Скормленные

Глава 1

Жёлтые окна пятиэтажек тускло светились, скрывая за мутным стеклом чьи-то жизни. Даня всегда всматривался в эти горящие квадраты, представляя, что происходит по ту сторону. Кто-то ужинает в одиночестве, кто-то выглядывает во двор, выискивая глазами знакомый силуэт. Молодая мама, уложив ребёнка, устало замерла на кухне с чашкой чая и уже не такой ароматной, как утром, булкой. А где-то за стеной слышен плач девочки, которую отчитали за задержку у подружки и наказали домашним арестом. Тысячи историй и судеб.

Но сейчас всё внимание было приковано к освещённому прожекторами пятачку, где собрались волонтёры поискового отряда и местные добровольцы.

Народу было человек тридцать. Местные мужики в резиновых сапогах и дождевиках поверх курток держались особняком: стояли тесной кучкой у крайнего забора, курили и с недовольством поглядывали на тех, кто суетился вокруг палатки.

— Надо идти, чего время тянем? — высказался один из них, затягиваясь сигаретой, словно в последний раз. — Собрались тут, думают, что лучше других знают эту местность, — его взгляд остановился на Даниле, и он презрительно прищурился.

Двое полицейских в промокших плащах переминались у патрульной машины с таким видом, будто уже мысленно написали рапорт и грезили домом. Костяк отряда — человек двенадцать в приметных оранжевых жилетах — сгрудился под навесом палатки, где на столе была разложена карта.

Пропал мальчик. Матвей, 10 лет, русые волосы, серые глаза. На ориентировке, приклеенной скотчем к брезенту, он улыбался, глядя на присутствующих. От этого взгляда волосы на затылке неприятно шевелились, вызывая волну мелких мурашек. Ещё утром он был дома, в тепле, завтракал и смотрел мультики, а сейчас — где-то в глуши, один. Испуганный, замёрзший, затерянный в раннем октябрьском вечере.

Пока волонтёры заканчивали подготовку, Данил изучал территорию.

Плотная цепь частного сектора: одинаковые серые заборы в человеческий рост, тёмные двускатные крыши, яростный лай собак из глубины дворов. Псы чуяли неладное. Дальше, за ржавыми воротами недостроенных складов, цивилизация обрывалась. Там начинался лес — чёрный, глухой, плотный, как стена.

Изморось висела в воздухе, оседая на ресницах и ворсе рукавов. Переносной прожектор на треноге светил в сторону лесного массива, и в этом конусе света миллионы капель роились, точно мошкара. Генератор тарахтел натужно, с перебоями, словно задыхался. Воздух пропитался запахом бензина, прелой земли и дешёвого растворимого кофе.

Объявили общий сбор.

— Слушаем внимательно, вопросы потом, — сказал координатор, не поднимая головы. Виктор Семёнович — в отряде просто Семёныч. Пятьдесят с небольшим, седая трёхдневная щетина, голос словно гравий в металлической трубе. Даня работал с ним четвёртый год и ни разу не видел, чтобы тот паниковал. Нервничал — бывало. Уставал — видно было. Но паники — никогда. — Объект: Матвей Соколов, десять лет. Худощав, невысокого роста. Одет в синюю куртку и серые штаны. Ушёл из дома в начале третьего, сказал матери, что идёт к другу Пашке через дворы. До Пашки не дошёл.

Семёныч устало вздохнул и перевёл взгляд на наручные часы:

— Ориентировочно в лесу находится шесть часов. Мог уйти далеко.

О том, на что способен человек в состоянии паники, знали все. Они не раз выдвигались в ночь и не всегда возвращались с хорошими новостями. Карета скорой помощи стояла поодаль, готовая подхватить эстафету, если мальчика найдут живым.

Если. Звучит цинично, но Даня видел, как нелепые случайности уносят жизни. Он отмахнулся от навязчивого воспоминания, будто отгоняя рукой рой насекомых.

— Последнее подтверждённое место, — продолжал Семёныч, обводя маркером сектор на карте, — перекрёсток Садовой и Берёзовой. Соседка видела его в четверть третьего, мальчик шёл в сторону леса. Это важно: он не убегал, не прятался. Это почти исключает похищение.

Местные мужики недовольно забубнили. В их краях детей не крали среди бела дня. Но факт оставался фактом: Матвей сейчас один, а по лесам рыщут звери. Кто-то за спиной у Дани тихо присвистнул. Он обернулся и снова встретился с тем же ледяным взглядом местного.

— Версии стандартные: потерялся, упал, застрял. Криминал пока не рассматриваем, но держим в голове. Ночью температура упадёт до пяти градусов. Лес тяжёлый: старые промышленные посадки вперемешку с болотцами, канавы, заросшие промоины. Если пацан подвернул ногу или залез в яму переждать — шансы есть. Если упал в воду — шансов почти нет.

Семёныч снова склонился над картой:

— Делимся на три группы. Первая — вдоль просеки на север. Вторая — правый берег канавы. Третья — центр, прямо по лесу. Работаем на отклик. Зовём: «Матвей!». Кричим через каждые двадцать шагов, делаем паузу, слушаем. Чужие звуки — олени, кабаны — за детские не принимаем. Останавливаемся, уточняем, повторяем. От цепи не отбиваться. Расстояние между людьми — не больше пятнадцати метров. Больше — потеряетесь сами.

По толпе прошёл нервный смешок. У Дани от солнечного сплетения разлился холод.

— Связь со штабом — позывной «Лиза-Штаб», седьмой канал. Проверить гарнитуры.

Даня нажал кнопку на рации:

— Лиза-Штаб, это Девятнадцатый, проверка связи.

— Девятнадцатый, слышу вас хорошо, — тут же отозвался оператор.

Всё штатно. Буква «Л», имя-ориентир, ничего личного. Даня знал это, пока застёгивал нагрудный карман, но в те несколько мгновений, пока слово висело в эфире, в груди сжалось, словно выкручиваемая мокрая ткань.

Четыре года он слышал этот позывной по двадцать раз за ночь. И четыре года не мог до конца привыкнуть.

Лиза.

Ей было бы сейчас двадцать пять. Она заканчивала бы университет, вышла бы замуж. Может, учила бы детей рисовать — она всегда рисовала, повсюду: в тетрадях, на обоях, на асфальте. Или стала бы ветеринаром, ведь она тащила домой всех дворовых котов, которых находила. Мама ругалась, а потом сама же кормила этих котов остатками ужина.

Стала бы. Могла бы. Если бы в июне 2006 года восьмилетний мальчик не отмахнулся от неё на футбольном поле.

Даня застегнул жилет, поправил фонарь на каске и встал в хвост своей «линейки». Рядом пристроился Колян, поисковик с пятилетним стажем, здоровенный молчаливый мужик, которого Даня уважал. Впереди — Наташа, инфорг и картограф их тройки, с планшетом в водозащищённом чехле.

— Дождь усилится, — бросил Семёныч, уже негромко. — Синоптики дают штормовое. До полуночи работаем активно, потом по обстановке. Если начнётся стена — сворачиваемся. В ливень мы ребёнка не найдём, а волонтёров потеряем. Всё понятно?

