебряных Лип, в тёплый день, — и не сразу заметил, что меня ждут. Она стояла у ограды, в тени лип, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с привычной насмешливой искрой в глазах. Кассия.

— Долго же тебя учат, герой, — сказала она вместо приветствия. — Я уж заждалась.

— Кассия? Ты что здесь делаешь?

— Тебя жду. — Она оттолкнулась от ограды и подошла. — Маркиз обмолвился, что ты теперь ходишь к Велиссе на уроки. Несложно было посчитать, в какой день и час. — Она склонила голову, разглядывая меня. — А ты, я смотрю, времени даром не теряешь. Весь город гудит. Двое — ты да твой воскресший Светлый Клинок — берут ярус за ярусом. Уже двадцать второй, говорят. Без отряда. Это, — она помедлила, подбирая слово, — впечатляет. Я промолчал. Слух разлетелся ещё быстрее, чем я боялся.

— И вот что я подумала, — продолжила Кассия мягче, вкрадчивее. — Вдвоём вы лезете в самое пекло. Глубокие ярусы ошибок не прощают. Лишний клинок за спиной не помешает. А я, между прочим, неплохой клинок. Что скажешь, если в следующий раз я спущусь вниз с вами? Я смотрел на неё и думал не о том, нужен ли нам третий. А о том, зачем ей это. Кассия — серебряный искатель, у которой явно хватало и денег, и связей, — вдруг набивается в спутницы к двоим чужакам, готовая рисковать шкурой на глубине? Не сходилось. Я давно подозревал, что она приглядывает за мной: слишком уж часто наши дороги пересекались будто бы случайно, слишком много она обо мне знала. А теперь хотела подобраться ближе. Зачем — не говорила, разумеется.

— Зачем тебе это? — спросил я напрямую.

— Скучно, — пожала она плечами, и улыбка её не дрогнула. — Люблю сильных людей и хорошие загадки. А ты, герой, и то, и другое разом. Полуправда, не больше. Но в её словах был и смысл: хороший боец внизу и впрямь не помешал бы. А загадку — особенно ту, что сама ходит за тобой кругами, — держать лучше поближе, на виду, чем за спиной.

— Я подумаю, — сказал я.

— Подумай. — Она улыбнулась шире, довольная, будто уже знала ответ. — Найдёшь меня в «Серебряной чаше». Не пропадай, герой. Она развернулась и пошла прочь, лёгкая, уверенная, и тёплый ветер играл полами её плаща. А я остался стоять на улице Серебряных Лип, и в голове прибавилось ещё одной загадкой. Запертая дверь внутри. Голос со дна, что знал моё имя. И теперь эта женщина, что всё ходит вокруг меня кругами, чего-то выжидая. Слишком много тайн для человека, который всего лишь хотел домой. Что ж. Все они вели в одну сторону. Вниз. Туда я и шёл.

Глава 22. Скупщик

Мы с Рейнаром спускались всё глубже. Ярус за ярусом, неделя за неделей — мы вгрызались в Колодец, как два упрямых крота, и он поддавался. С луком за спиной Рейнара и просыпающейся силой во мне мы стали отрядом, которому не нужен был никто третий. Двадцать третий ярус встретил нас жаром. Выжженная, растрескавшаяся равнина под низким багровым небом, реки расплавленного камня, твари из пепла и углей — «Анализ» давал им тридцать пятый, тридцать шестой уровень. Хозяином там был огромный истукан из спёкшейся лавы, пятьдесят четвёртого уровня; он плевался огнём и плавил камень под ногами. Стрелы Рейнара гасли в его шкуре без толку — и тогда я впервые пустил в ход то, чему учился у Велиссы. Потянул силу в себя, налил руки и ноги чужой мощью, разогнал кровь — и обрушился на истукана так, что от первого же удара по нему пошла трещина. Мы свалили его вдвоём. Искра у него вышла знатная. Двадцать четвёртый был сплошным чёрным лесом — мёртвые деревья в три обхвата, ядовитый туман, паутина в руку толщиной. Твари там ползали и прыгали, сорокового уровня, быстрые и злые. Хозяйкой яруса оказалась тварь, которую я предпочёл бы не видеть и в кошмаре: исполинская паучиха, пятьдесят восьмой уровень, стремительная и хитрая. Тут нас спас Рейнар: его стрелы били её в глаза одну за другой, ослепляя, пока я рубил ей лапы. Усиление держало меня на ногах, когда её яд должен был свалить и быка. Двадцать пятый дался тяжелее всех. Огромный подземный храм, чужой, нечеловеческой кладки, и в нём — тишина, от которой звенело в ушах. Твари сорок четвёртого уровня, молчаливые, в истлевших облачениях. А в самом сердце храма нас ждал его хозяин — что-то среднее между человеком и не пойми чем, в рваной мантии, шестьдесят четвёртого уровня. Он бил не сталью, а самой тьмой, тянул из меня силы на расстоянии. Храм будто сам ему помогал — давил тишиной, гасил факелы, путал шаги. Если бы не магия, я бы там и остался. Но я держался, гнал силу в тело, рвался вперёд — и достал его. Едва-едва. С двадцать пятого яруса мы вышли вымотанными до предела, но живыми. И с очень, очень хорошей искрой. С каждым ярусом мы становились сильнее. Рейнар стрелял всё точнее, я всё увереннее владел своей силой, и Колодец, прежде казавшийся бездонным, понемногу ложился под наши ноги пролёт за пролётом. Но и твари становились страшнее. И ставки росли.

Раз в неделю, между спусками, я наведывался к Велиссе. Сила во мне просыпалась всё охотнее. Я уже умел разом наливать тело мощью, держать это состояние в бою, обострять слух и зрение так, что мир будто замедлялся. Дверь внутри отворялась всё шире — хотя до распахнутой ей было ещё далеко. А Велисса, как ни странно, больше не звала меня остаться. Видно, мой отказ она приняла всерьёз — и по-своему уважала его. Но это вовсе не мешало ей при каждом удобном случае меня поддразнивать: то скользнёт взглядом, то отпустит двусмысленную шутку, то наклонится чуть ближе, чем нужно, и усмехнётся, поймав мою невозмутимость. Я принимал это как есть. Чародейка была чародейка. С ней всегда стоило держать ухо востро. Но дело своё она знала отлично. С каждым уроком я спускался чуть глубже — не только в Колодец, но и в себя, к тому спящему океану, что кто-то запер во мне намертво. И с каждым разом дверь поддавалась чуть охотнее.

А после двадцать пятого яруса меня нашли. Я возвращался один, под вечер, узким переулком близ Гильдии, когда от стены отделилась тень. Человек в чёрной мантии. Капюшон надвинут низко, лица не разглядеть — только бледный подбородок да тонкие губы. Двигался он бесшумно и стоял так, чтобы свет фонаря на него не падал. Я мгновенно подобрался и навёл «Анализ». И впервые в этом мире он не показал мне ничего. Не отказался, как с тем, из сна. Просто соскользнул — будто я провёл ладонью по гладкому мокрому стеклу. Ни имени, ни уровня, ни единой цифры. Человек передо мной был для моего дара попросту пуст, словно кто-то заранее позаботился укрыть его от любопытных глаз. Такого я ещё не встречал — и это мне совсем не понравилось. Я не убрал руку с рукояти. Человек, которого не читает мой дар, — это либо очень большая удача, либо очень большая беда. Удачи я в последнее время не ждал.

— Не тянись к оружию, — проговорил он тихо, ровно. — Я пришёл не за этим. У меня к тебе дело. Выгодное.

— Я тебя не знаю, — сказал я.

— Зато я знаю тебя. — Под капюшоном что-то шевельнулось — должно быть, усмешка.

— Ты тот, кто с одним спутником прошёл двадцать пятый ярус. Ниже двадцатого спускаются единицы. Ниже двадцать пятого — почти никто. А ты идёшь дальше. И с каждого хозяина яруса снимаешь искру. Хорошую искру. Настоящую. Я молчал. Он знал слишком много.

— Такие искры, — продолжал он, — в Гильдии лучше не светить. Слишком редкий товар. Слишком много вопросов: откуда, как, кто ты такой. А вопросы тебе ни к чему

— я ведь вижу, ты не любишь чужого внимания. — Он чуть склонил голову. — Я покупаю боссовы искры. Тихо, без имён, без записей. И плачу больше Гильдии. Заметно больше.

— С чего такая щедрость? — спросил я.

— С того, что товар твой того стоит. И с того, что других покупателей на него ты в этом городе не сыщешь. — Он развёл руками. — Боссовы искры с глубоких ярусов — штука особая. Гильдия даст за них хорошие деньги, но Гильдия же тебя и запомнит. А я заплачу больше и забуду твоё лицо, едва ты выйдешь за дверь. Если, конечно, ты этого захочешь.

Я слушал и быстро прикидывал. Деньги меня не трогали. Золота у меня и так хватало — искры с глубоких ярусов кормили нас с Рейнаром с лихвой, а тратить мне было особо и не на что. Не за наживой я пришёл в этот город. Так что «дороже Гильдии» меня не цепляло вовсе. Я пошёл бы за этим человеком и за полцены. Цепляло другое. Во-первых, он был прав насчёт внимания. Каждую искру, что я приносил в Гильдию, провожали десятки глаз; слух обо мне и Рейнаре расползался по городу, как масляное пятно. Ещё немного — и обо мне узнают те, кого я меньше всего хотел будить раньше срока: Орден, что убил Дорна и ради кого я, чужак, и явился сюда. Сбывать добычу тихо, без следа — вот что мне было нужно. Не деньги. Тишина. А во-вторых — и это было главным — меня цеплял сам этот человек. Скрытый от «Анализа», знающий обо мне то, чего знать не должен, торгующий из-под полы редчайшим товаром с самого дна Колодца. Он был именно такой нитью, какую я выслеживал с первого дня в этом городе. Тенью среди теней. А я ведь и пришёл сюда

— охотиться на тех, кто прячется. И вот один из них сам вышел из мрака и встал прямо передо мной. Слишком вовремя. Слишком кстати. Я не верил в такие подарки. Чёрная мантия, укрытая от «Анализа»; знание, которого у простого скупщика быть не могло; появление ровно тогда, когда мне это нужнее всего. Это вполне могло быть ловушкой — сетью, заброшенной на меня теми самыми, кого я искал. Может, передо мной и стоял сейчас Орден — или его рука. Простой барыга? Едва ли простому барыге по силам укрыться от моего «Анализа». Соглядатай Ордена, посланный прощупать чужака, что слишком уж резво лезет вниз? Куда вероятнее. А может, и что-то третье, чему я и названия пока не знал.

Но даже если за этой мантией и впрямь стоял Орден — это меня не пугало. Скорее наоборот. Да, выходит, я уже привлёк их внимание. Только что они обо мне знали? Сильного чужака с пустой карточкой, который слишком резво лезет вниз, — и только. Они понятия не имели, откуда я взялся: ни про ту деревню на фронтире, ни про Дорна, ни про то, ради чего я на самом деле пришёл в этот город. Для них я был просто загадкой, которую захотелось прощупать. А значит, охотником пока оставался я. Они тянулись ко мне из любопытства — не подозревая, что встречи с ними искал именно я. Так что нить, которую мне протягивали, я готов был ухватить — чем бы это ни обернулось. Иногда в ловушку лезут нарочно. Чтобы посмотреть, кто её ставил.

— Допустим, — сказал я. — И где тебя искать, когда у меня будет что продать?

Он не назвал ни улицы, ни дома. Вместо этого протянул мне руку — и в ладонь мне лёг маленький чёрный жетон, гладкий и холодный, с вырезанным знаком, которого я не знал.

— Покажешь это в «Тихой гавани», в нижнем городе, у воды, — сказал он. — Хозяину. Он нас сведёт. Приходи, когда возьмёшь следующего хозяина яруса. И помни: чем глубже ты спускаешься, тем дороже твой товар. И тем интереснее ты мне. Последние слова он произнёс так, что у меня по спине пробежал холодок. Тот самый, знакомый.

— Кто ты? — спросил я.

— Скупщик, — ответил он. — Этого тебе пока довольно. Он шагнул назад, в тень между домами, — и пропал, будто его и не было. Ни шагов, ни шороха. Только чёрный жетон холодил мне ладонь, доказывая, что всё это мне не приснилось.

Я постоял ещё в пустом переулке, глядя на знак на жетоне. Ещё одна нить в том клубке, что наматывался вокруг меня всё туже. Запертая во мне сила. Голос со дна, что звал меня вниз. Кассия, ходящая кругами. А теперь — человек без лица, которого не берёт мой дар и который слишком много обо мне знает. Все они тянулись в одну и ту же сторону. Вглубь. Вниз. К самому дну, где, если верить сну, и ждали ответы. Что ж. Я спрячу жетон. Возьму следующего хозяина яруса. И пойду в «Тихую гавань»

— посмотреть в глаза тому, кто прячет своё лицо. Если это Орден — я хотел знать о нём всё. А чтобы знать, иногда нужно подойти вплотную. Опасная это была игра. Но другой у меня всё равно не было. Тень, что охотится на прячущихся, рано или поздно сама должна выйти из тени — хотя бы затем, чтобы добыча подошла ближе. Я сжал жетон в кулаке и зашагал прочь, в сторону дома. Завтра нас с Рейнаром снова ждал Колодец. И двадцать шестой ярус — ещё на пролёт ближе ко дну.

Глава 23. Тихая гавань

Двадцать шестой ярус оказался полем костей. Под чёрным, беззвёздным небом, до самого горизонта, лежали останки исполинов — рёбра размером с корабельные мачты, черепа, в глазницы которых я мог бы войти не пригибаясь, хребты, тянувшиеся, как горные кряжи. Когда-то здесь полегли великаны, каких этот мир, должно быть, давно забыл. А теперь между их костей бродили твари

— иссохшие, костяные, собранные будто из обломков тех же скелетов. «Анализ» давал им сорок седьмой, сорок восьмой уровень. Мы с Рейнаром шли через это кладбище молча. Я уже привычно держал тело налитым силой — мир вокруг чуть замедлялся, удары тварей я видел загодя. Рейнар бил с дистанции, снимая самых прытких раньше, чем они добирались до нас. Мы давно сработались: ему не нужно было говорить, куда стрелять, мне — куда шагнуть. Здесь, на двадцать шестом, тот холодок из сна, что не отпускал меня с самого начала, чувствовался уже почти постоянно — глухое, давящее ощущение, что я приближаюсь к чему-то огромному и древнему, ждущему меня далеко внизу. С каждым ярусом оно крепло. Я давно перестал гнать его прочь. Я просто шёл навстречу. Хозяин яруса поднялся из самой большой груды костей в центре поля — собранный из десятков скелетов колосс, в три человеческих роста, шестьдесят шестого уровня. Он двигался тяжело, но каждый его удар дробил камень. Рейнар осыпал его стрелами, выискивая, что держит эту груду вместе, а я, налившись силой до предела, подобрался под него и бил в одну точку — в позвонок размером с бочку у основания черепа. Каждый его удар, обрушься он на меня, размазал бы меня по костяному полю; но усиление держало меня быстрым, и я плясал у его ног, неуязвимый ровно до тех пор, пока хватало силы в жилах. На третьем ударе кость лопнула. Колосс осыпался грудой обломков, и над ними повисла, медленно оседая мне в ладонь, искра — крупная, тяжёлая, глубокая. Двадцать шестой был наш. А у меня в кошеле лежало теперь то, ради чего стоило наведаться в нижний город.

Тихую гавань я отыскал на закате. Нижний город лепился к воде — туда, под холм, стекали все нечистоты Корвенгарда, и людские в том числе. Чем ближе к гавани, тем уже становились улицы, тем гуще висел запах: рыба, гниль, дёготь, дым, кислое вино и немытые тела. Брусчатка под ногами лоснилась от вечной сырости. Добрая половина фонарей не горела, а те, что горели, выхватывали из темноты вещи, которых лучше было не видеть. Это было злачное место — самое злачное, какое я встречал в двух мирах. Кабак лепился к кабаку, притон к притону. Из распахнутых дверей валил чад, хохот, пьяная брань, звон кружек и визг скрипок. На порогах сидели и лежали те, кого вино уже свалило. В тёмных подворотнях шла какая-то своя торговля — быстрая, молчаливая, недобрая. Матросы, портовые грузчики, воры, шулера, наёмники без нанимателя — все стекались сюда, к воде, спустить заработанное и забыться. Я держался середины улицы, подальше от тёмных проёмов, и не снимал руки с пояса. Здесь резали за кошель не задумываясь, и серебряный искатель в добротной броне был желанной добычей не меньше, чем тугой кошель пьяного матроса. Но меня, кажется, чуяли — расступались, провожали взглядами, а лезть не лезли. А между кабаками, в дверных проёмах и распахнутых окнах, в круге чадящих фонарей, стояли женщины.

Их было много — десятки, на каждом шагу, — и зазывали они в один голос, нараспев, обещая «отдых», «тепло» и «ласку усталому путнику». Они были всякие. Совсем юные, почти девчонки, с не успевшими ещё огрубеть лицами, в дешёвых ярких платьях с туго зашнурованными корсажами, что выталкивали грудь напоказ; они улыбались слишком старательно, и за этим старанием проглядывал испуг. Были и в самом соку — пышные, уверенные, с обнажёнными плечами и руками, с подведёнными углём глазами и нарумяненными щеками; эти не упрашивали, а посмеивались, ловили взгляд и манили пальцем, зная себе цену. Были и совсем старые, отжившие своё, с лицами, на которых румяна и белила лежали, как штукатурка на трескающейся стене, — эти стояли в самых тёмных углах, где их морщин не разглядеть, и хватали прохожих за рукав уже без улыбки, с тихим, цепким отчаянием. Их пёстрые наряды — кружево, ленты, поддельные каменья, кричащие цвета — при свете фонарей казались почти красивыми. Но стоило подойти ближе, и красота осыпалась, как дешёвая позолота. Под краской на лицах проступали синяки, плохо запудренные; в нарочито весёлых глазах стояла стылая, мёртвая усталость; смех обрывался, едва прохожий шёл мимо, и сменялся пустым, заученным ожиданием следующего. От них пахло дешёвыми благовониями, потом и чем-то горьким, лекарственным. Одна, молодая, кутаясь в шаль, надсадно кашляла в углу, не переставая улыбаться. Другая баюкала на руках спящего ребёнка, не сводя зазывного взгляда с проходящих мужчин. Были среди них и иноземки — смуглые, с раскосыми глазами, с диковинными узорами, выведенными краской на руках и шее; этих держали за редкость и зазывали особо. Были и такие, что уже не зазывали вовсе: сидели на ступенях, обхватив колени, и смотрели в одну точку выгоревшими глазами, и шли с любым, кто называл цену, безразлично, как идут на постылую работу. Над дверями иных заведений висели засаленные занавеси, из-за которых тянуло духотой, дешёвым вином и приглушёнными звуками. Я шёл сквозь всё это, не замедляя шага и не отводя глаз. На зов не отвечал. Меня они не трогали — ни лаской своей, ни телом; но что-то внутри сжималось от этой ярмарки чужого горя, прикрытого румянами и улыбками. Я много чего видел в этом мире. А вот такого — медленного, будничного увядания заживо — почти нет. И от него мне было муторнее, чем от иной мёртвой твари внизу. Я лишь крепче сжал зубы и шёл дальше, унося с собой глухую, тяжёлую злость — не на этих женщин, а на тот мир, что довёл их до такого. И на тех, кто наживался на этом, сидя где-то в тепле и сытости.

— Эй, красавчик! — окликнула меня одна, помоложе, поймав мой взгляд и приняв его не за то. — Что ж ты такой хмурый? Зайди, развею тоску.

— В другой раз, — сказал я, не останавливаясь, и пошёл дальше. Она пожала плечами и тут же отвернулась, выискивая взглядом следующего: для неё я был просто прохожим, что не остановился, одним из сотен за вечер. А я унёс с собой её усталое, не по годам взрослое лицо — мельком, как уносят случайную занозу. Таких лиц в этом переулке были десятки. И я ничем не мог им помочь. Я искал вывеску.

«Тихая гавань» нашлась в самом конце набережной, там, где кабаки редели, а у чёрной воды покачивались на привязи лодки. Это был кабак чуть приличнее прочих — приземистый, каменный, с тяжёлой дубовой дверью и облезлой вывеской, на которой едва угадывались якорь и чайка. Изнутри не неслось ни хохота, ни драки — только ровный гул сдержанных голосов. Название своё это место оправдывало: после рёва набережной здесь и впрямь было непривычно тихо. Слишком тихо для портового кабака. Так тихо бывает там, где собираются люди, которым шум ни к чему.

Я толкнул дверь и вошёл. Внутри было сумрачно, дымно и куда чище, чем снаружи. За столами сидели поодиночке и парами — пили мало, говорили вполголоса, провожали меня взглядами, цепкими и быстрыми. Не пьянь с набережной. Тут собирался народ иного рода: те, кто ведёт дела, которым не место при свете дня. За стойкой стоял хозяин — грузный, лысый, с лицом, не выражавшим ровным счётом ничего. Я подошёл и, не говоря ни слова, положил перед ним на стойку чёрный жетон скупщика — знаком вверх. Хозяин скользнул по нему взглядом. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он молча смёл жетон со стойки в широкую ладонь, кивнул куда-то в сторону узкой лестницы, уходившей вниз, в темноту подвала, и так же молча вернулся протирать кружку. Меня ждали внизу.

Я не спешил спускаться. Я понимал: тут нельзя с наскока. Тот, кто скрылся от моего «Анализа», кто знал обо мне всё, кто, может статься, и был рукой Ордена, — этого человека не возьмёшь напором. Схватить его за глотку и вытрясти ответы — самый верный способ всё погубить. Он закроется, исчезнет, и ниточка, ради которой я сюда пришёл, оборвётся. А то и затянется у меня на шее. Нет. Тут нужно иначе. Терпеливо. Я приду как тот, за кого меня и держат, — как удачливый чужак, которому нужно тихо сбывать редкий товар. Буду продавать им искры, ярус за ярусом. Буду исправен, спокоен, выгоден. Стану своим — настолько, насколько чужак вообще может стать своим в таком месте. А пока буду продавать, буду и смотреть. Слушать. Запоминать лица, привычки, связи. Кто к кому ходит. Откуда тянутся нити. Куда они ведут. Они думали, что прощупывают меня. Что ж, пусть думают. На деле прощупывать буду я. Медленно, осторожно, не торопясь, — пока однажды не нащупаю то, ради чего и пришёл в этот город. Орден. Тех, кто убил Дорна. Это была опасная игра — медленная, на чужом поле, где любой неверный шаг мог стоить мне головы. Но ждать я умел. Я ждал уже долго — с того дня, как открыл глаза в своём теле, в чужом мире, поклявшись вернуться домой. Подожду и ещё. Месть — блюдо, которое незачем глотать второпях. Я ещё раз окинул взглядом тихий, дымный зал, запоминая каждого. А потом расправил плечи, нацепил на лицо спокойное, чуть скучающее выражение торговца, которому есть что предложить, — и шагнул к тёмной лестнице, уходившей вниз. К скупщику.

Глава 24. Хвост

Лестница уходила вниз круто, ступени были стёрты и скользки от вечной сырости, и с каждым шагом ровный гул «Тихой гавани» за спиной глох — будто кто-то медленно, по пальцу, прикрывал дверь между мной и живым миром.

Внизу было темно. Один-единственный масляный фонарь висел на крюке у подножия лестницы и выхватывал из мрака кусок голой каменной кладки да край дубового стола. Дальше темнота лежала плотно, непроглядно, и она была обжитой — я чуял это, как чуют чужое жильё: запах застарелого дыма, воска, сухого камня и ещё чего-то тонкого, незнакомого, вроде сушёной травы. Подвал был глубже и больше, чем казался с лестницы; потолок давил низко, и шаги мои уходили в него без эха.

В дальнем углу, там, куда не доставал свет фонаря, кто-то сидел.

Я узнал его прежде, чем разглядел. Не по лицу — лица не было, был только провал капюшона да бледный росчерк подбородка под ним. Я узнал его по тому, как от него тянуло холодком — тем самым, знакомым, что полз у меня по хребту от слов на дне сна и от тёмного кольца в кошеле. Скупщик сидел неподвижно, сложив руки на столе, и ждал меня так, будто я опаздывал к назначенному часу, а он давно привык, что к нему опаздывают.

— Пришёл, — сказал он. Голос был тот же: тихий, ровный, без возраста. — Я знал, что придёшь. Такие, как ты, всегда приходят. Садись.