Последовали молчаливые кивки.

— Тогда — пошли.

Они двинулись к кромке леса. Свет прожектора остался позади, превратившись в оранжевое пятно. Изморось сгустилась, превратившись в мелкий дождь, который начал шуршать в листве.

— Матвей! — крикнул кто-то впереди.

Пауза. Лес молчал — неестественно тихо для погоды, при которой всё должно скрипеть и шелестеть. Только шорох капель и чавканье грязи под ногами.

Даня шёл, считая шаги. Пятнадцать — стоп, слушаем. Дальше. Под берцами расползалась раскисшая глина. Луч фонаря рубил темноту: деревья, кусты, трава по пояс, промоина.

Он умел отключаться на поисках. Переходил в «рабочий режим»: глаза сканируют, уши ловят звуки, ноги идут, голова свободна от лишнего. Это приходило с опытом. Раньше каждый выезд казался адреналиновым месивом из страха что-то упустить. Теперь — только холодная методика.

Справа Колян тихо матюгнулся, влезши в яму.

— Порядок? — окликнул Даня.

— Порядок, — буркнул тот. — Здесь весь рельеф разворочен. Осторожнее.

Дождь усиливался. Он уже не просто моросил — он долбил по капюшону с нарастающим упорством. Вода потекла за шиворот.

Рация хрипнула:

— Лиза-Штаб, это Восьмой, мы в квадрате А3, отклика нет, продолжаем движение.

— Принято, Восьмой.

Даня слушал вполуха, думая о Матвее. Улыбающийся пацан, чуть щербатый — передний зуб, похоже, только начал расти. Таких миллионы. Обычный, тёплый ребёнок, который утром ел кашу, а потом просто «не дошёл».

Он часто вспоминал себя в том возрасте. Слишком часто для человека, которому скоро тридцать. Но то лето его не отпускало — будто застрял в омуте собственных воспоминаний.

Лес неожиданно поредел: они вышли к краю заросшей просеки. Земля здесь просела, образовав длинную низину, наполненную тёмной, блестящей в свете фонарей водой.

— Смотрите под ноги, — предупредила Наташа. — Глубина неизвестна.

Они обходили низину, когда дождь резко усилился. Будто кто-то повернул вентиль на полную мощность. Стена воды обрушилась на лес, мгновенно погасив все звуки. Луч фонаря теперь не пробивал дальше трёх метров.

Рация взорвалась докладами.

— Лиза-Штаб, это Второй, видимость ноль!

— Все группы — стоп! — голос Семёныча в эфире прозвучал как выстрел. — Не двигаться! Ждём, пока утихнет.

Даня встал, прикрыв лицо локтем. Рядом замер Колян.

— Вот это прилетело! — прокричал он сквозь шум.

Даня кивнул, глядя меж деревьев, и снова провалился в прошлое.

«Лиза, отстань, иди вон с девчонками в куклы играй!» — он пытался отвертеться, чтобы сбежать к пацанам на поле. Родители подвязывали кусты смородины, небо хмурилось, собираясь на дождь.

«Светка меня прогоняет, — топнула ногой Лиза, — и подговаривает остальных, чтобы со мной не дружили». Она нагнула голову, обиженно глядя на свои сандалии, но тут же вскинула взгляд, и серые глазища-льдинки застыли на нём. «А ты если меня не возьмёшь…»

Он знал продолжение. Жалоба родителям — и дома останутся вдвоём. А он так хотел свободы.

Треск раций вырвал его из оцепенения. Логика говорила: в стену ливня ты его не услышишь. Но логику невозможно объяснить той части сердца, которая хотела вернуть домой всех детей мира.

— Семёныч, это Девятнадцатый, — сказал Даня, когда дождь стал чуть тише. — У нас справа старый овраг. Хочу проверить. Там мог быть след.

Пауза.

— Девятнадцатый, от цепи не уходить. Слышишь?

— Слышу. Я недалеко, метров двадцать.

Тишина. Семёныч знал о его «боли». Он единственный понимал, как Дане даются эти поиски, и только он мог остановить его от безрассудства.

— Двадцать метров — и назад. Без самодеятельности.

— Принято.

Колян сделал шаг за ним, но Даня отрезал:

— Стой на позиции. Я быстро.

Даня пошёл вдоль края низины, забирая правее. Дождь долбил без остановки, сбивая прицел. Он смотрел под ноги — глина расползалась под берцами — когда вдруг поднял голову и увидел её.

Она была на другой стороне оврага.

Сначала он не понял — мозг судорожно подбирал варианты: куст, обломок дерева, игра света. Но луч фонаря бил прямо в неё, и отрицать было невозможно.

Девочка. Лет пяти. Маленькая тёмная фигурка на мокром глиняном склоне над провалом.

Одежда — что-то светлое, перемазанное грязью. Она стояла на самом краю, где глина превратилась в жидкое месиво, сползающее в темноту.

Она плакала.

Даня видел это — не слышал, шум дождя глушил всё, — но видел, как дрожат плечи. Она смотрела прямо на него.

В груди что-то оборвалось. Этого не может быть. Мы ищем мальчика. Откуда здесь могла взяться девочка?!

Он протёр глаза, надеясь, что видение исчезнет. Но она всё ещё стояла там.

— Лиза… — прошептал он.

Глава 2

Лиза! — вырвался истошный крик. Он, как под гипнозом, не мог отличить реальность от видения.

Как такое возможно? Это же не галлюцинация. Они только вошли в лес — это не истощение и не желание принять увиденное за действительное.

Логика отключилась, осталось лишь безумное желание спасти то, что он потерял двадцать лет назад. Вернуть маленькую Лизу, что осталась лежать в мутной воде котлована, в белом платье с цветами.

Не думая, он быстро заскользил ногами вниз, хватаясь руками за выступающие корни и ветки кустов.

— Лиза! Я сейчас! — сердце гулко стучало в ушах, заглушая остальные звуки. — Я сейчас тебя спасу.

Кричал не он, а тот восьмилетний мальчишка, что однажды летом навсегда потерял сестру.

Овраг был глубже, чем казался. Склон — круче, чем выглядел в луче фонаря. Правая нога подвернулась на скользкой глине, он съехал на колене, поднялся, снова побежал — уже не разбирая дороги, рвался к месту, где стояла маленькая девочка.

Он не слышал рацию, которая что-то хрипела на поясе. Не слышал криков волонтёров, которые его звали.

— Лиза! — закричал он. — Лиза, я здесь! Держись!

Ветки хлестали по лицу, луч фонаря прыгал хаотично — вниз, в небо, снова вниз — и каждый раз, когда свет выхватывал противоположный склон, она была там. Маленькая фигурка девочки, которая ждала брата.

— Держись за дерево! — кричал Даня, уже скатываясь по склону в низину оврага, чувствуя, как обувь пропитывается холодной водой. Главное, что сестра рядом и сейчас он её спасёт. Спасёт. — Лиза, не двигайся!

Перед глазами стояло лето 2006 года — так отчётливо, будто прошло не двадцать лет, а двадцать секунд. Удар мяча о бетонную плиту. Крик Серёги: «Гол!» Смех пацанов. И он — восьмилетний, потный, злой, счастливый — поворачивается к краю поля, где она сидела на куче строительного песка и что-то строила.