Я сел. Не потому, что он велел, — потому, что так было удобнее держать его перед собой, между мной и единственным выходом. По старой привычке я уже разложил подвал на части: лестница за спиной, фонарь слева, стол посередине, темнота кругом, в которой могло прятаться что угодно. Я не знал, один ли он здесь. И мне это не нравилось.

Я навёл на него «Анализ».

И снова — ничего. Тот же гладкий, мокрый соскальзывающий ноль, что и в переулке. Дар мой прошёл по нему и не зацепился, будто я провёл ладонью по запотевшему стеклу: ни имени, ни уровня, ни единой цифры. Над любой тварью, над любым человеком в двух мирах система давала мне хоть что-то. Над ним — пусто. Будто его и не было вовсе. Будто на том месте, где он сидел, темнота просто сгустилась в фигуру и научилась говорить.

— Не трудись, — сказал он, и под капюшоном что-то шевельнулось — должно быть, та же усмешка, что я уже видел. — Я ведь говорил: твой дар меня не возьмёт. Зря только силы тратишь.

Он знал. Знал про «Анализ» — про то, чего и знать-то не мог, потому что про это не знал в этом мире никто, кроме меня. Я отметил это холодно, как отмечал всё, и убрал дар. Спорить с ним, ловить его на слове было всё равно что бить кулаком в туман.

— Я принёс товар, — сказал я ровно, тем самым голосом, какой нацепил ещё наверху: голосом человека, которому есть что продать и которому скучно. — Ты сказал — после следующего хозяина. Хозяин взят.

— Знаю, — сказал он. — Двадцать шестой ярус. Поле костей. Костяной колосс. — Он перечислял неторопливо, будто читал по бумаге, которой не было. — Шестьдесят шестой уровень. Ниже двадцать пятого спускаются единицы. Ниже двадцать шестого — почти никто. А вы с твоим лучником идёте дальше.

Я не дрогнул. Но внутри всё подобралось и встало по стойке.

Он знал про ярус — это можно было услышать, слухи по Гильдии расползались быстро, я сам с этим воевал. Но «костяной колосс», «поле костей» — этого наверху не знал никто. На двадцать шестой ярус не спускался ни один живой человек в Корвенгарде, кроме нас с Рейнаром. Откуда он знал, что там, на самом дне, под пепельным небом, лежат кости великанов? Откуда он вообще знал, что там за хозяин?

Либо он сам там бывал. Либо ему рассказывал тот, кто бывал. И то и другое значило, что передо мной сидит не барыга.

Я ничего не сказал. Просто достал из кошеля искру и положил её на стол, в круг фонарного света, знаком вверх — как давеча клал жетон лысому хозяину.

Искра легла на тёмное дерево и будто потянула к себе весь свет подвала. Крупная, тяжёлая, с глубоким, густым свечением внутри — не чета тусклым камешкам с верхних ярусов. Я тащил её сюда, к воде, через весь нижний город, мимо фонарей и чужого горя, и теперь смотрел, как над ней склоняется человек без лица.

Он не коснулся её. Долго смотрел — так же, как смотрел тогда Гарвен, только Гарвен тянулся к ней всем телом, жадно, а этот сидел недвижно, и в его неподвижности было что-то куда более голодное. Потом он чуть склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, чего не слышал я, — и удовлетворённо выдохнул.

— Хороша, — сказал он тихо. — Глубокая. Давно мне такой не носили. — Под капюшоном снова шевельнулось. — Ты и сам не знаешь, что держишь в руках, верно? Это не просто камень. Это кусок самого Колодца. Чем глубже взят, тем больше в нём… его.

— Чего — его? — спросил я.

— Глубины, — сказал он. И больше ничего не прибавил.

Он выложил плату — не на стол даже, а пододвинул ко мне, бесшумно, тяжёлый кожаный мешочек, и по тому, как он лёг, как глухо звякнул, я понял: золото, и немало. Больше, чем дал бы Гарвен. Заметно больше, как он и обещал. Я взвесил мешочек на ладони, не развязывая. Деньги меня не трогали — золота у меня и так хватало с лихвой, и не за наживой я лез в эту дыру у воды. Но человек, продающий товар, считает плату; и я отсчитал ему ровно столько внимания, сколько отсчитал бы на моём месте торговец. Ни больше ни меньше.

— Сойдёт, — сказал я, пряча мешочек. — Откуда у тебя столько золота, скупщик? И кому потом уходят эти камни?

Под капюшоном протянулась тонкая, медленная улыбка — я видел только, как дрогнули бледные губы.

— А ты любопытный, — сказал он. — Зря. Я ведь уже говорил тебе там, в переулке: вопросы — откуда, как, кто. От них тебе одни хлопоты. Запомни накрепко, чужак: я плачу не только за камни. Я плачу и за то, что забываю твоё лицо, едва ты выходишь за дверь. А ты хочешь, чтобы я помнил своё? Так не пойдёт. Меньше будешь знать — дольше проносишь голову на плечах. Это и тебе совет, и мне порядок.

— Просто торгуюсь, — сказал я, пожав плечами, как пожал бы плечами тот, за кого он меня держал. — Хочу знать, с кем имею дело.

— Со скупщиком, — сказал он. — Этого тебе довольно. Как было довольно и в прошлый раз.

Он снова возвращал мне те же слова, гладкие, как обмылок: не ухватишь. Я и не рассчитывал ухватить. Не за тем я сюда пришёл, чтобы вытрясти из него ответы в первый же вечер, — это был бы самый верный способ всё погубить. Я пришёл стать своим. Исправным, спокойным, выгодным. Приходить сюда раз за разом, ярус за ярусом, с глубокими искрами, какие больше никто в этом городе ему не принесёт, — и смотреть. Слушать. Запоминать. Кто к нему ходит. Откуда тянутся нити. Куда они ведут. Они думали, что прощупывают меня. Что ж, пусть думают. Прощупывать буду я.

И всё же кое-что я из этого вечера вынес — не из его слов, а из того, чего он не сказал.

Он знал про колосса. Знал про поле костей. Знал про мой дар. Это был не собиратель редкостей и не богатый чудак, как шептали в Гильдии. Это был кто-то, кто видел дно Колодца — или говорил с теми, кто видел. Кто-то, кто стоял куда ближе к тому, ради чего я и пришёл в этот город, чем любой Гарвен с его слухами. Тонкая, но настоящая нить. Та самая.

Я поднялся.

— Принесу следующую, — сказал я. — Когда возьму следующего хозяина.

— Принесёшь, — согласился он, не двигаясь. — И знаешь что, чужак? — Голос его на миг переменился — не громче, не тише, а словно стал ближе, будто он наклонился, хотя я видел: он не шелохнулся. — Ты ведь ходишь вниз не за золотом. Я это сразу разглядел, ещё там, в переулке. Тебе на золото плевать — ты и за полцены пошёл бы за мной, я угадал? Тебе нужно другое. Ты что-то ищешь. Или кого-то. И идёшь за этим всё глубже и глубже, не считаясь с шеей. — Он помолчал, и молчание его весило больше слов. — Так вот, чужак. То, что ты ищешь, тоже внизу. На самом дне. Спускайся. И носи мне свои камни. А я… я буду ждать. Я умею ждать.

Холодок прошёл у меня по хребту — тот самый, знакомый. Так почти теми же словами говорил со мной голос из сна. «Всё — на самом дне. Не сломаешься — дойдёшь». «Я умею ждать». Будто одна и та же тёмная вода плескалась на дне у них обоих.

Случайность? Может быть. Скупщик скупал камни с глубоких ярусов, и для него «всё внизу» значило просто «носи мне товар, его там много». А может, и не случайность. Может, и он, и голос со дна тянули меня в одну и ту же сторону, потому что были концами одной и той же нити, что наматывалась вокруг меня всё туже.

Я не стал гадать вслух. Кивнул — коротко, по-торговому, — и пошёл к лестнице, чувствуя спиной провал капюшона и взгляд, которого не было видно.

— Чужак, — окликнул он, когда я уже занёс ногу на первую ступень.

Я обернулся.

— Снаружи нынче неспокойно, — сказал он ровно, без выражения. — Береги спину.

Я постоял мгновение, глядя в темноту, где он сидел. Потом поднялся по стёртым ступеням наверх — к свету, к гулу, к живым.

И только на середине лестницы запоздало подумал: а откуда он знал, что снаружи неспокойно? Он ведь весь вечер не двинулся с места.

* * *

Наверху «Тихая гавань» встретила меня тем же ровным, сдержанным гулом, дымом и цепкими взглядами. Я прошёл через зал, не задерживаясь, кивнул лысому хозяину, что снова протирал кружку, и толкнул тяжёлую дубовую дверь.

Ночь на набережной была в самом разгаре.

После тишины подвала рёв красных фонарей оглушал. Кабак лепился к кабаку, из распахнутых дверей валил чад и хохот, визжали скрипки, у воды покачивались на привязи чёрные лодки. Женщины в кругах чадящих фонарей всё так же стояли в проёмах и пели свой зазыв нараспев, обещая тепло и ласку усталому путнику. Я шагнул в это с порога, как в тёплую мутную воду, и пошёл вверх по набережной, прочь от воды, к городу.

И почти сразу почувствовал.

Не увидел. Не услышал толком. Просто что-то под грудиной — та самая точка, куда Мира когда-то прижималась лбом, а теперь сжимался холодок всякий раз, как мир делался опасен, — что-то там кольнуло и потянуло. Меня вели.

Я не сбился с шага. Не оглянулся. За год в Пределе и за месяцы здесь я выучил эту науку накрепко: тот, кто, почуяв хвост, сразу вертит головой, выдаёт себя с потрохами и теряет единственное своё преимущество — что охотник пока не знает, что его раскрыли. Так что я шёл, как шёл, лениво, чуть ссутулясь, человек, возвращающийся с дурного дела, отяжелевший от золота и усталости. А сам — слушал.

Я потянул в себя силу. Тонкой струйкой, по капле — не так, как в бою, а ровно настолько, чтобы обострить слух и зрение, чтобы мир вокруг чуть замедлился и стал подробнее. Велисса учила меня этому, сама того не зная: тянуть силу в тело не только затем, чтобы крушить, но и затем, чтобы слышать, как падает лист. И теперь, сквозь гомон набережной, сквозь визг скрипок и зазыв женщин, я выловил то, что искал.

Шаги. Позади, шагах в двадцати. Лёгкие, мягкие, чужие в этой толпе пьяных и грузных. Они держали мой ритм — не отставали, не нагоняли. Когда я замедлялся у фонаря, будто разглядывая женщину, замедлялись и они. Когда шёл — шли. Один человек. Лёгкий. Умелый.

Холодная, ясная злость поднялась во мне — не на хвост даже, а на то, как вовремя он явился. «Снаружи нынче неспокойно. Береги спину». Скупщик знал. Знал, не вставая с места, в глухом подвале без окон. Значит, это его рук дело — его человек, посланный проводить нового поставщика до дома, посмотреть, где он живёт, с кем водится, чего стоит. Прощупать. Или хуже — не его. А тех, к кому скупщик и был ниточкой. Орден. Те, кто убил Дорна. Те, кого я искал.

И если так — если это и впрямь они высунулись из тени, чтобы взглянуть на чужака, что слишком резво лезет вниз, — то это была не беда. Это была удача. Та самая нить, протянутая мне в руки. Иногда в ловушку лезут нарочно — чтобы посмотреть, кто её ставил. А иногда хвост ловят и выворачивают наизнанку, чтобы он сам рассказал, кто его послал.

Что ж. Тень, что охотится на прячущихся, рано или поздно должна выйти из тени. Сегодня — так сегодня.

Я не стал убегать. Бежать значило вспугнуть. Я стал делать другое — медленно, лениво, незаметно сворачивать прочь от воды, от красных фонарей, в кривые улочки нижнего города, что карабкались вверх по холму, темнея и сужаясь с каждым поворотом. Туда, где фонарей не было вовсе. Туда, где нас останется только двое.

Хвост шёл за мной.

Я свернул раз, другой, третий — будто плутаю, будто пьян, будто ищу дорогу. На деле я плёл сеть. Дома лепились всё теснее, нависали над головой, оставляя вверху лишь узкую полосу ночного неба; под ногами хлюпала вечная сырость, пахло помоями и кошками. Гул набережной остался позади, стих до глухого рокота. Шаги за спиной я больше не слышал — но точку под грудиной всё так же тянуло. Он был там. Хороший. Очень хороший. В такой темноте, по такой грязи держаться за мной бесшумно умел не всякий.

Тем хуже для него.

Впереди, я знал — приметил ещё на ходу, — улочка ныряла в чёрную подворотню, низкую арку между двумя домами, а за ней упиралась в глухую стену: тупик. Я нырнул в арку — и здесь, в полной темноте, наконец сорвал с себя личину ленивого торговца.

Я потянул силу в тело — всю, разом, как в бою. Мир вокруг загустел и замедлился. Я метнулся вбок, вжался в нишу за выступом стены, в самый чёрный угол арки, и замер — так, как умел замирать в Пределе, когда твари проходили в шаге и не чуяли меня. Сердце я загнал в медленный, ровный ритм. И стал ждать.

Ждать пришлось недолго.

Тень скользнула в арку легко и беззвучно — низко надвинутый капюшон, тёмный плащ, гибкая, собранная фигура. Хвост шёл осторожно, чуя неладное: добыча пропала, тупик впереди, значит, либо она затаилась, либо… Тень начала поворачивать голову — поняла.

Поздно.

Я взял его сзади и сбоку, одним движением, как брал на ночной поляне того, что рванул к лесу. Я был быстрее. Намного быстрее — между его умением и моей силой, налитой магией, лежала пропасть. Я перехватил руку, рванувшуюся к поясу, к оружию, завернул её, всем весом вжал тёмную фигуру в холодную каменную стену.

И всё же он едва не ушёл.

В последний, в самый последний миг тело подо мной вдруг стало текучим, неуловимым — он не рванулся прочь, как рвутся пойманные, а потёк, обмяк, провернулся в захвате, ища ту единственную щель, чтобы выскользнуть, как выскальзывает вода между пальцев. Я уже знал эту повадку. Я видел её раньше — в логове, в котловине на рассвете, когда рядом со мной дрался кто-то, кто был не сила, а вода и ртуть.

Узнавание кольнуло меня раньше мысли. И, прижимая его к стене, не давая провернуться, я по старой привычке — той самой, от которой не отучишь, — швырнул на него «Анализ».

Я ждал пустоты. Я почти хотел её — той гладкой, мокрой пустоты, что соскальзывала со скупщика, потому что пустота значила бы, что я поймал одного из них, из прячущихся, из тех, кого не берёт мой дар. Что нить привела меня прямо к ним.

Но пустоты не было.

Дар лёг чисто, ровно, без запинки — как ложился на любого живого человека в этом мире. Над тёмной фигурой, прижатой к стене, вспыхнули знакомые строки: имя, уровень, серебряный ранг.

И имя было — Кассия.

Я сдёрнул капюшон.

В жидком свете, что сочился в арку с дальнего конца улицы, рассыпались по плечам пепельные, светло-серые, как остывшая зола, волосы. Она перестала вырываться. Повернула голову — насколько позволял мой захват, — и снизу вверх посмотрела на меня светлыми, спокойными, нисколько не испуганными глазами. Теми самыми, что когда-то держали мой взгляд из телеги разбойников.

— Тише, герой, — сказала Кассия, и в темноте я скорее угадал, чем увидел знакомую насмешливую искру. — Это всего лишь я.

Глава 25. Загадка

Несколько ударов сердца я просто держал её и молчал, не находя слов.

Кассия. Не человек скупщика, не соглядатай Ордена, не наёмный нож из нижнего города — а та самая женщина, что ела со мной за одним столом, наряжала меня по столичным лавкам и подбивала взять её с собой вниз. Она лежала подо мной, придавленная к холодной мостовой, растрёпанная, со съехавшим капюшоном, и улыбалась так, будто это не я подмял её в тёмной подворотне, а она пригласила меня на эту улицу выпить.

— Что молчишь, герой? — Она склонила голову набок, насколько позволяла моя рука. В тусклом свете, что сочился в подворотню с дальнего конца улицы, её пепельные волосы казались почти белыми. — Интересных друзей ты себе завёл, как погляжу. Тёмная вода, тихие подвалы, люди без лица. — Она усмехнулась. — Не самая приличная компания для приличного искателя.

И вот это меня обожгло.

Она знала, куда я ходил. Видела «Тихую гавань». Может, видела и сам жетон, и лысого хозяина, и тёмную лестницу вниз. А значит, шла за мной не первый час — по всему нижнему городу, от самой набережной, тихо и умело, пока я воображал, что прячусь. И, может статься, шла не первый день.

Холодная, ясная злость поднялась во мне — та, что вытесняет всё лишнее и оставляет только дело. Я не отпустил её. Наоборот — чуть прижал крепче, ровно настолько, чтобы она поняла: шутки кончились.

— Сколько ты за мной ходишь? — спросил я тихо.

— Ой, да брось…

— Сколько. — Это был уже не вопрос. — У дома Велиссы ты тоже меня «случайно» ждала. Тогда я закрыл на это глаза. Сегодня не закрою. Ты идёшь за мной по самым гнусным щелям этого города, в чёрном плаще, бесшумно, как заправский лазутчик. Так лазутчики не ходят за теми, кто им просто любопытен. — Я смотрел ей прямо в глаза. — К чему эта слежка, Кассия? Кто тебя послал?

Она выдержала мой взгляд легко, без тени смущения. И снова улыбнулась.

— А может, ты мне просто нравишься, — промурлыкала она. — Сильный, мрачный, загадочный. Хожу вот, любуюсь. Девушке ведь можно?

— Не зли меня. — Голос у меня сел, стал ниже и ровнее. Я слышал в нём то, чего сам в себе не любил. — Я перебил восьмерых на той поляне быстрее, чем ты успела моргнуть. Положил целое логово. Свалил вдвоём то, что академия берёт тридцатью. И я очень, очень устал от того, что вокруг меня все играют в загадки. Отвечай. По-человечески. Зачем ты за мной следишь?

Что-то в её лице наконец дрогнуло — не страх, нет; скорее она прикинула и решила, что отделаться шуткой не выйдет. Усмешка осталась, но глаза стали серьёзнее.

— Хорошо, — сказала она. — По-человечески. Ты новый человек в городе, герой. Чужак ниоткуда, с пустой карточкой — и с силой, какой тут ни у кого нет. Берёшь ярус за ярусом, как другие берут кружку пива. Свалил хозяина двадцатого в паре, потом ещё, и ещё, всё глубже. Такие, как ты, рождаются раз в сто лет — а то и реже. — Она помолчала. — Думаешь, на тебя никто не смотрит? Смотрят. И мне велели приглядывать. Не с дороги — там мы с тобой встретились случайно, об этом и речи не шло. А уже потом, в городе. Когда я сдала девчонку отцу и думала, что наши пути наконец разошлись. Вот тогда мне и дали новый заказ: присмотреть за тем самым чужаком, которого я же сюда и притащила.

Я молчал, складывая одно с другим. Заказ. От того, кому она сдала девчонку. От того, на кого, по её же словам, работала не первый год.

— Это маркиз, — сказал я. Не вопрос. — Эрвейн. Это он велел тебе за мной приглядывать. — Я смотрел ей в глаза. — Зачем? Я вернул ему дочь. Чего ему ещё от меня нужно?

— Для безопасности города, — ответила она легко, не отводя взгляда. — Мало ли какие пакости ты затеял. Сам посуди: в Корвенгард приходит чужак ниоткуда, с пустой карточкой и силой, какой не видали сто лет. Лезет в самую глубь Колодца, шастает по тёмным углам, водится с теневым людом. — Уголок её губ дрогнул в усмешке. — Вон даже в квартал красных фонарей нынче наведался. Я уж было подумала, тебе просто захотелось немного любви, герой. Дело житейское.

— Не шути со мной. — Голос у меня сел ещё ниже. Злость, что было улеглась, поднялась снова. — Я задал прямой вопрос.

— Не переживай ты так, — сказала она, и насмешка ушла из её глаз. — Маркиз — не плохой человек. Это всё, что я могу тебе сказать. Но это чистая правда. Один из немногих в этом городе, кому и впрямь можно доверять. Тебе с ним повезло больше, чем ты пока понимаешь.

И, пока я взвешивал её слова, я на один короткий, роковой миг ослабил хватку.

Зря.

Дралась она не силой, а увёртливостью — гибкая и скользкая, она будто не давалась в руки. Я знал это, видел в логове, и всё равно попался. Стоило моей руке дрогнуть, как Кассия будто перетекла подо мной: крутанулась, поднырнула, поймала тот единственный зазор, что я ей оставил, — и в следующий миг мир перевернулся. Я и сам не понял, как оказался на спине, на холодной мостовой, а она — сверху, прижав коленом, перехватив мою руку так ловко, что серебряный её ранг разом перестал быть для меня пустым словом.

— Вот теперь, — сказала Кассия, склонившись надо мной, и пепельные волосы упали ей на лицо, — вопросы задаю я.

Я мог бы сбросить её — силы во мне хватило бы и на десяток таких. Но я не стал. Мне вдруг стало любопытно: что она будет делать дальше? О чём спросит, чего на самом деле хочет эта женщина, которую я всё никак не мог раскусить?

— Спрашивай, — сказал я.

Она моргнула — кажется, не ждала, что я так легко сдамся.

— Кто ты такой, Адам? — спросила она тихо, и в голосе её впервые не было ни капли игры. — Откуда ты взялся, с такой силой и с такими глазами? Чего ты ищешь внизу, в самой глубине, куда нормальные люди не лезут? И от кого бежишь?

Я молчал, складывая в голове, что́ можно сказать, а что́ нельзя.

О другом мире — нельзя. О том, что я умер на ночной дороге и очнулся в чужом лесу, в своём теле, за тысячу миров от дома. О Мире, о Лео, о кольце, стёртом изнутри. О запертой во мне силе, о голосе со дна, о том, что я не из этого мира вовсе. Это было моё, последнее, то, чего не отдают никому. Этого она не услышит.

Но остальное — можно. Остальное она, считай, и так почти знала.

— Я с фронтира, — сказал я. — Ты сама меня там подобрала, помнишь? Из деревни на самом краю. Грейфолл, последний город перед Диким Пределом. — Я говорил ровно, глядя в тёмное небо над её плечом. — Прошлой зимой на нас вышла орда. Не сама вышла — её пригнали. Кто-то согнал тварей из Предела и направил на маленький городок, как таран на ворота. Мы держали стену, как могли. Многие легли. Девятнадцать могил на холме.

Кассия слушала молча, не перебивая, и хватка её на моей руке незаметно ослабла.

— А ещё там был один старик, — сказал я, и горло против воли сжалось. — Дорн. Охотник, искатель, каких уже не делают. Он подобрал меня, когда я был никем, и научил всему, что я теперь умею. Он был мне… — я запнулся, подбирая слово, — как отец. И он закрыл меня собой, когда я должен был умереть. Отдал своё за моё. А когда орда схлынула, его не стало. Дорна убил вожак той орды — главная тварь, что вела за собой всю стаю; убил тихо, в стороне от боя, и оставил так, будто старика задрали простые звери. Вот только орду на нас пригнали нарочно. А на тех, кто её пригнал, я видел знак.

Я повернул голову и посмотрел ей в глаза.

— Вот за этим я и пришёл в Корвенгард, Кассия. Не за серебром, не за титулом, не за славой. Я иду вниз, в Колодец, потому что там, на глубине, тянется ниточка к тем, кто это сделал. Я хочу узнать, кто они. А потом — рассчитаться. За Дорна. За тех девятнадцать. За всё.

Это была правда. Не вся — но правда, и притом самая опасная её часть. Я только что отдал в чужие руки то, о чём меня предупреждали молчать и Гарвен, и она сама: что я охочусь на тех, кого в этом городе боятся называть вслух. Сказал — и сам удивился, до чего легко это вышло. Видно, я и впрямь устал нести это один.

Кассия долго молчала. Насмешки в её лице не осталось вовсе.

— Дурак ты, герой, — сказала она наконец, тихо, без злости. — Ох и дурак. Знаешь, во что ты лезешь? — Она качнула головой. — Те, кого ты ищешь, — это не шайка с большой дороги, которую можно вырезать за две минуты на ночной поляне. Их не видно. У них нет ни лица, ни имени, ни дома. Они могут быть везде и всюду — в Гильдии, при дворе, в соседней лавке, в любом кабаке. Сегодня ты пьёшь с человеком, а завтра оказывается, что он — один из них, и ты сам рассказал ему, где спишь. Они старше Гильдии и короны. И они очень, очень опасны. Люди, что подходили к ним близко, замолкали навсегда. — Она посмотрела на меня сверху вниз, серьёзно. — А ты лезешь прямо в их логово. Один. С открытым забралом.