Он машет ей рукой — всё, потом, не мешай — и снова разворачивается к воротам. И не слышит больше ничего. Только через десять минут Серёга говорит: «А где твоя сеструха?» — и Даня оборачивается, глядя на насыпь. Лизы там нет.

Котлован был рядом. Там всегда стояла вода — мутная, коричневая от глины. А после дождей там собиралось целое озеро.

Он добежал до края противоположного склона оврага и полез вверх — руками, коленями, цепляясь за корни, выдирая пальцы из грязи. Фонарь слетел с лобового крепления и повис на ремне, болтаясь и бессмысленно освещая то небо, то землю.

— Лиза!

Он долез до того места, где стояла сестра, и протянул к ней руку — но схватил пустоту.

Руки сомкнулись на воздухе. Он упал вперёд, лицом в мокрую траву, и некоторое время просто лежал, задыхаясь, пока дождь хлестал его по спине и капюшону.

Потом поднял голову, глядя по сторонам. Мокрый глиняный склон. Потёки воды. Поломанная ветка орешника. Никакой девочки. Ни следов, ни отпечатков ног, ни примятой травы. Ничего.

Даня медленно сел на мокрую листву.

Сердце колотилось с такой силой, что он слышал его в груди — оно как птица в клетке рвалось на свободу. Руки тряслись. Он смотрел на противоположный склон оврага и пытался понять, что сейчас произошло.

Усталость. Стресс. Темнота и ливень. Мозг дорисовал то, что хотел увидеть — или то, что боялся. Это случается. Он знал, что это случается.

Но она была там. Она была там, он видел её, видел, как вздрагивают плечи, видел, как она тянет руки.

Луч фонаря, болтавшегося на ремне, мазнул по дну оврага и остановился.

Даня посмотрел вниз.

В мутной воде, что скопилась на дне после ливней, плавало что-то синее. Небольшое. Он не сразу понял — слишком темно, слишком далеко. Но потом фонарь качнулся, свет упал точнее, и Даня увидел.

Детский резиновый сапог. Синий, с яркой салатовой полосой по краю голенища.

Даня не двигался несколько секунд. Потом аккуратно, чтобы не съехать в воду, начал спускаться на дно оврага. Добрался до воды, ступил на торчащую из неё корягу, нагнулся и достал сапог.

Рация на поясе взорвалась шипением.

— Девятнадцатый! — голос Семёныча был жёстким. — Почему не отвечаешь? Где ты, доложи обстановку!

Даня поднёс рацию ко рту. Его трясло — от холода или от того, в чём он пока не хотел себе признаваться, он и сам не знал.

— Лиза-Штаб, — сказал он, и голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Это Девятнадцатый. Я в порядке. Нашёл улику. Предположительно обувь объекта. Синий резиновый сапог, размер приблизительно тридцать третий. — Он тяжело вздохнул, стирая с лица капли дождя. — Нахожусь в овраге восточнее основной просеки, метров сорок от последней точки «линейки».

Долгая пауза.

— Сапог один? — ребёнок был в этом периметре, а теперь ещё и без обуви.

— Один. — Что делать с находкой, радоваться или горевать, он не знал.

— Сохрани, — голос дал чёткую команду. — Не трогай больше дно, не затаптывай. Держи позицию, к тебе идут.

Семёныч помолчал. Рация стихла, и на другой частоте стали поступать команды.

Даня посмотрел на пустой противоположный склон оврага. Там было только дерево, мокрая глина и ливень.

Дождь усиливался. Через десять минут, когда Колян и двое местных добровольцев съехали вниз к нему с фонарями, склоны оврага уже заливало по-настоящему. Семёныч принял решение быстро: улику зафиксировали, GPS-координаты сбросили, но продолжать поиск в эту стену было невозможно.

— Стоп поиск до рассвета, — объявил он в общий эфир. — Всем группам — возврат в штаб. Работаем с первыми лучами. Матвей был в этом секторе. Утром прочешем всё.

Они шли назад молча. Колян светил под ноги, Наташа сверялась с планшетом, добровольцы переговаривались вполголоса, чтобы волонтёры не услышали. Данил поглядывал на них с подозрением, но сейчас его голову занимали другие мысли.

Даня сидел на раскладном стуле у самого края брезентового навеса. На плечи ему накинули чьё-то чужое одеяло, пахнущее сыростью и старым армейским складом, но крупная, противная дрожь внутри не унималась. Пальцы едва удерживали картонный стаканчик. Дешёвый чёрный чай обжигал губы, но внутри всё равно оставался ледяной ком.

На столе, прямо поверх залитой каплями карты, лежал тот самый синий сапожок. С него на брезент стекала грязная глинистая вода. Маленький, беззащитный кусок резины. Даня смотрел на него и против воли считал: температура на улице опустилась уже до четырёх градусов. Дождь хлещет стеной. А десятилетний пацан сейчас там, в глубине этой чёрной чащи, без одного сапога. Наверняка промокший до нитки, по уши в грязи. Если он вообще ещё может двигаться.

От этих мыслей Дане хотелось сорваться с места, наплевать на приказы Семёныча и бежать обратно к оврагу. Но он заставлял себя сидеть, тупо глядя, как пар от чая растворяется в холодном воздухе.

Местные мужики расходились как-то странно. Обычно на поисках деревенские либо рвутся в бой до последнего, требуя продолжать, либо напуганы до смерти — ведь пропал соседский ребёнок. Эти же уходили хмуро, молча, пряча глаза под козырьками промокших кепок. Ни один не подошёл к Семёнычу спросить, во сколько сбор утром. Ни один не предложил остаться на дежурство в штабе.

Они просто растворялись в темноте между хрущёвками, словно отбыли тяжёлую, неприятную повинность. Один из них — тот самый, с ледяным взглядом, что затягивался сигаретой у забора, — на секунду задержался у края палатки. Посмотрел на синий сапог на столе, потом перевёл тяжёлый, нечитаемый взгляд на Даню. В этом взгляде не было жалости к пропавшему Матвею — было что-то другое. Глухое, предупреждающее раздражение. Натянув капюшон пониже, мужик сплюнул под ноги и ушёл во тьму.

Лес стоял чёрной стеной, без единого серого просвета. Даже в фильмах ужасов такие не пугают так, как этот — будто в нём оживают самые страшные сны.

Девочки в лесу не было.

Конечно, не было.

Он это знал.

Но так же знал, что это не могло быть галлюцинацией. Он не устал настолько, чтобы мозг обманывал его, выдавая желаемое за действительное. Там была девочка. Которой быть не должно, вопреки всем законам физики.

После крепкого чая стало немного лучше, но его всё ещё трясло, как в лихорадке.

Семёныч похлопал по плечу.

— Ты молодец, — его одиночная вылазка дала результат, он нашёл улику. — Надо отдохнуть, чтоб завтра выдвинуться с новыми силами, — он понимающе кивнул, глядя на молодого поисковика как на сына.

Спать его определили в одну из комнат местного дома — с одним из поисковиков, Лёшей.