— Меня это не волнует, — сказал я ровно. И сам услышал, что не рисуюсь — что так оно и есть. — Пусть они старше короны. Пусть они везде. Я всё равно дойду до них и сделаю то, ради чего пришёл. Чего бы это ни стоило. Иначе всё это — Дорн, те девятнадцать, вся дорога — было зря. А зря я не согласен.

Что-то переменилось в её лице, пока она это слушала. Будто она наконец увидела во мне не просто диковинную силу, за которой ей велели приглядывать, а человека — упрямого, опасного, идущего ко дну с открытыми глазами. И, кажется, это ей не то чтобы не понравилось.

Она помолчала ещё, разглядывая меня, — а потом легко, гибко поднялась, отпустив наконец мою руку, и протянула её мне, чтобы помочь встать. Я принял её руку и поднялся.

* * *

— Значит, так, — сказала Кассия, отряхивая плащ, и голос её снова стал деловым, будто и не было всего, что мы тут наговорили. — Двадцать седьмой ярус ты без меня не возьмёшь.

Я приподнял бровь.

— Это мы с Рейнаром как-нибудь…

— Не возьмёте, — отрезала она. — Ты хорош, герой, спору нет. Лучшее, что я видела. Но я знаю, что ждёт вас на двадцать седьмом. А ты — нет. И поверь мне на слово: там ни твоя сила, ни стрелы твоего лучника вас не спасут. Там нужна не сила, а кое-что другое. — Она помолчала, и в глазах её мелькнуло что-то, чего я не сумел прочесть. — Что именно — не спрашивай, не скажу. Но без меня вы с того яруса не вернётесь. Оба останетесь там, внизу, навсегда. — Она вскинула подбородок. — Так что я иду с вами. И это не просьба и не предложение. Я ставлю тебя перед фактом.

Я смотрел на неё и думал, что вот так, ровно так она и брала всё в этом городе — лавочников, цену, меня. Не спрашивая. Ставя перед фактом.

И ведь она была права — пусть и темнила. Что она знала про двадцать седьмой и почему молчала, я выясню после; а пока хороший боец внизу мне и впрямь не помешал бы — я и сам думал об этом не раз. А ещё… ещё загадку, что ходит за тобой кругами, и впрямь лучше держать поближе, на виду, чем за спиной. Если она следит за мной по приказу маркиза — пусть следит там, где я её вижу. А если за её колкостями и впрямь прячется что-то ещё, чего я пока не разглядел, — тем больше причин не выпускать её из виду.

— А если я скажу «нет»? — спросил я.

— Не скажешь, — улыбнулась она, и в улыбке снова мелькнула прежняя ехидца. — Ты не дурак, герой. Хоть и дурак.

Спорить было бесполезно. Это я про неё уже усвоил.

— Завтра, — сказал я. — На рассвете, у Колодца. Не опаздывай.

— Я никогда не опаздываю. — Она накинула капюшон, и пепельные волосы спрятались под чёрной тканью. У выхода из подворотни она обернулась. — И вот ещё что. Спасибо, что не свернул мне шею, герой. А то ведь мог. — Она хмыкнула. — Из тебя вышел бы преотличный убийца. Жаль, ты для этого слишком порядочный.

И, не дожидаясь ответа, скользнула в темноту — так же бесшумно и ловко, как кралась за мной весь этот вечер. Через миг её уже не было, будто и не стояла рядом. Только улицу мне теперь было видно чуть яснее, чем прежде.

* * *

В свою комнату на постоялом дворе я вернулся уже глубокой ночью.

Стянул броню, смыл с лица грязь подворотни, сел на жёсткую кровать — и наконец дал себе подумать обо всём, что случилось за этот длинный, длинный день. Подвал у чёрной воды. Человек без лица, которого не берёт мой дар. Золото, тяжёлое, как чужая тайна. Тень за спиной на ночной набережной. И Кассия — придавленная к мостовой, а потом сидящая надо мной верхом, и её серьёзные, без игры, глаза.

Я рассказал Кассии слишком много.

Что сделано, то сделано. Слова не вернёшь, как не вернёшь стрелу с тетивы. Завтра на рассвете я приду к Колодцу, и там меня будут ждать двое — Рейнар с его луком и Кассия с её клинком и её тайнами. Втроём мы спустимся на двадцать седьмой ярус, ещё на пролёт ближе ко дну, к ответам, к голосу, что ждёт меня там, внизу, с бесконечным терпением.

А свою ставку на Кассию я сделал. Время покажет, выиграл я или проиграл.

Я задул свечу, лёг и, поворачивая в темноте стёртое кольцо, шепнул то, что говорил себе каждую ночь, — тихо, одними губами:

— Мира, Лео, я скоро вернусь.

И уснул.

Глава 26. Песнь

Рассвет я встретил у Колодца.

Корвенгард ещё спал. Над крышами висела сизая муть, площадь у громады Колодца была почти пуста — лишь редкие искатели жались к монументу да дремал, опершись на алебарду, гильдейский страж. Холодный воздух пах камнем и стылой пылью.

Рейнара и Кассию я заметил издалека — и невольно сбавил шаг.

Они стояли у самого монумента и мирно беседовали. Кассия что-то говорила, склонив голову набок, с привычной своей кривой полуулыбкой. А вот Рейнар держался странно. Напряжённо. Он переминался с ноги на ногу, теребил тетиву и то и дело отводил взгляд — будто чувствовал себя до крайности неуютно и не знал, куда девать руки.

— Доброе утро, — сказал я, подходя. И, переводя взгляд с одного на другую: — А вы что, знакомы?

— Нет, — отозвалась Кассия легко, прежде чем Рейнар успел открыть рот. — Только что познакомились. Я просто узнала твоего лучника в лицо — про вас двоих нынче весь Корвенгард судачит. Чужак ниоткуда да Светлый Клинок, что берут ярус за ярусом. Мудрено не узнать.

— Да, — торопливо подтвердил Рейнар и зачем-то кашлянул в кулак. — Да-да. Только познакомились. Впервые видимся. Совершенно.

«Впервые видимся. Совершенно». Я приподнял бровь.

Рейнар — обычно балагур, которого за язык не оттянешь, — держался так, словно проглотил рыбью кость, и упорно не желал встречаться со мной взглядом. Кассия же поглядывала на него с тенью насмешки, будто всё это её изрядно забавляло.

Странно. Очень странно. Но рассвет у Колодца был не тем местом и не тем часом, чтобы в этом копаться.

— Ну да ладно, — сказал я, решив оставить загадку на потом. — Раз все в сборе — идём вниз. Двадцать седьмой ждёт.

Рейнар закивал с явным облегчением. Кассия усмехнулась чему-то своему. Мы шагнули к монументу — и Колодец принял нас в свою холодную глубину.

* * *

Двадцать седьмой ярус встретил нас запахом соли и шумом прибоя — там, в глубине под землёй, где никакому морю взяться было неоткуда.

И всё же оно было. Мы вышли из мерцающей арки перехода на каменистый берег, и перед нами, насколько хватало глаз, лежала вода — чёрная, гладкая, тяжёлая, как расплавленное стекло. Над ней висел тусклый свет без источника, какой бывал на каждом ярусе, — серый, ровный, безрадостный. Где-то далеко, у самого края видимости, угадывался другой берег: тёмная полоса скал, а в ней — чёрный провал. Ход вниз. Туда нам и надо было.

— Море, — выдохнул Рейнар, останавливаясь рядом. Лук он держал в опущенной руке и оглядывался с откровенной опаской. — Подземное море. Видал я ярусы, но такого… — Он сглотнул. — И как прикажете через него?

Ответ нашёлся сам. Шагах в двадцати, носом уткнувшись в гальку, нас ждал корабль.

Старый, просмолённый, с одной мачтой и обвисшим серым парусом, он стоял так, будто его поставили здесь нарочно — и ждали именно нас. Ни команды, ни следов на берегу. Просто корабль, готовый к отплытию, у самой кромки чёрной воды.

Я попробовал «Анализ» — на воду, на корабль, на дальний берег. Дар скользнул по дереву и камню равнодушно, ничего не нашёл. Пусто. Но это была не та сосущая пустота, что веяла от скупщика; просто мёртвые вещи, в которых нечего читать. А вот вода мне не нравилась. Очень не нравилась. Слишком гладкая. Слишком тихая.

Кассия шла впереди, не оглядываясь, и по тому, как она держалась — собранно, на полусогнутых, с ладонью у рукояти, — я понял: она здесь не впервые. Она знала, что нас ждёт. И всё ещё не желала говорить.

— Кассия, — окликнул я. — Самое время рассказать, что тут.

— Самое время сесть в лодку и держать рот на замке, — отозвалась она, не сбавляя шага. — Что бы ни случилось на воде, герой, — что бы ты ни увидел, что бы ни услышал, — не слушай. Понял? Не верь ничему. Держись за корабль и за меня. Только это и удержит тебя на этом свете. — Она наконец обернулась, и в её глазах не было ни тени привычной усмешки. — И второе. Если я что-то сделаю — что угодно, — не вздумай мне мешать. Просто доверься. Один раз.

— Что ты…

— Один раз, Адам. — Голос её был жёстким. — Пообещай.

Что-то в её лице не позволило спорить.

— Хорошо, — сказал я. — Доверюсь.

Мы столкнули корабль в воду, забрались на борт, и старое судно, будто только того и ждало, само отошло от берега и тихо заскользило по чёрной глади к далёкому провалу в скалах. Парус наполнился ветром, которого я не чувствовал. Весла нам не понадобились.

Я стоял у борта, положив ладонь на рукоять меча, и слушал. Тишину. Плеск воды о борт. Скрип снастей. И собственное сердце, что билось медленно и ровно.

Зря я поверил этой тишине.

* * *

Песнь пришла не сразу.

Сперва это был просто звук — далёкий, тонкий, на самой границе слуха. Я бы и не заметил, не будь мой слух обострён усилением. Высокая, чистая нота над водой, потом другая, и они сплелись в мелодию — без слов, без языка, древнее всякого языка. Красивую до боли.

Я обернулся к Кассии, хотел спросить — и осёкся. Она уже стояла спиной к мачте, выхватив оба своих коротких клинка, и лицо у неё было каменное.

— Началось, — сказала она. — Заткни уши. Не выйдет — смотри на меня. Только на меня.

Поздно.

Из чёрной воды поднялись они.

Сначала одна — у самого борта, бесшумно, без единой ряби. Женщина. Нет — не женщина; что-то, что носило облик женщины так, как носят красивое платье. Бледная кожа отливала перламутром, волосы стекали по плечам водорослевой зеленью, а глаза были огромные, тёмные, без белка, и в них стояла та же чёрная вода. Она улыбнулась мне, открыла рот — и песнь хлынула в полную силу.

«Анализ» всё-таки сработал, в последнюю секунду, прежде чем мир поплыл:

Дева глубин. 64 уровень. Особое: Зов.

А потом всё, что было во мне человеческого, разумного, моего, захлестнуло одной-единственной волной.

Желанием.

Не тем, что рождается в голове и которым ещё можно править, — а тем, что поднимается из самой крови, из нутра, древнее воли и рассудка. Я смотрел на тварь у борта — и видел не тварь, а самую желанную женщину на свете; единственную, прекраснее и нужнее которой не было и быть не могло. Каждая жилка во мне рвалась к ней. Песнь без единого слова обещала всё разом: тепло, забытьё, наслаждение, какого не знал ни один смертный, — стоит только прийти к ней. Шагнуть. В воду.

И я шагнул.

Я не помню, как очутился у борта. Как перекинул через него ногу. Я не думал — я не мог думать; всё во мне сжалось в одно слепое, жгучее «к ней», и чёрная вода внизу была уже не водой, а кратчайшим путём к единственному, чего я хотел.

Где-то на самом дне сознания ещё трепыхалась последняя холодная мысль — аналитик во мне цеплялся за остатки рассудка. Кольцо. Холодное кольцо на пальце, тёмный металл, что не раз гасил чужой морок, рассеивал наваждение, как ветер дым. Я ждал, что оно нальётся холодом и марево спадёт.

Кольцо молчало. Оставалось мёртвым и тёплым.

Потому что это был не морок. Морок — это ложь, нарисованная для глаз, и кольцо умело распознавать ложь. А песнь ничего не рисовала и не обманывала зрение. Она не показывала мне того, чего нет, — она дотянулась мимо глаз, мимо разума, прямо в кровь и зажгла в ней самое древнее, самое животное, против чего нет ни кольца, ни брони, ни воли. Желание. Чистое, слепое, всепоглощающее. Я хотел её — и шёл к ней, и был почти счастлив.

Ещё шаг. Чёрная вода ласково лизнула мой сапог.

А потом меня рвануло назад.

Не за плечо, не за ворот — всего меня. Что-то сильное, живое, отчаянное обхватило меня, развернуло — и в слепой, жгучий зов ворвалось чужое, настоящее, грубое: руки, вцепившиеся в мою броню, тепло чужого тела, запах кожи и стали, и — губы. Губы на моих губах.

Кассия целовала меня.

Не нежно. Яростно, зло, отчаянно — так целуют не из любви, а чтобы вытащить с того света; впиваясь, прижимаясь всем телом, вкладывая в этот поцелуй всю себя без остатка, лишь бы достучаться. И это сработало там, где не справилось кольцо. Потому что поцелуй был настоящим. Живым. Здесь и сейчас. Слишком настоящим, чтобы песнь могла его перекричать.

Тварь у борта дрогнула, поплыла, теряя своё колдовское совершенство. Навязанный песней жар наткнулся на жар настоящий — живой, тёплый, яростный — и захлебнулся.

И я очнулся.

Очнулся резко, всем телом, как выныривают из-под воды, — и обнаружил, что стою на кренящейся палубе, перегнувшись через борт, а Кассия висит на мне, обхватив руками за шею, и целует так, что у меня темнеет в глазах уже совсем по другой причине. И — будь оно всё проклято — где-то в глубине, ещё не вынырнув до конца, не разобрав, где явь, а где наваждение, я ответил. Обнял её, прижал к себе, всем телом, жадно, как утопающий хватается за берег.

А потом разум вернулся целиком.

Я отстранился. Тяжело дыша, держа её за плечи на расстоянии вытянутой руки. Сердце колотилось как бешеное. В голове ещё звенели обрывки песни и тот чужой, навязанный жар, и от этого внутри всё переворачивалось — стыд, отвращение к себе, злость — всё разом.

Кассия смотрела на меня снизу вверх, растрёпанная, с горящими щеками. И, отдышавшись, выдала свою фирменную кривую ухмылку.

— Полегче, жеребец, — промурлыкала она, переводя дух. — Я тебя спасала, а не замуж звала. Хотя, признаю, спасать тебя — занятие приятное.

У меня не было слов. Ни одного.

И только теперь, оглядевшись, я увидел Рейнара.

Он лежал на палубе ничком, без движения, раскинув руки; лук валялся рядом. Сердце у меня ёкнуло — но грудь его мерно вздымалась. Жив. Просто без сознания.

Я перевёл взгляд на Кассию.

Она пожала плечами — и снова ухмыльнулась, ничуть не смутившись.

— А что? — сказала она. — Не буду ж я и его целовать. — Она фыркнула. — Я тебе не куртизанка какая-нибудь, герой, чтобы этакое со всеми подряд проделывать. Ему хватило и рукоятью по затылку. Очнётся — голова поболит, зато живой и не в воде.

Спорить было нечего. Я бы, пожалуй, и усмехнулся — если бы вокруг нас всё ещё не пели.

* * *

Хватит. Песни с меня было довольно.

Я наполнил тело силой — всей, до краёв, как учила Велисса, — и взгляд мой стал холодным и ясным. Девы глубин больше не казались прекрасными. Я видел их теперь такими, какие они есть: бледные, скользкие твари с чёрными провалами вместо глаз и пастью, полной игл. Тварь у борта, к которой я только что готов был шагнуть в воду, потянулась ко мне перепончатой рукой с когтями.

Я снёс ей голову одним ударом.

Чёрная кровь хлынула в воду. Тварь забилась, ушла под воду — а песнь на миг сбилась, дрогнула, рассыпалась фальшивой нотой. Этого мига хватило. Я двигался вдоль борта, и меч в моих руках, налитых силой, пел свою собственную песнь — короткую и страшную. Одна. Вторая. Третья. Я рубил тянущиеся руки, раскраивал перламутровые черепа, и каждая тварь, уходя под воду, уносила с собой кусок наваждения. Кассия билась рядом, у кормы, — там, куда я не поспевал, мелькали её клинки, и ещё одна певунья захлебнулась собственной песней.

Скоро вокруг корабля плавали только мёртвые. Чёрная вода стала ещё чернее — от крови. Песнь смолкла.

Я перевёл дыхание, опустил меч. Палуба была залита чёрной кровью тварей, рука ныла, в ушах звенела тишина. За спиной завозился, застонал Рейнар — приходил в себя, держась за затылок.

— Все целы? — выдохнул я.

— Кажется, — просипел он, морщась и ощупывая затылок. — Хотя башка раскалывается, будто меня лошадь лягнула. — Он сел, разглядел бледные туши, что покачивались на чёрной воде, и лицо его перекосило. — Адам… что это была за дрянь?

— Тихо, — оборвала Кассия. И вот теперь в её голосе был настоящий страх — впервые за всё время, что я её знал. Она не отрываясь смотрела за борт, на расплывающееся в воде кровавое облако.

— Что? — спросил я.

Вода ответила за неё.

* * *

Сначала корабль приподняло — медленно, тяжело, будто снизу его толкнула гора. Потом чёрная гладь вспучилась, разошлась — и из глубины поднялось то, на чьей территории мы всё это время находились. То, для кого девы глубин были лишь приманкой, загонщиками, что сгоняют добычу поближе.

Кракен.

Он выходил из воды бесконечно — гора лоснящейся черно-багровой плоти, туша размером с дом, с собор, больше корабля во много раз. Над водой поднялась голова — если это можно назвать головой: тупая, конусом, с двумя глазами размером с тележное колесо, тусклыми, древними, бесконечно злобными. А под головой, разворачиваясь, вспенивая воду, поднялись щупальца. Я насчитал восемь и бросил считать.

«Анализ» полоснул по нему, и цифры обрушились на меня холодным душем:

Владыка глубин. 71 уровень. Хозяин яруса.

Семьдесят первый. На пять выше костяного колосса, которого мы с Рейнаром брали вдвоём на пределе сил. А здесь — открытая палуба, чёрная вода со всех сторон и тварь, которая в этой воде была дома.

— Слушать меня! — крикнул я, и собственный голос показался мне чужим. — В воду не падать ни при каких условиях! Упал — считай, мёртв! Рейнар — бей в глаза, только в глаза, больше нигде его не проймёшь! Кассия — руби щупальца, что лезут на палубу, не давай им нас схватить! Я иду на него!

— Ты спятил! — крикнула Кассия.

— Возможно! Делай!

Кракен ударил первым.

Щупальце — толщиной с вековой дуб, в присосках с зазубренными краями — обрушилось на корабль сверху, как молот. Я успел отшвырнуть Рейнара и сам откатиться; там, где мы стояли, палуба взорвалась щепой, мачта переломилась со звуком пушечного выстрела и рухнула в воду, потащив за собой парус и снасти. Корабль застонал, накренился. Второе щупальце захлестнуло борт и поползло по палубе, шаря, нащупывая нас.

Кассия метнулась к нему. Её клинки засверкали — она была быстра, невозможно быстра, она танцевала по кренящейся палубе среди обломков и рубила, рубила по живому мясу, и щупальце, фонтанируя чёрным, отдёрнулось. Тут же на его место лезли два других. Свистнула стрела Рейнара — раз, другой; первая чиркнула по бронированной шкуре впустую, вторая вошла кракену в глаз, и тварь взревела — низко, утробно, так, что задрожала вода и заложило уши.

Это был мой шанс.

Пока кракен бился от боли, я взлетел на обломок борта, оттолкнулся изо всех сил — усиление швырнуло моё тело дальше, чем способен прыгнуть человек, — и приземлился прямо на тушу твари, на скользкую, холодную, содрогающуюся плоть. Меня едва не сбросило. Я вогнал меч по рукоять, удержался, выдернул, полез выше, к глазам, к голове. Тварь заходила ходуном, пытаясь стряхнуть меня; щупальце метнулось снять меня со спины, как снимают букашку, — но Кассия с палубы рубанула по нему, отвлекла, выгадала мне ещё миг.

Я добрался до глаза — огромного, мутного, с торчащей стрелой Рейнара. И ударил. Всадил меч в самую глубь, наваливаясь всем весом, всей силой, что была во мне.

Кракен забился в агонии — и вот тут стало по-настоящему страшно.

Он ушёл под воду.

Целиком, разом, утаскивая меня с собой в чёрную ледяную глубину. Песнь, кровь, слепое желание, что гнало меня к твари, — всё это было детской забавой по сравнению с тем, что я почувствовал, когда холодная вода сомкнулась над головой и тьма потянула меня вниз, к нему, на дно. «В воду не падать. Упал — мёртв». Я сам это сказал. И сам же оказался в воде.

Меч застрял в глазнице твари. Лёгкие горели. Тьма давила со всех сторон, и где-то в этой тьме ворочалась смертельно раненая гора, что тянула меня в могилу.

Я бросил меч.

Левой рукой я выхватил из-за пояса нож Дорна — старый, с костяной рукоятью, единственное, что осталось мне от старика, — а правой вцепился в край раны на морде кракена, подтянулся вплотную, к самой пасти, к мягкому, незащищённому месту под тупой башкой, где «Анализ» в последний миг на берегу высветил мне тёмное пятно — узел жизни, средоточие. И, теряя последний воздух, я вонзил костяной клинок туда. По рукоять. И провернул.

«За Дорна», — успел подумать я.

Тварь содрогнулась — в последний раз, всем своим исполинским телом. И обмякла.

А потом чьи-то руки вцепились в меня сверху и потащили вверх, к серому свету, и я, захлёбываясь, вырвался на поверхность и вдохнул — сладкий, солёный, живой воздух — рядом с обломком мачты, за который держалась Кассия, втащившая меня из глубины.

* * *

Корабля, считай, не осталось. Мы выбрались на дальний берег вплавь, цепляясь за обломки, — трое мокрых, избитых, едва живых, — и долго лежали на холодной гальке, не в силах подняться, пока за спиной у нас медленно всплывала кверху брюхом туша мёртвого владыки глубин, и чёрная вода уносила прочь его кровь.

Перед глазами всё ещё плыли цифры — награда за хозяина яруса, опыт, серебро, искра. Но мне было не до них.

— Никогда, — прохрипел Рейнар, лёжа на спине и глядя в серый свод, — слышишь, никогда больше не зови меня на рыбалку.

Я хотел рассмеяться, но из горла вышел только сип. Рядом, тяжело дыша, лежала Кассия — выжала свои пепельные волосы, повернула ко мне голову.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь понимаешь, почему без меня вы бы тут и остались? Двое таких красавцев — да они бы вас на первой же ноте увели под воду, и поминай как звали. — Она помолчала, и в углах губ снова дрогнула усмешка. — А ты, герой, ещё и обниматься лезешь в самый неподходящий момент.

Я отвёл взгляд. В груди было тесно. Я думал о том, как песнь зажгла во мне это слепое, чужое желание — и как покорно я пошёл на зов, к твари, прямо в чёрную воду. О том, что и во мне, оказывается, есть струна, за которую дёрни — и я пойду куда поведут, забыв обо всём на свете. И о поцелуе — настоящем, грубом, живом, — что выдернул меня обратно. И о том, что в тот короткий миг, прежде чем вернулся разум, я обнял другую женщину и был этому рад.

Я потянулся большим пальцем к безымянному — повернуть кольцо, как делал всякий раз, когда становилось невмоготу. Но палец нашёл лишь голую кожу. Тёплое кольцо, кольцо Миры, я вниз никогда не брал — берёг наверху, в комнате, чтобы не потерять и не сломать в бою. Здесь, в глубине, его со мной не было. И, наверное, к лучшему: не теми руками я коснулся бы его сейчас. Прости меня, Мира.

— Спасибо, — сказал я тихо. — За жизнь. Правда.

Кассия посмотрела на меня — без усмешки на этот раз, серьёзно, долго. Будто что-то поняла. И не стала ничего говорить.

Впереди, в скалах, чернел провал — ход вниз, на двадцать восьмой. Ещё на пролёт ближе ко дну. Ещё на шаг ближе к нему — к голосу, что ждал меня там, в самой глубине, с бесконечным терпением.

Я с трудом поднялся на ноги. Подал руку Рейнару, потом — после короткой заминки — Кассии. Она приняла её, и пальцы её на миг сжали мои чуть крепче, чем нужно.

— Идём, — сказал я. — Привал на той стороне. Здесь оставаться нельзя.

И мы пошли — трое, к чёрному провалу в скалах. А за спиной у нас тихо качалось на чёрной воде мёртвое море.

Глава 27. Кузнец

Вниз, на двадцать восьмой, мы в тот день так и не пошли.

Стояли втроём у чёрного провала в скалах — мокрые, избитые, выжатые до дна, — и я смотрел на этот ход и понимал, что лезть туда сейчас означает просто красиво умереть. У Рейнара дрожали руки. У Кассии под глазом наливался синяк. А у меня не было меча.

Это било больнее всего. Мой клинок остался там, на дне подземного моря, в глазнице мёртвого кракена, — намертво застрявший, не выдранный. Я добил тварь ножом Дорна, и нож этот сейчас висел у меня на поясе, единственное моё оружие. Хорошим ножом можно сделать многое. Но идти с одним ножом на хозяина двадцать восьмого яруса мог бы только дурак.

— Наверх, — сказал я. — Поднимаемся. Зализать раны, отдышаться, снарядиться. Вниз пойдём, когда будем готовы, а не когда нас туда тащит спесь.

Никто не спорил. Даже Кассия — а уж она спорила всегда.

Мы добрели до монумента на дальнем берегу, и мерцание перехода вынесло нас обратно — в холодный, шумный, живой Корвенгард, под настоящее небо, к настоящему ветру. Никогда ещё стылый столичный воздух не казался мне таким сладким.

— Значит, так, — сказал я, когда мы выбрались на площадь у Колодца и кое-как отдышались. — Завтра делаем перерыв. Вниз не лезем. Мне нужен новый клинок — без него я больше и шагу не ступлю. С утра схожу в оружейный ряд, подберу что покрепче.

Кассия, выжимавшая мокрый подол плаща, выпрямилась и посмотрела на меня так, будто я сморозил несусветную глупость.

— В лавке, — сказала она. — Ты собрался купить себе меч в лавке.

— А что не так с лавкой?

— Всё не так, герой. — Она отбросила за спину мокрые волосы. — Ты вообще понимаешь, что ты такое? Ты в том бою бил кракена так, что у тебя меч застрял в кости и ты предпочёл его бросить, лишь бы не возиться. Знаешь, почему он застрял? Потому что это была обычная железка, а ты — не обычный человек. Ты вкладываешь в удар столько, сколько не вкладывает ни один золотой искатель в этом городе. Любой покупной клинок ты загубишь за десяток ударов. Погнёшь, выкрошишь, переломишь о первую же толковую тварь — и останешься посреди яруса с огрызком в руке. — Она качнула головой. — Ни один покупной меч тебя не выдержит. Тебе его надо ковать. На заказ. Под тебя и под твою дурную силу.

Я хотел возразить — и осёкся. Потому что она была права. Я и сам в том последнем бою чувствовал, как клинок в моих руках сдаёт: как он «плывёт», как отзывается на каждый удар тонким, нехорошим звоном, какого не должно быть у здоровой стали. Я списал это на усталость. А дело было в том, что сталь меня попросту не держала.

— Допустим, — сказал я. — И к кому с таким идти?

Кассия усмехнулась — той самой усмешкой, от которой у меня всегда появлялось чувство, что она знает о городе куда больше, чем показывает.

— Знаю одного кузнеца, — сказала она. — Настоящего, не из тех, что торгуют железом напоказ. Сам ты его не найдёшь, да он с тобой и говорить не станет без меня. Зайду за тобой утром и провожу.

Ну конечно. У неё везде были знакомые. Маркиз. Теперь кузнец. Кто ещё прятался в её бесконечной колоде? Я давно перестал удивляться этому вслух — но про себя отмечал каждый раз. Женщина, у которой ходы к нужным людям по всему Корвенгарду, — это была загадка, которую я так и не разгадал.

Рейнар, до того молчавший, вдруг кашлянул.

— Кузнец, — повторил он зачем-то и тут же отвёл взгляд, едва Кассия на него глянула. — Это хорошо. Кузнец — это всегда хорошо.

Я посмотрел на него. Светлый Клинок, балагур, которого обычно не заткнуть, рядом с Кассией всякий раз будто проглатывал язык и не знал, куда девать руки. Та же странность, что и на рассвете у Колодца. Я отложил и это — к остальному, в ту же копилку. Но допытываться не стал. Не время.

На том и порешили. Мы разошлись в стылых сумерках, едва держась на ногах. Я добрался до своей комнаты на постоялом дворе, стянул залубеневшую от соли броню — и, прежде чем рухнуть, сделал то, чего не делал, пока был внизу. Достал из тайника под половицей тёплое кольцо, надел на палец. Покрутил его большим пальцем, по гладкой, стёртой изнутри дорожке.

— Я дома, — сказал я тихо пустой комнате. — На сегодня — дома.

Это была ложь, и я это знал. Но иногда маленькая ложь — единственное, что даёт уснуть.

* * *

Наутро Кассия зашла за мной, как и обещала, и повела через просыпающийся город — прочь от чистых кварталов, в дальний конец оружейного ряда, в сторону от блестящих лавок с выставленными напоказ клинками.

Знакомый её звался мастер Хальгрим, и кузня его пряталась в приземистом закопчённом доме, из распахнутых дверей которого било жаром, лязгом и руганью.

Сам Хальгрим оказался под стать своей кузне: приземистый, широкий, как наковальня, с обожжёнными до черноты руками и седой бородой, подпаленной по краям. Но, увидев Кассию, он расплылся в улыбке, отчего всё его суровое лицо разом помолодело, отложил молот и шагнул навстречу.

— Кассия! — пророкотал он, сгребая её в охапку обожжёнными лапищами. — Сколько зим, сколько лет. Я уж думал, ты про старика и думать забыла. — Он отстранил её, оглядел, хмыкнул довольно. — Жива, цела. И всё такая же языкастая, поди?

— Куда ж я денусь, Хальгрим, — усмехнулась она.

И только тут он заметил меня. Улыбка не сошла, но взгляд под седыми бровями разом стал цепким, оценивающим — мазнул по мне с ног до головы, задержался на пустых ножнах за спиной и на ноже с костяной рукоятью у пояса.

— А это что за парнишку ты ко мне привела? — спросил он, не отрывая от меня глаз.

— Тот самый чужак, про кого нынче судачит весь город, — сказала Кассия. — Что берёт ярус за ярусом, как другие берут кружку пива. А привела затем, что ему нужен клинок, какого ты ещё не ковал. Только не верь мне на слово, Хальгрим. Посмотри его сам. Своими глазами — я тебе словами всё равно не объясню.

Старик обошёл меня кругом — медленно, цепко, как покупатель обходит коня. Помял мне предплечье железными пальцами. Хмыкнул. Сунул мне в руки сначала один брусок металла, потом другой, заставил сжать, надавить, ударить по лежащей на наковальне болванке.

— Бей, — командовал он. — Сильнее. Ещё. Не жалей, не девка. В полную.

Я бил. И с каждым ударом лицо старого кузнеца менялось.

Брусок дешёвого железа смялся в моей руке, как глина. Хороший кованый прут, который Хальгрим, судя по всему, давал клиентам как раз затем, чтоб они не смогли его согнуть, я перегнул пополам, почти не заметив. А когда он дал мне короткий клинок доброй стали — из тех, что в лавке стоят как полугодовой заработок искателя, — и велел рубить по дубовой чурке, я ударил всего трижды, вложив усиление едва вполсилы, и на третьем ударе сталь пошла трещиной от острия к рукояти.

В кузне стало тихо. Только гудел горн.

Хальгрим взял у меня треснувший клинок, поднёс к глазам, повертел. Провёл пальцем по трещине. А потом поднял на меня взгляд — и в выцветших стариковских глазах разгоралось что-то, чего я никак не ждал увидеть у этого угрюмого сыча.

Восторг.

— Сорок один год, — проговорил он хрипло. — Сорок один год я кую железо. И сорок один год мне приносят хорошую сталь и говорят: сделай, мастер, клинок покрепче. И я делаю — самый крепкий, какой может выйти. А потом его берёт какой-нибудь увалень, что лупит, как телега по кочкам, и через год возвращается: затупился, мол, выкрошился. И я всю жизнь думал: не клинок плох. Руки плохи. Нет под мою сталь настоящей руки. — Он шагнул ко мне, и голос его дрогнул. — А тут — ты. Ты ломаешь добрую сталь вполсилы, играючи, и сам не понимаешь, что творишь. Да под тебя… под тебя можно ковать на самом пределе. На том пределе, до которого я за всю жизнь ни разу не дотянулся, потому что не для кого было. — Он сжал кулак. — Я сделаю тебе клинок, искатель. Лучший клинок, какой выходил из этих рук. Лучший, какой вообще выходил в этом городе. Я ждал тебя сорок один год.

Я молчал. Что тут скажешь. Кассия за моим плечом тихо, довольно усмехалась — мол, а я говорила.

А потом Хальгрим погас. Так же резко, как загорелся. Лицо его потемнело, плечи опустились.

— Только не выйдет, — буркнул он.

— Почему?

— Потому что обычной сталью тут не обойтись, — сказал он с досадой. — Ты её сожрёшь, как сожрал эту. Под такую руку нужен металл, какого нет ни в одной лавке и почти нет во всём Корвенгарде. Адамант. Адамантитовая руда. — Он сказал это слово так, как иные говорят имя женщины, которую любили и потеряли. — Из адаманта куют клинки, что держат удар золотого ранга и не тупятся годами. Самый твёрдый металл, какой знают люди. Вот он бы тебя выдержал. Только… — Он развёл обожжёнными руками. — Только нет его у меня. Был обрезок, давно ушёл. А новый взять негде.

— Негде? — переспросил я. — Совсем?

— Отчего ж совсем. — Хальгрим поскрёб подпаленную бороду. — Есть рудник. В горах, день пути на восход от города. Адамантитовая жила, единственная в наших краях. Оттуда руду и возят — точнее, возили.

— Возили?

Старик и Кассия переглянулись, и мне это переглядывание не понравилось.

— Об этом, — сказал Хальгрим, — лучше она тебе расскажет. Это по её части — дурные новости.

* * *

Кассия не стала ходить вокруг да около.

— Рудник встал, — сказала она. — Уже несколько лет как. Говорят, в нижних штольнях кто-то поселился. Какая-то тварь — из тех, что родятся в глубине, где руда богатая. Сожрала старателей, остальные сбежали, и с тех пор в шахту никого не загонишь ни за какие деньги. Добычу остановили. Адамант, что был на руках, давно подъели — оттого ты и не сыщешь его теперь ни в одной лавке. — Она пожала плечами. — Так что металла твоего в городе попросту нет. И не будет, пока кто-нибудь не выкурит из рудника эту дрянь.

Я уже понял, к чему всё идёт. И, кажется, понял ещё раньше, чем она договорила.

— Кто-нибудь, — повторил я.

— Ну не я же его потащу ковать, — фыркнула Кассия. — Слушай, тут всё складывается до того ладно, что грех не воспользоваться. Тебе нужен адамант для клинка. В руднике адаманта — целая жила. В руднике сидит тварь, которую надо убить. А убивать тварей, на минуточку, — это ровно то, что мы трое умеем лучше всего на свете. — Она развела руками. — Сходим, приберёмся, нарубим руды. Ты получаешь металл, Хальгрим — работу всей своей жизни, рудник — снова открывается. Все довольны.

— А я в долгу не останусь, — подал голос Хальгрим. Он уже шарил по стене, снимая с крюков что-то длинное, в потёртых ножнах. — Расчистите штольню, нарубите руды — за работу с тебя не возьму ни медяка. Привезёшь адамант — откуёшь себе клинок, а мне в уплату оставишь долю руды, сколько по совести. Мне и того за глаза: с таким металлом в руках я и сам себе заплачу — счастьем. Такое не каждый день перепадает. — Он сунул мне в руки то, что снял со стены. — А пока — вот. Держи. На время.

Я вытянул клинок из ножен. Простой, ничем не примечательный меч — крепкий на вид, добротный, но обычный.

— Временный, — сказал Хальгрим, и в голосе его снова прорезалась строгость. — И слушай меня внимательно, искатель, потому что от этого зависит твоя шкура. Это хорошая сталь, лучшая, что у меня есть из обычной. Но ты уже видел, что ты с обычной сталью делаешь. — Он ткнул пальцем в треснувший клинок на наковальне. — Так вот. В руднике придерживай руку. Слышишь? Бей вполсилы. Дашь от души, как давеча по чурке, — переломишь его о первый же крепкий панцирь и останешься с огрызком против твари в темноте под землёй. Этот меч — на то, чтобы дойти и не сдохнуть, а не на то, чтобы геройствовать. Понял?

— Понял, — сказал я, взвешивая клинок в руке. Лёгкий. Чужой. И — вполсилы. Драться вполсилы против твари, что выгрызла рудник до пустоты, в темноте, под горой.

— И ещё, — добавил Хальгрим, и вся его недавняя эйфория сошла на нет, уступив место чему-то похожему на тревогу. — Я не знаю, что там засело. Никто толком не знает — кто видел, тот не вернулся рассказать. Но руда там богатая, очень богатая, а на богатую руду из глубины лезет не всякая мелочь. Так что не лихачьте. Поглядите сперва, прежде чем лезть. И если поймёте, что не по зубам, — уходите. Адамант того не стоит. — Он помолчал. — Хотя, — буркнул он себе под нос, снова разгораясь, — какой бы вышел клинок…

Мы вышли из кузни уже за полдень. Над оружейным рядом висел стылый весенний свет; где-то перекликались торговцы, звенело железо, скрипели телеги. Обычный город, обычный день.

— Что ж, — сказал я, закидывая чужой меч за спину. — День пути на восход. Выходим завтра на рассвете?

— Выходим, — кивнула Кассия. И, помолчав, добавила — уже без всякой усмешки, серьёзно, глядя в сторону восточных гор, что синели далеко за городскими крышами: — Только, герой… мне эта тварь не нравится. Старатели — народ ушлый, пуганый, они на каждый шорох не побегут. А эти бросили жилу с адамантом и удрали без оглядки. Значит, там что-то по-настоящему скверное.

Я посмотрел туда же, на далёкие горы.

Вполсилы, подумал я. Чужим клинком. Против чего-то по-настоящему скверного.

— Тогда тем более идём готовыми, — сказал я. — А не когда нас туда потащит спесь.

Глава 28. Жила

К горам мы вышли на рассвете и весь день шли на восход, оставляя Корвенгард за спиной.

Дорога была пустынной. Чем дальше от столицы, тем реже попадались телеги и путники, тем выше вставали по сторонам холмы, пока к полудню не сменились настоящими горами — серыми, голыми, в острых складках камня, с белыми шапками на дальних вершинах. Воздух стал холодным и звонким. Где-то впереди, в одном из этих ущелий, нас ждал заброшенный рудник.

Шли мы налегке и почти всё время болтали — вернее, болтала Кассия, а я слушал и временами поддевал. Рейнар тащился чуть позади, на удивление молчаливый, и всё косился на нас двоих со странным выражением, какого я не мог разобрать. После того, что случилось на двадцать седьмом — после песни, после поцелуя, который выдернул меня с того света, — между мной и Кассией повисло что-то невысказанное, и мы оба делали вид, будто его нет. Получалось скверно. Но говорить об этом было ещё хуже, так что мы не говорили.

Зато я наконец задал вопрос, что давно вертелся у меня на языке.

— Кассия. — Я нагнал её, поравнялся. — Можно спросить?

— Уже спросил, — отозвалась она. — Но валяй.

— Кто ты такая?

Она глянула на меня искоса, с усмешкой, но я успел заметить, как на миг что-то в ней подобралось.

— В каком смысле «кто»? Кассия. Серебряный искатель. Хожу за тобой по приказу маркиза, спасаю тебя поцелуями. Ты вроде в курсе.

— Не увиливай. — Я смотрел на неё в упор. — Маркиз — один из первых людей города — доверяет тебе следить за чужаком, обладающим невиданной силой. Старый Хальгрим, который, по виду, родного сына встретил бы сдержаннее, тебя обнимает как дочь. У тебя всюду свои люди, всюду открыты двери. Серебряные искатели так не живут, Кассия. За тобой что-то стоит. Кто ты на самом деле?

Она шла молча несколько шагов, глядя под ноги. Потом подняла голову, и на лице её снова была всегдашняя кривая полуулыбка — но глаза остались серьёзными.

— Я просто хороший человек, герой, — сказала она. — Очень хороший. А хороших людей, знаешь ли, везде любят и всюду пускают. Вот и весь секрет.

— Кассия…

— Это всё, что я тебе скажу. — Тон её был лёгким, но за лёгкостью я отчётливо услышал дверь, что закрылась тихо, но плотно. — У каждого свои тайны, Адам. У тебя — свои, у меня — свои. Будет день — может, расскажу. А может, и нет. — Она подмигнула. — Так интереснее. Загадочная женщина — это куда увлекательнее, чем какая-нибудь скучная правда, согласись.

Я не стал давить. Я слишком хорошо знал это чувство — когда тебя спрашивают о тебе, а ты не можешь ответить, потому что правда слишком велика, слишком опасна или слишком твоя. У меня самого за спиной был целый мир, о котором я не мог рассказать никому. Так что я просто кивнул и отложил это — к маркизу, к Хальгриму, к её бесчисленным знакомым, ко всей той копилке загадок по имени Кассия, что я собирал по крупице и всё никак не мог сложить.

«Просто хороший человек». Что ж. Пусть пока будет так.

* * *

Рудник открылся нам под вечер — чёрный зев в отвесной скале, подпёртый седыми от старости брёвнами, с ржавой вагонеткой, что валялась перевёрнутой у входа. Когда-то здесь кипела работа: я видел остатки дощатых настилов, развалившийся ворот, кучи пустой породы. Теперь всё это поросло мхом и зарастало тишиной. Несколько лет запустения превратили рудник в склеп.

— Уютно, — пробормотал Рейнар, оглядывая чёрный провал. — Прямо домой тянет.

— Факелы, — сказал я. — И тихо. Все слышали Хальгрима: тварь слепая, но чует дрожь камня. Значит, идём мягко. Не топаем, не роняем, не звеним. Поняли?

Мы зажгли факелы и вошли.

Штольня уводила вниз, в самое нутро горы, — широкий ход, прорубленный в камне, с торчащими по стенам жилами тусклой руды. Чем глубже мы спускались, тем теплее становилось, и тем сильнее в воздухе пахло чем-то едким, минеральным — и под этим запахом, едва уловимо, тянуло мертвечиной. Местами факелы выхватывали из темноты то брошенную кирку, то истлевший башмак, то — раз — побелевшие кости, вмурованные в пол так, будто пол их частично сожрал. Я ничего не сказал. Кассия тоже промолчала. Но руку с эфеса временного клинка я больше не снимал.

А потом ход вывел нас в пещеру — и я забыл, как дышать.

Это была она. Жила.

Огромный подземный чертог, и все его стены, и свод, и пол были прошиты толстыми, в руку, прожилками тёмного металла, что мерцал в свете факелов глубоким, чернильно-синим блеском. Адамант. Его тут было столько, что хватило бы на тысячу клинков, на целую армию. Богатейшая жила, какую только видел свет, — брошенная, нетронутая годами.

А посреди неё, свернувшись кольцами в углублении пола, спал хозяин этого места.

Я поднял руку, останавливая остальных, и осторожно потянулся к нему «Анализом».

Пожиратель жил. 58 уровень. Особое: Адамантовый покров. Слеп.

Тварь была огромна — длинное, сегментчатое тело, что кольцами уходило во тьму, толщиной с хорошее бревно. Каждый его сегмент покрывали наросты чёрного металла — той же руды, что он жрал всю свою долгую жизнь; адамант врос в его шкуру, нарос на ней панцирем, слился с плотью. Спереди — тупая слепая голова без глаз, с парой костяных жвал, какими он, должно быть, и грыз камень. Ни ушей, ни глаз. Только дрожь. Только камень под нами, по которому он читал мир.

— Адамантовый покров, — выдохнул я одними губами, и сердце у меня нехорошо ёкнуло. — Он весь в адаманте. Снаружи.

И тут я понял, в какую беду мы влипли.

Самый твёрдый металл на свете. Тот, что держит удар золотого ранга и не тупится годами. Тот, ради которого мы сюда и пришли. Этот металл сейчас был бронёй на твари — и не было у нас ничего, чем эту броню взять. Моя сталь? Она и обычную-то тварь едва брала, а тут — адамант. И бить я мог лишь вполсилы, иначе клинок переломится. Лук Рейнара? Стрелы отскочат от такого панциря, как горох от стены. Клинки Кассии? То же самое.

Мы пришли убить тварь, которую нам нечем было даже поцарапать.

— Уходим, — шепнул я. — Тихо. Это не по нашим зубам. Хальгрим сказал — если не по зубам, уходим. Найдём другой…

Рейнар попятился — и зацепил носком сапога кирку, что валялась на полу. Она звякнула о камень.

Тихо. Едва слышно.

Достаточно.

Тварь проснулась.

* * *

Я никогда не видел, чтобы такая громада двигалась так быстро.

Только что Пожиратель спал — и вот он уже взвился из своего углубления, развернулся слепой башкой в нашу сторону, безошибочно, на звук, на дрожь, и с шипением, от которого заложило уши, метнулся к Рейнару. Жвала лязгнули там, где он стоял мгновение назад, — но Рейнар, надо отдать ему должное, уже катился в сторону, и костяные челюсти сомкнулись на пустоте, вгрызлись в камень и выдрали из пола кусок породы с человека размером.

— Врассыпную! — рявкнул я, забыв про всякую тишину — теперь она была ни к чему. — Не стойте на месте! Он бьёт на звук — двигайтесь, не давайте ему вас нащупать!

Мы прыснули в стороны, и пещера наполнилась грохотом.

Тварь была слепа, но это почти не мешало ей. Она чуяла каждый наш шаг, каждый удар сердца о камень, и металась за нами по чертогу с жуткой, неживой ловкостью. Я рубанул её по боку, проходя мимо, — вполсилы, как было велено, — и клинок скользнул по адамантовому наросту с визгом, высек сноп искр и не оставил ни царапины. Рука отозвалась тупой болью от отдачи. С тем же успехом я мог бы рубить гору.

— Бесполезно! — крикнула Кассия. Она танцевала вокруг твари, лёгкая, неуловимая, всаживала клинки в каждый стык между сегментами — и каждый раз сталь либо скользила по броне, либо застревала в адаманте, не доставая до плоти. — Её не взять! Панцирь сплошной!

Рейнар, прижавшись к стене, всё же пустил стрелу — звонко, наугад, в слепую башку. Наконечник чиркнул по черепному наросту и ушёл в темноту, расщепившись. Тварь даже не заметила. Зато заметила лучника — рванулась на звук тетивы, и Рейнару пришлось нырять под брюхо чудовища, чтобы не быть перекушенным надвое.

— Звук! — заорал я, осенённый. — Рейнар, она идёт на звук! Бей в стену, не в тварь! Уводи её от нас!

Светлый Клинок понял с полуслова. Следующая стрела ушла не в Пожирателя, а в дальнюю стену пещеры — и звонко цокнула о камень. Тварь крутанулась всем своим исполинским телом и метнулась туда, на звук, врезалась в стену, обрушив каскад породы. На миг она потеряла нас.

Миг — это было всё, что у меня имелось. И я, в злости и отчаянии, сделал то, чего делать было нельзя.

Я сорвался с места, вложил усиление в ноги, взлетел на спину твари по её же наростам — и ударил. Со всей силой, какую позволял себе с этой проклятой железкой, — вполсилы, как было велено, не больше, помня про хрупкую сталь. Ударил сверху вниз, обеими руками, по широкой адамантовой спине, уже понимая, что бью в стену, что у этой твари нет ни щели, ни стыка, ни единого слабого места, — но не бить я больше не мог.

Клинок встретил адамант — и не выдержал даже этого.

Хальгрим предупреждал. Хальгрим знал. Добрая обычная сталь, столкнувшись с самым твёрдым металлом на свете, лопнула с сухим, коротким треском, будто я ударил не по живому, а по наковальне. В руках у меня осталась рукоять с зазубренным обломком в две ладони длиной. Остальное со звоном отлетело во тьму.

Я даже не успел этому ужаснуться.

Он дёрнулся всем телом, выгнулся — и швырнул меня прочь, как стряхивают букашку. Я пролетел через половину пещеры, ударился о стену — о саму жилу, о толстый выступ адаманта — спиной, затылком, так, что в глазах полыхнуло белым, и сполз на пол, выронив бесполезный обломок. Грудь горела. Дышать получалось через раз.