До дома бабы Маши они с Лёшей добирались почти вслепую. Деревня, казавшаяся обитаемой при свете штабных прожекторов, на поверку выглядела вымершей.

Чёрные, покосившиеся силуэты изб стояли по обе стороны раскисшей дороги, словно старые надгробия. Ни в одном окне не горел свет. Даже собаки, которые так яростно выли вечером, теперь внезапно замолкли, будто спрятались в самые дальние углы своих конур и боялись издать хоть звук. Только крупные, грузные капли дождя с размаху лупили по заборам и крышам.

Хозяйка встретила их на крыльце без лишних слов. Пожилая, сухонькая женщина в байковом халате неопределённого цвета молча отступила вглубь тёмного коридора, пропуская промокших поисковиков внутрь. От неё пахло сушёной травой, старыми вещами и чем-то неуловимо кислым — так пахнет в домах, где давно не открывали окна. Она выделила Лёше старый диван, Даня лёг на раскладушку и старался лежать тихо, чтобы не потревожить хозяев скрипом пружин.

Дом затих, а он лежал, глядя в потолок и прокручивая в голове сегодняшний день. Полная темнота за окном, дождь по стеклу и мысли о том, каково сейчас в лесу ребёнку, у которого нет ни крыши над головой, ни раскладушки.

Нужно отключить мозг и отдохнуть, иначе он не сможет завтра выйти на поиски. Монотонный стук по стеклу в итоге сморил его, и он отключился.

Он услышал странные звуки — но не в комнате. Повернул голову ища источник щвука, пока глаза привыкали к темноте и начинали различать очертания светлых наличников окон и дверей. Казалось, все спят: рядом сопел Лёша, отвернувшись и почти с головой укрывшись одеялом. Звуки шли откуда-то из-под земли. Это было настолько странно, что Даня вздрогнул и оглянулся на товарища — будто только он слышал эти шорохи, идущие не из-под пола, не рядом с домом, а из самой глубины. На секунду ему показалось, что он даже почувствовал вибрацию, как если бы рядом проходил поезд — но железной дороги поблизости не было.

Поднявшись с раскладушки, которая отчаянно скрипнула пружинами, он замер и прислушался. В доме только противно тикали настенные часы, издавая щелчок от каждого движения стрелки.

В комнате стало светлее — свет падал из окна, будто где-то поблизости стояла машина и светила фарами на дорогу. Или на небе вышла луна. Но это было невозможно: за окном всё ещё шумел дождь. Осторожно ступая по старым половицам, Данил подошёл к окну.

— Ты чего выискиваешь? — громкий, неестественно грубый голос обратился к нему, и Даня от неожиданности обернулся.

В проёме двери из соседней комнаты стояла фигура женщины, что приютила их на ночь.

Только вот голос не мог принадлежать ей. Разве что она только что восстала из мёртвых.

— Там свет, — показал он на окно, не зная, как объяснить свои ночные похождения.

Теперь в комнате было не так темно — лучи или фары действительно освещали улицу, и рассеянный свет попадал в дом.

Фигура не двигалась, и Данил присмотрелся ближе, пытаясь понять, почему хозяйка молчит. Но когда его взгляд остановился на её лице, он замер в оцепенении. На него смотрели пустые глазницы — чёрные провалы вместо глаз. Он попытался закричать, но смог только открыть рот: звук не выходил. Метнул взгляд на диван — надо разбудить Лёху, позвать, хотя бы зашуметь, — но ничего не выходило, будто он застрял в вакууме. Упёршись в подоконник, он вздрогнул: бежать было некуда, а тёмный силуэт уже двигался в его сторону.

Глубоко вздохнув, будто выплывая на поверхность воды, он издал стон и резко сел на раскладушке.

Сердце колотилось так, что заглушало шум дождя. Несколько секунд он не понимал, где находится — сон или явь, — и только заставив себя дышать медленнее, начал различать комнату. За окном серело. Туман белой пеленой висел снаружи, но это была уже не ночь.

Даня бросил взгляд на диван — Лёха спал на боку, дыхание ровное, спокойное. Прислушался: дома было тихо, никаких звуков из-под земли, только тиканье тех самых часов. Сглотнув, он перевёл взгляд на дверь и облегчённо выдохнул, увидев лишь задёрнутую шторкой дверь — и больше никого.

Глава 3

Даня сидел на раскладушке, пытаясь настроиться на момент «здесь и сейчас». Тяжелое оцепенение не отпускало, но здравый смысл твердил, что это был всего лишь дурной сон.

Комната была маленькая, с низким потолком и ситцевыми занавесками в мелкий цветочек. На подоконнике ютились несколько комнатных растений и старый будильник с круглым циферблатом, стрелки которого показывали почти семь.

Он обернулся на Лёшку — тот ещё спал — и, обведя комнату взглядом, остановился на окне. Туман — обычное явление для деревни, за исключением того, что находились они на окраине города, в частном секторе, граничащем с лесом.

Совсем недалеко, прямо за задними дворами, метрах в двадцати, начинался лес. Он возвышался плотной стеной, уходящей ввысь, и даже сейчас, осенью, когда почти вся листва опала, черные стволы стояли тесными рядами, словно воины.

Даня встал. Скрип раскладушки неприятно разрезал тишину дома. Он подошел к окну и посмотрел на улицу поверх занавески. Под ребрами кольнуло холодным страхом: точно так же он стоял у этого окна ночью, пытаясь рассмотреть, откуда шёл странный свет. Даня резко обернулся на шторы, закрывавшие проход в соседнюю комнату — они висели неподвижно, никакой хозяйки там не было.

— Лёш, Лёша, — он подошел к дивану и легонько толкнул спящего товарища. — Вставай, пора идти.

Уже утро, а значит, надо быстро прийти в себя. Чай, бутерброды на точке сбора — и продолжать поиски. Они не должны забывать, ради чего сюда приехали.

В доме стояла глухая тишина. Даня жестом показал сонному Лёхе собираться быстрее и вышел в коридор. Поодиночке они старались ступать тихо, чтобы не потревожить хозяйку.

Собаки во дворе не было. Пройдя почти до калитки, Даня оглянулся. Товарищ не спешил. Сам дом выглядел так, будто в нем давно никто не живет: никаких звуков утренней суеты. Даня помнил по своей бабушке, как летом она с первыми лучами солнца вставала и шла заниматься делами — печь блины на завтрак, кормить животных, греметь посудой.

Вчера, когда они только прибыли на место сбора, соседские собаки лаяли и выли. Сейчас же вокруг стояла абсолютная, мертвая тишина, будто ни в одном дворе не осталось ни единого пса.

Лёшка догнал его уже за калиткой.

— Странно, — он шел быстрым шагом, оглядываясь по сторонам. — После вчерашнего ливня должно было похолодать на несколько градусов. А тут туман, будто облака упали прямо на землю.

Он потер ладони и, сложив их трубочкой, подул, пытаясь согреться.

Туман — холодный, липкий — оседал на лицах, куртках, волосах. Вокруг было тихо.

— Да уж, — шмыгнув носом, Даня убрал руки в карманы. — Вчера дождь, сегодня туман. Как искать в такую погоду?