И вот тут, лёжа у подножия жилы, оглушённый, я увидел его.

У самого моего лица, на полу, лежал кусок адаманта — обломок, отколовшийся, должно быть, от стены, когда тварь крушила пещеру. С кулак величиной, тяжёлый, тёмно-синий, с острым сколом на одном конце. Чистая руда. Тот самый металл, ради которого мы пришли. Тот самый, в который был закован зверь.

И в моей раскалывающейся голове сошлись наконец две простые мысли.

Адамант рубит только адамант. Ничто другое его не берёт — а он берёт всё.

И — мою силу не держит сталь. Любая сталь лопается. Но адамант… адамант не лопнет. Адамант выдержит столько, сколько я в него вложу. Сколько угодно.

У меня нет клинка. Но у меня есть кулак. И есть камень, который не сломается в моей руке.

Я сгрёб обломок здоровой рукой. Холодный, тяжёлый, родной. Сжал так, что острый скол впился в ладонь до крови. И поднялся — медленно, держась за жилу, выпрямился навстречу твари, что уже разворачивалась ко мне, нащупав мою возню.

И впервые с тех пор, как я взял в руки эту проклятую временную железку, я перестал сдерживаться.

Я отпустил себя целиком.

Усиление хлынуло в меня неудержимым потоком — всё, до последней капли, без оглядки, без страха что-то сломать. Мир замедлился, налился густотой и ясностью. Я слышал, как осыпается каждая песчинка, видел, как медленно, толчками поворачивается ко мне слепая башка чудовища. Сила копилась в правой руке, в кулаке, сжимавшем адамант, — больше, ещё больше, столько, сколько я не вкладывал ни в один удар за всю эту жизнь и прошлую.

И тогда случилось то, чего я никак не ждал.

Сила не осталась в руке. Она потекла дальше — из ладони в камень, в зажатый кулаком обломок адаманта. И камень откликнулся. Я почувствовал это всем телом: руда не лопнула, не сопротивлялась, как сопротивлялась и крошилась всякая сталь, — она приняла мою мощь в себя, впитала, как сухая земля впитывает воду. Налилась ею. Загудела в моей руке низко, на пределе слуха, и в чернильной синеве её скола проступило и забилось живое тусклое сияние — моё сияние, моя сила, теперь ставшая отчасти и её. Камень и кулак сделались одним. Продолжением друг друга.

Так вот оно что, мелькнуло где-то на краю замедлившегося сознания. Сталь мою силу не держит — лопается. А адамант не просто держит. Он её пьёт.

Пожиратель бросился на меня, разинув жвала.

Я шагнул ему навстречу — и ударил.

Адамант о адамант. Кулак, в котором была заключена вся моя дурная, нечеловеческая сила, — и камень, напоённый ею до краёв, ставший на этот удар частью меня, — врезался в слепую голову твари, в тот самый адамантовый покров, что отбивал и сталь, и стрелы. Но теперь по адаманту бил адамант, и за ним стояла мощь, какой не знал ещё ни один клинок этого мира.

Раздался звук, какого я не слышал никогда, — не лязг, не треск, а глубокий, костяной, всё сокрушающий хруст. Покров не выдержал. Адамант проломил адамант. Голова твари раскололась, как орех под молотом, — пошла трещинами от моего кулака во все стороны, разлетелась чёрными осколками панциря и брызгами тёмной крови. Сила удара прошла сквозь всё тело Пожирателя, и я почувствовал, как он сломался изнутри — весь, разом, от головы до последнего кольца хвоста.

Громадная туша содрогнулась. Кольца её обмякли, расползлись по полу, дёрнулись в последний раз — и застыли.

В пещере стало тихо. Только звенело у меня в ушах да капала где-то с потолка вода.

Я стоял над мёртвой тварью, тяжело дыша, и разжимал окровавленную ладонь, в которой всё ещё лежал кусок адаманта — тот самый, что спас мне жизнь. Скол его был в тёмной крови чудовища, но сам он остался цел. Ни царапины. Конечно. Его ведь ничто не берёт.

Кроме него самого.

* * *

— Это, — проговорил Рейнар после долгого молчания, опуская лук, — было самое безумное, что я видел в своей жизни. А я, поверь, видел всякое.

Кассия подошла, переступая через мёртвые кольца Пожирателя, и остановилась рядом. Оглядела меня — разбитого, окровавленного, с куском руды в кулаке вместо оружия. Покачала головой.

— Ты пробил адамантовый панцирь голым кулаком, — сказала она негромко. — Камнем. Ты вообще понимаешь, что это невозможно? Что так не бывает?

— Бывает, — выдохнул я, и сам не узнал своего голоса. — Раз я это сделал — значит, бывает.

Она долго смотрела на меня — и в этом взгляде не было ни усмешки, ни подколки. Что-то другое. То ли испуг, то ли восхищение, то ли всё сразу. Будто она в очередной раз убедилась, что я — не то, чем кажусь, и что граней у этого «не то» куда больше, чем ей хотелось бы.

— Ну да ладно, — сказала она наконец, отводя глаза, и привычная лёгкость вернулась к ней не сразу. — Хватит геройствовать. Бери кирку. У нас тут, если ты не забыл, целая жила лучшего адаманта на свете — и кузнец, который ждёт не дождётся выковать из него для тебя клинок. Такой, который ты уже не сломаешь.

Я опустил взгляд на кусок руды в своей руке. В самой глубине синего камня, мне почудилось, ещё теплилось, угасая, слабое сияние — отголосок моей силы, которую он впитал и теперь нехотя отпускал обратно.

Клинок из этого металла. Не просто оружие, что выдержит мою силу, какой бы она ни была, — а оружие, что примет её в себя, как принял этот обломок. Что нальётся ею, отзовётся, станет продолжением моей руки. Я ещё не знал, на что это будет похоже в бою, — но уже чуял, что это меняет всё. Впервые с тех пор, как я очнулся в чужом лесу, у меня будет в руках не просто железо, которое рано или поздно подведёт, лопнет, предаст в решающий миг.

Что-то живое. Что-то моё.

— Идём, — сказал я, пряча обломок за пазуху, к сердцу. — Нарубим руды. И пойдём домой.

Я сказал «домой» — и сам усмехнулся горечи этого слова. Постоялый двор на чужой улице, в чужом городе, в чужом мире. Тоже мне дом.

Но другого у меня пока не было. А этот, по крайней мере, был на один шаг ближе к настоящему.

Глава 29. Имя

Хальгрим встретил руду так, как иные встречают первенца.

Мы вывалили перед ним на стол в кузне всё, что нарубили в жиле, — тяжёлые тёмно-синие глыбы адаманта, ещё в каменной крошке, — и старик умолк. Просто умолк, чего я за ним не видел ни разу. Он подошёл, тронул верхний кусок обожжённым пальцем, будто боялся спугнуть. Поднял, повертел на свету, поскрёб ногтем, лизнул — лизнул, я не шучу, — и в выцветших его глазах встало то самое сияние, что я уже видел однажды.

— Сколько лет, — пробормотал он. — Сколько лет я мечтал просто подержать такое в руках. А тут — гляди-ка. Целая груда. — Он вскинул на меня взгляд, и в нём была почти ярость. — Знаешь, чего вы натворили? Вы притащили мне работу, ради которой я родился. И я не имею права её испортить.

— Так не порти, — сказал я. — Когда будет готов клинок?

— Иди отсюда, — отрезал он вместо ответа, уже не глядя на меня, — потому что глядел только на металл. — Иди, иди, не маячь над душой. Такое не делается за ночь и не делается под взглядом. Три дня. Четыре. Раньше не приходи и не стучи. Понадобишься — пришлю мальчишку. — Он уже разводил мехи, и горн занимался жадным гулом. — Три-четыре дня, искатель. И я вложу в эту сталь всё, что умею. Всё, чему сорок один год не находил применения. А теперь — вон.

Мы вышли. За спиной у нас нарастал рёв горна.

— Ну, — сказала Кассия, щурясь на солнце, — кажется, мы сделали старика счастливым. — Она потянулась. — Я, пожалуй, отосплюсь за всю неделю. А ты?

— А у меня дело, — сказал я. — Надо сбыть искру с двадцать седьмого, пока она при мне. Сходи отдохни. Я сам.

Она глянула на меня внимательнее, чем мне хотелось бы, — будто почуяла, что «дело» не всё, — но допытываться не стала.

— Как знаешь, герой. — Она махнула рукой и пошла своей дорогой, лёгкая, гибкая, и Рейнар, помявшись, потянулся за ней, кинув на меня странный взгляд. — Не лезь без нас в неприятности.

Поздно, подумал я. В неприятности я уже влез — по самую макушку. Просто пока об этом знал только я.

* * *

«Тихая гавань» в этот час дремала.

Я нашёл скупщика на том же месте — в дальнем углу, за столом со светильником, в неизменной чёрной мантии, с капюшоном, надвинутым так низко, что лица под ним было не разобрать. Я опустился напротив, выложил искру хозяина двадцать седьмого яруса — тяжёлую, тёплую, налитую глубоким светом, — и привычно потянулся к нему «Анализом».

Пустота.

Та же сосущая, бездонная пустота, что и всегда. Единственный человек в этом городе — если он вообще был человеком, — которого мой дар не брал. Для аналитика это было как ослепнуть на один глаз: я привык читать людей насквозь, по цифрам, по сути, а тут — глухая стена, чёрный провал, в котором не за что зацепиться. И это бесило меня до зубовного скрежета.

Раз дар молчал — оставалось смотреть. Просто смотреть, как смотрел когда-то, в прошлой жизни, через стол переговоров на человека, чьи карты не видел: по рукам, по паузам, по тому, на что он косится и о чём молчит.

И я смотрел.

Я не задавал вопросов — вопросы такого не разговорят, он навидался допросов и закроется, как улитка. Я молчал и считал. Считал, как ловко и быстро прячут искру его пальцы — пальцы человека, привыкшего к ценному товару, не дрожащие, точные. Отмечал, что светильник он сдвинул так, чтобы свет падал на меня, а его оставлял в тени, — мелочь, но мелочь умелая. Слушал, как он торгуется — лениво, для виду, не цепляясь за цену, будто деньги тут не главное. Будто я сам — куда любопытнее своей искры.

И ещё одно я заметил, под самый конец, когда тяжёлая мошна уже легла на стол. Он спешил. Едва уловимо — но спешил. Дважды его капюшон чуть повернулся к двери, к выходу на набережную, словно он сверялся с чем-то у себя в голове, со временем. Человек, которому некуда деть вечер, так не делает. А этот ждал. У него было после меня ещё одно дело — и час этого дела поджимал.

Слов я из него не вытянул ни одного лишнего. Но это «дважды глянул на дверь» стоило больше любых слов.

— Хорошая работа, — сказал он своим тихим, ровным голосом, пряча искру в складках мантии. — Чистая. Ты растёшь быстро, искатель. Быстрее всех, кого я знал. — Под капюшоном будто бы шевельнулась усмешка. — Однажды мы с тобой ещё славно поторгуемся. О большем, чем камешки.

— Однажды, — согласился я, забирая мошну. И встал. — Доброй ночи.

Я вышел из «Тихой гавани» в сырую темноту набережной — и не ушёл. Свернул в первый же закоулок, вжался в тень между бочками и стал ждать. Если у тебя есть после меня дело, подумал я, то отчего бы мне на это дело не взглянуть.

Ждать пришлось недолго.

* * *

Скупщик вышел вскоре — чёрная тень среди теней — и двинулся прочь от «Гавани», но не в город, а вдоль воды, в ту сторону, где набережная глохла и кончалась, где склады стояли тёмные и пустые, а фонарей уже не зажигали.

Я пошёл за ним.

Это я умел. Дорн в своё время вбил в меня науку ходить тихо, а усиление обостряло слух так, что я слышал собственные шаги раньше, чем их слышал камень. Я держался далеко, в тенях, ступал мягко, подстраиваясь под редкий плеск воды и скрип снастей. Скупщик ни разу не обернулся. Он шёл уверенно, как человек, что ходит этой дорогой не впервые, — туда, где между двумя слепыми складами чернел узкий проход.

И там его ждали.

Я замер за углом, в десятке шагов, в густой тени, и осторожно выглянул. У стены, едва различимый в темноте, стоял второй человек. Высокий, в добротном, неброском плаще — не из портовой швали, это я понял сразу: так не стоят и так не кутаются те, кому нечего терять. Они со скупщиком сошлись, склонились друг к другу, и о чём-то заговорили — тихо, коротко, голосов было не разобрать.

«Анализом» скупщика мне не взять. А вот второго…

Я потянулся даром ко второму — осторожно, на пределе, через всю темноту прохода.

И дар сработал.

Над фигурой в плаще, в моём внутреннем зрении, проступили строки — спокойно, буднично, как над любым обычным человеком:

Магистр Вален. 48 уровень.

На миг имя ничего мне не сказало. А в следующий — обрушилось.

Вален.

Магистр Вален.

Я знал это имя. Я слышал его десятки раз, в холодных предгорьях, у чужих костров, из уст человека, который верил этому имени, как верят отцу. Наставник Рейнара. Тот, кто выпестовал его, выучил, сделал из мальчишки Светлый Клинок. Тот, кто отправил его из столицы в Грейфолл — закрывать провал, который сожрал перед тем три отряда. Тот, чьим голосом морок в провале звал Рейнара шагнуть в чёрную глотку: «ты доказал… тебя примут обратно…»

Магистр Вален. Здесь. В порту, в полночь, в глухом проходе между складами — тайно, лицом к лицу, со скупщиком Ордена.

И в голове у меня, холодно и ясно, как складывается решённая задача, сошлось наконец то, что не сходилось с самого Грейфолла.

Я ведь тогда почуял неладное. Сам сказал Кессу: странно, что в страшный провал, сожравший три бывалых отряда, прислали зелёного хвастуна, а не кого покрепче. Будто не закрыть дыру послали, а сбыть его с рук. Кесс тогда отмахнулся — мол, кому-то этот Клинок поперёк горла, вот и сплавили подальше, авось сгинет. Я списал это на пустые домыслы и забыл.

А зря.

Никто его не сплавлял по случайности. Наставник Рейнара — человек Ордена. И послал он своего ученика в провал не геройствовать. Он послал его умирать. Тихо, чисто, чужими руками, чтобы тот сгинул в дыре, как сгинули до него три отряда, и чтобы никто ни в чём не усомнился: герой пал, закрывая провал, вечная ему слава.

За что? За то, что Рейнар, мальчишка, вхожий к наставнику ближе всех, что-то увидел. Или услышал. Случайно, мельком, не поняв и сам, что узнал что-то, за что убивают. Достаточно было, чтобы Вален решил: этот язык лучше упокоить под землёй, от греха.

А Рейнар выжил. Назло им всем выжил — и до сих пор не знает, что родной наставник своей рукой подписал ему смерть. Что ходит по тому же городу, где сидит человек, желавший ему могилы.

У меня перехватило дыхание. Это было слишком. Слишком близко, слишком лично. Я подался вперёд, всем телом, силясь разобрать хоть слово из того, о чём они там шептались, —

и в этот самый миг за моей спиной что-то с грохотом обрушилось.

Громко, гулко — будто опрокинули штабель пустых бочек или рухнул трухлявый навес. Я дёрнулся, обернулся на звук — рефлекторно, на долю секунды, на один удар сердца, не больше.

А когда повернулся обратно — в проходе не было никого.

Ни скупщика. Ни Валена. Пусто. Темно. Тихо. Только качалась под ветром какая-то верёвка да чернел меж складами узкий проход, в котором мгновение назад стояли двое, — а теперь не стоял никто.

Я метнулся туда. Прошёл проход насквозь, обшарил каждую тень, каждый закоулок, выскочил с другой стороны — пусто. Они растворились. За один удар сердца, за одно моё неосторожное движение головой, в глухом тупике, откуда некуда было деться, — испарились оба, бесследно, будто их и не было.

И я стоял посреди пустого прохода, и холод полз у меня по спине — не от ночной сырости.

Потому что я не верил в совпадения. Никогда не верил. Аналитик во мне не умел в них верить.

Грохот раздался ровно в тот миг, когда я подался вперёд. Ровно тогда, когда мог что-то услышать. И оба исчезли за то единственное мгновение, что я отвёл взгляд, — из тупика, из которого так просто не уходят.

Это не было случайностью. Это было сделано.

Меня вели. Всё это время, пока я гордо крался за скупщиком в тенях, считая себя охотником, — меня вели. Знали, что я иду. Дали мне ровно столько, сколько хотели дать, — имя, лицо, встречу, — а потом, в нужный миг, опустили занавес и растворились, показав напоследок одно: мы видим тебя, искатель. Мы всё про тебя знаем. И когда захотим — исчезнем у тебя из-под носа, а захотим — найдём тебя сами.

Я пришёл в порт охотиться.

А ушёл с ясным, ледяным пониманием, что охота шла на меня.

* * *

В свою комнату я вернулся под утро, когда небо над Корвенгардом уже серело.

Я сел на кровать, не снимая брони, и долго сидел в темноте, перебирая в голове всё, что узнал и чего не узнал. Имя. Вален. Орден, у которого теперь было лицо — пусть одно, пусть мельком. И Рейнар, мой Рейнар, что спит сейчас где-то в этом городе и не знает, что человек, которого он звал отцом, продал его смерти.

Сказать ему? Нельзя. Пока — нельзя. У меня одно имя и ни одного доказательства, кроме слова моего дара, которого Рейнару не предъявишь. Скажу сейчас — и он либо не поверит, либо, чего хуже, поверит и наделает глупостей, рванёт к Валену, выдаст и себя, и меня. Нет. Это надо нести молча. Ещё одну тяжесть — молча, одному.

Я достал из-под половицы тёплое кольцо, надел, повернул большим пальцем по стёртой дорожке. Мира. Лео.

И впервые за долгое время к привычной тоске примешалось что-то новое. Страх. Не тот честный страх перед тварью в подземелье, которую видно и которую можно зарубить. Другой. Тихий, липкий страх человека, который вдруг понял, что не видит лиц своих врагов — а они видят его. Что ходит по городу как по открытой ладони, у всех на виду, а те, на кого он охотится, смотрят на него из каждой тени и улыбаются.

— Я доберусь до них, — сказал я тихо, темноте, кольцу, спящему где-то сыну и жене за тысячу миров. — Кто бы они ни были. Сколько бы их ни было. Я доберусь и вернусь домой. Слышите? Я вернусь.

Это была не ложь. Это я знал твёрдо.

Только дорога домой, как я понял этой ночью, оказалась длиннее и темнее, чем мне думалось. И шёл я по ней уже не один — а под чьим-то невидимым, терпеливым взглядом.

Глава 30. Храм

Три дня я ждал — и эти три дня меня едва не доконали.

Не безделье было виной. Снаряжение своё я, пока выпала передышка, тоже отдал в починку: помятую за месяц броню — бронникам, разбитые ремни да пряжки — шорнику. Дел почти не осталось, и я бродил по Корвенгарду, узнавая его, — широкие проспекты верхнего города и кривые переулки нижнего, рынки, мосты, набережную при свете дня. Я ведь толком и не разглядел эту столицу с тех пор, как попал в неё: всё бои, торги да спуски. А город, оказалось, был красив.

Только красота эта до меня не доходила. Потому что всюду, куда бы я ни шёл, со мной шло то, что я носил в себе. Имя жгло изнутри, как проглоченный уголёк. Вален. Орден. И Рейнар, который ничего не знал.

С Рейнаром мы эти дни и не виделись — он пропал куда-то по своим делам, и я, признаться, был этому отчасти рад. Не знаю, как сумел бы смотреть ему в глаза, нося за пазухой такое: человек, которого ты звал отцом, послал тебя умирать. И я это знаю, а ты — нет. И не могу тебе сказать.

А на третий день, бродя без цели по незнакомым кварталам — лишь бы не сидеть в четырёх стенах наедине с тем, что носил в себе, — я ушёл далеко от знакомых улиц и в какой-то час пополудни вышел на широкую площадь, которой прежде не видел.

Посреди площади стоял храм.

Я остановился и задрал голову. Я и не знал, что в Корвенгарде есть такое. Громадное здание возносилось в высокое небо острыми каменными иглами, тонкими башнями; высокие стрельчатые окна тёмно поблёскивали на полуденном солнце. Стены сплошь покрывала резьба — не золото, не самоцветы, а просто камень, тонкой искусной работы: фигуры людей, зверей, деревьев, сплетённые в один бесконечный узор. Что-то в этом здании было разом и тяжёлое, вековое, вросшее в землю, и устремлённое ввысь — будто сам камень тянулся вверх, к чему-то, чего я не видел. Я смотрел на него и вспоминал соборы. Те, из прошлой жизни, из городов другого мира, где такие же каменные громады веками росли к небу. Нечасто я бывал в подобных местах — но иногда заходил: постоять, помолчать. Что-то в них было, в этой устремлённой ввысь тишине, чего не объяснишь.

Двери были открыты. И я вошёл.

* * *

Внутри было огромно и тихо.

Высокие своды терялись в полумраке где-то под самым потолком; высоко вверху сквозь стрельчатые окна падали косые столбы дневного света, а внизу редкие свечи да лампады бросали тёплые озёрца на каменный пол. Ни золота, ни роскоши — это я отметил сразу, привычно, цепким своим взглядом. Никакой позолоты, никаких драгоценных окладов, ничего из того, чем кичатся храмы богатых и грозных богов. Только камень, дерево да тихий свет. Бедно — и оттого настояще. Я подумал мельком: вот Орден дорвался до золота и власти, прорастает в знать и Гильдию, гребёт под себя весь город, — а бог этого самого города живёт в каменной бедности и, кажется, не в обиде.

В дальнем конце, напротив входа, на невысоком постаменте стояла статуя.

Я прошёл через пустой зал и сел на одну из деревянных скамей, лицом к ней. И стал смотреть.

Это был человек. Или больше, чем человек, — высокая фигура в простых одеждах, без короны, без оружия, без всех тех грозных примет, какими в моём прежнем мире наделяли богов. Руки его были раскрыты и протянуты вперёд, ладонями вверх — не повелевающим жестом, не карающим, а будто он что-то предлагал, что-то отдавал всякому, кто войдёт. Лицо — спокойное, доброе, с едва намеченной улыбкой, обращённое чуть вверх и вдаль, как у того, кто смотрит не на тебя, а сквозь тебя, в какое-то далёкое доброе завтра и зовёт за собой туда. От этой статуи не веяло страхом. От неё веяло теплом.

Я сидел и смотрел на спокойное каменное лицо, и думал обо всём, что со мной случилось.

О ночной дороге и часах, замерших на восьми четырнадцати. О холодном лесе под двумя лунами. О Дорне, который подобрал меня, никому не нужного, и сделал из меня то, чем я стал, — и которого больше не было. О Грейфолле и девятнадцати могилах на холме. О Кассии с её тайнами, о Рейнаре, об Ордене без лица, о Валене. О Колодце, что тянул меня вниз, ярус за ярусом, к голосу на дне. И о доме — всегда, под всем остальным, о доме.

И, сидя там, в тишине чужого храма, я вдруг с холодком осознал: скоро зима.

Скоро зима — а значит, скоро год.

Год с тех пор, как я очнулся в чужом лесу под двумя лунами. Свою первую зиму здесь я встретил в Грейфолле, у очага, под ворчанье Дорна, ещё ничего толком не умея, ещё не зная, что меня ждёт. Теперь старик лежал в земле, Грейфолл был сожжён, а я сидел в столице, за тысячи вёрст оттуда, с адамантовым клинком, что ковался для меня в эту самую минуту, и с именем врага на языке. Целый год. Целый год Мира и Лео жили без меня — если время там, дома, шло так же, как здесь; этого я не знал и старался об этом не думать, потому что в эту сторону думать было нельзя, там не было дна. Год. А я всё ещё был здесь. Всё ещё внизу. Всё ещё так бесконечно далеко.

Что-то сжалось у меня в груди — в той точке под грудиной, куда когда-то, в другой жизни, прижималась лбом Мира.

— Вас я здесь раньше не видел.

Голос раздался совсем рядом — спокойный, негромкий. Я и не услышал, как он подошёл. На скамью, чуть поодаль, опустился человек в простой серой мантии — немолодой, с усталым умным лицом, короткой бородой и спокойными внимательными глазами. Ни золотых цепей, ни знаков сана, ни единого украшения. Не будь этого места, я принял бы его за учителя, или за лекаря, или за кого угодно из тех, кто много думает и мало говорит.

— Я тут впервые, — сказал я.

— Оно и видно. — Он не улыбнулся, но в голосе была теплота. — Не тревожьтесь, я не гнать вас пришёл. Просто люблю знать, кто к нам заходит. — Он посмотрел на статую, потом снова на меня. — Рано или поздно сюда приходят все. Кто — за здоровьем, когда сляжет кто-то близкий, а лекари разводят руками. Кто — проститься с тем, кого уже не вернуть. Кто — просто посидеть в тишине, когда снаружи в голове слишком шумно. — Он чуть склонил голову. — А вы зачем пришли?

Я молчал какое-то время. Странно — этому чужому человеку в серой мантии почему-то хотелось ответить честно. Не всё. Но честно.

— Я пришёл издалека, — сказал я наконец. — Очень издалека. Дальше, чем вы можете себе представить. И пытаюсь вернуться домой. Там меня ждут. Жена. Сын. Я иду к ним — давно уже иду, — но дорога всё не кончается. И порой мне начинает казаться, что её и вовсе нет.

Он выслушал, не перебивая. И не было в его лице ни любопытства, ни жалости — только спокойное, ровное внимание.

— Знаете, — сказал он, помолчав, — я за свою жизнь повидал многих, кто чего-то хотел. И заметил одну вещь. Те, кто хочет вполсилы, — те и доходят до середины, а там поворачивают назад. А вот кто хочет чего-то по-настоящему, всем нутром, кто попросту не может иначе, — тот приходит к этому. Не всегда так, как задумывал. Не всегда так скоро, как хотел бы. Но приходит. Рано или поздно — всегда. — Он посмотрел на статую, на раскрытые ладони. — Создатель не обещал нам, что будет легко. Он обещал лишь, что путь ведёт к свету, если идти. А идти или сесть на обочине — это уж мы выбираем сами. — Он перевёл взгляд на меня, и в спокойных глазах мелькнула почти улыбка. — А вы, сдаётся мне, из тех, кто идёт. Так что дойдёте. Я в этом не сомневаюсь.

Не знаю, почему эти простые слова от незнакомца легли так, как не ложились никакие мои собственные расчёты. Может, потому, что я слишком давно нёс всё один, а тут кто-то чужой просто сказал мне: дойдёшь. Что-то отпустило у меня в груди — самую малость, но отпустило.

Я улыбнулся. Кажется, впервые за эти дни — по-настоящему.

— Спасибо, — сказал я. И это вышло искренне. — Правда. Спасибо.

Я поднялся со скамьи. Тяжесть никуда не делась — Вален, Рейнар, Орден, всё это ждало меня снаружи, за дверями храма, — но нести её вдруг стало чуть легче. Я двинулся к выходу, к высоким открытым дверям, за которыми лился дневной свет.

У самого порога я обернулся — поблагодарить ещё раз или хотя бы кивнуть на прощание.

Скамья была пуста.

Я обвёл взглядом зал — огромный, тихий, в дрожащих озерцах свечного света. Никого. Ни в проходах, ни вдоль стен, ни у статуи. Человек в серой мантии исчез так же бесшумно, как и появился, — пока я вставал, пока делал эти несколько шагов к двери. Ушёл, должно быть, куда-то вглубь, за колонны, по своим делам. Должно быть, так.

Я постоял, глядя на пустую скамью. Аналитик во мне привычно отметил несообразность — и, против всякого обыкновения, не стал в неё вгрызаться. Не сегодня. Сегодня я решил не искать объяснений.

Я перевёл взгляд на статую — на спокойное доброе лицо, на раскрытые ладони, протянутые ко мне через весь пустой зал. И, сам не зная зачем, я — человек, привыкший доверять одному лишь холодному расчёту, — тихо сказал ей то, что говорил каждую ночь кольцу и темноте. Только теперь — вслух. И не кольцу, а ему. И, может быть, через него — тем, кто был так бесконечно далеко.

— Я скоро вернусь домой, — сказал я. — Вы только не забывайте меня.

И, не дожидаясь ответа, которого не бывает, вышел из храма обратно на свет.

Дневное солнце после полумрака ударило по глазам, и я невольно зажмурился. На душе было непривычно тихо и ясно — впервые за эти дни. А когда я открыл глаза, привыкая к свету, меня окликнули с площади:

— Герой? Вот так встреча — не ждала тебя тут увидеть.

Я обернулся. Через площадь, свернув со своей дороги, ко мне шла Кассия.

Глава 31. Джелато

Без брони, без клинков, в простом платье, с распущенными пепельными волосами, Кассия выглядела непривычно, почти незнакомо — не серебряный искатель, а просто молодая женщина среди прохожих. Она подошла, встала передо мной, уперев руки в бока, скользнула взглядом по храму за моей спиной, по моему лицу, ещё хранившему тихий храмовый покой, — но допытываться, что я там делал, не стала.

— Вид у тебя, герой, такой, будто ты с собственных похорон идёшь, — объявила она вместо приветствия. — Это надо лечить. Идём.

— Чем лечить?

— Джелато, — сказала она так, будто это было самое очевидное на свете. — И лавками. Ты вообще видел столицу, чужак, или только кабаки да Колодец? Идём. Покажу тебе город. За твой счёт, разумеется. — Она усмехнулась. — Ты мне после того кракена жизнью обязан, герой. Так что джелато, лавки и всё, на что я ткну пальцем, — за тобой. Считай, дёшево отделался.

И, не дожидаясь ответа, ухватила меня за рукав и потащила за собой.

Лучшее джелато в Корвенгарде, по уверению Кассии, делали у Серебряного моста — и спорить с ней было себе дороже. К лавке тянулся хвост из горожан; пока мы стояли, она кивнула на витрину, где в широких запотевших ящиках пестрело разноцветное лакомство.

— Ты ведь такого и не пробовал, поди? — глянула она на меня весело. — Джелато. Сладкий холодный крем — из молока, из сливок; ягод кладут, орех толчёный. Тает во рту.

— Холодный, — сказал я, приглядевшись. На дворе стояла осень, до морозов было далеко, а лакомство в ящиках лежало, схваченное настоящей зимней стужей. — Откуда холод-то? Ни лета, ни льда — где столько наберёшь?

— А ты приметливый. — Кассия усмехнулась, явно довольная, что я заметил. — Ящики не простые. Вон, глянь под прилавок. — Она кивнула вниз, и я разглядел там, в медном гнезде, тусклый ровный огонёк — вставленную искру. Мелкую, дешёвую, с какой-нибудь рядовой твари — не чета тем хозяйским, налитым искрам с глубоких ярусов, что я носил скупщику. Но природа была та же. — Внутри искра. Она холод и держит. На искрах тут полгорода живёт.

— Это я знаю, — сказал я. — Лампы, горны, всякие приборы у богатых. Мне объяснили в первый же день.

И объяснили верно. В каждой твари — искра, и в ней та самая сила, что питает Колодец; на ней здесь работает всё, на что у нас дома идёт электричество. За год я этих искр навидался везде — в фонарях, в горне у Хальгрима, в светильниках богатых домов. Их вставляют в гнездо, как батарейку, и устройство работает, пока искра не сядет. К этому я давно привык.

К холоду — нет. Чтобы искра не давала свет или тепло, а наоборот, охлаждала — держала зимний мороз посреди тёплой осени, в обычном ящике с десертом, — такого я здесь ещё не встречал. Ни в Грейфолле, ни на фронтире ничего подобного не было: там искра была топливом, добычей, валютой — чем угодно, только не холодильником. Простая, в сущности, идея — и до сих пор мне не попадалась. Похоже, столичная редкость.

Я смотрел на тусклый огонёк под прилавком и думал не о десерте. Я думал об искрах, которые носил скупщику, — отборных, с самых глубоких ярусов. Для кого он их скупает, я понял давно: платит выше Гильдии, лица не показывает, «Анализ» на нём не работает — пустота. Орден. Чистая, концентрированная сила утекала к ним через мои руки. И оставался вопрос, на который у меня по-прежнему не было ответа: зачем она им. Что они с ней делают там, в глубине, куда меня так упорно тянут.

— А придумали такие ящики у нас, в академии, — продолжала Кассия, не замечая, как я задумался. — Корвенгардская академия наук. Учёные мужи, что весь век возятся с искрами да хитрыми машинами: то одно измыслят, то другое. Половина мудрёных штук в столице — их рук дело.

— И джелато?

— И джелато. — Она подвинулась в очереди. — Тот, кто его придумал, тоже из академии был. Давно, лет полста назад, а то и больше. Чужак, говорят, ниоткуда, со странностями — а голова золотая. Много чего после себя оставил, не одно лакомство. До него тут о таком и не слыхивали.

Подошла наша очередь. Кассия взяла два рожка, сунула один мне, и мы пошли с ними вдоль реки. Она снова болтала без умолку — про лавки, про торговцев, кому что можно сбыть и кого обходить стороной, — и знала тут, кажется, каждую подворотню и половину купцов по именам. Я отметил это про себя, в ту же копилку, — и снова ничего не спросил.

Я лизнул холодное, сладкое — и не сразу понял, что меня царапнуло.

А потом понял.

Джелато.

Я знал это слово. Знал не отсюда — не из Вэйлмора, не из тех языков, что успел здесь наслушаться. Я знал его из прежней жизни. Из своего мира. Дома, на одном певучем южном наречии — итальянском, — этим самым словом называли точно такое же холодное сладкое лакомство. Здесь это слово не могло появиться само. Местные не дают вещам имён с Земли.

Значит, кто-то его принёс.

Кто-то больше полувека назад стоял на этой земле, придумывал хитрые штуки, основал, может, ту самую академию — и назвал новое лакомство словом из другого мира. Потому что знал это слово так же, как знал его я. Потому что пришёл сюда, как и я. Оттуда.

«Чужак, ниоткуда, со странностями, а голова золотая». Ну ещё бы.

Я был не первым.

Сердце застучало быстрее, но лицом я не повёл — привычно, как задёргивают штору. Не время и не место. И расспрашивать Кассию — кто, мол, был тот чудак, как звали, куда делся — я не стал: лишний интерес выдал бы и меня. Просто доел джелато, усмехнулся какой-то её шутке — и отложил это в самую глубокую, потайную копилку. Туда, где лежало то, о чём не знал никто из живых.

До меня здесь был кто-то ещё. Такой же выброшенный за тысячу миров. И эта мысль не отпускала меня весь остаток дня.

Я брёл рядом, ел тающее джелато и думал о чужаке, что полвека назад принёс в этот мир сладкое слово, — и так ушёл в себя, что не сразу заметил, как Кассия замолчала и смотрит на меня сбоку, без обычной усмешки.

— Ты опять где-то не здесь, — сказала она негромко. — Идёшь со мной, отвечаешь впопад — а сам где-то не здесь. С той ночи, как ходил искру сбывать, всё где-то не здесь. Что-то ты там увидел, герой, и носишь в себе один. — Помолчала. — Я не лезу. Но надумаешь, что одному не унести, — я рядом. Так и знай.

И мне страшно захотелось рассказать. Про Валена, про Рейнара, про холод между лопатками той ночи. Снять хоть половину груза, разделить с живым человеком, который сам подставляет плечо.

Но права на это у меня не было. Слишком много чужих жизней висело на моём молчании.

— Просто устал, — сказал я.

Она не поверила — я видел. Но не надавила. Только качнула головой — и потащила меня дальше по рядам, разгонять мою хмурь единственным ведомым ей способом: шумом, толкотнёй, бестолковой пёстрой суетой большого города. И — странное дело — помогло. Она мерила платки, торговалась с ювелирами из чистой любви к спору, ничего не покупая, нахлобучила на меня нелепую широкополую шляпу и хохотала так, что оборачивались прохожие. Впервые за долгое время я просто шёл по тёплой улице рядом с живым человеком, ел джелато, никого не торговал и ни от кого не отбивался. Просто жил.

А у одной лавки она вдруг остановилась.

На чёрном бархате лежали украшения, и Кассия — сама того, кажется, не заметив — засмотрелась на одно. Простое ожерелье: тонкая серебряная цепочка с единственным камнем — гладким, голубоватым, чистым, без всякой вычурной оправы. Простое и красивое. Под стать ей, подумал я вдруг, — той настоящей Кассии, что пряталась за колкостями: ничего лишнего, ни позолоты, ни блеска напоказ, а глаз не отвести.

Она спохватилась, отвела взгляд и двинулась было дальше.

— Это мы берём, — сказал я лавочнику.

— Эй. — Кассия обернулась. — Ты чего удумал. Не нужно.

— Нужно. — Я расплатился, взял ожерелье и протянул ей. — Держи. Это тебе.

— С чего вдруг?

— С того, что ты вытащила меня из той воды на двадцать седьмом, когда я шёл ко дну, — сказал я. — Без тебя я бы там и остался. Жизнью тебе обязан. Ты весь день твердила, что я твой должник, — так дай хоть малость вернуть долг. Бери.

Она взяла — осторожно, будто цепочка могла обжечь, — и впервые на моей памяти растерялась. Кассия, у которой на всё был готов острый ответ, стояла и молча разглядывала ожерелье в ладони, и щёки её чуть порозовели.

— Дурак ты, герой, — сказала она наконец, совсем тихо, без всякой колкости.

А потом спохватилась, вскинула голову — и привычная усмешка вернулась на место, только глаза остались тёплыми.

— Но не думай, что так просто отделался, — добавила она, застёгивая цепочку на шее. — Одним ожерельем тебе от меня не откупиться, и не мечтай. — Она подмигнула. — Ну всё. Идём к твоему кузнецу, пока он там без нас новый меч не выковал. Заодно гляну, на что сгодилась наша руда.

Глава 32. Новый клинок

К кузне мы добрались уже в синих сумерках. Внутри было непривычно тихо: горн дотлевал, мехи стояли. Хальгрим сидел на низкой скамье у наковальни, ссутулившись, и, когда мы вошли, поднял голову.

— А, явились, — буркнул он. — Вовремя. Нынче только закончил — собирался уж мальчишку к тебе слать. — Взгляд его упал на Кассию, и суровое лицо чуть смягчилось. — И ты с ним. Заходи.

Кассия скользнула внутрь привычно, как к себе домой, чмокнула старика в щёку — тот заворчал, но не отстранился, — и осеклась на полуслове. Потому что увидела то же, что и я.

На коленях у Хальгрима, на куске чистой холстины, лежало то, ради чего мы лазили под гору.

Я шагнул ближе — и встал.

Клинок лежал на белой ткани и был красив той страшной, простой красотой, какая бывает только у вещей, созданных для одного-единственного дела и созданных безупречно. Тёмно-синий, почти чёрный, с глубоким, как у грозового неба, отливом, он словно вбирал в себя тусклый свет кузни и не отдавал обратно. Прямой, длинный, обоюдоострый, без единого украшения — ни камня, ни вязи, ни позолоты. Только металл. Только лезвие, кромка которого уходила в такую тонкость, что глаз терялся. Рукоять, обтянутая тёмной кожей, легла бы в ладонь как влитая.

Это было оружие. Не побрякушка для знатного хлыща — оружие, чистое и честное, как удар.

— Сорок один год, — сказал Хальгрим, не поднимая головы. Голос у него был хриплый, сухой. — Сорок один год я ковал железо и думал, что знаю своё дело. А оказалось — не знал. Не знал, на что способен, пока в руки не легло вот это. — Он провёл пальцем по плоскости клинка, бережно, как по щеке спящего ребёнка. — Я не спал три ночи. Не ел толком. Жена думала, я умом тронулся. А я просто… не мог оторваться. Понимаешь? Боялся, что если отойду — испорчу. Что недостоин.

Он поднял наконец на меня глаза, и в них стояли слёзы — у этого закопчённого, угрюмого старика стояли в глазах слёзы.

— Это лучшее, что я сделал за всю жизнь, — сказал он просто. — Лучшее, что я уже сделаю. После такого можно и помирать — большего мне не выковать, не из чего и не для кого. — Он встал, взял клинок с холстины обеими руками и протянул мне — рукоятью вперёд, торжественно, как протягивают не товар, а судьбу. — Держи, искатель. Он твой. Был твой ещё в той горе. Бери.

Я взял.

И едва моя ладонь сомкнулась на рукояти, как я понял: он живой.

* * *

Не живой, конечно. Металл и кожа. Но он лёг в руку так, будто всегда там был, будто продолжал не рукоять, а саму кость моего предплечья. Лёгкий — невозможно лёгкий для своего размера — и при этом плотный, основательный, как сжатый кулак. Я повёл им в воздухе. Клинок рассёк тусклый свет кузни с тихим, чистым свистом.

И, по давней привычке, я навёл на него «Анализ».

Над клинком развернулись строки — и я едва не присвистнул вслух.

«Клинок адамантовый, мастеровой. Прочность — 240. Урон — 180. Качество — несравненное. Особое: впитывает силу. Возможен рост».

Я перечитал, не веря. Лучший клинок, что мне попадался в столичной оружейной, — мастеровой, «выше городского», — давал прочность под сотню и урон поменьше; и та сталь рассыпалась у меня в руке от половины удара. А этот стоял втрое выше. Вот почему его не сломать.

Но не цифры заставили меня замереть. Две последние строки.

«Впитывает силу. Возможен рост».

Я знал, что это значит. Я уже видел это под горой — когда сила потекла из моей ладони в обломок адаманта, и тот ответил, напился, засветился. Сталь так не умела, сталь только лопалась. А этот клинок мою мощь не терпел — он её пил. И, если «Анализ» не врал, становился от неё сильнее: чем больше волью — тем выше поднимутся эти цифры. Оружие, которое растёт вместе со мной.

Пальцы дёрнулись от желания попробовать прямо сейчас — влить, увидеть, как ползут вверх строки. Но у наковальни стоял Хальгрим, рядом — Кассия. Не здесь. Это я проверю один.

— Попробуй, — выдохнул Хальгрим, и в голосе его дрожало нетерпение. — На той вон чурке. Только… — он осёкся, вспомнив, должно быть, треснувшую сталь, — только теперь не жалей. Слышишь? Бей в полную. Я хочу видеть, что он выдержит.

Я подошёл к дубовой колоде в углу — той самой, на которой когда-то от моего вполсилы трескалась его лучшая сталь. Поднял клинок. И ударил — в полную силу, не сдерживаясь, как не мог себе позволить с тех самых пор, как остался без меча. Налил тело усилением и обрушил клинок вниз всей своей дурной, нечеловеческой мощью.

Клинок вошёл в дубовую колоду без сопротивления, как нож в тёплое масло, прошёл её насквозь и рассёк наковальню под ней, развалив толстенную чушку кованого железа надвое с протяжным звоном. Половинки колоды мягко осели на пол. Лезвие я остановил уже у самого камня.

Я поднял клинок к свету. Ни зазубрины. Ни щербинки. Кромка осталась такой же безупречной, какой легла мне в ладонь. Сталь, что прежде лопалась от половины этого удара, выдержала полный — и будто не заметила его.

В кузне стало очень тихо. А потом Хальгрим издал странный звук — не то всхлип, не то смех — и закрыл лицо обожжёнными ладонями.

— Держит, — проговорил он сквозь пальцы. — Держит! Я знал. — Он отнял руки, и глаза у него были мокрые, а лицо счастливое, как у человека, дождавшегося того, чего ждал всю жизнь. — Сорок один год мне несли хорошую сталь, и всякая ломалась о настоящую руку. А этот держит. Бей со всей дури — он только запоёт. — Старик надтреснуто рассмеялся. — Вот теперь и помереть не жалко.

Кассия за моим плечом тихо, уважительно присвистнула. Она на своём веку повидала всякое — но и она, глядя на разваленную надвое колоду, на рассечённую наковальню, на клинок в моей руке, впервые за весь день не нашлась со словом.

Я молчал, глядя на клинок в своей руке.

Потому что знал то, чего не знал старик. Я ударил в полную силу — телом, рукой, как бью всегда. Но того, другого, так и не сделал: не пустил силу в клинок, не дал ему напиться, как обещал «Анализ». Удержал, хоть пальцы и горели. Не при свидетелях — ни при добром старике, ни при ней.

Это будет мой секрет. Единственный козырь, о котором не узнает никто, пока я сам не захочу.

— Спасибо, мастер, — сказал я, принимая новые ножны, что он мне протянул, и заводя клинок за спину привычным движением. — За работу всей твоей жизни.

— Не урони его в грязь, — отозвался Хальгрим, и в голосе его была странная, отеческая серьёзность. — Не отдай в недостойные руки. Этот клинок теперь часть тебя, искатель. Береги его, как берёг бы себя.

— Сберегу, — сказал я. И это была не пустая вежливость. Это было обещание.

* * *

Мы вышли из кузни в синие сумерки. У поворота Кассия остановилась — ей было в другую сторону, к той своей жизни, о которой я по-прежнему не знал ровным счётом ничего.

— Спасибо за ожерелье, герой, — сказала она, и пальцы её на миг коснулись цепочки на шее. — И за день. Давно так славно не бродила без дела. — Усмешка. — Но должок за тобой всё равно остаётся, не забывай. Ну, до Колодца.

Она махнула рукой и растворилась в сумеречной толчее.

А я остался один — с новым клинком за спиной, тяжесть которого была мне отрадой, какой я давно не знал.

Впервые с тех пор, как я очнулся в чужом лесу с пустыми руками, у меня было оружие, которое не подведёт. Не лопнет в решающий миг, не застрянет в кости, не предаст. Оружие под меня — под мою дурную, нечеловеческую силу, которой страшились даже те, кто меня учил. Я наконец-то был вооружён по-настоящему. Готов идти вниз так глубоко, как понадобится. Готов идти к тем, у кого теперь было имя.

Вален.

Тёплое чувство тут же подёрнулось холодком. Клинок клинком, а врага я по-прежнему не видел в лицо — зато он, похоже, отлично видел меня. И где-то в этом же городе спал Рейнар, не зная, что его наставник торгует смертями в полночных закоулках.

Я тронул большим пальцем рукоять за плечом — гладкую, тёплую от моей же ладони. Потом, по привычке, потянулся к безымянному пальцу — и нашёл его голым. Тёплое кольцо ждало меня в комнате, как всегда. Вниз, в бой, я его не брал.

Скоро мне снова вниз. На двадцать восьмой, потом ниже, ярус за ярусом, к самому дну — к голосу, что ждёт меня там с бесконечным терпением, к дороге домой, которая, как я теперь знал, шла не только сквозь тварей, но и сквозь людей, что куда страшнее тварей.

Но теперь у меня был клинок, который не сломается.

— Скоро, — сказал я тихо, ни к кому. Городу. Сыну и жене за тысячу миров. Самому себе. — Теперь уже скоро.

И пошёл сквозь сумерки на постоялый двор — спать, потому что завтра всё начиналось снова.

Глава 33. Пещера

Завтра пришло, как приходит всегда.

Мы спустились втроём — я, Рейнар, Кассия. Мерцание монумента вынесло нас на двадцать восьмой ярус, и я невольно остановился, давая глазам привыкнуть к темноте.

После чёрного подземного моря двадцать седьмого здесь было почти буднично: огромная пещера, грубая, каменная, без всяких чудес. Низкий неровный свод терялся во мраке, под ногами хрустела сухая крошка, где-то капала вода, и наши факелы выхватывали из темноты только ближние глыбы да чёрные провалы ходов, уводящих в стороны. Холодно, сыро, глухо. Пахло камнем и зверем.

— Большая, — заметил Рейнар, поднимая факел повыше. — И обжитая, чую. Тут кто-то водится.

Кто-то и впрямь водился — и не из мелочи.

Их было несколько, крупных тварей: тяжёлые, бронированные, с гору каждая, они выходили из боковых ходов неспешно, уверенно, как хозяева, которых потревожили в собственном доме. «Анализ» читал их одну за другой — не выше нас уровнем, но матёрые, мощные, из тех, что берут не хитростью, а весом и напором. Не рой мелочи, как было среди кристаллов в прошлых ярусах, — а несколько крупных, серьёзных туш, каждую из которых пришлось бы разбирать по отдельности.

Мы разошлись — само так вышло. В широкой пещере, отбиваясь каждый от своей твари, мы растеклись по залу: Рейнар бил с дистанции, выманивал, Кассия вертелась вокруг ближней туши, а меня одна из тварей оттеснила за каменную глыбу, в сторону, с глаз остальных. Одного.

И там, прижатый к камню, я наконец сделал то, от чего чесались руки с самой кузни.

Я влил силу в клинок.

Не в тело — в него. Отпустил усиление из ладони в металл, как тогда, под горой, в обломок руды. И клинок ответил.