— Щас разберёмся, — Лёха шагал энергично, совершенно не расстраиваясь из-за непогоды. — Чая бы только горячего выпить для начала.

Где-то близко хлопнула дверь. Послышались голоса. Они прибавили шагу и вскоре почти наткнулись на Коляна. Тот стоял у штабной «Нивы» с термокружкой в руке и смотрел в белую мглу с выражением человека, которого жестоко обманули.

— Видел? — спросил Колян.

— Вижу, — ответил Даня, и от этой пелены ему стало еще больше не по себе после ночного кошмара.

— Синоптики обещали дождь до утра и прояснение. — Колян сделал глоток. — Это, по-твоему, прояснение?

— По-моему — нет, — Лёха подошел с двумя стаканчиками дымящегося чая, протянув один Дане. — Вот поэтому не люблю поиски осенью.

Он недовольно вздохнул, но выбора у них не было.

Семёныч уже стоял у машины. Скрестив руки на груди, он мрачно сверлил взглядом туман. Рядом переминался с ноги на ногу один из местных полицейских — молодой парень, лет двадцати пяти, с красными со сна глазами.

— Семёныч, — сказал Даня, подходя ближе. — Когда это началось?

— Часа в четыре. — Координатор не отрывал взгляда от белой стены. — Я выходил покурить около трёх, всё было нормально. Небо чистое, звёзды даже показались. А в четыре Наташа разбудила — говорит, связь пропала.

— Что значит — пропала?

— То и значит. — Семёныч повернулся к нему. Вид у него был нехороший. — Мобильная.

Даня достал свой телефон. На экране светилось: «Нет сети». Ни одной полоски — просто серая надпись и пустое место там, где должен быть сигнал.

Может, из-за тумана? Правда, он был каким-то аномально густым. Не таким, что мелкими каплями плывет над землей, а потом рассеивается. Это было похоже на плотное облако, которое рухнуло на землю и растеклось непроницаемой массой.

— Я схожу до конца улицы, — предложил Даня. — Может, поймаю хоть одну антенну или найду возвышенность.

Бывает, что сигнал слабеет, и надо просто найти точку приема. Семёныч прикинул варианты и кивнул.

— Колян, иди с ним.

— Не надо, — возразил Даня. — Я быстро. Туда и назад, двадцать минут. Вы пока людей поднимайте, завтракайте, готовьтесь к выходу.

Семёныч посмотрел на него так, как смотрят на надежных людей, от которых не ждут глупостей, но всё равно немного тревожатся.

— Двадцать минут, — повторил координатор. — Телефон при себе. Рацию не выключай.

— Само собой, — Даня серьезно кивнул и зашагал прочь.

Дальше по улице туман оставался таким же — плотным, неподвижным, абсолютно непроницаемым за пределами трёх-четырёх метров. Фонарь помогал мало: луч просто упирался в белизну и рассеивался, не давая глубины. Даня шёл по памяти, считая повороты и ответвления улиц, которые то сворачивали во дворы пятиэтажек, то уходили дальше, сужаясь.

Столб с дорожным знаком — Садовая, девять. Потом перекрёсток с грунтовкой. Потом длинный деревянный забор частного дома, за которым не было слышно даже собак — точно так же, как в доме, где они ночевали. Затем снова мокрый асфальт, лужи после ночного дождя, тусклый желтый свет в окне двухэтажного дома слева.

Прошло минут десять. Даня остановился.

Что-то было не так.

Он снова достал телефон — сети не было, но навигатор работал с кэшем загруженной карты. Даня решил поставить точку, чтобы посмотреть свое местоположение. GPS поймал сигнал через несколько секунд — медленнее обычного, но поймал.

Он посмотрел на экран и не сразу понял, что видит.

Голубая точка его местоположения стояла у пересечения Садовой и грунтовой дороги, рядом с заброшенной промзоной. Маячок постоянно дергался, прыгая то на соседние улицы, то куда-то на окраину, замирал на секунду, а затем резко появлялся в другом месте.

Даня опустил телефон. Поднял голову. Туман. Белая стена. Тёмная тень забора справа, столб с дорожным знаком слева.

Но настоящее потрясение случилось, когда впереди он вдруг услышал знакомые голоса, четко узнавая их интонации. Своих ребят.

Этого не могло быть. Он никуда не сворачивал. Он шёл прямо, по памяти, по знакомой дороге, которую проехал вчера и отлично запомнил. Умение запоминать маршруты было его профессиональным навыком, жизненно необходимым в лесу.

Сделав глубокий вдох, он медленно выдохнул, гася нарастающую паническую дрожь в груди. Даня не паниковал — паника была непозволительной роскошью. Но голос разума кричал, что происходящее ненормально.

В штаб он вернулся задумчивым. Старался никому не показывать, что с трудом контролирует собственное тело — пальцы подрагивали от нервного напряжения.

— Что-то нашёл? — спросил Семёныч, подняв голову от карты, которую детально изучал. — У нас тут деталь появилась. Существенная.

Даня подошел ближе, заинтересованно слушая и стараясь отвлечься от тревоги, которая копошилась под ребрами, словно неспокойный зверек.

— Мать Матвея приходила, принесла горячего в термосе. Вон, кстати, подкрепись, — Семёныч махнул рукой на пузатый термос, стоявший на столе. — А то бледный совсем. Со вчерашнего дня небось только чай пил.

Он не спрашивал — и так знал, что Даня думает о еде в последнюю очередь, но продолжать рассказ отказался, пока парень не налил себе в пластиковую миску суп.

Даня пристроился на ящике, взял ломоть хлеба, макнул его в дымящийся бульон и откусил. Только сейчас он осознал, насколько голоден. Горячая жидкость медленно согревала остывшее тело.

— Так что там, — спросил он, смущенно подняв глаза от миски и вытирая губы тыльной стороной ладони, — за существенная деталь?

— Мать вспомнила: до того как Матвей ушёл, он вышел на балкон. Долго стоял. Смотрел в сторону леса. Потом позвал её, но она отмахнулась, прибиралась в доме и не стала обращать внимания.

— А откуда знает, что он именно на лес смотрел, раз не подошла? — усомнился Даня.

— Шторы с окон снимала постирать. Заметила, но значения не придала. — Семёныч отложил карандаш. — Сказала, что выглянула потом в ту сторону, ничего не увидела и продолжила заниматься делами.

— Странно это всё, не находите?

Уборка в воскресенье. Сын на балконе, пристально изучающий лес. А потом десятилетний мальчик уходит в чащу, заведомо соврав матери, что идет к другу. Он знал, куда и зачем идет. И это пугало больше всего. Зачем ребенку осенью лезть в чащу, прекрасно понимая, что через пару часов стемнеет?

Даня отогнал эту мысль. Пока — просто отогнал.

Из пазика донёсся голос Семёныча:

— Наташа, распечатай мне ещё раз карту квадрата «Б». Будем делить сектора для пешего прочёса.

Даня встал. Посмотрел на кромку леса, скрытую в молоке тумана. За свои двадцать восемь лет он научился отличать ситуации, когда можно ждать, от тех, когда медлить нельзя. Матвей был где-то там. Синий сапог — вещдок — тому доказательство.

Пока Семёныч раздавал инструкции, а Колян с Наташей чертили квадраты на картах, Даня незаметно отделился от группы и направился обратно к частному сектору. К тем самым заборам.

Постучать в первую попавшуюся калитку — тактика провальная. Нужен был человек, который захочет говорить. Обычно это либо одинокие люди, либо те, кто недоволен происходящим настолько, что молчать им труднее, чем рассказывать. Или старики — их часто прорывает на откровения, особенно если подойти без толпы и формальностей.

Он шёл вдоль сплошной линии заборов и разглядывал участки. Большинство домов стояли тёмными, ставни наглухо закрыты. В одном горел свет на кухне, но окна плотно задернуты шторами. Ещё один казался заброшенным: проржавевшая труба, просевшее крыльцо.

А потом он увидел деда.

Старик стоял у своих ворот и курил. Просто застыл в тумане — в потертой телогрейке, в высоких резиновых сапогах, с зажатой в зубах папиросой. Лет семидесяти, не меньше. Лицо — дублёная ветрами кожа, изрезанная глубокими морщинами. Выцветшие, светлые глаза смотрели прямо и тяжело.

Даня подошёл. Старик даже не шелохнулся, только скосил на него взгляд.

— Доброе утро, — сказал Даня, остановившись в паре метров.

Старик не ответил на приветствие. Его глаза медленно, оценивающе скользнули по оранжевому жилету, задержались на рации и снова вернулись к лицу парня.

— Поисковик? — наконец скрипнул он. Голос оказался сухим, надтреснутым, без малейшей эмоции.

— Да. Мы вчера приехали. Ищем мальчика.

Старик стряхнул пепел — резким, коротким движением узловатых пальцев.

— Знаю, — кивнул он. — Видел ваши машины.

Он затянулся так глубоко, что кончик папиросы вспыхнул оранжевым маячком в белесой хмари. Выпустил дым — густой, сизый, который туман немедленно поглотил, растворив в себе.

— Матвей Соколов, — мягко продолжил Даня. — Мальчик, что пропал. Вы знаете эту семью?

Старик прищурился.

— Знаю.

— Не видели его вчера? Может, мимо проходил?

— Нет. — Он даже головой не покачал, просто отрезал.

Повисла тяжелая пауза. Даня переступил с ноги на ногу — сырость пробиралась под ботинки. Старик курил, уставившись в никуда с той особой деревенской отстраненностью, когда молчание — это не признак неловкости, а естественное состояние. Лишь изредка он перекатывал мундштук папиросы из одного уголка губ в другой.

— Туман странный, — Даня попытался зайти с другой стороны, кивнув на белую стену. — Связи нет. Вы давно здесь живёте?

— Всю жизнь.

— Такое раньше бывало? Такой туман?

Старик не ответил сразу. Он неторопливо докурил папиросу до самого фильтра, затушил ее о край металлической калитки и щелчком отправил окурок в лужу. Только после этого он снова посмотрел на Даню.

— Ты один пришёл? — спросил он, чуть понизив голос.

— Один.

— Зачем один?

— Так проще разговаривать. Без толпы.

Старик потер небритый подбородок. Взгляд его на секунду метнулся в сторону глухого забора, за которым начинался лес, и тут же вернулся обратно.

— Бывало, — глухо произнес он. — Нечасто. Но бывало.

— И что люди делали?

— Сидели дома. Ждали.

— Долго ждали?

— По-разному.

Старик тяжело оперся рукой о ворота — массивные, металлические, на которые был накинут толстый навесной замок.

— Ты иди, поисковик. Занимайся своим делом. Мальчика ищи. Здесь тебе делать нечего.

— А где мне делать? — спокойно парировал Даня, не двигаясь с места.

— В лесу.

— В лесу туман. Мы не можем нормально работать, видимость нулевая.

— Рассеется.

— Когда?

Старик промолчал. Он отвернулся и медленно, тяжело ступая в своих резиновых сапогах, пошёл к крыльцу, словно никакого разговора и не было. Даня уже решил, что тот скроется в доме, но на верхней ступеньке дед внезапно остановился. Не оборачиваясь, он произнес:

— Ты вчера в лесу орал.

У Дани похолодело внутри. Он замер.

— Слышали, — констатировал старик, и в его голосе проскользнула странная, мрачная уверенность. — Здесь слышно из леса, когда орут. Особенно когда тихо. Что ты там видел?

Даня сглотнул вязкую слюну.

— Показалось, — выдавил он.

Старик помолчал, глядя на темную деревянную дверь своего дома.

— Да, — эхом отозвался он. — Наверное.

Щелкнула щеколда, и он скрылся внутри. Дверь плотно закрылась.

Даня постоял у ворот ещё несколько секунд. В голове набатом билось: «Здесь слышно из леса». Значит, этот дед ночью не спал. Или специально вышел во двор — слушать. Он живет вплотную к краю сектора, за которым начинается чаща. Он знал про аномальный туман и не удивился ни единому слову. Он сказал «рассеется» — не как предположение, а как человек, который точно знает местный цикл.

Дед явно что-то знал. И говорить об этом не собирался.

Даня медленно побрёл обратно. Где-то справа в белой пелене мелькнул оранжевый жилет. Рация на поясе хрипнула: «Четвёртый, Штаб, выхожу на квадрат А, начинаю прочёс». Жизнь отряда продолжалась — люди завтракали, разбирали сектора, готовились к выходу. Для них работа была лучшим ответом на всё непонятное.

Даня остановился.

За несколько метров до штаба он обернулся и посмотрел — теперь уже по-настоящему внимательно — на заборы частного сектора. Раньше он скользил по ним взглядом, воспринимая как обычный фон.

Заборы были одинаковыми. Не просто похожими, а идентичными. Один тип профлиста, один цвет — тёмно-серый, почти антрацит, — одна высота. Метра два с половиной, не меньше. Без единого просвета. Никаких щелей. Сплошная монолитная стена от угла одного участка до угла другого.

Он прошёл вдоль нее метров тридцать. Сорок. Пятьдесят.

Ни одного разрыва. Ни одной хлипкой калиточки между соседями, чтобы зайти за солью. Только единый периметр — глухой и неприступный, как крепостная стена.

Такие заборы не ставят, чтобы отгородиться от соседей.

Даня постоял, приложив ладонь к холодному, влажному металлу.

Такие заборы ставят, чтобы что-то не вышло наружу.

Или чтобы что-то не вошло внутрь.

Он убрал руку и решительно зашагал в штаб — докладывать Семёнычу о странном деде и думать, что делать дальше.

Туман стоял неподвижно. Рации шипели. Где-то в окнах пятиэтажек горел свет, и если присмотреться, там можно было различить тёмные, застывшие силуэты. Местные жители стояли у стекол и молча смотрели на белую пелену. Не на штаб, не на волонтеров-спасателей — просто в туман.

Даня оглянулся в последний раз.

Туман ждал.

Глава 4

День как вязкая жижа тянулся неприятными событиями. Когда мысли Дани возвращались к Матвею, каждый раз это было как погрузиться в ледяную воду.