Он вспыхнул. По тёмно-синему лезвию, от рукояти к острию, хлынуло живое сияние — глубокое, синее, разогнавшее темноту вокруг. Меч загудел в руке, налился, потяжелел — не весом, а чем-то иным. Мощью. А поверх него, в углу зрения, «Анализ» развернул строки, и я своими глазами увидел то, что он сулил мне в кузне:

«Урон — 180… 210… 255…»

Цифры ползли вверх. Живьём. Чем больше я вливал, тем выше они поднимались — урон, прочность, всё разом, будто я наливал водой пустой сосуд, а у сосуда не было дна.

Я ударил.

Клинок вошёл в бронированную тушу, как нож в масло, — сквозь панцирь, сквозь кость, не встретив сопротивления, — и развалил тварь от хребта до брюха одним движением. Она рухнула, не успев даже взреветь. Там, где минуту назад меня теснили к стене, осталась лежать гора мёртвой плоти.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на сияющий клинок в своей руке. Сердце колотилось — не от боя. От того, что я только что понял, чем владею.

Оружие, которому нет предела. Сколько влить — столько и возьмёт. И станет сильнее. И ещё сильнее.

Я отпустил силу. Сияние в лезвии медленно угасло, цифры «Анализа» съехали обратно к покойным ста восьмидесяти. Я огляделся. За каменной глыбой, в стороне от остальных, меня не видел никто: Рейнар добивал свою тварь у дальней стены, Кассия приканчивала свою. Никто не видел.

Хорошо. Пусть так и будет.

Хозяин яруса вышел последним — самая крупная из тварей, старая, грузная, в наростах и шрамах. «Анализ» дал ему положенный боссу уровень, но после кракена, после Пожирателя, после всего, что мы прошли, он почти не заставил нас попотеть. Втроём мы разобрали его быстро и без затей: Рейнар осыпал стрелами, Кассия резала жилы под брюхом, а я — обычным клинком, не вливая силы, незачем было, — вскрыл ему горло. Туша осела на камень с тяжким, влажным вздохом, и в наступившей тишине осталась лежать хозяйская искра.

— И всё? — Рейнар разочарованно опустил лук. — Я только разошёлся.

— Не ворчи, — отозвалась Кассия, подбирая искру. — Лёгкий ярус — подарок, а не обида. Радуйся, пока дают.

Я молчал. Думал я не о боссе. Я думал о том, что теперь несу за спиной не просто клинок, который не сломать, — а клинок, что растёт от моей силы без видимого предела. Козырь, которого никто не ждёт. И впервые за долгое время дорога вниз пугала меня чуть меньше.

В дальней стене пещеры чернел ход — вниз, на двадцать девятый. Оттуда тянуло сыростью, прелью и чем-то живым, растительным — запахом, какого в Колодце я ещё ни разу не встречал.

— Идём, — сказал я, заводя клинок за спину. — Посмотрим, что там.

Глава 34. В шаге от золота

Двадцать девятый ярус оказался лесом.

Я понял это ещё на спуске — по запаху: сырая земля, прель, кора, грибная гниль, живой растительный дух, какого в каменных недрах Колодца просто не могло быть. А потом ход вывел нас под своды, и я остановился, не веря глазам.

Под землёй, на немыслимой глубине, рос лес.

Огромные деревья уходили вверх, во тьму, и терялись где-то под невидимым сводом — чёрные, корявые, древние, в три обхвата, с корой, потрескавшейся от старости, и с ветвями, что сплетались над головой в сплошной полог. Между стволами стелился туман — низкий, белёсый, он клубился у корней, цеплялся за ноги, глотал звуки. Воздух был влажный, тёплый, тяжёлый. И всюду — на стволах, в развилках ветвей, гроздьями прямо из земли — росли кристаллы: прозрачные, гранёные, они светились изнутри ровным холодным светом, синим и зеленоватым, и этот свет сочился сквозь туман, дробился на стволах, ложился пятнами на чёрную землю. Лес стоял в вечных колдовских сумерках — ни день, ни ночь, а что-то третье, чему я не знал названия.

— Красиво, — тихо сказала Кассия. И, помолчав: — И мне это совсем не нравится.

— Почему?

— Потому что тихо. — Она вглядывалась в туман между стволами, и рука её лежала на эфесе. — Лес — он живой, в нём всегда кто-то есть: птица, зверь, мошка. А тут — ни звука. Будто всё живое затаилось и ждёт. — Она сглотнула. — Так бывает, когда в лесу хозяин. Большой хозяин, которого все боятся.

Рейнар наложил стрелу на тетиву и больше её не снимал.

Мы двинулись через чащу — медленно, держась вместе, по колено в тумане, между светящихся стволов. Тишина давила. Свет кристаллов, поначалу казавшийся волшебным, теперь только мешал: он дробился, играл бликами, и в этой пляске света и тумана глаз то и дело ловил движение там, где никого не было. А может, и было.

Потому что за нами следили. Я чувствовал это всей кожей — тот самый звериный взгляд из темноты, от которого волосы встают дыбом раньше, чем разум поймёт почему. Кто-то шёл за нами. Большой. Бесшумный. И не спешил.

Он ударил, когда мы переходили поляну.

* * *

Я даже не успел его толком разглядеть — только тень, огромная, стремительная, вынырнула из тумана сбоку, бесшумно, как сова, и обрушилась на Рейнара. Я успел заметить рога — ветвистые, как мёртвые сучья, — длинное тело, обтянутое не шкурой, а чем-то вроде древесной коры, поросшей мхом, и глаза: два холодных огня, светящихся тем же светом, что и кристаллы вокруг. А потом тварь была уже на другом краю поляны — мелькнула и пропала в тумане, а Рейнар лежал на земле, и по плечу его расплывалось тёмное.

Я метнулся к нему «Анализом» — жив, ранен, не смертельно. А тварь —

Владыка чащи. 74 уровень. Особое: поступь тумана.

Семьдесят четвёртый. Выше всех, кого мы били. И «поступь тумана» — я уже понял, что это значит: он двигался сквозь туман беззвучно и быстро, бил из ниоткуда и уходил в никуда, прежде чем ты успевал поднять оружие. Не таран, как тварь наверху. Охотник. И охотился он на нас.

— В кучу! — рявкнул я. — Спина к спине! Не разбегаться — он только того и ждёт, поодиночке перебьёт!

Мы сбились вместе — я, Кассия, бледный Рейнар, зажимающий плечо, — спина к спине, лицом к туману, со всех сторон. И туман ожил. Тень закружила вокруг нас, то слева, то справа, то сзади, мелькала между стволами, проверяла, искала брешь. Я поворачивался за ней, держа клинок наготове, и каждый раз опаздывал на мгновение — она была быстрее.

Клинок. Новый клинок ровно, тяжело лежал в руке, и я знал: одно движение силы — и он вспыхнет, нальётся, дотянется туда, куда не дотянуться обычной сталью. Один укол усиления в металл — и я, может, успел бы за этой тварью.

Но рядом стояли Кассия и Рейнар. И стоило клинку засветиться — секрет, единственный мой козырь, перестал бы быть секретом.

Нет. Не так. Не сейчас.

Я стиснул зубы и стал драться как есть — на том, что было: на скорости, что давало усиление телу, на тяжести и остроте адамантовой стали, на холодном расчёте. Как дрался всегда, до всякого свечения.

* * *

Бой вышел долгим и злым.

Владыка чащи был умён — умён звериным, древним умом хозяина, не знавшего поражений в своих владениях. Он не лез в открытую. Он кружил, изматывал, бил и уходил, отщипывая от нас по куску: царапина Кассии, новый порез мне, кровь Рейнара. Туман был его союзником, и кристаллический свет — тоже: в этой ряби теней тварь растворялась, едва отступив на три шага.

Но у всякого охотника есть слабость: он привыкает бить наверняка. И я стал ему эту привычку скармливать.

— Рейнар, — бросил я тихо, не отрывая глаз от тумана. — Не в тварь. В свет. Бей по кристаллам, что повыше. Собьёшь — станет темнее, ровнее, без этой пляски. Нам хуже видно — но и ему негде прятать тень.

Рейнар понял. Здоровой рукой он пустил стрелу — не в зверя, а в высокую гроздь кристаллов над поляной. Та брызнула осколками и погасла. Ещё одна. Ещё. С каждой погасшей гроздью бешеная пляска бликов унималась, туман делался ровным, тусклым, и тень Владыки, прежде неуловимая, стала наконец отбрасывать… тень. Тёмное пятно в сером тумане. Цель.

— Кассия, на меня его. Подставься и уйди.

Она поняла без слов. Метнулась вбок — нарочно открываясь, дразня, — и Владыка купился: рванул на лёгкую добычу из тумана, стремительный, неудержимый, привычно бьющий наверняка.

А я уже ждал его там, куда он шёл. Не там, где он думал меня найти.

Я влил усиление в ноги, в руки, в каждую жилу — не в клинок, в себя, — и мир привычно замедлился. Тварь летела на Кассию, открыв бок, уверенная в добыче. И в этот растянувшийся миг я шагнул наперерез и ударил — обеими руками, всем телом, всей своей дурной силой — в тот самый открытый бок.

Адамантовый клинок вошёл в древесную плоть Владыки по самую рукоять. Без свечения, без роста — просто холодная, безупречная сталь, которой не было преграды. Тварь взвыла — впервые за весь бой, страшно, протяжно, по-звериному, — рванулась, едва не вырвав клинок, но я держал, проворачивал, рвал. Кассия в тот же миг всадила оба своих клинка ему под горло. Рейнар, привстав на колено, всадил стрелу в светящийся глаз.

Владыка чащи рухнул. Тяжело, как падает дерево, — со стоном, с треском, подняв облако тумана. Земля дрогнула. И затих.

* * *

Несколько долгих мгновений мы просто стояли над ним, втроём, тяжело дыша, не веря, что всё.

Лес вокруг словно выдохнул. Тишина, давившая с самого спуска, разом сделалась другой — не затаившейся, а пустой. Хозяин был мёртв, и его владения это почувствовали.

— Вот это, — выдавил Рейнар, оседая на землю и зажимая плечо, — другое дело. Не то что наверху. — Он криво усмехнулся, бледный. — Я уж думал, он нас по одному в тумане и перещёлкает.

— Перещёлкал бы, — отозвалась Кассия, вытирая клинки. Она тоже была в крови — своей и чужой, — и руки у неё чуть подрагивали. — Если б не сбили свет. — Она глянула на меня, и в глазах её было что-то новое, оценивающее. — Хорошо придумал, герой. Голова.

Я промолчал. Я смотрел на свой клинок — чистый, тёмно-синий, без единой зазубрины после боя, который любую обычную сталь оставил бы грудой обломков. Я свалил хозяина двадцать девятого яруса, не пустив в дело свой главный козырь. На одной базовой кромке да на холодном расчёте. И клинок даже не заметил этого боя.

Что же будет, когда я наконец дам ему напиться вволю.

Среди корней, там, где упал Владыка, тускло разгоралась хозяйская искра — крупная, тяжёлая, налитая. Кассия подняла её, взвесила в ладони, присвистнула:

— Богатая. С такого яруса — и должна быть.

Богатая, да. И я знал, что значит этот ярус — не только про искру.

Двадцать девятый пройден. Следующий, тридцатый, — уже черта: на тридцатом серебро в карточке искателя становится золотом. Золотой ранг. Имя, вес, почёт — и чужие взгляды, чужие разговоры, место на виду у всего города. Я стоял в шаге от золота. И почему-то, вместо того чтобы обрадоваться, поймал себя на том, что эта мысль меня скорее тревожит, чем манит. Но обдумать её толком я тогда не успел.

Я перевязал Рейнару плечо, осмотрел свои порезы — неглубокие, до свадьбы заживёт. Мы были измотаны, избиты, в крови. Но живы. Все трое.

— Тебе наверх надо, к лекарю, — сказала Кассия, оглядев плечо Рейнара. — Рана глубокая, моя перевязка её не удержит, а здесь, внизу, с такой сидеть нельзя — загноится, затемнит. Иди, не тяни.

Рейнар, против обыкновения, спорить не стал.

— И то верно, — кивнул он, морщась и баюкая руку. — Вы идите дальше, а я — наверх, к лекарю. Догоню, как заштопают. — Он попятился к ходу, которым мы пришли, и, ни разу не оглянувшись, скрылся в светящемся тумане.

Я проводил его взглядом. Что-то на краю сознания зацепилось: уж очень споро Кассия отправила его наверх, и уж очень легко он, обычно цеплявшийся за любую заварушку, согласился уйти. Но я слишком устал, чтобы тянуть эту ниточку. Спишем на рану. Мало ли.

Знал бы я тогда, что Рейнар ушёл не сам.

И вот тогда, отдышавшись, я заметил это.

Сквозь чёрные стволы, в глубине чащи, за пеленой тумана, что-то светилось. Не холодным синим светом кристаллов — а тёплым. Золотистым, мягким, живым, как отблеск очага в окне зимней ночью. И оттуда, из глубины, тянуло теплом и влагой, чем-то пряным, расслабляющим.

— А там что? — спросил я.

Кассия проследила за моим взглядом — и впервые за весь этот мрачный ярус улыбнулась. По-настоящему, без обычной своей колкости.

— А это, герой, — сказала она, — награда. За то, что не сдохли. — Она закинула искру в сумку и поднялась. — Идём. Покажу.

Глава 35. Что тобой движет?

Тёплый свет привёл нас в место, которому было не место под землёй.

Мы прошли сквозь чащу, на золотистое зарево за стволами, — и лес расступился. В ложбине, окружённой древними деревьями и светящимися кристаллами, лежал источник. Небольшое озерцо, от силы шагов десять поперёк, с водой такой прозрачной, что видно было каждый камешек на дне; и вода эта светилась изнутри — тёплым, золотым, живым светом, не похожим на холодное синее сияние кристаллов. Над поверхностью курился лёгкий пар. Тянуло теплом, влагой, чем-то пряным, минеральным, от чего сами собой расслаблялись сведённые боем плечи. Кристаллы по берегам добавляли своего синего свечения, и два света — тёплый из воды и холодный с ветвей — сходились над озерцом, перемешивались, дрожали на стволах. Было тихо. Было красиво так, что щемило в груди.

— Горячий ключ, — сказала Кассия, и в голосе её впервые за весь день не было ни колкости, ни напряжения. — Таких в Колодце — раз-два и обчёлся. Глубинное тепло, искровая вода — она и раны затягивает, и усталость снимает, и душу, бывает, тоже. — Она стянула перчатки, присела у кромки, тронула воду ладонью. — Я тебе говорила: награда. Заслужили.

* * *

— Ну, чего встал? — Кассия уже расстёгивала ремни брони. — Лезь в воду, герой. Не каждый день Колодец подносит горячую купель. Грех не воспользоваться.

Я замешкался. Она закатила глаза.

— Стесняешься, что ли? — фыркнула она. — Не бойся, не буду подглядывать на твои боевые шрамы. Отвернусь, честное слово. — И, уже стягивая стёганую куртку, что носят под бронёй, бросила через плечо: — А будешь жаться на берегу, как девица, — вот это будет действительно стыдно.

Спорить с ней было бесполезно — я давно усвоил. Да и тело, избитое в этом бою, ныло и просило тепла так, что отказаться было выше сил. Я отвернулся, стянул пропотевшую, окровавленную броню, оставил её на камнях — и вошёл в воду.

Тепло обняло меня сразу, до самых костей. Искровая вода была живой — она покалывала кожу тысячей тёплых иголочек, и я физически чувствовал, как уходит из тела усталость, как затягиваются мелкие порезы, как отпускает то, что копилось во мне днями и неделями. Я опустился по грудь, прислонился спиной к гладкому подводному камню и почти застонал от облегчения.

Я честно смотрел в другую сторону, в тёмные стволы. Но когда она входила в воду, краем глаза, на одно невольное мгновение, я всё же увидел. Кассия раздевалась без всякого стеснения, спокойно, как человек, давно привыкший к походной жизни, где не до ложной скромности. И — видит бог, я не хотел смотреть — увидел её со спины: гибкую линию спины, разворот плеч, тонкую талию, что плавно перетекала в крутой изгиб бёдер, и длинные, сильные ноги, какие бывают у тех, кто весь век проводит на ногах да в седле. Всё то, что она прятала под бронёй и колкостями. Она была красива. Просто, безоговорочно красива, той красотой, от которой перехватывает дыхание прежде, чем успеваешь о чём-либо подумать.

Я поспешно вернул взгляд к стволам, чувствуя, как загорелись уши, и мысленно обругал себя последними словами. Мира. У меня есть Мира. Я уставился в туман так, будто от этого зависела жизнь, и принялся думать о чём угодно, кроме того, что только что увидел.

Кассия то ли ничего не заметила, то ли сделала вид. Послышался тихий плеск — и она устроилась рядом, спиной к моей спине, так что мы едва соприкасались лопатками. Удобно. Честно. И, видит бог, очень кстати, что — спиной.

— Вот так, — сказала она негромко. — Сидим, смотрим каждый в свою сторону, и никто не краснеет. Договорились?

— Договорились, — сказал я. И мы замолчали.

Долго молчали. Просто сидели в тёплой светящейся воде, спина к спине, под перемешанным золотым и синим светом, и над нами курился пар, и где-то редко падала с ветвей капля. Впервые за очень, очень долгое время мне было просто хорошо. Без боя, без расчёта, без тяжести за плечами. Тепло живого человека за спиной, тепло воды, тишина.

Я бы мог так сидеть вечно.

* * *

— Тридцатый не бери, — сказала вдруг Кассия. Тихо, в сторону, в тёмные стволы. — Пока — не бери.

— Это о чём?

— О золоте, герой. Я видела твоё лицо там, наверху, когда ты понял, что осталась одна ступень. Ты не обрадовался. И правильно. — Она помолчала. — Возьмёшь тридцатый — станешь золотым. А золотой искатель в этом городе — фигура. Имя на устах, лицо в лицо к знати, приглашения, поклоны, чужие глаза на каждом шагу. Тебя начнут замечать. Все. И те, кого ты сам ищешь, — тоже.

Я замер. Спиной я чувствовал её — напряглась, выбирая слова.

— Ты ведь их ищешь, — сказала она. Не вопрос. — Я не знаю, что ты увидел той ночью в порту и что с тех пор носишь. Не лезу. Но я не слепая. Ты охотишься. На кого-то, кто прячется в тени этого города. — Пар плыл между нами. — Так вот: из тени достают только из тени. Станешь золотым — взойдёшь на пьедестал, у всех на виду. А те, на кого ты охотишься, просто затихнут вокруг тебя и переждут. Тебе не нужно золото, Адам. Тебе нужно оставаться незаметным. И тебе нужен тот, у кого хватит силы и связей пройти туда, куда тебе одному не пройти.

— Маркиз, — сказал я.

— Маркиз, — согласилась она. — Он давно хочет с тобой поговорить. По-настоящему. Не как с искателем. Дай срок — поговорит. А пока сиди на двадцать девятом и не лезь за золотом. Поверь мне хоть раз.

Я думал об этом, глядя в тёплую светящуюся воду. Она была права — расчётливо, холодно права, и я, аналитик, не мог не признать выкладку безупречной. Но была одна вещь, которой она не знала. Та, что тянула меня вниз сильнее любого золота и любого Ордена.

— Дело не в золоте, — сказал я тихо. — Я и не лез вниз за рангом. Мне ранг без надобности.

— Тогда за чем? — Она чуть повернула голову, я почувствовал движение. — Что тобой движет, герой? Я давно смотрю на тебя и не пойму. Все идут в Колодец за искрами, за славой, за золотом. А ты прёшь вниз, ярус за ярусом, как одержимый, и тебе плевать и на ранг, и на богатство. Так что тобой движет? Что там, на дне, тебе нужнее жизни?

И я, сам не знаю почему, — может, от тепла, может, от тишины, может, от того, что слишком долго нёс это один, — ответил.

* * *

— Дом, — сказал я. — Я хочу домой. Вот и всё, что мной движет.

Под водой я машинально потянулся большим пальцем к безымянному — там, где полагалось быть кольцу. Его не было: тёплое кольцо я не брал вниз, оно ждало меня наверху, в комнате. Палец был пуст. Как всегда здесь, внизу.

— У меня есть жена, — сказал я в тёплый пар, в светящуюся воду, и слова, которых я не говорил вслух никому с самой смерти Дорна, шли тяжело, но шли. — Мира. И сын. Лео. Маленький совсем. Они… остались очень далеко. Дальше, чем ты можешь представить, Кассия. И я к ним иду. Всё, что я делаю, — каждый ярус, каждая тварь, каждый спуск, — всё ради одного: вернуться к ним. Дорога домой идёт вниз. На самое дно Колодца. Поэтому я и прусь туда как одержимый. Потому что внизу — они. Точнее, дорога к ним.

Кассия молчала. Очень долго молчала.

— Жена, — сказала она наконец. Совсем тихо. — И сын.

— Жена и сын, — повторил я.

За спиной у меня стало очень тихо. И в этой тишине я вдруг почувствовал — лопатками, кожей, — как её отпустило что-то, как она едва заметно осела, будто слова мои легли ей на старую, тщательно спрятанную рану.

— Им повезло, — сказала она глухо, и голос у неё был не тот, совсем не тот, что всегда. Без брони. — Твоим жене и сыну. Так редко бывает, чтоб кто-то шёл через ад просто потому, что его дома ждут. Чтоб кого-то — так. — Она запнулась. — Большинство, знаешь, никто не ждёт. Идут вниз, потому что наверху их всё равно никто не хватится.

Я не видел её лица. Но что-то в том, как она это сказала, как переломился её голос на «никто не ждёт», сказало мне больше, чем она хотела. У Кассии — у весёлой, языкастой, всезнающей Кассии — была своя дыра в груди. Кого-то она потеряла. Или кого-то так и не дождалась. Или сама когда-то была той, кого никто не ждал.

Я не спросил. Я слишком хорошо знал, каково это, когда лезут в незажившее. Захочет — расскажет сама. А не захочет — это её право.

— Тебя ведь тоже кто-то ждёт, — сказал я только. Осторожно. — Где-то.

— Не будем обо мне, герой, — отозвалась она, и я услышал, как она торопливо натягивает обратно свою всегдашнюю усмешку — пряча за ней то, что на миг приоткрылось, будто и не было. — У нас уговор: смотрим каждый в свою сторону. Я свою сторону знаю. Сиди смотри в свою.

* * *

Мы посидели ещё. Тепло снова стало просто теплом, вода — просто водой, и тяжесть, ненадолго отступившая, потихоньку возвращалась на плечи — но нести её теперь было капельку легче. Я поделился. Впервые за долгое время разделил хоть часть с живым человеком. И мир от этого не рухнул.

И я почувствовал спиной, как она на миг прижалась чуть плотнее лопатками к моим — коротко, молча, — и тут же отстранилась.

— Ладно, — сказала она, поднимаясь; плеснула вода. — Вылезаем, пока не разомлели вконец, а то так и уснём тут, и сожрёт нас какая-нибудь недобитая тварь прямо в исподнем. Романтично, конечно, но глупо. — Она уже выбиралась на берег, и я, помня уговор, смотрел в тёмные стволы перед собой. — И вот ещё что, герой.

— Что?

— Не вздумай подглядывать, — сказала она, и я услышал в её голосе улыбку — настоящую, тёплую, без второго дна. — А то ведь возьму и всё расскажу твоей Мире. Как ты в горячем источнике с чужой женщиной сидел. Спина к спине, ага, так она и поверит.

Я рассмеялся. Впервые за очень долгое время — легко, от души.

— Не расскажешь, — сказал я.

— Не расскажу, — согласилась она. — Но ты всё равно не подглядывай.

И я не подглядывал. Сидел в гаснущем тепле, смотрел в светящуюся чащу, думал о Мире, о Лео, о доме, что ждал меня где-то за тысячей миров и за тридцатью с лишним ярусами тьмы, — и впервые эта тьма казалась мне не такой беспросветной. Потому что иногда, чтобы идти дальше, человеку нужно совсем немного. Тёплая вода. Чужая спина, что не предаст. И кто-то, кто спросит: что тобой движет?

И выслушает ответ.

Глава 36. Одна из многих

За мной снова прислали карету.

Я уже знал этот герб на дверце, знал и квартал, куда она везла, — вверх, прочь от тесноты и грязи нижнего города, в чистые просторные улицы, где дома прятались за оградами и зеленью. Маркиз Эрвейн умел дать понять, что зовёт, не повышая голоса. Просто однажды у твоих дверей оказывалась карета — и ты ехал.

Я не возражал. Кассия ещё там, у горячего источника, обронила: маркиз давно хочет поговорить со мной по-настоящему. Не как с искателем, что вытащил его дочь из лап разбойников, а как-то иначе. И я, признаться, сам ждал этого разговора. Слишком много накопилось вопросов, на которые у меня не было ответов, — а у человека, вхожего к королю, они могли найтись.