Туман не просто висел над поселком — он казался тяжелым, осязаемым, оседая на плечах штормовки тысячами ледяных игл. Улица казалась вымершей.

Ни крика петуха, ни лая дворовых собак, ни звука работающего вдалеке телевизора. Только глухая, ватная тишина, в которой звук его собственных шагов по мокрой грунтовке казался оглушительным.

Опрос местных шёл не так как ему хотелось. В теории, когда пропадает десятилетний ребенок, каждый житель становится глазами и ушами отряда. На практике Даня с каждым шагом все больше чувствовал себя не спасителем, а незваным гостем, принесшим дурную весть.

Первый дом на его маршруте встретил его темными окнами и наглухо закрытыми ставнями, словно хозяева готовились к долгой осаде. За вторым никто не открыл, хотя Даня кожей чувствовал, как за плотной ситцевой занавеской метнулся и замер настороженный силуэт.

Даня тяжело выдохнул, растирая заледеневшие щеки. В голове невольно всплыли воспоминания о прошлых поисках. В прошлом месяце они искали заблудившуюся девочку под Тверью. Тогда вся деревня поднялась по тревоге еще до приезда отряда. Мужики заводили квадроциклы, бабушки прямо к кромке леса выносили поисковикам горячие пирожки, вязаные носки и термосы с чаем. Люди смотрели в глаза с надеждой и страхом, предлагали помощь, рвались в лес.

Здесь же все было иначе. Поселок дышал отчуждением.

В третьем доме дверь приоткрылась лишь на ширину дверной цепочки. Мужик лет сорока, с небритым, помятым лицом, хмуро выслушал вопрос про Матвея. Он даже не посмотрел на фотографию мальчика. Затравленно зыркнул в сторону леса, буркнул глухое «не в курсе» и захлопнул дверь так поспешно, щелкнув тяжелым засовом, будто Даня принес с собой чуму.

«Почему они так боятся? — думал Даня, шагая к следующему участку по раскисшей грязи. — Это не просто равнодушие. Равнодушные люди могут послать матом, могут сказать, что им некогда. А эти… они прячутся. Словно сам факт того, что они заговорят о пропавшем, навлечет на них беду».

Пятый дом стоял в глубине участка, скрытый за разросшимися, одичавшими кустами смородины. В воздухе здесь пахло гниющими яблоками и мокрой золой. Даня почти прошел мимо, решив, что дом заброшен, но зацепился взглядом за странную деталь: на крыльце горел свет. Одинокая «голая» лампочка на длинном, перекрученном проводе раскачивалась от слабого движения воздуха, заставляя тусклый желтый круг на гнилых ступенях судорожно подрагивать.

Он толкнул калитку — она поддалась без скрипа, словно петли недавно смазали, — и пошел по выщербленной бетонной дорожке.

На нижней ступеньке сидела старуха. Лет восьмидесяти, не меньше. На ней было надето тяжелое, наглухо застегнутое черное драповое пальто, несмотря на утреннюю сырость. Ее сухие, покрытые пигментными пятнами руки с выступающими венами неподвижно лежали на коленях. Она смотрела прямо перед собой — в белую стену тумана, словно видела там кино, недоступное остальным.

А на подоконнике, прямо за ее спиной, Даня заметил кое-что еще. Выцветшую советскую неваляшку с облупившимся нарисованным лицом. Краска на ее щеках потрескалась, отчего казалось, будто игрушка кричит. Десятилетние мальчишки вроде Матвея в такое давно не играют.

— Здравствуйте, — негромко сказал Даня, останавливаясь в паре шагов.

Старуха повернула голову. Медленно, словно шарниры в ее шее давно заржавели. Взгляд — выцветший, блеклый, но пугающе острый.

— Поисковик, — констатировала она. Голос был похож на шелест сухих камышей на ветру.

— Да. Вы позволите?

Она молча кивнула на край ступеньки. Даня сел, стараясь не делать резких движений. Туман вокруг них был настолько плотным, что казался осязаемым — будто кто-то натянул грязную вату прямо перед лицом.

— Матвей Соколов, светлый мальчик. - показал пальцами на свои волосы, давая понять, что имеет в виду, - На нем была синяя куртка. — начал Даня, вглядываясь в ее лицо. — Не видели его?

— Видела, — ровно ответила она. — Хороший мальчик. Иногда с ребятами бегал мимо. Летом они почти каждый день возле леса играли. Мальчишки. Чем еще им заниматься в таком городе? - отмахнулась. Обычно люди ее возраста сетуют на шум и неугомонность детей, а она будто их понимала.

— А в воскресенье?

— Нет. Я до обеда дома была, потом к соседке ушла. Не видала. — Она помолчала, ее грудь тяжело поднималась под плотным драпом. — Не нашли еще?

— Нет.

Даня помедлил. Холод от мокрой деревянной ступени пробирался через штаны, но он не обращал на это внимания.

— Тут часто пропадают дети?

Она не вздрогнула. Не отвела глаз. Не попыталась захлопнуть метафорическую дверь, как предыдущие соседи.

— Пропадали, — ответила она с пугающим спокойствием. — Лет семь назад. Мальчик, с дачниками приехал. А до того — в девяносто восьмом. Маришка Степанова. Маленькая такая, с косичками светлыми…

Даня сглотнул. Девяносто восьмой. Год его рождения. Пока он только появлялся на свет, здесь уже исчезали девочки с косичками.

— И что? Полиция искала?

— Искала. Пошумели, с собаками походили. Потыкались в пруд старый, заросший, что за промзоной, да и уехали. Несчастный случай, сказали. Решили, утонула. Тела так и не нашли.

— А вы что думаете?

Старуха повернулась к нему.

— Я думаю, что она ушла в лес, — сказала старуха. — Как уходят все. Как этот ваш Матвей ушел.

— Все? Это не первые двое?

— Первые, которых я помню. Старики говорили — и до меня было. Еще до войны. Но то слухи, я не знаю.

— Почему вы молчите? — Даня подался вперед, не сдержав хриплой резкости. — Почему никто ничего не делает?

В ее взгляде не было ни страха, ни чувства вины. Только бездонная, выжженная годами усталость, осевшая как ил на дне.

— А что говорить? Кому? В девяносто восьмом мы всё рассказали. Полицейские покивали, в блокнотики записали и решили, что мы все тут деревенские сумасшедшие. Во второй раз мы уже не говорили. — Она моргнула. — Здесь так живут, сынок. Молчат и живут.

Даня указал рукой на белую пелену, обступившую двор.

— А туман? Это тоже всегда бывает?

Впервые в ее глазах мелькнуло что-то живое — первобытный, глубоко запрятанный ужас. Она вгляделась в белизну, словно там шевелились тени.

— Бывало, — шепнула она. — Когда дети пропадают, он приходит следом. Или наоборот. Я за восемьдесят лет так и не поняла: туман — это следствие, или это он сам. Тот, что живет там… — она качнула головой в сторону невидимой промзоны. — Под землей.

Даня почувствовал, как мурашки, колючие и ледяные, пробежали вдоль позвоночника.

— Завод? Там что-то производили?

— Что-то секретное, еще при Советах. В девяностых всё бросили. Там подвалы огромные, бомбоубежище. Дети раньше туда лазили, играли, пока ворота не заколотили наглухо.