Особняк встретил меня знакомой сдержанной роскошью — светлый камень, старое оружие на стенах, потемневшие портреты. Но повели меня не в ту светлую гостиную, где мы говорили в первый раз. Повели глубже, в небольшой кабинет без окон, с тяжёлой дверью, какую запирают, когда не хотят, чтобы услышали лишние уши.

Кассия была уже там. Не в броне — в простом тёмном платье, и на шее у неё, я заметил, поблёскивала тонкая серебряная цепочка с голубоватым камнем. Та самая. Она поймала мой взгляд, едва заметно усмехнулась и ничего не сказала.

А за столом сидел маркиз.

* * *

— Мастер Адам. — Эрвейн поднялся, протянул руку, как равному, — этого у него было не отнять. — Спасибо, что приехали. Садитесь. Нам предстоит долгий и неприятный разговор, так что давайте без церемоний.

Я сел. Он опустился напротив, сложил пальцы домиком и какое-то время просто смотрел на меня — спокойно, цепко, взглядом человека, привыкшего читать людей и редко ошибаться.

— Я буду честен с вами, — сказал он наконец. — Настолько, насколько вообще могу себе позволить. А вы уж сами решите, чем ответить. — Он чуть склонил голову. — Я давно за вами наблюдаю. Дольше, чем вы думаете. С того самого дня, как вы вошли в Корвенгард.

— Через Кассию, — сказал я. Не вопрос.

— Через Кассию, — не стал отпираться он. — Это её работа — и она хороша в ней, как мало кто. Не держите на неё зла: она исполняла мой приказ, а приказы я отдаю задолго до того, как люди успевают друг к другу приглядеться. — Он сказал это ровно, без нажима. — Я знал про орду в Грейфолле. Про исполина, которого вы свалили в одиночку. Про то, как быстро вы растёте в Колодце. И про то, — он выдержал паузу, — чем вы заняты в этом городе помимо Колодца. За кем ходите по ночам. Кого высматриваете.

Я молчал, держа лицо. Но внутри всё подобралось.

— Не пугайтесь, — мягко сказал Эрвейн. — Если бы я хотел вам зла, мы бы говорили не здесь и не так. Я знаю, что вы охотитесь на них. На тех, кто прячется в тени этого города. И знаю это потому, что я охочусь на них тоже. Уже много лет.

— На кого — них? — спросил я ровно. Назвать первым я не собирался.

— Вы прекрасно знаете на кого, — без улыбки сказал маркиз. — Орден.

Слово упало в тишину кабинета и осталось лежать между нами.

* * *

— Хорошо, — сказал я после паузы. Запираться дальше не имело смысла — он знал, я знал, что он знает. — Допустим. Допустим, я нашёл их след. Скупщика, что берёт искры дороже Гильдии и прячет лицо. Кое-кого за ним. — Я смотрел маркизу в глаза. — Я их выслежу. Всех до единого, до последнего человека, вычищу под корень — за Грейфолл, за Дорна, за всё. Это лишь вопрос времени. Так чем тут поможете вы — и зачем для этого я?

Эрвейн долго смотрел на меня. А потом сделал то, чего я не ждал: тихо, невесело рассмеялся.

— Всех до единого, — повторил он. — Под корень. Вот в этом всё и дело, мастер Адам. Вы думаете, что нашли Орден — и осталось лишь дотянуться до каждого. А вы нашли… — он развёл руками, подбирая слово, — ноготь. Один ноготь на одном пальце чудовища, которого не видно целиком. То, что вы выследили, — скупщик, и тот, кто за ним, и тот, кто за тем, — это одна ячейка. Маленькая. Одна из многих.

— Многих, — повторил я.

— Орден не похож на шайку, у которой есть главарь и логово, — сказал он, и голос его стал суше, жёстче, лекторским. — Срубишь голову — и нет шайки. С Орденом так не выйдет. Он устроен иначе. Он — как грибница под землёй: то тут, то там высовывается плодовое тело, а сама грибница тянется на мили, и не знаешь, где она кончается. Ячейки. Десятки ячеек, может, сотни — в Гильдии, в купеческих домах, среди знати, в страже, в храмах, в самом дворце. Всюду. — Он подался вперёд. — И вот что самое скверное, мастер Адам. Самое страшное в их устройстве. Ячейки не знают друг о друге.

Я молчал, переваривая.

— Не знают, — повторил Эрвейн, видя, что я понял. — Человек из одной ячейки не ведает ни одного имени из другой. Не знает, сколько их всего, кто стоит над ним через голову, где сходятся нити. Каждая ячейка — слепой палец, что делает свою малую работу и не видит ни ладони, ни руки, ни головы. Поэтому Орден почти невозможно вырвать. Возьмёшь одну ячейку — пытками, чем угодно — и узнаешь… ровно ничего. Несколько имён таких же слепых исполнителей. Остальные даже не вздрогнут. Они попросту не узнают, что соседнюю ячейку взяли. И продолжат своё.

Я сидел и чувствовал, как меняется, переворачивается всё, что я выстроил у себя в голове за эти недели. Я-то думал, что иду по нити к клубку. А клубка не было. Была паутина без паука в центре — или с пауком, спрятанным так глубоко, что до него не доберёшься, дёргая за крайнюю нить.

Вален. Магистр Вален — тот самый наставник, что натаскивал Рейнара в Академии Искателей и всю учёбу звал его пустозвоном; имя, которое я случайно снял «Анализом» в порту той ночью. Я ведь и не знал его, в сущности: чужое лицо, мелькнувшее в темноте, да строчка над ним — вот и всё, что у меня было. Я-то решил, что нащупал важную нить. А выходит, и он — всего лишь один слепой палец. Один узел на одной из сотен нитей. Возьми я его — и не узнаю ничего, а Орден даже не почешется.

Я не сказал этого вслух. Имя Валена осталось при мне — теперь, после слов маркиза, я тем более не собирался его выкладывать. Но об этом — позже.

* * *

— Тогда как? — спросил я. — Если их не вырвать, если каждая ячейка слепа — как вы вообще намерены до них добраться?

— Терпеливо, — сказал Эрвейн. — Очень терпеливо. Не рубить пальцы, а тихо идти по руке вверх, к плечу, не спугнув. Одна ячейка иногда — иногда — соприкасается с другой: общий курьер, общий тайник, общий хозяин на ступень выше. Вот эти стыки и надо нащупывать. Годами, если придётся. Я занимаюсь этим не первый год — и поднялся пока на одну, на две ступени, не больше. — Он помолчал. — И тут появляетесь вы.

— И чем же я хорош для такого дела?

— Тем, чем не хорош никто из моих людей. — Он принялся загибать пальцы. — Вы чужак. У вас нет здесь ни родни, ни долгов, ни покровителей, которых Орден мог бы взять за горло. Вас невозможно купить — золото у вас есть, а большего вы не просите; я предлагал, помните, вы выбрали книги. Вас невозможно достать через Гильдию или через знать, потому что вы им никто. И вы, — он чуть усмехнулся, — судя по тому, что рассказывают про Грейфолл, способны в одиночку сделать то, на что мне понадобился бы отряд. Вы, мастер Адам, — идеальный инструмент. Таран, которого они не ждут и которого не видят насквозь, как видят меня.

— Таран, — повторил я без выражения.

— Грубое слово, — согласился он. — Но честное. Я не стану вам лгать, что зову вас по дружбе. Вы спасли мою дочь, и за это я заплачу́ вам чем угодно до конца дней — но это отдельный счёт. А сейчас я говорю с вами как человек, которому нужен другой человек. У вас своя война с Орденом — я вижу. У меня своя. Я предлагаю вести их вместе. Я дам вам то, чего вам одному не добыть никогда: ходы в дома знати, глаза и уши при дворе и в Гильдии, защиту моего имени, имена, которые я уже нащупал. А вы дадите мне то, чего нет у меня: руку, которую Орден не разглядит, пока она не сомкнётся на горле.

* * *

Я молчал, прокручивая всё это в голове — быстро, холодно, как привык.

Соблазн был силён. Один я и впрямь упёрся в стену: нить от скупщика вела к Валену, а от Валена — в пустоту, в слепой узел, за которым ничего. С маркизом у меня появлялись глаза там, куда мне самому ходу не было. Расчёт сходился.

И всё же что-то меня держало. Эрвейн был умён, благодарен, убедителен — и всё это ровным счётом ничего не значило, когда речь шла об Ордене, что прорастает «в знати, в Гильдии, в самом дворце». Маркиз был приближён к королю. Он был ровно из тех людей, среди которых, по его же словам, и гнездятся ячейки. Я не думал, что он из них, — но «не думал» в этой игре стоило недорого. Доверять ему целиком я не мог. Пока не мог.

А значит, Валена я ему не отдам.

Эта мысль выстроилась сама, начисто. Скажи я сейчас: «человек Ордена, которого я выследил, — магистр Вален из Гильдии, наставник Рейнара», — и что сделает маркиз? Возьмёт его. Тихо или громко, но возьмёт. А он же сам, минуту назад, объяснил мне, почему этого нельзя: возьмёшь ячейку — узнаешь пустое, а остальные затихнут и переждут. Отдать Валена сейчас — спугнуть единственную нить, до которой я дотянулся, ничего не выиграв. Нет. Вален — мой. Мой козырь и мой счёт. Я придержу его до тех пор, пока он не приведёт куда-то выше слепого узла. А там посмотрим, с кем и чем делиться.

— Допустим, я согласен слушать дальше, — сказал я. — С чего начать?

В глазах Эрвейна что-то блеснуло — он понял, что я не сказал «да», но и не сказал «нет». Торг начался.

— Для начала — с того, чего вам делать не надо, — сказал он. — Не берите золото.

Я невольно усмехнулся.

— Мне это уже советовали.

— Кассия знает своё дело, — кивнул маркиз, не глядя на неё. — И она права. Тридцатый ярус сделает вас золотым искателем, фигурой, именем на устах всего города. А мне нужно, чтобы человек, которым я бью по Ордену, оставался тенью. Возьмёте золото — и та ячейка, что вы нащупали, насторожится. Они не дураки: внезапно вознёсшийся чужак, что крутился возле их скупщика, да ещё взлетел в золото, — это для них тревожный звон. Они затаятся, сменят людей, оборвут нити. И всё, что вы нашли, рассыплется в прах. Останьтесь серебряным. Останьтесь незаметным. Золото от вас никуда не денется — а вот случай взять их можно упустить навсегда.

Это было то же, что говорила Кассия у источника, — слово в слово, по сути. И от того, что я услышал это снова, уже из других уст, оно перестало быть советом и стало похоже на правило игры, которое лучше не нарушать.

— Хорошо, — сказал я. — Золото подождёт.

* * *

— И ещё одно, — сказал маркиз, и тон его снова переменился — стал тише, осторожнее, как у человека, переходящего к самому опасному. — Раз уж мы говорим начистоту. Вы ведь не задумывались, зачем им вообще столько искр?

Задумывался. Ещё как. Это был тот самый вопрос, на который у меня не было ответа, — зачем Ордену сила, которую я сам же таскал скупщику.

— Все берут искры, — сказал я осторожно. — На них всё держится. Лампы, горны, ваши хитрые машины из академии.

— Все берут искры, — согласился Эрвейн. — Но Орден берёт не всякие. — Он встал, прошёлся по тесному кабинету. — Мои люди в Гильдии давно приметили странность. От обычной искры — той, что с рядовой твари, что вставляют в фонарь или в ледник, — скупщики Ордена воротят нос. Им подавай особенную. И платят за неё столько, сколько ни один разумный человек не выложит за топливо. — Он остановился. — Потому что для них это не топливо. Видите ли, мастер Адам, искры бывают разной природы. Мои учёные знают то, чего не знает почти никто: сила в искре из Дикого Предела и сила в искре из нашего Колодца — это не одно и то же. Будто два разных огня. И каждая ещё делится по чистоте, по качеству, — но природа у них своя у каждой.

— И вот что любопытно, — продолжил он. — Орден гоняется ровно за двумя сортами. Первый — искры из Предела, любые, все подряд, что оттуда привозят. Второй — из Колодца, но только хозяйские, с боссов, с тех тварей, что стерегут сердца ярусов. На прочее он и не смотрит. Предельные — все. Колодезные — лишь боссовые. — Он посмотрел на меня. — Будто кто-то собирает две половины одной загадки и силится понять, чем они друг от друга отличаются.

Я застыл. Потому что обе эти половины когда-то прошли через мои руки.

Колодезные, хозяйские, я носил скупщику здесь, в Корвенгарде, — те самые, за которые он платил выше Гильдии; теперь хоть понятно стало, куда и зачем они уходили. А предельные я добывал ещё в ту первую зиму, с Дорном, в дырах фронтира, и сдавал в Грейфолле — Кессу, в Гильдию, как все. Тогда я и не думал, что с ними станет дальше: искры как искры, уходят через Гильдию, на лампы да на горны, как у всех. На фронтире их никто и не считал за диковину.

— И вот что Орден с ними делает, — тихо продолжил Эрвейн. — Не копит, как скряга копит золото. Свозит куда-то — и изучает. Сравнивает две природы, предельную и колодезную, ищет в них что-то. Что — я не знаю и, скажу честно, боюсь даже гадать. — Он помолчал, будто решаясь. — А теперь то, чего я не говорил ещё никому за этими стенами. Тем же самым занимаемся и мы. Корона. У академии есть лаборатория, о которой не знает и десяток человек в королевстве. Там лучшие наши умы не первый год бьются над той же загадкой: отчего сила Предела и сила Колодца разнятся и что за этим кроется. Мы ищем ответ — и Орден ищет тот же ответ. И кто найдёт его первым, тот, боюсь, и перевернёт весь наш мир.

Я молчал. В голове сама собой складывалась цепочка, которую маркизу я показывать не стал. Две природы силы. Орден, что их свозит и изучает. Корона, что изучает их тайком от всех. Чужак из академии, придумавший джелато полвека назад, — «ниоткуда, со странностями, голова золотая». Запертая во мне магия. Дорога домой на самом дне. Всё это было как-то связано — я чуял это нутром, всем своим аналитическим костяком, — но как, я пока не понимал. Слишком мало кусков. Но кусков прибавилось. И картина, что из них собиралась, нравилась мне всё меньше.

* * *

Из особняка я вышел уже затемно.

Кассия проводила меня до ворот — молча, и у самой кареты тронула за рукав.

— Ну? — спросила она. — Что решил?

— Решил, что твой маркиз очень умён, — сказал я. — И что он сказал мне много правды. Может, даже всю, какую знал. — Я помолчал. — Но не всё, что человек говорит правду, значит, что ему можно отдать всё, что знаешь сам.

Она посмотрела на меня внимательно, и в полумраке мне показалось, что в её взгляде мелькнуло что-то вроде уважения.

— А ты осторожнее, чем я думала, герой, — сказала она тихо.

— Дорн научил, — отозвался я. — В Пределе выживает не сильный. Выживает осторожный.

Карета покатила вниз, в тёмный, спящий город, под крышами которого, как я теперь знал, тянулась невидимая грибница — десятки слепых пальцев, не знающих друг о друге, делающих свою тихую страшную работу. Я ехал и думал, что охота моя только что стала во много раз больше, во много раз дольше и во много раз опаснее, чем я полагал ещё утром.

И что у меня по-прежнему есть одно имя, которого нет ни у маркиза, ни у кого на свете.

Вален.

Пока — пусть лежит. До поры.

Глава 37. Без оружия

Записку я заметил не сразу.

Карета высадила меня у постоялого двора заполночь. В голове ещё ворочалось всё, что наговорил маркиз, — грибница, ячейки, две природы искр, секретная лаборатория короны, — и я поднялся к себе, думая только о том, чтобы упасть и проспать хоть несколько часов, прежде чем снова считать и складывать. Толкнул дверь, шагнул в темноту комнаты — и под сапогом скрипнул, сминаясь, листок бумаги.

Кто-то подсунул его под дверь, пока меня не было.

Я застыл. Потом, не зажигая лампы, поднял листок, шагнул к окну, к жидкому свету двух лун, и развернул.

Несколько строк, выведенных ровным, твёрдым почерком — почерком человека, который не спешил и не боялся:

«Светлый Клинок у нас. Жив — пока. Если хочешь, чтобы остался жив, приходи нынче же, до рассвета. В порт, к слепым складам в конце набережной, — туда, где ты нас видел. Войди внутрь. Один. Без оружия. Придёшь не один или с железом — найдёшь его мёртвым. А после придём за тобой».

Подписи не было. Подпись была не нужна.

Я перечитал дважды, и внутри сделалось очень тихо и очень холодно — той знакомой ледяной тишиной, что наступала всегда, когда считать нужно было быстро и без права на ошибку.

Рейнар.

* * *

Это была ловушка. Я понял это раньше, чем дочитал.

Орден не торгуется и не берёт заложников ради выкупа — выкуп им не нужен, у них есть всё. Рейнар был не целью. Рейнар был наживкой. Той самой, на которую ловят не зверя, а человека, у которого, как они выяснили, есть слабое место: он не бросает своих. Они хорошо меня изучили — лучше, чем мне хотелось бы. Они знали, что на «приходи один и без оружия» я не пожму плечами и не отвернусь. Знали, что приду.

Холодный расчёт говорил: не ходи. Записка — это уже признание, что Рейнар, скорее всего, мёртв или будет мёртв в любом случае, пойду я или нет; а я, явившись, лишь подарю им второго. Любой здравый человек остался бы в комнате, дождался утра и побежал к маркизу — у того люди, связи, сила.

Я думал об этом ровно столько, сколько нужно, чтобы отвергнуть.

Во-первых, маркиз. Пока я добегу до него заполночь, пока подниму его людей, пока те соберутся и оцепят порт — рассвет давно минует, и Рейнар будет мёртв наверняка. А во-вторых… во-вторых, это был шанс. Тот самый, которого у меня не было и быть не могло иначе. Орден всегда растворялся в тенях, исчезал из-под носа, не давался в руки — а теперь сам звал меня к себе, в одно место, в одно время. Живьём. Я шёл по их грибнице на ощупь, по одной слепой ниточке, — а они вдруг распахивали дверь и говорили: входи.

Глупо. Самоубийственно глупо. И всё же.

Я не из тех, кого можно взять голыми руками. Они звали меня без оружия — что ж, пусть. Меч я и впрямь оставлю: придут проверить — пусть видят, что пришёл, как велено, с пустыми руками. Но моё главное оружие — не железо. Оно всегда при мне, в каждой жиле, и его не отнять и не оставить за дверью. Я валил хозяев ярусов голыми руками, я ломал броню кулаком. Пусть только дадут повод. Если это западня — что ж, я приду в неё тем, кого они, возможно, недооценили. Войду своими ногами, гляну им в лицо, найду Рейнара — а там посмотрим, кто кого взял.

Так я себя убеждал. И почти убедил.

Адамантовый клинок стоял в углу комнаты, прислонённый к стене, — я посмотрел на него и не взял. Снял с пояса нож Дорна, поколебался, держа костяную рукоять в ладони, привычную, тёплую, — и всё же положил рядом, на стол. Без оружия так без оружия. Тело при мне. Этого хватало всегда.

Я вышел в ночь.

* * *

Слепые склады в конце набережной я знал — то самое место, где всё и началось, где я из густой тени снял «Анализом» имя с человека в неброском плаще. Они и место выбрали со смыслом: вернули меня туда, откуда я начал свою охоту, — чтобы я понял, кто кого тут на самом деле выслеживал. «Туда, где ты нас видел», — сказано было в записке. Значит, они знали, что я там был. Видели меня уже тогда, в ту первую ночь, когда я мнил себя охотником.

Ворота были приоткрыты. За ними — темнота, в глубине которой теплился неровный свет: пара масляных ламп где-то далеко, у дальней стены. Я постоял мгновение на пороге, вслушиваясь. Тихо. Слишком тихо для места, где держат пленника. Ни возни, ни голосов, ни дыхания стражи.

Я вошёл.

Склад был пуст и гулок — длинный, заставленный редкими штабелями ящиков, тонущий во мраке. Шаги мои отдавались под высокой кровлей. Я шёл на свет, держа всё тело наготове, считывая каждую тень, — и у дальней стены, в круге неровного лампового света, увидел его.

Один человек. Высокий, в добротном тёмном плаще — том самом, неброском, дорогом. Он стоял спокойно, заложив руки за спину, и ждал меня так, будто мы условились о встрече и я лишь немного опоздал.

Я узнал его сразу. Не лицо — лица я тогда, в порту, толком и не разглядел. Я узнал посадку головы, разворот плеч, эту неподвижную, уверенную стать человека, которому нечего бояться. Тот самый второй. И, едва я навёл на него «Анализ» — больше по привычке, чем по нужде, — над ним вспыхнула строка, которую я уже видел однажды и носил в себе с той ночи как тайну:

Магистр Вален. 48 уровень.

Вот мы и встретились. Лицом к лицу. Тот, чьё имя я берёг как единственный свой козырь, — стоял передо мной и улыбался, словно козырь этот всё это время был не у меня, а у него.

— Мастер Адам, — произнёс он негромко, и голос у него был ровный, сухой, без тени угрозы — голос человека, привыкшего, что его слушают. — А вы пунктуальны. И, я смотрю, послушны: без оружия, один. Это хорошо. Это говорит о вас лучше, чем все слухи.

— Где Рейнар, — сказал я. Не вопрос. Я не двинулся с места — мерил расстояние между нами, тени за его спиной, выходы.

— Жив, — сказал Вален. — Пока.

— Покажи. — Голос мой был ровен и холоден. — Я пришёл, как сказано. Без железа, один. Покажи мне его — живого, — и тогда поговорим. Не покажешь — я разверну этот склад на щепки, начиная с тебя.

Я не блефовал, и он, кажется, это понял. Но не дрогнул. Лишь чуть склонил голову набок, разглядывая меня с тем спокойным, почти учёным любопытством, с каким смотрят не на врага, а на занятный образец.

— Какой вы прямой, — сказал он почти мягко. — Не переживайте о мальчике, мастер Адам. С ним всё будет так, как должно. И вы с ним очень скоро увидитесь. Раньше, чем думаете. Я вам обещаю.

Что-то в том, как он это сказал, — слишком спокойно, слишком ласково, как говорят с тем, кого уже не считают опасным, — заставило меня насторожиться по-настоящему. Я шагнул вперёд, чтобы покончить с этим, взять его, вытрясти правду —

И тут заметил дым.

* * *

Он поднимался отовсюду. Не от ламп. Из пола, из щелей между досками, из темноты по углам — тонкими струйками сочился вверх бледно-фиолетовый дым, и струйки эти были везде, со всех сторон, будто весь склад был заранее устроен как одна большая курильница, а я вошёл в самую её середину. Я и не заметил, когда он начался. Может, он шёл уже давно. Может, с того мгновения, как за мной затворились ворота.

Я задержал дыхание — поздно, конечно, я уже сделал не один вдох, — и рванулся к Валену. Тело отозвалось, как всегда, послушно и страшно: я влил в ноги усиление, чтобы покрыть эти десять шагов одним прыжком, смять его, взять в кольцо рук, где не помогут никакие чары.

Тело-то отозвалось. А вот мир — поплыл.

Дым был не ядом. Яд я бы, может, и пережёг своей дурной силой, выжег, как выжигал усталость и раны. Это были чары. Что-то, что шло мимо мышц, мимо жил, мимо всего, что я умел укрепить и разогнать, — и било прямо туда, куда моей силе хода не было. В голову. В сознание. Ноги мои, налитые мощью, вдруг сделались чужими и ватными. Свет ламп растекся, задвоился. Шаг, что должен был стать прыжком, вышел тяжёлым, медленным, будто я брёл по пояс в воде.

— Не противьтесь, — донёсся откуда-то издалека ровный голос Валена. — Сила тут ни при чём, мастер Адам. Совсем ни при чём. В этом-то всё и дело.

Я сделал ещё шаг. Ещё полшага. Фиолетовая муть лезла в глаза, в горло, в мысли, гасила их одну за другой, как гасят свечи в длинном зале — дальние сначала, ближние потом. Я тянулся к нему, к этому спокойному лицу, и не доставал. Колени подломились. Пол качнулся и пошёл навстречу — медленно, мягко, почти заботливо.

Последнее, что я видел, — это как Вален неторопливо шагнул ко мне сквозь редеющий дым и присел на корточки рядом, разглядывая меня сверху вниз с тем же тихим, нестрашным любопытством.

Последнее, что я слышал, — его голос, уже совсем далёкий, на самом краю гаснущего сознания:

— Вот так. Спи. Тебя очень, очень ждут.

И фиолетовая тьма сомкнулась надо мной.