— После того, как заколотили — лазить перестали?

— Нет, — отрезала она. — Перестали, когда Маришка не вернулась. Ее последний раз как раз у тех ворот видели.

Даня замолчал. В тумане, совсем близко, раздался шорох. Метнулась серая тень — облезлая кошка проскользнула под крыльцо, сверкнув желтыми глазами, и растворилась во тьме.

— Заборы, — Даня вспомнил сплошную антрацитовую стену, опоясывающую поселок. — В частном секторе. Кто их ставил?

— Сами строили, — она едва заметно усмехнулась сухими губами. — Лет пять назад скинулись всем миром и поставили. После того, как в доме у Кузьмичевых ночью кто-то дверь погреба выломал. А потом у Ильиных. Только чего там искать-то? - будто спросила у Дани, но не ждала от него ответа.

Воображение само услужливо нарисовало темный проход с висящими на петлях дверьми и сорванным навесным замком.

— Помогли заборы?

— Наверное. После этого внутри поселка из дворов никого не забирали. Только тех, кто в лес шел. Или приезжих.

Она тяжело поднялась, цепко ухватившись за облупленные деревянные перила. Пальто повисло на ней мешком.

— Туман от заборов не зависит, поисковик. Ты иди. Ищи своего мальчика. Это правильно. Только в лесу его нет.

— Где же он? — Даня встал следом, глядя на нее снизу вверх.

В качающемся свете лампочки ее лицо казалось высеченным из серого камня.

— Под землей, — сказала она. — Там, где все остальные.

Она развернулась и ушла в дом. Щелкнул тяжелый замок. Даня остался один на ступенях. Его взгляд снова упал на пучеглазую облупленную неваляшку на подоконнике. Игрушка смотрела на него через грязное стекло, и Дане показалось, что она улыбается.

В штаб он вернулся тихо. Семеныч стоял у капота «Нивы», склонившись над картой. Рядом Колян отчитывал кого-то по рации. Даня взял пластиковую миску, налил себе горячего супа из термоса и сел на перевернутый ящик. Пар от бульона приятно грел замерзшее лицо, но внутри всё сковало глухим, арктическим холодом.

Он смотрел на своих товарищей и понимал: если он сейчас подойдет к Семенычу и расскажет про подвалы, про тварь из-под земли и про выломанные изнутри двери — его снимут с маршрута. Решат, что парень словил нервный срыв. Отправят отсыпаться в город. И тогда они продолжат прочесывать пустой лес, пока Матвей останется там.

Он аккуратно откусил кусок хлеба, прожевал, подавив тошноту. Он не скажет им ни слова.

Вскоре прибыло подкрепление. Три внедорожника, микроавтобус связистов и кинологический расчет. Воздух наполнился гулом голосов, лаем тренированной немецкой овчарки и жужжанием дрона. Шел второй день поисков, и Семеныч бросал в бой тяжелую артиллерию. Даня взял рацию, нацепил свежий аккумулятор. Он понимал, что они ищут не там, но молчал.

К полудню они вошли в лес широкой цепью. Почти сразу лес начал с ними играть, искривляя пространство, сворачивая его в удушливую спираль. Компас крутило, звуки шагов соседей по цепи глохли в тумане.

Внезапно впереди, метрах в пятидесяти левее, зашелся истеричным лаем пес. Не служебным басом «объект найден», а паническим, срывающимся на визг лаем животного, которое до смерти напугано.

Даня рванул на звук, продираясь сквозь мокрый орешник.

На небольшой поляне, под корнями вывернутого ветром дуба, кинолог изо всех сил натягивал поводок, пытаясь удержать овчарку. Пес рвался назад, упираясь лапами в грязь, шерсть на холке стояла дыбом, из пасти рвалась пена. Он смотрел на землю под корнями дерева и выл.

Подоспели другие поисковики. Вперед вышел Леха, тяжело дыша. Он опустил взгляд туда, куда рычала собака, и побледнел.

— Эй... народ, — сипло выдавил он, указывая дрожащей рукой на землю. — Посмотрите.

Под огромными узловатыми корнями виднелся холмик. Земля уже успела просесть и покрыться слоем прелых прошлогодних листьев. Но лес не насыпает таких ровных, аккуратных бугров.

— Лопаты, — глухо скомандовал Семеныч.

Даня, стоявший ближе всех, на автомате достал саперную лопатку. Шагнул вперед. Ноги были ватными. Копать пришлось ему и еще двум ребятам из отряда. Вокруг начала собираться толпа. Из тумана, как призраки, выныривали зеваки — местные, увязавшиеся за цепью, волонтеры из других групп. Они сгрудились плотным кольцом, дыша друг другу в затылки. Тишина стояла такая, что было слышно, как капли воды падают с веток на капюшоны дождевиков. Никто не шептался. Все просто смотрели на лезвие лопаты, вспарывающее мокрую землю.

На глубине полуметра лопата Дани с глухим стуком ударилась о что-то податливое, но плотное. Он отбросил инструмент, опустился на колени и начал разгребать холодную, липкую глину голыми руками. Грязь забивалась под ногти, но он не чувствовал холода.

Сначала показалась ткань. Куртка. Грязно-синяя, с яркой лимонной молнией — совершенно не вписывающаяся в палитру гниющего леса. Даня смахнул комья земли с рукава и почувствовал, как к горлу подкатывает колючий ком. На рукаве красовалась резиновая нашивка в виде мультяшного робота.

Потом показался кроссовок с прозрачной вставкой в подошве, которая когда-то, при жизни владельца, весело мигала светодиодами.

Даня отшатнулся от края ямы, тяжело дыша.

Это был ребенок. И это был не Матвей. Судя по истлевшей ткани и состоянию, он пролежал здесь не меньше двух-трех лет. Но страшнее всего была поза. Его руки были аккуратно сложены на груди.

К горлу подкатил ком и Даня попятился к деревьям, согнувшись там над землёй, его выравало.

Тишина, повисшая над поляной, стала удушающей. Здоровые, привыкшие ко всему мужики-поисковики стояли, опустив руки. Никто не тянулся к рации доложить в штаб.

Даня поднял глаза от раскопа. Он обвел взглядом толпу местных жителей, окруживших поляну. Мужчины в болотных сапогах, женщины в старых болоньевых куртках. Они смотрели на могилу тем же потухшим, мертвым взглядом, что и старуха на крыльце.

В голове Дани взорвалась пугающая, парализующая мысль.

Это сделал человек.

Кто-то, кто ходит на двух ногах. Кто-то, кто живет в одном из этих домов с закрытыми ставнями. Тот, кто поспешно захлопнул дверь сегодня утром. А может...

Даня сглотнул вязкую слюну, вглядываясь в лица стоящих в метре от него зевак. Может, этот кто-то прямо сейчас стоит здесь, в этой толпе, пряча руки в карманах старой куртки, и молча смотрит, как они раскапывают его секрет?

Матвей все еще был где-то там. Но теперь каждый из поисковиков понимал: они ищут не просто потерявшегося ребенка. Они ищут жертву, которую возможно уже повели на алтарь.